Стихи Веры Полозковой разных лет

Когда-нибудь я отыщу ответ.

Когда-нибудь мне станет цель ясна.

Какая-нибудь сотая весна

Откроет мне потусторонний свет,

И я постигну смысл бытия,

Сумев земную бренность превозмочь.

Пока же плечи мне укутывает ночь,

Томительные шепоты струя,

И обвевая пряным ветром сны,

И отвлекая от серьезных книг...

И цели совершенно не ясны.

И свет потусторонний не возник.

А хочется, напротив, хмеля слов

И поцелуев, жгущих все мосты,

Бессовестного счастья, новых строф -

Нежданной, изумрудной красоты;

Бессонницы, переплетений - да! -

Сердцебиений, слившихся в одно...

А что до бренности, так это всё тогда

Мне будет совершенно все равно.

Обрушится с уставших плеч скала:

Меня отпустит прошлых жизней плен.

Мне перестанут сниться зеркала,

И призраки, и лабиринты стен...

И, может, не придется ждать сто лет.

Я знаю - зряч лишь тот, кто пил сей хмель...

Вот в нем-то и отыщется ответ,

И в нем таится истинная цель.

@@@

Обезболивающее превращает в овощ,

Сам живой вроде бы, а мозг из тебя весь вытек.

Час катаешься по кровати от боли, воешь,

Доползаешь до кухни, ищешь свой спазмолитик –

Впополам гнет, как будто снизили потолок –

Вот нашел его, быстро в ложечке растолок

И водой запил. А оно все не утихает,

Все корежит тебя, пульсирует, муку длит,

Будто это душа, или карма твоя плохая

Или черт знает что еще внутри у тебя болит.

@@@

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.

Я веду, и я сроду не был никем ведом.

По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.

Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».

Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,

Дети ходят туда купаться, но чаще врут,

Что купаться; я видел все - Сингапур, Бейрут,

От исландских фьордов до сомалийских руд,

Но умру, если у меня тебя отберут».

Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,

Джип с водителем, из колонок поет Эдит,

Скидка тридцать процентов в любимом баре,

Но наливают всегда в кредит,

А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».

Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,

Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,

Ядерный могильник, водой затопленный котлован,

Подчиненных, как кегли, считаю по головам –

Но вот если слова – это тоже деньги,

То ты мне не по словам».

«Моя девочка, ты красивая, как банши.

Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,

Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.

Никакой души ведь не хватит,

Усталой моей души».

@@@

Лооооось! У нас с тобою что-то не срослооооось!

- Рыыыыысь! У нас с тобой все было зашибииись!

@@@

Если вас трамвай задавит, вы конечно вскрикнете, раз задавит, два задавит, а потом привыкнете

@@@

Горький запах полыни

И песок из пустыни

На верблюжьем горбе -

Тебе.

Деньги старого скряги,

Две скрещенные шпаги

На фамильном гербе -

Тебе.

Незажившие раны,

Все далекие страны

В подзорной трубе -

Тебе.

Ключ от запертой дверцы

И еще мое средце

Цвета алой зари -

Бери!..

11 апреля 2000 года.

@@@

В свежих ранах крупинки соли.

Ночью снятся колосья ржи.

Никогда не боялась боли -

Только лжи.

Индекс Вечности на конверте.

Две цыганки в лихой арбе.

Никому не желала смерти.

Лишь себе.

Выбиваясь из сил, дремала

В пальцах Господа. Слог дробя,

Я прошу у небес так мало...

Да, тебя.

Ночь с 20 на 21 февраля 2003 года

@@@

Я.

Ниспадающая.

Ничья.

Беспрекословная, как знаменье.

Вздорная.

Волосы в три ручья.

Он - гримаска девчоночья -

Беспокойство. Недоуменье.

Я - открытая всем ветрам,

Раскаленная до озноба.

Он - ест сырники по утрам,

Ни о чем не скорбя особо.

Я -

Измеряю слова

Навес,

Переплавляя их тут же в пули,

Он - сидит у окна на стуле

И не сводит очей с небес.

Мы-

Не знаем друг друга.

Нас -

Нет еще как местоименья.

Только -

Капелька умиленья.

Любования. Сожаленья.

Он - миндальная форма глаз,

Руки, слепленные точёно...

В общем - в тысячу первый раз,

Лоб сжимая разгорячённо,

Быть веселой - чуть напоказ -

И, хватая обрывки фраз,

Остроумствовать обречённо,

Боже, как это все никчёмно -

Никогда не случится "нас"

Как единства местоимений,

Только горсточка сожалений. -

Все закончилось. Свет погас.

Я.

Все та же.

И даже

Ночь

Мне тихонько целует веки.

Не сломать меня.

Не помочь.

Я - Юпитера дочь.

Вовеки.

Меня трудно любить

Земным.

В вихре ожесточённых весён

Я порой задохнусь иным,

Что лучист, вознесён, несносен...

Но ему не построят храм,

Что пребудет велик и вечен -

Он ест сырники по утрам

И влюбляется в смертных женщин.

Я же

Все-таки лишь струна.

Только

Голос.

Без слов.

Без плоти.

Муза.

Дух.

Только не жена. -

Ветер,

Пойманный

На излёте.

Ночь с 22 на 23 апреля 2003 года.

@@@

Не окрыляет. Не властвует. Не влечёт.

Выброшено. Развеяно у обочин.

Взгляд отрешен или попросту обесточен.

Официант, принесите мне гамбургский счёт.

Все эпилоги - ложь. Все дороги - прах.

Бог одинок и, похоже, серьезно болен.

Город отчаялся, и со своих колоколен

Он распевает гимн об иных мирах.

Воинам грехи отпущены наперёд.

Им не увидеть больше родимой Спарты.

Я отдала долги. Я открыла карты.

И потому меня больше никто не ждет.

5 мая 2003 года.

@@@

Обыкновенна с каждой из сторон

И заурядна, как трава у дома:

Не записала модного альбома

И не похожа на Шарлиз Терон.

Не лесбиянка. Не брала Берлин.

Не вундеркинд. Не дочь миллиардера.

Не чемпонка мира, не Венера

И никогда не пела с группой "Сплин".

Не Мать Тереза, не Мари Кюри.

И "Оскар" вряд ли светит, что обидно.

Зато мне из окна весь Кремль видно

И рост мой метр восемьдесят три.

И, если интуиция не врёт,

Назло всем ураганам и лавинам

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.*

Ночь 14-15 мая 2003 года.

@@@

Да, дерзость солнца бьет из наших глаз.

Мы избраны. В нас закипают соки.

Мы молоды, сильны и ... одиноки.

Увы, все горы свернуты до нас.

Мы реактивны. Мы идем на взлет.

Мы верим, что в бою несокрушимы.

Но неприступны горные вершины,

И на Олимпе нас никто не ждет.

Там стража грозно смотрит свысока.

Там блещет все. Там все решают деньги.

Покрыты красным бархатом ступеньки,

И поступь небожителей легка.

А в нас кипит честолюбивый яд.

И мучает, и не дает покоя,

И снится нам сиянье золотое,

Овации в ушах у нас гремят,

И, поправляя свой алмазный нимб,

Богини улыбаются лукаво...

Когда-нибудь и нас настигнет слава.

Когда-нибудь мы покорим Олимп.

Ночь с 9 на 10 июня 2003 года.

@@@

Думала - сами ищем

Звезд себе и дорог.

Дети пусть верят в притчи

Про всемогущий Рок.

Фатума план утрачен.

Люди богов сильней...

Только ты предназначен,

Небом завещан мне.

Огненною десницей

(Чую ведь - на беду!)

Ты на роду написан,

Высечен на роду,

Ласковоокой смертью,

Болью к родной стране -

Милый, ты предначертан,

Ты предзагадан мне...

Гордые оба - знаю.

Вместе - как на войне.

Только - усмешка злая -

Выбора просто нет:

С новыми - не забыться,

Новых - не полюбить.

Мне без тебя не сбыться.

Мне без тебя не быть.

Сколько ни будь с другими

Да ни дразни судьбу -

Вот оно - твое имя,

Словно клеймо на лбу.

15 июня 2003 года.

@@@

Стиснув до белизны кулаки,

Я не чувствую боли.

Я играю лишь главные роли -

Пусть они не всегда велики,

Но зато в них всегда больше соли,

Больше желчи в них или тоски,

Прямоты или истинной воли -

Они страшно подчас нелегки,

Но за них и награды поболе.

Ты же хочешь заставить меня

Стать одним из твоих эпизодов.

Кадром фильма. Мгновением дня.

Камнем гулких готических сводов

Твоих замков. Ключами звеня,

Запереть меня в дальней из комнат

Своей памяти и, не браня,

Не виня, позабыть и не вспомнить.

Только я не из тех, что сидят по углам

В ожидании тщетном великого часа,

Когда ты соизволишь вернуться к ним - там,

Где оставил. Темна и безлика их масса, -

Ни одной не приблизиться к главным ролям.

Я не этой породы. В моих волосах

Беспокойный и свежий, безумствует ветер,

Ты узнаешь мой голос в других голосах -

Он свободен и дерзок, он звучен и светел,

У меня в жилах пламя течет, а не кровь,

Закипая в зрачках обжигающим соком.

Я остра, так и знай - быть не надо пророком,

Чтоб понять, что стреляю я в глаз, а не в бровь.

Ты мне нравишься, Мастер: с тобой хоть на край,

Хоть за край: мы единым сияньем облиты.

Эта пьеса - судьба твоя; что ж, выбирай -

Если хочешь, я буду твоей Маргаритой...

Ночь с 5 на 6 июля 2003 года.

@@@

Препарирую сердце, вскрывая тугие мембраны.

Вынимаю комки ощущений и иглы эмоций.

Прежних швов не найти - но я вижу и свежие раны,

Ножевые и рваные - Господи, как оно бьется?..

Беспристрастно исследую сгустки сомнений и страхов,

Язвы злобы глухой на себя, поразившие ткани.

Яд неверия губит ученых, царей и монахов -

Мое племя в отважных сердцах его копит веками.

В моих клетках разлита бессилия злая отрава,

Хоть на дне их лучатся осколочки Божьего дара.

Слишком горьки разочарованья. Но мыслю я здраво:

Я больна. Мое сердце страшнее ночного кошмара.

Что мне может помочь? Только самые сильные средства.

Кардиохирургия не терпит неточных расчетов.

Я достану беспечность - лазурно-босую, из детства,

Небо южных ночей - рай художников и звездочетов,

Строки - сочно, янтарно-густые, как капельки меда,

Иль извилисто-страстные, словно арабские песни,

И далекое море, что грозно и белобородо,

И восточные очи, и сказки, да чтоб почудесней...

Запах теплого хлеба (со специями, если можно),

Воздух улиц парижских и кукольных домиков дверцы...

Я врачую себя, вынув чувственный сор осторожно.

Я с волненьем творю себе подлинно новое сердце.

Оно будет свободно от старого злого недуга.

Оно будет бесстрашно... Но я ведь о чем-то забыла...

Ах, ну да, чтобы биться ему горячо и упруго,

Нужно, чтобы оно - пощади нас, Господь! - полюбило...

Эй, мальчишка с глазами синее небесной лазури!

Ты, конечно, безбожник, и нужно задать тебе перцу,

Но в тебе кипит жизнь и поет настоящая буря...

Я, пожалуй, тебе подарю свое новорожденное сердце.

Ночь с 21 на 22 июля 2003 года.

@@@

Усталая серость разлита по свежим холстам.

Я верила в солнце, гулявшее по небу гордо,

Но город пронизан дыханьем сурового норда,

И, кажется, осень крадется за мной по пятам.

Я знаю, что будет - сценарий твержу наизусть.

Я помню эмоции всех своих прожитых жизней.

Я лишь узнаю их - по импульсам. Безукоризнен

Порядок в архивах моих состояний и чувств.

Я знала, что будет, когда я тебя отыщу.

Как знала и то, когда именно это случится.

И мир рассмеется и бликами будет лучиться,

И ты будешь дерзок, и я тебе это прощу,

И ты будешь грезить не мной и любить не меня

И, вряд ли нарочно, но будешь со мной бессердечен,

И что наш мирок будет хрупок и недолговечен,

Как жаркое пламя волшебного летнего дня.

Я знала, что это закончится серой тоской.

Да, даже печаль я задолго себе предсказала.

Тебя не терзала - сама же себя наказала.

Исчезла. Ушла. Обрела долгожданный покой.

Кассандра-провидица властвует сердцем моим.

Не знаю, каких еще слез я себе напророчу.

Но ты был мне подлинно дорог - беспечен, порочен,

Испорчен, утрачен - но истинно мною любим.

Пустынно в хранилище страхов и снов моих. Там

Душа моя копит веками свои ощущенья.

Там есть одно - как боялась его возвращенья! -

Как будто бы осень идет за тобой по пятам...

Ночь с 4 на 5 августа 2003 года.

@@@

Пусто. Ни противостоянья,

Ни истерик,ни кастаньет.

Послевкусие расставанья.

Состояние

Расстоянья -

Было, билось - и больше нет.

Скучно. Мрачно. Без приключений.

Ни печали, ни палачей.

Случай. Встреча морских течений.

Помолчали - и стал ничей.

Жаль. Безжизненно, безнадежно.

Сжато, сожрано рыжей ржой.

Жутко женско и односложно:

Был так нужен,

А стал

Чужой.

6 августа 2003

@@@

Слушать, не поднимая взгляда.

В голове - грозный вой сирен.

Зарекалась же - все. Не надо.

Пусть все будет без перемен.

Ждать. Смеяться. Слегка лукавить.

(Что я, черт подери, творю?..)

И не верить себе - не я ведь! -

Вторя юному сентябрю,

Небо ткать из дырявых рубищ,

Гулким ливнем гремя в трубе...

Бог, за что ты меня так любишь? -

Я совсем не молюсь тебе!

Грезить, гладя витые кудри,

Имя кукольное шепча...

Созерцая, как в сером утре

Око солнечного луча

Век небесных пронзает просинь...

На запястьях же - в унисон -

Бой часов отмеряет осень,

Что похожа на давний сон...

1-2 сентября 2003 года.

@@@

Строки стынут кроподтеками

На губах, что огнем иссушены.

Люди, пряча глаза за стеклами,

Напряженно меня не слушают.

Злое, честное безразличие -

На черта им мои истерики?..

Им машину бы поприличнее

Без метафор и эзотерики,

Им, влюбленным в пельмени с кетчупом,

Что мои словеса воздушные?

Мне понятно ведь это вечное

Ироничное равнодушие!

Они дышат дымком и сплетнями,

В их бутылочках пиво пенится,

Что им я, семнадцатилетняя

Многоумная проповедница?..

Они смотрят, слегка злорадствуя,

По-отцовски кривясь ухмылками:

"Подрасти сперва, моя страстная,

Чай, и мы были шибко пылкими!"

Я ломаю им представления -

Их дочурки дебильнолицые

Не над новым дрожат Пелевиным,

А флиртуют с ночной милицией.

Я же бьюсь, чтобы стали лучшими

Краски образов, чтоб - не блеклыми,

Но...Ты тоже меня не слушаешь,

Флегматично бликуя стеклами...

Ночь с 22 на 23 сентября 2003 года.

@@@

Взгляд - прочь. Голоса за сценой.

Свет льет из открытой двери.

Я лгу тебе, драгоценный.

Пора перестать мне верить.

Все стихнет, когда ты выйдешь,

Все смолкнет - как бы случайно,-

Ведь алый закат всевидящ,

И он мою вызнал тайну;

Он дерзок. Он торжествует.

Он пурпуром догорает.

Пусть Бога не существует, -

Но Он меня покарает.

Сожжет - вероломной страстью,

Погубит в ее неволе...

Я лгу тебе, мое счастье,

Пытаясь спасти от боли,

От горечи... Тяжесть пауз.

- Эй, ветер! Куда несешься?...

Я лгу тебе, милый Фауст,

Но ты уже

не спасешься...

Ночь с 25 на 26 сентября 2003 года.

@@@

Я - так хищно, так самозвански...

Боги сеют дожди как просо

В зонт, похожий на знак вопроса,

Оброненного по-испански:

¿Que? - И в школьницыны тетради -

Мысли, сбитые, как прицелы...

- Влюблена в него? - Нет. Но целый

Космос спит у него во взгляде.

Я - молящая у Морфея

Горсть забвения - до рассвета...

- Он не любит тебя. - И это

Только к лучшему, моя фея.

Души холодом зашивая,

Город бледен и мутно-бежев. -

Счастье. - Слушай, но ведь тебе же

Больно! - Этим и выживаю.

Ночь с 13 на 14 октября 2003 года.

@@@

Губы плавя в такой ухмылке,

Что на зависть и королю,

Он наколет на кончик вилки

Мое трепетное "люблю".

И с лукавством в медовом взоре

Вкус божественным наречет.

И графу о моем позоре

Ему тоже запишут в счет.

24 октября 2003 года

@@@

Они все равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом все равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы - ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.

Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними - убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони - и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах - если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили - унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.

Они все равно уйдут.

А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову - чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь - а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: “Надо ему показать.”

Они уйдут.

А если не захотят уйти сами - ты от них уйдешь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное - это помнить хорошее: оно прошло, и никогда не вернется.

А чего ты хотела. Ты все знала заранее.

Чтобы не ждать. Чтобы не вырабатывать привычку.

Они же все равно уйдут, и единственным, что будет напоминать о мужчинах в твоей жизни, останется любимая мужская рубаха, длинная, до середины бедра - можно ходить по дому без шортов, в одних носках.

И на том спасибо.

Да, да, это можно даже не повторять себе перед зеркалом, все реплики заучены наизусть еще пару лет назад - без них лучше, спокойнее, тише, яснее думается, работается, спится и пишется. Без них непринужденно сдаются сессии на отлично, быстро читаются хорошие книги и экономно тратятся деньги - не для кого строить планы, рвать нервы и выщипывать брови.

И потом - они все равно уйдут.

Ты даже не сможешь на них за это разозлиться.

Ты же всех их, ушедших, по-прежнему целуешь в щечку при встрече и очень радуешься, если узнаешь их в случайных прохожих - и непринужденно так: здравствуй, солнце, как ты. И черта с два им хоть на сотую долю ведомо, сколько тебе стоила эта непринужденность.

Но ты им правда рада. Ибо они ушли - но ты-то осталась, и они остались в тебе.

И такой большой, кажется, сложный механизм жизни - вот моя учеба, в ней столько всего страшно интересного, за день не расскажешь; вот моя работа - ее все больше, я расту, совершенствуюсь, умею то, чему еще месяц назад училась с нуля, участвую в больших и настоящих проектах, пишу все сочнее и отточеннее; вот мои друзья, и все они гениальны, честное слово; вот... Кажется, такая громадина, такая суперсистема - отчего же это все не приносит ни малейшего удовлетворения? Отчего будто отключены вкусовые рецепторы, и все пресно, словно белесая похлебка из “Матрицы”? Где разъединился контактик, который ко всему этому тебя по-настоящему подключал?

И когда кто-то из них появляется - да катись оно все к черту, кому оно сдалось, когда я... когда мы...

Деточка, послушай, они же все равно уйдут.

И уйдут навсегда, а это дольше, чем неделя, месяц и даже год, представляешь?

Будда учил: не привязывайся.

“Вали в монастырь, бэйба” - хихикает твой собственный бог, чеканя ковбойские шаги у тебя в душе. И ты жалеешь, что не можешь запустить в него тапком, не раскроив себе грудной клетки.

Как будто тебе все время показывают кадры новых сногсшибательных фильмов с тобой в главной роли - но в первые десять минут тебя выгоняют из зала, и ты никогда не узнаешь, чем все могло бы закончиться.

Или выходишь из зала сама. В последнее время фильмы стали мучительно повторяться, как навязчивые кошмары.

И герои так неуловимо похожи - какой-то недоуменно-дружелюбной улыбкой при попытке приблизиться к ним. Как будто разговариваешь с человеком сквозь пуленепробиваемое стекло - он внимательно смотрит тебе в глаза, но не слышит ни единого твоего слова.

Что-то, видать, во мне.

Чего-то, видать, не хватает - или слишком много дано.

И ты даже не удивляешься больше, когда они правда уходят - и отрешенно так, кивая - да, я так и знала.

И опять не ошиблась.

30/10/2003

@@@

Так беспомощно,

Так лелейно

В шею выдохнуть визави:

- Не губите! Так ставят клейма

Как Вы шутите о любви!

Мне бы тоже кричали браво

Под пропетую за гроши

Серенаду седьмому справа

Властелину мой души,

Или - двадцать второму в списке...

Вам так чуждо и далеко

Быть влюбленной по-акмеистски,

В стиле тонкого арт-деко:

Как в немых черно-белых фильмах -

На изломе ресниц и рук,

Быть влюбленной - любовью сильных:

Ясновидцев - и их подруг;

Чтоб иконные прятать очи

В мрак фонарной шальной весны,

Чтоб чернилами пачкать ночи,

Что в столице и так черны,

В Петербурге же - как бумага,

Будто выстираны в реке...

Потому там заметна влага,

Что ложится строка к строке -

В ней, струившейся исступленно,

Век Серебряный щурит взгляд...

- Сударь... Можно мне быть влюбленной,

Как сто бешеных лет назад?..

Ночь с 12 на 13 ноября 2003 года.

@@@

Свой лик запрятавши в истуканий,

Я буду биться и побеждать,

Вытравливая из мягких тканей

Свою плебейскую слабость ждать,

Свою постыдную трусость плакать,

Когда - ни паруса, ни весла...

Я буду миловать - вплавив в слякоть,

Или расстреливать - если зла.

Я буду, взорами нежа райски,

В рабов противников обращать.

И буду драться по-самурайски.

И не прощаться. И не прощать.

И не просчитываться - бесслезно,

Узлами нервы в кулак скрутив...

И вот тогда уже будет поздно,

Разулыбавшись, как в объектив,

Поцеловать меня, как в награду, -

Внезапно радостно снизойдя

Составить жизни моей отраду, -

Немного выгоды в том найдя -

От скуки. Разнообразья ради.

Я терпелива, но не глупа.

Тогда же сталь заблестит во взгляде

В моем - из лунного из серпа!

И письма - те, что святынь дороже, -

Все будут сожжены - до строки.

Мой милый, больше не будет дрожи

В бесстрастном воске моей руки.

В ней лишь презрение - так, пустое.

Да, я злопамятна - но горда:

Я даже местью не удостою

Твоей надменности никогда.

Но... Солнце светит еще, мой милый,

Чтоб щедрость Божию утверждать.

Пока еще не взята могилой

Моя плебейская слабость ждать.

Ночь с 5 на 6 декабря 2003 года.

@@@

Исписанными блокнотами,

Слезами, шагами, сквотами,

Монетами - не банкнотами,

Да пряником и кнутом -

Отрыдано, оттанцовано,

Отпето, перелицовано,

Отписано - зарубцовано

И заперто - на потом,

До лучших, чтоб - отбродившего

Откупорить - и хлебнуть.

Как лиха. Как смысла высшего -

Хмельную - шальную! - муть,

Когда уже будет сцежено,

Осозанано, прощено -

И боль отольется свежая

В рубиновое вино.

Мужчины, зачеты, трудности,

Балконы в цветном белье -

Я буду судить о юности,

Как опытный сомелье.

Пока же еще - так солоно,

Так горько еще губам

Все то, что уже рассовано

По складам и погребам -

Трепещущее, щемящее,

Упрятанное на дно...

- Игристое - настоящее,

Божественное вино!

Ночь с 30 на 31 декабря 2003 года.

@@@

ЛЮБОЛЬ

История болезни

Голос – патокой жирной… Солоно…

Снова снилось его лицо.

Символ адова круга нового –

Утро. Дьявола колесо.

«Нет, он может – он просто ленится!»

«Ну, не мучает голова?»

Отчитаться. Удостовериться –

Да, действительно,

Ты жива.

Держит в пластиковом стаканчике

Кофе – приторна как всегда.

– А в ночную? – Сегодня Танечке

– Подежурить придется – да?

Таня – добрая, сверхурочная –

Кротость – нету и двадцати…

Попросить бы бинтов намоченных

К изголовью мне принести.

Я больная. Я прокаженная.

Мой диагноз – уже пароль:

«Безнадежная? Зараженная?

Не дотрагиваться – Люболь.»

Солнце в тесной палате бесится

И Голгофою на полу –

Крест окна. Я четыре месяца

Свою смерть по утрам стелю

Вместо коврика прикроватного, –

Ядом солнечного луча.

Таня? Тихая, аккуратная…

И далекой грозой набатною –

Поступь мерная главврача.

***

Сухо в жилах. Не кровь – мазутная

Жижа лужами разлита

По постели. Ежеминутное

Перевязыванье бинта

Обнажает не ткань багровую –

Черный радужный перелив

Нефти – пленкой миллиметровою –

Будто берег – меня накрыв.

Слито. Выпарено. Откачано

Все внутри – только жар и сушь.

Сушь и жар. И жгутами схвачены

Соконосные токи душ.

Слезы выжаты все. Сукровицу

Гонит слезная железа

По щекам – отчего лиловятся

И не видят мои глаза.

***

День как крик. И зубцами гнутыми –

Лихорадочность забытья.

День как дыба: на ней распнуты мы –

Моя память – и рядом я.

Хрип,

Стон, –

Он.

Он.

День как вихрь в пустыне – солоно,

А песок забивает рот.

Днем – спрессовано, колесовано –

И разбросано у ворот.

Лязг.

Звон.

Он.

</i>Он</i>.

***

Свет засаленный. Тишь пещерная.

Мерный шаг – пустота идет.

Обходительность предвечерняя –

А совсем не ночной обход.

Лицемерное удивленьице:

«Нынче день у Вас был хорош!» –

Отчитаться. Удостовериться –

Да, действительно,

Ты умрешь.

Просиявши своей спасенностью,

«Миновала-чаша-сия» –

Не у ней же мы все на совести –

Совесть

Есть

И у нас

Своя.

…Утешения упоительного

Выдох – выхода брат точь-в-точь, –

Упаковкой успокоительного:

После вечера

Будет ночь.

***

Растравляющее,

Бездолящее

Око дня – световой капкан.

Боже, смилостивись! – обезболивающего –

Ложку тьмы

На один стакан.

Неба льдистого литр –

В капельницу

Через стекла налить позволь…

Влагой ночи чуть-чуть отплакивается

Моя проклятая

Люболь.

Отпивается – как колодезной

Животворной святой водой.

Отливается – робкой, боязной

Горной речкою молодой –

Заговаривается…

Жалится!..

Привкус пластиковый во рту.

Ангел должен сегодня сжалиться

И помочь перейти черту.

***

Пуще славы велеречивыя,

Громче бегства из всех неволь –

Слава, слава, Неизлечимая

Безысходность Твоя, Люболь!

Звонче! – в белом своем халатике

Перепуганная сестра –

Воспеваю – Хвала, Хвала Тебе,

Будь же лезвием преостра!

Пулей – злою, иглою – жадною!

Смерти Смертью и Мукой Мук!

Я пою тебя, Беспощадная

Гибель, Преданный мой Недуг!..

Сто «виват» тебе, о Великая…

Богом… посланная… чума…

Ах, как солоно… Эта дикая

Боль заставит сойти с ума…

Как же я… ненавижу поздние

Предрассветные роды дня…

Таня! Танечка! Нету воздуха!

Дверь балконную для меня

Отворите…Зачем, зачем она

Выжигает мне горло – соль…

Аллилуйя тебе, Священная

Искупительная Люболь.

Ночь с 12 на 13 января 2004 года.

@@@

Так бесполезно – хвалы возносить,

Мрамор объяв твоего пьедестала…

Отче, я правда ужасно устала.

Мне тебя не о чем даже просить.

Город, задумав себя растерзать,

Смотрит всклокоченной старой кликушей…

Отче, тебе всё равно, но послушай –

Больше мне некому это сказать.

Очи пустынны – до самого дна.

Холодно. Жизнь – это по существу лишь…

Отче! А если. Ты. Не существуешь… –

Значит, я правда осталась одна.

Ночь с 27 на 28 января 2004 года.

@@@

Примерять степенность взглядом через плечо –

А в итоге жаться, ёрзая и дерзя.

В себя жутко верится – яро так, горячо –

С резолюцией вечной: «Девочка, так нельзя».

Фильм готов, и его осталось вот только снять:

Кадровать триумф буквально до запятых.

И, запахивая сценарий, глаза поднять –

И узреть впереди себя миллион таких,

С кратким «Я – Демиург» на бэйдже;

что ни юнец –

Все с потенциалом хлеще седых столпов.

И у каждого в рюкзаке про запас венец

Из пакета листа лаврового для супов.

Взлетных полос дай – и взовьется любой второй

С полным правом этот обрюзгший мир

под себя верстать.

Ужас, да? – так в свое избранничество порой

Можно, Боже храни, и веровать перестать.

Как-то без снобизма, желчи и кожуры –

Вот бы вправду, смешным пропойцей пока не стал,

Свиться змейкою – а проснуться в большом жюри

По отбору новых пожаровзорых на пьедестал –

Все там будем ведь: слишком уж по стопе

Скороходы, что тянут ввысь молодых повес.

А пока – так чумно и страшно стоять в толпе

Свежих Избранных со скрижалью наперевес…

Ночь с 20 на 21 марта 2004 года.

@@@

Мякоть неба прожорливой пастью шамая,

Солнцем скалится морда дня.

Забывай, забывай обо мне, душа моя.

Ампутируй себе меня.

Я сама так болею – сосредоточенно

Провоцируя боль в груди.

Мне не радостно быть твоей червоточиной,

Растравившей до «пощади!» –

Не богиня, чтоб жгла, упиваясь жертвами,

И не хищница, чтоб сожгла.

Изживай, избывай же меня, бессмертный мой –

Так, как я тебя

Изжила.

Ночь с 24 на 25 марта 2004 года.

@@@

Е. П.

Она отравляет ритмами изнутри.

Сутулится, супит брови, когда грустит.

Но если ты вдруг полюбишь ее – умри.

Она тебе точно этого не простит.

Стихи отбивает пальцами на столе.

Тщеславие прячет в цифры кривых таблиц.

Купает ресницы в теплой московской мгле –

И город теряет сон от ее ресниц.

Пускает тугие корни в твоей груди,

Пока за окном тихонько вскипает ртуть.

Она кареглазый Маугли – отойди,

Не трогай, если не хочешь ее спугнуть.

Иди – пусть она смеется в свой микрофон,

Ступай себе спать. Но завтра, мой юный друг…

Тебя встретит утро, желтое, как лимон –

Икарами, улетающими на юг.*

19 апреля 2004 года.

* [Update] - последние две строчки - это мелко нарезанные кусочки песен

@@@

Надо было поостеречься.

Надо было предвидеть сбой.

Просто Отче хотел развлечься

И проверить меня тобой.

Я ждала от Него подвоха –

Он решил не терять ни дня.

Что же, бинго. Мне правда плохо.

Он опять обыграл меня.

От тебя так тепло и тесно…

Так усмешка твоя горька…

Бог играет всегда нечестно.

Бог играет наверняка.

Он блефует. Он не смеется.

Он продумывает ходы.

Вот поэтому медью солнце

Заливает твои следы,

Вот поэтому взгляд твой жаден

И дыхание – как прибой.

Ты же знаешь, Он беспощаден.

Он расплавит меня тобой.

Он разъест меня черной сажей

Злых волос твоих, злых ресниц.

Он, наверно, заставит даже

Умолять Его, падать ниц –

И распнет ведь. Не на Голгофе.

Ты – быстрее меня убьешь.

Я зайду к тебе выпить кофе.

И умру

У твоих

Подошв.

Ночь с 23 на 24 апреля 2004 года

@@@

Мне бы только хотелось, чтобы

(Я банальность скажу, прости)

Солнце самой высокой пробы

Озаряло твои пути.

Мне бы вот разрешили только

Теплым ветром, из-за угла,

Целовать тебя нежно в челку

Цвета воронова крыла.

Мне бы только не ляпнуть в шутку -

Удержаться и промолчать,

Не сказав никому, как жутко

И смешно по тебе скучать.

Ночь с 27 на 28 апреля 2004 года.

@@@

Как твое имя, доченька? Где твой дом?

Взор твой горяч, а стопы совсем босы…

Стой! Про тебя в газете ж! Три полосы!

Да, я, кажись, узнала тебя с трудом.

Мнишь себя Дщерью Божией? Ждешь даров?

Ангел по телефону воззвал к борьбе?

Кто твои предки, душенька? Чья в тебе

Заговорила нынче дурная кровь?

Кто они там? Вершители черных месс?

Боги? Цыгане? Беглые из тюрьмы?

Люди, молясь, слагают тебе псалмы,

Не доперев, что можно по SMS.

Кто твоя свита, девочка? Голытьба?

Татуированная, понятно, шальная рать?

Ты же Мессия, дитятко, – знать, судьба

Сорвиголов в апостолы вербовать.

Кто твоя паства, милая? Уж не те ль

Злые волчата – тысяч, наверно, дцать –

Слюни пускают, рвутся к тебе в постель,

Чтоб, не прорвавшись, вены себе кромсать?

Что же ты хочешь, сказка моя? Держав?

Золота? Славы? Тонны сердец – к ногам?

Хочешь познать, как, совесть в руке зажав,

Братья пойдут тебя продавать врагам?

Что же ты медлишь, глупенькая? Иди!

Жги, проповедуй, веруй и будь чиста.

Слушая смертный стон у себя в груди,

Ты мне когда-нибудь

Молча

Кивнешь

С креста.

1 мая 2004 года.

@@@

Моя мама в Турции с прошлой ночи.

Я теперь беру за нее газеты.

Гулко в доме. Голодно, кстати, очень:

Только йогурты и конфеты –

Я безрукая, как Венера,

Я совсем не хочу готовить.

Я могла бы блинов, к примеру –

Но одной-то – совсем не то ведь.

Дни тихи, как песни к финальным титрам.

Город свеж, весенен и независим.

Телефонный провод как будто выдран.

И ни от кого не приходит писем.

Моя Муза с черными волосами

Нынче Темзе шепчет свои пароли.

Мне осталось фильмы смотреть часами

И горстями но-шпу глотать от боли.

Никого. И [Имя] летит на море.

Мегаполис чист и необитаем.

Я – и лень – бескрылы, видать, на горе:

Кто куда – а мы всё не улетаем.

Мне пахать бы, дергая вожжи рьяно.

Мне бы небо, а не четыре стенки.

Я ж пока курю у подруг кальяны

И ношу носки неземных оттенков.

Хоть бы кто тряхнул, приказав быть лучшей!

Одеяло б сдернул с моей постели!

Ветер Перемен! Оставайся, слушай.

Мама будет в Турции две недели.

Ночь с 7 на 8 мая 2004 года.

@@@

Портят праздник городу разодетому.

Вместо неба – просто густое крошево.

Ты на море, мама, и вот поэтому

Не идет на ум ничего хорошего.

Знаешь, мама – Бога банкиры жирные

Нам такие силы дают кредитами!

Их бы в дело! Нет, мы растем транжирами,

Вроде бы богатыми – но сердитыми,

Прожигаем тысячами – не центами

Божье пламя – трепетное, поэтово!

Но они потребуют всё. С процентами.

И вот лучше б нам не дожить до этого.

Их-то рыла глупо бояться пшенного –

Только пальцем будут грозить сарделечным.

Но оставят перечень несвершённого.

И казнят нас, в общем-то, этим перечнем.

И пришпилят кнопочками к надгробию –

Что им с нами, собственно, церемониться.

У тебя ж поэтому, мама, фобия

Брать взаймы. И поэтому же бессонница –

Ты ведь часто видишься с кредиторами.

Их не взять подачками и вещичками.

За тобой идут они коридорами

И трясут бумагами ростовщичьими.

А в меня кошмарные деньги вложены.

И ко мне когда-нибудь тоже явятся.

Мне теперь – работать на невозможное.

А иначе, мама, никак не справиться.

Ночь с 9 на 10 мая 2004 года.

@@@

Мы с тишиной давно не четверостишили.

Все не сидится смирно ей, непоседе.

Тихо бывает только чтоб все услышали,

Как предаются страсти

Мои соседи.

Ночь с 12 на 13 мая 2004 года.

@@@

- Ваше имя

Нигде не значится.

- Я - богиня?

- Вы неудачница.

13 мая 2004 года.

@@@

О беде опять не предупредили.

Твердость духа - не из моих достоинств.

Знаешь, солнце - мне тебя отрядили

Из каких-то, верно, небесных воинств.

Страх похож на серый гнилой картофель.

Он тяжелой грудой на плечи давит.

На моем десктопе - твой римский профиль.

Это значит - Бог меня

Не оставит.

Ночь с 18 на 19 мая 2004 года.

@@@

...В моих снах он - тринадцатилетний мальчишка -

В прошлой жизни, наверно, он был моим сыном.

От него веет моря дыханием пенным.

В его книгах живут великаны и гномы.

У меня дежа вю - мы с ним были знакомы,

Его звали тогда еще Питером Пэном...

@@@

Он курит у вечерних «Пирогов».

«Ты, - говорит, - трактуешь жизнь превратно.

Активы превышает многократно

Объем твоих кармических долгов.

Мужчины столькие давно уже могли б

Навеки прекратить твои мытарства!

Они готовы за тебя полцарства!..

А ты влюбляешься в аквариумных рыб.

Твоя карьера – царское дитя,

С моста в корзине брошенное в Лету.

Пойдет ко дну! – он тушит сигарету. –

Я говорю тебе об этом не шутя!

Твои друзья – они умеют жить.

Умы большие, и притом не снобы.

Ты просишь их любить тебя до гроба,

Забыв, что это нужно заслужить.

Твой альма-матер? Там хоть кто-то есть,

Кто даст по лбу, коль вздумаешь кривляться.

Ты там снисходишь только появляться

И веришь, что оказываешь честь!

Ты пишешь песни, детка, и стихи.

Ты нижешь бусами сверкающее слово.

И что же? – он закуривает снова. –

Иди! Штурмуй обрюзгшие верхи,

Проси тираж и крупный гонорар!

Что ж я тебя жалею, как придурок!..»

Господь уходит, и его окурок

Беззвучно падает на мокрый тротуар.

@@@

А ты думал, зачем мы влюбляемся в киноактрис,

Умираем, смеемся и просто бездействуем даже?

Чтобы наши эмоции были в широкой продаже.

Присылайте штрих-код с упаковки – получите приз.

Рынок хочет, чтоб мы говорили немножечко в нос,

Были молоды, чтили ликеры и раннего Рильке

И умели красиво вытаскивать тонкие шпильки

Из тяжелой копны туго стянутых русых волос.

Рынок голоден, бешен, всесилен и громкоголос.

Будь в системе и ритме – все сложится благополучно.

Кто-то оптом сбывается; нами торгуют поштучно.

Или, скажем, сервизами, если имеется спрос.

Генерируя вкусные чувства для скучных господ,

Мы обязаны хлопать глазами фарфоровых кукол.

Уничтожат нас те же, кто раньше у сердца баюкал –

Если грянет банкротство, и новый директор придет.

Мы расходимся бойко, покуда сезон распродаж.

В каждой третьей коробке – четыре улыбки бесплатно.

Мы прочны, эксклюзивны и свежестью пахнем приятно.

И никто не предскажет, когда мы выходим в тираж.

К нам приложена книжка инструкций, доступная всем.

Нам жара нипочем, да и сырости мы не заметим.

Мы особенно рекомендованы маленьким детям –

В нас полно витаминов, мы кожу не сушим совсем.

Что ты плачешь? Ты думал, что мир на ладонях у нас?

Мы свободны, сильны, в нас сиянье алмазное бьется?..

Не рыдай, мой хороший, - теперь это не продается.

Не заляпай бумаги цветной, и до встречи у касс.

Ночь с 28 на 29 мая 2004 года.

@@@

Глаза – пещерное самоцветье,

И губы – нагло-хмельными вишнями.

В такой любви, как твоя – не третьи,

Уже вторые бывают лишними.

2 июня 2004 года.

@@@

- Взглядом снимет скальп, но умеет плакать,

И тем бесценна.

Фронт борьбы - от Таллинна до Одессы.

- Под ногами нашими просто слякоть,

Под нею - сцена:

Каждый день - сюжет одноактной пьесы.

- Табуны лихие хрипят устало

В ее моторе.

- И любую фальшь она чует кожей.

- Бог следит за ней по сигналу

На мониторе -

Это называется искрой Божьей.

4 июня 2004 года. (Трепе в ДР)

@@@

Слушай, нет, со мной тебе делать нечего.

От меня ни добра, ни толку, ни просто ужина –

Я всегда несдержанна, заторможенна и простужена.

Я всегда поступаю скучно и опрометчиво.

Не хочу ни лести давно, ни жалости,

Ни мужчин с вином, ни подруг с проблемами.

Я воздам тебе и романами, и поэмами,

Только не губи себя – уходи, пожалуйста.

Ночь с 8 на 9 июня 2004 года.

@@@

- Разлюбила тебя, весной еще. – Да? Иди ты!

- Новостные сайты читай. – С твоими я не знаком.

И смеется. А все слова с тех пор – паразиты:

Мертворожденными в горле встают комком.

- Разлюбила тебя, афишами посрывала!

- Да я понял, чего ты, хватит. Прости, что снюсь.

И молчит, выдыхая шелковый дым устало,

И уходит, как из запястья уходит пульс.

Ночь с 10 на 11 июня 2004 года.

@@@

Он (сидит на подоконнике, говорит, яростно жестикулируя): Нет, я не понимаю ничего! Она не пишет, кого она ненавидит, не пишет, кем и как работает, она не пишет о мире больших денег, потому что у нее только шестьдесят рублей в кармане всегда, не пишет, с кем, когда и зачем спит и спит ли вообще, не пишет - ну, не знаю - даже ничего про фашистов там, футбол или политику. Стишочки, баечки студенческие, любимая певица, любимая мама. И читают же! Оля, у нее куча френдов! Может, я пропустил что-то? Она подговорила их? Обещала что-то?

13/06/04

@@@

Нет, мужчины дерутся лбами да кулачищами –

А не рвут артерий ногтем у ворота.

Ты же чуть заденешь локтями хищными –

И брюшная полость до сердца вспорота.

Мы убить могли бы – да нет, не те уже.

Все-таки циничные. И свободные.

В том, как люто девушки любят девушек –

Что-то вечно чудится

Безысходное.

13 июня 2004 года.

@@@

Я отвечу завтра им на экзамене,

Пальцы стискивая в кольцо –

Перед боем, верно, на древнем знамени

Рисовали твое лицо.

Все твои автографы – видишь, клеймами

Запекаются на груди.

Мне так больно, дитятко. Пожалей меня.

Не губи меня. Пощади.

Я ведь вижу – я не сошла с ума еще,

Еще чую ногами твердь –

Сквозь тебя капризно, непонимающе

Хмурит бровки

Малютка

Смерть.

Ночь с 14 на 15 июня 2004 года.

@@@

Подарили боль – изысканный стиль и качество.

Не стихает, сводит с ума, поется.

От нее бессовестно горько плачется.

И катастрофически много пьется.

Разрастется, волей, глядишь, надышится.

Сеточкой сосудов в глазах порвется.

От тебя немыслимо много пишется.

Жалко, что фактически не живется.

16 июня 2004 года.

@@@

В винных картах – все так невинно.

Лучше правда бы простокваши.

Мне не выпить и половины

Из предложенной Богом чаши –

Горько. Вязко. Смола и камедь.

(Отмеряли – аж не дышали).

Мне налили мою же память.

И тебя в нее подмешали.

Бармен ловок, учтив и строен.

Гул все громче, и пульс все чаще.

Каждый думает, что достоин

Дегустировать долю слаще.

Фильмы, пальцы, а где ключи-то,

Кожа, кофе… Какая пытка…

Все улыбчивы нарочито –

Каждый ждет своего напитка.

Зелье – действует постепенно.

И особенно раздражает,

Что в бокале твоем – так пенно:

Сомелье тебя обожает.

Ты – искришься своим Моэтом,

Ты – шутя предлагаешь помощь.

Слава Богу – ведь ты при этом

Совершенно меня не помнишь.

Споры, деньги, глаза как бездны,

Утра – выходами из комы…

Все. До дна. Мы с тех пор любезны,

Нетрезвы и едва знакомы.

20 июня 2004 года.

@@@

- Жизнь-то? Да безрадостна и пуста.

Грязь кругом, уродство и беспредел.

- Ты живешь за пазухой у Христа!

- Значит, Он змею на груди пригрел.

22 июня 2004 года.

@@@

Нет, я чту теперь документы:

Договоры, уставы, пакты.

Только веские аргументы.

Только хрустко сухие факты.

Можешь хмуриться большелобо

И сощуривать взгляд медузий –

Я упорно взрослела, чтобы

Не питать никаких иллюзий.

И теперь, когда слита щелочь

И промыты кривые колбы:

Ты неслыханнейшая сволочь.

Ты прекрасно мне подошел бы.

Злополучно, многострадально,

Изумительно и упруго –

Мы ведь скроены идеально,

Исключительно друг для друга.

Черный с белым, кровавый с синим

Мы б лучились таким сияньем!

Как же там?.. – я была бы инем,

Ты, понятно, суровым янем.

Это было столь очевидно,

Что добром не могло кончаться –

Мы раскланялись безобидно.

Мы условились не встречаться.

Шутим в письмах о грозной мести,

Топим в лести и ждем ответа.

Мы так счастливы были б вместе,

Что и сами не верим в это.

Ночь с 25 на 26 июня 2004 года.

@@@

Электронный демон жует уже

Мегабайт моего нытья:

До утра – рецензия, пост в жж,

Реферат и одна статья.

Мне не светит Божия благодать –

Я же знаю, что там, в аду

Будет демон мне нараспев читать,

То, что я ему в пасть кладу

Каждый день, по многу часов подряд –

Только б руку не откусил.

Это быстро кончится, говорят –

Просто как-то не хватит сил

Отстреляться буквами как свинцом

От его инфракрасных глаз.

Впрочем, я смирилась с таким концом,

Ведь чему-то же учат нас

В мушкетерских школах: писать общо,

Доверять своему чутью…

Демон зол, но я поживу еще –

Только вот допишу статью.

Ночь с 28 на 29 июня 2004 года.

@@@

Я уеду завтра – уже билет.

Там колонны – словно колпак кондитера.

Да, вот так – прожить восемнадцать лет

И ни разу не видеть Питера.

Сорван голос внутренний – только хрип.

Мы шипим теперь, улыбаясь кобрами.

Москоу-сити взглядами нежит добрыми,

А потом врастает в людей как гриб.

Разве что, в ответ на мое письмо,

Появляясь вдруг из толпы послушников,

Счастье здесь – находит меня само

И часами бьется потом в наушниках;

Тут почти нет поводов для тоски –

Но амбиций стадо грохочет стульями,

И сопит, и рвет меня на куски,

Челюстями стискивая акульими,

Так что я уеду – уже ключи,

Сидиплеер, деньги, все, сопли вытерли –

И – Стрелой отравленной – москвичи,

Вы куда, болезные, уж не в Питер ли?..

1 июля 2004 года.

@@@

.П.

Тяжело с такими ходить по улицам –

Все вымаливают автографы:

Стой и жди поодаль, как угол здания.

Как ты думаешь – ведь ссутулятся

Наши будущие биографы,

Сочиняя нам оправдания?

Будут вписывать нас в течения,

Будут критиков звать влиятельных,

Подстригут нас для изучения

В школах общеобразовательных:

Там Цветаевой след, тут – Хлебников:

Конференции, публикации –

Ты-то будешь во всех учебниках.

Я – лишь по специализации.

Будут вчитывать в нас пророчества,

Возвеличивать станут бережно

Наше вечное одиночество,

Наше доблестное безденежье.

Впрочем, все это так бессмысленно –

Кто поймет после нас, что именно

Петр Первый похож немыслимо

На небритого Костю Инина?

Как смешно нам давать автографы –

И из банок удить клубничины?

Не оставят же нам биографы,

Прав на то, чтобы быть обычными.

Ни на шуточки матерщинные,

Ни на сдавленные рыдания.

Так что пусть изойдут морщинами,

Сочиняя нам оправдания.

15 июля 2004 года.

@@@

В схеме сбой. Верховный Электрик, то есть,

Постоянно шлет мне большой привет:

Каждый раз, когда ты садишься в поезд,

У меня внутри вырубают свет.

Ну, разрыв контакта. Куда уж проще –

Где-то в глупой клемме, одной из ста.

Я передвигаюсь почти наощупь

И перестаю различать цвета.

Я могу забыть о тебе законно

И не знать – но только ты на лету

Чемодан затащишь в живот вагона –

Как мой дом провалится в темноту.

По четыре века проходит за день –

И черно, как в гулкой печной трубе.

Ходишь как слепой, не считаешь ссадин

И не знаешь, как позвонить тебе

И сказать – ты знаешь, такая сложность:

Инженеры, чертовы провода…

Мое солнце – это почти как должность.

Так не оставляй меня никогда.

Ночь с 21 на 22 июля 2004 года.

@@@

И даже когда уже не будет сил, и у сердца перестанет хватать оперативной памяти, и аккумуляторы устанут перезаряжаться, а от количества имен и ников разовьется алексия – буквы откажутся складываться в слова и что-то значить, - и от мелькания лиц, рук и щек, подставленных для поцелуя, полопаются сосуды в глазах, а голоса и интонации забьются просто глухим далеким прибоем где-то вне сознания – даже тогда, за долю секунды до полной потери сигнала, за миллиметр до идеальной ровности зеленой линии электрокардиографа – из реальности, почти потерявшей контуры и формальное право существовать, вынырнет чье-то лицо, по обыкновению устремится куда-то в район ключиц, захлопает ладошками по спине и впечатает в мозг – ПРИВЕТ!!! Я ТАК СОСКУЧИЛАСЬ!!!

И из выпростанных, выпотрошенных, вывернутых недр отзовется – да, я тоже люблю тебя.

И это снова будет не конец.

Любить людей, indica, это такое же проклятие, как их животно ненавидеть: разница только в том, что во втором случае ты вечно обороняешься, а в первом всегда беззащитен. Ненавидя, ты знаешь, чего ждать в ответ – и можешь полагаться только на себя; любя, ты отдаешь свой меч в руки первому прохожему: он может посвятить тебя в рыцари, осторожно дотронувшись этим мечом до твоих плеч, может вернуть его тебе с поклоном, а может вогнать его тебе в горло по самый эфес. И это рулетка, моя солнце, и ставки все время растут.

И – выжатость, конечно, высосанность через сотни трубочек: чем больше любимых тобою, тем больше завернутых в коробочку лакомых кусочков себя ты ежедневно раздариваешь. Тем больше матричных проводов у тебя в теле – тех самых, что, сочно причмокивая, качают из себя драгоценные животворные токи.

Но если отсоединить их все – отечешь, распухнешь и лопнешь: все твои железы – с гиперфункцией, всех твоих соков – через край; так и задумано было – говорила же, проклятие.

Либо растащат на волокна, до клеточки, до хромосомки, - и облизнутся очаровательными кошачьими мордочками (позже поняв, что так никогда и не раскусили, не просмаковали, не переварили до конца) – либо перебродишь, отравишься собственной бесконечной, неизбывной любовью – и растрескаешься переспелой сливой, гния.

Как тебе выбор?

И на тысячное предательство, на миллионное подставление левой щеки, глядя, как, давясь, обжираются тобою распухшие до свиней любимые когда-то люди, - когда уже в горле забулькает, закипит – ненавижу, ненавижу, сто Хиросим на вас, чтобы до атомов, отпустите, оставьте – появишься ты, indica, и я скажу: Господи, какие руки невероятные, какие умные, спокойные, честные, безупречные руки – девочка, не уходи, просто полюбоваться позволь.

Одаривающих тебя собой в ответ – единицы. Только ближайшие, бескорыстные, неподдельные – и только этим и существуешь. В остальном же – неохотно, только как чаевыми – вежливые же люди, с чувством такта, в конце концов.

И еще реже – сами протягивают изысканные блюда из себя: бери, кушай, ничего от тебя не надо. Берешь и кушаешь. И себя всегда чуть-чуть оставляешь на чай.

И – приползти к тебе и сказать: доедают, солнце, помоги. И ты погладишь по макушке умными своими руками и скажешь – да, вот такие мы. Вкусные.

И хочется покопить для тебя сладости, пряности – и накормить. И рассказывать что-нибудь сидеть, пока ты кушаешь.

И устало улыбаться. ;)

@@@

У тебя есть пульт от меня. Все кнопки.

Тело – хром, глаза – как система призм.

Ты живешь в моей черепной коробке.

Там отныне полный абсолютизм.

27 июля 2004 года.

@@@

По салютам, ракетным стартам,

По воронкам и перестрелкам –

Я слежу за тобой по картам.

Я иду за тобой по стрелкам.

Между строк, по чужим ухмылкам,

По аккордам, по первым звукам –

Я хожу за тобой по ссылкам,

Я читаю тебя по буквам;

Терпкой кожей своей барханьей,

В звоне полупустых бутылок –

Ты ведь чуешь мое дыханье,

Обжигающее затылок?

Разворачиваешься круто,

Гасишь фары и дышишь тяжко?

Позабыв, что твои маршруты –

Все мои: мы в одной упряжке.

Закольцованы, как в цепочке,

И, как звенья, литы и жестки.

Мы столкнемся в конечной точке.

На решающем перекрестке.

Ночь с 1 на 2 августа 2004 года.

@@@

Все топлюсь вроде в перспективах каких-то муторных -

Но всегда упираюсь лбом в тебя, как слепыш.

Я во сне даже роюсь в папках твоих компьютерных,

Озверело пытаясь выяснить, с кем ты спишь.

Пронесет, может быть, все думаю, не накинется -

Но приходит, срывая дамбы, стеклом звеня:

Ты мне снишься в слепяще-белой пустой гостинице,

Непохожим - задолго, видимо, до меня;

Забываюсь смешными сплетенками субботними,

Прячусь в кучи цветастых тряпочек и вещиц -

Твое имя за мною гонится подворотнями,

Вылетая из уст прохожих и продавщиц,

Усмехается, стережет записными книжками,

Подзывает - не бойся, девочка, я твой друг,

И пустыни во сне скрипят смотровыми вышками,

Ты один там - и ни единой души вокруг;

Не отмаливается - исповеди да таинства,

Только все ведь начнется снова, едва вернусь.

Мы, наверное, никогда с тобой не расстанемся,

Если я вдруг однажды как-нибудь

Не проснусь.

6-7 августа 2004 года.

@@@

Наши любимые должны быть нас достойны.

Это вообще единственное, за что стоило бы пить и ставить свечи – пусть они окажутся достойными нас. И понятно это станет не сейчас и не потом, а именно тогда, когда мы с ними расстанемся – тогда станет все ясно.

Пусть наши юноши, с которыми, понятно, и в горе и в радости, и в болезни и в бедности, и лучшие годы, и на край света – просто разлюбят нас и тихо уйдут, а не переспят по пьяни с какой-нибудь малолетней шлюшкой, и нам расскажут об этом наши же добрые друзья. Пусть наши духовные наставницы просто найдут себе новых учеников – но не станут продавать нас за несколько сотен баксов, случись нам работать вместе, грубо, цинично –

возьмут в команду, досыта накормят перспективами и ты-лучше-всех, а потом уволят, не заплатив, и будут бросать сквозь зубы «Я не обязана тебе ничего объяснять», и брезгливо морщиться, встречая нас на улице. Пусть наши большие и сильные друзья, как-старшие-братья и вообще сэнсеи поссорятся с нами из-за того, что мы ни черта не смыслим в мужской психологии – но не станут грубо затаскивать нас в постель и унижать нас просто потому, что нас угораздило родиться с хорошей фигурой, а им не нашлось бабы на эту ночь.

Потому нет ничего на свете больнее и гаже этого. Потому что этим людям ты всегда веришь как себе, но оказывается, что они тебя недостойны.

Я готова всю жизнь ссориться с любимой подругой и слушать от нее несправедливости и упреки в собственной мягкотелости, лени и показушности – но я знала и знаю, что она имеет на это право. Мы убьем друг друга за идею, но никогда не станем банально как-нибудь и нелепо вцепляться друг другу в волосы из-за мужика или поднимать хай из-за дурацкого стобаксового долга. И если мы когда-нибудь все-таки поссоримся навсегда – это будет как раз тот случай, когда лучшие друзья перестанут быть друзьями, но останутся лучшими. И я буду думать о ней светло, и говорить гордо, едва зайдет речь – N? Да, мы когда-то были не разлей-вода – и всю жизнь расти и добиваться вершин, чтобы доказать ей, что я была ее достойна.

Либо совсем не прощаться, либо прощаться так, чтобы можно было через много лет написать книгу об этом человеке – а не прятать глаза: N? Нет-нет, не знаю такого – не рассказывать же, что вы с N дружили сто лет, а потом он прошипел, что все это время просто хотел тебя трахнуть – и теперь ненавидит, потому что спать с людьми, чтобы доказать им свою преданность, как-то не в твоих правилах. Так ведь не может быть, потому что не может быть никогда, какой-то гребаный бредовый сон, разбудите меня, скажите, что это неправда, что она меня не продавала, что он не читает всем подряд мои письма и асечную хистори – просто так, мол, вот как она за мной бегала, жуткое дело, не знал, куда деться, - что они все просто не дозвонились, чтобы извиниться за это, просто не дозвонились – если б они попросили прощения, это ведь значило бы, что они его достойны. И я бы все равно не общалась бы с ними, но хотя бы выдохнула эту мерзость, это рвотное ощущение грязи внутри, когда хочется перестирать всю одежду, в которой ты приехала от этого человека, когда кажется, что тебя обокрали, и вынесли, как назло, самые любимые, давние, талисманные вещи, и устроили в доме помойку – Господи, столько времени, столько слов, столько «мы» и «вместе», столько, столько – тогда хотя бы хотелось жить, я не знаю, а то ведь не хочется, и людям перестает вериться абсолютно, а только тошнит, тошнит, тошнит.

Сделай так, Господи, чтобы наши любимые оказались нас достойны. Чтобы мы, по крайней мере, никогда не узнали, что это не так.

10/08/04

@@@

Писать бы на французском языке –

Но осень клонит к упрощенным формам,

Подкрадываясь сзади с хлороформом

На полосатом носовом платке.

Поэтом очень хочется не быть.

Ведь выдадут зарплату в понедельник –

Накупишь книг и будешь жить без денег.

И только думай, где их раздобыть.

Я многого не стала понимать.

Встречалась с N – он непривычно тощий.

Он говорит по телефону с тещей

И странно: эта теща мне не мать.

Друзья повырастали в деловых

Людей, весьма далеких от искусства.

Разъехались. И пакостное чувство,

Что не осталось никого в живых.

И осень начинается нытьем

И вообще противоречит нормам.

Но в воздухе запахло хлороформом,

А значит, долгожданным забытьем.

Ночь с 14 на 15 августа 2004 года.

@@@

Шить сарафаны и легкие платья из ситца.

Не увязать в философии как таковой.

В общем, начать к этой жизни легко относиться –

Так как ее все равно не понять головой.

13 августа 2004 года.

@@@

С таких войн, как ты, никогда не прийти назад.

Впрочем, знаешь, тебе не стоит об этом думать.

С цифровых моих фотографий и пыль не сдунуть.

И не надо; я обойдусь без имен и дат.

Как на Вечный огонь придут на тебя смотреть –

Ты останешься от меня, когда я остыну.

Но пока я еще иду, я прошла лишь треть,

Пока солнце лучистой плетью сечет мне спину,

Пока я собираюсь к морю, но что с того –

Мне и там выводить стихи твои на обоях.

Я люблю тебя больше, чем ангелов и Самого,

И поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих –*

Еще дальше; пока саднит, пока голос дан,

Пока прочь бегу, но до пикселей помню лица,

И еще – не забыть Спасителя в чемодан.

Чтоб нигде не переставать за тебя молиться.

Ночь с 19 на 20 августа 2004 года.

* - Иосиф Бродский, "Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря..."

@@@

Уходи давай, пропадай по своим делам,

И ходи в старых майках - правда, больших рок-звездах.

Не смотри, как меня тут складывает пополам

И из каждой треклятой поры уходит воздух.

Ночь с 20 на 21 августа 2004 года.

@@@

НАСКАЛЬНОЕ

Сайде – на чай

Свиться струйкой водопроводной –

Двинуть к морю до холодов.

Я хочу быть такой свободной,

Чтобы не оставлять следов.

Наблюдая, как чем-то броским

Мажет выпуклый глаз заря,

Я хочу быть немного Бродским –

Ни единого слова зря.

***

«Все монеты – в море. Чтоб не пропить» -

И швыряют горстями из

Драных сумок деньги. И стало быть –

Вы приехали в Симеиз.

Два народа: семьи смешных мещан,

Что на море сварливят «Ляжь!»

И безумцы – бесятся сообща,

Убегают на голый пляж, -

Их глаза вращаются как шасси,

Заведенные ЛСД.

Я же пью свой кофе в «Дженнет кошеси»,

Что сварила моя Сайде.

***

Сумасшествием дышит ветер –

Честно, в городе карантин:

Здесь, наверное, каждый третий –

Из Кустурицевых картин.

Всяк разморен и позитивен.

Джа здесь смотрит из каждых глаз –

По полтиннику мятых гривен

Стоит правильный ганджубас.

Улыбаются; в драных тапках

Покоряют отвесный склон.

И девицы в цветастых шапках

Стонут что-то про Бабилон.

***

Рынок, крытый лазурным небом –

И немыслимо пахнет все:

Заглянуть сюда за тандырным хлебом –

И уйти навьюченной, как осел.

Здесь кавказцы твердят всегда о

Том, что встречи хотят со мной.

У меня на плече иероглиф «Дао»,

Нарисованный черной хной.

***

Кроме нас и избранных – тех, кто с нами

Делит побережье и пьет кагор,

Есть все те, кто дома – а там цунами,

И мы чуем спинами их укор.

Отче, скрась немного хотя бы часть им

Неисповедимых Твоих путей.

Ты здесь кормишь нас первосортным счастьем –

А на нашей Родине жжешь детей.

***

Море: в бурю почти как ртуть,

В штиль – как царская бирюза.

Я: медового цвета грудь

И сандалового – глаза.

***

Жить здесь. Нырять со скал на открытом ветре.

В гроты сбегать и пережидать грозу.

В плотный туман с седой головы Ай-Петри

Кутать худые плечи – как в органзу.

Долго смотреть, пока не начнет смеркаться,

Как облака и камни играют в го.

А мужчины нужны для того, чтобы утыкаться

Им в ключичную ямку – больше ни для чего.

***

Кофе по-турецки, лимона долька,

Сулугуни и ветчина.

Никого не люблю – тех немногих только,

На которых обречена.

Там сейчас мурашками по проспекту

Гонит ветер добрых моих подруг.

И на первых партах строчат конспекты

По двенадцать пар загорелых рук.

Я бы не вернулась ни этим летом,

Ни потом – мой город не нужен мне.

Но он вбит по шляпку в меня – билетом,

В чемодане красном, на самом дне.

Тут же тополя протыкают бархат

Сюртука небес - он как решето;

Сквозь него холодной Вселенной пахнет

И глядит мерцающее ничто.

Ночи в Симеизе – возьми да рухни,

С гор в долину – и никого в живых.

И Сайде смеется из дымной кухни

И смешно стесняется чаевых.

8-10 сентября 2004 года.

@@@

Мне рассказали сегодня о мужчине, который не может иметь детей - и это не лечится, и так всегда было. И большинству было бы все равно, но он считает себя инвалидом, и долго пытался привыкнуть, и какие-то эпизодические девушки служат просто одноразовой посудой. Когда был поставлен окончательный диагноз, он пил жестоко и жестоко страдал.

И потом долго думал и подписал с собой важный контракт. Он работает три месяца, не допускает ни слабинки, ни промаха; общается с друзьями, ездит куда-то на пикники, водит в рестораны случайных девчушек, читает великие книги; зимой лыжи, летом байдарки, поездки и еще черт-в-ступе; главное условие - одному по возможности не оставаться.

Когда накатывает, он бросает все к черту и неделю пьет. Адски. Пьет, плачет и бьет посуду. Пьет до реальной потери сознания. Людей в дом не пускает.

Потом отлеживается в ванной, отмывает квартиру, три дня сидит на зеленом чае и приходит в себя. И снова пашет, радуется, рубится и берет от жизни все.

И страшное даже не в этом. А в том, что когда мне это рассказали, первой мыслью в голове было - вот почему я хочу жить одна. Чтобы в эту неделю никто меня не видел.

21/09/04

@@@

Жить надо без суфлеров, зато с антрактами –

Пусть все уйдут есть булки и шоколад.

Я буду слушать, кутаясь в свой халат,

Как он берет дыхание между тактами

Самой простой и искренней из баллад.

Небо поизносилось и прогибается,

Пузом накрыв обломки больших держав.

Дыры в нем – с море Беринга или Баренца! –

Я ощущаю, как она улыбается,

Ночью, на кухне, трубку плечом зажав.

Поизносилось, служит бедняцким пологом,

Даже стекляшки реденькие дрожат.

Время за воротник меня тащит волоком.

И голова набита тоской как войлоком,

Словно у старых плюшевых медвежат.

21 сентября 2004 года.

@@@

(Лене Погребижской в ДР)

Нам бы хотелось слушать, как сквозь шумы

Ты раздаешься рифмами исступленными.

Просто почаще думай о нас, а мы

Будем твоими полными стадионами.

Всматриваться в афиши, на каждой вдруг

Взгляд узнавая, брови, ресницы, волосы.

Знать, что в конце тоннеля - не свет, а звук.

Звук

Твоего

Голоса.

Ночь с 28 на 29 сентября 2004 года.

@@@

Да что у меня, нормально все, так, условно.

Болею уже, наверно, недели две.

Мы вроде и говорим с тобой, а дословно

Известно все, как эпиграф к пустой главе.

Не видимся совершенно, а чувство, словно

Ношу тебя, как заложника, в голове.

Пора, мое солнце, слишком уж много разниц

Растрескалось – и Бог ведает, почему.

И новое время ломится в дом и дразнит

И хочет начаться, тычется носом в тьму.

Как будто к тебе приходит нежданный праздник,

А ты разучилась радоваться ему.

Пора, мое солнце, глупо теперь прощаться,

Когда уже все сказали, и только стон.

Сто лет с тобой не могли никак натрещаться,

И голос чужой гудел как далекий фон,

И вот наконец нам некуда возвращаться,

И можно спокойно выключить телефон.

И что-то внутри так тянется неприятно –

Страховочная веревка или плацента,

И резать уже бы, рвать бы – давай-ка, ладно,

Наелись сцен-то,

А дорого? – Мне бесплатно,

Тебе три цента.

Пора, мое солнце, - вон уже дует губки

Подружка твоя и пялится за окно.

Как нищие всем показываем обрубки

Своих отношений: мелочно и смешно.

Давай уже откричимся, отдернем трубки,

И, воду глотая, камнем уйдем на дно.

Ночь с 29 на 30 сентября 2004 года.

@@@

Вместо того, чтоб пот промокать рубахой,

Врать, лебезить, заискивать и смущаться,

Я предлагаю всем отправляться [в рифму]

И никогда оттуда не возвращаться.

9 октября 2004 года.

@@@

Резво и борзо,

Выпучив линзы,

Азбукой Морзе,

Пластикой ниндзя,

Донельзя близко,

Лезвийно резко,

Чтоб одалиской -

За занавеску;

Пулей сквозь гильзу,

Нет, безобразней:

Смерзшейся слизью,

Скомканной грязью,

Чтоб каждый сенсор

Дрогнул, как бронза:

"Боль-ты-мой-цензор,

Боль-ты-мой-бонза";

Медленно, длинно,

Словно он сам - за,

В панцирь хитина

Бросят вонзаться

(Вот бы хребтину

Перегрызать за!..)

Яблоко в спину

Грегора Замзы.

Как в самом деле

Просто до жути;

Боли хотели -

Так торжествуйте.

Небо как пемза.

Окна без солнца.

Боль-ты-мой-цензор.

Боль-ты-мой-бонза.

Будто угрозу,

Видно не сразу

Зоркую язву,

Что одноглаза;

Казнь вызывала

Стыдные слезы

Сеет заразу

Злая заноза -

Вьет свои гнезда,

Ширится бездной.

И стало поздно.

И бесполезно.

Вырвался.

Взвился.

Тельце, как пнули -

Лязгнуло гильзой

Пущенной пули.

Ночь с 7 на 8 октября 2004 года.

@@@

Без всяких брошенных невзначай

Линялых прощальных фраз:

Давай, хороший мой, не скучай,

Звони хоть в недельку раз.

Навеки – это всего лишь чай

На верхние веки глаз.

Все просто, солнце – совьет же та

Гнездо тебе наконец.

И мне найдется один из ста

Красавчик или наглец.

Фатально – это ведь где фата

И блюдечко для колец.

И каждый вцепится в свой причал

Швартовым своим косым.

И будет взвизгивать по ночам

Наверное даже сын.

«Любовь» - как «обувь», не замечал?

И лучше ходить босым.

19 октября 2004 года.

@@@

Впитать - и все унести под кожей.

И ждать расстрела auf dem Hof.

Сутуло слушать в пустой прихожей

Густое эхо твоих духов.

Инфинитивами думать. Слякоть

Месить и клясться - я не вернусь.

И кашлять вместо того, чтоб плакать,

И чуять горлом проклятый пульс,

Что в такт ударным дает по шее,

Пытаясь вырваться изнутри.

Из тесных "здравствуй", как из траншеи,

Хрипеть - оставь меня. Не смотри.

Фотографировать вспышкой гнева

Все то бессчетное, что не мне.

И сердцу будто бы - ты вот, слева!

А ну-ка быстро лицом к стене!

И хохотать про себя от злобы,

В прихожей сидя до темноты:

Со мной отчаянно повезло бы

Кому-то, пахнущему, как ты.

Ночь с 1 на 2 ноября 2004 года.

@@@

Я войду к тебе без стука

С миной безразличия.

Замечательная штука

Мания величия!

2 ноября 2004 года.

@@@

Парализуя солнечным "Ну, в четверг?" -

Опытно, аккуратно, до костных тканей.

Самым необратимым из привыканий,

Где-то внутри всплывающим брюхом вверх.

А они говорят: Не лезь!

А они говорят: Уважь,

Что в тебе за резь?

Что в тебе за блажь?

Где в тебе тайник?

Где в тебе подвох?

Ты мой первый крик.

И последний вздох.

Глядя в глаза с другой стороны воды.

Шейкером для коктейля полов и наций.

Самой невозмутимой из интонаций,

Вывернутой в синоним большой беды.

А они говорят: Не здесь!

А они говорят: Не трожь!

Что в тебе за спесь?

Что в тебе за дрожь?

Это что за взгляд?

Это что за тон?

Ты мне верный яд

И предсмертный стон.

Спутавшимся дыханием, как у двух

Мальчиков, засыпающих в позе ложек.

Выстрелами. Сиренами неотложек,

Чтобы от страха перехватило дух.

А они говорят: Позволь!

А они тычут пальцем: Вон!

Что в тебе за боль?

Что в тебе за звон?

Побежишь - мы в бок

Сыпанем свинца.

Если ты мне бог -

Значит, до конца.

@@@

Чтобы не спятили.

Чтобы не выдали.

Утром приятели -

Вечером идолы.

12 ноября 2004 года.

@@@

Твои люди звонками пилят

Тишину. Иногда и в ночь.

Ты умеешь смотреть навылет.

Я смотрю на тебя точь-в-точь,

Как вслед Ною глядели звери,

Не допущенные в Ковчег.

Я останусь сидеть у двери.

Ты уедешь на саундчек.

***

Словно догадка

Вздрогнет невольно –

Как же мне сладко.

Как же мне больно.

Как лихорадка –

Тайно, подпольно –

Больно и сладко,

Сладко и больно,

Бритвенно, гладко,

Хватит, довольно –

Больно и сладко,

Сладко и больно.

Мертвая хватка.

К стенке. Двуствольно.

Было так сладко.

Стало

Так

Больно…

***

Все логично: тем туже кольца, тем меньше пульса.

Я теперь с тоской вспоминаю время, когда при встрече

Я могла улыбчиво говорить тебе: «Не сутулься»,

Расправляя твои насупившиеся плечи,

Когда чтобы зазвать на чай тебя, надо было

Засвистеть из окна, пока ты проходишь мимо.

Чем в нас меньше простой надежды – тем больше пыла.

Чем нелепее все – тем больше необходимо.

И чем дальше, тем безраздельнее мы зависим,

Сами себя растаскиваем на хрящики.

Здравствуйте, Вера. Новых входящих писем

Не обнаружено в Вашем почтовом ящике.

***

Я ведь не рабской масти – будь начеку.

Я отвечаю требованиям и ГОСТам.

Просто в твоем присутствии – по щелчку –

Я становлюсь глупее и ниже ростом.

Даже спасаться бегством, как от врагов

Можно – но компромиссов я не приемлю.

Время спустя при звуке твоих шагов

Я научусь проваливаться сквозь землю.

Я не умею быть с тобой наравне.

Видимо, мне навеки стоять под сценой.

Эта любовь – софитовая, извне –

Делает жизнь бессмысленной.

И бесценной.

P.S.

Хоть неприлично смешивать кантату с

Частушками – мораль позволю тут:

С годами мной приобретется статус,

И чаши в равновесие придут.

Согреем шумный чайник, стол накроем

И коньяку поставим посреди.

Устанешь быть лирическим героем –

Так просто пообедать заходи.

Ночь с 28 на 29 ноября 2004 года.

@@@

Обычай, к сожалению, таков:

Зимой мне не везет на мужиков.

А впрочем, это вовсе не во зло.

Скорее, это им не повезло.

24 ноября 2004 года.

@@@

Поздно,

Уже взорван воздух:

Рэп – это серьезно,

Не стоит улыбаться,

Братцы

Кривиться

Ухмылками

Они заставят тебя биться

Рифмами пылкими,

Они встанут кругом

Душным

Жечь тебе уши

Кидаться

Друг другом

Тебе в душу -

Послушай -

Так будет лучше

Тебе же,

Изнеженному

Невежде.

А им говорят - не рэппер ты,

Деревенщина:

Кривые рты,

Понты,

Продажные

Женщины -

Но ведь они же

Глыбы

Они поэты

Они могли бы

Автографы давать кастетом

На роже

Они несхожи,

Но белокожи

И бьется в ритмах одно и то же

Размашисто,

Густо –

Жаль, нечасто

Но с дикой страстью

Из пасти

Рвутся слоги

Они клыкасты,

Они из Касты,

Они боги –

Бандитами с большой дороги

Росли,

Но не стали –

Они из стали,

Они настали,

Как лучшие

Времена –

Так вот же,

слушай их,

На.

11 декабря 2004 года.

@@@

Братья силятся в опечатках

Разглядеть имена зазноб –

Я влюбляюсь без отпечатков

Пальцев. Правда, с контрольным в лоб.

Сестры спрашивают о личном

Светским шепотом Их сиятельств –

Я влюбляюсь всегда с поличным.

Без смягчающих обстоятельств.

Фразы верхом, а взгляды низом.

Трусость клопиков-кровопийц.

Я влюбляюсь всегда с цинизмом

Многократных самоубийц.

***

Целоваться бесшумно, фары

Выключив. Глубиной,

Новизной наполнять удары

Сердца, - что в поцелуй длиной.

Просыпаться под звон гитары,

Пусть расстроенной и дрянной.

Серенады одной струной.

Обожаю быть частью пары.

Это радостней, чем одной.

Но в любви не как на войне,

А скорее всего как в тайной

Агентуре: предатель не

Осуждается, а случайной

Пулей потчуется во сне;

Ты рискуешь собой вдвойне.

И, подрагивая виском,

Словно ягодное желе я,

Сладким девичьим голоском

Металлическим – сожалею,

Но придется – метнуть куском

Стали в спину. Давись песком,

Будто редкостным божоле и

Как подденут тебя носком –

Улыбайся им, тяжелея.

Так и буду одна стоять,

Оседая внутри клубами.

Память – это глагол на «ять».

Памю. Памяли. Памишь. Пами.

14 декабря 2004 года.

@@@

Тише,

Мыши

Кот на крыше.

Поработать бы

В "Афише".

Прошептать на ухо Санте -

"Дай мне

Должность

В "Коммерсанте".

Чтоб сапожки, сумка с пряжкой,

Чтоб с улыбкою святой

Проходить везде с бумажкой,

Где написано "Крутой".

20 декабря 2004 года

@@@

Наши мужчины – в сущности это ведь

Комкать рукав ладонями без перчаток

(Контур нечеток: утро из опечаток)

Льнуть, капюшонно хмуриться – и трезветь.

Через плечо смотреть на асфальт и вслед.

Плюс тебе дует. И восемнадцать лет.

27 декабря 2004 года.

@@@

Они уезжают группами,

Вгрызаются в карты лупами;

Затылочными скорлупами,

Носами своими глупыми –

Под купами!

И из самолетов трапами

Выкатываются с граппами,

Друзьями, детьми и папами –

Счастливыми, косолапыми

Арапами!

А мы при мечтах и ропоте:

Не ждут нас пока Европы те,

Чтоб мы на своем бы опыте:

- Дыра этот ваш Париж!

Дыра, говоришь?

Ну да, нувориш –

Смотри ж!

Не ждут нас пока и в Азии –

Спокойствие, узкоглазие,

Мне б «Иншалла!» в каждой фразе и –

В экстазе я.

Безобразие.

***

А друзья у меня – без визы

Смотрят мир, пока я скучаю.

Им для этого – телевизор

И коробка дрянного чаю.

Выпускают дымок сквозь губы

И посмеиваются звонко.

Там у них ну такая Куба,

Что фактически Амазонка.

- Я в Египте!

- А я в Кувейте!

- Мне насыпьте!

- И мне забейте!

- Штат Вирджиния!

Стейк на гриле!

- Что, дружинники,

Раскурили?

- Эй, соседка,

А я в Огайо!

- Больше, детка,

Не предлагаю.

- Я на Мальте!

- Я на Гаити!

- Шмальте, шмальте.

Еще хотите?

- Эй, попутчики!

Было клево!

С добрым утречком

В Бирюлево!

***

Чтобы ты вникнул:

Путаем злобу с

Жаждой каникул;

Мучаем глобус.

- Дивные дивы

Эти Мальдивы!

- Как Вы замшелы!

Я – на Сейшелы!

- Монастыри бы…

- Нет, на Карибы!

- Рай, если грубо,

Это Аруба!

- Мальчик, заткнись!

Съезди в Тунис!

Гибель турфирмам,

Виски и крабам:

- Вот бы мне к финнам!

- Мне бы – к арабам!

- Плюю на вопли ваши я.

Милей всего – Чувашия.

А еще зовет душа

За верховья Иртыша.

- Стоп. Подождите-ка, а это где?

- Где-то в Америке?

- Вы не поверите!

В Караганде!

***

А поэт – у него болит.

Он крылат. Он космополит.

Он со всею планетой слит

И поэтому не скулит.

Ходит там, где очнется мысль его.

И прохожий начнет завистливо –

От же хитрый какой народ

Рифмоплеты! – и этим кислого

В ликование подольет.

Да ускачет за поворот.

***

Тут у них салют.

Тут у них балет.

Мне бы чуть валют –

И простыл бы след.

Календарь жесток.

Чтобы жить без вьюг –

Надо на восток,

А потом на юг.

Кто крутит Бьорк,

Кто-то ставит Стрим.

Я хочу в Нью-Йорк.

Или лучше в Рим.

Кочевая рать.

Смуглая орда.

Я люблю играть

Только в города.

Ночь с 3 на 4 января 2005 года.

@@@

- Веришь их козням?

Веришь их басням?

- Мне так легко с ним.

Я бы жила с ним.

- Будет бездельник

Да при невесте!

- Я и без денег.

Только бы вместе.

- Ох ты! Добро бы!..

Кольца примерьте!

- Я бы до гроба.

И после смерти.

- Ну а – оставил?

Боль же – тюрьма без

Сроков и правил!

- Переломаюсь.

- Был же вот прошлый –

Из преисподней!

- Нет, он хороший.

Он благородней.

- Вот недотепой

Стала тряпичной!

- Донышком теплой

Ямки ключичной.

- Принц будто! Отпрыск

Чей-нибудь княжий!

- Нет, просто отпуск.

Мне. От себя же.

6 января 2005 года.

@@@

Сюжет изрядно избит и жалок -

Мы обойдемся без реверансов:

Он любит страшных провинциалок,

И потому у меня нет шансов.

14 января 2004 года.

@@@

... А по воскресеньям и памятным датам

Обычно бывает глумливо поддатым.

15 января 2004 года.

@@@

Очень спокойно, мелочью не гремя,

Выйти навстречу, пальчиками тремя

Тронув курок, поближе стрелять к межбровью;

Если и вправду это зовут любовью, -

Господи Святый Боже, помилуй мя.

Страсть – это шаткий мост от друзей к врагам;

Если фанатик - значит, и моногам:

Ты ему дышишь в шею, едва осмелясь,

А в голове отточенным хуком в челюсть

Складываешь бесшумно к своим ногам.

Страсть – это очень технологичный дар

Чуять его за милю нутром – радар

Встроен; переговариваться без раций.

Хочешь любить – научишься доверяться.

Фирменный отрабатывая удар.

Ночь с 23 на 24 января 2005 года.

@@@

Грациозна. Умна бесстыдно.

Синеглаза миндалевидно.

Зарабатывает солидно.

И - фригидна.

До слез обидно.

18 января 2005 года.

@@@

СУЖЕНОЕ-РЯЖЕНОЕ

Гадание

Чуши не пороть.

Пораскованней.

- Дорогой Господь!

Дай такого мне,

Чтобы был свиреп,

Был как небоскреб,

Чтобы в горле рэп,

А во взгляде стеб,

Чтоб слепил глаза,

Будто жестяной;

Чтоб за ним как за

Каменной стеной;

Туже чтоб ремней,

Крепче, чем броня:

Чтобы был умней

И сильней меня;

Чтобы поддержал,

Если я без сил,

Чтобы не брюзжал,

Чтобы не бесил,

Чтобы был холен,

Чтобы был упрям,

Чтоб «У этой вон –

Идеальный прям!»

Чтобы, пыль вокруг

Каблуком клубя,

Он пришел и вдруг –

«Я люблю тебя».

***

По реке плывет топор.

Вдоль села Валуева.

Он не видит и в упор,

Как же я люблю его.

***

- Рассказать ему? – Бровь насупит.

Да и делать-то будешь что потом?

- А исчезнуть? Как он поступит?

- Не умрет. Все приходит с опытом.

- А не любит? – Ну значит – stupid,

Пусть тогда пропадает пропадом.

***

- Уходить от него. Динамить.

Вся природа ж у них – дрянная.

- У меня к нему, знаешь, память –

Очень древняя, нутряная.

- Значит, к черту, что тут карьера?

Шансы выбиться к небожителям?

- У меня в него, знаешь, вера;

Он мне – ангелом-утешителем.

- Завяжи с этим, есть же средства;

Совершенно не тот мужчина.

- У меня к нему, знаешь, – детство,

Детство – это неизлечимо.

***

Шалостью бризовой,

Шелестью рисовой –

Поговори со мной,

Поговори со мной,

Солнечной, лиственной

Вязью осмысленной –

Ну поделись со мной

Тяжкими мыслями,

Темными думами,

Мрачной кручиною –

Слушать угрюмыми

Соснами чинными

Буду; как рай земной

Под кипарисами –

Поумирай со мной,

Поговори со мной,

Слезы повылей чуть -

Я ведь как оттепель,

Я тебя вылечу,

Станет легко тебе,

Будто бы сызнова

Встанешь из пламени,

Только держись меня,

Не оставляй меня.

А коль решишь уйти,

Вот те пророчество:

Будешь искать пути,

Да не воротишься.

28-29 января 2005 года.

@@@

Целуемся хищно

И думаем вещно;

Внутри меня лично

Ты будешь жить вечно,

И в этой связи мы

Единей скелета, -

На долгие зимы,

На многие лета;

В нас ширится мощно

Грудная геенна -

И денно и нощно,

И нощно и денно,

Сиамское темя

У двух иностранцев -

Мы вместе на время.

Но не на пространство.

И да не возропщем,

Пока не остынем.

Найдемся по общим

Подкожным пустыням.

Ночь с 16 на 17 февраля 2005 года.

@@@

А где я? Я дома, в коме, зиме и яме.

Мурлыкаю в ванной медленно Only you,

Пишу себе планы, тут же на них плюю;

А кожа сидит на креме как на клею

И, если не мазать, сходит с тебя слоями.

А он где? Никто не знает; по веществу ведь

Он ветер; за гранью; без вести; вне игры.

Пусть солнце бесстыдно лижет ему вихры,

Пусть он устает от женщин и от жары, -

Его, по большому счету, не существует.

Ведь, собственно, проходимцы тем и бесценны.

Он снится мне между часом и десятью;

Хохочет с биллбордов; лезет ко мне в статью.

Таджики – как саундтрек к моему нытью –

В соседней квартире гулко ломают стены.

Такая болезнь хоть раз, но бывает с каждым:

Я думала: я забыла сказать о важном,

Я вывернусь, я сбегу, полечу в багажном,

Туда же, все с той же бирочкой на руке.

Я думала: я ворвусь и скажу: porque?!..

Но Отче грустит над очередью к реке,

В которую никого не пускает дважды.

Ночь с 18 на 19 феврале 2005 года.

@@@

·         Про секс

Если ты горяч и молод -

Утоляй тактильный голод.

·         Про невзаимность

Вот уже прошла зима -

Он не пишет мне письма.

Кто же пишет мне письмо?

Исключительное чмо.

·         Про плохую связь

Интернет-провайдер Рол

Вдохновенье запорол.

·         Про кино

Кто-кто?

Кокто!

·         Про Джа

Ну зачем так много думать,

Если можно взять и дунуть.

Гарантирует трава

Все свободы и права.

·         Про беременность

Двадцать пятое число.

Слава Богу, пронесло.

·         Про русских в Египте

Пьют, вопят, храпят под тентом.

Хорошо быть импотентом!

·         И, наконец, про солидарность со Шнуром:

И я день рожденья не буду справлять.

Вот.

@@@

Мы найдемся, как на концерте, -

Дело просто в моей ленце.

Я подумываю о смерти –

Смерть икает на том конце.

Ночь с 27 на 28 февраля 2005 года.

@@@

И триединый святой спецназ

Подпевает мне, чуть фальшивя.

Все, что не убивает нас,

Делает

Нас

Большими.

9 марта 2005 года

@@@

- Все, - говорю, - нравится мне в моем будущем муже: и качество текстов, и уровень театральных проектов, которыми он занимается, и родители у него замечательные, и люди отличные, с которыми он работает в Москве - и этим людям я тоже нравлюсь, они звонят мне и говорят со мной нежным баритоном; и то, что он хрипотцой, формой бровей и общим мужикастым обаянием ужасно похож на Данильчука; и то, как он плачет, по-офицерски, стиснув зубы, отводя глаза, чтобы люди не видели слез; прекрасно, что он неамбициозен, но сверхуспешен за счет как раз вот такого ненапряжного подхода к жизни, что он может что-то придумать и забыть, и директора потом ходят и умоляют это найти и записать; что он молод, что у него татуировочка, еле заметная, я видела; и стрижка его мне нравится пионерская, и коллекция гитар, и когда он небрит, и когда гладко выбрит, и когда носит бородку-эспаньолочку; и голос его прекрасен, и форма ногтей, и даже национальность его меня завораживает совершенно.

Только одно чуть-чуть напрягает - мы все еще незнакомы.

11/03/05

@@@

В трубке грохот дороги, смех,

«Я соскучился», Бьорк, метель.

Я немного умнее тех,

С кем он делит свою постель.

В почте смайлики, списки тем,

Фото, где я сижу в гостях;

Мне чуть больше везет, чем тем,

Кто снимается в новостях.

В сумке книжка с недорогим

Телефоном, медведь, тетрадь:

Мне спокойнее, чем другим,

Кому есть уже, что терять.

В сердце вставлен ее альбом,

Кровь толкается чуть быстрей.

Там безлюдней вспотевших лбом

Подворотен и пустырей.

Ночь с 12 на 13 февраля 2005 года.

@@@

Мы найдемся, как на концерте, -

Дело просто в моей ленце.

Я подумываю о смерти –

Смерть икает на том конце.

Ночь с 27 на 28 февраля 2005 года.

@@@

От Кишинева и до Сент-Луиса

Издевается шар земной:

Я ненавижу, когда целуются,

Если целуются не со мной.

Ночь с 19 на 20 марта 2005 года.

@@@

Это он, это он,

Старый псих Пигмалион.

21/03/05

@@@

Три родинки как Бермудский архипелаг.

Четыре кольца взамен одного кастета.

А выглянешь из окна университета –

Всё башенки, купола и трехцветный флаг.

Михайло похож на шейха в тени чинар.

Подруга пьет чай под лестницей, поджидая

Родного короткостриженного джедая,

С которым пойдет прогуливать семинар.

Речь пряна и альма-матерна – по уму.

Покурят – и по редакциям: сеять смуту

В людских головах. Заглядываешь – в минуту

Друзья тебя топят в едком густом дыму.

Моргать – мерить кадры веками: вот, смотри.

Улыбкой пугать как вспышкой; жить просто ради

Момента, когда зажгутся на балюстраде

Магические, как в Хогвартсе, фонари.

Ты легкими врос: пыль, кофе, табак и мел,

Парфюмы – как маячки, как густой в ночи след

Фарного света; если тебя отчислят,

Ты сдохнешь, как кит, что выбросился на мель.

26 марта 2005 года.

@@@

Актриса и директор театра

Увы, но он непоколебим

И горд. Во взгляде его сердитом

Читаю имя свое петитом

И чуть заметное «мы скорбим».

Мы снова жанрами не сошлись:

Он чинит розги, глядит серьезней, -

Но брюхом вниз из-за чьих-то козней

На сцену рушится с бранью поздней

И обрывает кусок кулис.

Он зол, и мутны его белки.

Он хочет к той, из отеля «Плаза».

Она мила и голубоглаза

И носит розовые чулки.

А я должна быть поражена,

Сидеть и плакать в рукав, конечно,

Но я смотрю на него так нежно,

Как смотрит будущая жена.

Его – брюзглива, а зять прохвост

И хам; из окон одни трущобы.

Он ненавидит меня – еще бы –

За отражение южных звезд

В глазах, усмешку на уголок,

То, что меня узнают без грима

И то, что я, к сожаленью, прима

И никогда не ношу чулок.

Я ноль. Я дырочка в номерке.

Но – буду профилем на монете.

А он останется в кабинете

С куском кулисы в одной руке.

2-3 апреля 2005 года.

@@@

От богатых господ,

Золотыми гостиными

Уношу тебя под

Ногтевыми пластинами,

За подкладкой – как гаш,

Мысли взглядами робкими

Отсылая в багаж

Черепными коробками;

Мимо тех, кому лжем,

Шефу, маме ли, Кате ли –

Перочинным ножом

Сквозь металлоискатели,

Из-под острых ресниц

Глядя, будто бы клад ища –

Мимо старых гробниц

Или нового кладбища;

От срывающих куш -

Или рвущихся в дебри те –

Мимо грязных кликуш

И холеных селебрити,

Что галдят ни о чем –

Каблучищами гордыми

Льдом, песком, кирпичом,

Мостовыми, биллбордами,

Уношу, словно ком

Снежный – в горле – не выстою –

Как дитя под платком

Уносила Пречистая;

Вместо пуль и камней,

Сквозь сердечную выжженность,

Мимо тех, кто умней,

Или, может быть, выше нас,

Волочу, как босяк

Ногу тащит опухшую.

Мимо тех, кто иссяк,

Или тех, кого слушаю,

Посекундно платя –

Обещая, что в пыль сотру.

Уношу, словно стяг,

Что полощется по ветру –

Во весь дух. Во всю прыть –

Как горючее кровь еще –

Уношу, чтоб зарыть,

Утопить, как сокровище,

И доверить воде

Бескорыстно, по-вдовьему:

Чтоб на Страшном суде

Бросить в чашу весов Ему.

В банк? Проценты с него?

Чтобы я – да тетрадь вела?..

Отче, я ничего,

Ничего не потратила.

9 апреля 2005 года.

@@@

Первой истошной паникой по утрам –

Как себя вынести,

Выместить, вымести;

Гениям чувство кем-то-любимости –

Даже вот Богом при входе в храм –

Дорого: смерть за грамм.

Впрочем, любая доза для нас горька

Ломками острыми;

Странное чувство рожденных монстрами:

Если не душит собственная строка –

Изредка доживаем до сорока.

Загнанно дышим; из пузырька драже

Сыплем в ладонь, от ужаса обессилев.

Лучший поэт из нынешних – Саш Васильев,

И тому тридцать шесть уже.

Впрочем, мы знаем каждый про свой черед –

Кому из верности

Нас через дверь нести;

Общее чувство несоразмерности –

Даже с Богом, который врет –

Ад, данный наперед:

Мощь-то близкого не спасла б

Тенью хоть стань его.

Нету смертельнее чувства титаньего,

Тяжелей исполинских лап –

Хоть ты раним и слаб.

Масть Кинг-Конгова; дыбом шерсть.

Что нам до Оскара,

Мы – счет веков с кого;

До Владимира Маяковского

Мне – всего сантиметров шесть.

Царь? Так живи один, не калечь ребят.

Негде? Так ты прописан-то сразу в Вечность.

Вот удивится тот, кто отправит в печь нас:

Памятники! Смеются! И не горят!..

Ночь с 18 на 19 апреля 2005 года.

@@@

Либо совесть приучишь к пятнам,

Либо будешь ходить босой.

Очень хочется быть понятным

И при этом не быть попсой.

23 апреля 2005 года.

@@@

Город, созданный для двоих,

Фарами льет огонь.

Мостовая у ног твоих –

Это моя ладонь.

Ночью дома ссутулятся.

Медленно слижет дождь

С теплой тарелки улицы

След от твоих подошв.

Припев.

Видишь, я в каждом знамени.

Слышишь, я в каждом гимне.

Просто в толпе узнай меня

И никогда не лги мне.

Оглушителен и высок,

А иногда и груб

Голос мой – голос вывесок

И водосточных труб.

Вечер накроет скоро дом,

Окнами свет дробя.

Можно я буду городом,

Чтобы обнять тебя?

Припев.

27/04/05

@@@

Я была Ромулом, ты был Ремом.

Перемигнулись, создали Рим.

Потом столкнула тебя в кювет.

Привет.

Я пахну тональным кремом.

Ты разведен со своим гаремом.

Мы вяло, медленно говорим.

Кто сюзереном был, кто вассалом?

Прошло как минимум пару эр.

Друг другу, в общем, давно не снимся.

Лоснимся.

Статусом.

Кожным салом.

Ты пьешь Варштайнер, я пью пуэр.

Цивилизацию в сталь одело

И хром – докуда хватает глаз.

И, губы для поцелуя скомкав,

Мы не найдем тут родных обломков.

Я плохо помню, как было дело –

Прочти учебник за пятый класс.

И, кстати, в целости самовластье.

Там пара наших с тобой имен.

Ты был мне – истинный царь и бог.

Но стены Рима сжевал грибок,

А впрочем, кажется, увлеклась я

Усталым трепом в конце времен.

Потомки высекли нас. В граните.

Тысячелетьям дано на чай.

Мы – как Джим Моррисон и Сед Вишез.

Я выковыриваю, скривившись,

Посредством нити

В зубах завязнувшее «прощай».

5/05/05

@@@

Автодорога

Средь узких троп –

Бог недотрога

И мизантроп.

Он там, где камни

И где иврит.

Он ни фига мне

Не говорит.

Мы так устали,

Что жди беды.

Я не из стали,

А из воды.

Велели сбацать

Тексток опять.

Мне девятнадцать –

А им ноль пять

И чипсов к пиву.

И их орда.

Я терпелива

И не горда –

Прав тот, кто платит.

И двух купюр

На ужин хватит

И маникюр.

Ведь что б эпоха

Ни принесла –

Талант подохнет

Без ремесла.

Я стану злее.

Вот к октябрю.

Повеселею

И закурю –

К беседе, к кофе ль,

В полночный бред –

Мой скучен профиль

Без сигарет.

Кувшинкой поздней

Взойду со дна.

Начну серьезнеть

И жить одна.

Скажу – I did it!

И за версту

Господь увидит,

Как я расту.

Большой, как солнце –

In God We Trust –

Он улыбнется

И денег даст.

Ночь с 12 на 13 мая 2005 года.

@@@

Пальцы щеткой

Скрестите за меня:

Пять зачетов

И три экзамена.

13 мая 2005 года.

@@@

В этой мгле ничего кромешного нет –

Лишь подлей в нее молока.

В чашке неба Господь размешивает

Капучинные облака.

В этом мае у женщин вечером

Поиск: чье ж это я ребро?

Я питаюсь копченым чечилом.

Сыр – и белое серебро.

Этот город асфальтом влагу ест

Будто кожей. А впереди

Тетя встала послушать благовест,

Что грохочет в моей груди.

Ночь с 14 на 15 мая 2005 года.

@@@

Мой друг Левинский Родион,

По прозвищу Топор,

Меня, почти Селин Дион,

Не видит и в упор.

Мой друг Топор, большой, как вол,

Красивый, словно змей,

Осуществляет произвол

В больной душе моей.

Его встречаю я в гостях,

Со мной киряет он.

Он трудится в "Ведомостях",

Левинский Родион.

Он смски ночью шлет

И в аське мне язвит.

Огромный, словно самолет,

И мощный, как Давид.

Он курит дурь, и оттого

Он мудрый, как Плутарх.

И девушка есть у него,

И папа олигарх.

Меня он манит, будто мед,

И снится с давних пор.

Когда-нибудь он все поймет,

Мой добрый друг Топор.

Подумает, и так и сяк

Прикинет все в уме -

Придет, закурит свой косяк,

И женится на мне.

16 мая 2005 года.

@@@

Шепоток во вселенском мраке:

- Про любовь, детка, это враки.

Счастье – просто программный сбой.

Быть зачатыми нам в бараке,

Состоять нам в тоскливом браке,

В тихой драке

С самим собой.

21 мая 2005 года.

@@@

Ничего не жду, не думаю ни о ком.

Потихоньку учусь не плакать и высыпаться.

И луну в небеса подкинули медяком,

Положив на ноготь большого пальца.

24/05/05

@@@

Лето в городе, пыль столбом.

Надо денег бы и грозу бы.

Дни – как атомные грибы:

Сил, накопленных для борьбы,

Хватит, чтобы почистить зубы,

В стену ванной уткнувшись лбом.

Порастеряны прыть и стать.

Пахнет зноем и свежим дёрном,

Как за Крымским за перешейком.

Мозг бессонницу тянет шейком –

И о бритве как о снотворном

Начинаешь почти мечтать.

Как ты думаешь, не пора ль?

Столько мучились, столько врали.

Память вспухла уже, как вата –

Или, может быть, рановато?

Ты, наверное, ждешь морали.

Но какая уж тут мораль.

29 мая 2005 года.

@@@

А я, дорогие друзья, не хочу замуж за миллионера, не стремлюсь круто попасть на тиви, не разбираюсь в машинах, не ношу каблуков и от долгого шоппинга начинаю испытывать дикую тошноту.

Шоу-бизнес и высшие круги прогнили и разложились так, что смрад проникает даже через экран.

Я люблю хорошее кино, люблю, когда Соня хохочет и визжит от моей щекотки, люблю спать и смотреть многосерийные фантасмагории в качестве снов, люблю, когда на факультете мне делают качественный французский маникюр, люблю отдавать долги, люблю перездразнивать преподавателей, ездить в метро, слушать Нино, кушать булки с изюмом и сливочным маслом, ревновать собственные мысли, читая их у гениев, писать то, что у самой вызывало бы мурашки, и красивых, смуглых, ненапряжных мальчиков, которые сразу говорят "ты", закуривают, прищурясь и чуть склонив голову набок, держат за плечи, а не под руку, умеют решать за тебя и исчезают также внезапно, как появились.

А что сверх того - то от лукавого.

31/05/05

@@@

Опытные верочковеды знают, что у нее бывает всего три состояния: трагическое охуение, восторженное охуение и сон. Причем первое легко переходит во второе, если Верочку покормить или дать денег, - или сразу в третье, если покормить слишком обильно. Рычажок переключается также с помощью киносеанса, искрометного гэга, секса или дарения чего-нибудь нужного. Чтобы увидеть Верочку в состоянии трагического охуения, нужно просто ничего не трогать - в него она переходит автоматически, это скринсейвер.

Очень простое устройство. Не приносит никакой практической пользы, но изрядно развлекает.

2/06/05

@@@

С ним внутри я так быстро стану себе тесна,

Что и ртами начнем смыкаться совсем как ранами.

Расставаться сойдемся рано мы

В нежилое пространство сна.

Будет звон: вот слезами дань, вот глазами донь.

Он словами засыплет пафосными, киношными.

И заржавленно, будто ножнами

Стиснет в пальцах мою ладонь.

Развернусь, и толпа расступится впереди.

И пойду, как по головешкам, почти без звука я –

Руку сломанную баюкая,

Как ребеночка, на груди.

Ночь со 2 на 3 июня 2005 года.

@@@

Универсальное женское проклятие - чтоб тебе любимый позвонил сразу после маникюра в дорогом салоне, а телефон лежал на самом дне сумки!

3/06/05

@@@

С утра позвонил кто-то жизнерадостный и сказал - я через час буду в центре. Хорошо, - сказала я и заснула обратно. Через час кто-то позвонил опять и сказал - я сижу в Джусто в Камергерском, я бородатый, мне сорок пять, я тебя жду. Я на Маяковке, я высокая, говорю, с длинными волосами, я скоро буду.

В Камергерском шла какая-то русская ярмарка, и девушка-скоромох, явно тяжело и безнадежно обдолбанная, в горло орала со сцены - Яааармаркааа! Хараввоооды водим! Камергееерский гуляааает! В Джусто кто-то жизнерадостный, бородатый и в темных очках вручил мне диск незнакомой украинской группы и отправил восвояси.

Я меломан просто.

Хотя украинские мужчины реально завораживают меня. Я специально не еду в Киев - я там останусь.

Группа оказалась такой прекрасной, что не жалко ради нее никакого раннего субботнего утра. Жаль, я в упор не понимаю, о чем они поют, но фигурирует бета-каротин, Ямайка, богема и смайлы по асе - и значит, свои люди.

11/06/05

@@@

Что-то клинит в одной из схем.

Происходит программный сбой.

И не хочется жить ни с кем,

И в особенности с собой.

Просто срезать у пяток тень.

Притяжение превозмочь.

После - будет все время день.

Или лучше все время ночь.

***

Больно и связкам, и челюстным суставам:

- Не приходи ко мне со своим уставом,

Не приноси продуктов, проблем и денег –

Да, мама, я, наверное, неврастеник,

Эгоцентрист и злая лесная нежить –

Только не надо холить меня и нежить,

Плакать и благодарности ждать годами –

Быть искрящими проводами,

В руки врезавшимися туго.

Мы хорошие, да – но мы

Детонируем друг от друга

Как две Черные Фатимы.

- Я пойду тогда. – Ну пока что ль.

И в подъезде через момент

Ее каторжный грянет кашель

Как единственный аргумент.

***

О, швыряемся так неловко мы –

- Заработаю я! Найду! –

Всеми жалкими сторублевками,

Что одолжены на еду,

Всеми крошечными заначками,

Что со вздохом отдал сосед –

Потому что зачем иначе мы

Вообще рождены на свет,

Потому что мы золоченая,

Но трущобная молодежь.

Потому что мы все ученые

И большие поэты сплошь.

Пропадешь,

Коли попадешь в нее –

Ведь она у нас еще та –

Наша вечная, безнадежная,

Неизбывная нищета.

***

Уж лучше думать, что ты злодей,

Чем знать, что ты заурядней пня.

Я перестала любить людей, -

И люди стали любить меня.

Вот странно – в драной ходи джинсе

И рявкай в трубку, как на котят –

И о тебе сразу вспомнят все,

И тут же все тебя захотят.

Ты независим и горд, как слон –

Пройдет по телу приятный зуд.

Гиены верят, что ты силен –

А после горло перегрызут.

***

Я совсем не давлю на жалость –

Само нажалось.

Половодьем накрыло веки, не удержалось.

Я большая-большая куча своих пожалуйст –

Подожгу их и маяком освещу пути.

Так уютнее – будто с козырем в рукаве.

С тополиной опухолью в листве;

- Я остаюсь летовать в Москве.

- Значит, лети.

Лети.

17 июня 2005 года.

@@@

Ты умело сбиваешь спесь –

Но я справлюсь, куда деваться;

Ночью хочется напиваться,

Утром хочется быть не здесь.

Свален в кучу и гнил на треть,

Мир подобен бесхозным сливам;

Чтобы сделать Тебя счастливым,

Нужно вовремя умереть.

Оступиться, шагая по

Нерву – hey, am I really gonna

Die? – не освобождать вагона,

Когда поезд пойдет в депо.

В землю падаль педалью вжать,

Чтоб не радовалась гиенья

Свора пакостная; гниенья

Коллективного избежать.

И другим, кто упруг и свеж,

Объяснить все как можно четче;

Я уже поспеваю, Отче.

Забери меня в рай и съешь.

Ночь с 25 на 26 июня 2005 года.

@@@

И не то чтоб прямо играла кровь

Или в пальцах затвердевал свинец,

Но она дугой выгибает бровь

И смеется, как сорванец.

Да еще умна, как Гертруда Стайн,

И поется джазом, как этот стих.

Но у нас не будет с ней общих тайн –

Мы останемся при своих.

Я устану пить и возьмусь за ум,

Университет и карьерный рост,

И мой голос в трубке, зевая к двум,

Будет с нею игрив и прост.

Ведь прозрачен взор ее как коньяк

И приветлив, словно гранатомет –

Так что если что-то пойдет не так,

То она, боюсь, не поймет.

Да, ее черты выражают блюз

Или босса-нову, когда пьяна;

Если я случайно в нее влюблюсь –

Это будет моя вина.

Я боюсь совсем не успеть того,

Что имеет вес и оставит след,

А она прожектором ПВО

Излучает упрямый свет.

Этот свет никак не дает уснуть,

Не дает себя оправдать ни в чем,

Но зато он целится прямо в суть

Кареглазым своим лучом.

Ночь 28-29 июня 2005 года.

@@@

Идем, под тяжелым веком несем пески

И медленными сердцами тихонько стынем мы;

Горбы маскируем скромно под рюкзаки –

Нас ждут в оазисах, далеки,

Круглосуточные ларьки

За асфальтовыми пустынями.

Еще нам, верблюдам, требуется матрас,

Кофеин и – ушко игольное.

Кстати, солнце, когда мы в последний раз

Пили что-то безалкогольное?

8 июля 2005 года.

@@@

Мир это диск, как некогда Терри Пратчетт

Верно подметил; в трещинах и пиратский.

Каждую ночь приходится упираться

В то, что вино не лечит, а мама плачет,

Секс ничего не значит, а босс тупит;

И под конец мыслительных операций

Думать: за что же, братцы? –

И жать repeat.

Утро по швам, как куртку, распорет веки,

Сунет под воду, чтобы ты был свежее;

Мы производим строки, совсем как греки,

Но в двадцать первом треке – у самых шей

Время клубится, жарким песком рыжея,

Плюс ко всему, никто не видал Диджея

И неизвестно, есть ли вообще Диджей.

И мы мстительны, как Монтекки,

И смеемся почти садистски –

А ведь где-то другие деки.

И стоят в них другие диски.

Там ладони зеркально гладки –

Все живут только настоящим,

Там любовь продают в палатке

По четыре копейки ящик;

Солнце прячет живот под полог

Океана – и всходит снова;

Пляж безлюден, и вечер долог,

Льется тихая босса-нова,

И прибой обнимает ноги,

Как веселый щенок цунами,

И под легкими нет тревоги,

И никто не следит за нами;

Просто пена щекочет пятки

И играют в бильярд словами,

В такт покачивают мулатки

Облакастыми головами;

Эта музыка не калечит,

Болевой вызывая шок –

Она легче –

Её на плечи

И несешь за собой, как шелк.

Мы же бежим, белки закатив, как белки,

Кутаемся в родной пессимизм и косность;

Воздух без пыли, копоти и побелки

Бьет под ребро как финка и жжет нутро.

…Новое утро смотрит на нас, раскосых,

Солнечной пятерней тонет в наших космах

И из дверей роняет в открытый космос,

Если пойти тебя провожать к метро.

25 июля 2005 года.

@@@

В освещении лунном мутненьком,

Проникающем сквозь окно,

Небольшим орбитальным спутником

Бог снимает про нас кино.

Из Его кружевного вымысла

Получился сплошной макабр.

Я такая большая выросла,

Что едва помещаюсь в кадр.

Ночь 28-29 июля 2005 года.

@@@

Свобода - это когда можно не перезванивать.

31/07/05

@@@

Анечка любит сосачки; Эдам

Любит Ив; Честер любит Читос.

Меня не любит никто - и в этом

Даже некая нарочитость.

7 августа 2005 года.

@@@

Карьерный дрозд

- И что же ты думаешь делать?

- Я не хочу больше заниматься никакой журналистикой; однако на запрос, что еще мне было бы интересно, внутренняя поисковая система выдает только три варианта.

- Мм?

- Дельфинарий. Детский сад. И косметический магазин.

8/08/05

@@@

И еще пару слов о мухах:

Пусть все мухи подохнут в муках.

***

[Братья Грим - это даже хуже, чем братья Макияж.]

Хлопай эсминцами и всплывай?

Хлопай мизинцами - и гудбай?

Хлопай гостинцами - наливай?

Хлопай кубинцами - мир-труд-май?

Хлопай границами - и в Китай!

Мало делаю, много вешу.

Плохо с кожей, но нравлюсь массам.

Я гибрид между Кэри Брэдшоу

И Фантомасом.

12 августа 2005 года.

@@@

Доктор, как хорошо, что Вы появились.

Доктор, а я волнуюсь, куда ж Вы делись.

Доктор, такое чувство, что кто-то вылез

И по лицу сползает из слезных желез.

Доктор, как Вы живете, как Ваши дети?

Крепко ли спите, сильно ли устаете?

Кресло тут в кабинете, Господь свидетель,

Прямо такое точно, как в самолете.

Доктор, тут к Вам приходят все словно к Будде.

Доктор, у Вас в газете – все на иврите?

Доктор, прошу Вас, просто со мной побудьте.

Просто со мной немножко поговорите.

***

Что меня беспокоит? На-ка вот:

Я хочу, чтоб на Рождество

Сделал Бог меня одинаковой,

Чтоб не чувствовать ничего.

Острый локоть –

В грудную мякоть:

Чтоб не ёкать

И чтоб не плакать;

Чтоб не сохнуть

И чтоб не вякать –

Чтобы охнуть

И рухнуть в слякоть.

Лечь, лопатки впечатать в дно

И закутаться в ил, древнея.

Вот тогда станет все равно.

А со временем – все равнее.

***

Что молчите, не отвечая мне?

И качаете головой?

Может, чая мне? от отчаянья?

С трын-травой?

У меня, может, побываете?

Перейдем на другой тариф мы?

Запретите слагать слова эти

В эти рифмы?

Приласкаете? Отругаете?

Может, сразу удочерите?

Доктор, что Вы мне предлагаете?

Говорите!

В дверь толкнешься на нервной почве к Вам -

Руки свяжут, как два ремня!..

Что Вы пишете птичьим почерком?

Вы выписываете меня?..

Ночь 13-14 августа 2005 года.

@@@

Вдыхай через нос,

Выдыхай через рот.

И будешь здоровый

Моральный урод.

17 августа 2005 года.

@@@

Ну давай, давай, поиграй со мной в это снова.

Чтобы сладко, потом бессильно, потом хреново;

Чтобы – как же, я не хотел ничего дурного;

Чтоб рычаг, чтобы три семерки – и звон монет.

Ну давай, давай, заводи меня, трогай, двигай;

Делай форвардом, дамкой, козырем, высшей лигой;

Я на старте, я пахну свежей раскрытой книгой;

Ставки сделаны, господа, ставок больше нет.

Раз охотник – ищи овцу, как у Мураками;

Кулаками – бумага, ножницы или камень –

Провоцируй, блефуй, пытай меня не-звонками;

Позвонками моими перебирай в горсти.

Раз ты вода – так догони меня и осаль, но

Эй, без сальностей! - пусть потери и колоссальны,

Мы, игрушечные солдаты, универсальны.

Пока не умираем, выхрипев «отпусти».

Пока нет на экране баллов, рекордов, блесток;

Пока взгляд твой мне жарит спину, лазурен, жёсток;

Пока ты мое сердце держишь в руке, как джойстик,

Пока ты никого на смену не присмотрел;

Фишка; пешечка-партизан; были мы лихими,

Стали тихими; привыкать к добровольной схиме,

И ладони, глаза и ружья держать сухими;

От Е2-Е4 в сторону шаг – расстрел.

Я твой меч; или автомат; дулом в теплый бок –

Как губами; я твой прицел; я иду по краю,

Как сапер, проверяю кожей дорогу к раю

На руке у тебя – и если я проиграю,

То тебя самого в коробку уложит – Бог.

27 августа 2005 года.

@@@

Просыпаешься – а в груди горячо и густо.

Все как прежде – но вот внутри раскаленный воск.

И из каждой розетки снова бежит искусство –

В том числе и из тех, где раньше включался мозг.

Ты становишься будто с дом: чуешь каждый атом,

Дышишь тысячью легких; в поры пускаешь свет.

И когда я привыкну, черт? Но к ручным гранатам –

Почему-то не возникает иммунитет.

Мне с тобой во сто крат отчаяннее и чище;

Стиснешь руку – а под венец или под конвой, -

Разве важно? Граната служит приправой к пище –

Ты простой механизм себя ощущать живой.

***

И родинки, что стоят, как проба,

На этой шее, и соус чили –

Опять придется любить до гроба.

А по-другому нас не учили.

***

Я твой щен: я скулю, я тычусь в плечо незряче,

Рвусь на звук поцелуя, тембр – что мглы бездонней;

Я твой глупый пингвин – я робко прячу

Свое тело в утесах теплых твоих ладоней;

Я картограф твой: глаз – Атлантикой, скулу – степью,

А затылок – полярным кругом: там льды; that’s it.

Я ученый: мне инфицировали бестебье.

Тебядефицит.

Ты встаешь рыбной костью в горле моем – мол, вот он я.

Рвешь сетчатку мне – как брусчатку молотит взвод.

И – надцатого мартобря – я опять животное,

Кем-то подло раненное в живот.

Ночь с17 на 18 сентября 2005 года.

@@@

У меня просто сейчас период такой, болезненный; потерпите немножко.

Да, я дом теперь, пожилая пятиэтажка.

Пыль, панельные перекрытия, провода.

Ты не хочешь здесь жить, и мне иногда так тяжко,

Что из круглой трубы по стенам течет вода.

Дождь вчера налетел – прорвался и вдруг потек на

Губы старых балконов; бил в водосточный нос.

Я все жду тебя, на дорогу таращу окна,

Вот, и кровь в батареях стынет; и снится снос.

***

Мальчик мой, как ты, сколько минуло чисел?

Вуза не бросил? Скорости не превысил?

Хватит наличных денег, машинных масел?

Шторы развесил? Волосы перекрасил?

Мальчик мой, что с тобой, почему не весел?

Свет моей жизни, жар моих бедных чресел!

Бросил! – меня тут мучают скрипом кресел,

Сверлят, ломают; негде нажать cancel;

В связке ключей ты душу мою носил –

И не вернул; и все; не осталось сил.

***

Выйдешь, куртку закинешь на спину и уйдешь.

И отключится все, и повылетают пробки.

И останется грохотать в черепной коробке

Жестяной барабан стиральный машины Бош:

Он ворочает мысли скомканные – все те,

Что обычно; с садистской тщательностью немецкой.

И тревога, как пульс, вибрирует в животе –

Бесконечной неоткрываемой эсэмэской.

20 сентября 2005 года.

@@@

Октябрь таков, что хочется лечь звездой

Трамваю на круп, пока контролер за мздой

Крадется; сражен твоей верховой ездой,

Бог скалится самолетною бороздой.

Октябрь таков, что самба звенит в ушах,

И нет ни гроша, хоть счастье и не в грошах.

Лежишь себе на трамвае и шепчешь - ах,

Бог, видишь, я еду в город, как падишах!

***

Как у него дела? Сочиняешь повод

И набираешь номер; не так давно вот

Встретились, покатались, поулыбались.

Просто забудь о том, что из пальца в палец

Льется чугун при мысли о нем - и стынет;

Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет

Перед глазами; смейся, смотри на город,

Взглядом не тычься в шею-ключицы-ворот,

Губы-ухмылку-лунки ногтей-ресницы -

Это потом коснется, потом приснится;

Двигайся, говори; будет тихо ёкать

Пульс где-то там, где держишь его под локоть;

Пой; провоцируй; метко остри - но добро.

Слушай, как сердце перерастает ребра,

Тестом срывает крышки, течет в груди,

Если обнять. Пора уже, все, иди.

И вот потом - отхлынуло, завершилось,

Кожа приобретает былой оттенок -

Знай: им ты проверяешь себя на вшивость.

Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок.

Ты им себя вытесываешь, как резчик:

Делаешь совершеннее, тоньше, резче;

Он твой пропеллер, двигатель - или дрожжи

Вот потому и нету его дороже;

С ним ты живая женщина, а не голем;

Плачь теперь, заливай его алкоголем,

Бейся, болей, стихами рви - жаркий лоб же,

Ты ведь из глины, он - твой горячий обжиг;

Кайся, лечи ошпаренное нутро.

Чтобы потом - спокойная, как ведро, -

"Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро".

***

Схватить этот мир, взболтать, заглотать винтом,

Почувствовать, как лавина втекает ртом, -

Ликующая, осенняя, огневая;

Октябрь таков - спасибо ему на том -

А Тот, Кто уже придумал мое "потом", -

Коснулся щекой спины моего трамвая.

Ночь с 4 на 5 октября 2005 года

@@@

Вера любит корчить буку,

Деньги, листья пожелтей,

Вера любит пить самбуку,

Целоваться и детей,

Вера любит спать подольше,

Любит локти класть на стол,

Но всего на свете больше

Вера любит проебол.

Предлагали Вере с жаром

Политическим пиаром

Заниматься, как назло –

За безумное бабло.

Только дело не пошло –

Стало Вере западло.

Предлагали Вере песен

Написать, и даже арий,

Заказали ей сценарий,

Перед нею разостлав

Горизонты, много глав

Для романа попросили –

Прямо бросились стремглав,

Льстили, в офис пригласили –

Вера говорит: «Все в силе!»

И живет себе, как граф,

Дрыхнет сутками, не парясь,

Не ударив пальцем палец.

Перспективы роста – хлеще!

Встречу, сессию, тетрадь –

Удивительные вещи

Вера может проебать!

Вера локти искусала

И утратила покой.

Ведь сама она не знала,

Что талантище такой.

Прямо вот души не чает

В Вере мыслящий народ:

Все, что ей ни поручают –

Непременно проебет!

С блеском, хоть и молодая

И здоровая вполне,

Тихо, не надоедая

Ни подругам, ни родне!

Трав не курит, водк не глушит,

Исполнительная клуша

Белым днем, одной ногой –

Все проебывает лучше,

Чем специалист какой!

Вере голодно и голо.

Что обиднее всего -

Вера кроме проебола

Не умеет ничего.

В локоть уронивши нос,

Плачет Вера-виртуоз.

«Вот какое я говно!» –

Думает она давно

Дома, в парке и в кино.

Раз заходит к Вере в сквер

Юный Костя-пионер

И так молвит нежно: - Вер, -

Ей рукавчик теребя, -

Не грусти, убей себя.

Хочешь, я достану, Вер,

Смит-и-вессон револьвер?

Хочешь вот, веревки эти?

Или мыло? Или нож?

А не то ведь все на свете

Все на свете

Проебешь!

14 октября 2005 года.

@@@

Все, что сейчас нам, в общем, похуй -

Потомки назовут эпохой.

16 октября 2005 года.

@@@

Я обещала курить к октябрю – и вот

Ночь мокрым носом тычется мне в живот,

Смотрит глазами, влажными от огней,

Джаз сигаретным дымом струится в ней,

И все дожить не чаешь – а черта с два:

Где-то в апреле только вздремнешь едва –

Осень.

И ты в ней – как никогда, жива.

Где-то в апреле выдохнешься, устанешь,

Снимешь тебя, сдерешь, через плечи стянешь,

Скомкаешь в угол – а к октябрю опять:

Кроме тебя и нечего надевать.

Мысли уйдут под стекла и станут вновь

Бабочками, наколотыми на бровь

Вскинутую твою – не выдернешь, не ослабишь.

Замкнутый круг, так было, ты помнишь – как бишь? -

Каждый день хоронить любовь –

Это просто не хватит кладбищ.

Так вот и я здесь, спрятанная под рамы,

Угол урбанистической панорамы,

(Друг называл меня Королевой Драмы)

В сутки теряю целые килограммы

Строк – прямо вот выплескиваю на лист;

Руки пусты, беспомощны, нерадивы;

Летом здорова, осенью – рецидивы;

Осень – рецидивист.

Как ты там, солнце, с кем ты там, воздух тепел,

Много ли думал, видел, не все ли пропил,

Сыплется ли к ногам твоим терпкий пепел,

Вьется у губ, щекочет тебе ноздрю?

Сыплется? – ну так вот, это я курю,

Прямо под джаз, в такт этому октябрю,

Фильтром сжигая пальцы себе, - uh, damn it! –

Вот, я курю,

Люблю тебя,

Говорю –

И ни черта не знаю,

Что с этим делать.

Ночь с 17 на 18 октября.

@@@

Что толку, сердце,

Что ты умеешь так любить?

24/10/05

@@@

Давай будет так: нас просто разъединят,

Вот как при междугородних переговорах –

И я перестану знать, что ты шепчешь над

Ее правым ухом, гладя пушистый ворох

Волос ее; слушать радостных чертенят

Твоих беспокойных мыслей, и каждый шорох

Вокруг тебя узнавать: вот ключи звенят,

Вот пальцы ерошат челку, вот ветер в шторах

Запутался; вот сигнал sms, вот снят

Блок кнопок; скрипит паркет, но шаги легки,

Щелчок зажигалки, выдох – и все, гудки.

И я постою в кабине, пока в виске

Не стихнет пальба невидимых эскадрилий.

Счастливая, словно старый полковник Фрилей,

Который и умер – с трубкой в одной руке.

Давай будет так: как будто прошло пять лет,

И мы обратились в чистеньких и дебелых

И стали не столь раскатисты в децибелах,

Но стоим уже по тысяче за билет;

Работаем, как нормальные пацаны,

Стрижем как с куста, башке не даем простою –

И я уже в общем знаю, чего я стою,

Плевать, что никто не даст мне такой цены.

Встречаемся, опрокидываем по три

Чилийского молодого полусухого

И ты говоришь – горжусь тобой, Полозкова!

И – нет, ничего не дергается внутри.

- В тот август еще мы пили у парапета,

И ты в моей куртке - шутим, поем, дымим…

(Ты вряд ли узнал, что стал с этой ночи где-то

Героем моих истерик и пантомим);

Когда-нибудь мы действительно вспомним это –

И не поверится самим.

Давай чтоб вернули мне озорство и прыть,

Забрали бы всю сутулость и мягкотелость

И чтобы меня совсем перестало крыть

И больше писать стихов тебе не хотелось;

Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,

Как крашеная певичка из ресторана.

Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана

И думаешь,

Что читаешь

Не про себя.

1-2-3 ноября 2005 года.

@@@

Невероятно, но fuck

9/11/05

@@@

Он вышел и дышит воздухом, просто ради

Бездомного ноября, что уткнулся где-то

В колени ему, и девочек в пестрых шапках.

А я сижу в уголочке на балюстраде

И сквозь пыльный купол милого факультета

Виднеются пятки Бога

В мохнатых тапках.

И нет никого. И так нежило внутри,

Как будто бы распахнули брюшную полость

И выстудили, разграбили беззаконно.

Он стягивает с футболки мой длинный волос,

Задумчиво вертит в пальцах секунды три,

Отводит ладонь и стряхивает с балкона.

И все наши дни, спрессованы и тверды,

Развешены в ряд, как вздернутые на рею.

Как нить янтаря: он темный, густой, осенний.

Я Дориан Грей, наверное – я старею

Каким-нибудь тихим сквериком у воды,

А зеркало не фиксирует изменений.

И все позади, но под ободком ногтей,

В карманах, на донцах теплых ключичных ямок,

На сгибах локтей, изнанке ремней и лямок

Живет его запах – тлеет, как уголек.

Мы вычеркнуты из флаеров и программок,

У нас не случится отпуска и детей

Но – словно бинокль старый тебя отвлек –

Он близко – перевернешь – он уже далек.

Он вышел и дверь балконную притворил.

И сам притворился городом, снизив голос.

И что-то еще все теплится, льется, длится.

Ноябрь прибоем плещется у перил,

Размазывает огни, очертанья, лица –

И ловит спиной асфальтовой темный волос.

13 ноября 2005 года.

@@@

Я могу быть грубой – и неземной,

Чтобы дни – горячечны, ночи – кратки;

Чтобы провоцировать беспорядки;

Я умею в салки, слова и прятки,

Только ты не хочешь играть со мной.

Я могу за Стражу и Короля,

За Осла, Разбойницу, Трубадура, -

Но сижу и губы грызу, как дура,

И из слезных желез – литература,

А в раскрасках – выжженная земля.

Не губи: в каком-нибудь ноябре

Я еще смогу тебе пригодиться –

И живой, и мертвой, как та водица –

Только ты не хочешь со мной водиться;

Без тебя не радостно во дворе.

Я могу тихонько спуститься с крыш,

Как лукавый, добрый Оле-Лукойе;

Как же мне оставить тебя в покое,

Если без меня ты совсем не спишь?

(Фрёкен Бок вздохнет во сне: «Что такое?»

Ты хорошим мужем ей стал, Малыш).

Я могу смириться и ждать, как Лис –

И зевать, и красный, как перец чили

Язычок вытягивать; не учили

Отвечать за тех, кого приручили?

Да, ты прав: мы сами не береглись.

Я ведь интересней несметных орд

Всех твоих игрушек; ты мной раскокал

Столько ваз, витрин и оконных стекол!

Ты ведь мне один Финист Ясный Сокол.

Или Финист Ясный Аэропорт.

Я найду, добуду – назначат казнь,

А я вывернусь, и сбегу, да и обвенчаюсь

С царской дочкой, а царь мне со своего плеча даст…

Лишь бы билась внутри, как пульс, нутряная чьятость.

Долгожданная, оглушительная твоязнь.

Я бы стала непобедимая, словно рать

Грозных роботов, даже тех, что в приставке Денди.

Мы летали бы над землей – Питер Пэн и Венди.

Только ты, дурачок, не хочешь со мной играть.

Ночь 18-19 ноября 2005 года.

@@@

Я не то чтобы много требую – сыр Дор Блю

Будет ужином; секс – любовью; а больно – съёжься.

Я не ведаю, чем закончится эта ложь вся;

Я не то чтоб уже серьезно тебя люблю –

Но мне нравится почему-то, как ты смеешься.

Я не то чтоб тебе жена, но вот где-то в шесть

Говори со мной под шипение сигаретки.

Чтоб я думала, что не зря к тебе – бунты редки –

Я катаюсь туда-сюда по зеленой ветке,

Словно она большой стриптизерский шест.

Я не то чтобы ставлю все – тут у нас не ралли,

Хотя зрелищности б завидовал даже Гиннесс.

Не встреваю, под нос не тычу свою богинность –

Но хочу, чтоб давали больше, чем забирали;

Чтобы радовали – в конце концов, не пора ли.

Нас так мало еще, так робко – побереги нас.

Я не то чтоб себя жалею, как малолетки,

Пузырем надувая жвачку своей печали.

Но мы стали куда циничнее, чем вначале –

Чем те детки, что насыпали в ладонь таблетки

И тихонько молились: «Только бы откачали».

Я не то чтоб не сплю – да нет, всего где-то ночи с две.

Тысячи четвертого.

Я лунатик – сонаты Людвига.

Да хранит тебя Бог от боли, от зверя лютого,

От недоброго глаза и полевого лютика –

Иногда так и щиплет в горле от «я люблю тебя»,

Еле слышно произносимого – в одиночестве.

13 декабря 2005 года.

@@@

В Баие нынче закат, и пена

Шипит как пунш в океаньей пасти.

И та, высокая, вдохновенна

И в волосах ее рдеет счастье.

А цепь следов на снегу – как вена

Через запястье.

Ты успеваешь на рейс, там мельком

Заглянут в паспорт, в глаза, в карманы.

Сезон дождей – вот еще неделька,

И утра сделаются туманны.

А ледяная крупа – подделка

Небесной манны.

И ты уйдешь, и совсем иной

Наступит мир, как для иностранца.

И та, высокая, будет в трансе,

И будет, что характерно, мной.

И сумерки за твоей спиной

Сомкнет пространство.

В Баие тихо. Пройдет минута

Машина всхлипнет тепло и тало.

И словно пульс в голове зажмут, а

Между ребер – кусок металла.

И есть ли смысл объяснять кому-то,

Как я устала.

И той, высокой, прибой вспоровшей,

Уже спохватятся; хлынет сальса.

Декабрь спрячет свой скомороший

Наряд под ватное одеяльце.

И все закончится, мой хороший.

А ты боялся.

21 декабря 2005 года.

@@@

А что до депрессивного осла

Иа-Иа, то он был прав всецело.

От этих праздников – да что удар весла,

Ухмылка автоматного прицела –

Ручная бы граната не спасла.

Я еду в Питер третьего числа,

Поскольку мне тут все осточертело.

Поскольку в этом маленьком аду

Любая выстраданность, страсть, отважный выпад

Встречает смех в семнадцатом ряду

Или отеческое замечанье – keep it

Inside; а я потом сбегу в Египет

И навсегда с радаров пропаду.

***

Вместо праздничной чепухи

(Помнишь, нас заставляла школа

Клеить дождики, частоколы

Из картона и шелухи

Стенгазетной – всего такого)

Я развешиваю стихи –

От Тверского и до Терскола,

Через скалы со дна морского,

И сугробы, и лопухи,

Через пики, через верхи, -

Осторожнее, Полозкова! –

Через памятники Кускова,

Ухо сельского, городского

Через сердце – здесь место скола,

Через льды, косогоры, мхи –

Пусть мерцают тебе, тихи

Ненавязчивы, проблесковы,

Как далекие маяки.

Как все эти часы, что жду

Потепленья в твоем лице я.

От Заневского и до Цея

От Азау и до Лицея

В Царскосельском пустом саду.

***

Я так устала, что все гурьбой

Столпились, шепчутся, хмурят бровки.

И вдруг, с разбегу, без подготовки,

Плашмя, с Эльбруса и до Покровки -

Бах! - вечер падает голубой

На снег, покусанный и рябой;

Движенья скомканы и неловки –

Я засыпаю в твоей толстовке,

И утро пахнет совсем тобой.

Улыбки все с одного броска

Подбиты – выцвели и усопли.

И даже носом идут не сопли,

А оглушительная тоска,

И ты орешь, что весна близка –

И тонной смерзшегося песка

Ответит небо на эти вопли.

***

- Во сколько точно? Вечерним рейсом?

Ногами, сумерками, закатом.

Ты грейся в кресле, а я по рельсам

К Дворцовым набережным покатым;

Любовь по принципу «разогрей сам»,

Простым сухим полуфабрикатом;

Карманный сборник молитв – well, pray some!

Все остальное читай под катом.

Живой? А как там у вас погода?

В домишке инеем все покрыто?

У нас подводят итоги года –

Передо мной, например, корыто –

Оно разбито

И древоедом насквозь изрыто.

- И где все, Боже, твои дары-то?

- Да не дури ты.

На этом – кода.

***

Все предвкушают, пишут письма Санте,

Пакуют впрок подарки и слова,

А я могу лишь, выдохнув едва,

Мечтать о мощном антидепрессанте,

Тереть виски, чеканить «Перестаньте!»

И втягивать ладони в рукава.

И чтобы круче, Риччи, покороче,

Как в передаче, пуговички в ряд.

Чтоб в мишуре, цветной бумаге, скотче

И чтоб переливалось все подряд –

До тошноты. Прости им это, Отче.

Не ведают, похоже, что творят.

И вроде нужно проявить участье,

Накрыть на стол, красивое найти.

Но в настоящие, святые миги счастья

Неконвертируемы тонны конфетти.

И я сбегаю налегке почти,

Под самые куранты, вот сейчас – и…

Но я вернусь. Ты тоже возвращайся,

Авось, пересечемся по пути.

26-27 декабря 2005 года.

@@@

Эльвира Павловна, столица не изменяется в лице. И день, растягиваясь, длится, так ровно, как при мертвеце электрокардиограф чертит зеленое пустое дно. Зимою не боишься смерти – с ней делаешься заодно.

Эльвира Павловна, тут малость похолодало, всюду лед. И что-то для меня сломалось, когда Вы сели в самолет; не уезжали бы – могли же. Зря всемогущий Демиург не сотворил немного ближе Москву и Екатеринбург. Без Вас тут погибаешь скоро от гулкой мерзлоты в душе; по телевизору актеры, политики, пресс-атташе – их лица приторны и лживы, а взгляды источают яд.

А розы Ваши, кстати, живы. На подоконнике стоят.

Эльвира Павловна, мне снится наш Невский; кажется, близка Дворцовая – как та синица – в крупинках снега и песка; но Всемогущая Десница мне крутит мрачно у виска. Мне чудится: вот по отелю бежит ребенок; шторы; тень; там счастье. Тут – одну неделю идет один и тот же день. Мне повторили многократно, что праздник кончился, увы; но мне так хочется обратно, что я не чувствую Москвы. Мне здесь бессмысленно и душно, и если есть минуты две, я зарываюсь, как в подушку, в наш мудрый город на Неве. Саднит; и холод губы вытер и впился в мякоть, как хирург. Назвать мне, что ли, сына Питер – ну, Питер Пэн там, Питер Бург. Сбегу туда, отправлю в ясли, в лицей да в университет; он будет непременно счастлив и, разумеется, поэт.

Мне кажется, что Вы поймете: ну вот же Вы сидите, вот. Живете у меня в блокноте и кошке чешете живот. Глотаете свои пилюли, хихикаете иногда и говорите мне про блюли и про опилки Дадада. И чтобы мне ни возражали, просунувшись коварно в дверь: Вы никуда не уезжали, и не уедете теперь.

Мы ведь созвучны несказанно, как рифмы, лепящие стих; как те солдаты, партизаны, в лесу нашедшие своих. Связь, тесность, струнность, музык помесь – неважно, что мы говорим; как будто давняя искомость вдруг стала ведома двоим; как будто странный незнакомец вот-вот окажется твоим отцом потерянным – и мнится: причалом, знанием, плечом. Годами грызть замок в темнице – и вдруг открыть своим ключом; прозреть, тихонько съехать ниц и – уже не думать ни о чем.

Вы так просты – вертелось, вязло на языке, но разве, но?.. – как тот один кусочек паззла, как то последнее звено, что вовсе не имеет веса и стоимости: воздух, прах, - но сколько без него ни бейся, все рассыпается в руках.

От Вас внутри такое детство, такая солнечность и близь – Вам никуда теперь не деться, коль скоро Вы уже нашлись. Вы в курсе новостей и правил и списка действующих лиц: любимый мой меня оставил, а два приятеля спились, я не сдаю хвостов и сессий, и мне не хочется сдавать, я лучше буду, как Тиресий, вещать, взобравшись на кровать; с святой наивностью чукотской и умилением внутри приходят sms Чуковской, и я пускаю пузыри, а вот ухмылка друга Града, подстриженного как морпех – вот, в целом, вся моя отрада, и гонорар мой, и успех.

И, как при натяженьи нити (мы будто шестиструнный бас) – Вы вечерами мне звоните, когда я думаю о Вас. И там вздыхаете невольно, и возмущаетесь смешно – и мне становится не больно, раскаянно и хорошо.

Вы мой усталый анестетик, мой детский галлюциноген – спи, мой хороший, спи, мой светик, от Хельсинки и до Микен все спят, и ежики, и лоси, медведь, коричневый, как йод, спи-спи, никто тебя не бросил, никто об ванную не бьет твою подругу; бранью скотской не кроет мальчика, как пес, и денег у твоей Чуковской всенепременно будет воз; спи-спи, малыш, вся эта слякоть под землю теплую уйдет, и мама перестанет плакать, о том, что ты такой урод, и теребить набор иконок. Да черт, гори оно огнем -

Когда б не этот подоконник и семь поникших роз на нем.

Ночь 15-16 января 2006 года.

@@@

Город носит в седой немытой башке гирлянды

И гундит недовольно, как пожилая шлюха,

Взгромоздившись на барный стул; и все шепчут: глянь ты!

Мы идем к остановке утром, закутав глухо

Лица в воротники, как сонные дуэлянты.

Воздух пьется абсентом – крут, обжигает ноздри

И не стоит ни цента нам, молодым легендам

(Рока?); Бог рассыпает едкий густой аргентум,

Мы идем к остановке, словно Пилат с Га-Ноцри,

Вдоль по лунной дороге, смешанной с реагентом.

Я хотела как лучше, правда: надумать наших

Общих шуток, кусать капризно тебя за палец,

Оставлять у твоей кровати следы от чашек,

Улыбаться, не вылезать из твоих рубашек,

Но мы как-то разбились.

Выронились.

Распались.

Нет, не так бы, не торопливо, не на бегу бы –

Чтоб не сдохнуть потом, от боли не помешаться.

Но ведь ты мне не оставляешь простого шанса,

И слова на таком абсенте вмерзают в губы

И беспомощно кровоточат и шелушатся.

Вот все это: шоссе, клаксонная перебранка,

Беспечальность твоя, моя неживая злость,

Трогать столб остановки, словно земную ось,

Твоя куртка саднит на грязном снегу, как ранка, -

Мне потребуется два пива, поет ДиФранко,

Чтобы вспомнить потом.

И пять – чтобы не пришлось.

23 января 2006 года.

@@@

…самое страшное: понять что-то, когда уже ничего не можешь изменить. Вообще. Что самое кошмарное - это бессилие.

27/01/06

@@@

Тяжело всю жизнь себя на себе нести.

За уши доставать из себя, как зайца.

От ощущения собственной невъебенности

Иногда аж глаза слезятся.

31 января 2006 года.

@@@

Я вообще считаю, что женщины бывают абсолютно честны с окружающей действительностью только несколько дней в месяц, в ПМС.

Это такое, ну, ясновидческое состояние, близкое к экстрасенсорному экстазу. То есть тебе среди бела дня, безо всякого дешевого спиритизма, без единого сигнала с Марса, внезапно и резко, как падает покрывало со свежепоставленного памятника, становится ясно: тебе лгали. Все это время. Тебя грязно и гнусно используют. Все. Ничего более бессмысленного, тупого и бездарного, чем твоя жизнь, невозможно себе представить. Ты страшная. Толстая. Инфантильная. Тебя никто не любит, и молодцы. И правильно делают. И денег нет, и это тоже, деточка, карма. Все плохо. Все упоительно, бессовестно, душераздирающе плохо.

И это, конечно, не может быть простым стечением обстоятельств. Это подстроено. Хладнокровно и тщательно, всеми теми, кто казался тебе близким. То есть, все, конечно, постарались, чтобы отравить тебе существование, и это безэмоциональное тупое бревно, которое ты так долго принимала за бойфренда, и твоя подруга, и твои преподаватели - но мама, она, конечно, превзошла всех. Такую тонко продуманную, изощренную, дикую подлость могла, конечно, только она проделать. Родить именно тебя! Именно такой! Именно на этих гребаных задворках Галактики!

Немыслимо. Непостижимо.

А ты всем веришь. Кромешная, непростительная слепота! А они все мерзко хихикают в кулачок за твоей спиной. Но теперь тебе все известно. Ты отомстишь.

Я полагаю, кстати, что Никите, Тринити, Ларе Крофт, Эон Флакс и всяким прочим бронебойным теткам - каким-то образом постоянно поддерживают состояние ПМС в организме, чтобы этот трагический инсайт не проходил, чтобы в глазах влажно светилось "предатели!", и руки белеющими костяшками стискивали бластеры и рогатки, и в виске пульсировало что-нибудь на манер умри-все-живое.

Это очень вдохновенное и разрушительное состояние. Ты прозреваешь. Ты преисполняешься силой и жаждой возмездия. Ты становишься оголенный провод, зачищенный контакт, опасная бритва. Ты вырастаешь прямо в Ангела-Истребителя.

Твоей мощи может быть килограммов сорок в тротиловом эквиваленте, и в рамках квартиры это, конечно, маленькая Хиросима; еще паре людей ты все скажешь - все! наконец! скажешь! прямо! в лицо! - но дальше этого, как правило, не пойдет. Тебя не завербуют в Ангелы Чарли, в Орианы Фаллачи и солдаты Джейн, и спустя пару дней станет ясно, что это и к лучшему.

Ты подумаешь: ну да, все достаточно неприятно, но ведь жили же как-то; позвоню что ли Чуковской, спрошу, все ли действительно так ужасно; а вот, кстати, в гости позвали, как славно, оладушки, винцо; хвост, что ли, сдать, давненько что-то не брали мы в руки шашек; и так вот тихонько, торопливо, по-девичьи, зачинаешь заедать, задабривать, заглаживать все эти черные дыры в голове, подсовывать внутреннему огнедышащему дракону какие-то подачки и сладости, дешевенькие, испуганные; и все унимается, и становится даже не то чтобы хорошо - сносно.

Самое смешное, что, как бы ни были беспощадны такие озарения, они иногда оказываются единственно правдивы; это как если раздернуть тяжелые гардины с утра, и под веки вопьется острый гестаповский свет - жестоко, но по-другому фига с два проснешься. Драконы из тебя никуда не деваются, они просто кормятся до отказа седативами и косеют; когда все хорошо, когда все так, как надо - бывает просто устало или печально, но никого не хочется убивать; значит, где-то действительно сломано, не заживает.

Я сегодня в журнале "Большой город" увидела варежку для влюбленных, с двумя отверстиями вместо одного, связанных так, чтобы внутри было удобно держаться за руки.

Было ощущение, что эту варежку блэйдовским мечом вогнали мне в голову: слезы текли сами собой.

Это если не считать подробных психоаналитических снов, из ночи в ночь, где я пытаюсь мучительно выяснить, что ж я сделала не так, что меня не полюбили, не услышали; это если не считать того, что все асечные беседы свелись к медикаментозным абортам и безденежью-безденежью-безденежью; это если не брать в расчет то, что у меня вожделенные каникулы, а сижу по шестнадцать часов перед монитором, каждые пару минут обновляя почту, потому что это, собственно, все общение, которое мне только по силам.

Мир мне ни черта не должен, конечно - но осадочек, осадочек остается.

И ясно же, что забудется, изгладится, успокоится. Такое время, детка, такое подлое гормональное устройство.

Только это давно так, и ты, каждый раз, как окошко почты, пытаешься обновить окружающую реальность, но она с обезоруживающей регулярностью оставляет у твоих ног одно и то же разбитое корыто.

А значит, дело ни черта не в ПМС; хотя об этом, понятно, лучше не думать.

4/02/06

@@@

Упругая,

Легконогая,

С картинками, без врагов –

Пологая

Мифология:

Пособие для богов.

Юное, тайное,

Упоительное,

Первым номером всех программ:

Посткоитальное

Успокоительное

Очень дорого: смерть за грамм.

Дикие

Многоликие,

Приевшиеся уже

Великие религии –

Загробное ПМЖ.

Дурная,

Односторонняя,

Огромная, на экран –

Смурная

Самоирония:

Лечебная соль для ран.

Пробные,

Тупые,

Удары внутри виска.

Утробная

Энтропия –

Тоска.

Глаз трагические

Круги -

Баблоделы; живые трупы.

Летаргические

Торги,

Разбивайтесь на таргет-группы.

Чугунная,

Перегонная,

Не выйти, не сойти –

Вагонная

Агония –

С последнего пути.

***

Мы вплываем друг другу в сны иногда – акулами,

Долгим боком, пучинным облаком, плавниками,

Донным мраком, лежащим на глубине веками,

Он таскает, как камни, мысли свои под скулами,

Перекатывает желваками,

Он вращает меня на пальце, как в колесе, в кольце –

Как жемчужину обволакивает моллюск,

Смотрит; взгляд рикошетит в заднего вида зеркальце,

На которое я молюсь;

Это зеркальце льет квадратной гортанной полостью

Его блюзовое молчание, в альфа-ритме.

И я впитываю, вдыхаю, вбираю полностью

Все, о чем он не говорит мне.

Его медную грусть, монету в зеленой патине,

Что на шее его, жетоном солдата-янки -

Эту девушку, что живет в Марианской впадине

Его смуглой грудинной ямки.

Он ведь вовсе не мне готовится – сладок, тепленек,

Приправляется, сервируется и несется;

Я ловлю его ртом, как пес, как сквозь ил утопленник

Ловит

Плавленое солнце.

***

Утро близится, тьма все едче,

Зябче; трещинка на губе.

Хочется позвонить себе.

И услышать, как в глупом скетче:

- Как ты, детка? Так грустно, Боже!

- Здравствуйте, я автоответчик.

Перезвоните позже.

Куда уж позже.

***

Я могу ведь совсем иначе: оборки-платьица,

Мысли-фантики, губки-бантики; ближе к массам.

Я умею; но мне совсем не за это платится.

А за то, чтобы я ходила наружу мясом.

А за то, что ведь я, щенок, молодая-ранняя –

Больше прочих богам угодна – и час неровен.

А за то, что всегда танцую на самой грани я.

А за это мое бессмертное умирание

На расчетливых углях взрослых чужих жаровен.

А за то, что других юнцов, что мычат «а че ваще?»

Под пивко и истошный мат, что б ни говорили –

Через несколько лет со мной подадут, как овощи –

Подпеченных на том же гриле.

***

Деточка, зачем тебе это всё?

Поезжай на юг, почитай Басё,

Поучись общаться, не матерясь –

От тебя же грязь.

Деточка, зачем тебе эти все?

Прекрати ладони лизать попсе,

Не питайся славой, как паразит –

От тебя разит.

Деточка, зачем тебе ты-то вся?

Поживи-ка, в зеркало не кося.

С птичкой за окном, с чаем с имбирем.

Все равно умрем.

12 февраля 2006 года.

@@@

Я никогда бы не стала спортсменкой: я категорически не умею проигрывать.

Я искренне не понимаю, что заставляет людей подниматься и докатывать программу, если после падения они уже не могут претендовать на высокие оценки; что движет людьми, которых сбили, которые сошли с трассы, промахнулись, потеряли драгоценное время, уже, ясно, не отбиваемое - что ими движет, когда они возвращаются, бегут остаток пути, делают вторую попытку, берут штрафные патроны? Что такого заложено в китайской спортсменке, которую партнер швырнул на лед так, что она растянулась в шпагате и потянула себе все, что могла - что за китовый ус сидит в ней, что она встает, вытирает слезы, делает два круга вокруг арены, замораживает боль - и выходит катать программу? Улыбается? Получает серебро?

Как могут люди радоваться, получая серебро? Серебро? Когда у рядом стоящего - золото, и вас разделяют какие-нибудь сотые балла? Как можно не мечтать повесить коллегу на его же собственной чемпионской ленте? А если просто засудили?

Как я никогда не понимала оценки "четыре"; четыре - самое унизительное, что могут поставить в школе; я за двубалльную систему - либо отлично, либо кол. Либо ты знаешь, либо нет. Или ты лучше всех - или какой смысл тогда.

Я перфекционист.

Я никогда бы не пошла выступать после претендента на золото; ясно же, что ты все равно не откатаешь лучше, что ты будешь выглядеть жалко, что все давно ждут подведения итогов, а ты ничего не решаешь - тебе просто по жребию выпало кататься последней. И все уже нетерпеливо считают минуты до конца выступления.

Я бы просто не вышла на лед.

Я никогда бы не смогла всерьез мотивировать себя тем, что "нужно прорваться в первую двадцатку"; "нужно сохранить за собой девятое место"; нужно "просто финишировать".

Я честно не вижу смысла.

Меня восхищают люди, которые видят его; умеют собираться; умеют бежать, прыгать, ехать даже в том случае, когда нет шансов. Просто ради самого факта. Меня такие завораживают. Они сверхчеловеки.

Все это, понятно, играет немалую роль: я просто не иду сдавать экзамен, если знаю, что не сдам его на отлично; мне не нужен диплом, если у него не будет красной обложки.

Я никогда не дописываю не задавшихся текстов.

Невозможно себе представить, чтобы я всерьез боролась за какого-то мужчину, даже если смертельно влюблена. Это унизительно.

Я не смогу три года быть девочкой-на-подхвате, чтобы выслужиться до места в штате пусть даже самого крутого издания в мире, до собственной колонки/рубрики; я предпочитаю быть первой в деревне, чем последней в городе.

Я предпочитаю сферы, где не бывает победителей; где каждый в чем-то чемпион.

При этом я очень люблю соревноваться; если иду в первой тройке, ноздря в ноздрю, и все решится только на финише; если сильно опережаю соперников. Но ни в каком ином случае.

Здесь решительно нечем гордиться; это больная, порочная внутренняя организация; но она такова.

25/02/06

@@@

А факт безжалостен и жуток, как наведенный арбалет: приплыли, через трое суток мне стукнет ровно двадцать лет.

И это нехреновый возраст – такой, что Господи прости. Вы извините за нервозность – но я в истерике почти. Сейчас пойдут плясать вприсядку и петь, бокалами звеня: но жизнь у третьего десятка отнюдь не радует меня.

Не то[ркает]. Как вот с любовью: в секунду - он, никто другой. Так чтоб нутро, синхронно с бровью, вскипало вольтовой дугой, чтоб сразу все острее, резче под взглядом его горьких глаз, ведь не учили же беречься, и никогда не береглась; все только медленно вникают – стой, деточка, а ты о ком? А ты отправлена в нокаут и на полу лежишь ничком; чтобы в мозгу, когда знакомят, сирены поднимали вой; что толку трогать ножкой омут, когда ныряешь с головой?

Нет той изюминки, интриги, что тянет за собой вперед; читаешь две страницы книги – и сразу видишь: не попрет; сигналит чуткий, свой, сугубый детектор внутренних пустот; берешь ладонь, целуешь в губы и тут же знаешь: нет, не тот. В пределах моего квартала нет ни одной дороги в рай; и я устала. Так устала, что хоть ложись да помирай.

Не прет от самого процесса, все тычут пальцами и ржут: была вполне себе принцесса, а стала королевский шут. Все будто обделили смыслом, размыли, развели водой. Глаз тускл, ухмылка коромыслом, и волос на башке седой.

А надо бы рубиться в гуще, быть пионерам всем пример – такой стремительной, бегущей, не признающей полумер. Пока меня не раззвездело, не выбило, не занесло – найти себе родное дело, какое-нибудь ремесло, ему всецело отдаваться – авось бабла поднимешь, но – навряд ли много. Черт, мне двадцать. И это больше не смешно.

Не ждать, чтобы соперник выпер, а мчать вперед на всех парах; но мне так трудно делать выбор: в загривке угнездился страх и свесил ножки лилипутьи. Дурное, злое дежавю: я задержалась на распутье настолько, что на нем живу.

Живу и строю укрепленья, врастая в грунт, как лебеда; тяжелым боком, по-тюленьи ворочаю туда-сюда и мню, что обернусь легендой из пепла, сора, барахла, как Феникс; благо юность, гендер, амбиции и бла-бла-бла. Прорвусь, возможно, как-нибудь я, не будем думать о плохом; а может, на своем распутье залягу и покроюсь мхом и стану камнем (не громадой, как часто любим думать мы) – простым примером, как не надо, которых тьмы и тьмы и тьмы.

Прогнозы, как всегда, туманны, а норов времени строптив - я не умею строить планы с учетом дальних перспектив и думать, сколько Бог отмерил до чартера в свой пэрадайз. Я слушаю старушку Шерил – ее Tomorrow Never Dies.

Жизнь – это творческий задачник: условья пишутся тобой. Подумаешь, что неудачник – и тут же проиграешь бой, сам вечно будешь виноватым в бревне, что на пути твоем; я в общем-то не верю в фатум – его мы сами создаем; как мыслишь – помните Декарта? – так и живешь; твой атлас – чист; судьба есть контурная карта – ты сам себе геодезист.

Все, что мы делаем – попытка хоть как-нибудь не умереть; так кто-то от переизбытка ресурсов покупает треть каких-нибудь республик нищих, а кто-то – бесится и пьет, а кто-то в склепах клады ищет, а кто-то руку в печь сует; а кто-то в бегстве от рутины, от зуда слева под ребром рисует вечные картины, что дышат изнутри добром; а кто-то счастлив как ребенок, когда увидит, просушив, тот самый кадр из кипы пленок – как доказательство, что жив; а кто-нибудь в прямом эфире свой круглый оголяет зад, а многие твердят о мире, когда им нечего сказать; так кто-то высекает риффы, поет, чтоб смерть переорать; так я нагромождаю рифмы в свою измятую тетрадь, кладу их с нежностью Прокруста в свою строку, как кирпичи, как будто это будет бруствер, когда за мной придут в ночи; как будто я их пришарашу, когда начнется Страшный суд; как будто они лягут в Чашу, и перетянут, и спасут.

От жути перед этой бездной, от этой истовой любви, от этой боли – пой, любезный, беспомощные связки рви; тяни, как шерсть, в чернильном мраке из сердца строки – ох, длинны!; стихом отплевывайся в драке как смесью крови и слюны; ошпаренный небытием ли, больной абсурдом ли всего – восстань, пророк, и виждь, и внемли, исполнись волею Его и, обходя моря и земли, сей всюду свет и торжество.

Ты не умрешь: в заветной лире душа от тленья убежит. Черкнет статейку в «Новом мире» какой-нибудь седой мужик, переиздастся старый сборник, устроят чтенья в ЦДЛ – и, стоя где-то в кущах горних, ты будешь думать, что – задел; что достучался, разглядели, прочувствовали волшебство; и, может быть, на самом деле все это стоило того.

Дай Бог труду, что нами начат, когда-нибудь найти своих, пусть все стихи хоть что-то значат лишь для того, кто создал их. Пусть это мы невроз лелеем, невроз всех тех, кто одинок; пусть пахнет супом, пылью, клеем наш гордый лавровый венок. Пусть да, мы дураки и дуры, и поделом нам, дуракам.

Но просто без клавиатуры безумно холодно рукам.

27-28 февраля 2006 года.

@@@

Перед днем рожденья всегда хандреж:

Видел ли Париж? Сделал хоть на грош?

Шутишь - изнутри ж пробирает дрожь;

Что ни говоришь - все кому-то врешь.

Перед днем рожденья всегда мандраж:

Вся горишь, орешь, прямо входишь в раж,

Будто превышаешь хронометраж;

Пропадает сон, нападает жор,

Происходит всяческий форс-мажор:

Ты стоишь над этим как дирижер,

Когда в яме его пожар

Перед днем рожденья ты как Бежар,

Заходящийся в диком танце -

Бьешься так, что сходит случайный жир

А всего-то навсего - пассажир:

Перекур на одной из станций.

3 марта 2006 года.

@@@

Погляди: моя реальность в петлях держится так хлипко –

Рухнет. Обхвачу колени, как поджатое шасси.

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.*

Не проси об этом счастье, ради Бога, не проси.

Дышишь мерно, пишешь мирно, все пройдет, а ты боялась,

Скоро снова будет утро, птичка вон уже поет;

А внутри скулит и воет обессилевшая ярость,

Коготком срывая мясо, словно маленький койот;

Словно мы и вовсе снились, не сбылись, не состоялись –

Ты усталый дальнобойщик, задремавший за рулем;

Словно в черепной коробке бдит угрюмый постоялец:

Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем.

Слушай, нам же приходилось вместе хохотать до колик,

Ты же был, тебя предъявят, если спросит контролер?

Я тебя таскаю в венах, как похмельный тебяголик,

Все еще таскаю в венах. Осторожней, мой соколик.

У меня к тебе, как видишь, истерический фольклор.

Из внушительного списка саркастических отмазок

И увещеваний – больше не канает ничего.

Я грызу сухие губы, словно Митя Карамазов,

От участливых вопросов приходя в неистовство.

Ведь дыра же между ребер – ни задраить, ни заштопать.

Ласки ваши бьют навылет, молодцы-богатыри.

Тушь подмешивает в слезы злую угольную копоть.

Если так черно снаружи – представляешь, что внутри.

Мальчик, дальше, здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ.

Но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча.

Ты уйдешь, когда наешься. Доломаешь. Обескровишь.

Сердце, словно медвежонка,

За собою

Волоча.

19 марта 2006 года.

@@@

Выйдет к микрофону, буркнет

Что-нибудь - и зал в огне.

Приходи же, Ваня Ургант,

И скорей женись на мне.

21/03/06

@@@

Прежде, чем заклеймить меня злой и слабой, -

Вспомнив уже потом, по пути домой –

Просто представь себе, каково быть бабой –

В двадцать, с таким вот мозгом, хороший мой.

Злишься – обзавелась благодарной паствой,

Кормишь собой желающих раз в два дня?

Да. Те, кто был любим – ни прощай, ни здравствуй.

Тем, кто остался рядом – не до меня.

С этой войной внутри – походи, осклабясь,

В сны эти влезь – страшней, чем под героин,

После мужчин, - да, я проявляю слабость, -

Выживи, возведи себя из руин,

Пой, пока не сведет лицевые мышцы,

Пой, даже видя, сколько кругом дерьма.

Мальчик мой, ты не выдержишь – задымишься,

Срежешься, очень быстро сойдешь с ума.

Нет у меня ни паствы, ни слуг, ни свиты.

Нет никаких иллюзий – еще с зимы.

Все стало как обычно; теперь мы квиты.

Господи,

Проапгрейди и вразуми.

***

Отдайте меня букетом – одной певице.

Гвоздиками, васильками, лозой, драценой.

Пускай она обольет меня драгоценной

Улыбкой своей и бросит лежать за сценой.

Она королева.

Все остальные – вице-.

Сажает тебя в партер к себе как в корытце,

Купает в горячем голосе, как младенца,

Закутывает в сиянье, как в полотенце, -

И больше тебе совсем никуда не деться,

Нигде от нее не скрыться.

Ни фокусов, ни лукавства, ни грана фальши.

Ни рынка, ни секса – нет никакой игры там.

Выходишь с ее концерта раздетым, вскрытым,

Один, как дурак, с разбитым своим корытом,

И больше не знаешь в принципе, как жить дальше.

Все прошлое – до секунды отменено.

Такая она, Нино.

***

Жирным в журналах – желчь, ни строки о жертвах.

В жаркой зловонной жиже живем – без жабров.

Из бижутерии – тяжеленный жернов

Дежурных жанров.

Щелочь уже по щиколотки – дощечки

Тащит народ, чтоб как-то перемещаться.

Щурится по-щенячьи на солнце, щёчки

Щуплые улыбает – и ищет счастья.

Счастье все хнычет, перед окном маячит,

Хочет войти и плачет, чет или нечет.

Память меня совсем ничему не учит.

Время совсем не лечит.

6-8 апреля 2006 года.

@@@

Дробишься, словно в капле луч.

Как кончики волос секутся -

Становишься колючей, куцей,

Собой щетинишься, как бутсой,

Зазубренной бородкой - ключ.

И расслоишься, как ногтей

Края; истаешь, обесценясь.

Когда совсем теряешь цельность -

Безумно хочется детей.

Чтоб вынес акушер рябой

Грудного Маленького Принца, -

Чтоб в нем опять соединиться

Со всей бесчисленной собой.

Чтоб тут же сделаться такой,

Какой мечталось - без синекдох,

Единой, а не в разных нектах;

Замкнуться; обрести покой.

Свыкаешься в какой-то миг

С печальной мудростью о том, как

Мы продолжаемся в потомках,

Когда подохнем в нас самих.

Ночь 11-12 апреля 2006 года

@@@

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю Ему, - Он бровями-тучами водит хмуро. - Ты не хочешь со мной водиться не потому, что обижен, а потому, что я просто дура. Залегла в самом отвратительном грязном рву и живу в нем, и тщусь придумать ему эпитет. Потому что я бьюсь башкой, а потом реву, что мне больно и все кругом меня ненавидят. Потому что я сею муку, печаль, вражду, слишком поздно это осознавая. Потому что я мало делаю, много жду, нетрудолюбива как таковая; громко плачусь, что не наследую капитал, на людей с деньгами смотрю сердито. Потому что Ты мне всего очень много дал, мне давно пора отдавать кредиты, но от этой мысли я ощетиниваюсь, как ёж, и трясу кулаком – совсем от Тебя уйду, мол!..

Потому что Ты от меня уже устаешь. Сожалеешь, что вообще-то меня придумал.

Я тебе очень вряд ли дочь, я скорее флюс; я из сорных плевел, а не из зерен; ухмыляюсь, ропщу охотнее, чем молюсь, все глумлюсь, насколько Ты иллюзорен; зыбок, спекулятивен, хотя в любой русской квартире – схемка Тебя, макетик; бизнес твой, поминальный и восковой – образцовый вполне маркетинг; я ношу ведь Тебя распятого на груди, а Тебе дают с Тебя пару центов, процентов, грошей? - Хорошо, говорю, я дура, не уходи. Посиди тут, поговори со мной, мой хороший.

Ты играешь в огромный боулинг моим мирком, стиснув его в своей Всемогущей руце, катишь его орбитой, как снежный ком, чувством влеком, что все там передерутся, грохнет последним страйком игра Твоя. Твой азарт уже много лет как дотлел и умер. А на этом стеклянном шарике только я и ценю Твой гигантоманский усталый юмор.

А на этом стеклянном шарике только Ты мне и светишь, хоть Ты стареющий злой фарцовщик. Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин. Я танцую тебе, смеюсь, дышу горячо, как та девочка у Пикассо, да-да, на шаре. Ты глядишь на меня устало через плечо, Апокалипсис, как рубильник, рукой нашаря. И пока я танцую, спорю, кричу «смотри!» - даже понимая, как это глупо, - все живет, Ты же ведь стоишь еще у двери и пока не вышел из боулинг-клуба.

Ночь 17-18 апреля 2006 года.

@@@

Мужик в метро, бородатый, всклокоченный, седой, большие квадратные очки советского еще производства у дужек поддеты огромными булавками; читает газету, нетерпеливо встряхивая листы и что-то бормоча.

Потом видит на странице большой портрет Ющенко и начинает со всей силы тыкать в него пальцем и страшно материться; вагон наблюдает; мужчина листает газету, все еще тяжело дыша от негодования, читает что-то про Северную Корею, светлеет лицом, показывает узкоглазому мужчине во френче, что на фотографии, большой палец; потом снова натыкается на Ющенко, собирает лоб в складки, кричит, достает из кармана ключи и начинает со всей силы бить бумагу ключом. Пропарывает. Произносит нечеловеческое.

Вот для кого стоит печатать газеты, думаю я. Страшно представить, что он делает с телевизором.

25/05/06

@@@

Я всегда с собой в ладу.

Просто я на все кладу.

9 июня 2006 года.

@@@

Вечер душен, мохито сладок, любовь навек.

Пахнет йодом, асфальтом мокрым и мятной Wrigley.

Милый мальчик, ты весь впечатан в изнанку век:

Как дурачишься, куришь, спишь, как тебя постригли,

Как ты гнешь уголками ямочки, хохоча,

Как ты складываешь ладони у барных стоек.

Я наотмашь стучу по мыслям себя. Я стоик.

Мне еще бы какого пойла типа Хуча.

Я вся бронзовая: и профилем, и плечом.

Я разнеженная, раскормленная, тупая.

Дай Бог только тебе не знать никогда, о чем

Я тут думаю, засыпая.

Я таскаюсь везде за девочками, как Горич

За женою; я берегу себя от внезапных

Вспышек в памяти - милый мальчик, такая горечь

От прохожих, что окунают меня в твой запах,

От людей, что кричат твое золотое имя -

Так, на пляже, взрывая тапком песочный веер.

Милый мальчик, когда мы стали такими злыми?..

Почему у нас вместо сердца пустой конвейер?..

Я пойду покупать обратный билет до ада плюс

Винограду, черешни, персиков; поднатужась

Я здесь смою, забуду, выдохну этот ужас.

...Милый мальчик, с какого дня я тебе не надоблюсь?

Это мой не-надо-блюз.

Будет хуже-с.

Ранним днем небосвод здесь сливочен, легок, порист.

Да и море - такое детское поутру.

Милый мальчик, я очень скоро залезу в поезд

И обратной дорогой рельсы и швы сотру.

А пока это все - so true.

7 июля 2006 года

@@@

ТБ

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.

Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. Она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно. Даже больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. Только безнадежная.

Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала. Она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.

Я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – все, не выношу, несудьба. Зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод да смола. А вот тут, гляди, - родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнает.

Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится. Он не любит ее, наверное, с января еще – но томим виноватой нежностью старшеклассника.

Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». Он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.

И какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до вечера будет маяться отчего-то.

Ночь 13-14 июля 2006 года.

@@@

Нет, доктор, меня не портят – а умирают.

Вспороли все мои струны подряд, пройдохи.

Они меня не умеют. Перевирают.

Фальшивят меня, бросают на полувздохе.

Играют меня по-школьному, зло, громоздко,

Не чувствуют сути! Жалуешься – угрозы.

А если б они прислушались! Если б мозга

Коснулся сигнал – ведь были бы виртуозы!

Но вывернут так – себя не узнаешь в зеркале.

А я открываюсь искренне, без условий.

И плачу: За что ж вы так меня исковеркали?..

Они мне: Да ну, сам черт в тебе ногу сломит.

Мальчишки ведь, дети – что бы хоть понимали!

Хохочут, кричат, с размаху бьют по плечу!

Но вот расшалились, доктор, - и доломали.

Не трогайте, доктор, хватит.

Я не звучу.

***

Накрывают тревогой койки – такой тяжелой, что не засну.

Испариться бы, попросить их меня не трогать.

Я люблю тебя так, как щупают языком кровоточащую десну.

Как касаются пальцем места, где содран ноготь.

Я люблю тебя, как в приемной сидят и ждут.

Побелелые, словно выпаренные, лица.

Ожиданье – такой же спазм: оно крутит в жгут.

Я люблю тебя так, что больно пошевелиться.

Я не жду ничего. Я смирная, будто агнец.

Врач всех нас оглядит и цокнет: «Вот молодцы-то!»

Я люблю тебя так, что это теперь диагноз.

Индуцированный синдром тебядефицита.

***

Да, а лето-то какое.

Все несется кувырком.

Из приемного покоя

Тянет свежим ветерком.

Стекла в длинных грязных каплях.

Птицы высоко летят.

Девушки в больничных тапках

Все похожи на утят.

Тишина, прохлада, благость.

Мысли съело пустотой.

Сестры в капельницы август

Разливают золотой.

Навещать приходят реже –

Дорог внутренний уют.

Скоро мне тебя отрежут

И зашьют.

4 августа 2006 года.

@@@

Жаль, в моих смс-архивах программы нету,

Что стирала бы слой отмерший в режиме «авто».

Я читаю «ну я же рядом с тобой» - а это

Уже неправда.

Недействительные талоны; ущерб немыслим.

Информация неверна; показанья лживы.

Он писал мне «я тут умру без тебя», но мы с ним

Остались живы.

Я читаю: «Я буду после работы сразу

И останусь» - но не останется. Нестыковки.

Пусть указывают срок годности каждой фразы

На упаковке.

Истечет ведь куда быстрее, чем им поверишь.

И за это им даже, в общем-то, не предъявишь.

Сколько нужно, чтоб написать их? Минуты две лишь

И десять клавиш.

Сколько нужно, чтоб обезвредить их, словно мину

У себя в голове?.. Сапер извлечет из почвы

Как из почты, и перережет, как пуповину

Проводочек: «Эй, половина.

Спокойной ночи».

11 августа 2006 года.

@@@

Летит с ветвей ажурный лист

Приходит осень. Зябко ёжась,

Садится юный журналист

Искать фуллтаймовую должность.

Да, он, трепло и егоза,

Берется, наконец, за дело.

Не хочет быть как Стрекоза,

Что лето красное пропела,

А тут зима катит в глаза.

Он алчет славы и бабла.

Свою визитку; пропуск; статус.

Сменить веселую поддатость

На деловое бла-бла-бла.

Сменить куртенку на гвозде

На пиджачок, лэптоп и туфли.

Пельмени, что давно протухли -

На шведские столы везде.

Он спит до трех и пьет до ста

Бутылок в год, но - не тоска ли? -

Он хочет, чтоб его пускали

В партеры и на вип-места.

Так сладко жизнь его течет

И так он резв и беззаботен.

Но хочет в месяц двести сотен

И чтоб везде ему почет.

Чтоб офис, годовой баланс.

А не друзья, кабак и танцы.

Ему так мил его фриланс -

Но толку что с его фриланса?

Да, прозы требуют года.

Он станет выбрит и хозяйствен.

Сегодня с милым распиздяйством

Он расстается навсегда.

14 августа 2006 года.

@@@

Ираклий сидит на лавке в каком-то из арбатских переулков, триумфально поглощает чизбургер; я сижу на коленке у Темы Бергера и что-то рассказываю. Оборачиваюсь, осекаюсь, Ираклий вопросительно ведет бровью.

Я: Черт, как же мне избавиться от фиксации на нерусских кареглазых мальчиках?!

Тема, помедлив: Фашизм?..

15/08/06

@@@

Ревет, и чуть дышит, и веки болезненно жмурит,

Как будто от яркого света; так стиснула ручку дверную –

Костяшки на пальцах белеют; рука пахнет мокрой латунью.

И воду открыла, и рот зажимает ладонью,

Чтоб не было слышно на кухне.

Там сонная мама.

А старенькой маме совсем ни к чему волноваться.

Ревет, и не может, и злится, так это по-бабьи,

Так это дурацки и детски, и глупо, и непоправимо.

И комьями воздух глотает, гортанно клокочет

Слезами своими, как будто вот-вот захлебнется.

Кот кругло глядит на нее со стиральный машины,

Большой, умноглазый, печальный; и дергает ухом –

Снаружи-то рыжим, внутри – от клеща почерневшим.

Не то чтоб она не умела с собою справляться – да сдохли

Все предохранители; можно не плакать годами,

Но как-то случайно

Обнимут, погладят, губами коснутся макушки –

И вылетишь пулей,

И будешь рыдать всю дорогу до дома, как дура,

И тушью испачкаешь куртку,

Как будто штрихкодом.

Так рвет трубопровод.

Истерику не перекроешь, как вентилем воду.

На улице кашляет дядька.

И едет машина,

По камешкам чуть шелестя – так волна отбегает.

И из фонаря выливается свет, как из душа.

Зимой из него по чуть-чуть вытекают снежинки.

Она закусила кулак, чтобы не было громко.

И правда негромко.

Чего она плачет? Черт знает – вернулась с работы,

Оставила сумку в прихожей, поставила чайник.

- Ты ужинать будешь? – Не буду. – Пошла умываться,

А только зашла, только дверь за собой затворила –

Так губы свело,

И внутри всю скрутило, как будто

Белье выжимают.

И едет по стенке, и на пол садится, и рот зажимает ладонью,

И воздухом давится будто бы чадом табачным.

Но вроде легчает. И ноздри опухли, и веки,

Так, словно избили; глядит на себя и кривится.

Еще не прошло – но уже не срывает плотины.

Она себя слушает. Ставит и ждет. Проверяет.

Так ногу заносят на лед молодой, неокрепший,

И он под подошвой пружинит.

Выходит из ванной, и шлепает тапками в кухню,

Настойчиво топит на дне своей чашки пакетик

Имбирного чаю. Внутри нежило и спокойно,

Как после цунами.

У мамы глаза словно бездны – и все проницают.

- Я очень устала. – Я вижу. Достать шоколадку?..

А вечер просунулся в щелку оконную, дует

Осенней прохладой, сложив по-утиному губы.

Две женщины молча пьют чай на полуночной кухне,

Ломают себе по кирпичику от шоколадки,

Хрустя серебристой фольгою.

18 августа 2006 года.

@@@

Друг друговы вотчины – с реками и лесами,

Долинами, взгорьями, взлетными полосами;

Давай будем без туристов, а только сами.

Давай будто растворили нас, погребли

В биноклевой мгле.

Друг друговы корабли.

Бросаться навстречу с визгом, большими псами,

Срастаться дверьми, широтами, адресами,

Тереться носами,

Тросами,

Парусами,

Я буду губами смугло, когда слаба,

Тебя целовать слегка в горизонтик лба

Между кожей и волосами.

В какой-нибудь самой крошечной из кают,

Я буду день изо дня наводить уют,

И мы будем слушать чаечек, что снуют

Вдоль палубы, и сирен, что из вод поют.

Чтоб ветер трепал нам челки и флаги рвал,

Ты будешь вести, а я отнимать штурвал,

А на берегу салют чтоб и карнавал.

Чтоб что-то брать оптом, что-то – на абордаж,

Чтоб нам больше двадцати ни за что не дашь,

А соль проедает руки до мяса аж.

Чтоб профилем в синь, а курсом на юго-юг,

Чтоб если поодиночке – то всем каюк,

Чтоб двое форева янг, расторопных юнг,

И каждый задира, бес, баловник небес,

На шее зубец

Акулий, но можно без,

И каждый влюбленный, злой, молодой балбес.

В подзорной трубе пунктиром, едва-едва -

Друг друговы острова.

А Бог будет старый боцман, гроза морей,

Дубленый, литой, в наколках из якорей,

Молчащий красноречиво, как Билл Мюррей,

Устроенный, как герой.

Мы будем ему отрадой, такой игрой

Дельфинов или китят, где-то у кормы.

И кроме воды и тьмы нет другой тюрьмы.

И нету местоимения, кроме «мы».

И, трюмы заполнив хохотом, серебром

Дождливым московским – всяким таким добром,

Устанем, причалим, сядем к ребру ребром

И станем тянуть сентябрь как темный ром,

И тихо теплеть нутром.

И Лунья ладонь ощупает нас, строга -

Друг друговы берега.

И вечер перченым будет, как суп харчо.

Таким, чтоб в ресницах колко и горячо.

И Боцман легонько стукнет тебя в плечо:

- До скорого, брат, попутных. Вернись богатым.

И бриз в шевелюре будет гулять, игрив.

И будет назавтра ждать нас далекий риф,

Который пропорет брюхо нам, обагрив

Окрестную бирюзу нами, как закатом.

31 августа 2006 года.

@@@

А что, говорю, вот так, говорю, любезный.

Не можешь любить – сиди, говорю, дружи.

Я только могу тебя обнимать, как бездной.

Как пропасть ребенка схватывает во ржи.

А что, говорю я, дверь приоткрыв сутуло.

Вот терем мой, он не низок и не высок.

Я буду губами трогать тебя, как дуло

Беретты – между лопаток или в висок.

А что, говорю, там город лежит за дверью.

Пустыня, и в каждом сквере по миражу,

В руке по ножу, на лавочке по бомжу.

А я все сижу, гляжу и глазам не верю.

Сижу, говорю, и глаз с тебя не свожу.

***

У сердца отбит бочок.

Червоточинка, ранка, гнилость.

И я о тебе молчок,

А оно извелось, изнылось;

У сердца ободран край,

Подол, уголок, подошва.

Танцуй вот теперь, играй, -

С замочной дырой в подвздошье;

У сердца внутри боксер.

Молотит в ребро, толкает.

Изводит меня, костяшки до мяса стер.

А ты поглядишь – а взор у тебя остер,

Прищурен, глумлив – и там у него нокаут.

***

Я буду писать стихи ему – может он

Расслышит их, возвращаясь под утро с пьянки.

На шею себе повесит их, как жетон,

Стальной, именной, простого сержанта янки.

И после, какой ни будь он подлец и хам,

Кому ни клади в колени башку патлату –

Ведь не одна ж, -

Господь его опознает по тем стихам,

Хитро подмигнет, возьмет под крыло по блату.

Мол: «Этот – наш».

Ночь 10-11 сентября 2006 года.

@@@

Как надо, думаю я сегодня ночью, сильно не любить людей, чтобы втягивать их в такие сложные, выматывающие, а главное - тотально бессмысленные танцы, как отношения, - в смысле, отношения - все вот эти логи асечные с милю длиной, все вот эти коктейли терпковатые из ревности, желания бешеного, нежности материнской, умиленной - и сознания полной своей обреченности; все это затейливое иглоукалывание - вот тщеславие, вот комплекс вины, вот амбиции; все вот эти разборки в такси, ночные, со слезами, с водителем, опасливо косящимся в зеркало заднего вида; обиды, глотаемые регулярно, строго по часам, как противозачаточные таблетки - как же надо, ребята, устать от себя и хотеть от себя избавиться, сбыть себя кому-нибудь, сбагрить, задарма втюхать, бонусом, я не знаю, рекламной акцией, бесплатным подарком покупателю - чтобы каждый раз вестись на это, соглашаться, давать себя отвязать, ногой от берега оттолкнуть, чтоб еще ближайшие полгода в открытом море мыкаться, все кляня, и искать какую-то новую пристань.

Довольно много в этом острого, да, чистого жизненного спирта, девяностошестиградусного, шибающего в ноздри; ощущение жизни, вывернутой на максимум, до упора, истошного такого, лихого, свежего счастья вовлеченности, задействованности в большую, опасную, адреналиновую игру; незамутненной радости контактного спарринга с миром, когда он тебе хук поддых, а ты ему локтем в челюсть с разворота - но это же так в итоге опустошает, Господи, потрошит же, как старую тряпичную куклу, мне двадцать лет только, а я уже набита разочарованиями вся, под горлышко, и форму не держу уже, и поролон лезет из швов.

Меня в игру-то взяли еще двух лет не прошло, я новичок еще, дилетант, едва осваиваю техники и ходы - но уже неотвязный привкус повтора, неверия, предсказуемости исхода.

Как тетки в пятьдесят лет заводят восемьдесят седьмой по счету роман? Какие помещения арендуют, чтоб не таскать в себе эти тонны расставаний?..

Я дурак и нелепый, неуместный моногам, мне непостижим азарт плодить мертворожденные иллюзии, раз за разом, не снижая темпа, просто ради процесса.

Я не в смысле "уйдем же в скиты", я в смысле ну, банального ответа за тех, кого приручили. Как-то не швыряться, что ли, тяжелыми, сакральными, убойной силы словами и жестами просто ради создания видимости, что и ты ради кого-то живешь, что и ты на что-то значительное способен. Не затыкать пустоты в себе случайными мужчинами и женщинами, как комканой газетой - обувь, чтоб не ссыхалась. Мужчины эти и женщины приживутся в тебе, пригреются - а ты их как раз и вышвырнешь, потому что опять весна.

Не говорить "я же твой", когда еще кто-то как минимум имеет на тебя вполне себе имущественные права.

Не употреблять "я же люблю тебя" как легальный эвфемизм "с тобой очень удобно, мне нравится тобой пользоваться".

Не множить скорбь.

Один увернется, а в другом от этих слов сквозные дыры будут с пушечное ядро еще много лет, а ты вроде как только приободрить попытался.

Столкнулись, слиплись, разомкнулись, канули, а человек стоит, и сквозь него дорогу видно, и мяско по кромке дымится слегка, пшшш.

Да нет, у меня все хорошо на самом деле.

Просто немного тревожно.

21/09/06

@@@

Про З. вообще, конечно, нужно снимать кино, малобюджетный разудалый трэш в стиле "Вы все еще кипятите? А мы уже рубим нах!"

З. носил когда-то длинные волосы, очень длинные, а теперь коротко стрижен, и от былой роскоши у него осталась только трогательная кришнаитская косичка, которую - не смеяться! - он иногда просит по утрам заплести.

Вы заплетали косу по утрам мужчине когда-нибудь?

Это сюрреализм похлеще любого таблеточного прихода, ребята.

Так вот вчера девочка Шуша, семи лет, с челочкой и четырьми косичками в разноцветных резинках, приходит к гостям прощаться перед сном.

Ее отечески треплют за косички и спрашивают:

- Шуша, а ты прямо так завтра в школу пойдешь?

- Некоторые дяди так на работу ходят, - не моргнув глазом, басит З., и крыть сразу нечем. Вообще.

***

З. неподражаем.

Звонит мне вечером сегодня, преисполненный.

- Я, - говорит, - Вера, бачок починил.

- Вау.

- Ну похвали меня.

- Хвалю. Ты знаешь, мне когда четыре года было, я тоже со всякой фигней к маме прибегала, махала у нее перед носом и кричала - мама, мама, смотри! И мама устало кивала и говорила - да, деточка, мо-ло-дец.

- Вера, вот ты знаешь что? - ярость бушует на том конце провода. - Я вот пойду сейчас и все поломаю обратно, я мужик, Вера, зачем мне бачок, если есть балкон, я для тебя вообще-то старался, и вот вся твоя благодарность, да?!.

Аыыы.

26/09/06

@@@

Л. рассказывает о бойфренде:

- Это, Верочка, мама и папа в одном человеке, только молодом и с пенисом. Ну что, спрашивается, еще надо для счастья.

***

Алия рапортует, пионерски так:

- У нас все хорошо, мы переехали, только к нам подселили австрияка, и он почему-то считает, что я его ненавижу.

- Алия, эмм, скажем мягко, так не без основания считает половина человечества.

- Нет, ну я терплю же его! Я только запрещаю ему шуметь, есть с немытыми руками, ходить по дому без тапок и...

- Дышать.

- Нет! Даже не решила еще, что именно начать подсыпать ему в еду. Он нам, кстати, привез в подарок элитного швейцарского шоколаду. Который стремительно кончается, и скоро у меня реально не будет ни одного веского довода в пользу того, чтобы оставить австрияка в живых. Ой подожди.

Прислушивается.

- Вера, он там жрет мои сладости. Пойду поинтересуюсь, не слиплась ли у него жопа.

- Желательно насмерть.

- Да. Какая нелепая, трагическая смерть.

- Международный скандал, Алия. Мальчик один, в чужой стране, и как-то ничего не предвещало беды.

- Вера, он живет со мной в одной квартире. Ему все только и делает, что предвещает беду.

***

У З. спросили, вылетает ли он куда-нибудь на Новый год.

- Конечно, - ответил З. - В трубу.

28/09/06

@@@

Для Орфеев – приманки с мертвыми Эвридиками:

Сами ломятся в клетку. Правило птицелова.

Так любое «иди ко мне» слышишь как «и дико мне».

А нейтральное «it’s a lover» -

Как «it’s all over».

28 сентября 2006 года.

@@@

В субботу днем позвонил Саша Ф., запихнул в машину, привез на дачу к соснам, дятлам, гамакам и мартини; Саше Ф. исполнялось тридцать девять, и мы по этому поводу жарили шашлык, варили глинтвейн, пели дуэтом с З. Summertime и песни группы Браво, а похмельным, зябким, туманным утром, еще затемно, часов с шести, говорили с Карленычем за жизнь, и он меня кутал в белый плед, кормил завтраком и подробно консультировал на предмет того, как живут и думают большие дяди, и что от этого бывает случайным тетям.

Большие дяди, надо сказать, завораживают меня совершенно, как экзотические хищники. Интерес не столько женский, сколько естественнонаучный; они звучат по-другому, ниже, богаче, у них какая-то чуть волчья пластика, манера ухмыляться там, курить, смотреть на собеседника; и еще у них в глазах такая всегда дико дразнящая, умиленная искорка теплится - типа, утю-тю, ты ж моя деточка маленькая, - и смешанную реакцию вызывает - то ли башку в плечо уткнуть и заскулить жалобно, то ли лезть отчаянно драться, и чтобы обязательно победили.

***

Саша Ф. идет со мной за продуктами в магазин на станции и говорит, не глядя в глаза:

- Ты знаешь, Вера, когда фраза "хуйня какая-то вышла" относится не к поездке, не к пьянке, а к целой уже более-менее прожитой жизни, это все же немного печально.

3/10/06

@@@

Saigon (01:34 AM) :

чего то сентиментальное накатило. наверное в таком состоянии и насилуют барсуков.

Vero4ka (01:35 AM) :

Насилуют, Бергер, и при этом гладят за ухом и шепчут - девочка моя, девочка моя.

Saigon (01:36 AM) :

Барсуку? Девочка? Хм ну фиг знает...

А мадам знает толк в сексе ))

Vero4ka (01:38 AM) :

Нет, нет, понимаешь, вот просто насиловать - это одно; а когда еще при этом стискивают в объятиях и тихо на ушко шепчут - солнышко мое, детка, девочка моя - вот это настоящая, Бергер, сентиментальность. А трахать желательно при этом чем-нибудь железным.

Saigon (01:40 AM) :

Хвостом от шапки первопроходца отломанным от памятника основателю Спрингфилда, да?

Saigon (01:40 AM) :

Вер почему меня дразнят психом?

Vero4ka (01:41 AM) :

Наверное, потому, что антисемиты, мой мальчик.

***

Vero4ka (01:53 AM) :

Бергер, женись, на мне, пожалуйста, и увези меня в Биробиджан.

Saigon (01:54 AM) :

Лять, мы там будем первыми жидами с 1947 года, аборигены решат что боги вернулись!

Vero4ka (01:56 AM) :

Нам дадут девственниц и золота, хм?

Saigon (01:57 AM) :

ой видела б ты тех девственниц. я лучше дома останусь.

4/10/06

@@@

Никто из нас не хорош, и никто не плох.

Но цунами как ты всегда застают врасплох,

А районы как я нищи и сейсмоопасны.

Меня снова отстроят – к лету или скорей –

А пока я сижу без окон и без дверей

И над крышей, которой нет, безмятежно ясно.

Мир как фишечка домино – та, где пусто-пусто.

Бог сидит наверху, морскую жует капусту

И совсем не дает мне отпуску или спуску,

А в попутчики посылает плохих парней.

И мы ходим в обнимку, бедные, как Демьян,

Ты влюбленная до чертей, а он просто пьян,

И бесстыжие, and so young, and so goddamn young,

И, как водится, чем печальнее, тем верней.

***

Всех навыков – целоваться и алфавит.

Не спится. Помаюсь. Яблочко погрызу.

Он тянет чуть-чуть, покалывает, фонит –

Особенно к непогоде или в грозу.

Ночь звякнет браслетом, пряжечкой на ремне.

Обнимет, фонарным светом лизнет тоска.

Он спит – у его виска,

Тоньше волоска,

Скользит тревога не обо мне.

***

Ну все уже: шепоток, белый шум, пустяк.

Едва уловимый, тлеющий, невесомый.

Звонка его ждешь не всем существом, а так

Одной предательской хромосомой.

Скучаешь, но глуше, вывернув звук к нулю.

Как с краю игла слегка шипит по винилу.

Все выдохнула, распутала, извинила,

Но ручку берешь, расписываешь уныло –

И там,

На изнанке чека

«люблюлюблю».

2-3-4 октября 2006 года.

@@@

З. привел меня сегодня в армянский ресторанчик на Цветном, сел напротив окна и вдруг показался мне остро, непростительно красивым - у него глаза при определенном освещении насыщенно-фисташкового оттенка, ресницы бесконечные, чернющие, и сорок тысяч разновидностей ухмылки - глумливая, задумчивая, провокационная, язвительная, недоуменная, обескураженная, улыбка-замыслившего-недоброе - в общем, целый гербарий; и еще волосы, глянцевитые, черные, непослушные, взъерошенные вечно; я при этом все еще хорошо помню свое первое впечатление от этого человека, когда он меня реально ужаснул - в капюшоне от толстовки, с косичкой этой, серьгастый, бородатый - поэтому сидела и думала о том, как у влюбленных женщин смешно перефокусируется, перенастраивается что-то в хрусталике, в системе внутренних линз, в преломлении луча.

Решила измерить беспардонность оптического обмана, подлога, посмотрела фотографии в его паспорте, в загране - везде очень красивый, без шуток; стиль нашего общения с З. совсем не предполагает подобных признаний, поэтому, чтобы скрыть смущение, я пару раз назвала его жирным и тупым и еще раз попробовала избить на улице, и он вроде не заметил моего замешательства.

- А ты сможешь что ли жить и работать в Питере? Надо тебя отправить, правда, но я же скучать буду сильно.

- Да смогу, конечно, без вопросов. Что ты там будешь делать?

- Э, хуйню какую-то сморозил, прости.

Мальчик-перекати-поле - это всегда такое щемящее, ломкое счастье; еще в руках держишь, а уже щуришься на горизонт; еще только встретились вроде - а уже галочки ставишь на полях: запоминай, запоминай, пропадет и нету, что ты будешь катать на языке, чтобы чувство голода заглушить? Как смеется, как говорит, как глаза свои цвета подвядшей травы в тебя упирает, будто меч джедая.

06/10/06

@@@

Суть не в том, чтоб не лезть под поезд или знак «Не влезай – убьет». Просто ты ведь не Нео – то есть, не вопи потом, как койот. Жизнь не в жизнь без адреналина, тока, экшена, аж свербит – значит, будет кроваво, длинно, глазки вылезут из орбит. Дух захватывало, прохладца прошибала – в такой связи, раз приспичило покататься, теперь санки свои вози. Без кишок на клавиатуру и истерик по смс – да, осознанно или сдуру, ты за этим туда и лез.

Ты за этим к нему и льнула, привыкала, ждала из мглы – чтоб ходить сейчас тупо, снуло, и башкой собирать углы. Ты затем с ним и говорила, и делила постель одну – чтобы вцепляться теперь в перила так, как будто идешь ко дну. Ты еще одна самка; особь; так чего поднимаешь вой? Он еще один верный способ остро чуять себя живой.

Тебя что, не предупреждали, что потом тошнота и дрожь? Мы ж такие видали дали, что не очень-то и дойдешь. Мы такие видали виды, что аж скручивало в груди; ну какие теперь обиды, когда все уже позади. Это матч; среди кандидаток были хищницы еще те – и слетели; а с ним всегда так – со щитом или на щите.

Тебе дали им надышаться; кислородная маска тьмы, слов, парфюма, простого шанса, что какое-то будет «мы», блюза, осени, смеха, пиццы на Садовой, вина, такси, - дай откашляться, Бог, отпиться, иже еси на небеси, - тебя гладили, воскрешая, вынимая из катастроф, в тебе жили, опустошая, дров подкидывая и строф; маски нет. Чем не хороша я, ну ответь же мне, Боже мой, – только ты ведь уже большая, не пора ли дышать самой.

Бог растащит по сторонам нас; изолирует, рассадив. Отношения как анамнез, возвращенья – как рецидив.

Что тебе остается? С полки взять пинцетик; сядь, извлеки эти стеклышки все, осколки, блики, отклики, угольки. Разгрызи эту горечь с кофе, до молекулок, до частиц – он сидит, повернувшись в профиль, держит солнце между ресниц. Он звонит, у него тяжелый день – щетину свою скребя: «я нашел у скамейки желудь, вот, и кстати люблю тебя». Эти песенки, «вот теперь уж я весь твой», «ну ты там держись».

Все сокровища. Не поверишь, но их хватит тебе на жизнь.

12 октября 2006 года.

@@@

Из лета как из котла протекла, пробилась из-под завала.

А тут все палят дотла, и колокола.

Сначала не помнишь, когда дома последний раз ночевала,

Потом – когда дома просто была.

Однако кроме твоих корабля и бала

Есть еще другие дела.

Есть мама – на корвалоле, но злиться в силе,

От старости не загнувшись, но огребя.

Душа есть, с большим пробегом – ее носили

Еще десятки других тебя,

Да и в тебе ей сидеть осталось не так уж долго,

Уже отмотала срока примерно треть,

Бог стиснул, чревовещает ей – да без толку,

Самой смешно на себя смотреть.

Дурацкая, глаз на скотче, живот на вате,

Полдня собирать детали, чтоб встать с кровати,

Чтоб Он тебя, с миллиардом других сирот,

Стерег, муштровал и строил, как в интернате.

Но как-нибудь пожалеет

И заберет.

16 октября 2006 года.

@@@

Похудеть килограммов на семь-десять, чтобы острые, болезненно выступающие бедерные косточки, резко очерченные скулы и попа меньше раза в полтора; побриться наголо, оставив три-четыре миллиметра волос; забить крупный, черный, стилизованный иероглиф "дао" на левое плечо; пробить одно ухо, но сразу двумя или тремя дырками; загореть до оттенка трюфельного масла примерно; спилить ногти, красить черным или бесцветным; говорить мало, слать далеко, заламывать баснословно.

Щуриться по-солдатски, курить, хохотать раскатисто, с хрипотцой, как Йовович; носить майки-борцовки, сумки-планшеты, толстовки с капюшонами, короткие клепаные байкерские куртки, узкие дизелевские джинсы, дорогие расшнурованные сапоги, крупное серебро; держать спину; красить только ресницы; уметь драться; уметь смотреть так, чтобы у собеседника мгновенно леденели ладони; отвечать за то, что обещаешь, тех, кого приручила, то, где налажала.

Не знать компромиссов.

Быть суверенной; автономной; только своей.

Не вестись; но уметь разводить щелчком пальцев.

Не выглядеть злой - но способной дать отпор; прощать, но не забывать; никогда никого не ждать, не увещевать, не тщиться исправить; блюсти границы; делать так, чтобы, когда входишь в комнату, все машинально сводили лопатки.

Никому ничего не доказывать, только себе.

Научиться достойно проигрывать.

Научиться не бросать на полдороге, загоревшись, побаловавшись и почти мгновенно потеряв интерес, а методично доводить все до конца.

Не врать.

Называть реальные сроки.

Отучиться легко краснеть; вообще не уметь смущаться.

Стать строго обязательной к прочтению и просмотру.

Никогда не повышать голоса.

Уметь вскидывать одну бровь так, чтобы в секунду снимать все вопросы и претензии.

Не иметь равных.

Стоять за своих горой; быть человеком, которому звонят, когда больше некому.

Но стыдятся дергать по мелочам.

Иметь достаточно денег, чтобы ни от кого не зависеть; никогда не просить. Давать в долг ровно столько, сколько находишь возможным подарить.

Спать с теми, кто не предаст.

Осаживать наглецов; стыдить пустых пиздоболов; трусов просто собой не удостаивать. Строго дозировать людей во избежание острых интоксикаций.

Помириться с Богом; найти с ним наиболее простой и прямой способ взаимодействия.

Маме сделаться надеждой и опорой; по причине гулкого отсутствия альтернатив.

Быть герметичнее.

Излучать свободолюбие; но не отшельничество.

Не таить зла; не растить в себе обид; брать одной рукой за воротник и в лицо говорить все, что накипело.

Не унижаться до мстительности; вообще не снисходить до обидчиков.

Но уметь пожалеть, утешить и приласкать.

Реветь строго без свидетелей.

Быть сильной.

Учиться преодолевать все, что бы ни случилось, самой.

Запомнить и лелеять в себе это хрупкое, безмятежное равновесие; состояние покоя.

Вообще иметь три агрегатных состояния, как вода: счастливого покоя, острой радости бытия - и сна.

А сейчас прекратить швыряться инфинитивами, сесть и закончить работу. Прямо сейчас.

Вот так.

24/10/06

@@@

Перевяжи эти дни тесемкой, вскрой, когда сделаешься стара: Калашник кормит блинами с семгой и пьет с тобой до шести утра; играет в мачо, горланит блюзы – Москва пустынна, луна полна (я всех их, собственно, и люблю за то, что все как один шпана: пусть образованна первоклассно и кашемировое пальто, - но приджазованна, громогласна и надирается как никто).

Кумир вернулся в свой Копенгаген, ехиден, стрижен и большеглаз; а ты тут слушаешь Нину Хаген и Диаманду еще Галас, читаешь Бродского, Йейтса, Йитса, днем эта книга, на вечер – та, и все надеешься просветлиться, да не выходит же ни черта – все смотришь в лица, в кого б залиться, сорваться, голову очертя.

Влюбиться – выдохнуть как-то злобу, что прет ноздрями, как у быка: одну отчаянную зазнобу – сто шуток, двадцать три кабака, - с крючка сорвали на днях; похоже, что крепко держат уже в горсти; а тот, кого ты забыть не можешь, ни «мсти», ни «выпусти», ни «прости» - живет, улыбчив, холен, рекламен и любит ту, что погорячей; благополучно забыв про пламень островитянских твоих очей.

Ты, в общем, целую пятилетку романов втиснула в этот год: так молодую легкоатлетку швыряет наземь в секунде от рекорда; встанешь, дадут таблетку, с ладоней смоешь холодный пот; теперь вот меряй шагами клетку своих раздумий, как крупный скот, мечись и громко реви в жилетку тому, кто верил в иной исход.

Да впрочем, что тебе: лет-то двадцать, в груди пожар, в голове фокстрот; Бог рад отечески издеваться, раз уж ты ждешь от Него острот; Он дал и страсти тебе, и мозга, и, в целом, зрелищ огреб сполна; пока, однако, ты только моська, что заливается на Слона; когда ты станешь не просто куклой, такой, подкованной прыткой вшой – тебя Он стащит с ладони смуглой и пообщается, как с большой.

Пока же прыгай, как первогодок, вся в черноземе и синяках: беги ловушек, сетей, разводок; все научились, ты всё никак; взрослей, читай золотые книжки, запоминай все, вяжи тесьмой; отрада – в каждом втором мальчишке, спасенье – только в тебе самой; не верь сомнениям беспричинным; брось проповедовать овощам; и не привязывайся к мужчинам, деньгам, иллюзиям и вещам.

Ты перестанешь жить спешно, тряско, поймешь, насколько была глуха; с тебя облезет вся эта краска, обложка, пестрая шелуха; ты сможешь сирых согреть и слабых; и, вместо модненькой чепухи -

Когда-нибудь в подворотне лабух споет романс на твои стихи.

2-3 ноября 2006 года.

@@@

Беда никогда не приходит одна.

Обычно она дерзей.

Беда приносит с собой вина,

Приводит с собой друзей,

Берет гитару, глядит в глаза,

Играет глумливый джаз,

И сердце вниз оседает, за

Стеночку не держась.

Да, зарекайся, не доверяй, -

Но снизу, пар изо рта,

Беда звонит - значит отворяй

Железные ворота.

Жди, что триумф над тобой трубя

После сраженья-двух,

Беда загонит себя в тебя

И вышибет разом дух.

Ты пропадать станешь черти где,

Бутылки сметать с лотка,

И братья бросят тебя в беде -

Настолько она сладка.

А коль придут вызволять - ты не

Откроешь.

- Спасайся!

- Ой,

Оставьте девку наедине

С ее молодой бедой.

Когда минует она - опять

Все раны затянут льды -

Девица будет часы считать

До следующей беды.

Ночь 5-6 ноября 2006 года.

@@@

Я не умею разлюбить; могу полюбить только кого-то еще. Все несбывшиеся, канувшие, бросившие планомерно копятся у меня не в сердце даже, а где-то в костных тканях, скелет формируют; составляют что-то наподобие годовых колец. Ни на кого из них не могу долго злиться; периодически заходя в магазин и трогая тряпочку, думаю "Пошло бы N." - хотя N. не видела три года. Большое изумление испытываешь каждый раз, когда встречаешь кого-нибудь из сильно когда-то любимых и понимаешь, что чиркни искорка сейчас - и все завертелось бы снова, что бы там ни было, какая бы выжженная земля ни оставалась по человеку. Спустя время понимаешь, что нечто, изначально в нем зацепившее - никуда не делось и уже не денется. И от тебя никак не зависит, вообще.

У всех разная хронология: кто-то говорит "в девяносто восьмом, летом", кто-то - "мне тогда было четырнадцать, через два месяца после дня рождения", я говорю "это было сразу после К., за две недели до Л." Время, когда я ни в кого влюблена - пустое, полое, не индексируемое; про него потом помнишь мало и смутно.

Вместе с влюбленностью, меж тем, внутри включается мощный софит, подсвечивающий и впечатывающий в память каждую молекулу действительности; резкость увеличивается, контрастность; звук чище, пронзительнее; жизнь становится не моно, но стерео.

09/11/06

@@@

Р. К.

Помолчи меня, полечи меня, поотмаливай.

Пролей на меня прохладный свой взор эмалевый.

Умой меня, замотай мне повязкой марлевой

Дурную, неостывающую башку.

Укрой меня, побаюкай, поуговаривай,

Дай грога или какого другого варева;

Потрогай; не кожа - пламя; у ока карего

Смола закипает; все изнутри пожгу.

Такая вступила осень под сердце точненько –

Пьешь горькую, превращаешься в полуночника,

Мешком оседаешь в угол, без позвоночника,

Как будто не шел – волок себя на горбу.

Да гложут любовь-волчица, тоска-захватчица –

Стучит, кровоточит, снится; поманит – спрячется;

Так муторно, что и хочется – а не плачется,

Лишь брови ломает, скобкой кривит губу.

И кажется – все растеряно, все упущено.

Все тычешься лбом в людей, чтобы так не плющило,

Да толку: то отмороженная, то злющая,

Шипящая, как разбуженная гюрза.

Становишься громогласной и необузданной,

И мечешься так, что пот выступает бусиной

У кромки волос.

Останься еще. Побудь со мной.

И не отводи целительные глаза.

11 ноября 2006 года.

@@@

А не скосит крейза, не вылетят тормоза –

Поневоле придется вырасти Ихтиандром.

Я реальность свою натягиваю скафандром

Каждый день, едва приоткрыв глаза.

Она русифицирована; к ней спичек дают и пойла.

Снизу слякоть кладут, наверх – листовую жесть.

В ней зима сейчас – как замедленное, тупое

Утро после больших торжеств.

И модель у меня простейшая: сумки, сырость,

Рынки, кошки, бомжи, метро; иногда – весна.

Мне дарили ее с чужого плеча, на вырост,

И теперь вот она становится мне тесна.

Натирает до красноты; чертыхаясь, ранясь,

Уставая от курток, затхлости и соплей,

Страшно хочется бросить все и найти реальность

Подобротнее, подороже и потеплей.

Чтоб надеть – а она второй облегает кожей.

Не растить к ней сантиметровый защитный слой.

Чтоб оттаять в ней, перестать быть угрюмой, злой,

И - поспеть, распрямиться, стать на себя похожей.

Посмуглеть, посмешливеть, быстро освоить помесь,

Европейского с местным; сделаться звонче, но…

Но ведь только в моей, задрипанной, есть окно,

За которым – бабах – Вселенная. Невесомость.

Только в этих – составе воздухе, тьме, углу

Я могу отыскать такой рычажок, оттенок,

Что реальность сползает, дрогнув, с дверей и стенок

И уходит винтом в отверстие на полу.

20 ноября 2006 года.

@@@

Чуковская говорила мне когда-то про так называемый "комплекс очереди" - это когда вы либо все время в противофазах с человеком, который тебе нравится: ты свободна, но у него кто-то есть; потом у тебя кто-то есть, и вы опять пересекаетесь где-то, улыбаясь друг другу ты чуть виновато, он понимающе; либо он просто ветрен, и раздолбаист, и сводит с ума, а ты сидишь в уголке и осторожно тянешь руку, как главный тихоня в классе - но спрашивают кого угодно, кроме тебя.

Комплекс очереди - это подсознательная уверенность, что следующей обязательно должна быть ты. Что это вообще когда-нибудь будешь ты. Что он знает, что он тебе нравится, константно, по умолчанию, и он не забудет об этом, если вдруг что.

Я недавно обнаружила себя стоящей в трех очередях одновременно, какой-то три года, какой-то от силы месяц; это скорее смотреть кино с твоим любимым актером в главной роли, чем самой вязаться на роль; тебя мало трогает, что у него в объятиях опять не ты, однако тебя живо интересует, как он сыграет на этот раз; ты искренне желаешь ему счастья, но иногда думаешь с ухмылочкой, что ни с кем, кроме тебя, оно-таки ему не светит.

Иногда кто-то из твоих любимых актеров приходит к тебе, утыкается лбом в плечо и говорит: я больше не могу, поговори со мной.

И ты идешь трещинами от того, что человеку, который давно уже и прочно занимает пусть небольшую, но постоянную комнатку в твоей голове, так плохо сейчас, а ты ничем не можешь ему помочь. Как если бы к тебе пришел Киану Ривз и попросил бы выслушать, а ты всплескиваешь руками, заходишься междометиями и чувствуешь кошмарную беспомощность.

Я настроена на долгое, целительное безлюбовье, безураганье; мне сейчас до того спокойно, что менять это на еще месяц американских горок во главе с очередным кареглазым каким-нибудь, белозубым, а потом на два месяца кровохарканья по нему же, - было бы ужасно глупо; и когда кто-нибудь из твоих дальних маяков, мальчиков-ориентиров, легенд внутричерепного телевидения - пишет тебе что-то на манер "я тоже соскучился" или "как все-таки с тобой легко"; ты вдруг понимаешь, что стоишь уже не в очереди даже, а где-то над ней; не то чтобы дежурный ангел-хранитель, но постоянный безмолвный мысленный бодигард.

И так, ей-богу, лучше для всех.

23/11/06

@@@

Мое солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.

Почву выбили из-под ног – так учись летать.

Журавля подстрелили, синичку выдернули из рук,

И саднит под ребром, и некому залатать.

Жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный обнажив.

Рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать.

Пока финка жгла между ребер, еще был жив,

А теперь извлекли, и вынужден остывать.

Мое солнце, Бог не садист, не Его это гнев и гнет,

Только – обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим,

А Он смотрит и выжидает, сидит и мнет

Переносицу указательным и большим;

Срок приходит, нас вынимают на Божий свет, обдувают прах,

Обдают ледяным, как небытием; кричи

И брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх.

Это ты остываешь после Его печи.

Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный идиот,

Словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле.

Мое солнце, Москва гудит, караван идет,

Происходит пятница на земле,

Эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула тяжело,

Полежи в мокрой гальке, тину отри со щек.

Это кажется, что все мерзло и нежило,

Просто жизнь даже толком не началась еще.

Это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело.

Эй, а делать-то что? Слова собирать из льдин?

Мы истошно живые, слышишь, смотри в табло.

На нем циферки.

Пять.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Ночь 24-25 ноября 2006 года.

@@@

Ну хочешь – постой, послушай да поглазей.

Бывает, заглянет в очи своих друзей –

И видит пустой разрушенный Колизей.

А думала, что жива.

Кругом обойди, дотронься – ну, вот же вся.

Тугая коса да вытертая джинса.

Хмелеет с винца да ловится на живца,

На кудри да кружева.

Два дня на плаву, два месяца – на мели,

Дерет из-под ног стихи, из сырой земли,

И если бы раны в ней говорить могли –

Кормила бы тридцать ртов.

Не иду, - говорит, - гряду; не люблю – трублю,

Оркестром скорблю вслед каждому кораблю,

С девиц по слезинке, с юношей – по рублю,

Матросик, руби швартов.

На, хочешь, бери – глазищи, как у борзой.

Сначала живешь с ней – кажется, свергли в ад.

Но как-то проснешься, нежностью в тыщу ватт

Застигнутый, как грозой.

30 ноября 2006 года.

@@@

Пришла вот, сидит. Ей снегу бы раздобыть,

Как гостю. Потянет хвоей, запахнет пряным.

Хватило бы только этого декабря нам

Как мертвой воды - все вылечить,

Все забыть.

1/12/06

@@@

Декабрь – и вдруг апрелем щекочет ворот,

Мол, дернешься – полосну.

С окраин свезли да вывернули на город

Просроченную весну.

Дремучая старость года – но пахнет Пасхой,

А вовсе не Рождеством.

Бесстыжий циклон. Прохожий глядит с опаской

И внутренним торжеством.

Ты делаешься спокойный, безмолвный, ветхий.

На то же сердцебиенье – предельно скуп.

Красотка идет, и ветер рвет дым салфеткой

С ее приоткрытых губ.

Мальчонка берет за плечи, целует мокро

Подругу – та пучит глазки, оглушена.

А ты опустел: звенело, звенело – смолкло.

И тишина.

Ты снова не стал счастливым – а так хотел им

Проснуться; хрипел фальцетиком оголтелым,

Тянулся; но нет - оставленный, запасной.

Год дышит все тяжелей. Ты стоишь над телом.

Лежалой несет весной.

7 декабря 2006 года.

@@@

Придумали с Полиной трогательный эвфемизм для орального секса.

Мы зализываем друг другу раны

И лирическое, из цикла "Все люди как люди..."

Все леди как леди,

А ты как лошадь в пледе.

7/12/06

@@@

Рифмоплетство – род искупительного вранья.

Так говорят с людьми в состояньи комы.

Гладят ладони, даже хохмят, - влекомы

Деятельным бессилием. Как и я.

«Ездил на дачу к деду, прибрал в избе.

Крышу стелил. Грибов собирают – ведра!

Митька щенка взял, выглядит очень бодро».

Цель этого всего – доказать себе,

Что все как прежде – выдержал, не подох.

В мире поют, грозят, покупают платья.

Ты вроде жив формально – как тут, в палате:

Пульс там, сердцебиение, выдох-вдох.

Так вот и я. «Ну как я? Усталый гном.

В гневе смешон; безвкусно накрашен; грешен.

Как черенками сросшимися черешен

Челка моя ложится теперь углом».

Ты похудел; дежурная смотрит зло.

Пахнет больницей, въедливо и постыло.

Что мне сказать такого, чтоб отпустило?

Что мне такого сделать, чтоб помогло?

Нежностью докричаться – ну а про что ж,

Как не про то – избыток ее, излишек.

Те живут ожиданьем, что их услышат.

Я живу твердой верой, что ты прочтешь.

Ну а покуда тело твое – дупло.

Все до востребованья хранится, слова, объятья.

В мире поют, грозят, покупают платья.

Он без тебя захлопнут – ну, вот опять я –

Будто бы подпол: влажно. Темно. Тепло.

13-14 декабря 2006 года.

@@@

Зычным криком по горным рекам,

Пыльным облаком за абреком -

Будь всегда моим саундтреком,

Нестихающим, как прибой.

Жарким треском в печных заслонках,

Звоном капель с травинок ломких,

Будь всегда у меня в колонках,

Настоящей, живой собой.

14/12/06

@@@

Даже вникнув, попривыкнув,

Хлопнешь по столу рукой:

Ты ж ведь, Дмитрий Львович Быков,

Офигительный какой!

14/12/06

@@@

Придумали печальный стон ленивого Вия-фрилансера.

"Поднимите мне жопу".

Марианна рассказывает в машине, как молодая журналистка брала у нее интервью на кулинарную тему, а потом прислала текст на сверку.

В тексте было, помимо прочего, буквально следующее:

"В этом ресторане в Новый год - до восьми перемен блюют".

Новый год вообще страшный праздник, друзья.

Вы там себя берегите.

16/12/06

@@@

А ты думал, я полномочность

Муз? Из пылких таких безумиц?

Алчность,

Желчность

И неумолчность -

Всё, чем я характеризуюсь.

16 декабря 2006 года.

@@@

Всё бегаем, всё не ведаем, что мы ищем;

Потянешься к тыщам – хватишь по голове.

Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим –

Без преданной острой финки за голенищем,

Двух граммов под днищем,

Козыря в рукаве.

Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий –

Родители намекали, кем ты не стал.

Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,

Понтов и регалий, офисных зазеркалий,

Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.

Плюемся люголем, лечимся алкоголем,

Наркотики колем, блядскую жизнь браня.

Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым,

Как голем,

Без линз, колец, водолазок с горлом, -

И кожа твоя была тебе как броня.

17 декабря 2006 года.

@@@

Да, тут не без пощёчин и зуботычин,

Впрочем, легчайших, так что не кличь врачей.

Сколько б ты ни был зычен и предназначен –

А все равно найдутся погорячей.

Мальчик, держись за поручень, мир не прочен.

Ладно, не увенчают – так хоть учтут.

Выставочен как ни был бы, приурочен –

А все равно же вымучен, что уж тут.

Звонче не петь, чем Данте для Беатриче.

Нынче – ни Дуче, ни команданте Че.

Как бы ты ни был вычерчен – ты вторичен;

Тысячен, если мыслить в таком ключе.

Ты весь из червоточин, из поперечин,

Мелочен очень, сколько ни поучай.

Как бы ты ни был точен и безупречен –

Вечности не оставят тебе на чай.

И не мечтай, что Бог на тебя набычен,

Выпучен, как на чучело, на чуму.

Как бы ты ни был штучен – а ты обычен.

А остальное знать тебе ни к чему.

19 декабря 2006 года.

@@@

Время-знаток, стратег тыловых атак,

Маленький мародер, что дрожит, пакуя

Краденое – оставь мою мать в покое.

Что она натворила, что ты с ней так.

Время с кнутом, что гонит одним гуртом,

Время, что чешет всех под одну гребенку –

Не подходи на шаг к моему ребенку.

Не улыбайся хищным бескровным ртом.

Ты ведь трусливо; мелкое воровство –

Все, что ты можешь. Вежливый извращенец.

Ластишься, щерясь, – брось: у меня священность

Самых живых на свете.

А ты – мертво.

22 декабря 2006 года.

@@@

А что меня нежит, то меня и изгложет.

Что нянчит, то и прикончит; величина

Совпала: мы спали в позе влюбленных ложек,

Мир был с нами дружен, радужен и несложен.

А нынче пристыжен, выстужен; ты низложен

А я и вовсе отлучена.

А сколько мы звучны, столько мы и увечны.

И раны поют в нас голосом человечьим

И голосом волчьим; а за тобой братва

Донашивает твоих женщин, твои словечки,

А у меня на тебя отобраны все кавычки,

Все авторские права.

А где в тебе чувство, там за него и месть-то.

Давай, как кругом рассеется сизый дым,

Мы встретимся в центре где-нибудь, посидим.

На мне от тебя не будет живого места,

А ты, как всегда, окажешься невредим.

30-31 декабря 2006 года.

@@@

….

Все мои друзья либо мужики, либо девочки, любящие других девочек, характерные, с рельефными руками и хрипотцой; ну то есть реально, семьдесят процентов всех подруг - убежденно лесбийского толка, и так само получилось; я на их фоне печальный гетер-изгой, и прямо чувствую в себе эту отсталость, как если бы все давно перешли на маленькие гладкие мобильники, а ты ходишь, как дура, со своим старым раздолбанным пейджером, на который давно не присылают сообщений. Как если бы все пришли на прослушивание с собственными записями на мини-диске, а ты перекинула бы со спины баян и запела бы дурным голосом.

Повесил свой сюртук на спинку стула баянист.

Расправил нервною рукой на жопе банный лист.

Подойди скорей поближе...

….

Одна женщина говорила мне на днях, что пришла в ресторан, и ее спросили, чего она желает, а она ответила - сдохнуть, и прямо сейчас, если можно; я думаю о том, как долго готовится это блюдо, как лениво его несут, и как в итоге неловко, торопливо, комкано оно съедается; а это ведь, может, самое важное, что следует в жизни распробовать, разжевать; это, может, вообще такая острая специя, смерть, ею посыпаются все самые вкусные штуки, любовь там, секс, ощущение юности, единение, счастье - всегда же пограничное что-то, оттого и пряное настолько, и подсаживает так сильно; а в чистом виде это, может, так вкусно, что и невыносимо вовсе.

Как ты думаешь, не пора ль?

Столько мучились, столько врали.

Память вспухла уже, как вата.

Или, может быть, рановато?

Ты, наверное, ждешь морали.

Но какая уж тут мораль.

08/01/07

@@@

Первый раз попадаем во двор, где будем жить, там классическая одесская бечевка с бельем через весь дом.

Я: О, какая ночнушка! Я хочу такую ночнушку! Почему у меня нет такой?

Миша, назидательно: Низко прыгаешь.

***

- А кем ты работаешь?

- Я секретарь правления.

- Оу. И что-то входит в твои обязанности, кроме минета и кофе?

- Эмм.

***

- О, Рита, у Вас с Мариной одинаковые джинсы? А у нас с Катько одинаковые сумки!

- (печально) И одинаковые мужики.

***

Во дворе живет четверо черных, как ночь, зеленоглазых котов, у меня сводит скулы от свежей кошатины, я выбегаю каждые пятнадцать минут их жучить на улицу.

- Вера, но ведь у них же лишай!

- О нет, не лишай! Не лишай меня последнего удовольствия!

***

- Что-то не пишет мне Калашничек.

- Забухал.

- Повесился.

- А вот это уже самонадеянность, дорогая.

***

Все одесские каникулы смотрели старое кино, "Покровские ворота", "Мушкетеров", "Три плюс два"; в "Три плюс два" есть драматический момент, когда одна героиня заходит в палатку к другой, вздымая грудь, говорит косноязычно, и та ее спрашивает:

- Ты что, полюбила?!

Счастливое наивное время; это говорится с такой интонацией злорадного подозрения, с какой Катько бы спросила меня: "Ты что, охренела?" или "Ты что, нажралась?"

С тех пор, когда кто-то из нас откровенно зарывается, требуя внимания, нежности или веры во вранье, раздается характерное:

- Ты че, мать, полюбила?!

и в ответ:

- Да тьфу-тьфу-тьфу.

***

Нас с Катько пробивает в МакДональдсе, после самбуки, на нежность и демонстративность, мы играем во влюбленных девочек; снимаем поцелуи на камеру; кассиры смотрят на нас квадратными глазами.

Уже на улице, едим картошку, переглядываемся.

Катько: Сейчас вернусь.

- Я с тобой.

Оля: Я с вами, вам понадобится оператор.

Рита, просительно: И вуайерист!

09/01/07

@@@

… От Сережи другое; там примешивается такая девичья еще история, мол, сведи нас где-нибудь в другой жизни, вот же ведь бы рвануло электричество; похожи мы с тобой, даже строфикой и любовью к аллитерации; у него еще голос такой, у троих мужчин есть голос, вызывающий паралич воли, у Паши Мордюкова из "Несчастного случая", у актера Евгения Цыганова и у Сережи Бабкина; представить себе просто, что вот он этим голосом, каким поет, скажем, песню "К.ч.у.н", хрипловатым, шерстяным, с просвечивающей улыбкой, сонным воскресным утром, в майке, подойдя сзади да легонько взяв за плечи, спросит - "Кофе будешь?" - как все, дыщ, короткое замыкание.

Беспомощная, теснящая любовь: что ему сделать? Подойти сказать - это я, мы даже когда-то виделись на квартирнике, такой вы прекрасный, живите долго, вы Боженьку собой доказываете, не подумайте, я знаю что говорю?

Лене Бучч после концерта могу позвонить и излиться, Нино могу написать и исповедаться, про Сережу могу только губы грызть.

Вот, грызу.

14/01/07

@@@

Знакомилась с лошадью Рыжей, Горынычем. Зашла в денник, глажу, шерстку ворошу, а животное пятится и глазом косится недоверчиво.

Рыжая, изумленно: Вер, она тебя боится. Ты ее выше.

Вот так, еду я в машине и ржу, была маленькая - ужасно боялась лошадей. А теперь выросла - и ЛОШАДИ БОЯТСЯ МЕНЯ.

18/01/07

@@@

Ну вот так и сиди, из пальца тоску высасывая, чтоб оправдывать лень, апатией зарастать. И такая клокочет непримиримость классовая между тем, кто ты есть и тем, кем могла бы стать. Ну сиди так, сквозь зубы зло матерясь да всхлипывая, словно глина, что не нашла себе гончара, чтоб крутилась в башке цветная нарезка клиповая, как чудесно все было в жизни еще вчера. Приключилась опять подстава, любовь внеплановая, тектонический сдвиг по фазе – ну глупо ведь: эта жизнь по тебе катается, переламывая, а ты только и можешь дергаться и реветь.

Вера-Вера, ты не такая уж и особенная, это тоже отмазка, чтоб не пахать как все; а война внутри происходит междоусобная, потому что висишь на чертовом колесе, и повсюду такое поле лежит оранжевое, и дорог сотня тысяч, и золотая рожь, и зрелище это так тебя завораживает, что не слезешь никак, не выберешь, не допрёшь; тот кусок тебе мал и этот вот не хорош.

Да, ты девочка с интеллектом да с горизонтом, с атласной лентой, с косой резьбой; и такой у тебя под сердцем любовный склеп там, весь гарнизон там, и все так счастливы не с тобой; потому что ты, Вера, жерло, ты, Вера, пекло, и все бегут от тебя с ожогами в пол-лица; ты читаешь по пальцам смугло, ресницам бегло, но не видишь, где в этот раз подложить сенца.

Выдыхай, Вера, хватит плакать, кося на зрителя, это дешево; встань, умойся, заправь кровать. Все ответы на все вопросы лежат внутри тебя, наберись же отваги взять и пооткрывать. Бог не требует от тебя становленья быстрого, но пугается, когда видит через стекло – что ты навзничь лежишь полгода и, как от выстрела, под затылком пятно волос с тебя натекло.

Ты же славно соображаешь, ты вихрь, ты гонщица, только нужен внутри контакт проводков нехитрых.

Просто помни, что вот когда этот мир закончится – твое имя смешное тоже должно быть в титрах.

20 января 2007 года.

@@@

Рыжая, в дикой розовой косынке с черепами, за рулем своего гигантского джипа: Я считаю, Вера, что мужчина, который один раз отказал тебе в близости - должен содержать тебя до конца жизни. Ну, чтобы ты не дай Бог не подумала, что дело в тебе.

***

Она же, и Настя Чужая, едем обсуждаем самых больших мудаков, встреченных нами по жизни; Рыжая, бешено жестикулируя:

- Ну вот где, где делают таких мужиков? Я хочу найти свиноматку. Я хочу поджечь им гнездо!

25/01/07

@@@

Серёжа бомбой на сцену валится, она вскипает под ним, дымя. Она трясется под ним, страдалица, а он, знай, скалится в микрофон тридцатью двумя. Ритм отбивает ногами босыми, чеканит черной своей башкой - и мир идет золотыми осами, алмазной стружкой, цветной мошкой. Сергеич - это такое отчество, что испаряет во мне печаль; мне ничего от него не хочется, вот только длился б и не молчал; чтоб сипло он выдыхал спасибо нам - нам, взмокшей тысяче медвежат, чтоб к звездам, по потолку рассыпанным, кулак был брошен - и вдруг разжат; вот он стоит, и дрожат басы под ним, грохочут, ропщут и дребезжат.

А это Лена, ехидный светоч мой, арабский мальчик, глумливый черт; татуировка цветущей веточкой течет по шее ей на плечо. Она тщеславна, ей страшно хочется звучать из каждого утюга; она едва ли первопроходчица, о нет, - но хватка ее туга. И всяк любуется ею, ахая, догадки строит, как муравей - что за лукавство блестит в глазах ее, поет в рисунке ее бровей; зачем внутри закипает олово, дышать становится тяжелей, когда она, запрокинув голову, смеется хищно, как Бармалей; жестикулирует лапкой птичьею, благоухает за полверсты - и никогда тебе не постичь ее, не уместить ее красоты, - путем совместного ли распития, гулянья, хохота о былом; тебе придется всегда любить ее и быть не в силах объять умом.

Я выхожу, новый день приветствую, январь, на улице минус семь, слюнявит солнышко Павелецкую, как будто хочет сожрать совсем; стою, как масленичное чучело, луч лижет влажно, лицо корежа, и не сказать, чтоб меня не мучило, что я не Лена и не Серёжа. И я хочу говорить репризами, кивать со сцены орущим гущам - надоедает ходить непризнанным, невсесоюзным, невсемогущим; и я бы, эх, собирала клубики, и все б толпились в моей гримерке; но подбираю слова, как кубики, пока не выпадут три семерки. Пока не включит Бог светофора мне; а нет - зайду под своим логином на форум к Богу, а там на форуме все пишут "Господи, помоги нам".

Он помогает, Он ведь не врет же, таких приходит нас полный зал - допустим, Леной или Серёжей Он мне вполне себя доказал. И я гляжу вокруг завороженно, и мое сердце не знает тлена, пока тихонько поет Серёжа мне, пока мне в трубку хохочет Лена; пока они мне со сцены-палубы круги спасательные швыряют, без них я не перезимовала бы, а тут почти конец января ведь.

Один как скрежет морского гравия, другая будто глинтвейн лимонный.

А я так - просто листок за здравие, где надо

каждого

поименно.

26, 28 января 2007 года.

@@@

Не то чтобы меня лучше воспитали - нет, я просто смертельно ленива; мне в голову не придет идти куда не позвали и говорить, если не спросили; возможно, дело еще в том, что меня всерьез интересуют очень, очень немногие. Человека три если наберется, уже будет удивительно.

Население Внутренней Монголии состоит большей частью из разнообразной и многочисленной меня, и мне, слава богу, хватает экшена по самое нифигасебе.

Людей вокруг начинаешь замечать исключительно в пмс, и то потому, что они изрядно выбешивают.

Через пару дней в мире снова воцаряется вожделенная тишина, и никто уже не нарушает композиции кадра, даже если лезет в него всем своим круглым лицом.

31/01/07

@@@

Морозно, и наглухо заперты двери.

В колонках тихонько играет Стэн Гетц.

В начале восьмого, по пятницам, к Вере,

Безмолвный и полный, приходит пиздец.

Друзья оседают по барам и скверам

И греются крепким, поскольку зима.

И только пиздец остается ей верным.

И в целом, она это ценит весьма.

Особо рассчитывать не на что, лежа

В кровати с чугунной башкою, и здесь

Похоже, все честно: у Оли Сережа,

У Кати Виталик, у Веры пиздец.

У Веры характер и профиль повстанца.

И пламенный взор, и большой аппетит.

Он ждет, что она ему скажет «Останься»,

Обнимет и даже чайку вскипятит.

Но Вера лежит, не встает и не режет

На кухне желанной колбаски ему.

Зубами скрипит. Он приходит на скрежет.

По пятницам. Полный. И сразу всему.

2 февраля 2007 года.

@@@

Да, я верю, что ты ее должен драть, а еще ее должен греть и хранить от бед.

И не должен особо врать, чтоб она и впредь сочиняла тебе обед.

И не должен ходить сюда, открывать тетрадь и сидеть смотреть, как хрустит у меня хребет.

Да, я вижу, что ей написано на роду, что стройна она как лоза, что и омут в ней, и приют.

Ни дурного словца, ни в трезвости, ни в бреду, я ведь даже за, я не идиот, на таких клюют.

Так какого ты черта в первом сидишь ряду, наблюдаешь во все глаза, как во мне тут демоны вопиют.

Да, я чувствую, ее гладить - идти по льну, у нее золотой живот, тебе надо знать, что она таит.

И тебе уютно в ее плену, тебе нужен кров и громоотвод, она интуит.

Если хочется слышать, как я вас тут кляну, то пожалуй вот: на чем свет стоит.

Да, я знаю, что ты там счастлив, а я тут пью, что ты победил, я усталый псих.

Передай привет паре мелочей, например, тряпью, или no big deal, лучше выбрось их.

Ай спасибо Тому, Кто смыть мою колею тебя отрядил, всю ее расквасить от сих до сих.

Это честно - пусть Он мне бьет по губам указкой, тупой железкой, она стрекочет тебе стрекозкой.

Подсекает тебя то лаской, блестящей леской, а то сугубой такой серьезкой,

Тончайшей вязкой, своей рукой.

Ты молись, чтобы ей не ведать вот этой адской, пустынной, резкой, аж стариковской,

Аж королевской - смертельной ненависти такой.

Дорогой мой, славный, такой-сякой.

Береги там ее покой.

5 февраля 2007 года.

@@@

Добрый Отче, эй, не гляди на меня с укором.

Сам, поди-ка, меня назначил своим спецкорром.

10/02/07

@@@

Я, меж тем, когда-нибудь неизбежно состарюсь и буду либо чопорной викторианской тетушкой в юбке-рюмочке, с сумочкой-конвертом на застежке и шляпке, прости Господи, что при моем росте будет смотреться не столько смешно даже, сколько угрожающе; такой, старой девой с кружевными ночными сорочками до пят, параноидальным порядком в квартире, с толстой кошкой, с гладкой прической, сухим брезгливым ртом, болезненно прямой спиной, целым букетом сексуальных перверсий; либо грустной такой, одрябшей русской теткой с губами книзу и оплывшими глазами, на которых не держится ни один карандаш, растекается синяком; сыном-неудачником, гражданским мужем-художником; у меня будут большие шершавые руки со старческой гречкой, в крупных серебряных кольцах; я буду испитая и с брылями; еще, может быть даже, не свои зубы, с такой характерной просинью на деснах; но про это даже думать страшно.

Больше всего мне хочется оказаться впоследствии поджарой такой, бодрой лесбиянкой под полтос, с проницательным взглядом и ироничным ртом; полуседой ежик, может быть; вести саркастически бровью и отпускать комментарии сквозь вкусный самокруточный дым; у меня будет такая девица, лет тридцати, худая и резкая в жестах, как русская борзая; с каким-нибудь диким разрезом глаз, может быть, азиатка; громким, заразительным хохотом; черной глянцевитой короткой стрижкой; мы будем скорее похожи на мать и сына-подростка, чем на пару; дадим друг другу дурацкие какие-нибудь односложные прозвища, Ви, Ро, Дрю, Зло, что-то такое; общаться будем на характерном таком влюбленном матерном наречии, драться подушками; и ни до кого нам не будет дела.

Вероятно, у меня будет сын Сережа, тот самый, лет двадцати пяти; может случиться, что девочку-азиатку я отобью как раз у него, мне рассказывали такие случаи; он, впрочем, будет не особенно в обиде, скорее, будет преподносить это как пикантный семейный анекдот, будет такой, красивый рослый раздолбай с челкой, в низких джинсах, с металлической цепью для ключей на боку; я буду его страшно любить и страшно же стебать, он у меня вырастет тот еще словесный фехтовальщик; может быть, он как-нибудь приедет к нам с блеклой какой-нибудь блондиночкой, которую я ни за что не отследила бы на улице, приедет неожиданно серьезный, с другим каким-то, не своим голосом, в глаза не смотря, и тут меня сложит нежностью и ужасом, такой большой сын у меня, черт, ну надо же, такой большой, и отныне мне совершенно не принадлежит.

- Ро, - буду тыкаться я потерянно в затылок своей подруге, - Ро, он женится же, этот идиот. Ро, какое я старье. Она ведь даже не смеется никогда, Ро, что он нашел в ней, разве это мой сын. Я же ему всегда говорила, что нельзя спать с человеком, который не может тебя рассмешить.

И даже, может, позвоню его отцу, фактурному такому дядьке лет пятидесяти пяти, наполовину армянину, большой любви молодости, с которым мы хорошо когда-то пожили лет пять, даже не успели друг другу опротиветь, и буду курить в трубку и вопить, и наверняка буду звать его по отчеству, как сторожа, или по фамилии, потому что это фамилия сына:

- Маноян! Ты можешь себе представить, ее зовут Таня, и она вся просвечивает. Маноян, это наш с тобой сын разве? Разве у меня была такая постная рожа в двадцать пять лет, как у этой девицы? Да я была такой порох, что вылетали стекла, ты же помнишь; я не понимаю этого, Маноян. Он тебе покажет ее, ты только совладай с лицом.

Но виду, конечно, не подам; благословлю; Таня, вполне возможно, окажется славной девушкой; Сереже просто не нужна будет еще одна такая веселая безумица, как мать, он найдет себе омут потише и поспокойней.

Внуков своих не представляю совсем; знаю только, что буду тогда много думать о собственной матери, которую к этому моменту давно похороню, и жалеть, что нельзя ей показать этакой красоты.

Буду, вполне возможно, признанная звезда чего бы то ни было, станут периодически звать экспертом в какие-нибудь ток-шоу; узнавать продавщицы или таксисты; внучку смогу устроить в какой-нибудь хороший лицей по давнему знакомству с директрисой, которой окажется, например, Заболотная. Мою внучку будут периодически притаскивать в ее кабинет на переменах и жаловаться, и Заболотная будет смотреть на нее поверх очков-половинок и говорить:

- Маноян, Вы полагаете, Ваша семейка попортила мне мало крови?..

У нее тоже когда-нибудь будут внуки, вот же ведь, и может статься, я уже сейчас знаю, какая будет у них фамилия.

И может быть, каким-нибудь душным, разварившимся августовским полднем, избыточным, зеленым, солнечным и пыльным, я сяду где-нибудь в центре, на летней веранде хлопнуть пару мохито между встречами, буду сидеть, качать ногой в нелепой яркой босоножке, и щуриться, и вдруг увижу толстого, большого, совершенно седого Мужчину через пару столиков от себя.

- Как я соскучилась, татарская морда, - громко скажу я воздуху, глядя перед собой, и периферическим зрением увижу, как он дернулся и озирается по сторонам, - какие же ты отъел себе необъятные щеки, Сладкая Тыковка. Вероятно, [Имя] печет отменные пироги.

- Не говори, - хохотнет Мужчина через два стола, и, натурально, звякнут стаканы.

- Пригласил бы разок, на пироги-то.

- Да ты отобьешь ее у меня, старая курва, - крякнет Мужчина и сыто вытянет губы, - а я стал неповоротлив уже для поисков новой жены.

А прошло ведь тридцать лет, подумаю я, тридцать гребаных лет. У тебя вон пузо и целый выводок кареглазых, у меня вон сын женился. Тридцать лет, слушай, а вон у тебя эти ямочки, и эти же брови, которыми ты одними мог разговаривать без помех.

- Даже не думай, - процедит Мужчина, сделавшийся с годами проницательным как шаман, - она тебя если увидит, она мне потом проест всю плешь.

- Тыква, я играю в другой лиге, ты же знаешь, ты же видел Ро.

- Ро не Ро, а глаза у тебя, Вера, блядские.

Тут я, конечно, буду смеяться; потом расплачусь по счету и надену такие, зеркальные солнечные очки, как у Терминатора или американского копа восьмидесятых годов прошлого столетия.

- Зараза, - скажет Мужчина веско, припомнив, что именно такие я носила каким-то очень давним летом, сойдет по ступенькам веранды, приобнимет, чмокнет в макушку, да и пойдет к машине тяжелым уверенным шагом.

11/02/07

@@@

Девочка, где этот сбой в программе, где эта грань,

Кто все нарушил, смял, в микросхему влез?

Что происходит, когда сажают комнатную герань,

А вырастает дремучий лес?

15/02/07

@@@

Моногам - стереогам.

Часто поднимают гам.

Моногам стереогаму

Морду бьет по четвергам.

Тот шального моногама

Нежно гладит по рогам.

16/02/07

@@@

Девочка – черный комикс, ну Птица Феникс, ну вся прижизненный анекдот.

Девочка – черный оникс, поганый веник-с, и яд себе же, и антидот.

Девочка – двадцать конниц, две сотни пленниц, кто раз увидит, тот пропадет.

Девка странна малёха – не щеголиха, а дядька с крыльями за плечом.

Девочка-как-все-плохо, гляди, фунт лиха, вот интересно, а он почем.

Девочка – поволока, и повилика – мы обручим, то есть обречем.

Думает, что при деле: сложила дули и всем показывает, вертя.

Все о любви трындели, и все надули, грудную клетку изрешетя.

Двадцать один годок через две недели, не на беду ли она дурачится, как дитя.

***

И пока, Вера, у тебя тут молодость апельсиновая,

И подруги твои сиятельны и смешливы, -

Время маму твою баюкает, обессиливая.

- Как ее самочувствие? – Да пошли вы.

И пока, Вера, ты фехтуешь, глумясь и ёрничая,

Или глушишь портвейн с ребятами, пригорюнясь,

Время ходит с совочком, шаркая, словно горничная,

И прибирает за вами юность.

И пока, Вера, ты над паззлом исходишь щёлочью,

Силишься всю собрать себя по деталькам, –

Твой двадцать первый март поправляет чёлочку.

Посыпает ладони тальком.

***

Время быстро идет, мнет морды его ступня.

И поет оно так зловеще, как Птица Рух.

Я тут крикнула в трубку – Катя! – а на меня

Обернулась старуха, вся обратилась в слух.

Я подумала – вот подстава-то, у старух

Наши, девичьи, имена.

Нас вот так же, как их, рассадят по вертелам,

Повращают, прожгут, протащат через года.

И мы будем квартировать по своим телам,

Пока Боженька нас не выселит

В никуда.

Какой-нибудь дымный, муторный кабинет.

Какой-нибудь длинный, сумрачный перегон.

А писать надо так, как будто бы смерти нет.

Как будто бы смерть – пустой стариковский гон.

20 февраля 2007 года.

@@@

Милый Майкл, ты так светел; но безумие заразно.

Не щадит и тех немногих, что казались так мудры.

Ты велик, но редкий сможет удержаться от соблазна

Бросить радостный булыжник в начинателя игры.

Очень скоро твое слово ничего не будет весить;

Так, боюсь, бывает с каждой из прижизненных икон.

Ты ведь не перекричишь их; и тебя уже лет десять

Как должно не быть на свете.

Неприятно, но закон.

Что такое бог в отставке? Всех давно уже распяли.

Все разъехались по небу, разошлись на горний зов;

Очень страшно не дождаться той одной фанатской пули,

Рокового передоза, неисправных тормозов.

Это все, что нужно людям, чтоб сказали «аллилуйя!»,

Чтоб раскаялись, прозрели и зажгли бы алтари.

Чтоб толпа сказала – «Майкл, вот теперь тебя люблю я»,

Чтобы мир шептался скорбно о тебе недели три;

Милый Майкл, это участь всех, кто Богом поцелован,

Золотой венец пиара, шапка первой полосы.

А пока ты жив – ты жертва, пожилой печальный клоун:

Тыкать пальцами, кривиться, морщить глупые носы.

Ну, ходи в очках да космах, при своих сердечных спазмах;

Каково быть старой куклой? Дети делаются злей

И с какого-то момента поднимают – только на смех;

Время закругляться, Майкл, человек и мавзолей.

Это, знаешь ли, последний и решающий экзамен;

Лакмус; тест на профпригодность; главный одиночный бой.

У тебя еще есть время что-то сделать с тормозами.

И тогда я буду первой, кто заплачет над тобой.

24 февраля 2007 года.

@@@

Я люблю людей экзотических национальностей; мне нравится, как они говорят, как смотрят, как выглядят; здорово, когда ловишь пожилого кавказского бомбилу, а у него в машине играет что-то аутентичное; индусы, татары, мулаты, греки, армяне, арабы, грузины - любые кареглазые и нерусские - и все, я пропала; мама не хочет ехать со мной в Египет только по той причине, что боится неожиданных темнокожих внуков.

26/02/07

@@@

Тебя не пустят – здесь все по спискам, а ты же международным сыском пришпилен в комнатки к паспортисткам, и все узнают в тебе врага; а я тем более суверенна, и блокпосты кругом, и сирены, беги подальше от цесаревны, уж коли жизнь тебе дорога.

А сможешь спрятаться, устраниться да как-то пересечешь границу – любой таксист или проводница тебя узнает; мне донесут. Не донесут – так увидят копы, твоих портретов сто тысяч копий повсюду вплоть до степей и топей – тебя поймают, и будет суд.

И ладно копы – в газетах снимки, и изучаются анонимки, кто сообщит о твоей поимке – тому достанется полказны. Подружкам бывшим – что ты соврешь им? Таких как ты мы в салатик крошим; ты дешев, чтобы сойти хорошим, твои слащавости показны.

А криминальные воротилы все проницательны как тортилы, оно конечно, тебе фартило, так дуракам и должно везти; а если ты им расскажешь хитрость, что вообще-то приехал выкрасть меня отсюда – так они вытрясть сумеют мозг из твоей кости.

Шпана? – да что б ты ни предлагал им, ни лгал им – ты бы не помогал им; они побьют тебя всем кагалом, едва почуют в тебе гнильцу. А в забегаловку к нелегалам – так ты не спрячешься за бокалом, они читают все по лицу.

Да, к эмигрантам – так сколько влезет, они ведь только деньгами грезят, что пакистанец, что конголезец – тебя немедленно спустят с лестниц и у подъезда сдадут властям. Что бабка, согнутая к кошелкам, что зеленщик, что торговка шелком – все просияют, что ты пришел к нам, здесь очень рады таким гостям.

И если даже – то здесь все строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интересней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты все помнишь, все одолеешь и все исполнишь, и доберешься, и ровно в полночь мы с хода черного убежим.

27 февраля 2007 года

@@@

Любимый анекдот в семье:

- Мам, я домой еду, купить что-нибудь?

- Купи, сволочь, квартиру и живи отдельно!

01/03/07

@@@

Это последний раз, когда ты попался

В текст, и сидишь смеешься тут между строк.

Сколько тебя высасывает из пальца –

И никого, кто был бы с тобою строг.

Смотрят, прищурясь, думают – something’s wrong here:

В нем же зашкалит радостью бытия;

Скольким еще дышать тобой, плавить бронхи,

И никому – любить тебя так, как я.

День мерить от тебя до тебя, смерзаться

В столб соляной, прощаясь; аукать тьму.

Скольким еще баюкать тебя, мерзавца.

А колыбельных петь таких – никому.

Челку ерошить, ворот ровнять, как сыну.

Знать, как ты льнешь и ластишься, разозлив.

Скольким еще искать от тебя вакцину –

И только мне ее продавать в розлив.

Видишь – после тебя остается пустошь

В каждой глазнице, и наступает тишь.

«Я-то все жду, когда ты меня отпустишь.

Я-то все жду, когда ты меня простишь».

***

А ведь это твоя последняя жизнь, хоть сама-то себе не ври.

Родилась пошвырять пожитки, друзей обнять перед рейсом.

Купить себе анестетиков в дьюти-фри.

Покивать смешливым индусам или корейцам.

А ведь это твое последнее тело, одноместный крепкий скелет.

Зал ожидания перед вылетом к горним кущам.

Погоди, детка, еще два-три десятка лет –

Сядешь да посмеешься со Всемогущим.

Если жалеть о чем-то, то лишь о том

Что так тяжело доходишь до вечных истин.

Моя новая челка фильтрует мир решетом,

Он становится мне чуть менее ненавистен.

Все, что еще неведомо – сядь, отведай.

Все, что с земли не видно – исследуй над.

Это твоя последняя юность в конкретно этой

Непростой системе координат.

Легче танцуй стихом, каблуками щелкай.

Спать не давать – так целому городку.

А еще ты такая славная с этой челкой.

Повезет же весной какому-то

Дураку.

2 марта 2007 года.

@@@

@@@

И когда вдруг ему казалось, что ей стало больше лет,

Что она вдруг неразговорчива за обедом,

Он умел сгрести ее всю в охапку и пожалеть,

Хоть она никогда не просила его об этом.

Он едет сейчас в такси, ему надо успеть к шести.

Чтобы поймать улыбку ее мадонью,

Он любил ее пальцы своими переплести

И укрыть их другой ладонью.

Он не мог себе объяснить, что его влечет

В этой безлюдной женщине; километром

Раньше она клала ему голову на плечо,

Он не удерживался, торопливо и горячо

Целовал ее в темя.

Волосы пахли ветром.

4 марта 2007 года.

@@@

И пока он вскакивает с кровати, еще нетрезвый,

Борется в кухне с кофейной джезвой,

В темной ванной одним из лезвий

Морщит кожу на подбородке и на щеке -

Всех ее дел - быть выспавшейся да резвой,

Доплывать до линии волнорезовой;

Путешествовать налегке.

И пока он грызет губу, выбирая между простым и клетчатым,

Готовит наспех что-то из курицы и фасоли,

Идет отгонять машину из гаража;

Всех забот ее на день - ну, не обуглить плечи там,

Не наглотаться соли,

Не наступить в морского ежа.

И когда под вечер в кафе он думает - тальятелле

Или - вот кстати - пицца;

Она остается, ужинает в отеле,

Решает в центр не торопиться.

Приобретает в жестах некую величавость,

Вилку переворачивает ничком.

Арабы все улыбаются ей, курчавясь,

Как Уго Чавес,

И страстно цокают язычком.

И пока город крепко держит его когтями

И кормит печалью, а иногда смешит -

Она хочет думать, что ее здесь оттянет,

Отъегиптянит,

РазШармашит.

Нет, правда, ее раскутали здесь, раздели

И чистят теперь, изгвазданную в зиме.

Не нужно ей знать, кто там у него в постели, на самом деле.

И на уме.

9 марта 2007 года.

@@@

Ох ты гой еси, мое прайваси!

14/03/07

@@@

Встречу - конечно, взвизгну да обниму.

Время подуспокоило нас обоих.

Хотя все, что необходимо сказать ему

До сих пор содержится

В двух

Обоймах.

***

Это такое простое чувство - сесть на кровати, бессрочно выключить телефон.

Март, и плюс двадцать шесть в тени, и я нет, не брежу.

Волны сегодня мнутся по побережью,

Словно кто-то рукой разглаживает шифон.

С пирса хохочут мальчики-моряки,

Сорвиголовы все, пиратская спецбригада;

Шарм - старый город, центр, - Дахаб, Хургада.

Красное море режется в городки.

Солнце уходит, не доигравши кона.

Вечер в отеле: тянет едой и хлоркой;

Музыкой; Федерико Гарсиа Лоркой -

"Если умру я, не закрывайте балкона".

Все, что привез с собой - выпиваешь влет.

Все, что захочешь взять - отберет таможня;

Это халиф-на-час; но пока все можно.

Особенно если дома никто не ждет.

Особенно если легкость невыносимая - старый бог

Низвергнут, другой не выдан, ты где-то между.

А арабы ведь взглядом чиркают - как о спичечный коробок.

Смотрят так, что хочется придержать на себе одежду.

Одни имеют индейский профиль, другие похожи на Ленни Кравитца -

Нет, серьезно, они мне нравятся,

Глаз кипит, непривычный к таким нагрузкам;

Но самое главное - они говорят "как деля, красавица?"

И еще, может быть - ну, несколько слов на русском.

Вот счастье - от них не надо спасаться бегством,

Они не судят тебя по буковкам из сети;

Для них ты - нет, не живая сноска к твоим же текстам,

А девочка просто.

"Девочка, не грусти!"

***

Засахарить это все, положить на полку,

В минуты тоски отламывать по куску.

Арабский мальчик бежит, сломя голову, по песку.

Ветер парусом надувает ему футболку.

14-15 марта 2007 года.

@@@

Я да, бессмысленное абсолютно существо, но довольно милое все же. Мне нормально с этим. Осмысленные существа моего пола как правило так страшны и нравоучительны, что сводит зубы.

Я довольно скверно воспитана, имею привычку лезть грязными пальцами в чужое личное пространство, люблю трогать, приставать и вешаться, много и громко говорю, не делаю ничего полезного и страшно люблю халяву; плюс ко всему я основатель, почетный идеолог и уже трижды ветеран проебольного движения, ничего нет слаще на свете, чем посетить ответственную встречу и ничего потом не прислать, взять важное поручение и триумфально потом его завалить; те, кто знает меня хорошо и кому я при этом небезразлична, назначают мне встречу в семь и приезжают полвосьмого, как раз вовремя, обильно кормят, прежде чем затеять разговор, и никогда не заставляют меня оправдываться.

Еще со мной трудно жить, потому что я все время ем себе голову - а зрелище человека, который беспрерывно ест себе голову и разговаривает с тобой при этом с набитым ртом - оно сводит к чертям с ума.

При этом мне как-то баснословно везет на друзей, конечно, их много, и все они драгоценности; из меня ничего невозможно извлечь полезного, кроме приветственного визга, объятий, сбивчивых излияний и возможности вытащить куда угодно в любое время, но что-то же находят они все, не знаю, я декоративна как комнатная герань, попробуй что-нибудь стребуй с меня конкретное.

Я к тому, что нет, никаких у меня потуг на крутизну, высоколобость и эрудицию, муторно это и энергозатратно, ничего интересного. Я большей частью катаю слова в кулачке и бросаю, иногда выпадают неожиданно удачные комбинации, и это удивляет меня не меньше, чем остальных; еще у меня, говорят, глаз на всякое живое, теплокровное, я это люблю выковыривать из руды и показывать людям, и все подымают брови, вот же как, бывает, оказывается.

А то все как-то стали принимать меня за другого кого-то, и ждут от меня соответственно. Ждать от меня чего-то, ребята - это до печального гиблое дело.

Я вот хочу мандарин, даже два, и замуж за одного мальчика. Должно быть весело, замуж я еще не пробовала.

22/03/07

@@@

- А она, значит, мальчиков открывает на двадцать шестом году жизни.

- Закройте скорее обратно, а то пахнет.

- И холодно.

30/03/07

@@@

И я не знаю, что у тебя там –

У нас тут солнышко партизанит,

Лежит на крыше и целит в глаз.

Заедешь? Перезвони ребятам,

Простите, братцы, сегодня занят,

Не в этот раз.

Мы будем прятаться по кофейням,

Курить кальян с табаком трофейным,

Бродить по зелени шерстяной.

Ты будешь бойко трещать о чем-то

И вряд ли скажешь, какого черта

Ты так со мной.

А с самолета ведь лес – как ломкий

Подробный почерк, река как венка.

И далеко не везде весна.

Озера льдистой белесой пленкой

Закрыты словно кошачье веко

Во время сна.

What you’ve been doing here since I left you?

Слетай куда-нибудь, it will lift you.

Из всех широт – потеплее в той:

Там, знаешь, женщины: волос нефтью,

Ресницы черной такой финифтью,

Ладонь тафтой.

На кухне вкусное толстый повар

Из незнакомого теста лепит

И пять котлов перед ним дымят.

Лежи и слушай арабский говор

Да кружевной итальянский лепет

Да русский мат.

И воздух там не бывает пресен,

И бриз по-свойски за щечку треплет

И совершенно не снятся те,

Кто научил двум десяткам песен,

Вину, искусству возвратных реплик

И пустоте.

Тут мама деток зовет – а эти ж

Печеньем кормят отважных уток

Буквально с маленьких грязных рук.

И ты, конечно же, не заедешь.

И кто сказал бы мне, почему так,

Мой юный друг.

30 марта 2007 года.

@@@

Жаль, такая милая, а туда же, где таких берут, их же нет в продаже; по большому счету, не люди даже, а научные образцы. Может только петь об Армагеддоне, о своем прекрасном царе Гвидоне, эти маленькие ладони, выступающие резцы.

Может только петь, отбывать повинность, так, как будто кто-то все ребра вынес, горлово и медленно, как тувинец, или горец, или казах.

У того, кто слушает больше суток, потихоньку сходит на нет рассудок, и глаза в полопавшихся сосудах, и края рукавов в слезах.

Моя скоба, сдоба, моя зазноба, мальчик, продирающий до озноба, я не докричусь до тебя до сноба, я же голос себе сорву. Я тут корчусь в запахе тьмы и прели, мой любимый мальчик рожден в апреле, он разулыбался, и все смотрели, как я падаю на траву.

Этот дробный смех, этот прищур блядский, он всегда затискан, всегда обласкан, так и тянет крепко вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу. Он растравит, сам того не желая, как шальная женушка Менелая, я дурная, взорванная и злая, прямо вены кипят на лбу.

Низкий пояс джинсов, рубашки вырез, он мальчишка, он до конца не вырос, он внезапный, мощный, смертельный вирус, лихорадящая пыльца; он целует влажно, смеется южно, я шучу так плоско и так натужно, мне совсем, совсем ничего не нужно, кроме этого наглеца.

Как же тут не вешаться от тоски, ну, он же ведь не чувствует, как я стыну, как ищу у бара родную спину, он же здесь, у меня чутье; прикоснись к нему, и немеет кожа; но Господь, несбычи мои итожа, поджимает губы – и этот тоже. Тоже, девочка, не твое.

3 апреля 2007 года.

@@@

Сколько их сидит у тебя в подрёберье, бриллиантов, вынутых из руды, сколько лет ты пишешь о них подробные, нескончаемые труды, да, о каждом песенку, декларацию, книгу, мраморную скрижаль – пока свет очей не пришлет дурацкую смску «Мне очень жаль». Пока в ночь не выйдешь, зубами клацая, ни одной машины в такой глуши. Там уже их целая резервация, этих мальчиков без души.

Детка-детка, ты состоишь из лампочек, просто лампочек в сотню ватт. Ты обычный маленький робот-плакальщик, и никто здесь не виноват. Символы латинские, буквы русские, глазки светятся лучево, а о личном счастье в твоей инструкции не написано ничего.

Счастье, детка – это другие тетеньки, волчья хватка, стальная нить. Сиди тихо, кушай антибиотики и пожалуйста, хватит ныть. Черт тебя несет к дуракам напыщенным, этот был циничен, тот вечно пьян, только ты пропорота каждым прищуром, словно мученик Себастьян. Поправляйся, детка, иди с любыми мсти, божьи шуточки матеря; из твоей отчаянной нелюбимости можно строить концлагеря.

Можно делать бомбы – и будет лужица вместо нескольких городов. Эти люди просто умрут от ужаса, не останется и следов. Вот такого ужаса, из Малхолланда, Сайлент Хилла, дурного сна – да, я знаю, детка, тебе так холодно, не твоя в этот раз весна. Ты боишься, что так и сдохнешь, сирая, в этот вторник, другой четверг – всех своих любимых экранизируя на изнанке прикрытых век.

Так и будет. Девочки купят платьишек, твоих милых сведут с ума. Уже Пасха, маленький робот-плакальщик. Просто ядерная зима.

7 апреля 2007 года.

@@@

Нет, придется все рассказать сначала, и число, и гербовая печать; видит Бог, я очень давно молчала, но теперь не могу молчать – этот мальчик в горле сидит как спица, раскаленная докрасна; либо вымереть, либо спиться, либо гребаная весна.

Первый начал, заговорил и замер, я еще Вас увижу здесь? И с тех пор я бледный безумный спамер, рифмоплетствующая взвесь, одержимый заяц, любой эпитет про лисицу и виноград – и теперь он да, меня часто видит и, по правде, уже не рад.

Нет, нигде мне так не бывает сладко, так спокойно, так горячо – я большой измученный кит-касатка, лбом упавший ему в плечо. Я большой и жадный осиный улей, и наверно, дни мои сочтены, так как в мире нет ничего сутулей и прекрасней его спины за высокой стойкой, ребром бокала, перед монитором белее льда. Лучше б я, конечно, не привыкала, но не денешься никуда.

Все, поставь на паузу, Мефистофель. Пусть вот так и будет в моем мирке. Этот старый джаз, ироничный профиль, сигарета в одной руке.

Нету касс, а то продала бы душу за такого юношу, до гроша. Но я грустный двоечник, пью и трушу, немила, несносна, нехороша. Сколько было жутких стихийных бедствий, вот таких, ехидных и молодых, ну а этот, ясно – щелбан небесный, просто божий удар поддых.

Милый друг, - улыбчивый, нетверёзый и чудесный, не в этом суть – о тебе никак не выходит прозой.

Так что, братец, не обессудь.

9 апреля 2007 года.

@@@

- Ну ты же любишь, когда пиздец. Иди стишок напиши. Сто пятый.

Рыжая говорит, что когда у человека все хорошо, это значит, что Бог о нем забыл или потерял к нему интерес, мол, ты безнадежен, иди с миром, Я тебя не знаю. Своих он гоняет в хвост и в гриву, как заправский дрессировщик, чтобы, значит, не теряли сноровки.

17/04/07

@@@

А и все тебе пьется-воется, но не плачется, хоть убей. Твои мальчики – божье воинство, а ты выскочка и плебей; там за каждым такая очередь, что стоять тебе до седин, покучнее, сукины дочери, вас полгорода, я один; каждый светлый, красивый, ласковый, каждый носит внутри ледник – неудачники вроде нас с тобой любят пыточки вроде них.

Бог умеет лелеять, пестовать, но с тобой свирепеет весь: на тебе ведь живого места нет, ну откуда такая спесь? Стисни зубы и будь же паинькой, покивай Ему, подыграй, ты же съедена тьмой и паникой, сдайся, сдайся, и будет рай. Сядь на площади в центре города, что ж ты ходишь-то напролом, ты же выпотрошена, вспорота, только нитки и поролон; ну потешь Его, ну пожалуйста, кверху брюхом к Нему всплыви, все равно не дождешься жалости, облегчения и любви.

Ты же слабая, сводит икры ведь, в сердце острое сверлецо; сколько можно терять, проигрывать и пытаться держать лицо.

Как в тюрьме: отпускают влёгкую, если видят, что ты мертва. Но глаза у тебя с издевкою, и поэтому черта с два. В целом, ты уже точно смертница, с решетом-то таким в груди.

Но внутри еще что-то сердится. Значит, все еще впереди.

17 апреля 2007 года.

@@@

Как они тебя пробивают, такую тушу?

Только войдет, наглец, разоритель гнезд –

Ты уже сразу видишь, по чью он душу.

Ты же опытный диагност.

Да, он всегда красивый, всегда плохой,

Составом, пожалуй, близкий к небесной манне.

А ты сидишь золотой блохой

В пустом, дырявом его кармане –

Бликуешь в глаза бесценной своей подковкой –

Вся мельче булавки, тоньше секундной стрелки,

Теплее всего рукам – у него под кофтой,

Вкуснее всего – таскать из его тарелки;

Все даришь ему подарки,

Лепишь ему фигурки,

Становитесь стеариновые огарки,

Солнечные придурки.

Морской песок, веселящий газ,

Прессованный теплый воздух –

Как будто в городе свет погас,

А небо – в пятикаратных звездах.

А без него начинаешь зябнуть,

Скулить щенком, выть чугунным гонгом,

И он тогда говорит – нельзя быть

Таким ребенком.

Становится крайне вежлив и адекватен.

Преувеличенно мил и чуток.

И ты хрипишь тогда – ладно, хватит.

Я не хочу так.

С твоих купюр не бывает сдачи.

Сидишь в углу, попиваешь чивас:

Ну вот, умела так много значить –

И разучилась.

Опять по кругу, все это было же,

Пора, пора уже быть умней –

Из этих мальчиков можно выложить

Сад камней.

Все слова твои будут задаром розданы,

А они потом отнесут их на барахолку.

Опять написала, глупенькая, две простыни,

Когда могла обойтись и хокку.

21 апреля 2007 года.

@@@

Маленький мальчик, углом резцы, крахмальные рукава.

Водит девочек под уздцы, раз приобняв едва.

Сколько звезд ни катай в горсти – рожа твоя крива.

Мальчик серии не-расти-после-меня-трава.

Маленький мальчик, танталовы муки, хочется и нельзя.

Пешка, которая тянет руки к блюду с башкой ферзя.

Приставучий мотив, орнамент внутренних алтарей.

Снится будто нарочно нанят, манит из-за дверей.

Маленький мальчик, каленый шип, битые тормоза.

Взрыв химический, с ног не сшиб, но повредил глаза.

Крепко легкие пообжег, но не задел лица.

Терпкий пепел, дрянной божок, мышечная гнильца.

Мальчик – медленное теченье, пальцы узкие, бровь дугой.

Мир, что крошится как печенье, осыпается под ногой.

Южный, в венах вино и Терек, гонор, говор как белый стих.

Важный; только вот без истерик, забывали и не таких.

Маленький мальчик, бухло и прозак, знай, закусывай удила.

Вот бы всыпать хороших розог за такие его дела.

Что ему до моих угрозок, до кровавых моих стишат,

Принцы, если ты отморозок, успокаивать не спешат.

Маленький мальчик, могли бы спеться, эх, такая пошла бы жисть.

Было пресно, прислали специй, вот поди теперь отдышись.

Для тебя все давно не ново, а для прочих неуловим

Тот щелчок: не хотел дурного, а пришелся под сход лавин.

Маленький мальчик, жестокий квиддич, сдохнем раньше, чем отдохнем.

Бедный Гарри, теперь ты видишь, что такое играть с огнем.

Как уходит в смолу и сало тугоплавкий и злой металл.

Нет, я этого не писала.

Нет, ты этого не читал.

25-29 апреля 2007 года.

@@@

Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц?

Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц.

Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой.

А смысл жизни – так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой.

Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора.

Но еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Страшно достает быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых.

Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых.

Все идти и думать – когда, когда, у меня не осталось сил.

Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил.

Разве только врать себе «все не зря», когда будешь совсем стара.

И еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся – неодет.

И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет.

И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого – вовсе нож.

Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснешь.

Перебои с цикутой на острие пера.

Нет, еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Еще рано – еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей.

Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей.

Еще кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь.

Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять.

Когда станет понятно, что безнадежно искать от добра добра.

Да, еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт.

Это ты все бегаешь и кричишь – но, ребята, это же – это страшное наебалово и абсурд.

Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных, больших вещей.

И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих овощей.

Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому с нынешнего утра.

И поэтому тебе, девочка, не пора еще.

Вот поэтому тебе все еще не пора.

4-5 мая 2007 года.

@@@

Звонит ближе к полвторому, подобен грому.

Телефон нащупываешь сквозь дрему,

И снова он тебе про Ерему,

А ты ему про Фому.

Сидит где-то у друзей, в телевизор вперясь.

Хлещет дешевый херес.

Городит ересь.

И все твои бесы рвутся наружу через

Отверстия в трубке, строго по одному.

«Диски твои вчера на глаза попались.

Пылищи, наверно, с палец.

Там тот испанец

И сборники. Кстати, помнишь, мы просыпались,

И ты мне все время пела старинный блюз?

Такой – уа-па-па… Ну да, у меня нет слуха».

Вода, если плакать лежа, щекочет ухо.

И падает вниз, о ткань ударяясь глухо.

«Давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь».

Бетонная жизнь становится сразу хрупкой,

Расходится рябью, трескается скорлупкой,

Когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой,

Послушаешь, как он дышит и как он врет –

Казалось бы, столько лет, а точны прицелы.

Скажите спасибо, что остаетесь целы.

А блюз этот был, наверно, старушки Эллы

За сорок дремучий год.

8 мая 2007 года.

@@@

Совпали частотами, Костя, бешеный резонанс; запели вчера – так слышно на полквартала. Похожи просто нюанс в нюанс, одно и то же на лбу у нас десница божия начертала.

Так вычисляют своих – на раз, без предисловий и прочих вводных. Слишком старые души сослали в нас, простых, тупых молодых животных.

Оба ночные, норные звери, обоим довольно зло, мех дыбом, глаза по блюдцу, ну - две шиншиллы. Обоим везло чуть реже, чем не везло, у обоих неблагодарное ремесло, симметричная дырка в черепе, в жопе шило.

Костя, как бы нас ни ломало тут по весне, ни стучало бы по башке на любом углу нам, с какой бы силой – счастье есть: вот я позвоню, ты откроешь мне и напоишь лучшим своим улуном. Или текилой.

Я люблю тебя слушать, Костя, в тебе миры и галактики, ты глядишь молодым джедаем. Мы оба с тобой не знаем правил игры, но внимательно наблюдаем и выжидаем. Умеем чуть-чуть заступать за Матрицу, видеть со стороны, слышать то, чего не секут другие; одиноки, сами себе странны – но проницаем дальше четвертой стены и немножко рубим в драматургии.

Костя! Меня жестоко разобрало. Я прячусь от всех и думаю, что соврать им. Ты, пожалуйста, не устань пускать меня под крыло и давать тепло. Как положено старшим братьям.

11 мая 2007 года.

@@@

Игорю

Из какого дерьма, мой друг, из какого сора.

У меня тут безденежье, грязь и менторы - табунами.

А у тебя золотые искры из-под курсора.

Вот и, пожалуй, разница между нами.

В этом городе все свои через две постели.

Никого невозможно слушать без пары рюмок -

Сводит скулы. Пока бокалы не опустели,

Уходи, чтоб не оказаться среди угрюмых

Привидений. Весной так хочется врать без пауз:

"Выйдешь на Тверскую - свернешь к Монмартру".

Каждый раз, когда я тут просыпаюсь,

Я пою себе "I Will Survive" как мантру.

Мне, конечно, пора пахать на попсовых нивах, -

Я подъебка небес, а вовсе не делегат их -

Перелагая классику для ленивых,

Перевирая истину для богатых, -

Буду крутая: в прищуре неохотца,

В голосе металлическая прохладца.

Из какой безнадеги, милый мой, это шьется -

Лучше даже и не вдаваться.

14 мая 2007 года.

@@@

- Выйди в скайп, пожалуйста, и камеру включи. Мужик должен быть в доме.

***

Хватаю кота и приношу его в комнату, где убирается мама.

- Ма, смотри, я нашла крысу-мутанта. Это они от грязи, наверное, заводятся. И сырости.

Мама глядит скорбно.

- Сразу по двое?..

14/05/07

@@@

Результаты спонтанного шоппинга неутешительны: я самка Гулливера, в этом городе живут любезные, гостеприимные лилипуты, которых удобно сгребать в охапку сразу штук по пять и обниматься, и сажать на колени, и кормить с рук - но когда я прошу для себя одежды, а тем более обуви, они округляют глаза, мотают испуганными головенками и виновато пожимают плечами.

И тогда я иду в раздел "for men".

Чтобы слыть красивой девочкой в этом городе, нужна дьявольская прорва денег и сил - при весьма неясных целях: красивой девочкой, чтобы что? Ну я, хорошо, перед выходом из дома буду краситься по тридцать минут, а не по две; я не буду носить удобные мужские ботинки, мужские рубашки, мужские кольца и солдатские ремни, а начну - не без содрогания - бюстгальтеры, каблуки и платья; на каблуках меня ходить учили профессионально, но если они выше семи сантиметров, то я зашкаливаю за метр девяносто, и этим зрелищем, знаете, можно сильно напугать неподготовленных.

И главное, это ведь ничего не изменит. Будет более броско, менее удобно, придется думать о таких диких для меня вещах, как стрелки на чулках, например, или отколовшийся с уголка лак на большом пальце, или шпилька, застрявшая в покрытии эскалатора - и? и?.. Аня Поппель, например, живет с девочкой, которая воспитана красавицей: она делает маски несколько раз в неделю, перед выходом на улицу тщательно выглаживает все свои воробьиные тряпочки с вырезами и кружевами, имеет на полке три разных средства для укладки волос - ну, принципиально иной биологический вид, не знаю, специальная, оранжерейная разновидность девочек - она холодеет, когда видит нас, выходящих из дома в растянутых толстовках и кедах, "как же вы так пойдете, там же будут мальчики" - но и она ведь нет, ничуть не счастливее нас, ни на йоту.

Плюс ко всему, у меня жесточайшая идиосинкразия на любые стразы, камешки, блестящие надписи: меня это всегда такой дешевизной обдает и пошлостью, что хочется сразу убежать и спрятаться. Девочки же, они совсем не этим должны быть прекрасны, не тем, что можно разглядеть при жестком мини, не черной стрелкой на верхнем веке до виска - а, я не знаю, смехом своим, гримасками, формой ладони, умением влет отбивать шутки, уютом, привычкой качать ногой в задумчивости, когда садятся на барный стул - ну, такими какими-то штуками, не очевидными сразу. Не срабатывающими в лоб и наповал.

Я устроена мужик-мужиком, в Арбат-Престиже мне делается дурно через сорок секунд, в бельевых магазинах - отчетливо не по себе, для кого все эти баснословные прозрачные веревочки за три тыщи рублей, Господи, я ношу себе черные шорты или трусы с печальными верблюдами и горя не знаю; единственное исключение - это, пожалуй, The Body Shop, там моя чудесная Маша, она всегда мне радуется как своей, посвящает во все новинки, заворачивает и надписывает пробники, взахлеб рассказывает про то, от чего сама приходит в восторг - я бы жила там, правда, среди этих банок с запахами и фотографий каких-нибудь черных женщин в платках и бусах, которые добывают для Бади Шопа драгоценное масло марулы в своей Намибии - и по этому поводу счастливо скалятся в объектив.

Я обошла четыре торговых комплекса - и купила себе новые терминаторские очки взамен прежних, и зеленую майку-алкоголичку, и объемную тушь. Надо уметь довольствоваться малым. Особенно если так много тебя самого.

19/05/07

@@@

Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту. Целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту. Под рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча. Смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа.

Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача.

Полоса отчуждения ширится, как гангрена, и лижет ступни, остерегись. В каждом баре, где мы – орет через час сирена и пол похрустывает от гильз. Что ни фраза, то пулеметным речитативом, и что ни пауза, то болото или овраг. Разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым. Я ведь тебе не враг.

Теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, ты умел еще улыбаться и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли.

Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту.

21-22 мая 2007 года.

@@@

Было белье в гусятах и поросятах – стали футболки с надписью «Fuck it all». Непонятно, что с тобой делать, ребенок восьмидесятых. В голове у тебя металл, а во рту ментол. Всех и дел, что выпить по грамотной маргарите, и под утро прийти домой и упасть без сил. И когда орут – ну какого черта, вы говорите – вот не дрогнув – «Никто рожать меня не просил».

А вот ты – фасуешь и пробиваешь слова на вынос; насыпаешь в пакет бесплатных своих неправд. И не то что не возвращаешь кредитов Богу – уходишь в минус. Наживаешь себе чудовищный овердрафт. Ты сама себе черный юмор – еще смешон, но уже позорен; все еще улыбаются, но брезгливо смыкают рты; ты все ждешь, что тебя отожмут из черных блестящих зерен. Вынут из черной, душной твоей руды. И тогда все поймут; тогда прекратятся муки; и тогда наконец-то будет совсем пора. И ты сядешь клепать все тех же – слона из мухи, много шума из всхлипа, кашу из топора.

А пока все хвалят тебя, и хлопают по плечу, и суют арахис в левую руку, в правую – ром со льдом. И ты слышишь тост за себя и думаешь – Крошка Цахес. Я измученный Крошка Цахес размером с дом.

Слышишь все, как сквозь долгий обморок, кому, спячку; какая-то кривь и кось, дурнота и гнусь. Шепчешь: пару таких недель, и я точно спячу. Еще пару недель – и я, наконец, свихнусь.

Кризис времени; кризис места; болезни роста. Сладко песенка пелась, пока за горлышко не взяла.

Из двух зол мне всегда достается просто

Абсолютная, окончательная зола.

***

В какой-то момент душа становится просто горечью в подъязычье, там, в междуречье, в секундной паузе между строф. И глаза у нее все раненые, все птичьи, не человечьи, она едет вниз по воде, как венки и свечи, и оттуда ни маяков уже, ни костров.

Долго ходит кругами, раны свои врачует, по городам кочует, мычит да ног под собой не чует.

Пьет и дичает, грустной башкой качает, да все по тебе скучает, в тебе, родимом, себя не чает.

Истаивает до ветошки, до тряпицы, до ноющей в горле спицы, а потом вдруг так устает от тебя, тупицы, что летит туда, где другие птицы, и садится – ее покачивает вода.

Ты бежишь за ней по болотам топким, холмам высоким, по крапиве, по дикой мяте да по осоке – только гладь в маслянистом, лунном, янтарном соке.

А души у тебя и не было никогда.

21 июня 2007 года.

@@@

Мое сердце тоже – горит, как во тьме лучина.

Любознательно и наивно, как у овцы.

Не то чтоб меня снедала тоска-кручина,

Но, вероятно, тоже небеспричинно

Обо мне не плачут мои вдовцы.

Их всех, для которых я танцевала пташкой, -

Легко перечесть по пальцам одной руки;

Не то чтоб теперь я стала больной и тяжкой,

Скорее – обычной серой пятиэтажкой,

В которой живут усталые старики.

Объект; никакого сходства с Кароль Буке,

Летицией Кастой или одетой махой.

Ни радуги в волосах, ни серьги в пупке.

И если ты вдруг и впрямь соберешься нахуй, -

То мы там столкнемся в первом же кабаке.

24 июня 2007 года.

@@@

Где твое счастье,

что рисует себе в блокноте в порядке бреда?

Какого слушает Ллойда Уэббера,

Дэйва Мэтьюса,

Симпли Рэда?

Что говорит, распахнув телефонный слайдер,

о толстой тетке, разулыбавшейся за прилавком,

о дате вылета,

об отце?

Кто ему отвечает на том конце?

Чем запивает горчащий июньский вечер,

нефильтрованным темным,

виски с вишневым соком,

мохито, в котором толченый лед (обязательно чтоб шуршал как морская мокрая галька и чтоб, как она, сверкал)

Что за бармен ему ополаскивает бокал?

На каком языке он думает? Мучительнейший транслит?

Почему ты его не слышишь, на линии скрип и скрежет,

Почему даже он тебя уже здесь не держит,

А только злит?

Почему он не вызовет лифт к тебе на этаж,

не взъерошит ладонью челку

и не захочет остаться впредь?

Почему не откупит тебя у страха,

не внесет за тебя задаток?

Почему не спросит:

- Тебе всегда так

сильно

хочется

умереть?

28 июня 2007 года

@@@

Лето ползет июлем как дрожжевым

Тестом. Лицо черно, как дорожный битум.

Не столько щемящей горечи по убитым,

Сколько тоскливой ненависти к живым.

Славно живешь, покуда не пишешь книг.

Искорка божья в сердце водичкой плещет,

Солнышком блещет, кровью из носа хлещет,

Едет по шее, льется на воротник.

Маленький Мук, глаза у тебя – пейот.

Солнечный психоделик, слоист, игольчат.

Смотришь и знаешь – этот меня прикончит.

Этот меня, скорее всего, добьет.

1 июля 2007 года.

@@@

Меня любят толстые юноши около сорока,

У которых пуста постель и весьма тяжела рука,

Или бледные мальчики от тридцати пяти,

Заплутавшие, издержавшиеся в пути:

Бывшие жены глядят у них с безымянных,

На шеях у них висят.

Ну или вовсе смешные дядьки под пятьдесят.

Я люблю парня, которому двадцать, максимум двадцать три.

Наглеца у него снаружи и сладкая мгла внутри;

Он не успел огрести той женщины, что читалась бы по руке,

И никто не висит у него на шее,

ну кроме крестика на шнурке.

Этот крестик мне бьется в скулу, когда он сверху, и мелко крутится на лету.

Он смеется

и зажимает его во рту.

8 июля 2007 года.

@@@

На пляже "Ривьера" лежак стоит сорок гривен.

У солнышка взгляд спокоен и неотрывен,

Как у судмедэксперта или заезжего ревизора.

Девушки вдоль по берегу ходят топлесс,

Иногда прикрывая руками область,

Наиболее лакомую для взора.

Я лежу кверху брюхом, хриплая, как Тортила.

Девочки пляшут, бегают, брызгаются водою -

Я прикрываю айпод ладонью,

Чтоб его не закоротило.

Аквалангисты похожи на сгустки нефти - комбинезон-то

Черен; дядька сидит на пирсе с лицом индейского истукана.

Я тяну ледяной мохито прозрачной трубочкой из стакана

И щурюсь, чтобы мальчишки не застили горизонта.

Чайки летят почему-то клином и медленно растворяются в облаках.

Ночью мне снится, что ты идешь из воды на сушу

И выносишь мне мою рыбью душу,

Словно мертвую женщину, на руках.

10 июля 2007 года.

@@@

(одесские таксисты)

Сегодняший был за правым рулем, татуирован, в бандане, с бородкой, с тремя золотыми серьгами в ухе. По телефону:

- Мы на Магеллановы шли, завернули на Дрейка; я не знаю, зачем они за нами пошли. Мы шли на Монтевидео. Баллов семь-восемь было. Мы бушприт только потеряли, а они мачту там, паруса. С вертолетами искали, рыбаков подключили. Тела так и не нашли. Жена сейчас страховку получить не может, потому что он вроде как пропавший без вести - я не знаю этих тонкостей. Я тебя о чем хотел попросить - он мне оставил снаряжения, когда уходил, хотел вернуться потом, самолетом забрать, сказал, ему так удобней. Так килограммов семнадцать, может, двадцать. Я это все за один раз не запихну в самолет. Ты бы забрал у меня часть, хотя бы гидрокостюмы. Я бы мог это продать все и деньги ей переслать, но я даже заикаться боюсь об этом.

13/07/07

@@@

Довольствуйся малым, мой свет, учись ничего не ждать.

А то так и будешь годами ждать, словно Вечный Жид.

Радуйся мелочи, сразу станет чуть легче жить.

Сразу снидет на голову божия благодать.

16 июля 2007 года.

@@@

И тут он приваливается к оградке, грудь ходуном.

Ему кажется, что весь мир стоит кверху дном,

А он, растопырив руки, уперся в стенки.

Он небрит, свитерок надет задом наперед,

И уже ни одно бухло его не берет,

Хотя на коньяк он тратит большие деньги.

Он стоит, и вокруг него площадь крутится, как волчок.

В голове вертолетик, в кабиночке дурачок

Месит мозги огромными лопастями.

"Вот где, значит, Господь накрыл меня колпаком,

Где-то, кажется, я читал уже о таком".

И горячий ком встает между челюстями.

"Вот как, значит, оно, башка гудит как чугун.

Квартирный хозяин жлоб, а начальник лгун,

Хвалит, хвалит, а самого зажимает адски;

У меня есть кот, он болеет ушным клещом,

А еще я холост и некрещен.

Как-то все кончается по-дурацки.

Не поговорили с тех пор, отец на меня сердит.

А еще я выплачиваю кредит,

А еще племянник, теперь мне вровень".

И тут площадь, щелчком, вращаться перестает.

Дурачина глушит свой вертолет.

И когда под легкими сходит лед -

Он немного

даже

разочарован.

18 июля 2007 года

@@@

Хвалю тебя, говорит, родная, за быстрый ум и веселый нрав.

За то, что ни разу не помянула, где был неправ.

За то, что все люди груз, а ты антиграв.

Что Бог живет в тебе, и пускай пребывает здрав.

Хвалю, говорит, что не прибегаешь к бабьему шантажу,

За то, что поддержишь все, что ни предложу,

Что вся словно по заказу, по чертежу,

И даже сейчас не ревешь белугой, что ухожу.

К такой, знаешь, тете, всё лохмы белые по плечам.

К ее, стало быть, пельменям да куличам.

Ворчит, ага, придирается к мелочам,

Ну хоть не кропает стишки дурацкие по ночам.

Я, говорит, устал до тебя расти из последних жил.

Ты чемодан с деньгами – и страшно рад, и не заслужил.

Вроде твое, а все хочешь зарыть, закутать, запрятать в мох.

Такое бывает счастье, что знай ищи, где же тут подвох.

А то ведь ушла бы первой, а я б не выдержал, если так.

Уж лучше ты будешь светлый образ, а я мудак.

Таких же ведь нету, твой механизм мне непостижим.

А пока, говорит, еще по одной покурим

И так тихонечко полежим.

21-22 июля 2007 года.

@@@

(Лохматому)

Он не пишет своих, но чужие его отчаянно веселят.

Он их складывает в башку себе, словно цацки.

Он и сам ходит где-то, куда Макар не гонял телят,

И кровь его не раствор печали, а, собственно, дистиллят.

Но писать стихи - это как-то не по-пацански.

Он как теплый циклон, продуцирует свет и тишь.

В детстве все от его спокойствия сатанели.

Ему легче сидеть в горах и курить гашиш,

Ведь когда Бог видит, что ты спешишь -

Твой состав встает посреди тоннеля

И стоит как врытый, как населенный железный гроб.

Не видать, мол, сегодня ни бухгалтерии, ни бабла нам.

Вот поэтому он сидит у себя внутри, как большой микроб,

Потребляет китайский чай, курит всякий смешной укроп,

А я еду за ним из последних строф, из последних строп -

Голубым несложенным парапланом.

26 июля 2007 года.

@@@

Что же ты, Вера, водишься с несогретыми,

Носишь их майки, пахнешь их сигаретами,

Чувствуешь их под кожей зимой и летом - и

Каждый памятный перелом.

Что же ты все на черные дыры заришься,

На трясины, пустоши да пожарища,

Там тебе самой-то себя не жаль еще,

Или, может быть, поделом?

Всей и любви, что пятьсот одна ветряная мельница,

И рубиться, и очень верить, что все изменится;

Настоящие девочки уезжают в свои именьица

И не думают ни о ком.

И читают тебя, и ты дьявольски развлекаешь их.

Юбка в мелкую сборку, папеньки в управляющих,

И не надо пить болеутоляющих

С теплым утренним молоком.

Ну а ты кто такая, Вера? Попса плакатная,

Голь перекатная,

Пыль силикатная,

Чья-то ухмылка неделикатная,

Кривоватая,

с холодком.

28-30 июля 2007 года.

@@@

Такая ночью берет тоска,

Как будто беда близка.

И стоит свет погасить в квартире –

Как в город группками по четыре

Заходят вражеские войска.

Так ночью эти дворы пусты,

Что слышно за три версты, -

Чуть обнажив голубые десны,

Рычит земля на чужих как пес, но

Сдает безропотно блокпосты.

Как в объектив набралось песка –

Действительность нерезка.

Шаг – и берут на крючок, как стерлядь,

И красной лазерной точкой сверлят

Кусочек кожи вокруг виска.

Идешь в ларек, просишь сигарет.

И думаешь – что за бред.

Ну да, безлюдно, к утру туманней,

Но я же главный противник маний,

Я сам себе причиняю вред.

Под бок придешь к ней, забыв стрельбу.

Прильнешь, закусив губу.

Лицом к себе повернешь – и разом

В тебя уставится третьим глазом

Дыра, чернеющая на лбу.

4 августа 2007 года.

@@@

Без году неделя, мой свет, двадцать две смс назад мы еще не спали, сорок - даже не думали, а итог - вот оно и палево, мы в опале, и слепой не видит, как мы попали и какой в груди у нас кипяток.

Губы болят, потому что ты весь колючий; больше нет ни моих друзей, ни твоей жены; всякий скажет, насколько это тяжелый случай и как сильно ткани поражены.

Израильтянин и палестинец, и соль и перец, слюна горька; август-гардеробщик зажал в горсти нас, в ладони влажной, два номерка; время шальных бессонниц, дрянных гостиниц, заговорщицкого жаргона и юморка; два щенка, что, колечком свернувшись, спят на изумрудной траве, сомлев от жары уже; все, что до - сплошные слепые пятна, я потом отрежу при монтаже.

Этим всем, коль будет Господня воля, я себя на старости развлеку: вот мы не берем с собой алкоголя, чтобы все случилось по трезвяку; между джинсами и футболкой полоска кожи, мир кренится все больше, будто под ним домкрат; мы с тобой отчаянно непохожи, и от этого все забавней во много крат; волосы жестким ворсом, в постели как Мцыри с барсом, в голове бурлящий густой сироп; думай сердцем - сдохнешь счастливым старцем, будет что рассказать сыновьям за дартсом, прежде чем начнешь собираться в гроб.

Мальчик-билеты-в-последний-ряд, мальчик-что-за-роскошный-вид. Мне плевать, что там о нас говорят и кто Бога из нас гневит. Я планирую пить с тобой ром и колдрекс, строить жизнь как комикс, готовить тебе бифштекс; что до тех, для кого важнее моральный кодекс - пусть имеют вечный оральный секс.

Вот же он ты - стоишь в простыне как в тоге и дурачишься, и куда я теперь уйду. Катапульта в райские гребаные чертоги - специально для тех, кто будет гореть в аду.

16 августа 2007 года.

@@@

Вероятно, так выглядел Моисей

Или, может быть, даже Ной.

Разве только они не гробили пачки всей

За полдня, как ты, не жгли одну за одной,

Умели, чтоб Бог говорил с ними, расступалась у ног вода,

Хотя не смотрели ни черно-белых, ни звуковых.

И не спали с гойками – их тогда

Не существовало как таковых.

***

Мальчик-фондовый-рынок, треск шестеренок, высшая математика; мальчик-калькулятор с надписью «обними меня». У августа в легких свистит как у конченого астматика, он лежит на земле и стынет, не поднимайте-ка, сменщик будет, пока неясно, во сколько именно.

Мальчик-уже-моей-ладони, глаза как угли и сам как Маугли; хочется парное таскать в бидоне и свежей сдобой кормить, да мало ли хочется – скажем, выкрасть, похитить, спрятать в цветах гибискуса, где-то на Карибах или Гавайях – и там валяться, и пить самбуку, и сладко тискаться в тесной хижине у воды, на высоких сваях.

Что твоим голосом говорилось в чужих мобильных, пока не грянуло anno domini? Кто был главным из многих, яростных, изобильных, что были до меня? Между темноволосыми, кареглазыми, между нами – мир всегда идет золотыми осами, льется стразами, ходит рыжими прайдами, дикими табунами. Все кругом расплескивается, распугивается, разбегается врассыпную; кареглазые смотрят так, что слетают пуговицы – даже с тех, кто приносит кофе; я не ревную.

***

А отнимут – не я ли оранжерейщик боли,

Все они сорта перекати-поля,

Хоть кричи,

Хоть ключи от себя всучи.

А потребуют – ради Бога, да забирайте.

Заклейменного, копирайтом на копирайте,

Поцелуями, как гравюры

Или мечи.

30 августа 2007 года.

@@@

Ты его видел, он худ, улыбчив и чернобров. Кто из нас первый слетит с резьбы, наломает дров? Кто из нас первый проснется мертвым, придет к другому – повесткой, бледен и нарочит? Кто на сонное «я люблю тебя» осечется и замолчит?

Ты его видел, – он худ, графичен, молочно-бел; я летаю над ним, как вздорная Тинкер Белл. Он обнимает меня, заводит за ухо прядь – я одно только «я боюсь тебя потерять».

Бог пока улыбается нам, бессовестным и неистовым; кто первый придет к другому судебным приставом? Слепым воронком, пожилым Хароном, усталым ночным конвоем? Ну что, ребята, кого в этот раз хороним, по чью нынче душу воем?

Костя, мальчики не должны длиться дольше месяца – а то еще жить с ними, ждать, пока перебесятся, растить внутри их неточных клонов, рожать их в муках; печься об этих, потом о новых, потом о внуках. Да, это, пожалуй, правильно и естественно, разве только все ошибаются павильоном – какие внуки могут быть у героев плохого вестерна? Дайте просто служанку – сменить белье нам.

Костя, что с ними делать, когда они начинают виться в тебе, ветвиться; проводочком от микрофона – а ты певица; горной тропкой – а ты все ищешь, как выйти к людям; метастазами – нет, не будем. Давай не будем.

Костя, давай поднимем по паре, тройке, пятерке тысяч – и махнем в Варанаси, как учит мудрый Борис Борисыч. Будем смотреть на индийских кошек, детишек, слизней – там самый воздух дезинфицирует от всех жизней, в том числе и текущей – тут были топи, там будет сад. Пара практикующих Бодхисаттв.

Восстанием невооруженным – уйдем, петляя меж мин и ям; а эти все возвратятся к женам, блядям, наркотикам, сыновьям, и будут дымом давиться кислым, хрипеть, на секретарей крича – а мы-то нет, мы уйдем за смыслом дорогой желтого кирпича.

Ведь смысл не в том, чтоб найти плечо, хоть чье-то, как мы у Бога клянчим; съедать за каждым бизнес-ланчем солянку или суп-харчо, ковать покуда горячо и отвечать «не ваше дело» на вражеское «ну ты чо». Он в том, чтоб ночью, задрав башку – Вселенную проницать, вверх на сотню галактик, дальше веков на дцать. Он в том, чтобы все звучало и шло тобой, и Бог дышал тебе в ухо, явственно, как прибой. В том, что каждый из нас запальчив, и автономен, и только сам – но священный огонь ходит между этих вот самых пальцев, едва проводишь ему по шее и волосам.

7-8 сентября 2007 года.

@@@

Манипенни, твой мальчик, видно, неотвратим, словно рой осиный,

Кол осиновый; город пахнет то мокрой псиной,

То гнилыми арбузами; губы красятся в светло-синий

Телефонной исповедью бессильной

В дождь.

Ты думаешь, что звучишь даже боево.

Ты же просто охотник за малахитом, как у Бажова.

И хотя, Манипенни, тебя учили не брать чужого –

Объясняли так бестолково и так лажово, -

Что ты каждого принимаешь за своего.

И теперь стоишь, ждешь, в каком же месте проснется стыд.

Он бежит к тебе через три ступени,

Часто дышит от смеха, бега и нетерпенья.

Только давай без глупостей, Манипенни.

Целевая аудитория

не простит.

10 сентября 2007 года

@@@

Мой добрый Бузин, хуже нет,

Когда перестают смеяться:

Так мы комический дуэт

Из дурочки и тунеядца,

Передвижное шапито,

Массовка, творческая челядь.

А так-то, в общем, - сказ про то,

Как никогда не стоит делать,

Коли не хочешь помереть -

Не бравым командиром Щорсом,

Не где-то в Киево-Печерском,

В беленой келье - а под черствым

Тулупом, что прогнил на треть,

На лавке в парке, чтобы впредь

Все говорили - да и черт с ним,

В глаза стараясь не смотреть.

17 сентября 2007 года.

@@@

Пыльно, курят, хлещут кофе с

Сахарином, трут в сети.

Кто хотел продаться в офис?

Вот сиди

И не пизди.

17/09/07

@@@

Сижу в ванной, реву, видимо, громко, мама приходит разговаривать со мной. Я ее не вижу, сижу за шторкой, мы обсуждаем, что со мной и как нам дальше жить. Мама уходит и прикрывает дверь.

Вылезаю из ванны, стягиваю с трубы полотенце и вижу, что на запотевшем зеркале мама пальцем нарисовала кошку сзади. Уши торчком, круглая попа, смешной хвост.

Когда я была маленькая, она это рисовала вишневым вареньем на манной каше, чтобы мне было веселее завтракать.

25/09/07

@@@

Буду реветь, криветь, у тебя же ведь

Времени нет знакомить меня с азами.

Столько рыдать – давно уже под глазами

И на щеках лицо должно проржаветь.

Буду дружна, нежна, у тебя жена,

Детки, работа, мама, и экс-, и вице-,

Столько народу против одной девицы,

Даром что атлетически сложена.

Буду Макс Фрай, let’s try, Айшварья Рай,

Втиснулись в рай, по впискам, поддельным ксивам,

Если б еще ты не был таким красивым –

Но как-то очень, - ляг да и помирай.

Буду тверда, горда, у тебя всегда

Есть для меня не более получаса –

Те, у которых вздумало получаться,

Сделались неотложными, как еда:

- «Эй, беляши, горячие беляши» -

Просто не перестанешь об этом думать.

Просто пришла судьба и сказала – ну, мать,

Вот ты теперь поди-ка

Да попляши.

25 сентября 2007 года.

@@@

Меня часто посещает мысль, что какой бы страшной штукой ни была, к примеру, Великая Отечественная - это ж были самые густые, доблестные, насыщенные, яркие годы у всех этих восьмидесятилетних людей. Важнее - и тяжелее одновременно - ничего у них не было, они все как один признаются, что помнят эти четыре года гораздо подробнее всей остальной жизни. Так бывает с большой любовью или с большой войной. Что-то такое, что раз и навсегда делает человека человеком. Какой-то такой опыт, которого, с одной стороны, врагу не пожелаешь, а с другой - который расставляет все точки над "i" и за месяц делает из тебя то, что из других никогда не выкуется. Такие высокие температуры, что - самая роскошная керамика получается.

26/09/07

@@@

Тэмури – маленький инквизитор, не для того ли запаян в темя, с сетчаткой слит.

Не убивает – пускает корни в височной доле, нервной системе – и муки длит.

Парализует мышцы, лишает воли и гибнет с теми, кого спасти соблаговолит.

Тэмури – риф-кораблекрушитель, за дальним мысом, за зеленеющим маяком.

Ему наплевать, что вы ему разрешите, не разрешите – он потрошитель, он поступает со здравым смыслом, как с тем окурком – в кусты зашвыривает щелчком.

Это вам при нем сразу нужен огнетушитель, дым коромыслом – а он не думает ни о ком.

Тэмури – мой образок нательный, едва увидим друг друга – прыснем и окружающих развлечем.

Он станет сварщиком из котельной, вселенским злом или Папой Римским, комедиографом, силачом –

И мы даже выберем день отдельный, и под мартини поговорим с ним, о том, что любим друг друга зверски –

но вновь получится

ни о чем.

27-28 сентября 2007 года.

@@@

Чего полны их глазницы – пороха ли, песка ли?

Любовь и Надежда умнее Малдера или Скалли:

Они никогда меня не искали –

К ним нужно долго идти самой.

Я старшая дочь, с меня спросят гораздо строже.

Нас разлучили в детстве, но мы похожи:

Папа взял три отреза змеиной кожи

И сотворил нас на день седьмой.

Они, как и я, наделали много дряни,

Дурачатся, говорят, шевеля ноздрями,

Но сестры слепы, а я вот зря не:

Все время видеть – мой главный долг.

А им не ведать таких бессонниц, красот, горячек,

Которыми, как железом, пытают зрячих -

Папа проектировщик, а я подрядчик.

Три поросенка – и Серый Волк.

1 октября 2007 года.

@@@

Ну нет, чтоб всерьез воздействовать на умы – мой личный неповоротлив и скуден донельзя; я продавец рифмованной шаурмы, работник семиотического МакДональдса; сорока-воровка, что тащит себе в стишок любое строфогеничное барахло, и вечно – «дружок, любезный мой пастушок, как славно все было, как больно, что все прошло».

Не куплетист для свадеб и дней рождений, но и не тот, кто уже пересек межу; как вера любая, ищу себе подтверждений, вот так – нахожу, но чаще не нахожу. Конструктор колядок, заговоров, уловок – у снобов невольно дергается ноздря; но каждому дню придумывать заголовок – появится чувство, будто живешь не зря.

Я осточертежник в митенках – худ и зябок, с огромным таким планшетом переносным. Я жалобщик при Судье, не берущем взяток, судебными исполнителями тесним. Я тот, кто все время хнычет: «Со мной нельзя так» - но ясно, что невозможно иначе с ним.

А что до амбиций – то эти меня сожрут. Они не дают мне жить – чтоб не привыкала. Надо закончить скорбный сизифов труд, взять сто уроков правильного вокала, приобрести себе шестиструнный бас. Жизнь всегда поощряла таких строптивых: к старости я буду петь на корпоративах мебельных фабрик и продуктовых баз.

Начинается тем, что нянькаешься с мерзавцами – и пишешь в тетрадку что-то, и нос не суйте; кончается же надписанными эрзацами – и, в общем-то, не меняет при этом сути. Мой мощный потенциал, в чем бы ни был выражен, - беспомощен. Эта мысль меня доканала. (Хотя эту фразу мы, если надо вырежем – святое, для федерального-то канала).

12 октября 2007 года.

@@@

Аня Грекова

Выдох пламени в форме женщины

Рыжее зарево, ноющий жар в виске

Как цепные собаки зубами сидим скрежещем мы

В телефонные трубки - в Киеве

И в Москве

Аня Грекова

Приголомшлива дiвчина

Дiамант мого серця

Свiтло мого життя

То расхохочется переливчато,

то расплачется, как дитя

Я устала, мне все сильней недужится.

Потянуло сыростью и тоской.

Зонт поставишь - и растечется лужица.

По Манежной и по Тверской

Между псами, днями, ногами, урнами

Ходят служащие-дожди.

Я сумую, сонечко, як по-дурному,

як нiколи

i як завжди.

Раз поговоришь с тобой, Аня Грекова

Так и будет потом знобить.

Крiм тебе, кохана,

смешить-то некого.

Слушать некого

И любить.

15/10/07

@@@

Как наш Босс Володечка

Пьет эрл грей из чайничка.

Он как в море лодочка,

Он как в небе чаечка.

Он с глазами чистыми,

Со стальными нервами,

Трет и с программистами,

И с акционерами,

И когда вдруг хнычем мы,

Или если плачем мы -

Он нас необычными

Кормит бизнес-ланчами.

Все, чего изволите,

Если вы осилите -

Скажет вам про кволити

И про юзабилити,

И на шее родинка,

И всех строит планово -

И такой молоденький,

А уже за главного.

Холод да щекоточка

От него, начальничка.

Он как в спину плеточка,

Он как в небе чаечка.

19/10/07

@@@

И если летом она казалась царевна Лыбедь,

То к осени оказалась царевна-блядь -

И дни эти вот, как зубы, что легче выбить,

Чем исправлять.

Бывший после случайного секса-по-старой-памяти

Берет ее джинсы, идя открывать незваному визитеру.

Те же стаканы в мойке, и майки в стирке, и потолки.

И уголки у губ, и между губами те

же самые кольца дыма; она надевает его, и они ей впору.

А раньше были бы велики.

Старая стала: происходящее все отдельнее и чужей.

Того и гляди, начнет допиваться до искажений, до миражей,

до несвоих мужей,

До дьявольских чертежей.

Все одна плотва: то угрюмый псих, то унылый хлюпик.

В кои-то веки она совсем никого не любит,

Представляя собою актовый зал, где погашен свет.

Воплощая Мертвое море, если короткой фразой -

Столько солей, минералов, грязей -

А жизни нет.

Ну, какое-то неприкаянное тире

Вместо стрелочки направленья, куда идти, да.

Хорошая мина при этой ее игре

Тянет примерно на килограмм пластида,

Будит тяжкие думы в маме и сослуживцах.

Осень как выход с аттракциона, как долгий спад.

Когда-то-главный приходит с кухни в любимых джинсах

И ложится обратно спать.

22 октября 2007 года.

@@@

Да не о чем плакать, Бога-то не гневи.

Не дохнешь - живи, не можешь - сиди язви.

Та смотрит фэшн-тиви, этот носит серьгу в брови, -

У тебя два куба тишины в крови.

Не так чтобы ад - но минималистский холод и неуют.

Слова поспевают, краснеют, трескаются, гниют;

То ангелы смолкнут, то камни возопиют -

А ты видишь город, выставленный на mute.

И если кто-то тебя любил - значит, не берег,

Значит, ты ему слово, он тебе - поперек;

В правом ящике пузырек, в пузырьке зверек,

За секунду перегрызающий провода.

Раз - и звук отойдет, вроде околоплодных вод,

Обнажив в голове пустой, запыленный сквот,

Ты же самый красноречивый экскурсовод

По местам своего боевого бесславия - ну и вот:

Гильзы,

Редкая хроника,

Ломаная слюда.

31 октября 2007 года.

@@@

Он глядит на нее, скребет на щеке щетину, покуда несут соте.

"Ангел, не обжившийся в собственной красоте.

Ладно фотографировать - по-хорошему, надо красками, на холсте.

Если Господь решил меня погубить - то Он, как обычно, на высоте".

Он грызет вокруг пальца кожу, изводясь в ожидании виски и овощей.

"Мне сорок один, ей семнадцать, она ребенок, а я кащей.

Сколько надо ей будет туфель, коротких юбочек и плащей;

Сколько будет вокруг нее молодых хлыщей;

Что ты, кретин, затеял, не понимаешь простых вещей?"

Она ждет свой шейк и глядит на пряжку его ремня.

"Даже больно не было, правда, кровь потом шла два дня.

Такой вроде взрослый - а пятка детская прямо, узенькая ступня.

Я хочу целоваться, вот интересно, он еще сердится на меня?"

За обедом проходит час, а за ним другой.

Она медленно гладит его лодыжку своей ногой.

4 ноября 2007 года.

@@@

Я знаю, откуда это берется: мама тебя всегда безумно любила, а папы просто не было. Так всю жизнь и кажется, будто мир тебе что-то не договаривает.

04/11/07

@@@

У меня есть приятель один хороший, герметичный такой мальчик, щипцами всегда тянуть что-то из него; и я спросила его как-то про девушку, в которую он влюблен, чтобы ну хоть что-то рассказал, и он говорит - чем меньше я скажу, тем больше мне останется.

Меня это тогда потрясло, я помню.

….

Мне наоборот - чем больше я про это скажу, тем больше мне останется.

…

Но есть вещи, которые убьешь тем, что назовешь.

…

Они есть.

…

И я даже отдаю себе в них отчет.

…

Ну какие-то совсем такие штуки, внутренние, важные, между вами двумя или в тебе одной, и это маленькое предательство, если ты их пишешь, и все их читают - они есть, эти штуки.

…

Но ты все равно пишешь про них быстрее, чем успеваешь сообразить, что лучше бы не надо.

Потом только.

12/11/07

@@@

А ты спи-усни, мое сердце, давай-ка, иди ровнее, прохожих не окликай. Не толкай меня что есть силы, не отвлекай, ты давай к хорошему привыкай. И если что-то в тебе жило, а теперь вот ноет – оно пускай; где теперь маленький мальчик Мук, как там маленький мальчик Кай – то уже совсем не твои дела.

Ай как раньше да все алмазы слетали с губ, ты все делало скок-поскок; а теперь язык стал неповоротлив, тяжел и скуп, словно состоит из железных скоб. И на месте сердца узи видит полый куб, и кромешную тишину слышит стетоскоп. Мук теперь падишах, Каю девочка первенца родила.

Мы-то раньше тонули, плавились в этом хмеле, росли любовными сомелье; всё могли, всем кругом прекословить смели, так хорошо хохотать умели, что было слышно за двадцать лье; певчие дети, все закадычные пустомели, мели-емели, в густом загаре, в одном белье –

И засели в гнилье, и зеваем – аж шире рта.

И никто не узнает, как все это шкворчит и вьется внутри, ужом на сковороде. Рвется указательным по витрине, да зубочисткой по барной стойке, неважно, вилами по воде; рассыпается кориандром, пшеничным, тминным зерном в ворде, -

Мук, как водится, весь в труде, Кай давно не верит подобной белиберде.

У тебя в электрокардиограмме одна сплошная,

Да, разделительная черта.

16 ноября 2007 года.

@@@

Ну и что, у Борис Борисыча тоже много похожих песен.

И от этого он нисколько не потерял.

Он не стал от этого пуст и пресен,

Но остался важен и интересен,

Сколько б сам себя же ни повторял -

К счастью, благодарный материал.

Есть мотивы, которые не заезжены - но сквозны.

Логотип служит узнаваемости конторы.

Они, в общем, как подпись, эти самоповторы.

Как единый дизайн банкноты для всей казны -

Он не отменяет ценности наших денег и новизны.

Чтоб нащупать другую форму, надо исчерпать текущую до конца.

Изучить все ее возможности, дверцы, донца.

Вместо умца-умца начать делать онца-онца.

Или вовсе удариться в эпатажное гоп-ца-ца.

***

Над рекой стоит туман.

Мглиста ночь осенняя.

Графоман я, графоман.

Нету мне спасения.

17 ноября 2007 года.

@@@

Нет, мы борзые больно - не в Южный Гоа, так под арест.

Впрочем, кажется, нас минует и эта участь -

Я надеюсь на собственную везучесть,

Костя носит в ухе мальтийский крест.

У меня есть черная нелинованная тетрадь.

Я болею и месяцами лечу простуду.

Я тебя люблю и до смерти буду

И не вижу смысла про это врать.

По уму - когда принтер выдаст последний лист,

Надо скомкать все предыдущие да и сжечь их -

Это лучше, чем издавать, я дурной сюжетчик.

Правда, достоверный диалогист.

Мы неокончательны, нам ногами болтать, висеть,

Словно Бог еще не придумал, куда девать нас.

Все, что есть у нас - наша чертова адекватность

И большой, торжественный выход в сеть.

У меня есть мама и кот, и это моя семья.

Мама - женщина царской масти, бесценной, редкой.

Ну а тем, кто кличет меня зарвавшейся малолеткой -

Господь судья.

19 ноября 2007 года.

@@@

Нет, мы борзые больно - не в Южный Гоа, так под арест.

Впрочем, кажется, нас минует и эта участь -

Я надеюсь на собственную везучесть,

Костя носит в ухе мальтийский крест.

У меня есть черная нелинованная тетрадь.

Я болею и месяцами лечу простуду.

Я тебя люблю и до смерти буду

И не вижу смысла про это врать.

По уму - когда принтер выдаст последний лист,

Надо скомкать все предыдущие да и сжечь их -

Это лучше, чем издавать, я дурной сюжетчик.

Правда, достоверный диалогист.

Мы неокончательны, нам ногами болтать, висеть,

Словно Бог еще не придумал, куда девать нас.

Все, что есть у нас - наша чертова адекватность

И большой, торжественный выход в сеть.

У меня есть мама и кот, и это моя семья.

Мама - женщина царской масти, бесценной, редкой.

Ну а тем, кто кличет меня зарвавшейся малолеткой -

Господь судья.

19 ноября 2007 года.

@@@

Мой дядя самых честных правил,

А самых борзых - опускал.

25/11/07

@@@

Катя пашет неделю между холеных баб, до сведенных скул. В пятницу вечером Катя приходит в паб и садится на барный стул. Катя просит себе еды и два шота виски по пятьдесят. Катя чернее сковороды, и глядит вокруг, как живой наждак, держит шею при этом так, как будто на ней висят.

Рослый бармен с серьгой ремесло свое знает четко и улыбается ей хитро. У Кати в бокале сироп, и водка, и долька лайма, и куантро. Не хмелеет; внутри коротит проводка, дыра размером со все нутро.

Катя вспоминает, как это тесно, смешно и дико, когда ты кем-то любим. Вот же время было, теперь, гляди-ка, ты одинока, как Белый Бим. Одинока так, что и выпить не с кем, уж ладно поговорить о будущем и былом. Одинока страшным, обидным, детским – отцовским гневом, пустым углом.

В бокале у Кати текила, сироп и фреш. В брюшине с монету брешь. В самом деле, не хочешь, деточка – так не ешь. Раз ты терпишь весь этот гнусный тупой галдеж – значит, все же чего-то ждешь. Что ты хочешь – благую весть и на елку влезть?

Катя мнит себя Клинтом Иствудом как он есть.

Катя щурится и поводит плечами в такт, адекватна, если не весела. Катя в дугу пьяна, и да будет вовеки так, Кате хуйня война – она, в общем, почти цела.

У Кати дома бутылка рома, на всякий случай, а в подкладке пальто чумовой гашиш. Ты, Господь, если не задушишь – так рассмешишь.

***

У Кати в метро звонит телефон, выскакивает из рук, падает на юбку. Катя видит, что это мама, но совсем ничего не слышит, бросает трубку.

***

Катя толкает дверь, ту, где написано «Выход в город». Климат ночью к ней погрубел. Город до поролона вспорот, весь желт и бел.

Фейерверк с петардами, канонада; рядом с Катей тетка идет в боа. Мама снова звонит, ну чего ей надо, «Ма, чего тебе надо, а?».

Катя даже вздрагивает невольно, словно кто-то с силой стукнул по батарее: «Я сломала руку. Мне очень больно. Приезжай, пожалуйста, поскорее».

Так и холодеет шалая голова. «Я сейчас приду, сама тебя отвезу». Катя в восемь секунд трезва, у нее ни в одном глазу.

Катя думает – вот те, милая, поделом. Кате страшно, что там за перелом.

Мама сидит на диване и держит лед на руке, рыдает. У мамы уже зуб на зуб не попадает. Катя мечется по квартире, словно над нею заносят кнут. Скорая в дверь звонит через двадцать и пять минут. Что-то колет, оно не действует, хоть убей. Сердце бьется в Кате, как пойманный воробей.

Ночью в московской травме всё благоденствие да покой. Парень с разбитым носом, да шоферюга с вывернутой ногой. Тяжелого привезли, потасовка в баре, пять ножевых. Вдоль каждой стенки еще по паре покоцанных, но живых.

Ходят медбратья хмурые, из мглы и обратно в мглу. Тряпки, от крови бурые, скомканные, в углу.

Безмолвный таджик водит грязной шваброй, мужик на каталке лежит, мечтает. Мама от боли плачет и причитает.

Рыхлый бычара в одних трусах, грозный, как Командор, из операционной ломится в коридор. Садится на лавку, и кровь с него льется, как пот в июле. Просит друга Коляна при нем дозвониться Юле.

А иначе он зашиваться-то не пойдет.

Вот ведь долбанный идиот.

Все тянут его назад, а он их расшвыривает, зараза. Врач говорит – да чего я сделаю, он же здоровее меня в три раза. Вокруг него санитары и доктора маячат.

Мама плачет.

Толстый весь раскроен, как решето. Мама всхлипывает «за что мне это, за что». Надо было маму везти в ЦИТО. Прибегут, кивнут, убегут опять.

Катя хочет спать.

Смуглый восточный мальчик, литой, красивый, перебинтованный у плеча. Руку баюкает словно сына, и чья-то пьяная баба скачет, как саранча.

Катя кульком сидит на кушетке, по куртке пальчиками стуча.

К пяти утра сонный айболит накладывает лангеты, рисует справку и ценные указания отдает. Мама плакать перестает. Загипсована правая до плеча и большой на другой руке. Мама выглядит, как в мудацком боевике.

Катя едет домой в такси, челюстями стиснутыми скрипя. Ей не жалко ни маму, ни толстого, ни себя.

***

«Я усталый робот, дырявый бак. Надо быть героем, а я слабак. У меня сел голос, повыбит мех, и я не хочу быть сильнее всех. Не боец, когтями не снабжена. Я простая баба, ничья жена».

Мама ходит в лангетах, ревет над кружкой, которую сложно взять. Был бы кто-нибудь хоть – домработница или зять.

***

И Господь подумал: «Что-то Катька моя плоха. Сделалась суха, ко всему глуха. Хоть бывает Катька моя лиха, но большого нету за ней греха.

Я не лотерея, чтобы дарить айпод или там монитор ЖК. Даже вот мужика – днем с огнем не найдешь для нее хорошего мужика. Но Я не садист, чтобы вечно вспахивать ей дорогу, как миномет. Катерина моя не дура. Она поймет».

Катя просыпается, солнце комнату наполняет, она парит, как аэростат. Катя внезапно знает, что если хочется быть счастливой – пора бы стать. Катя знает, что в ней и в маме – одна и та же живая нить. То, что она стареет, нельзя исправить, - но взять, обдумать и извинить. Через пару недель маме вновь у доктора отмечаться, ей лангеты срежут с обеих рук. Катя дозванивается до собственного начальства, через пару часов билеты берет на юг.

…Катя лежит с двенадцати до шести, слушает, как прибой набежал на камни – и отбежал. Катю кто-то мусолил в потной своей горсти, а теперь вдруг взял и кулак разжал. Катя разглядывает южан, плещется в лазури и синеве, смотрит на закаты и на огонь. Катю медленно гладит по голове мамина разбинтованная ладонь.

Катя думает – я, наверное, не одна, я зачем-то еще нужна.

Там, где было так страшно, вдруг воцаряется совершенная тишина.

26 ноября 2007 года.

@@@

И когда она говорит себе, что полгода живет без драм,

Что худеет в неделю на килограмм,

Что много бегает по утрам и летает по вечерам,

И страсть как идет незапамятным этим юбкам и свитерам,

Голос пеняет ей: "Маша, ты же мне обещала.

Квартира давно описана, ты ее дочери завещала.

Они завтра приедут, а тут им ни холодка, ни пыли,

И даже еще конфорочки не остыли.

Сядут помянуть, коньячок конфеткою заедая,

А ты смеешься, как молодая.

Тебе же и так перед ними всегда неловко.

У тебя на носу новое зачатие, вообще-то, детсад, нулевка.

Маша, ну хорош дурака валять.

Нам еще тебя переоформлять".

Маша идет к шкафам, вздыхая нетяжело.

Продевает руку свою

В крыло.

28/11/07

@@@

Питер, говорю я девушке Тане в салоне, это папа, а Москва - мама; они в разводе, и живешь ты, понятно, с мамой, властной, громогласной, поджарой теткой под сорок, карьеристкой, изрядной стервой; а к папе приезжаешь на выходные раз в год, и он тебя кормит пышками с чаем, огорошивает простой автомагистральной поэзией типа "Проезд по набережным Обводного канала под Американскими мостами - закрыт" и вообще какой-то уютнейший, скромнейший дядька, и тебе при встрече делается немедленно стыдно, что ты так редко его навещаешь.

02/12/07

@@@

Старый Хью жил недалеко от того утеса, на

Котором маяк – как звездочка на плече.

И лицо его было словно ветрами тёсано.

И морщины на нем – как трещины в кирпиче.

«Позовите Хью! – говорил народ, - Пусть сыграет соло на

Гармошке губной и песен споет своих».

Когда Хью играл – то во рту становилось солоно,

Будто океан накрыл тебя – и притих.

На галлон было в Хью пирата, полпинты еще – индейца,

Он был мудр и нетороплив, словно крокодил.

Хью совсем не боялся смерти, а все твердили: «И не надейся.

От нее даже самый смелый не уходил».

У старого Хью был пес, его звали Джим.

Его знал каждый дворник; кормила каждая продавщица.

Хью говорил ему: «Если смерть к нам и постучится –

Мы через окно от нее сбежим».

И однажды Хью сидел на крыльце, спокоен и деловит,

Набивал себе трубку (индейцы такое любят).

И пришла к нему женщина в капюшоне, вздохнула: «Хьюберт.

У тебя ужасно усталый вид.

У меня есть Босс, Он меня и прислал сюда.

Он и Сын Его, славный малый, весь как с обложки.

Может, ты поиграешь им на губной гармошке?

Они очень радуются всегда».

Хью все понял, молчал да трубку курил свою.

Щурился, улыбался неудержимо.

«Только вот мне не с кем оставить Джима.

К вам с собакой пустят?»

- Конечно, Хью.

Дни идут, словно лисы, тайной своей тропой.

В своем сказочном направленьи непостижимом.

Хью играет на облаке, свесив ноги, в обнимку с Джимом.

Если вдруг услышишь в ночи – подпой.

6 декабря 2007 года.

@@@

Поднимается утром, берет халат, садится перед трюмо.

Подставляет шею под бриллиантовое ярмо.

Смотрит на себя, как на окончательное дерьмо.

«Королева Элизабет, что у тебя с лицом?

Поздравляю, ты выглядишь нарумяненным мертвецом.

Чтоб тебя не пугаться, следует быть дебилом или слепцом.

Лиз, ты механический, заводной августейший прах».

В резиденции потолки по шесть метров и эхо – ну как в горах.

Королеве ищут такую пудру, какой замазывался бы страх.

«Что я решаю, кому моя жертва была нужна?

Мне пять центов рекомендованная цена.

Сама не жила, родила несчастного пацана,

Тот наплодил своих, и они теперь тоже вот – привыкают.

Прекрасен родной язык, но две фразы только и привлекают:

Shut the fuck up, your Majesty,

Get the fuck out.

Лиз приносят любимый хлеб и холодное молоко.

«Вспышки, первые полосы, «королеве платьице велико».

Такой тон у них, будто мне что-то в жизни далось легко.

А мне ни черта,

Ни черта не далось легко.

Либо кривятся, либо туфли ползут облизывать,

Жди в гримерке, пока на сцену тебя не вызовут,

Queen Elizabeth,

Queen Elizabeth,

Принимай высоких своих гостей,

Избегай страстей,

Но раз в год светись в специальном выпуске новостей.

Чем тебе спокойнее и пустей,

Тем стабильнее показатели биржевые.

Ты символизируешь нам страну и ее закон».

Королева выходит медленно на балкон,

Говорит «С Рождеством, дорогой мой народ Британии», как и водится испокон,

И глаза ее улыбаются

как живые.

10 декабря 2007 года.

@@@

На страдание мне не осталось времени никакого.

Надо говорить толково, писать толково

Про Турецкого, Гороховского, Кабакова

И учиться, фотографируя и глазея.

Различать пестроту и цветность, песок и охру.

Где-то хохотну, где-то выдохну или охну,

Вероятно, когда я вдруг коротну и сдохну,

Меня втиснут в зеленый зал моего музея.

Пусть мне нечего сообщить этим стенам – им есть

Что поведать через меня; и, пожалуй, минус

Этой страстной любви к работе в том, что взаимность

Съест меня целиком, поскольку тоталитарна.

Да, сдавай ей и норму, и все избытки, и все излишки,

А мне надо давать концерты и делать книжки,

И на каждой улице по мальчишке,

Пропадающему бездарно.

Что до стихов – дело пахнет чем-то алкоголическим.

Я себя угроблю таким количеством,

То-то праздник будет отдельным личностям,

Возмущенным моим расшатываньем основ.

- Что ж вам слышно там, на такой-то кошмарной громкости?

Где ж в вас место для этой хрупкости, этой ломкости?

И куда вы сдаете пустые емкости

Из-под всех этих крепких слов?

То, что это зависимость – вряд ли большая новость.

Ни отсутствие интернета, ни труд, ни совесть

Не излечат от жажды – до всякой рифмы, то есть

Ты жадна, как бешеная волчица.

Тот, кто вмазался раз, приходит за новой дозой.

Первый ряд глядит на меня с угрозой.

Что до прозы – я не умею прозой,

Правда, скоро думаю научиться.

Предостереженья «ты плохо кончишь» - сплошь клоунада.

Я умею жить что в торнадо, что без торнадо.

Не насильственной смерти бояться надо,

А насильственной жизни – оно страшнее.

Потому что счастья не заработаешь, как ни майся,

Потому что счастье – тамтам ямайца,

Счастье, не ломайся во мне,

Вздымайся,

Не унимайся,

Разве выживу в этой дьявольской тишине я;

Потому что счастье не интервал – кварта, квинта, секста,

Не зависит от места бегства, состава теста,

Счастье – это когда запнулся в начале текста,

А тебе подсказывают из зала.

Это про дочь подруги сказать «одна из моих племянниц»,

Это «пойду домой», а все вдруг нахмурились и замялись,

Приобнимешь мальчика – а у него румянец,

Скажешь «проводи до лифта» - а провожают аж до вокзала.

И не хочется спорить, поскольку все уже

Доказала.

15 декабря 2007 года.

@@@

Еще Грекова обещала мне подарить футболку с надписью "Дякую тобi, Боже, що я не москаль".

Я считаю это полумерой и мечтаю раздобыть плакаты, популярные на Львивщине - пьяного косого мужичонку с щербатым ртом, рядом с которым написано: «... В рАссєі матом не ругаются... На ньом разгАварівают» и «Матюки перетворюють тебе в москаля».

19/12/07

@@@

Пока ты из щенка – в молодого волка, от меня никакого толка.

Ты приходишь с большим уловом, а я с каким-нибудь круглым словом,

Ты богатым, а я смотрю вслед чужим регатам,

Что за берега там, под юным месяцем под рогатым.

Я уже могу без тебя как угодно долго,

Где угодно в мире, с кем угодно новым,

Даже не ощущая все это суррогатом.

Но под утро приснится, что ты приехал, мне не сказали,

И целуешь в запястье, и вниз до локтя, легко и больно

И огромно, как обрушение бастиона.

Я, понятно, проснусь с ошпаренными глазами,

От того, что сердце колотится баскетбольно,

Будто в прорезиненное покрытие стадиона.

Вот зачем я ношу браслеты во все запястье.

И не сплю часами, и все говорю часами.

Если существует на свете счастье, то это счастье

Пахнет твоими мокрыми волосами.

Если что-то важно на свете, то только твой голос важен,

И все, что не он – тупой комариный зуд:

Кому сколько дали, кого куда повезут,

Кто на казенных харчах жиреет, а кто разут, -

Без тебя изо всех моих светоносных скважин

Прет густая усталость – черная, как мазут.

***

Взрослые – это нелюбознательные когда.

Переработанная руда.

Это не я глупа-молода-горда,

Это вы

не даете себе труда.

Назидательность легкая, ну, презрительная ленца.

Это не я напыщенная овца,

Это вас ломает дочитывать

до конца.

Потому что я реагент, вызываю жжение.

Напряжение,

Легкое кожное раздражение;

Я свидетельство вашего поражения,

вашей нарастающей пустоты.

Если она говорит – а кому-то плачется,

Легче сразу крикнуть, что плагиатчица,

Чем представить, что просто живей,

чем ты.

Я-то что, я себе взрослею да перелиниваю.

Заполняю пустую головку глиняную,

И все гну свою линию,

гну свою линию,

металлическую дугу.

Я же вовсе не про хотеться да обжиматься,

Абсолютно не про кокетство, не про жеманство,

Не про самоедство, не про шаманство –

Даже видеть этого не могу.

Я занимаюсь рифмованным джиу-джитсу.

Я ношу мужские парфюмы, мужские майки, мужские джинсы,

И похоже, что никому со мной не ужиться,

Мне и так-то много себя самой.

Потому что врагам простые ребята скальды

На любом расстоянии от кости отделяют скальпы,

Так что ты себя там не распускал бы,

Чтобы мне тут сниться, хороший мой.

24 декабря 2007 года.

@@@

Notes

Content

Стихи Веры Полозковой разных лет

Notes