Евгений Сухов

Уловка медвежатника

Глава 1

НОВОЕ ДЕЛО

Савелий болезненно переживал расставание с Елизаветой. Никогда прежде ему не доводилось испытывать столь острую горечь, как в тот момент, когда она, прикусив от обиды губы, свернула в переулок, даже не обернувшись на прощание.

Савелию Родионову отчего-то верилось, что Лизе будет так же невыносимо тяжело, как и ему, что под грузом навалившейся тоски она непременно должна сгорбиться в три погибели, потускнеть взглядом. Но, встретив ее случайно на Тверской, прогуливающуюся в обществе молодого человека, он понял, что ошибался. Елизавета что-то оживленно рассказывала своему спутнику, а тот взирал на нее с мальчишеским обожанием, вслушиваясь в каждое оброненное слово.

Разлука не испортила ее внешности, разве что добавила во взгляд немного грусти, которая невероятно шла ей. На лице за прошедшее время невозможно было рассмотреть даже следы увядания, Лиза по-прежнему была хороша, как и в день их знакомства, когда, будучи еще слушательницей женских курсов, непосредственно и с большим аппетитом хрустела французской булкой, вызывая у всякого, кто за ней наблюдал, невольные улыбки.

Встретившись с ней взглядом, Савелий Родионов рассчитывал рассмотреть в глазах Лизаветы нечто похожее на растерянность, но уголки слегка полноватых губ лишь дрогнули в дружелюбной улыбке, узнавая бывшего возлюбленного. И ничего более!

Елизавета проследовала со своим кавалером дальше все той же неторопливой и грациозной походкой, отрешаясь от всего того, что связывало их прежде.

Околдованный неожиданной встречей, Савелий с минуту стоял неподвижно, не замечая нечаянных толчков прохожих, продолжая буравить взглядом ее прямую узкую спину и надеяться на то, что она все-таки обернется. Но Елизавета уже позабыла о нем окончательно, как о старой стоптанной обуви, бережно подхватив молодого человека под руку.

Еще каких-то полчаса назад ему казалось, что он сумел оттеснить Елизавету на задворки памяти, чтобы окончательно позабыть ее, он желал стереть все те переживания, что связывали их прежде. Однако стоило увидеть ее мельком, как все те чувства, которые, казалось, окончательно были похоронены в его душе под толстым слоем тревог, вдруг воскресли и вызвали эмоциональную бурю.

В какой-то момент Савелию даже захотелось броситься за Елизаветой. Поделиться с ней накопившимися переживаниями, рассказать о том, насколько он был не прав. Савелий Родионов даже подался вперед, нелепо переступив через край бордюра, но потом остановился, покорившись свершившемуся.

Он продолжал возвращаться мыслями к своей бывшей возлюбленной. Лиза не отпускала его, заставляла страдать. Отчего-то ему казалось, что нелепую размолвку, случившуюся между ними, она переживает столь же болезненно, как и он, но подсмотренная действительность заставила убедиться в том, что его образ если уж не истерся из ее памяти, то изрядно успел потускнеть.

Теперь Елизавета любила другого и, судя по тому, что он увидел, была желанна. Она и раньше умела наслаждаться жизнью, и сейчас, расставшись с ним, не обременяла себя душевными переживаниями и окунулась в новые для себя впечатления.

Савелий продолжал страдать. Улыбающееся лицо Елизаветы продолжало тревожить его, оно стало для него наваждением. Родионов продолжал ее любить и мучиться от того, что они не вместе, а Лиза, позабыв о проведенных в счастье годах, продолжала поживать насыщенно, лишь едва удостоив сдержанным кивком при нечаянной встрече.

Савелий не однажды возвращался к их последнему разговору, когда Елизавета, позабыв про гордость, откровенно упрекнула его в том, что они до сих пор не обвенчаны. Тогда, не разглядев в ее глазах тоски, Родионов свел сложный разговор до обыкновенной шутки, за что в дальнейшем поплатился, потеряв любимую.

И вот сейчас Елизавета появилась вновь, чтобы причинить ему очередное страдание.

* * *

Единственное средство, которое хоть как-то могло отвлечь его от прежней симпатии, был риск, который способен изрядно пощекотать нервы. Подумав, Савелий решил ограбить банк, взяв на себя роль организатора.

Следовало присмотреть подходящий объект для взлома. Таким оказался «Российский купеческий банк», куда раз в месяц доставлялись процентные кредитные бумаги, имевшие хождение даже в Европе. Для предстоящего дела оставалось только подобрать подходящих людей.

Первой, на кого обратил внимание Савелий Родионов, была Анна Герасимова, работавшая в кредитном отделе. Именно через нее проходили существенные суммы. Молода. Легкомысленна. Непостоянна в отношениях с мужчинами. Не следовало мудрствовать, чтобы очаровать её, – достаточно было подарить золотые сережки с браслетом, чтобы заполучить её полное доверие.

Набравшись терпения, Савелий Родионов со скрупулезностью дотошного сыщика принялся собирать на нее досье и очень скоро убедился, что она совсем не та женщина, за которую себя выдает. В действительности жизнь Анны делилась на две части: в первой она была примерной служащей, а вот во второй, пожалуй наиболее интересной, являлась подругой московского шнифера Ираклия Евдокимова.

Впрочем, это обстоятельство нисколько не мешало ей завести роман с приятелем своего жениха Тимофеем Макарцевым. Похоже, что Ираклий догадывался о том, что он у нее не единственной, но подобные мелочи его не особенно-то и волновали.

Беззаботная, порхающая по жизни легким мотыльком, жадная до новых впечатлений, Анна была просто создана для развлечений и была невероятно огорчена тем, что не получает их в полной мере. Она сумела внести в его жизнь некоторое разнообразие, и в какой-то момент Савелий сумел даже позабыть о Елизавете.

Едва ли не все разговоры с ней сводились к тому, что она мечтает разбогатеть и тогда уж обязательно осчастливит мир своим присутствием.

Подобрав подходящий момент, Савелий произнес:

– Детка, у тебя есть возможность скупить этот мир со всеми потрохами.

Самые чувствительные места у женщин – это губы, в какой-то степени они отражают состояние ее души. Уголки губ Анны растянулись, обнажив жемчужные губы.

– Ты это серьезно?

– Я никогда не был более серьезен, чем сейчас, – отвечал Савелий, продолжая наблюдать за ее губами.

– И что я должна сделать? Ограбить банк? – произнесла она в шутку.

Савелий отрицательно покачал головой:

– Нет, это сделают за тебя другие. Например, твой жених со своим приятелем Макарцевым.

Наступил самый драматический момент. Сначала губы сложились в трубочку, и в какой-то момент Савелию даже показалось, что он услышал вздох разочарования, но уже в следующий момент беленький острый клык слегка прикусил нижнюю губу. Барышня размышляла всерьез. Узкий язычок слизал проступившую кровь, похоже, что она уже приняла решение.

– Откуда ты знаешь про них?

– Я многое знаю как про тебя, так и про них. Скажу так, я не завожу случайные знакомства, – сдержанно отвечал Савелий.

– Ах, вот как. И кто же они?

– Мне известно, что оба они шниферы. В настоящее время маются без работы и ждут заказ на выгодное дело. Я даже знаю, сколько они берут за свое дело.

Девичьи губки вновь сложились в трубочку. Похоже, что барышня еще не пришла к окончательному решению.

– И сколько же?

– За свой выход они берут четыре тысячи, – широко улыбнувшись, добавил: – Столько берет за свой выход на сцену только Федор Шаляпин. Он тоже большой артист.

– Они спросят у меня, сколько в банке будет денег.

– Хм… Возможно. Но они получат только за работу. Таковы условия.

Губки у Анны были аппетитные и весьма чувствительные, всецело отражая ее внутреннее состояние. Теперь они слегка выпячивались, обнажив светло-розовую поверхность рта.

– Им этого может показаться мало, – предположила Анна.

Савелий Родионов развел руками:

– Что ж, в этом случае мне придется подыскать других исполнителей.

– Я поговорю с ними… Но как вы собираетесь справиться с сигнализацией? Чтобы ее отключить, потребуется слишком много времени. И где уверенность, что вам удастся сделать это?

– У тебя есть какие-то предложения?

– Я могу найти человека, который отключит ее.

– Что это за человек?

– Он называет себя Сержем, говорит, что служил в армии, проигрался в карты и вынужден был уйти в отставку. Но мне кажется, что у него в биографии немало темных пятен.

– Я выясню, что это за человек. Сколько он возьмет за свою работу?

– Думаю, ему хватит и двух тысяч.

– Сгодится. Переговоришь с ним об этом сама. Для него меня не существует.

– Поняла.

– Лучше его свести с Макарцевым, чтобы они действовали сообща.

– Думаю, что он не пойдет на это. Слишком он осторожен.

– Это не так и плохо. У тебя есть какие-то соображения на этот счет?

– Можно поступить по-другому. Он напишет, как нужно сделать, а я эту записку передам Макарцеву. Он проникнет в банк и отключит сигнализацию.

– Ты деловая барышня, и это мне нравится. Хочу тебе сказать, у меня тоже много недоброжелателей, и я бы не хотел, чтобы во время встречи с Макарцевым он видел мое лицо. Предупредишь его, что я буду сидеть к нему спиной, пусть привыкает. Сумеешь объяснить?

– Твое желание ему не покажется странным.

– Вот и отлично. Я буду ждать Макарцева завтра в это же время. За этим же столом.

Савелий Родионов ушел, слегка кивнув на прощание.

Глава 2

ПОЧЕМ БАНК?

К предстоящему дню Савелий Родионов готовился основательно. Никогда прежде он не выступал в качестве заказчика, обычно предпочитая лично взламывать сейфы. В этот раз все обстояло иначе (интересно попробовать себя в новом качестве), и он должен будет поделиться своими знаниями с исполнителями. Главное, чтобы шнифера не опознали в нем короля медвежатников.

После некоторого раздумья Савелий Родионов прикупил в театральной лавке для предстоящей встречи парик, широкую бороду и длинные усы. Подумав, приобрел еще и шляпу с широкими полями, которая должна была скрывать лицо.

Наклеив театральный реквизит на лицо, Савелий Родионов остался доволен, справедливо решив, что в таком облике его не узнал бы даже старый Парамон. Для завершения образа нужна была красивая костяная трость, которая станет оттягивать на себя взгляды. Подумав, Савелий приобрел антикварный костыль с серебряным набалдашником. Глянув на себя в зеркало, остался доволен переменами и направился к месту встречи.

Тимофей Макарцев, расположившись за столом, явно скучал. На столе возвышалась бутылка вина, наполовину початая. И следовало надеяться, что содержимое добавило ему настроения.

Приблизившись, к Макарцеву со спины, Савелий произнес:

– У вас свободно?

Тимофей Макарцев, едва глянув на подошедшего франта недружелюбным взглядом, произнес:

– Сударь, мне бы хотелось побыть одному. В кабаке достаточно места.

Пренебрегая напускной хмуростью Макарцева, Савелий Родионов расположился на соседнем стуле, боком к Макарцеву и, оперевшись ладонями о серебряный набалдашник трости, произнес:

– Похвально. Вижу, что вы именно тот человек, который мне нужен.

– Вы от Анны? – голос шнифера малость размяк.

– Да, от нее.

Шнифер, едва кивнув, принялся рассматривать серебряный набалдашник в виде гривастого льва.

– Хм… Борода… Я вас представлял несколько иначе, – хмыкнул Макарцев.

– Не надо на меня глазеть. Вам достаточно моей спины.

– Так неудобно разговаривать.

– Придется потерпеть, – отвечал Савелий.

– Как мне вас величать?

– Можете называть меня Назаром.

– Хорошо, Назар. Почему вы обратились именно ко мне? – не скрывая настороженности, спросил Макарцев.

– У вас большой послужной список, Тимофей, – ответил Савелий Родионов. – И это мне подходит. Я навел о вас кое-какие справки… Год назад в Харькове вы взломали укрепленный сейф, как банку с сардинами. Весьма впечатляюще!

На лице Макарцева застыла блаженная улыбка.

– Работа мне доставила удовольствие.

– Но вместо ожидаемых четырехсот тысяч в сейфе оказалось всего лишь пятьсот рублей.

– Верно, – раздосадованно произнес Макарцев. – Было очень обидно. Двести саренок пришлось отдать Парамону с Хитровки. Откуда вам это известно?

– Неважно… У меня свои источники. Полгода назад на Остоженке был вскрыт ювелирный магазин. Из сейфа похищено золотых изделий почти килограмм.

Улыбка Макарцева сделалась шире.

– Было дело, – легко согласился Тимофей Макарцев. – Потом в Берлине мы на эти деньги месяц кутили. Только как же мне вам верить, господин хороший? О таких вещах могли знать только фараоны. Может, вы того… из сыскной полиции? – осторожно поинтересовался Макарцев. – На деле меня хотите взять. Я с поклажей из банка буду выходить, а меня тут легавые тепленьким примут. И припишут мне не только мои старые грехи, но и чужие. Уж больно мне не хочется на каторге гнить!

Савелий понимающе кивнул:

– Похвально… Я ожидал этого вопроса. Хорошо, что он задан. Это еще раз доказывает, что выбор мой сделан верно. Мне нравится ваша недоверчивость, а чтобы совсем развеять ваши сомнения скажу, что Парамону за хорошую наводку вы отдали золотой крест с восемнадцатью бриллиантами.

– Точно! – восхищенно выдохнул Макарцев. – Так оно и было. Об этом старый черт мог сказать только своему доверенному. Может, выпьем за знакомство, сударь?

– Предпочитаю выпить за завершение дела, – произнес Савелий Родионов.

– Принимается. Я – шнифер, мое дело серьги с замков срывать, забрать то, что мне заказано, и получить за свою работу хорошие саренки. Но мне нужно точно знать, как проникнуть в банк и время, когда там никого не будет.

– Это вас не должно беспокоить. Я сделал все, что нужно, – ответил Родионов, посматривая по сторонам.

Народу в зале было немного. Располагались в основном у больших окон, через которые просматривалась набережная Москвы-реки. В самый угол забилась молодая пара, по всей видимости студент с гимназисткой, и с упоением наслаждались обществом друг друга.

– Ваша задача – взломать сейф, вытащить содержимое и передать его мне. Я с вами расплачиваюсь, и мы расстаемся с самыми добрыми чувствами.

– Мне это подходит, – кивнул Тимофей Макарцев. – Какой мой выход?

– Пять тысяч, – растопырил Савелий ладонь.

Лицо Макарцева расплылось в довольной улыбке.

– Щедро, однако. За что же такие деньги?

– За тайну, которую вы будете держать за зубами, – сдержанно заметил Савелий.

– Для меня это не сложно.

– Вот и договорились.

– Авансец бы, для поднятия настроения.

– Две тысячи я могу отдать прямо сейчас, а остальные после того, как будет выполнено задание. – Родионов положил деньги на стол.

Один из половых, явно скучая, смотрел в их сторону, и это Савелию не понравилось. Приподняв подбородок, он произнес:

– Вы что-то хотели сказать, сударь?

– Нет, но… – Половой исчез в служебном помещении.

Сполна насладившись сконфуженностью работника, Савелий Родионов продолжил:

– Вот вам еще четыре, – вытащил он из кармана пухлую пачку денег.

Рука Савелия накрыла пачку денег в тот самый момент, когда Макарцев дотянулся до нее кончиками пальцев.

– Вы не хотите у меня спросить, за что столь щедрое вознаграждение? – губы Родионова застыли в ехидной усмешке.

Рука Макарцева медленно отползла назад, и пальцы, заросшие короткими рыжими волосами, оплели стакан с вином.

– Надо полагать, это подъемные?

– Вы не угадали. Без моей помощи этот сейф вам не одолеть. Даже такому искушенному шниферу, как вы, придется малость поучиться и выслушивать мои наставления. Можете воспринимать эти деньги, как плату за учебу. Из них вам нужно будет купить сверла, дрели, батареи. – Вытащив из кармана исписанный лист бумаги, он положил его на стол и добавил: – Здесь целый список всего того, что нужно прикупить. – Начеркав на листке несколько слов, добавил: – По этому адресу будет аналогичный сейф. Сначала как следует поупражняйтесь на нем.

– Понятно. – Взяв бумагу, Макарцев внимательно прочитал список. Одобрительно хмыкнул: – Вам, часом, самому не приходилось вскрывать сейф?

В какой-то момент Савелию Родионову показалось, что Макарцев сумел раскрыть его тайну, но опасения рассеялись, когда тот перевел взгляд на руки, сжимавшие серебряный набалдашник. Правый уголок губ шнифера слегка дрогнул, выдавая пренебрежение. Для него Савелий оставался всего-то чудаком, сорящим деньгами, – уж слишком холеными выглядели его пальцы.

– Не угадали, – ровным, лишенным всяких интонаций голосом сообщил Савелий Родионов. – Я занимался разработкой этих сейфов и знаю наиболее слабые их места. Если будете делать то, что я говорю, то сейф вскроете. У них имеется всего лишь единственное слабое место и расположено оно на дверце – чуть повыше замка! Но сначала его нужно как следует протравить кислотой. А уже после этого браться за сверление.

Предлагать вино Макарцев более не стал. Выпив в два глотка остатки, спросил:

– У нас будет время, чтобы протравить сейф кислотой?

– На дело вы пойдете в пятницу вечером. Банк откроется только в понедельник утром. Так что времени у вас будет предостаточно, чтобы не только его открыть, но еще и выспаться в его помещениях. Однако желательно проделать все побыстрее.

– Сигнализация?

– Она вас не должна беспокоить. Вы ее отключите сами. Но об этом поговорим позднее.

– Ну, теперь последнее… Какой именно банк нужно ограбить?

– Знаете ресторан «Нива» на Ямской?

– Кто ж его не знает? – довольно хмыкнул Тимофей Макарцев. – Жаль, там ремонт идет, славное было местечко. А какие там нумера! – прищелкнул он языком. – Шепнешь, бывало, половому, так он любую девку приведет, какую душа пожелает!

– Возможно, – не стал вдаваться в подробности Родионов. – Сразу через стену находится банк, который меня интересует.

– Точно, есть там банк! – обрадовался Макарцев.

– Вы должны будете пробить эту стену. Через проем занести оборудование. Вскрыть двести четвертую комнату, в которой располагается хранилище, в ней и находится сейф, который нас с вами интересует. Все бумаги, которые будут там, возьмете с собой. Вынесете в обычных рабочих мешках, загрузите в экипаж и уедете по адресу, который я вам дам. Утром я заберу у вас все бумаги и расплачусь.

– Что это за бумаги?

– Это не должно вас интересовать.

– Но мы их, так или иначе, увидим.

– Хорошо, – после паузы отвечал Родионов. – Это процентные бумаги.

– На какую сумму?

– На два с половиной миллиона рублей.

– Ого! И за это вы предлагаете нам всего лишь пять тысяч рублей?

– Жадность еще никого не доводила до добра. Вам это известно? – все тем же равнодушным голосом поинтересовался Родионов.

– Мне бы хотелось компенсацию за риск.

– Сколько вы желаете?

Взгляд медвежатника вильнул, зацепив в дальнем углу зала студента с гимназисткой. Широкая смугловатая ладонь парня с нежностью поглаживала белоснежные девичьи пальчики. В чем-то им следовало позавидовать.

– Я бы хотел еще столько же.

– Договорились. Но это будет после того, как вскроете банк. И больше не станем возвращаться к этому разговору. – Перевернув листок бумаги, написал несколько слов: – Будете жить по этому адресу. После дела отсидитесь в нем с недельку, а потом можете отваливать куда хотите.

Подняв листок бумаги, Макарцев внимательно прочитал адрес:

– Я не слышал такой улицы. Где она находится?

Хмыкнув, Савелий произнес:

– Вот и прекрасно, что не слышали. Находится она на самой окраине. Вы будете жить в частном доме. Хозяева съехали с год назад. Так что никто за вами следить не станет. А добраться… Скажете ямщику, он довезет. Так что жду от вас результатов, господин Макарцев. – Савелий поднял со стола шляпу. – И не советую меня дурачить. Это вам может дорого обойтись.

– Я шнифер с репутацией, – с достоинством отвечал Тимофей Макарцев. – Меня половина Москвы знает.

– Наслышан… Однако такие деньги кому угодно могут башку замутить.

Насупившись, Макарцев отвечал:

– Ко мне это не относится. Как мне вас найти, если потребуется совет?

– Связь будем держать через Анну. А пытаться разыскакивать меня самому я бы вам не рекомендовал.

Вечером Савелий Родионов встретился с Мамаем.

– Узнал, где он живет?

– Узнал, хозяин, – кивнул верный слуга. – На Острожье, у хозяйки.

– К нему кто-нибудь приходит?

– Барышня к нему приходит одна, – улыбнувшись, добавил: – Красивая. Замужем.

– Как определил? По кольцу?

– Оглядывается, хасяин, – охотно отвечал Мамай. – Окольными путями шла. А потом в двери юркнула. Так только замушжние барыщшни худеют.

– Понятно, – кивнул Савелий, – не спускай с него глаз.

– Сделаю, хозяин.

– Будь везде, где бы он ни находился. Что-то мне не все в нем нравится.

Глава 3

ОТЛОЖЕННЫЙ ВОЯЖ

Настроение у начальника Московской сыскной полиции статского советника Григория Леонидовича Виноградова было весьма приподнятое. Впрочем, для этого наличествовали весьма серьезные основания. Во-первых, на следующий день он намеревался выйти в отпуск и уже через неделю планировал пить минеральную водичку в Баден-Бадене. Кроме воды, в курортном городке были весьма неплохие игорные заведения, и Григорий Леонидович, надеясь на слепой случай, рассчитывал поправить материальное положение. Во-вторых, после завершения курса общеукрепляющих процедур Григорий Леонидович рассчитывал прокатиться в Италию к морю.

Но самое главное, что делало его поездку особенно желанной, – за границу он намеревался отправиться в обществе молодой и очень красивой дамы, по которой уже год как сходил с ума. Звали ее баронесса фон Катрин Розен. Несмотря на звучную фамилию, в действительности она не имела никакого отношения к немецкой аристократии, и титул ей достался вместе со стареющим мужем, его немалыми капиталами, а также значительным весом в высшем прусском обществе.

До замужества Катрин Розен являлась солисткой Императорского оперного театра и была обладательницей звучного сценического псевдонима – Афелия, что впрочем, совершенно не умаляло ее внешних данных. Кроме высокого и невероятно сильного вокала, оперная дива имела стройную фигуру, горделивую осанку, которую можно выработать только изнурительными тренировками, а также точеный греческий профиль и слегка напыщенные сценические манеры. Вся эта театральная смесь подействовала на стареющего барона покрепче винного коктейля, а скоро певица настолько вскружила седую голову, что он попросил ее руки в обмен на собственное сердце.

Выйдя замуж за барона, Катрин Розен сумела сохранить относительную свободу, что позволяло ей заводить легкие, ни к чему не обязывающие романы и приобрести в обществе репутацию весьма легкомысленной девицы.

Однако стареющий барон упорно не желал внимать назойливым слухам и смотрел на свою жену как на игрушку, с которой можно было бы выйти в свет, наведаться в персональную ложу в Императорском театре, а то и просто совершить променад под ручку по Тверскому бульвару. Цель в данном случае была нехитрой – пусть его ровесники (стареющие сморчки!) полопаются от зависти! Значит, в нем имеется нечто особенное, если он сумел расположить к себе столь очаровательную женщину.

Близкие приятели барона злословили о том, что ветхий Розен уже давно не способен на мужские подвиги. Но иногда на старого барона накатывали приступы ревности, и в это время он становился просто невыносим. Тогда он требовал от жены доклады о каждом своем отсутствии, пытался контролировать каждый ее шаг, что, впрочем, не мешало баронессе отправляться в любовные романтические путешествия.

За свою репутацию Григорий Леонидович не переживал. В конце концов, он старый опытный конспиратор, да к тому же еще и полицейская ищейка и на своем веку провел немало блестящих операций, не чета предстоящей. И он нисколько не сомневался в том, что о романтическом путешествии не узнает ни его жена, ни тем более обманутый супруг его любовницы.

Для большей части Московской сыскной полиции его короткая отлучка вообще останется незаметной. Просто на некоторое время он исчезнет для всех, оставив срочные распоряжения на заместителей, а средний персонал настолько загрузит работой, что у них не будет свободной минуты даже для того, чтобы поднять голову.

Останется только незаметно пересечь границу. Благо для этого имеется возможность! Например, можно выправить заграничные паспорта на себя и баронессу.

А пребывая за границей, они смогут наслаждаться обществом друг друга, не оглядываясь на общественность вдали от тех мест, куда так любят наведываться соотечественники.

Если чего и опасался Виноградов, так это живого и общительного нрава баронессы, которая могла рассказать о предстоящем путешествии своим подругам. А уж от них горячая новость способна докатиться и до ушей одураченного мужа.

Буквально вчера вечером Григорий Леонидович еще раз строго предупредил возлюбленную о том, что не следует распространяться о предстоящей поездке, но по тому, как хитровато поблескивали ее глазенки, понимал, что она успела поведать многочисленным артисткам и теперь об этом уже судачит весь оперный театр.

Ох, эти женщины!

Григорий Леонидович горестно вздохнул. Будет крайне неприятно, если сослуживцы станут шептаться у него за спиной. Сколько раз он давал себе слово не завязывать любовных отношений с болтливыми дамами! Кому, как не ему, знать, что любовная связь способна существенным образом навредить карьерным стремлениям. Однако он не мог отказать себе в радости, пусть даже на короткое время, быть господином ее роскошного тела. И оставалось единственное – примириться. Пусть болтают!

Так что генералу думалось о предстоящей поездке, и поводов для радости было немало. Кто бы мог предположить, что появление курьера в один миг может перечеркнуть все его ожидания.

В тот момент когда Виноградов готов был покинуть свой кабинет, в дверь коротко и решительно постучали. Предчувствуя нечто дурное, Григорий Леонидович невольно поморщился и, стараясь не показать своего неудовольствия, громко отреагировал:

– Входите!

Дверь широко распахнулась, и в комнату вошел молодой человек лет двадцати-двадцати пяти. Сделав два скорых шага, он протянул узкий белый конверт.

– Вам срочные сообщения: телеграмма из Департамента полиции и письмо от министра внутренних дел господина Вяземского.

Виноградов невольно поморщился – этого еще не хватало! Стараясь скрыть прорывающееся раздражение, Григорий Леонидович отвечал:

– Извольте!

Вскрыв сначала письмо, Григорий Леонидович прочитал: «Милостивый государь Григорий Леонидович! Час назад получил депешу от г. М. Г. Лапшина. Следует срочно разобраться. О результатах доложите. Министр внутренних дел свиты Его величества генерал-майор С. Г. Коваленский».

Григорий Леонидович Виноградов невольно поморщился. Тем более было неприятно, что надзиратель сыскной полиции господин Лапшин о произошедшем преступлении по существующей субординации должен был сообщить своему непосредственному начальству, то есть ему, однако посчитал целесообразным действовать через его голову. И вот сейчас Виноградов терялся в догадках относительно произошедшего.

В любом случае Лапшину следует высказать порицание.

Телеграмма была зашифрована и запечатана в плотный конверт. На месте склеивания красовалась гербовая печать. Расписавшись в получении, он позвал адъютанта:

– Немедленно отнесите в шифровальный отдел! – протянул он телеграмму.

– Слушаюсь, – забрал тот бумагу и мгновенно удалился.

Еще через час Виноградов держал полный текст расшифрованной телеграммы, так же запечатанный в плотный непрозрачный конверт. «Ох, уж эта секретность!» – не без раздражения подумал он.

Глянув конверт на свет, оборвал самый краешек и вытряхнул на ладонь узкую полоску бумаги: «Господин министр! Довожу до вашего сведения, что вчера вечером произошло ограбление "Российского коммерческого купеческого банка". Были похищены процентные бумаги на сумму 2 500 000 рублей и 500 000 рублей наличных денег. Злоумышленники проникли через стену соседнего дома, в котором располагался кабак. Им удалось вскрыть стальную комнату банка неизвестными мне и доселе не использовавшимися инструментами и похитили вышеуказанные ценности. Надзиратель Московской сыскной полиции, титулярный советник М. Г. Лапшин».

От суммы похищенного Виноградова бросило в жар. Григорий Леонидович утер со лба проступившую испарину, понимая, что его поездка в Баден-Баден откладывается на неопределенное время. Наверняка о случившемся уже доложено императору, а следовательно, спрос с каждого из них будет немалый. На карту поставлена его личная карьера.

Раздражение усиливалось: кто же этот Лапшин?

В списках надзирателей такого не было. И тут Виноградов вспомнил, что днем раньше из Твери был переведен некто М. Г. Лапшин, зарекомендовавший себя в губернии громкими делами. Следует с ним познакомиться поближе, а заодно и спросить, что его подвигло посылать депешу через голову непосредственного начальства.

Глава 4

МОРГАНАТИЧЕСКИЙ БРАК

Месяц назад был отстроен новый царский дворец в Ливадии. В отличие от прежнего этот в первую очередь поражал своими большущими размерами, имел огромные высокие окна, ярко освещавшие залы, а также смотровые башни, с которых обозревалась вся окрестность. Но особенно живописен был просторный внутренний дворик, засаженный тропическими цветами. Клумбы в нем, разбитые на длинные расходящиеся лучи, собирались в самом центре двора у греческой арки с фонтаном. И были весьма удобным местом для прогулки по вечерам.

Николай Второй, удобно устроившись в широком кресле у окна, просматривал корреспонденцию. Однако всякий раз ловил себя на мысли, что не вникает в смысл прочитанных посланий, – все его думы вертелись вокруг заболевшего наследника, Алексея. Неделю назад у него открылось почечное кровотечение, и по настоянию Александры решили послать за Григорием Распутиным. Что бы там ни говорили о старце, но как было не поверить в его искусство врачевания, если мальчику становилось лучше тотчас, как только он перешагивал порог его спальни или просто начинал молиться во здравие.

Теперь главное, чтобы болезнь не обострилась. Впрочем, с присутствием Григория этого не должно случиться.

Николай Александрович отложил письма и, поднявшись, подошел к окну, с которого просматривался внутренний дворик. Алексея (в матросском костюме, который невольно делал его старше и очень шел ему) в сопровождении Григория он увидел вблизи греческой арки. Старец, присев на корточки, что-то вещал наследнику в самое лицо. Оба улыбались и чем-то напоминали заговорщиков. И здесь свои секреты!

Немного поодаль стоял «дядька» наследника, матрос Деревенько. Простоватый, малость угрюмый, он не без ревности наблюдал за дружбой царевича и Распутина. А в дальнем конце двора, сбившись в плотную группу, стояли офицеры. В одном из них Николай Александрович узнал Петра Старицкого – приятеля своего младшего брата великого князя Михаила Александровича.

Между бровей императора пролегла глубокая складка. Интересно, что тот делает в царствующем доме, если дорога сюда заказана самому великому князю Михаилу?

Император вернулся в глубину комнаты и надавил на кнопку звонка в самом углу стола. Через минуту дверь распахнулась, и на пороге предстал секретарь.

Умело справляясь с раздражением, подступившим к самому горлу, Николай Александрович произнес:

– Милостивый государь, вы не могли бы мне сказать, почему здесь находится князь Петр Старицкий? Я не помню, чтобы было приглашение на его счет.

Подбородок секретаря чуток дернулся – всего лишь отголосок той бури, что сейчас копилась в душе секретаря и, видимо, искала выхода.

– Ваше величество, я к этому не имею никакого отношения. Князь Старицкий прибыл по приглашению княгини Ольги.

– Ах, вот оно что, – протянул ошеломленный новостью Николай Александрович. Что это за дом, когда внутри семьи появляются какие-то свои тайны? Не хватало еще одного морганатического брака – подобного удара семья Романовых может не выдержать. – Ступайте, голубчик… Хотя, знаете что, попробуйте как-нибудь спровадить князя из дворца.

– Слушаюсь, ваше величество!

– И умоляю вас, попытайтесь это проделать под каким-нибудь благовидным предлогом и с большим тактом, еще не хватало, чтобы меня мои дочери упрекали в деспотизме. Вы хорошо меня понимаете?

– Ваше величество, можете не беспокоиться, я сделаю все так, как подобает.

– Вот и славно, – с видимым облегчением вздохнул Николай Александрович, возвращаясь к разложенной на столе корреспонденции.

Поверх газет лежало два конверта. В одном из них была вложена фотография, о чем ему сообщили при вручении, в другом, большем конверте из плотной желтой бумаги, помещался рапорт полицейского агента Федора Грищука, составленный после свадьбы великого князя Михаила Александровича со своей морганатической супругой Натальей Сергеевной, урожденной Шереметьевской.

Первым возмутителем спокойствия в династии Романовых стал дядя Николая Второго великий князь Павел Александрович, – втайне от царя он женился на разведенной женщине, к тому же матери троих детей, госпоже Ольге Пистолькорс.

Весьма грустная история!

Причем его страсть оказалась настолько сильной, что он позабыл не только о своих собственных детях, но даже о родине. Пожертвовал всем: благополучием, уважением царственной семьи, карьерой – ради вздорной, глуповатой женщины. Право, она не достойна подобных жертв!

И вот теперь на очереди новое неприятное разбирательство.

Николай Александрович вскрыл конверт и вытряхнул из него небольшую фотографию, на которой был запечатлен великий князь Михаил Александрович с супругой Натальей Сергеевной. Новоиспеченные супруги были запечатлены в Каннах, во время своего свадебного путешествия. Их поездка была строго законспирирована даже от самых близких лиц, а потому по Европе они путешествовали инкогнито без пышного сопровождения и подобающей их положению охраны, останавливаясь в неприметных и недорогих гостиницах. Но то, что неведомо было даже ближайшему окружению, известно было его старшему брату, царю Николаю. Едва ли не ежедневно на императорский стол ложился отчет о пребывании великого князя и его супруги за границей. И, судя по тому как они проводили время, были вполне счастливы и наслаждались обществом друг друга.

Морганатический брак – большой удар по семейным традициям, хотя Николай и не исключал того, что в его основе может быть заложено весьма глубокое чувство. Это ему повезло любить женщину, которая оказалась его круга, но далеко не каждому выпадает подобное счастье. А потому частенько Романовы были большими эгоистами и во главу угла ставили личные интересы, нежели благополучие всего царствующего дома.

Николай Александрович глубоко вздохнул. На небольшой фотографии была запечатлена молодая красивая пара, стоящая на балконе. Николаю Александровичу приходилось бывать в Каннах, и он прекрасно представлял местность, где были засняты молодожены. Это был бульвар Круазет, главная улица, где расположены весьма дорогостоящие отели. Ему и самому очень нравились эти места. Бывая в Каннах, он всякий раз удивлялся предприимчивости британского политика лорда Броухэма, который сумел превратить маленькую рыболовецкую деревушку в центр аристократического курорта.

Княгиня Шереметьевская была в демисезонном пальто с белой розой на правом отвороте. Гибкую шею укрывал длинный белый шарф. На красивой головке темная широкополая шляпа с коротенькой вуалью, заброшенной наверх. В нарочитой небрежности чувствовался тонкий женский шик. Получалось весьма пикантно, даже где-то чарующе. Впрочем, Наталья Сергеевна не совершала непродуманных поступков, так как отличалась весьма острым умом, так же как и ее отец, видный финансист Москвы. Так что с ее стороны была разыграна блестящая партия. Не исключено, что Михаил полностью попал под влияние Шереметьевской, сделавшись даже на какое-то время невменяемым. Если это не так, тогда как же объяснить тот факт, что великий князь не единожды давал обещание государю не жениться на этой вздорной женщине и тем не менее нарушил свое слово, намеренно углубив конфликт с семьей, и тайно обвенчался за границей.

Николай Александрович вздохнул. Ссориться с любимым братом было тяжело. Царь вновь принялся рассматривать фотографию.

Михаил Александрович был в темном пальто и в высокой шляпе. Широкий ворот белоснежной рубахи небольшим узлом стягивал галстук. Весьма трогательно князь поддерживал жену за левую руку, взгляды обоих были устремлены в одну сторону. Создавалось впечатление, что они позировали неведомому фотографу на балконе отеля, но в действительности дело обстояло иначе – они были зачарованы карнавальным шествием, а фотография была сделана нелегально агентом тайной полиции.

Чтобы Михаил сполна осознал тяжесть содеянного греха и гнев Его величества, его следует наказать: для начала нужно воспрепятствовать въезду в Россию обоим, а также учредить опеку над его имуществом. Пожалуй, подобное распоряжение следует отдать завтра же!

Николай Александрович вернулся к разложенным на столе газетам, что усиливало чувство комфорта и покоя. Два часа, оставшиеся до обеда, всецело принадлежали ему. Их он по обыкновению посвящал чтению корреспонденции и периодической печати. Так что Николая Александровича никто не беспокоил. Исключение делалось разве что для Алешеньки, который до бесконечности мог показывать ему лошадку, вырезанную «дядькой» Деревенько. В какой-то степени это был отдых.

Николай Александрович оказался предоставлен самому себе и мог сполна насладиться чтением. Кроме политических новостей, которым он уделял особое внимание, его интересовала и светская хроника, куда частенько в качестве главных действующих лиц попадали члены царской семьи, и, надо признать, порой их представляли не в самом лучшем свете. А все эти скандалы, связанные с несостоятельными браками, подрывали его личную репутацию. Правда, этому в немалой степени способствовали и сами журналисты, порой смакуя подробности личной жизни членов царской фамилии.

В этот раз в скандалах императорская семья замешана не была, а потому чтение газет доставляло некоторое удовольствие. «Саратовский вестник» оповещал о том, что в город прибыла большая группа итальянских акробатов, которые пробудут в городе целую неделю и обещают подивить взыскательную саратовскую публику новыми номерами. Гвоздем труппы был «первый Геркулес мира», молодой акробат Ванченцио Модельяни, который, вися вниз головой, умудрялся при этом поднимать лошадь, обхватив ее руками за брюхо.

Это надо было видеть. Наверняка итальянский акробат произвел в провинции настоящий фурор.

Николай Александрович отложил просмотренную газету в сторону, взял следующую, «Коммерсант». «На свадьбе у городского головы присутствовало триста персон…» – читал император. Совсем неинтересно.

Перевернув страницу, принялся читать дальше. А это еще что такое? Брови Николая Александровича рассерженно изогнулись. «Вчера злоумышленниками был ограблен "Российский купеческий банк". Преступниками было похищено процентных бумаг на сумму 2 500 000 рублей. Злоумышленники проникли в помещение банка через смежную стену. После чего режущими инструментами вскрыли несгораемые шкафы и похитили ценные бумаги и наличность. Пропажа обнаружилась только утром следующего дня. По какой-то непонятной причине банк не был оснащен надлежащей сигнализацией, а с той стороны, где был совершен взлом, охрана не была выставлена. Как нам удалось выяснить, в соседнем помещении с банком находилась ресторация, также неохраняемая. Так что преступникам не составляло большого труда проникнуть в залы ресторации и добраться до хранилища. Так, господа, мы можем порастерять не только деньги, но и отечество».

Нервно отодвинув газету в сторону, Николай Александрович поднялся и зашагал по комнате. Сумма похищенного впечатляла. Российской казне был нанесен существенный ущерб. Но это еще полбеды. Что подумают зарубежные вкладчики, которые держали свои сбережения именно в этом банке? Как получилось, что полиция не сумела предотвратить столь дерзкого ограбления? Нельзя не учитывать, что это ограбление может иметь резонанс в Европе, последствия могут быть самые серьезные. Ведь именно в этом банке держал часть своих семейных накоплений двоюродный брат Алекс.

Император надавил на звонок. Получилось несколько нервно, и уже через несколько секунд дверь распахнул встревоженный секретарь.

– Вызывали, Николай Александрович?

Самодержец, стараясь не показать накопившегося раздражения, произнес как можно спокойнее, приподнимая со стола «Коммерсант»:

– Вы читали этот номер, батенька?

Помощник выглядел слегка смущенным. Стараясь смотреть императору прямо в лицо, отвечал:

– Не успел, Николай Александрович. Разбирал документы, присланные вам накануне.

Знакомства с периодикой от секретаря и не требовалось. Ему вполне хватало того, чтобы вникать в прибывшие документы, устанавливать очередность подписи, записывать на прием нуждающихся, вести прочую канцелярскую работу. Упрекнуть его было не в чем. Но в интонации сквозило столько раскаяния, как если бы он совершил непростительную оплошность.

Император самобичевание оценил.

– Могу вам сообщить, что вчера вечером ограблен «Российский коммерческий купеческий банк» на очень крупную сумму. Дело может принять политический оборот с весьма неприятными для нас последствиями, – голос царя звучал ровно и уверенно. Уже ничто не указывало на раздражение императора. – Передайте мое высочайшее распоряжение министру внутренних дел, что я буду лично следить за раскрытием этого преступления.

Секретарь был из рода князей Трубецких. Малый представительный, едва ли не на голову выше самого императора, он обладал очень важным качеством – умел быть незаметным и открывал рот только в том случае, когда того требовали обстоятельства. Вот и сейчас, приподняв острый раздвоенный подбородок, он внимал с невероятным прилежанием. Надо отдать ему должное, все указания секретарь справлял в срок, не забывая ни о чем. Впрочем, иного и не ожидалось. Иначе бы его при императорской особе не держали.

– Будет немедленно исполнено, – заверил секретарь.

– Вы уж поторопитесь, голубчик. Да, еще вот что… Меня настораживает криминальная обстановка в Санкт-Петербурге и в Москве. В какую газету ни глянь, обязательно натолкнешься на какую-нибудь леденящую душу историю. Вызовите ко мне в ближайшее время для доклада министра внутренних дел, мне бы хотелось услышать, что же он скажет в свое оправдание.

– Я немедленно передам ваше распоряжение.

– Уж постарайтесь, – чуток ворчливо проговорил Николай Александрович и, заложив руки за спину, отошел к окну.

Князь Трубецкой, кроме гвардейского роста и выправки кавалергарда, обладал еще одним немаловажным качеством – тактичностью. Государю не нужно было его выпроваживать даже наклоном головы – он прекрасно знал, когда следует возникнуть и когда нужно отбыть. Дверь неслышно закрылась, оставив государя в одиночестве.

Во внутренний дворик вышла Алекс. На ней было длинное темно-синее приталенное платье, еще более подчеркивающее ее почти девичью фигуру. В правой руке императрица держала небольшой зонтик, больше служивший для опоры во время ходьбы, чем от возможного дождя.

Наследник, доверчиво прижавшись к матери, что-то ей оживленно рассказывал. Внутри у государя защемило. Он болел вместе с сыном и вряд ли когда-нибудь поправится окончательно.

Глава 5

ОГРАБЛЕНИЕ «КУПЕЧЕСКОГО БАНКА»

Григорий Леонидович остановился перед четырехэтажным домом с пилястрами и мезонином по третьему и четвертому этажам. Внимательно оглядел себя – кажется, все в порядке – и уверенно вошел в подъезд.

Нигде не задерживаясь, Григорий Леонидович поднялся по мраморной лестнице, устланной широкой зеленой ковровой дорожкой, и заторопился в приемную директора Департамента полиции, действительного статского советника господина Трегубова Александра Павловича.

Коротко поздоровавшись с секретарем, Виноградов внимательно всмотрелся в его лицо, стараясь угадать настроение начальства. Как известно, физиономии секретарей с зеркальной точностью передают настроение хозяина, и по тому, какими глазами оглядывает тебя секретарь, можно предположить, как в настоящее время относится к тебе собственник кабинета.

Секретарем у директора был Степан Меллер, из потомственных военных. Воспитывался в Санкт-Петербургской военной гимназии, затем учился в юнкерском училище и вступил на военную службу офицером лейб-гвардии в Измайловский полк. Оставалось только ломать голову, что его заставило прервать так блистательно начавшуюся военную карьеру и проситься в Департамент полиции, где он вряд ли мог рассчитывать на стремительное продвижение. Впрочем, место ему досталось неплохое.

Несколько суровый с виду и оттого казавшийся малость замкнутым, он был необычайно располагающим во время беседы. Сейчас на его лице, напротив, промелькнуло нечто похожее на улыбку (весьма редкий случай), из чего Григорий Леонидович поспешил сделать вывод, что вызван он был не для разноса. От души малость отлегло, хотя расслабляться не следовало.

– Проходите, господин статский советник, Александр Павлович ждет вас!

Секретарь легко поднялся и приветливо распахнул перед Григорием Леонидовичем дверь. Подобная любезность с его стороны наблюдалась не всякий день, а потому совсем сбила с толку.

Дверь в кабинет директора Департамента была высокой и необычайно широкой, с тонкой искусной резьбой, по сути, она представлялась воплощением художественного мастерства, и у каждого, кто созерцал подобное творение, невольно возникала мысль, что за такой преградой должно скрываться нечто особенное, невероятно примечательное. Но стоило только распахнуть ее пошире, как на всякого невольно обрушивалось разочарование. Взгляду открывался вполне обыкновенный кабинет, напрочь лишенный каких бы то ни было излишеств, правда невероятно просторный, в котором запросто могла бы уместиться целая рота солдат во время построения.

Навстречу, обескураживая своей простоватой внешностью, выходил хозяин кабинета, – невысокого росточка человечек, невероятно упитанный, со здоровым румяным лицом. Короткие щеголеватые усики и ухоженная, аккуратно стриженная бородка делали его похожим на собственника преуспевающего трактира. В его внешности не было ничего такого значительного, что могло бы связать его с просторным кабинетом. Невольно посещала мысль, что тот оказался здесь в качестве обыкновенного просителя или по недоразумению.

Создавшуюся иллюзию непроизвольно развеивали манеры, с которыми держался толстяк, побуждавшие осознавать, что он оказался в кабинете далеко не случайно. Люди, знавшие близко Трегубова, утверждали, что своим стремительным возвышением тот был обязан природному уму, необычайной хитрости и сметке, какая обычно встречается у людей из низших сословий, сумевших пробиться на самый верх.

Чего у него действительно невозможно было отнять, так это колоссального трудолюбия. Не умея останавливаться, он заставлял работать на пределе и весь Департамент.

Свою карьеру Трегубов начал после службы в армии обыкновенным агентом наружного наблюдения. Неброский, юркий, пронырливый, он обладал незаурядной сообразительностью и совсем скоро заставил обратить на себя внимание вышестоящих чинов. Природная смекалка и проницательный ум со временем позволили ему дорасти до больших высот.

Глядя на этого простоватого человека, напрочь лишенного какого бы то ни было наружного лоска, трудно было поверить, что он держал в своих руках сильную империю под названием сыск. И только его глаза – спокойные, умные и невероятно холодные – давали понять, что общаешься с незаурядным человеком.

Григорий Леонидович вошел в кабинет директора Департамента не без внутреннего волнения. О его умении перевоплощаться ходили самые невероятные легенды. К своей профессии он относился почти как к искусству и, используя навыки, приобретенные в той среде, что его породила, мог представиться уличным торговцем, а то и недалеким урядником. И поэтому трудно было понять, кого можно повстречать в высоком кабинете в очередную встречу. Даже сейчас, добравшись до головокружительных чинов, Трегубов не брезговал тем, что выходил на улицу в качестве обыкновенного филера, показывая мастер-класс начинающим агентам.

Порой казалось, что Александр Павлович был соткан из сплошного лицедейства. Никогда нельзя было понять, какую маску он наденет в следующую минуту, ни тем более понять, как следует вести с ним в этом случае.

Сейчас перед Виноградовым предстал слегка растерянный человек, погруженный в какие-то свои, видимо невеселые, думы. Но уже в следующую секунду, распахнув руки для объятия, Трегубов шагнул навстречу вошедшему Виноградову. Его круглое лицо было воплощением ликования.

– Дорогой вы мой человек! Как добрались?

Слегка обескураженный столь радушным приемом, Григорий Леонидович смотрел прямо, пытаясь угадать скрытый подвох. Индиговые глаза взирали подчеркнуто внимательно, с большой заинтересованностью. Но обниматься отчего-то Трегубов не спешил. Остановившись в шаге, протянул широкую ладонь. Крепко пожал.

– Присаживайтесь, Григорий Леонидович, – указал директор на свободный стул.

Селезенку слегка щипануло от дурного предчувствия. Уж слишком мягко стелил – следовательно, спрос будет большим. В характере Александра Павловича!

Григорий Виноградов присел и почувствовал, что явно неудачно – такое впечатление, что на уголке выступал острый гвоздь. Слегка подвинулся, но понял, что бесполезно. К концу беседы гвоздь истреплет не только ляжку, но и душу.

– Вы наверняка догадываетесь, зачем я вас к себе вызвал, Григорий Леонидович?

Голос директора Департамента малость посуровел, видно подчеркивая серьезность ситуации.

Налепив маску должной суровости, Виноградов отвечал:

– Разве только в общих деталях, господин действительный статский советник.

– Хм… А я думал, что уже сообщили, – несколько обескураженно протянул Трегубов.

Виноградов слегка пожал плечами, – верить не торопился, не исключено, что это было еще одно искусное лицедейство. На выпуклом лбу директора Департамента проступили крупные капли пота. Видно, Александр Павлович и вправду был великий лицедей, если способен на подобный фокус. Достав из кармана белоснежный платок с вышитым в углу замысловатым вензелем, Трегубов аккуратно промокнул влагу и, собрав его вчетверо, так же аккуратно уложил на место.

– Вы, наверное, слышали об ограблении «Российского купеческого банка»?

– Да, – осторожно произнес Виноградов. – Было похищено облигаций на сумму свыше двух миллионов рублей и еще… -…и еще наличности на полмиллиона! – подхватил директор. – Однако вы хорошо осведомлены, даже знаете порядок цифр. Откуда вам это известно?

– Вчера я получил письмо от министра внутренних…

– Тем лучше, – перебил директор Департамента. – Я тоже получил нечто похожее… Это значительно облегчает дело. Хочу вам сказать, что мы должны проявить массу усилий, чтобы раскрытие этого преступления произошло в самые короткие сроки. На этом настаивает лично император! – Все маски были сняты и выброшены за ненадобностью. В голосе Трегубова прозвучали честолюбивые нотки. – Так что понимаете, какая на нас возлагается ответственность?

– Понимаю, – невесело буркнул Виноградов.

– В связи с этим я поручаю вам, как наиболее опытному и способному работнику, возглавить эту группу. Так вы не возражаете?

– Разве бы я посмел?

– Вот и славно! У вас имеются какие-нибудь соображения по этому делу?

– Сначала нужно посмотреть все на месте, – осторожно протянул Виноградов, понимая, какой груз ответственности взваливает на себя. – А уже потом сделать какие-то выводы.

– Вот и отлично! Надеюсь, что вы займетесь этим делом незамедлительно. Кстати, ведь именно вы занимались делом о фальшивых ассигнациях.

– Именно так, господин действительный статский советник, – отвечал Виноградов. – Фальшивые ассигнации были весьма высокого качества. Нам удалось выяснить, что прибывали они в Россию из Франции, а впоследствии нашими агентами было установлено, где именно печатались фальшивки.

– И где же?

– В одном небольшом доходном доме в Париже. По согласованию с французской полицией мы попытались задержать фальшивомонетчика там же, но он так и не появился. Не исключено, что его кто-то предупредил.

– Что вы о нем знаете?

– Признаюсь откровенно, что немного. Его фамилию, но не исключено, что она может быть фальшивой… Представляем, как он выглядит. Но внешность тоже можно изменить.

– Понятно, – задумчиво протянул Трегубов. – Это дело тоже не упускайте. Сами понимаете, подобное преступление подрывает доверие к рублю, а следовательно, бьет по авторитету нашего государства.

– Я вас понял, господин действительный статский советник.

Поднявшись, Трегубов протянул через стол руку:

– Держите меня в курсе всего хода расследования.

– Хорошо, господин действительный статский советник.

– Докладывайте мне каждый день!

В этот раз рукопожатие директора Департамента было слабее. Да и улыбка отчего-то потеряла прежнюю симметрию.

– Непременно, господин директор Департамента.

Трегубов проводил Григория Леонидовича до самых дверей.

– Я буду ждать от вас хороших новостей.

Виноградов почувствовал невероятное облегчение, когда за ним захлопнулась массивная дверь директорского кабинета.

«А теперь все зависит от тебя, батенька, и тут важно не оплошать».

Глава 6

КТО МЕДВЕЖАТНИК?

Вернувшись в здание губернской сыскной полиции, расположенной в Малом Гнездниковском переулке, Григорий Леонидович еще раз внимательно перечитал донесения. По всему видать, здесь не обошлось без предварительной разведки. Банк был ограблен грамотно, очень профессионально. Не подцепишься!

Распотрошить такой банк мог разве что Савелий Родионов, но, по агентурным донесениям, он все еще пребывает в Париже. Так что его кандидатура отпадает. Не исключено, что за это время в России выросли его талантливые последователи, и вот сейчас они заявили о себе во всеуслышание.

Весь следующий день Григорий Леонидович провел в архиве сыскной полиции. Архив насчитывал около миллиона дактилоскопических оттисков и разного рода отметин. В отдельной комнате помещалась картотека с медвежатниками. Ящики с делами были выстроены вдоль стены и поднимались к самому потолку, оставляя свободными только два небольших окна, через которые неровной волной свет ложился на ковер. Немного в сторонке возвышался громоздкий шкаф, выпирающий острым краем.

Григорий Леонидович шагнул прямо к нему. Выдвинув верхний ящик, он принялся внимательно просматривать уложенные дела.

Преступники сработали очень дерзко и нагло, оставив на месте преступления дорогие воровские приспособления и инструменты. Хотя в их действиях не было ничего удивительного, потому что сумма похищенного оказалась столь велика, что с легкостью перекрывала все издержки. Кроме того, эта особенность указывала на своеобразный почерк. Если хотите, на некоторый воровской шик. Именно таким образом вскрывал банки ростовский медвежатник Сенька Сапог. Однако в настоящее время он отбывал срок в арестантских ротах.

Григорий Леонидович прекрасно помнил первую свою встречу с Сенькой: кабинет перешагнул высоченного роста и богатырского сложения мазурик. Эдакий наследник разбойного атамана Разина. Такой бы, пожалуй, сумел не только вскрыть сейф, но и утащить его на собственном горбу. Вот только содержался он сейчас на Сахалине в цепях, под неусыпным надзором конвоя, а запирался не куда-нибудь, а в кандальную, как бессрочный каторжник. Так что Сенька Сапог тоже не в счет!

На глаза Виноградову попалось дело медвежатника Ивана Черноуса. «Тот еще субъект!» – невесело хмыкнул Григорий Леонидович, глянув на фотографию крепкого мужчины с усами.

Григорий Виноградов не однажды отмечал, что почти все медвежатники, кроме запоминающейся внешности, обладали еще и незаурядной силой. Так что Иван Черноус в этом отношении не отличался от остальных и в молодости выступал на арене цирка силовым акробатом. Причем в цирковом деле немало преуспел, став российской знаменитостью.

А свою воровскую карьеру начал с того, что просто выломал руками дверцу сейфа в кондитерском магазине и, забрав недельную выручку, мгновенно испарился. Именно с того времени он решил, что куда проще да, пожалуй, и прибыльнее будет взламывать сейфы, чем потеть на арене цирка, балуясь двухпудовыми гирями.

Некоторое время он промышлял тем, что просто вырывал с корнем петлицы. Такое злодейство продолжалось до тех пор, пока ему не попалась бронированная дверь, и, кроме недюжинной силы, тут требовалась еще и смекалка. Вот тогда Иван Черноус всерьез задумался о том, что следует взяться за воровское самообразование. Прикупив полдюжины сейфов, он долго упражнялся в их взламывании, пока не осознал, что для него не существует более секретов.

Надо отдать ему должное – в своем преступном ремесле он преуспел и очень скоро вошел в десятку наиболее опасных медвежатников. Четыре года назад он был осужден на пятнадцать лет каторжных работ и отбывал свой срок в Красноярске. Однако через два года сумел сбежать, умудрившись порвать цепи, которыми его приковали к стене.

Догнать его в тот раз так и не удалось, но с полгода назад в Департамент поступила информация о том, что он серьезно пострадал в пьяной кабацкой драке и навсегда завязал с опасным промыслом. Так что этот медвежатник тоже не в счет.

Поразмыслив, Григорий Леонидович решил, что банк может быть ограблен ярославскими медвежатниками, отличавшимися особым нахальством. В поле зрения полиции они угодили несколько лет назад, когда в России один за другим стали вскрывать сейфы ацетиленовыми горелками. Прямых улик против них тогда не было, и оставалось довольствоваться показаниями наводчиков, которые на суде могли отказаться от прежних показаний.

Некоторое время Савелий Родионов проживал в Ярославле, где воспитал немало последователей. Скуки ради при своем доме он открыл нечто вроде курсов, куда к нему сходились молодые и нахальные студенты. Многие из них были из вполне благополучных семей и воспринимали умение взламывать сейфы как обыкновенное и весьма безобидное развлечение. Правда, со временем оно переросло для них в весьма прибыльное занятие.

Как правило, все ученики были из дворянских семей, получившие блестящее образование. Всегда безукоризненно одетые, с великолепными манерами, они совершенно не походили на своих коллег по преступному ремеслу. Медвежатники нового поколения предпочитали брать от жизни только самое лучшее и практически все свободное время проводили за границей, спуская в казино накопленные капиталы, проживали в самых изысканных гостиницах и предпочитали обедать в наиболее дорогих и модных ресторанах. Они были из той категории людей, что не желали размениваться по мелочам, хватались всегда за самый значительный куш, очень щедро расплачивались с осведомителями и разного рода помощниками. В своих целях всегда оставались настойчивыми и терпеливыми и, как правило, неизменно добивались намеченного. Причем ярославских медвежатников отличала одна характерная деталь – они никогда не забирали орудия ограбления, какой бы большой стоимости они ни были.

Так что состоявшееся ограбление запросто могло быть делом рук членов «благородного семейства». Причем они всегда оказывались настолько хитроумными, что их почти невозможно было уличить в совершенном преступлении. Тщательно подготавливая ограбление, они никогда не забывали об алиби, так что в их окружении всегда находилось немало людей, которые могли подтвердить, что в час ограбления банка медвежатники находились в обществе весьма приличных людей за карточным столом.

И все-таки однажды их дело удалось довести до суда, когда был вскрыт «Промышленный банк». Под подозрение попали девять преступников. Но большую часть впоследствии пришлось отпустить прямо из зала суда, а те немногие, что успели получить срок, скоро освободились, имея влиятельных покровителей.

Однако это обстоятельство не помешало полиции сделать их фотографии и внести в реестр едва ли не самых опасных преступников империи. Всякий раз сыскари неизменно обращались в картотеку, как только происходило столь же дерзкое ограбление. Так что не было ничего удивительного в том, что Григорий Леонидович всерьез забрался в архив.

Покопавшись в картотеке, Виноградов вытащил два десятка фотографий. И не без интереса, в который уже раз, всмотрелся в их лица. Это были настоящие господа. Молодые, красивые, изысканно одетые, с манерами высшего общества. Привыкшие играть в риск и любившие его. Больше половины из них были бывшие офицеры, любившие пощекотать себе нервы игрой с оружием, так что «русскую рулетку» в настоящее время им заменяло ограбление банков. Кроме удовольствия пощекотать нервы, они имели весьма достойный доходец.

Вернувшись в кабинет, Григорий Леонидович вызвал помощника – Виктора Алексеевича Краюшкина, прибывшего несколько дней назад из Санкт-Петербургской сыскной полиции для усиления.

Как следовало из рекомендательного письма, Виктор Алексеевич Краюшкин окончил юридический факультет столичного университета. Проработав несколько лет чиновником для особых поручений, он уже год исполнял обязанности помощника Санкт-Петербургской сыскной полиции. Терпеливый, усидчивый, не лишенный артистизма, он успел показать себя весьма полезным работником.

О своей службе Виктор Краюшкин рассказывал крайне неохотно и очень немного, но даже по тому, что он о себе поведал, можно было судить, что выдвижение его на большую должность стало далеко не случайным.

Краюшкин происходил из семьи потомственных офицеров. Единственный ребенок в семье, он виделся чадолюбивому родителю как продолжатель семейной традиции, но, неожиданно прервав военное обучение, поступил в университет на юридический факультет, чтобы посвятить себя сыскному ремеслу.

Даже строгий разговор с родителем не возымел должных последствий. Неожиданно открыв в себе призвание, Краюшкин последовал избранному пути и, судя по его безупречной службе, не желал сворачивать. Какое-то время отец даже прервал всяческие сношения с сыном, а потом, устав от одиночества, вернул милость и даже научился гордиться успехами отпрыска.

За несколько дней, проведенных в Московской сыскной полиции, Виктор Краюшкин и вправду показал себя весьма способным молодым человеком, и Григорий Леонидович связывал с ним большие надежды. Приветливый, весьма располагающий к себе – видно, таким и должен быть дознаватель. Глядя в его спокойные, доброжелательные глаза, невольно хотелось поделиться пережитым.

Дверь отворилась, и на пороге предстал молодой человек, немногим более тридцати лет, с аккуратной русой бородой и такого же цвета усами. Начальника сыскной полиции встретил открытый взгляд.

– Вызывали, господин статский советник?

Виноградов невольно поморщился:

– Давайте уж как-нибудь без этих «советников». Неужели так трудно запомнить, меня зовут Григорий Леонидович.

– Хорошо, Григорий Леонидович, – с серьезным видом отвечал Виктор Краюшкин.

– Ну, вот и славно! – бодро отозвался Виноградов. – Виктор Алексеевич, а не желаете ли прокатиться со мной до Покровки?

Взгляд у Краюшкина серьезен, сосредоточен.

– Какое-нибудь серьезное дело?

– Да, Виктор Алексеевич. Ограблен «Российский коммерческий купеческий банк». Вы что-нибудь слышали об этом?

– Не более того, что пишут сейчас об этом в газетах.

– Значит, у нас с вами будет возможность познакомиться с этим делом поближе.

– Буду весьма рад, – с готовностью отвечал молодой человек.

– Вот и отлично. Кстати, – поднимаясь, продолжал Виноградов, – этим делом весьма интересуется царь и требует от нас раскрытия преступления в самые кратчайшие сроки! Так что мы не имеем права оплошать.

На молодое лицо легла печать надлежащей ответственности.

– Я все понимаю, Григорий Леонидович.

Глава 7

УЗНАЮ СТАРИННОГО ПРИЯТЕЛЯ

До банка добрались на ломовом. Кучер – хитроватая бестия, – заприметив в пассажирах важных людей, заломил цену вдвое привычного. Торговаться Виноградов не стал, изъявив только желание, чтобы извозчик доставил по назначению как можно скорее.

Удовлетворенный щедрой платой, ломовой немилосердно погонял коня по улицам, заставляя шарахаться в стороны зазевавшихся прохожих, и громко орал на праздных гуляк, едва успевавших выпрыгивать из-под копыт коня.

– Поберегись, мать вашу! Поберегись!

Попридержав коня у серого массивного здания с громоздкой лепниной на фасаде, извозчик торжественно объявил:

– Пожалте, господа, добрались! – и, наклонив к Виноградову широкоскулое лицо, заросшее густым рыжим волосом, добавил: – Только ведь этот банк нынче ограбили, господа. Ежели вы по вкладам, так поторопились бы. Как бы дурного чего не вышло.

– Дурного, говоришь? – живо заинтересовался Григорий Леонидович. – А что же может быть дурного?

– Да мало ли чего, господа, – все тем же заговорщицким голосом продолжал извозчик. – Рублев-то много ушло. Такие деньжища на воле гуляют! Прикроют скоро банк.

– Спасибо тебе, милейший, – отвечал Виноградов, высаживаясь. – Возьми-ка полтину, – сунул он деньги в сухую обветренную ладонь извозчика. – Это тебе за скорость.

– Благодарствую, ваше сиятельство!

И, огрев коня, возчик укатил восвояси.

Виноградов с Краюшкиным прошли в холл банка. Внутри здания было не по-летнему прохладно, и Григорий Леонидович с облегчением перевел дух.

– Жара-то какая, запарился, – честно произнес он.

– А здесь ничего. Приятность!

У самого входа их встречала помпезная чугунная лестница, укрытая бесконечным темно-синим ковром. Ступени небольшие, рассчитанные на средний шаг, так что подниматься было нетяжело. У двери стоял полицейский урядник. Вид скучающий, равнодушный, шаровары небрежно заправлены в потускневшие от пыли яловые сапоги, кафтан был чуток великоват и слегка перевешивался на правое плечо, фуражка надвинута на самый лоб, но глаза пронзительные, на вошедших смотрели заинтересованно и зорко.

– Куда вы, господа? – спросил урядник, остановив немигающий взор на Виноградове.

– Я, братец, начальник Московской сыскной полиции, статский советник Григорий Леонидович Виноградов. А это мой помощник Виктор Алексеевич Краюшкин.

На мгновение в глубине зрачков вспыхнуло любопытство, да и померкло.

– Прошу вас, господа, – произнес урядник, распахнув перед вошедшими дверь – достойно, без подобострастия, просто выполнял работу. На то и приставлен.

– Спасибо, братец, – буркнул Виноградов, проходя в банк.

Очевидно, именно здесь происходили денежные операции. Зал был огромный и разделялся на две неравные части: первая из которых, значительно суженная, располагалась у самых окон. Здесь же размещались стойки, где принимались денежные вклады; другая часть зала, отгороженная от первой полупрозрачными ширмами, рассчитана была для ожидающих своей очереди клиентов, – вдоль стен поставлены кожаные диваны, кресла. На диванах сидели несколько мужчин. Их можно было бы принять за клиентов, если б не столь удрученный вид.

Один из мужчин, сидящих в глубоком кожаном кресле, поднялся.

– Григорий Леонидович, ну наконец-то! – воскликнул он, еще издали протягивая руку для приветствия. – А мы-то уж заждались. Сказали, что вы должны прибыть с минуту на минуту, а вас все нет.

Виноградов скупо улыбнулся – не самый подходящий случай для веселья.

В мужчине Григорий Леонидович не сразу узнал своего студенческого приятеля Федора Семеновича Волокитина. Не без удивления крякнул: помнится, он был тощ, как жердь, и кудряв, как береза. Сейчас же перед ним предстал необыкновенно толстый человек. Вместо пышной шевелюры – всего лишь волосяные лоскуты, каким-то чудом задержавшиеся на висках. Неизменным оставался разве что голос – резкий и громкий.

Прежде он работал в Московской прокуратуре, весьма резво поднимался по служебной лестнице, но затем его карьера была неожиданным образом прервана. Поговаривали, что, будучи женатым, он увлекся дочерью своего начальника, за что поплатился не только служебным положением, но и семейным счастьем. Волокитина перевели в какую-то глушь. Долгое время о нем не было ничего известно, и вот сейчас связь возобновилась таким странным образом.

– Федор! – невольно вырвалось у Виноградова, – Волокитин!

– Он самый.

– Ну, братец, я бы тебя не узнал, – откровенно признался Григорий Леонидович.

– Знаю, что постарел. Ну что поделаешь, годы! – без сожаления произнес студенческий приятель. – Только я ведь теперь и не Волокитин, а Лапшин, – в голосе прозвучала едва различимая грусть.

– Ах, вот оно что, – вздохнул Виноградов, – стало быть, ты и есть тот самый таинственный «М. Г. Лапшин», что написал депешу товарищу министра? А я-то думаю, что у меня за сотрудник такой, которого я еще в глаза не видывал?

– Он самый и есть. Позавчера переведен из Твери, даже не успел тебе представиться.

– Ничего, – буркнул Виноградов. – Теперь у нас достаточно будет времени для общения. Так ты женат?

– Сейчас я один.

– Только как же это ты вдруг Лапшиным оказался?

– Решил поменять свою фамилию и с нее начать новую жизнь, – едва ли не безнадежно махнул он рукой. – Думал, что еще не поздно. Как-нибудь расскажу об этом…

– Ах, вот оно что! – невольно подивился Виноградов. – Мне ведь твою депешу из кабинета товарища министра прислали. А я читаю ее и не могу понять, от кого она. Вроде бы такого титулярного советника у меня не значится. А Лапшин, оказывается, вон кто! Рад тебя видеть, дружище! Знакомься, – показал Виноградов в сторону молчавшего Краюшкина. – Виктор Алексеевич Краюшкин, прикомандирован к нам из Санкт-Петербурга. Столичная птица! Вместе занимаемся этим делом.

– Федор Семенович, – пожал Волокитин протянутую ладонь.

– А теперь давай показывай, что тут у вас произошло.

Волокитин улыбнулся широко, располагающе.

– Узнаю своего старинного приятеля. Ничего лишнего, сразу к делу. Оно и правильно… Банк временно закрыт, дожидались вашего приезда, – заторопился по коридору Федор Волокитин, уводя за собой гостей. – Выставил в коридорах городовых. В комнатах поставил для порядка. А то, сами понимаете, лезут всякие любопытные. Газетчики, вкладчики, да и просто разный люд. Всем интересно взглянуть, что же это с банком-то происходит.

Виноградов невольно улыбнулся, наблюдая за походкой приятеля. Несмотря на возраст и внушительный вес, Федор оставался по-прежнему резвым, как и в молодые годы. Казалось, что он не шел, а перекатывал грузное тело перебирая коротенькими ножками.

Прошли по длинному коридору банка, оказались в хранилище – огромной комнате со стальными стенками, каждая из которых – несколько дюймов в толщину. В противоположной стене зияла внушительных размеров пробоина. Изуродованное рваное железо торчало во все стороны искромсанными краями. Через такой лаз мог свободно протиснуться человек среднего сложения.

На полу в беспорядке лежали инструменты различного назначения: от обыкновенного гвоздодера до газовой горелки. В углу валялись тиски, какие-то орудия взлома весьма сложной конструкции. Огромные сверла, дрели, электрические пилы, аккумуляторы, батареи. По углам стояло три огромных шкафа, подпирающие потолок. Стальные стенки одного шкафа, в четверть аршина толщиной, продырявлены. Через проемы из поруганного нутра торчали бумаги, ворох жженого тряпья, какая-то палка с заостренным концом.

Другой шкаф пострадал не меньше. В боковой стенке шкафа виднелась огромная круглая дыра. Такое впечатление, что она была проделана в результате орудийного выстрела.

– Однако! – невольно выдохнул Виноградов, осторожно переступая через банку с кислотой. – Да здесь у вас, батенька, настоящий погром. Как же это вы так допустили?

Григорий Леонидович почувствовал, что им овладело раздражение. Самое верное средство противостоять нарождающемуся чувству – оставаться предельно вежливым, удачно используя уменьшительные слова.

– Понимаешь, в чем дело, Григорий Леонидович, ограбление произошло в выходные дни, когда в банке никого не было, так что у преступников оказалось достаточно времени, чтобы вынести награбленное.

– Как же им удалось отключить сигнализацию?

– Прошли по коридору, где располагался рубильник с сигнализацией, отключили ее, а потом уже безбоязненно принялись за ограбление.

– Что находится за этой стеной? – ткнул Виноградов в пробоину.

– Через коридор за стенкой банка размещается небольшой кабак. Название звучное – «Нива». Его хозяин некто Епифанцев Фрол Терентьевич.

– Как же это они так проникли через стену, что хозяин даже ничего не заметил?

– Я тут провел небольшое дознание…

– И что же?

– Уже целый месяц в кабаке идет ремонт.

– А что говорит хозяин? Вы его допросили?

– Конечно. – Пожав плечами, продолжил: – Уверяет, что для него самого подобное ограбление было полнейшей неожиданностью. В день ограбления банка его не было в городе.

– Это действительно так?

– На первый взгляд все так и обстоит… У него железное алиби, он гостил у своей племянницы.

Григорий Леонидович подошел к шкафу. Приоткрыв дверцу, заглянул вовнутрь. Днище шкафа было покрыто мелкой колющейся стружкой. Здесь же валялись два толстых поломанных сверла. Подняв одно из них, большое, с оплавленным наконечником, Виноградов обескураженно хмыкнул:

– Однако… И вы думаете, что это отводит от него подозрение в ограблении?

– Никак нет, Григорий Леонидович. – Теперь Волокитин обращался к старинному приятелю официально, внимательно наблюдая за действиями Виноградова. – Хозяин кабака пользуется в городе неважной репутацией. Так что он в первую очередь попал под подозрение.

Вместе с хитроумными приспособлениями в угол заботливо была прислонена самая обыкновенная фомка, какую обычно используют грабители для взламывания дверей.

Приподняв ломик, Григорий Виноградов внимательно его осмотрел. На поверхности видны свежие царапины.

– Я так понимаю, он отсутствовал как раз в то время, когда преступники сверлили стену, чтобы проникнуть в банк?

– Именно так, Григорий Леонидович, – охотно поддакнул Волокитин, не отставая от Виноградова ни на шаг.

Две электрические пилы сломались, не выдержав нагрузки, что выпали на их долю, и теперь лежали прямо посреди комнаты бесполезным хламом. Третья – исправленная, стояла у самого шкафа. Весьма серьезное орудие, таким можно не только сделать дыру в стене, но и распилить пополам металлический шкаф. Весьма основательные люди!

За ограблением пряталась капитальная подготовка. У шкафа лежали длинные металлические щипцы, какими обычно кузнец держит раскаленный металл. Смятые рукавицы валялись порознь в противоположных углах комнаты. Громоздкие батареи свалены друг на друга, огромный коловорот с поломанной ручкой лежал поверх использованных аккумуляторов.

Только одного оборудования было оставлено на несколько тысяч рублей. Так что преступники действовали с размахом, не считаясь с потраченными средствами.

– И что же он вам сказал на это?

– Что все это совершенно случайно, и к ограблению он не имеет никакого отношения.

– Для того чтобы пронести в здание все эти инструменты, потребовался не один день. Почитай, что здесь лежит с десяток пудов добра! И что, он не видел, как таскают все эти инструменты в его ресторан? У него не возникло даже малейшего подозрения, для чего им надобно это добро?

– Григорий Леонидович, я задал ему тот же самый вопрос, он сказал, что появлялся в ресторане во время ремонта нечасто. А если кто и встречался, так это рабочие, которые обязательно что-нибудь заносили или выносили.

– Вы его, конечно же, допросили и отпустили?

– Вовсе нет, арестовал, – самым будничным тоном произнес Федор Волокитин.

– Где же он?

– Сидит сейчас под замком в участке. Я хотел, чтобы вы его лично допросили.

– Хорошо… Потом поедем к нему. Но сначала я бы хотел познакомиться с директором банка. Где я могу его увидеть?

– Сейчас мы за ним пошлем, – сказал Волокитин и, повернувшись к уряднику, который неотступно следовал за ними, распорядился: – Быстро за Евстафием Иосифовичем!

– Сейчас позову.

Через минуту урядник привел невероятно приземистого человека с выпирающим брюшком. Голова у него была круглая, с заметно оттопыренными ушами, коротенькие, пепельного цвета волосы окаймляли макушку. Лицо лоснящееся, а на широком лбу проступали обильные капли пота.

– Разрешите представиться: директор банка Евстафий Иосифович Елизаров.

– Статский советник Григорий Леонидович Виноградов. А это мой помощник Виктор Алексеевич Краюшкин… Мне поручено заняться расследованием ограбления вашего банка.

– Э-ээээ, очень приятно, – произнес директор, протягивая руку. Хотя его лицо говорило прямо о противоположном.

– Давайте осмотрим здание.

– К вашим услугам. Милости прошу.

Виноградов вышел в коридор и направился по зданию, заглядывая в каждую комнату. На окнах стояли крепкие решетки. Двери металлические, просто так их не вскроешь. В иных местах и вовсе было по две двери, а кроме того, длинный коридор также разделен выдвижными дверьми, которыми на ночь перегораживали коридоры.

– А где же у вас сигнализация? – удивленно спросил Виноградов у управляющего, который неотступно следовал по пятам, без конца прикладывая отсыревший платок к потному лбу.

– А вот здесь, пожалте! – Он подошел к небольшой картине в громоздкой золоченой раме и слегка приподнял ее. – Вот отсюда идет сигнализация. Одна линия выходит к нашему дворику, а другая проложена в комнату охраны.

– И что, были сигналы?

– Никто из них ничего не слышал, – чуток сконфузившись, отвечал директор.

Под картиной находилась небольшая дверца, покрашенная под цвет стены. Ловко придумано! Если не знать, так ни за что не догадаешься. Открыв дверцу, Григорий Леонидович внимательно осмотрел тумблеры. На первый взгляд ничего настораживающего.

– А это еще что такое?

Разбахромившись, белый провод провисал у самой стены.

– Срезали, – обреченно протянул Виноградов. – Вот поэтому сигнализация и не сработала. Понятно… А там можно и колотить по стенке, сколько душе будет угодно.

– Господи! – в который раз промокнул взмокший лоб директор банка. – Это что же оно делается-то!

– Кто из служащих знал, что здесь находится щиток?

– Только три человека, – обескураженно отвечал директор. – Кроме меня, еще начальник отдела и мой заместитель.

– Поймите меня правильно, – тактично произнес начальник сыскной полиции, – это далеко не праздное любопытство, так что не удивляйтесь моим вопросам… Они все надежные люди?

– Помилуйте! Они работают в банке не один год. Прежде такого не случалось. Честнейшие люди. Я им верю, как самому себе!

– Когда у вас проводили сигнализацию?

– Сразу после ремонта здания. Знаете ли, оно малость обветшало, дому без малого пятьдесят лет. Мы тут планировали немного расшириться, сделали пристрой… Потом еще кое-какие идеи возникли. Ну а потом провели сигнализацию.

– Через какие именно места проходила сигнализация? – осмотрелся Виноградов.

– Вывели на двери, окна… как полагается. Ну кто бы мог подумать! – воскликнул он в отчаянии.

– А вы могли бы вспомнить человека, который устанавливал в банке сигнализацию?

– Вы думаете, что он как-то замешан?.. Прошло уже полгода… Затрудняюсь сказать, – неуверенно протянул директор. – Как-то особенно не запоминал. Впрочем, попытался бы, если это необходимо.

Вытащив из портфеля кожаную папку, Григорий Леонидович разложил на ней несколько фотографий.

– Посмотрите, пожалуйста, внимательнее. Есть ли среди них тот человек, который установил вам сигнализацию?

– Вот он! – обрадованно ткнул банкир в крайнюю фотографию.

– Вы уверены?

– Он самый, никаких сомнений! Правда, здесь он немного помоложе, да и взгляд у него какой-то дерзкий. А только когда я его принимал, он был милейшим человеком. Очень понимающим, предупредительным. Знаете, никогда бы не подумал, что так могут меняться люди!

Григорий Леонидович невольно улыбнулся: «Еще одна разновидность наивности. Каких только людей не встретишь!»

– Этого милого человека, как вы изволили выразиться, зовут Константин Петрович Савицкий. Ба-альшого полета птица, – припустил в голос уважения Виноградов. – Когда-то в молодости служил в электротехнической школе, был юнкером-электротехником. Но свое дело знает очень хорошо. Прежде его приглашали делать проводку для освещения. Он явится, осмотрит как следует комнаты, проведет проводку, а потом через некоторое время ограбит квартиру. Сигнализации проводит в основном в богатых домах… Значит, сейчас он на банки решил переключиться, ишь ты… Здесь без солидной рекомендации не обойтись. А под какой фамилией он к вам пришел, часом не помните?

– Вот ее как раз помню очень хорошо, – приободрившись, произнес директор. – Масленников у него была фамилия.

– Вы уверены?

– Абсолютно! Точно такая же фамилия у моей двоюродной племянницы.

– Понятно… Документы для него раздобыть – сущий пустяк. Видно, спер у какого-нибудь простофили и фотографию наклеил. Вот и готово… А потом в контору устроился. А когда такой куш подвалил, так решил его не упускать. Но ведь кто-то же ему сообщил о больших деньгах! А вот теперь самое время поговорить с хозяином кабака.

Глава 8

ГИБЛОЕ МЕСТО

Хозяином кабака «Нива» оказался невысокого роста мужичонка. Невероятно щуплой наружности, внешности непредставительной. Черные махонькие глаза из-под косматых бровей взирали настороженно и с опаской, как если бы ожидали какого-нибудь подвоха.

– Присаживайтесь, милейший, – предложил Виноградов, когда арестованный, застыв у порога, в ожидании посмотрел на Григория Леонидовича.

– Благодарствую, – басовито отвечал тот, неуверенно шагнув к столу.

– А ты, батенька, подожди пока за дверью, – сказал Виноградов рябоватому верзиле, сопровождавшему арестованного.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – старательно нажимая на букву «о», проговорил урядник.

– Как вас величать?

– Епифанцев Фрол Терентьевич.

– Ну-с, Фрол Терентьевич, а теперь рассказывайте.

– Чего же рассказывать-то? – недовольно буркнул арестованный.

– О том, как вы вместе с сообщниками ограбили банк, батенька, – спокойно сообщил Григорий Виноградов.

– Да вы с ума сошли, гражданин начальник! – вскочил арестованный.

– Сядьте! – стукнул Виноградов ладонью по столу. – Если не хотите, чтобы я вызвал караул… Посидите в карцере день-другой, подумайте. Авось и просветление наступит.

– Я не имею к этому ограблению никакого отношения, – тяжело опустился на стул арестованный. – Я сам пострадавший! Я буду жаловаться самому государю императору! – уверенно напирал Епифанцев.

– Жалуйтесь кому угодно. Вы мне лучше вот что скажите, как же так получилось, что ограбление произошло именно со стороны вашего ресторана? А вы при этом даже ничего не заметили?

– Я уже говорил тому дознавателю, что был до вас.

– Мне бы хотелось услышать самому.

– Во время ограбления меня не было в городе. В ресторане шел ремонт, и что там происходило, мне просто неведомо, – заговорил он устало. – Вы лучше спросите у тех мастеровых, что делали ремонт здания. Это просто какие-то плуты! Они мне сразу не понравились. Постоянно затягивали сроки с ремонтом, а мне от этого убыток. Возможно, именно они совершили ограбление, а теперь виновным оказываюсь я. Это безобразие!

– Где же проживали ваши строители?

– В гостинице «Заря».

– Разберемся.

– Христа ради, разберитесь со всем этим делом, – сложил Епифанцев на груди руки. – Верните мне мое честное имя!

– Конвой! – громко крикнул Виноградов.

На зов начальника полиции явился надзиратель – золотом сверкнула бляха на головном уборе. Приосанившись, он бодро произнес:

– Я, ваше благородь!

– Вот что, голубчик, убери этого типа с глаз долой!

Оставшись в одиночестве, Григорий Леонидович открыл папку с делом Епифанцева. Небольшое досье, прямо надо сказать, – всего-то несколько листочков, но что-то подсказывало ему, что в ближайшее время оно должно пополниться новыми данными. Вытащив из дела лишнюю фотографию, он уложил ее в конверт вместе с остальными фотографиями и аккуратно поместил в саквояж. Наверняка господин Епифанцев где-то оставил после себя нелестную память.

* * *

Гостиница «Заря», несмотря на столь броское название, располагалась на самой окраине города, где кабаков и прочих питейных заведений было больше, чем жилых домов. Место гиблое, нехорошее. Пропивалось и прогуливалось здесь все до последней копейки, до последних рваных сапог.

– Ваше высокоблагородие, вы бы уж один-то не шибко туточки разгуливались, – взмолился полицейский. – Народ-то здесь уж больно шальной проживает.

– Ничего, братец, как-нибудь управлюсь.

В гостиницу «Заря» Григорий Леонидович направился в сопровождении околоточного надзирателя. Высоченный, вымахавший в коломенскую версту, он уверенно направлялся в сторону гостиницы. Немногие прохожие, встречавшиеся на его пути, почтительно приподнимали шапку, непременно приговаривая:

– Здрасте, ваше высокоблагородь.

В ответ околоточный лишь сдержанно кивал.

Кафтан из темно-зеленого сукна безукоризненно отглажен, стоячий воротник с оранжевым кантом стянут шерстяным галстуком военного образца. Шаровары из серо-синего сукна с оранжевой верхушкой заправлены в сапоги, начищенные до зеркального глянца. Околоточный иной раз останавливался – очевидно, для того, чтобы созерцать свой облик на сапогах, а потом вновь двигался далее, пугая напускной сосредоточенностью местных обитателей.

У пивной четверо мастеровых громко бранились. Ругань была серьезной и ожесточенной, грозила перерасти в нешуточную драку.

Похлопав для убедительности широкой ладонью по кобуре из черной глянцевой кожи на оранжевом шнуре с трехцветной гайкой, он громко закричал через улицу:

– Мать вашу!… Вот я вам ужо! Будете у меня баловать!

Ругань мгновенно смолкла. Приподняв картузы, мастеровые едва ли не враз приветствовали полицейское начальство:

– Здравия желаю, ваше высокоблагородь!

Для верности помахав пудовым кулаком, околоточный важно и степенно направился дальше. Обернувшись к поотставшему Виноградову, сдержанно заметил:

– Гнусное место, ваше высокоблагородие.

– Чем же оно гнусное, братец? – вяло полюбопытствовал Григорий Леонидович, больше для поддержания разговора, чем из любопытства, не забывая при этом посматривать по сторонам.

Создавалось впечатление, что дворники здесь не приживались – на улицах неприглядным образом раскидан сор, обрывки бумаг, гнилое тряпье. Из распахнутых дворов разило зловонием.

– Едва ли не каждый день убивство, ваше высокоблагородь. Через одного – громилы, и у всех рожи разбойные. Углядели у пивного ларька четверых?

– И что?

Со всех углов на них посматривали недоверчивые, настороженные взгляды, явно ожидающие какого-то подвоха. Но, судя по всему, околоточный имел авторитет немалый, – поспешно скидывал картуз всякий, на ком полицейский задерживал свой тяжеловатый взгляд.

– Трое из них на каторге в арестантских ротах побывали.

– Вот даже как, и за что же?

– Налет! А четвертый, если не сегодня, так завтра там окажется.

– А как тебе, голубчик, гостиница «Заря»?

Мимо них промчался экипаж. Извозчик с вытаращенными глазами немилосердно погонял пегую лошадку. Завернувшись в шинель из серого тонкого сукна, на креслах расположился молодой барчук, со страхом и отвращением наблюдая за никчемной жизнью, проносящейся мимо. По одному взгляду было понятно, что здесь он человек случайный, – видимо, посулив ломовому полтину, пожелал познакомиться со всеми срамными местами сразу.

Уже через два переулка его будет встречать совершенно иная жизнь – с богатыми витринами магазинов, тяжелыми экипажами, запряженными сытой тройкой, и праздно прогуливающейся публикой в дорогих костюмах и платьях. О своем стремительном посещении окраины, под названием Грязев переулок, он будет рассказывать приятелям как о настоящем приключении.

Григорий Леонидович с улыбкой проводил взглядом удаляющуюся пролетку.

– Поберегись! – уже вдали раздался неистовый голос возницы, а потом повозка скрылась в одном из неприметных переулков.

– Срамно там, ваше высокоблагородие! – честно признал урядник. – При прежнем хозяине там дом терпимости располагался. Девки шалые ошивались. А когда он помер, царствие ему небесное, – привычно перекрестился надзиратель, – так наследник под гостиницу ее продал.

Околоточный надзиратель шагал широко, и Григорий Леонидович, стараясь поспевать за ним, норовил угодить в шаг.

– Ах, вот оно что. Но управились?

– То без толку, – махнул рукой детина. – Как хаживали барышни, так и хаживают. Правда, теперь на гривенник больше берут, но для рабочего человека это не накладно.

– Что-то собак здесь многовато, – поморщился Григорий Леонидович, заприметив, как псы, сбившись в большие стаи, по-хозяйски расхаживали по улицам.

– Вон там Песий переулок, – просто объяснил урядник, махнув в сторону неприглядной улицы с кучами мусора вдоль облупившихся фасадов зданий. – Живодерня в самом конце, а там яма для отходов. Вот собаки и сбежались сюда с ближайших околотков. А гостиница «Заря» как раз рядышком стоит.

– Ну и соседство! – невесело буркнул Виноградов. – Так где же тут гостиница?

– А мы уже пришли, ваше высокоблагородие, – поспешно отозвался урядник, показав на здание, стоящее по правую руку. – По ступенькам и – на второй этаж.

* * *

Главу артельной бригады разыскали быстро. Расположился он в отдельном номере, окна которого выходили во двор. Через них просматривался покосившийся деревянный забор с могучими тополями, посаженными рядком, ветхая уборная с прогнившими ступенями.

Степенный, с широкой бородой, бригадир недоверчиво глянул на Виноградова, перевел взгляд на сурового урядника и, смирившись, вопросил:

– Так что за надобность, господа?

– Я Григорий Леонидович Виноградов, начальник Московской сыскной полиции. А тебя, братец, как величать? – по-приятельски обратился Виноградов к постояльцу.

Трезв. Опрятен. Отглаженная рубашка подпоясана шелковым кушаком, бархатные концы которого свисали едва ли не до самых колен. Мужик ладный. Располагающий. Едва ли не единственное трезвое лицо, встреченное за последние два часа. Даже в голосе чувствовалась какая-то основательность, невольно обращавшая на себя внимание.

– Иннокентий Петрович Спиридонов, – басовито прогудел мастеровой, опять покосившись на урядника, шагнувшего в нумер.

– И откуда ты будешь?

– Так я ж…

– Да ты, братец, присаживайся, – великодушно разрешил Виноградов, показав на табурет, стоящий у самого стола. – Чует мое сердце, долгий у нас будет разговор.

– Вот только с чего бы это долгий? – удивленно протянул мастеровой. – Неужто чего нарушил? А может, вы по поводу той тетки, что на базаре свое хайло разинула? – осторожно поинтересовался он.

– А что за тетка?

– Да на мясном ряду… Купил на полтину мяса, так она мне сдачи не дает. А я ведь мастеровой, кажную копейку привык считать. Ну и закатил ей этим куском мяса в рыло, – честно признался Спиридонов. – Так неужели из-за этого к околоточному?

– Нет, приятель, мы к тебе совсем по-другому делу. Ты сам откуда родом будешь?

– Из-под Ярославля. Деревня там есть такая – Медведково. Вот оттуда и родом.

– И давненько ты в мастеровых?

– Да с малолетства почитай. У нас в деревне все мастеровые, кто по плотницкому делу, а кто по металлу разумеет. А я больше кладкой промышляю.

– Сегодня какой у нас день?

– Воскресенье.

– А чего же ты, милок, трезв? – весело подмигнул Виноградов. – Неужели не тянет?

– Нельзя мне, из староверов я, – просто объяснил Иннокентий Спиридонов. – Ни хмеля, ни табака.

– Может, ты и бранными словами не ругаешься?

– Чертыхаюсь, – вздохнул каменщик, – только потом молюсь долго.

– Ах, вот оно что. Ладно…

Урядник приник к окну. Вид на покосившийся клозет его заинтересовал всерьез.

– Ты знаешь о том, что по соседству с рестораном, где ты работал, ограблен банк? И в помещение проникли именно через ресторацию, где ты работал?

– А то, как не знать? – с горечью выдохнул Спиридонов. – Уже который день без работы маюсь. Все сбережения уже проел. Вот я и думаю, с чем же я тогда в деревню возвращаться буду?

– Сколько человек вас там работает?

– Шесть мужиков. Один отхожее место обкладывает, еще двое в трапезной мастерят, ну а я с братьями стены штукатурю. Работы хватало! – махнул он рукой.

– А чужих никого не заприметили?

Вдоволь наглядевшись на покосившиеся дворовые строения, урядник сел на стул и, сняв шапку, принялся натирать бляху мягкой ветошью. Солнечный луч падал на золоченую поверхность и, будто бы балуясь, пускал крохотные блики на Виноградова и мастерового.

– Заприметил, – уверенно произнес мастеровой. – Барин нас в доме долго не держал, выгонял сразу с сумерками. А вот после нас еще людишки какие-то приходили. Нам не чета! – махнул он рукой. – Сразу видно, что из богатеньких.

– Можете сказать, сколько их было?

– Сколько их было, сказать не могу. Сначала одного увидел с кожаным саквояжем, потом другого. А еще и в кабаке народ был, это точно!

– С чего ты взял?

– Как же не быть, коли они там чего-то постукивают. И явно металл об металл колотят. Я еще тогда подумал, где же они железо там отыскали?

– Как они выглядели? – стараясь держаться спокойнее, спросил Виноградов.

– Пальто на каждом из дорогого сукна. Мне такого век не носить. Штиблеты на тонкой подошве, да еще каждый при тросточке.

– Чего же вы дознавателю об этом ничего не сказали? – раздосадованно поинтересовался Григорий Леонидович.

– Ды, никто и не спрашивал.

– Узнать их сможете?

– А чего же не узнать, ежели я с ними нос к носу столкнулся? Помнится, я тогда из кабака с инструментами выходил, а они как раз по ступенькам поднимались. Одного из них я едва плечиком не зацепил. Он только шляпу приподнял и сказал уважительно: «Прошу прощения». Сразу видно – белая кость. И далее потопал. А другого я увидел, когда вечером за плашкой приходил. Минут пятнадцать стучался, прежде чем открыли.

– И кто же тебе открыл?

– А пес его знает! – выругался в досаде мастеровой. – По виду сущий барин. В дорогом сюртуке, при галстуке. А вот глаза у него шалые, я это сразу подметил. Так глянул, что у меня внутри все оборвалось, – честно признался Спиридонов. – С такими глазищами только на большой дороге стоять да кистенем размахивать.

– Вот что, милок, я сейчас покажу тебе фотографии, а ты постарайся узнать в них своих знакомых.

Раскрыв саквояж, Григорий Леонидович извлек папку с фотографиями.

– Вот, батенька, взгляни сюда, – разложил он снимки перед мастеровым. – Узнаешь кого-нибудь?

– А чего тут узнавать? – невесело буркнул мастеровой. – Вот он и есть, – поднял он одну из фотографий. – Тот самый, с которым я на крыльце столкнулся. Только тогда у него усы были, а здесь он совсем без усов.

– Вот как, а что за усы?

– Тонкие такие, стриженые. По всему видать, он за ними очень ухаживал.

– Видишь, как у нас с тобой, братец, дело-то хорошо пошло, – довольно протянул Виноградов. – А может, здесь кого припомнишь?

– Ишь ты, барин, – хмыкнул мастеровой, – как у вас все ладно получается. Это что же выходит, в саквояже все преступники находятся?

– Не все, но кое-кто имеется. А ты внимательнее смотри, никого не пропускай.

– Кажись, вот этот, – поднял мастеровой фотографию, лежащую в самом центре. – Он мне дверь открывал. Только здесь, на карточке, уж больно он худющ, а так помордатее будет.

Отложив в сторону фотографию, Виноградов мягко настоял:

– Может, еще кого приходилось встречать их тех людей? Может, где на улице или в бакалее заприметил?

– Нет, не встречался, это точно… Вот, правда, этот уж больно похож на нашего деревенского конюха, – взял он крайний снимок справа. – Но он далее своей деревни не уезжает.

Аккуратно сложив фотографии в папку, Григорий Виноградов произнес:

– Ты вот что, братец, покудова никуда не съезжай. Возможно, что нам еще понадобишься.

– А куда мне без капиталу уезжать? – пожал дюжими плечами мастеровой. – Барин нам за неделю задолжал, а потом прибавку обещал. Я тут к его супружнице наведывался. Так и так, говорю, барыня, расчет бы получить.

– А она что?

– Только фыркает, говорит, что ничего не знает. Пока муж сидит в каземате, сделать ничего не может. А вы, барин, не ведаете часом, надолго его заперли?

– Не знаю, милок, – поднялся Григорий Леонидович. – Это уж не от меня зависит.

– Вы бы уж пособили, барин.

– Сделаю все, что смогу.

Глава 9

ЛОВКИЙ ШЕЛЬМЕЦ

Вернувшись в управление, Виноградов встретился с Краюшкиным.

– Вот что, милейший, – произнес он, протягивая ему фотографию хозяина ресторана. – Меня очень интересует вот этот человек. Епифанцев Фрол Терентьевич. Хозяин ресторана «Нива».

– Ресторан соответствует названию?

– Обыкновенный второсортный кабак… Этот Епифанцев весьма любопытная личность. Что-то мне подсказывает, в его биографии не все так гладко, как это может показаться на первый взгляд. Теперь об этих двоих, – положил Виноградов на стол два снимка. – Первого из них зовут Тимофей Иванович Макарцев, а второго – Ираклий Зосимович Евдокимов, их узнал мастеровой, который работал в кабаке. Но, надо признать, о них нам известно крайне мало. В нашем положении следовало бы знать поболее… Одному тридцать пять лет, другому – двадцать восемь. Оба происходят из весьма обеспеченных и уважаемых семей. Получили недурное образование, умны. Любят кураж, женщин, что подразумевает немалые траты. Это общее, что их объединяет. Итак, первый из них, Макарцев, – ткнул Виноградов пальцем в снимок, – происходит из мелких дворян. К преступному ремеслу был склонен еще в гимназии. Крал в шинелях мелочь у приятелей. Однажды был задержан околоточным.

– За что?

– По подозрению в краже кошелька у одной дамы. Но кошелек у него так и не был найден, а его самого пришлось отпустить. Но, скорее всего, кошелек он просто скинул своим приятелям.

– Ловкий шельмец!

– С год пробыл в арестантских ротах. Потом решил заниматься делами более серьезными, взялся за сейфы. Но поначалу у него не было должной сноровки, просто с приятелями взламывал их «фомкой», потом освоился. Изучил разные системы сейфов и принялся открывать их самостоятельно.

– Он всегда работал самостоятельно?

– Обычно с наводчиками и скупщиками. Именно они заказывали ему, какой сейф следует брать. Они же узнавали, когда в шкафу будут находиться большие деньги, в какое время отлучается хозяин, что за сторожа его караулят, насколько они добросовестны, с какой стороны легче забраться в помещение. В общем, они узнают наиболее благоприятную ситуацию для ограбления. А когда все подготовлено, то приглашают его для ограбления. Он один из тех, кто может открыть самый сложный сейф. Таких медвежатников, как он, немного, их можно пересчитать по пальцам. Из этого можно составить его психологический портрет. Можно предположить, что такой человек должен обладать определенным набором волевых качеств. Во-первых, быть дерзким. То есть по-настоящему лихим человеком, не боящимся опасностей. Там, где сейф, там всегда опасность… Он должен быть умелым, потому что нужно знать, как именно открыть сейф. Сейчас, батенька, делают такие механизмы, что ни одно сверло не возьмет! Иной подойдет к такому сейфу с долотом и не знает, куда его сунуть, да и уйдет себе с миром. Так что здесь задействован не только опытный человек, но и очень способный. И, пожалуй, последнее, такой человек обязан быть крайне сообразительным. Иной вскроет сейф и не знает, чего же из него забирать. – Хихикнув, продолжал: – Был в моей практике такой случай, когда медвежатник побрезговал векселями на сумму в полтора миллиона рублей и взял крохотную наличность, лежавшую на самом видном месте.

– Почему же он не взял векселя? – поинтересовался обескураженный Виктор Краюшкин.

Улыбнувшись хитро, Виноградов отвечал:

– Я у него спросил о том же самом. И знаете, что он мне ответил?.. Это фантики!

– Право, это даже не смешно.

– Так что, кроме смекалки, должен быть еще определенный кругозор, и такой человек просто обязан разбираться во всех этих финансовых документах. Так вот я вам скажу, милейший мой Виктор Алексеевич, хороший медвежатник должен обладать еще и большой сообразительностью. А таких людей, если покопаться, не так уж и много. Может быть, на всю империю наберется не более пяти человек. Они называются шниферами. И услуги их стоят весьма дорого!

– И Макарцев входит в их число?

– Разумеется! И вот такой наводчик намечает для ограбления какой-нибудь магазин, в сейфе которого находится весьма значительная сумма. Вызывает условной телеграммой шнифера, который может ограбить этот магазин, обговаривает причитающийся ему процент – и дело пошло!

– Мне кажется, что вас что-то смущает? – осторожно поинтересовался Краюшкин.

– Смущает, – неохотно признался Виноградов. – То, что он перестал пользоваться услугами наводчиков и скупщиков. Теперь он не наемный человек, а сам организовывает свои дела. Следовательно, у него появились очень большие деньги, если он может расплачиваться с теми, кто поставляет ему информацию. И подозреваю, что справиться с ним будет очень непросто. Знавал я одного такого шнифера… Двадцать лет за ним гонялся, но он был так умен, что всякий раз уходил от наказания. А потом, когда накопил немалый капитал, купил бакалею и теперь процветает.

– Здесь все ясно, а что вы можете сказать по Евдокимову?

– Ираклий Зосимович Евдокимов тоже весьма любопытная личность. Этот происходит из весьма состоятельной семьи, даже непонятно, какая оказия подвигла его на такое дело. Весьма способный малый! Учился в гимназии. Впрочем, из последнего класса был отчислен за то, что залез в форточку и выкрал журнал посещаемости. Как только отец не уговаривал начальство взять сына обратно, ничего ни помогло. Известно, что сулил большие деньги. Даже церковь обещал построить. Собственно, с этого поступка все и началось. Свою карьеру Евдокимов начал как обыкновенный форточник. Залезет поутру в окно, пограбит, что может, а потом так же незаметно исчезает. Утром магазин откроют, а там пусто. А попался по-глупому. Сошелся он как-то с проституткой, что в меблированных комнатах проживала, так же как и он. И захотел он ее как-то подивить дорогими духами. Залез под утро в парфюмерный магазин да вытащил там всякого добра. Вот этот мешок и вручил своей возлюбленной. А та раздала своим подружкам. Ну и пошло… А хозяева уже заявили, что парфюмерный магазин ограбили. Стали дознаваться, откуда у гулящих девок дорогие флаконы с духами да пудра разная. Они и указали на него. Вот и попался мальчишка! Дали ему два года арестантских рот. Вернулся. Да, видно, его на более серьезные дела потянуло. Видно, с кем-то из медвежатников в тюрьме сошелся, а те видят, что парень очень смышленый, вот и решили его привлечь. Некоторое время он был большой специалист по взлому в лоб. Только я знаю три таких случая. А сколько их вообще! Однако доказать мы так ничего и не смогли.

– А как ему удалось ограбить?

– Грабят они магазины, как правило, на людной улице, да так, что никто ничего и не замечает. Наводчиками бывают бывшие приказчики, уволенные хозяином, которые просто хотят отомстить. Например, так был ограблен магазин «Лондонский туман». Евдокимов зашел под видом богатого клиента в кабинет к хозяину, сказав, что у него назначена встреча. Причем вел он себя при этом так уверенно, что приказчики просто гнули перед ним шеи. Пробыл в его кабинете пятнадцать минут, после чего разочарованно ушел, сказав, что времени дожидаться у него более не имеется. А когда через полчаса пришел хозяин, то обнаружилось, что из сейфа пропало бриллиантовое колье на сумму сто тысяч рублей.

– Однако, он смел!

– Вот такие нам придется решать дела. Теперь я вижу, что они изрядно между собой спелись. Оба отбывали срок в Краснодарской тюрьме, так что не исключено – именно там и сошлись. А теперь, когда они вместе, стали вдвойне опаснее. – Виноградов поднялся. – Ладно, у меня еще много дел. Подготовка к ограблению заняла не один день. А следовательно, им приходилось где-то проживать все это время. Думаю, в какой-нибудь третьесортной гостинице. А вы подробнее узнайте о хозяине кабака.

Кивнув на прощание, Виноградов ушел.

* * *

В сопровождении урядника Виноградов направился в ближайшую гостиницу. Огромное четырехэтажное здание, вытянувшееся едва ли не на весь квартал, с небольшими грязными окнами и облупившимся фасадом, производило унылое впечатление. Но представлялось идеальным местом, где можно было затеряться среди его обитателей и неузнанным прожить здесь недели две.

Приказчиком гостиницы оказался круглолицый человек с лощеной физиономией и зализанными на пробор волосами. Крохотные бегающие глазки выдавали в нем человека осторожного и крайне подозрительного. Если покопаться в его биографии, так наверняка можно было бы отыскать немало дурных страстишек.

При виде вошедшего урядника губы его разлепились в широкую заискивающую улыбку. Морщины на полноватом лице углубились, и в какой-то момент Виноградову показалось, что кожа на его лице должна непременно лопнуть от большого усердия.

– Вы к нам по делу или изволите отдохнуть? – выскочил из-за стойки крепыш.

– Вот что, Епифаныч, – произнес урядник, припустив в голос надлежащую суровость. – Вот этот господин у тебя будет спрашивать, а ты ему все в точности передашь. А то я тебе ужо! – погрозил он для убедительности кулаком.

– Как же можно, – заискивающе произнес толстяк, с уважением поглядывая на Виноградова. – Неужто я не понимаю, сразу видно, что господин больших чинов. Обхождение требуется.

На вошедших уже обратили внимание, взирали кто с откровенным любопытством, а кто с опаской. С виду обыкновенное здание, но стоит только потоптаться, так на каждом этаже можно отыскать по полудюжине притонов. Очевидно, местные обитатели не брезгуют и скупкой краденого. Следовало бы наведаться как-нибудь сюда в сопровождении взвода полицейских, а потом этаж за этажом очистить здание от скверны.

На какое-то мгновение взгляд Григория Леонидовича столкнулся с глазами хромоногого и с виду совершенно безобидного мужчины, опирающегося на суковатую палку. По всему видать, юродивый, обделенный божьим вниманием, а в действительности типичный наводчик – неприметный, корявый. Сядет такой бродяга у богатого магазина милостыню просить, и ни за что не догадаешься, что в этот самый момент, когда он выпрашивает копеечку у прохожего, в действительности подсчитывает товарооборот бакалеи.

Состряпав равнодушное лицо, калека, неловко подгибая под себя негнущуюся ногу, потопал по длинному, слабо освещенному коридору.

Григорий Леонидович едва ли не крякнул от досады. Новость о приходе полиции мгновенно распространится по всей гостинице, так что уже через минуту в ней невозможно будет встретить даже безобидного карманника.

– Давайте, милейший, пройдемте куда-нибудь в каморку, – предложил Виноградов, – где нам никто не помешает.

– Это пожалте! – оживился толстяк. – У меня имеется комната для особо почитаемых гостей. Так что милости просим!

Комнатой для особо важных гостей в действительности являлось темное помещение со старыми обоями, протертыми до самой штукатурки. Крохотный стол, на котором стояла лампа без плафона, небольшое окно с давнишними занавесками, скрученными в плотные веревки. Два кресла с ободранной материей – вот, собственно, и весь изыск.

Присев на кривенький стул, Григорий Леонидович выудил из сюртука заготовленные фотографии.

– Узнаете здесь кого-нибудь?

Разложив веером фотоснимки, Виноградов вцепился взглядом в глаза приказчика.

Взгляд, поначалу равнодушный, вдруг потемнел, когда он глянул на медвежатника Тимофея Макарцева. Лицевой нерв неприятно дернулся, еще более углубив морщины. Но уже в следующее мгновение лицо приняло безмятежное выражение. Уже как будто бы ничто не свидетельствовало о буре, пролетевшей в душе, вот разве что уголки губ ставли еще более твердыми.

– Вы кого-нибудь узнали? – спросил Виноградов.

– Ну… Впрочем, нет.

– Посмотрите повнимательнее, – припустил Виноградов в голос жестковатые интонации. Взяв снимок Тимофея Макарцева, сказал: – Мне кажется, что этот человек вам знаком.

Вымученная улыбка, за которой могло прятаться все, что угодно: от недоумения до откровенного страха.

– Этот человек очень напоминает одного постояльца, который прожил в гостинице около месяца.

– Как его звали?

– Кажется, Макариев…

– А может, Макарцев?

– Точно, Макарцев! Только на фотографии он выглядит несколько помоложе.

Виноградов невольно хмыкнул:

– Немудрено. Потому что этот снимок впервые был сделан пятнадцать лет назад в полицейском участке. Потом он был столь осторожен, что предпочитал больше не попадаться. Кто к нему приходил, можете сказать?

– Вы меня поймите, – извиняющимся тоном продолжал приказчик, – народу у нас бывает очень много, за всеми не уследишь. Многие останавливаются всего лишь на один-два дня. Я его запомнил потому, что он проживал у нас почти с месяц. Но вел себя прилично, ничем не выделялся, не безобразничал.

– Когда он уходил? Когда приходил?

– Уходил он после обеда, но вот приходил всегда поздно. Это я вам точно могу сказать.

– Он принимал кого-нибудь из гостей?

– Были какие-то гости, но чаще всего это бывали женщины.

– Что за женщины?

Пожав плечами, приказчик отвечал:

– Разные.

– А когда он съехал?

– Неделю назад.

Виноградов призадумался. Съехал Макарцев за два дня до ограбления. Все логично, в этой гостинице он пробыл достаточно долго, успел примелькаться и, чтобы не рисковать, решил перебраться на новое место. Не исключено, что оставшиеся два дня он просто провел у одной из своих многочисленных знакомых.

– Вот что, если он у вас появится, пожалуйста, сообщите об этом господину уряднику. А уж он знает, что нужно делать.

– Непременно, – с видимым облегчением произнес приказчик, провожая нежданных гостей до самых дверей.

– Вы, ваше высокоблагородие, не переживайте, я буду наведываться, – басовито и очень серьезно пообещал урядник, бросив сердитый взгляд на приказчика. – Они тут у меня вот где! – сжал он в кулак растопыренные пальцы.

* * *

В последующие четыре часа Виноградов с урядником посетили еще четыре гостиницы. Управляющие и половые внимательно рассматривали фотографии, но ни один из них не признал в них своих постояльцев. По-настоящему крупно повезло только в шестой гостинице. Приказчиком оказался давнишний клиент урядника, – некогда мелкий карманник, промышлявший на базарах. Их тесное знакомство началось с того, когда однажды, сшибая очередной пятак, тот по неосторожности залез в карман к уряднику, праздно разгуливающему по рынку. Несмотря на природную расторопность, карманник был пойман. Урядник, пребывая в благодушном настроении, отводить мальца в участок не пожелал, лишь крепко надрав ему уши, отпустил восвояси, пообещав в следующий раз выпороть прилюдно.

Как это ни удивительно, но преподнесенная наука не пропала даром. Завязав с воровским промыслом, отрок устроился в гостиницу, где вскоре дорос до приказчика. Завидев крестника, урядник долго хлопал его по плечу, выражая тем самым свое расположение, и, хитровато поглядывая на Виноградова, говорил о том, что у парня был настоящий талант щипача, и, не окажись в свое время на его пути полицейского, тот непременно дорос бы до марвихера.

Терпеливо переждав неожиданный всплеск эмоций со стороны урядника, Виноградов разложил на стойке с дюжину фотографий, поинтересовавшись у приказчика:

– В твоей гостинице проживал кто-нибудь из этих господ?

Едва глянув на разложенные снимки, детинушка без колебаний поднял фотографию Макарцева.

– Вот этот останавливался в гостинице, – уверенно проговорил он. Тонкий изящный палец слегка царапнул по глянцевой поверхности, оставив едва заметный след. – Месяца два назад проживал в меблированных комнатах.

– Как долго?

– Недели три будет.

Такие изящные пальцы, должно быть, в свое время немало неприятностей доставили ротозеям. Губы Виноградова тронула снисходительная улыбка: «Такой талант пропадает!»

– Как его зовут, знаешь?

– Он назвал себя Афанасьевым Петром Макаровичем.

Виноградов невольно хмыкнул.

– У меня ведь его фотография осталась, – сообщил приказчик. – Когда он съехал, половой уборку в его нумере делал, ну и нашел. Наверняка берег ее, шибко дорогая!

– Где же лежала фотография?

– Залетела под шифоньер. Ну, я и оставил ее пока себе, вдруг хозяин захочет взять.

– Принесите ее, – распорядился Виноградов.

– Сей момент, – удалился приказчик.

Через несколько минут он вернулся.

– Вот она.

Виноградов взял фотографию. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – изготовлена она была у весьма искусного мастера. Макарцев был запечатлен на фоне Казанского собора. На снимке Макарцев представлялся франтом, знающим цену удовольствиям. На тонких губах – снисходительная улыбка. Рядом с ним стояла дама.

Положив снимок в карман, Виноградов усмехнулся:

– Если у него возникнет нужда взять снимок, пусть обратится в сыскную полицию… Гляньте сюда, молодой человек, – Григорий Леонидович выудил из конверта фотографию хозяина ресторана Епифанцева, – а этот человек к вам наведывался?

– Признаю. Наведывался, – охотно отозвался приказчик, едва глянув. – Много раз приходил. О чем разговаривали, не ведаю, а только он подолгу у него оставался и часто выходил какой-то озабоченный. – Широко заулыбавшись, добавил: – А часто он приходил к нему со своей женой. Шикарная дама! – прищелкнул он языком. – Сама высокая, со статью. С такой грешить – одна сладость.

– А что, с ней кто-то грешил? – насторожился Григорий Леонидович, внимательно разглядывая его хитроватое лицо.

– А то как же! Вот с этим Афанасьевым и грешила, – убежденно заверил приказчик. – Ее муж по своим делам съезжал, а она тотчас к нему в нумер.

– Откуда ты знаешь? – подивился Виноградов.

– Как же мне не знать, – с жаром продолжал приказчик, – если я эти записочки сам передавал.

– А записки-то читал?

– Не сдержался, прочитал, – честно признался приказчик, продолжая улыбаться.

– Хм… Занятная получается история, – произнес Григорий Леонидович, стараясь не выдать своего волнения. – И чего же она ему писала?

– Все больше в любви признавалась, а еще в гости к себе зазывала.

– Он ей отвечал?

– Отвечал. Помню, как-то господин Афанасьев подозвал меня к себе и спросил: заработать, мол, четвертной хочешь? А я ему и говорю, конечно, желаю. А он мне тогда говорит, отнеси вот это письмецо одной барыне на Подколокольный переулок, восемнадцать. А потом мне записку от нее передашь.

– И что там в этих записках было?

– Господин Макарцев писал, что любит ее очень. Называл своей розой и спрашивал, когда она сможет к нему приехать.

– И чего же барыня?

– Как прочитала, так сразу вся просияла. Даже штоф водки мне поднесла для поднятия настроения. А оно у меня и так приподнято было после получения четвертного!

– И что далее?

– Сказала, чтобы в прихожей обождал. Я самую малость обождал, как она с записочкой выскочила. Побрызгала на бумагу духами и мне передала.

– Ты и эту записку прочитал? – с надеждой спросил Григорий Леонидович, разглядывая плутоватое лицо приказчика.

– А то как же… Прочитал! – почти обиделся приказчик. – Уж больно мне интересно было, как господа переписываются.

– И что там?

– Писала, что любит очень господина Афанасьева, но прийти сейчас не может, а непременно явится завтра часиков в восемь вечера, когда ейный муж отправится к своей сестре.

– Не обманула, пришла?

– Пришла, – охотно кивнул приказчик. – Мимо меня проходила, так сделала вид, что и не заметила. Вот как они заперлись, так до самого утра и не открывали. Только один раз просили шампанского принести. Наш лакей Васька на подносе им принес. Только в комнату они его не впустили, господин Афанасьев этот поднос у него у порога принял. А потом еще рублем за старание одарил.

– Хм… Вот оно что. И сколько раз ты записочки относил?

– Да разве все это упомнишь? – Задумавшись на секунду, продолжил: – Думаю, что, может, раз пять, а то и шесть будет.

– Спасибо, голубчик, – произнес довольный Виноградов, складывая фотографии в большой пакет из плотной бумаги. – Если что вспомнишь, так обязательно сообщи.

– Сообщу, господин полицейский, – охотно произнес бывший карманник. – Неужто я не понимаю. Я к полиции со всем почтением.

Григорий Леонидович невольно глянул на его длинные и холеные пальцы, какие могут быть разве что у профессиональных пианистов. Да вот еще у карманников высшей квалификации. В какой-то момент он хотел даже попросить его показать ладони, чтобы убедиться в том, что кожа на подушечках пальцев не подрезана для чувствительности, как это обычно делают большие карманники. Но раздумал.

– Они что-нибудь приносили с собой?

– Пока они жили в нумерах, так постоянно чего-нибудь приносили и относили.

– В чем они носили?

– В сумках каких-то.

– И вы ни разу не поинтересовались, что в этих сумках?

Приказчик лишь удивленно пожал плечами:

– А чего же нам беспокоиться? Вели они себя примерно, внимание к себе не привлекали. Порой даже просили помочь дотащить им сумки до номера.

– И что?

– Тащили! Платили хорошо. Не обижали.

– Я спрашиваю, что в сумках было?

– Да разве там поймешь?… Хотя однажды, помню, картонную коробку углядел. Обычно в таких сверла бывают. Я тогда еще голову ломал, зачем же им столько сверл нужно?

– Это верно, братец, подумал.

Из гостиницы Григорий Леонидович выходил в приподнятом настроении. Будет о чем поговорить с господином Епифанцевым.

Глава 10

ПОДПОРЧЕННАЯ РОДОСЛОВНАЯ

Проснувшись в благодушном настроении, Григорий Леонидович принял ванну, бегло просмотрел утренние газеты и, отведав две чашки крепкого кофею, направился на службу. Поймав лихача, он сунул ему полтину и пожелал:

– До сыскной полиции, милейший!

– Со всем почтением, ваше благородь, – подобострастно отозвался кучер, наподдав лошадке плетью.

Через двадцать минут Виноградов был на месте. Едва он перешагнул порог кабинета, как в дверь негромко, но настойчиво постучали.

Утренних визитов Григорий Леонидович не любил. Первые два часа после пробуждения он считал исключительно своими, когда можно было не спеша просмотреть дела, поразмышлять о том, как следует далее продвигать расследование, а то и просто почитать газеты.

Запоздало подумал о том, что на двери следовало повесить табличку с надписью «Не беспокоить», и, не скрывая неудовольствия, пошел отпирать дверь.

Столь ранним гостем оказался его новый помощник Виктор Краюшкин, который, не замечая неудовольствия начальства, сиял, как начищенный самовар.

– Что-то вы, батенька, раненько, – ворчливо высказал неудовольствие Виноградов.

– На то имеются свои причины, Григорий Леонидович.

Краюшкин едва справлялся с распиравшими чувствами. Выпиравшее самодовольство застыло на его губах в виде глуповатой улыбки.

– Ну, рассказывайте, с чем пришли, – потребовал Григорий Леонидович, указав гостю на стул.

– Я тут получил ответ на запрос из того места, где прежде работал Епифанцев Фрол Терентьевич, наш арестованный, – едва присев, заговорил Краюшкин. – И получается весьма занятная картина.

– Любопытно послушать, – одобрительно протянул Григорий Виноградов, надеясь в глубине души, что столь ранний визит не окажется бесполезным.

– Наш господин Фрол Епифанцев из потомственных арестантов. Батенька его был рецидивистом. Пять лет пробыл в арестантских ротах, еще столько же отбывал на каторге за разбой. На Александровской каторге он познакомился со своей будущей женой Марфушей.

– Вот как, за что же она была сослана?

– За хипес. Поначалу ей все сходило с рук, а когда однажды вместе с любовником она ограбила полковника жандармерии, оставив на нем только одни трусы, вот тогда и началось.

– Осерчал, значит, полковник, – хмыкнул статский советник.

– Осерчал. Карьеры, говорит, лишусь, а мерзавку накажу. Полиции описал ее приметы, рассказал, как дело было. Ну, ее и поймали. А потом другие ее подвиги открылись. Вот и загремела она на каторгу. Но своего «кота» она так и не раскрыла. Сказывают, что промеж них любовь большая была. А вот когда Марфуша оказалась на каторге, там ее приметил батенька нашего господина Епифанцева. Тыщу рублев за нее дал!

– Откуда же у каторжанина такие деньги нашлись? – изумился Григорий Леонидович.

– Он был переведен на поселение, у начальства был в большом почете. Хозяйство немалое развел. Говорят, даже куры водились. А когда срок закончился, они на Большую землю съехали. Поговаривают, что на хипесе Марфа сколотила крупные деньги, держала их в банке. Вернувшись в Москву, открыла свою мастерскую по пошиву одежды. Жили вполне благопристойно. С воровским промыслом завязали. Младший Епифанцев окончил гимназию, поступил в финансовый университет. Входил в число лучших студентов, что по окончании курса помогло ему отыскать хорошее место, в коммерческом банке. Вот здесь и проявились дурные наклонности. Его заподозрили в краже кредитных бумаг. Эту неприятную историю раздувать не стали, просто уволили. Полгода он находился без работы, репутация была испорчена, его никуда не брали. Затем он сумел устроиться в «Московский банк». Начинал с курьера, работал старательно, потом его перевели в операторы, а следом дорос до начальника отдела по займам. И тут произошел очередной казус – с поличным был поймал медвежатник, некто Авраам Соломонович Мерштейн по кличке Нерон. Золотишко он любил. Как возьмет какой-нибудь сейф, так обязательно обвешает золотом себя с головы до ног. На каждый палец норовит по два кольца надеть, да еще по два браслета на руку. Глупо все это!

– Согласен, так что там дальше-то?

– Вот заявился он однажды на вокзал, чтобы билет купить, а из рукава сразу двое золотых часов проглядывают. Чудно все это показалось кассиру, вот он и шепнул агенту о странностях клиента, а когда медвежатник из вокзала стал выходить, так его и взяли. Без шума, он даже не сопротивлялся. Потом эти часики хозяин опознал. А как его стали расспрашивать, так он признался, что хотел еще и банк ограбить. И как вы думаете какой?

– «Московский банк»? – предположил Виноградов.

– Вот именно! А этот Нерон указал на Епифанцева как на организатора.

Виноградов невольно хмыкнул:

– Вот оно, значит, как получается. Сам там служил, и сам же захотел свой банк ограбить. Неужели думал, что с рук сойдет?

– Этот Нерон признался, что после ограбления банка думал уехать в Лондон, где у него проживает дальняя родня.

– Вот оно что.

– Епифанцева без долгих разговоров рассчитали, а вскоре он переехал в Москву, где купил небольшой кабак по соседству с «Российским купеческим банком».

– Который на днях был ограблен.

– Вот именно.

– Хм… А он неугомонный. Что за страсть у него к этим банкам! Ладно, поговорю я с ним про все эти совпадения. – Виноградов вытащил из шкафа сюртук. – Давайте вот что сделаем, вызовем нашего голубя из острога в участок, авось он что-нибудь да вспомнит!

На утренний визит жаловаться было грех.

* * *

Уже через два часа арестованного Епифанцева доставили в участок. За несколько дней, миновавших со дня их последней встречи, Фрол Терентьевич заметно сдал. Лицо заросло неприглядной серой щетиной, безукоризненный пробор приобрел форму змейки. Кожа потеряла прежнюю упругость и теперь провисала на скулах мелкой сеточкой морщин. Сам он как-то заметно отощал и сгорбился, как если бы взвалил за эти дни на свои худые плечи добрый десяток лет. Только черные глаза, малость запавшие в орбиты, смотрели настороженно и зло.

– С чем пожаловали? – невесело буркнул Епифанцев, глянув на Виноградова, сидящего за столом.

Григорий Леонидович невольно хмыкнул.

– Это вы пожаловали, милейший, – сдержанно поправил он, оглядывая его отощавшую фигуру. – А я уже давно вас здесь поджидаю. Присаживайтесь. У нас с вами будет о чем поговорить.

Губы Виноградова слегка скривились. Каземат – это не номер гостиницы. Вместо меблированной комнаты – арестантская, вместо пуховой перины – пук соломы. К брюкам Епифанцева пристал какой-то мелкий сор, но, похоже, что он уже давно не обращал на него внимания. Но сел с удовольствием, видно воспринимая предстоящую беседу как некую передышку от затхлой камеры.

– А знаете, мне удалось отыскать ваших сообщников, с которыми вы ограбили банк? – не без торжества произнес Виноградов.

На лице Епифанцева обозначилось нечто похожее на снисходительную улыбку.

– Это как следует понимать? Полицейская провокация, так, что ли? Мне тут в камере объяснили, что наша беседа может протекать в таком русле, но я никак не думал, что это все-таки произойдет.

– Хочу вас поправить, гражданин Епифанцев, – в голосе Григория Леонидовича проступили строгие интонации. – Мы не занимаемся провокациями, а ведем уголовные дела. А дело обстоит так – произошло ограбление, имеется подозреваемый, против которого свидетельствуют все факты, и нам требуется докопаться до истины.

Лицо Епифанцева исказила злобная улыбка.

– Мне так и говорили, что стоит только угодить в полицейский участок, как тотчас на тебя навешают всех собак… И о чем факты?

– Мы установили ваших сообщников. Это некто Тимофей Иванович Макарцев, весьма способный медвежатник! И Ираклий Зосимович Евдокимов. Тоже весьма известная личность в преступных кругах. Прежде каждый из них работал самостоятельно и имел целую свору наводчиков и осведомителей. Но вот сейчас почему-то они решили объединиться. Вы не подскажете почему?

На побелевшем непроницаемом лице отчетливо проступила густая щетина. Виноградов невольно обратил внимание на то, что произрастала она неровно, особенно рельефно волосяной покров выделялся на верхней губе, вытянувшись в волнистую линию, и неряшливыми клочками выступал на скулах и подбородке.

Беспристрастное лицо разодрала вымученная улыбка.

– Опять вы со своими полицейскими штучками!

– Не хотите отвечать? Что ж, тогда я сам вам скажу почему. Уж слишком большой куш был на кону! А поодиночке вам просто не управиться. Предстоящее ограбление вы продумывали ой как давно! Для этого ограбления вы даже купили ресторан, смежный с банком. Кстати, мне даже известно, что вы переплатили за него в полтора раза, не торгуясь, понимая, что в случае удачи окупятся любые затраты. Потом вы стали подыскивать подходящих помощников. В преступной среде у вас немало знакомых. Среди них и те, с которыми вы хотели ограбить «Московский банк»…

– Позвольте! – вскочил арестованный.

– Сядьте! – строго приказал Виноградов. – Если не желаете, чтобы я вызвал надзирателя… Ваш несостоявшийся соучастник попался на краже, а затем в ходе допросов рассказал и о готовящемся ограблении, указав на вас, как на организатора. Вот поэтому вас и уволили. Хозяин банка просто не хотел поднимать шумиху и создавать тем самым банку дурную репутацию. А вы, стало быть, не угомонились и опять взялись за старое!

– Послушайте, – устало произнес Епифанцев, – я не знаю, о чем вы говорите. Мой ресторан использовали, я сам являюсь пострадавшим. Мало того, что я несу сплошные убытки и не могу открыть заведение, так меня еще обвиняют в том, чего я не совершал. Как все это бездоказательно! Просто на основе каких-то умозаключений. В каком виде вы меня представляете? У меня имеется положение в обществе, уважение, наконец! Как я предстану перед всеми, когда закончится весь этот кошмар?

– Что-то мне подсказывает, что вы задержитесь в арестантской надолго, – угрюмо произнес Виноградов.

– Послушайте, меня не было в городе во время ограбления, и о том, что происходило в это время в здании, я не имел ни малейшего представления. Я вообще к этому не имею никакого отношения!

– А у меня совершенно другие данные. Вы специально учинили ремонт, чтобы вашим сообщникам легче было проникнуть в помещение банка. Мы знаем, в каких именно гостиницах остановились ваши сообщники. Все они были узнаны служащими гостиницы. В нумерах они проживали довольно долго, около месяца. В комнатах прятали снаряжение для взлома банка. Коридорные неоднократно видели, как они затаскивали в нумера тяжелые чемоданы. А затем, за несколько дней до ограбления, они исчезли и затаились где-то на квартирах. Кстати, вас тоже неоднократно видели в этих гостиницах. Коридорные узнали вас по фотографии.

Цепкие пальцы Епифанцева впились в остатки шевелюры, на лице отобразилось мука.

– Это просто какой-то кошмар! Его тоже нужно пережить. Представляю, как сейчас страдает моя жена. Я ведь рассчитывал увидеться с ней через час после того, как ушел. Но прошла уже целая неделя! Послушайте, гражданин начальник, вы можете сделать мне милость? – Глаза Епифанцева вспыхнули лихорадочным огнем.

– Смотря о чем пойдет речь.

– Вы можете передать моей жене записку?

– Это делать запрещено. Хотя… Какого рода будет записка?

– Ничего особенного, просто что со мной все в порядке. Вы даже не представляете, как она сейчас убивается!

– Я могу это представить, – попытался сдержать улыбку Григорий Леонидович.

Глаза Епифанцева потеплели, – в самых уголках глаз арестованного Виноградов даже разобрал наметившиеся слезы.

– Эта такая замечательная женщина. Боже мой, как я ее люблю! Вы не можете мне отказать!

– Так и быть, я передам послание вашей супруге.

– Господи, я знал, что вы замечательный человек. – Руки Епифанцева сцепились в замок. – В полиции тоже служат понимающие люди.

– Вы что думаете, мы без сердца? – укорил Григорий Леонидович. – У меня у самого есть благоверная, которая за меня очень переживает. – Посмотрев на часы, добавил: – Наше время заканчивается, у вас есть пятнадцать минут. – Выдвинув ящик стола, Виноградов достал карандаш и бумагу. – Вот, возьмите. Пишите!

– Я даже не знаю, как вас благодарить, – расчувствовался Епифанцев.

– Благодарить не нужно. Вы мне просто расскажите, как произошло ограбление и кто в нем участвовал.

Отодвинув бумагу, арестованный произнес:

– Я еще раз вам повторяю, не знаю, о чем вы говорите.

– Однако, вы упорный.

– Мне не в чем упорствовать, я говорю то, что есть.

– Может, вы и в гостиницах никогда не бывали?

– Может, и приходилось бывать… Но какое отношение это имеет к ограблению?

– Вы встречались с господином Макарцевым и Евдокимовым, известными медвежатниками?

– Я не знаю этих господ, о которых вы столько говорите, – усталым голосом проговорил Епифанцев. – Отвечаю вам уже в сотый раз. К этому ограблению я не имею никакого отношения. Если эти господа виноваты в ограблении банка, так спрашивайте у них! Найдите их! Арестуйте их, наконец! Я буду только рад этому. Ведь через них я сам несу большие убытки, а про свои моральные страдания я даже не говорю.

Тяжело вздохнув, Виноградов произнес:

– Вижу, что нам с вами не договориться. Придется тогда поступать как-нибудь по-другому. Конвой!

Распахнув дверь, в комнату энергично вошел надзиратель.

– Я, ваше высокоблагородие!

– Вот что, братец, отведи этого субчика на место. Кажется, он не желает со мной разговаривать.

Ухватив Епифанцева за отворот, надзиратель крепко его встряхнул:

– А ну пошел! Чего высокоблагородие раздражать!

– Только без мордобоя, голубчик, – поморщился Виноградов. – Я этого не люблю.

Разговор с арестованным ничего не дал. Несмотря на хлипкий вид, Епифанцев оказался большим упрямцем. Требовалось поразмыслить, как с ним следовало поступать дальше.

Глава 11

ИЗРЯДНЫЙ УПРЯМЕЦ

Вернувшись в Московский сыск, Виноградов прошел к себе в кабинет и устало плюхнулся на мягкий диван. Затем нажал на кнопку звонка, а когда в дверях возник дежурный, спросил:

– Господин Краюшкин здесь?

– Да, уже подошел.

– Позовите его ко мне.

Через минуту в дверях возник Виктор Краюшкин.

– Вот что, голубчик, немедленно переезжайте из Московского сыска!

– Что же я такого сделал, Григорий Леонидович, что вы решили от меня избавиться? – обиженно протянул Краюшкин.

Он стоял подле, дожидаясь ответа. Губы надулись, принимая обидчивое выражение.

Виноградов невольно рассмеялся:

– Право, вы как малый ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Никак не думал, что вы такой впечатлительный. Вот вы мне скажите как на духу. Только не врать, – погрозил он пальцем. – Как никак с начальником сыскной полиции разговариваете. Сколько у вас было женщин за последние полгода?

Краюшкин выглядел оскорбленным.

– Как-то неловко говорить.

– А все-таки?

– Неужно вы думаете, что я их считаю, Григорий Леонидович? Может, десятка два, а может, и поболее.

– Ишь вы какой… А молодец!

– А что еще с ними делать, когда они сами на меня вешаются? Как-то и не по-людски будет, если я им буду отворот давать. Кто-то же должен и дам ублажать.

Виноградову даже показалось, что он услышал невольный вздох своего помощника: кому-то ведь нужно находиться на столь трудном участке. Похоже, что отношения с женщинами он воспринимал как некую тяжелую миссию, выпавшую на его долю.

– Верно, голубчик, – вздохнул Виноградов. – Вы настоящий альтруист. Понимаю, как вам нелегко. – Успокойтесь, я не имею ничего против вашего обольщения дамочек. Я даже считаю, что ваш талант будет весьма полезен в нашем деле. Так вот, вы сегодня устраиваетесь в другую гостиницу. Зайдете к жене арестованного Епифанцева и передадите ей привет от Макарцева. Назовитесь его большим другом и намекните, что вам известно об их романтических отношениях…

– А если она не поверит? – засомневался Виктор Краюшкин.

– Ну, милый мой! – невольно воскликнул Виноградов. – Вы должны будете привлечь все свое мужское обаяние, что так неотразимо действует на женщин. Если получается со многими, то почему не получится с госпожой Епифанцевой?

– Я попробую, – отвечал Краюшкин. В этот раз его голос прозвучал более уверенно.

– Вот, – Григорий Леонидович вытащил снимок из кармана сюртука. – Для пущей убедительности советую взять эту фотографию. Напишете на ней какую-нибудь дарственную надпись… Я вам дам образец почерка Макарцева. А потом покажете снимок госпоже Епифанцевой. Полагаю, что это должно сработать. Наверняка она ждет от своего любовника каких-нибудь вестей, так что ваше появление будет очень даже своевременным.

– Сделаю. – Глаза Краюшкина блеснули охотничьим азартом. Нечто подобное можно наблюдать у борзых, пустившихся по еще не остывшему следу зайца. – Но она захочет узнать, где сейчас находится Макарцев. Что в этом случае мне отвечать?

– Придумайте что-нибудь… Ну-у, например, можно сказать, что не можете ей ответить потому, что не желаете подвергать ее излишнему риску. Она ведь может не удержаться, и захочет навестить своего возлюбленного, и тогда все пропало! Объясните ей, что это распоряжение Тимофея Макарцева. Он просил повременить со свиданиями.

– Понятно, – ответил Краюшкин, пряча фотографию в карман.

– Очень бы хотелось, чтобы вы убедили ее написать коротенькую записку Макарцеву.

– Постараюсь, когда мне приступать?

– Однако, сколько у вас служебного рвения. Хвалю! – довольно протянул Григорий Леонидович. – Только сначала оформитесь в другую гостиницу. Пообвыкнете на новом месте день-другой, а потом и за дело. Чего же зря тянуть? Государь ждет результатов.

* * *

Госпожа Епифанцева проживала в большом особняке в самом центре города. У парадного подъезда верзила-швейцар в черном фраке придирчиво осмотрел подошедшего гостя, как бы оценивая, соответствуют ли его внешние данные столь дорогому крыльцу, и, сделав подобающий вывод, любезно поинтересовался:

– К кому изволите?

– К госпоже Епифанцевой, она у себя?

– К Людмиле Петровне?

– Да.

– Как о вас доложить?

Разыграв франта, небрежно сорящего деньгами, Виктор Краюшкин сунул в ладонь швейцара четвертную и отвечал:

– Не надо докладывать. Я ее старинный знакомый… Хочу сделать ей сюрприз. Кажется, она живет на третьем этаже?

– Именно так, господин, – подобострастно произнес швейцар, мгновенно упрятав деньги в широкий карман фрака.

Поднявшись по лестнице, Виктор Краюшкин отыскал нужную дверь и дернул за звонок.

– Сейчас, иду! – прозвучал звонкий молодой голос.

Через минуту дверь отворилась, и его встретило удивленное женское лицо. Пожалуй, его можно было бы назвать красивым, если бы не широкие дугообразные брови над пронзительными глазами. Создавалось впечатление, что женщина ждет от него какого-то подвоха. Оставалось убедить ее в обратном.

Широко улыбнувшись, Краюшкин спросил:

– Вы случайно не госпожа Людмила Петровна Епифанцева?

Брови изогнулись еще более, придав лицу крайнюю степень удивления.

– Да, это я. А вы, собственно, кто?

Переигрывать не следовало. Женщины способны чувствовать любую фальшь. Добавив в голос участливые интонации и призвав в помощь все свое мужское обаяние, Краюшкин произнес:

– Я Маркелов Аристарх Григорьевич. Очень давний приятель Макарцева. Мы с ним вместе: работали.

Краюшкин с напряжением всматривался в слегка усталое лицо женщины. Привлекательная, все еще молодая, но ее лицо уже тронули первые следы увядания: кожа под глазами собралась в мелкую сеточку морщин, углубились складки под носом. И все-таки это был тип женщин, которые ему нравились. Это трудно было объяснить, но именно таким дамам он и сам приходился по душе, неизменно вызывая у них доверие. Следовало этим обстоятельством воспользоваться сполна. Для этого не так уж много и требовалось: немного терпения, живого участия да, пожалуй, некоторой кротости во взгляде. При желании всего этого у него могло быть в избытке.

Холодок в ее глазах заметно растаял. Теперь в нем оставалось разве что трудноскрываемое любопытство. Следовало надавить самую малость, чтобы она поверила всерьез.

– Ах, вот как… Что-то я о вас ничего не слышала.

Природная осторожность заставляла ее держаться на некотором расстоянии.

– Оно и неудивительно, – быстро отозвался Виктор Краюшкин. – У нас с вашим другом были очень серьезные дела… В которые не следовало посвящать третьих лиц.

Виктор Краюшкин продолжал стоять у порога просителем, и хозяйка должна понять, что он не собирается поворачивать в обратную дорогу. Внутри женщины происходила борьба. Следовало надавить самую малость, чтобы произошел окончательный перелом. Тонкая рука, закрывавшая вход, нерешительно скользнула по косяку вниз, давая возможность рассмотреть все то, что творится в прихожей. А взглянуть было на что: дорогое старинное высокое зеркало времен Людовика XIV; секретер, на котором стояла старинная китайская фарфоровая ваза с цветами; стулья, обитые зеленым бархатом, ножки которых были выполнены в форме собачьих лап, тоже наверняка какое-то французское баловство.

Однако приглашение пройти в комнату не последовало, требовалось нечто более убедительное.

– Ах да! – хлопнул себя ладонью по лбу Краюшкин. – Тимофей передал мне свою фотографию и сказал, чтобы я непременно показал ее вам. – Его губы тронула понимающая улыбка. – Он меня предупреждал, что вы человек осторожный и не открываете всякому встречному. Так что я прекрасно вас понимаю.

Вытащив фотографию, Виктор Алексеевич протянул ее женщине:

– Вот, возьмите!

– Ах, боже мой! – невольно вырвался вскрик из уст женщины. – Я даже знаю, когда была сделана эта фотография. Год назад, когда мы с ним были в Петербурге. Фотографировал нас Исаак Лившиц. Тогда он сказал нам, что мы прекрасная пара и что он не пожалеет для снимка серебра.

Перевернув фотографию, госпожа Епифанцева прочитала: «Милый мой Ангел Людочка! Передаю тебе привет через моего старинного друга Аристарха. Он тебе расскажет, как обстоят у меня дела. Скучаю. Люблю. Целую».

– Ну что же мы стоим? – несколько взволнованно произнесла женщина, отступая в сторону. – Проходите, пожалуйста, надеюсь, что вы на меня не в обиде?

Краюшкин перешагнул порог. Большая часть сделанного оставалась где-то на лестнице. Но расслабляться не стоило. Впереди предстояла весьма деликатная миссия, и тут важно было не оступиться.

– Помилуйте, за что же?! Разве бы я посмел? Вы все сделали правильно. В вашем-то положении. Представляю, как вам трудно.

– О да! – горестно вздохнула женщина, присаживаясь за стол.

Краюшкин невольно задержал оценивающий взгляд на ее фигуре. Длинное приталенное платье очень шло к ее худощавой и высокой фигуре. Узкая материя будто бы брала в плен ее длинные стройные ноги. Господину Макарцеву можно было позавидовать. Подняв носовой платок, лежащий на краю стола, она поднесла самый краешек к повлажневшим глазам:

– Я нахожусь здесь, всеми покинутая. Муж в каталажке, а Тимофей неизвестно где. У меня такое впечатление, что он совсем забыл обо мне. А ведь обещал, что непременно даст о себе весточку, как только приедет в Москву. Возьмет с собой. – Слегка понизив голос, отважилась на признание: – Мне так одиноко.

Теперь узкие ладошки лежали поверх скатерти. Манили. Невольно поддавшись какому-то внутреннему порыву, Краюшкин бережно накрыл ее пальчики своей ладонью. Брови женщины слегка дрогнули, выражая некоторое смятение. После чего она нерешительно, будто бы преодолевая какую-то душевную преграду, вытянула ладонь. Поднявшись, быть может, более порывисто, чем следовало бы, произнесла:

– Вы, наверное, голодны, а я все со своими горестями?

– Разве что самую малость.

– Так получилось, что я сегодня отпустила прислугу. Давайте я поухаживаю за вами сама.

Уже через пятнадцать минут в тарелки был разлит суп из молодой зелени. В отдельных тарелках – стерлядь паровая, седло дикой козы с гарниром. На жаркое цыплята. Спаржа цельная с соусом. К чаю – пирожки с луком.

Судя по обилию ассортимента, господин Епифанцев себе ни в чем не отказывал. Виктор Краюшкин, не заставив себя долго упрашивать, отведал поданное.

– Аристарх Григорьевич, а где сейчас Тимофей? Я так по нему скучаю.

– Не хотелось бы вас расстраивать, но Тимофей просил меня не называть его адреса, – отвечал Краюшкин, ловко управляясь с цыпленком. – Могу вам сказать одно, что он проживает неподалеку от вашего дома. И даже несколько раз наблюдал за тем, как вы прогуливаете свою собачку.

Цыплята были забыты. Женщина оставила вилку в сторону и закрыла лицо руками.

– Боже мой! Назовите мне его адрес. Я вас умоляю!

– Поймите меня правильно, сударыня, в некоторых вопросах следует оставаться непреклонным, – серьезно произнес Краюшкин.

– Неужели он мне не доверяет? – в отчаянии произнесла Людмила Петровна.

– Что вы говорите такое! – яростно возражал Краюшкин. – Тимофей всецело на вас полагается, но все дело может погубить глупая случайность. Ведь им самим и вашим мужем была проделана огромная работа. Осталась всего лишь самая малость. Хочу вам сказать откровенно: Тимофей опасается, что вы можете потерять осторожность и тогда такое большое дело может быть просто загублено.

– О господи! – картинно всплеснула руками женщина. – Ну, как же он мог подумать такое? Неужели я дала повод усомниться в своей преданности? Я ведь все понимаю!

– Вот видите, и вы со мной согласились, – обрадованно подхватил Краюшкин, проглотив последнюю ложку супа. – Осталось самое малое… И будьте осторожны, я умоляю вас! – Сложенные ладони коснулись кончика носа. – В первую очередь он делает все это для вашего общего будущего.

Ресницы женщины дрогнули, смахнув набежавшую слезу.

– Он вам так и сказал? – не пряча надежды, спросила госпожа Епифанцева.

– Уверяю вас, Тимофей так и сказал, – вновь принялся Краюшкин за цыпленка.

В ответ она подарила ему милую улыбку. Наверное, это была одна из самых сильных ее сторон, о чем она не могла не знать.

– Я согласна потерпеть… Ради нашего общего с ним будущего.

Цыпленок был великолепен! За неторопливым разговором был прикончен и он.

Взглянув на часы, Краюшкин произнес:

– О господи! Мне нужно уходить. У меня еще масса дел… Да, едва не забыл. Тимофей сказал, что хотел бы получить от вас записку – как доказательство вашей любви к нему. И еще он просил побрызгать бумагу вашими любимыми духами. Он мне так и сказал, что с этим запахом у него много связано.

– Вот оно как, – расчувствовалась женщина. – Подождите меня немного, я сейчас приду.

Поднявшись, Епифанцева направилась в соседнюю комнату.

Отсутствовала дама всего лишь несколько минут и вернулась с листком бумаги, сложенным вчетверо. Достав из секретера плотный белый конверт, положила в него записку, спросив:

– Когда вы его увидите?

– Думаю, что сегодня же вечером.

– Ох, как я вам завидую!

– Все образуется, – скрывая вздох облегчения, произнес Краюшкин. – Позвольте откланяться… Как вы прелестны, мадам! – не позабыл он поцеловать при прощании прохладные пальцы хозяйки.

Глава 12

ПОЛИЦЕЙСКАЯ ПРОВОКАЦИЯ

Нацепив пенсне, Григорий Леонидович уже в третий раз перечитывал содержание записки. Это была самая настоящая удача, какая встречается не во всяком деле. От бумаги пахло духами, как от парфюмерной лавки, и Виноградов всерьез подозревал, что на лист бумаги было вылито добрых полфлакона.

«Милый мой Тимоша! Ты даже не представляешь, как я по тебе тоскую. Я думаю о тебе каждый день, каждую минуту, каждую секундочку с того самого дня, как мы с тобой расстались. А одну из роз, что ты подарил мне при расставании, я положила в книгу и теперь всякий раз смотрю на нее, вспоминая наш последний вечер, проведенный вместе. Дорогой мой Тимоша, всякий раз я засыпаю с мыслями о тебе. Не могу позабыть твои крепкие руки на своем теле. Вспоминаю, как ты меня ласкаешь и любишь. Сейчас, когда тебя нет рядом, я поняла, что ни один мужчина мне не был нужен так, как ты. Я не могу дождаться того дня, когда мы с тобой будем вместе. Вспоминаю минуты, что мы выкраивали с тобой для нашей грешной любви в Санкт-Петербурге. И вот сейчас, когда, казалось бы, нас с тобой уже ничто не разделяет, когда мой муж находится в тюрьме, мы с тобой не можем соединиться. Как же мне горько! Я буду молить господа о приближении нашей встречи, чтобы мы с тобой никогда больше не расставались».

– Однако, – уже в который раз протянул Григорий Леонидович, – никогда бы не подумал, что эта женщина столь романтическая натура. Вот признайтесь мне откровенно, Виктор, вам когда-нибудь женщины писали подобные послания?

– Что-то не припоминаю, – едва улыбнувшись, произнес Краюшкин.

– Вот и я не могу вспомнить за собой подобного, – с какой-то затаенной грустью отвечал Виноградов. – В чем-то этому Макарцеву стоит даже позавидовать. Эта женщина его очень любит.

– Мне тоже так показалось.

– Но похоже, что с его стороны это всего лишь легкое приключение, о котором он уже успел позабыть. Есть категория таких мужчин, которым доставляет радость переспать с женой своего приятеля. Вот что сделаем: завтра приведите ко мне господина Епифанцева, скажем, часов в двенадцать. Я бы хотел с ним побеседовать пообстоятельнее.

– Хорошо, Григорий Леонидович.

* * *

Арестованного привели точно в назначенное время, с ударами курантов. Верзила-надзиратель протолкнул Епифанцева, слегка замешкавшегося в проходе, в комнату и басовито поинтересовался:

– Ваше высокоблагородие, мне при вас быть?

– Подожди за дверью, голубчик. Надеюсь, что наш арестованный не станет чудить. Проходите, – указал Виноградов на стул, когда надзиратель вышел в коридор, мягко прикрыв за собой дверь.

В этот раз Епифанцев выглядел еще более неприглядно, напоминая известные персонажи из богадельни на Хитровке: штанины, собранные в неряшливые складки, потеряли свой первоначальный цвет, оттопыриваясь на коленях большими пузырями; лацканы сюртука поободрались, а из прорехи проглядывала серая подкладка; рубашка потемнела от грязи, а пуговица у ворота держалась на одной нитке. Удивлял лишь галстук, который, как и прежде, выглядел безукоризненно отглаженным, – вне всякого сомнения, главный атрибут одежды Епифанцева.

– Послушайте, когда вы перестанете надо мной издеваться! – слегка повышая голос, произнес Епифанцев. – Я уже более недели пребываю в кутузке. Сплю неизвестно на чем, среди каких-то проходимцев и бродяг. Ем непонятно что!

– Все зависит от вас, – спокойно парировал Виноградов.

– Я вам уже говорил, что я не знаю никаких грабителей. Неужели вы думаете, что таким образом способны сломать мою психику и я вам дам признательные показания?

Фрол Епифанцев неожиданно умолк. Установилась непонятная пауза, которая грозила перерасти в затяжную тишину. Ее можно было бы назвать неловкой, если бы она установилась между старыми приятелями. Очевидно, в этом случае каждый из них попытался бы подыскать подходящие слова, чтобы расколоть ее окончательно. Но сейчас молчание было совершенно иного качества, а точнее, неким приемом, который обычно применяет дознаватель к арестованному.

Спокойствие и тишина. Виноградов улыбнулся, сполна наслаждаясь молчанием. Некое затишье перед предстоящей бурей.

– Вот, стало быть, как? – искренне удивился Виноградов, стараясь усилить драматизм.

На губах Епифанцева застыла едкая усмешка.

– А вы думаете, если вы меня продержите в арестантской с разного рода бродягами и преступниками, так я возьму на себя всевозможные грехи? Не дождетесь!

– Значит, вы по-прежнему утверждаете, что не знакомы с господином Макарцевым?

– Разумеется, я не знаю такого человека. Сколько раз об этом можно говорить, – устало произнес Епифанцев.

– А может, жена ваша знакома с господином Макарцевым?

– Уверен, что и она с ним не знакома. А что вы меня все о нем спрашиваете? Кто таков этот ваш Макарцев?

– Возможно, вы будете удивлены, Фрол Терентьевич, но это любовник вашей жены.

– Ну, знаете ли, это вообще никуда не годится! Это чистейшей воды полицейская провокация!

– Вы уверены?

– Я уверен в том, что моя жена очень порядочная женщина, и у меня нет оснований сомневаться в ее верности!

Григорий Леонидович улыбнулся:

– Вы абсолютно уверены в этом?

– Так же абсолютно, как и в том, что завтра утром взойдет солнце.

– Как вы самонадеянны. А что вы мне скажете, если я докажу прямо противоположное?

– О чем мне еще с вами говорить? Это просто какой-то бред! И как вы мне можете доказать то, чего не было и быть не могло? – Епифанцев выглядел взволнованным. – Я не сомневаюсь ни в порядочности своей семьи, ни в порядочности Тимофея. Вы что, держали над ними свечку, так, что ли, получается?

– Не приходилось… Но вы, кажется, говорили о том, что не знакомы с господином Макарцевым, а сами только что назвали его имя. Ведь его действительно зовут Тимофеем. Как же это тогда понимать?

– Кхм… Кхм… – сконфузившись, кашлянул в кулак Епифанцев. – Вы назвали его имя при нашем первом разговоре.

– Что-то я не припоминаю такого, милейший. Но, видно, у вас феноменальная память, – ухмыльнулся Григорий Леонидович. – Прежде мне не приходилось встречаться с такими людьми, как вы. Извините меня за бестактность, Фрол Терентьевич, но я все-таки собираюсь доказать, что ваша жена изменяет вам с Тимофеем Макарцевым. Если я вам это докажу, вы поможете мне разыскать его?

Епифанцев уже полностью овладел собой:

– Я даже не знаю, о чем нам следует договариваться, если я не представляю, кто такой Макарцев… – Лицо его вдруг помрачнело. – Но если у моей жены и вправду есть любовник, чего я не допускаю, – после некоторой паузы добавил Епифанцев, – то я сделаю все возможное, чтобы уничтожить его!

– Прекрасно! Большего от вас мне и не требуется. Надеюсь, что вы знаете с почерк вашей жены?

– И вы еще спрашиваете?

– Мне очень жаль, что приходится подвергать вас такому испытанию… Но вот взгляните на это письмо. – Раскрыв папку, Виноградов достал запечатанный конверт и протянул его Епифанцеву. – Это письмо было написано вчера вечером и адресовано любовнику вашей жены и вашему приятелю Тимофею Макарцеву. Надеюсь, вы сделаете выводы и сумеете наказать человека, запятнавшего честь вашей семьи?

С видимым неудовольствием Фрол Епифанцев взял письмо, запечатанное в конверте. Осмотрев его со всех сторон, глянул на свет, после чего осторожно надорвал самый краешек. Вытряхнул на ладонь узкий листок бумаги. Умело скрывая нетерпение, развернул. Его лицо мгновенно окаменело, углубив жестковатые складки под самым носом. Вчитываясь в содержание письма, он все более хмурился. Лицо побагровело. Прочитав письмо, он откинулся на спинку стула и, закрыв глаза, некоторое время сидел неподвижно.

– Право, мне очень жаль, Фрол Терентьевич, – сочувствующим тоном произнес Виноградов. – Но такова реальность.

Открыв глаза, Епифанцев отшвырнул от себя письмо.

– Уберите от меня эту гадость!

Григорий Леонидович взял письмо и, аккуратно уложив его в конверт, снова упрятал в папку.

– Теперь мне понятны многие странности моей дражайшей супруги. Господи! – Епифанцев обхватил ладонями голову. – До чего же все это гадко! Какой же я был все-таки слепец! – застонал он, сжав губы. – Я думал, что она святая женщина… А она! Господи, кого же я любил… Но самое ужасное, что я продолжаю любить ее и сейчас. – В глазах арестованного полыхал гнев. – Теперь я понимаю, что более циничного человека, чем моя жена, трудно найти. Невозможно даже представить, какие гадости он говорил о моей жене своим приятелям. Для него моя жена всего лишь легкое приключение, о котором он уже позабыл. Я его считал своим другом, а он вошел в мою семью, растоптал все то, что было мне свято и дорого! Нет, такое нельзя простить! Я его уничтожу! Пусть даже ценой собственной гибели. – Кулаки Епифанцева в гневе сжались. – Так что вас интересует? Я все расскажу без утайки.

– Хорошо, – кивнул Виноградов. – В первую очередь меня интересует, на какие деньги вы купили ресторан.

– Ах, вот оно что, – хмыкнул невесело Епифанцев. – Денег на покупку ресторана у меня действительно не было. Я ведь хотел навсегда покончить со своим делом. У меня хорошая специальность, которая нужна в любом солидном учреждении. Я бы не пропал! Но однажды ко мне подошел Макарцев и сказал, что есть возможность взять банк и навсегда покончить с хроническим безденежьем. Он объяснил, что для этого нужно выкупить ресторан, который примыкает к банку, а уже через него пробраться в помещение. Неделю я размышлял, а потом поддался на уговоры.

Епифанцев замолчал.

– Так что было дальше, Фрол Терентьевич?

– Как только я дал согласие, он тут же принес мне деньги, и я приобрел ресторан в собственность. А уже потом мы затеяли этот ремонт. Ну а дальше вы все знаете, под шумок вскрыли стену и добрались до хранилища.

– Откуда же такие деньги у Макарцева?

– Это лучше вам спросить у него. Я не знаю, – покачал головой Епифанцев. – Но подозреваю, что за ним стоит какая-то очень крупная фигура, которая и спланировала ограбление.

– С чего вы так решили?

– Взять хотя бы то оборудование, которое они пользовали. Ясно, что его кто-то очень серьезно проконсультировал. Он бы просто не додумался до такого!

– Возможно… Где сейчас находится Макарцев?

Губы Фрола Епифанцева нехорошо скривились.

– Мало ему моей жены… Сейчас он находится в Москве, у любовницы Ираклия Евдокимова. Знаю, что он нашел у нее не только кров, но кое-что еще.

– А Ираклий Евдокимов об этом знает?

– Похоже, что ему все равно.

– Как зовут эту женщину?

– Анна Николаевна Герасимова.

– По какому адресу проживает?

– Улица Мещанская, тридцать четыре.

Записав адрес, Григорий Леонидович спросил:

– Эта улица находится около Александровского вокзала?

– Совершенно верно. Небольшой желтый особняк. Там неподалеку любят собираться извозчики, их там набирается до нескольких дюжин за раз.

– Понятно. Где находятся процентные бумаги?

– Они находятся у Макарцева. Где именно, я не знаю, – Епифанцев отрицательно покачал головой. – Тимофей Макарцев из тех людей, что никому не доверяют.

– А как вы сами думаете, куда он их мог спрятать?

– Он сказал, что процентные бумаги и деньги будут находиться в самом надежном месте и что нам не стоит беспокоиться. При случае он всегда может их забрать немедленно.

– Интересная получается ситуация, – буркнул невесело Виноградов. – И вы ему доверяете? Может, он уже давно поменял процентные бумаги на деньги и успел скрыться в неизвестном направлении?

– Я прекрасно понимаю вашу иронию после того, как он поступил с моей женой. Доверять ему было бы непростительной глупостью, но здесь совершенно иная ситуация. Признаюсь, я ему и раньше-то не особенно доверял, возможно, он поступил бы именно таким образом, но у него нет связей в финансовом мире в отличие от меня, а следовательно, я ему необходим. У меня имеется надежный человек, который может скупить все бумаги за половину цены от их первоначальной стоимости. Но никто из них его не знает. А без меня они просто не способны провернуть такое дело.

Григорий Леонидович задумался:

– Значит, они не знают в лицо вашего финансиста?

Епифанцев отрицательно покачал головой, все более воодушевляясь:

– Они никогда с ним не встречались и даже не представляют, как он выглядит.

– Весьма любопытная ситуация, – произнес Григорий Леонидович, в задумчивости поглаживая большим пальцем подбородок. – Ну, что-то ведь они о нем знают?

– Они только знают, что он живет в Нижнем Новгороде. Знают, как его зовут – Серафим Родионович Рыбушкин. Человек весьма загульный, хотя в делах обстоятельный. Обычно он останавливается в гостинице «Вена». По нашей с ним договоренности я должен буду передать ему письмо, написанное собственной рукой, а тот, в свою очередь, должен показать его Макарцеву. Только после этого может осуществиться сделка.

– Хорошо. А что будет дальше?

– Потом они едут в то место, где находятся деньги, и поменяют их на тех условиях, которые мы обговорили заранее.

– Когда вы должны написать это письмо?

– Честно говоря, они ждут от меня это письмо уже третий день. Я бы его давно написал, если бы не злоключения, произошедшие со мной.

– Задержка письма не будет сигналом опасности?

– Не думаю, – чуть задумавшись, отвечал Фрол Епифанцев. – Насколько мне известно, они даже не догадываются о моем аресте. А потом, всегда можно отыскать подходящую причину для опоздания.

– Весьма любопытно. Вы можете сейчас написать такое письмо?

– С превеликим удовольствием. Дайте мне ручку и бумагу!

– Извольте! – пододвинул Виноградов к Епифанцеву чернильницу с ручкой.

Макнув перо в чернильницу, Фрол Терентьевич быстро принялся писать. Линия губ, искривившись, приняла мстительное выражение, а тощая рука, крепко стиснув ручку, весело отплясывала на листке бумаге.

– Все! – коротко расписавшись, произнес Епифанцев. – Теперь он ваш, – пододвинул он записку.

Подняв бумагу, Григорий Леонидович принялся читать: «Здравствуй, Тимофей! Дело двигается так, как мы и планировали. Посылаю к тебе человека, о котором мы с тобой договаривались. Можешь доверять ему так же, как и мне. Очень за тебя волнуюсь, будь осторожен. Мне нужно затаиться на некоторое время. Так будет лучше. Мы тебя с Людмилой очень часто вспоминаем. Ф. Епифанцев».

Прочитав письмо, начальник сыскной полиции аккуратно сложил его вчетверо.

– Весьма толково. Это то, что нам нужно. У вас имеются какие-нибудь пожелания?

– Пожалуйста, переведите меня из моей камеры в какую-нибудь другую. Возможно, это не самое подходящее слово, но в какую-нибудь поприличнее, что ли.

Виноградов кивнул:

– Думаю, что здесь я вам смогу помочь.

– Спасибо. Даже не знаю, как вас благодарить, – расчувствовался Епифанцев.

– Вот этого совершенно не нужно. Я выполняю свою работу. Давайте лучше поговорим с вами о том, какова была ваша роль этом деле? Значит, вы признаете свое участие в ограблении банка?

– Признаю. Теперь мне нечего скрывать. Моя жизнь пошла под откос. Признаю, предложение Макарцева было для меня на тот момент очень даже кстати. Я был уволен из «Московского банка», не знал, чем мне заняться. На некоторое время я даже уехал из города, хотел забыться, но ничего не помогало. И знаете, я даже поразился мудрости ограбления! Стоит только взломать стену – и ты в хранилище! Почему раньше никто не додумался до подобного? Мне оставалось только уговорить хозяина продать этот ресторан. Он сначала не хотел, но когда я ему предложил в полтора раза больше реальной стоимости ресторана, он тотчас сдался!

– Как вы связались с Макарцевым?

– Здесь и того проще. В криминальном мире у меня имеются некоторые связи. – Махнув рукой, произнес: – Чего мне теперь темнить? Макарцева я знаю давно, еще с того самого времени, когда он был обыкновенным карманником.

– Как вы с ним познакомились?

– Если я вам скажу, что познакомился с ним в кутузке, вы поверите?

– Отчего же не поверить… Вы расскажите!

– Это произошло лет пятнадцать назад, во время Пасхи, у Благовещенского собора. Как человек глубоко верующий, я тоже оказался в числе молящихся. Отстоял службу, вместе с молящимися прошел крестный ход. А когда возвращался к своему экипажу, то ко мне подошли двое полицейских и, подхватив под руки, отвели в ближайший околоток. Оказалось, что у одного купца первой гильдии во время давки вытащили бумажник с десятью тысячами рублей. На свое несчастье, я оказался рядом с ним, вот он и указал на меня. Целую ночь я провел в каталажке вместе с другими такими же подозреваемыми, в числе которых оказался и Макарцев. Вот так неожиданно состоялось наше знакомство. Каменный пол, пук соломы в углу, скудность освещения и надзиратель за дверью порой располагают между задержанными к какой-то особой откровенности. В общем, тогда я многое о нем узнал. Как будто бы повстречал родственную душу… Уже через сутки нас выпустили, когда нашли настоящего карманника, но связи между собой мы не потеряли. Время от времени встречались, у нас находились какие-то общие интересы. О себе Макарцев рассказывал мало, но я уже знал о том, что он переквалифицировался в медвежатника. В то время о нем ходили самые невероятные истории. И как-то в процессе нашей дружбы я познакомил его со своей женой. – Сжав кулаки, Епифанцев болезненно застонал: – Боже мой, если бы я мог только знать, чем все это закончится!

– Понятно. Продолжайте дальше, – мягко настоял Виноградов. – Он сам подбирал сообщников?

– Да. Он сам… Но я подозреваю, что в действительности там было все гораздо серьезнее. Уж слишком капитальная была подготовка, на такое Макарцев просто не способен. По существу, была продумана каждая мелочь! Моя работа заключалась в том, чтобы узнать, какие суммы проходят через банк. И возможность обналичить бумаги.

– Каким образом вы узнали, какие суммы хранятся в банке и о том, когда они поступают?

– В этом нет ничего особенного. Не забывайте, ресторан некоторое время функционировал, и туда приходили обедать в первую очередь служащие банка. Разумеется, между собой они вели самые разные разговоры, в том числе говорили о работе и о деньгах. Однажды я оказался свидетелем такого делового разговора. Один из служащих, очевидно начальник кредитного отдела, сообщил о том, что через месяц должна поступить большая партия наличности и ценных бумаг. Осталось только закрыть учреждение на ремонт и пригласить медвежатников. Ну а дальше уже вы знаете.

– Сколько человек участвовало в ограблении?

Епифанцев развел руками:

– Вот этого я вам сказать не могу. Этим делом занимался Макарцев. Он набирал подходящих людей. Думаю, что, скорее всего, банк вскрывали двое: Макарцев и Евдокимов. Остальных он держал на подхвате. На такую роль набирают людей случайных. Они выполнили свою работу, Макарцев с ними расплатился, и сейчас они загорают где-нибудь в Одессе… А теперь разрешите уйти. Мне бы хотелось побыть одному. Признаюсь, мое пребывание в тюрьме скрашивала мысль, что я любим, что меня ждут. Теперь нет и этого. Мне нужно как-то приспособиться к новой действительности.

– Хорошо, – кивнул Виноградов, надавив на кнопку вызова. – Я вас понимаю.

Высоко перешагнув порог, в комнату вошел надзиратель.

– Вызывали, господин статский советник? – басовито дал знать он о себе, чуток приподняв голову.

– Уведи арестованного.

– Слушаюсь!

– У меня к вам будет еще одна просьба, – неожиданно произнес Епифанцев, явно тушуясь.

– Пожалуйста, все, что в моих силах, – с готовностью отозвался Григорий Леонидович.

– Может, вам она покажется несколько странной, но я все-таки не могу к вам не обратиться.

Григорий Леонидович невольно хмыкнул:

– За то время, пока я служу в полиции, мне приходилось выслушивать немало жалоб и просьб самого удивительного свойства, так что едва ли ваша будет отличаться чем-то особенным.

– Позвольте мне хотя бы иногда видеться со своей женой.

– Принимается. За ваше желание сотрудничать со следствием я предоставляю вам максимальные льготы, которые возможны в вашем положении, в том числе и свидания.

– Спасибо вам, – расчувствовался Епифанцев.

– Голубчик, – обратился Виноградов к надзирателю, – как только проводите арестованного, не забудьте потом позвать ко мне кого-нибудь из вашего начальства.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – отрапортовался надзиратель. И, добавив строгости в голос, сказал Епифанцеву: – Арестованный, к двери!

Не прошло и десяти минут, как появился сам начальник тюрьмы Волосков. Внешне полная противоположность своей фамилии – коренастый, круглолицый, он был обладателем лысого блестящего черепа. Замерев в ожидании у самой двери, он, поглаживая пальцами длинные рыжеватые усы, наблюдал за Григорием Леонидовичем, склонившимся над разложенными листами. На какую-то секунду начальник сыскной полиции задумывался, принимаясь что-то сосредоточенно рассматривать в углу комнаты, затем начинал писать вновь так же споро, от чего конец длинной ручки слегка подрагивал в замысловатом танце.

Наконец он отложил перо и, откинувшись облегченно на спинку стула, спросил:

– Отвели?

– Отвели, господин статский советник!

– Вот что, милейший, до предела ослабьте нашему арестованному тюремный режим. Пусть он почувствует, что находится на особом положении. Пускай имеет свидания с женой, знакомыми, получает питание из дома, пусть даже имеет собственную постель. Может, такое положение позволит ему вспомнить еще что-нибудь ценное.

– Слушаюсь, господин статский советник.

– Но вместе с тем он должен находиться в строжайшей изоляции, чтобы не было никаких контактов с другими арестованными. Все его передачи и корреспонденцию проверять самым тщательным образом. Неизвестно, какой еще сюрприз он может вывернуть.

– Сделаем все возможное.

– Имеется ли возможность прослушивать его беседы во время свиданий?

– Постараемся сделать, господин статский советник, – с готовностью отозвался начальник тюрьмы. – Для этого у нас имеется специальная комната. В ней оборудовано слуховое окно, слышимость там такая же, как в кафедральном соборе.

– Прекрасно, – с некоторым воодушевлением произнес Виноградов. – Извещайте меня о любой мелочи, какая может случиться во время свиданий. Особенно во время разговора с его женой.

– Хорошо, господин статский советник.

Взяв трость, прислоненную к столу, подытожил сдержанно:

– На сегодня, кажется, все. Пойду прогуляюсь. Погода просто великолепная.

– Вы бы к нам почаще наведывались.

– Ну да, конечно, – ответил Виноградов, надев шляпу. – Посидишь тут у вас немного, и такое впечатление, что срок отбываешь.

Начальник тюрьмы едва улыбнулся.

– В наших стенах вы найдете самый душевный прием.

– Не сомневаюсь, милейший, – невесело буркнул Виноградов, направляясь к двери.

Глава 13

ЗАГУЛЬНЫЙ МАЛЫЙ

Покинув здание тюрьмы, Григорий Леонидович некоторое время брел бесцельно, как будто бы и вправду наслаждался предоставленной свободой. Погода была хорошая, и после каземата с толстыми стенами, в которых он побывал, пусть по служебной необходимости, прогулка доставляла ему особенное удовольствие.

Два раза он останавливался у витрин с газетами, после чего, праздно помахивая тросточкой, двигался дальше.

Вчера вечером Григорий Виноградов увиделся с баронессой Катрин Розен. Весь вечер они провели в ресторане. Барышня держалась отчужденно, а под конец упрекнула возлюбленного в том, что тот не держит своего обещания: уже две недели они должны отдыхать в тихом курортном местечке, наслаждаться обществом друг друга и, укрепляя здоровье, пить минеральную воду, а вместо этого она теперь вынуждена глотать городскую пыль. Григорий Леонидович сделал все, чтобы убедить баронессу в своем душевном расположении, и клятвенно заверил, что как только разгребет текущие дела, так немедленно отправится с ней в вояж.

В последний вечер они расставались не в самых добрых чувствах, что невероятно тяготило Виноградова, и он дал себе слово сделать все возможное, чтобы вернуть утраченное расположение баронессы.

В Петровский сад Григорий Леонидович явился после того, как окончательно убедился в том, что за ним не следят. Что он попал под наблюдение, Виноградов установил вчера вечером, когда возвращался домой, – садясь в экипаж, он встретился взглядом с человеком, стоящим у цветочного киоска. Это вполне можно было бы принять за случайность, если бы не показательно равнодушный взгляд молодого человека. Постояв у цветочного киоска, он так ничего и не приобрел и, поймав экипаж, поехал за ним следом. Высадившись за углом, Виноградов пересел в закрытый экипаж и направился в противоположную сторону. Спрятавшись в подворотне, он наблюдал за суетливыми действиями топтуна.

Странное это ощущение – находиться под пристальным наблюдением. Теперь он понимал подозреваемых, за которыми устанавливалась слежка. Оказывается, в этом нет ничего занятного, поневоле занервничаешь. Некоторое время начальник сыскной полиции рассуждал, кто бы это мог быть и что это могло значить, но потом пришел к утешительному для себя выводу, что на шпиков, состоящих на службе у государства, они явно не похожи. Во-первых, он не видел за собой ни очевидных, ни мнимых грехов; а во-вторых, квалифицированные шпики действуют не в пример тоньше и деликатнее, – как правило, они обычные люди из толпы, которых часто не способен выделить даже опытный глаз.

Наверняка наблюдение как-то связано с его последним делом. А если это действительно так, то можно предположить, что расследование продвигается в нужном направлении.

Вряд ли преступники отважатся на его устранение, хотя бы потому, что вместо него придет кто-то другой. А потом, у преступников имеется определенный кодекс чести, который они не нарушат ни при каких обстоятельствах, – адвокатов и полицейских не трогать.

К Петровскому саду Григорий Леонидович вышел только тогда, когда убедился, что за ним не тащится какой-нибудь хвост. Краюшкин расположился под развесистым тополем и, нервничая от затянувшегося ожидания, посматривал на часы.

Обогнув ограду, Григорий Леонидович зашел с противоположной стороны от главного входа. Некоторое время он наблюдал за растерянностью своего помощника, явно нервничавшего, после чего легонько кашлянул.

– Кхе… Кхе…

– Григорий Леонидович, – растерянно произнес Краюшкин. – А я уже заждался. Что-нибудь случилось?

– А похоже?

– Есть немного. Вид у вас слегка растерянный.

– Мне тут пришлось задержаться, – сказал Виноградов. – Странное дело, но мне показалось, что за мной следили. Весьма презабавное ощущение!

– Интересно, кто бы это мог быть? – невольно подивился Виктор Краюшкин.

– Сам голову ломаю, – пожав плечами, отвечал Григорий Леонидович. – Не исключено, что это наши с вами знакомые.

– Вы имеете в виду медвежатников? – подивился Краюшкин.

– Необязательно они, у них ведь имеются какие-то приятели, вот и попросили оказать им услугу. Ведь ни для кого не секрет, что именно я занимаюсь этим делом. Так что они решили прощупать меня.

– Как он выглядел?

– Простоват, с небольшой бородкой… Но не будешь же присматриваться.

– Тоже верно.

– Ладно, как-нибудь разберусь с этим. Я вас пригласил совсем для другого.

Лицо Краюшкина приобрело подобающую серьезность.

– Вы блестяще справились со своим заданием, теперь вам предстоит следующее… Вот, прочитайте, – протянул Виноградов сложенный вчетверо лист бумаги.

– Что это?

– Это записка Епифанцева своему доверенному лицу.

Поджав губы, Краюшкин вчитывался в текст. Прочитав, сложил так же аккуратно, после чего вернул записку начальнику сыскной полиции.

– Я так понимаю, теперь я должен сыграть доверенное лицо этого Епифанцева?

– Какой толковый у меня помощник, – в невольной улыбке расплылся Григорий Леонидович, – не нужно даже ничего объяснять. Вы совершенно правильно меня поняли. Но теперь это уже ваше письмо, так что будьте с ним поаккуратнее.

– Постараюсь, – сложив вчетверо записку, он бережно спрятал ее во внутренний карман сюртука.

– Мы знаем, где проживает Макарцев. За домом я уже установил наблюдение. На улицу он практически не выходит. За это время его видели всего лишь два раза, и то поздно вечером, когда он выходил на балкон, чтобы покурить. Так что он чрезвычайно осторожен.

– Немудрено, – подхватил Краюшкин, – на кон поставлены такие огромные деньги! Но кто-то же ему помогает?

– За продуктами ходит его любовница, некая барышня Анна Николаевна Герасимова, выпускница Александровских курсов. Кстати, она же является любовницей Ираклия Евдокимова.

– Интересная складывается ситуация. А где же проживает Евдокимов?

– По другому адресу. В трех кварталах от Мещанской улицы. Так что совершенно непонятно, как они делят между собой эту девицу. Впрочем, нас это не должно особенно интересовать. Нас волнует, где находятся деньги и ценные бумаги, которые они похитили из банка. Вам подлежит представиться доверенным человеком господина Епифанцева. Покажете ему записку, пусть он прочитает. Действуйте спокойно, очень достойно, без суеты. Все это вы умеете, не мне вас учить. Нужно будет просчитывать каждый свой шаг. Эти люди с необычайно обостренным чувством восприятия. Как только они почувствуют, что за ними установлено наблюдение или хотя бы малейшую фальшь с вашей стороны, они мгновенно исчезнут. Советую никогда не забывать об этом.

– Я это учту, Григорий Леонидович, – с должной обстоятельностью произнес Краюшкин.

– Хочу еще раз напомнить, что этим делом интересуется сам император! Так что не должно быть никакого провала!

– Я понимаю… Какая моя легенда?

– По легенде, вы очень состоятельный человек. В какой-то степени даже загульный. Об этом наслышан и Макарцев. Остановитесь в гостинице «Вена». Весьма респектабельное заведение… Думаю, что они вас там уже караулят. На контакт с Макарцевым сразу выходить не следует. Все это время они будут к вам присматриваться и изучать. Думаю, что дня три вам вполне хватит на то, чтобы пустить пыль в глаза. За это время вы должны будете показать свою бесшабашную натуру, станете вести самый свободный образ жизни, какой дозволительно настоящему миллионщику.

– За этим дело не станет, – весело уверил Виктор Краюшкин, – но как обстоит дело со средствами. Сам я не очень богат, извините.

Виноградов улыбнулся:

– Могу вас обрадовать, такой пустяк не должен вас смущать. Наше министерство под расследование выделило весьма серьезную сумму. Так что деньги не экономьте… Разумеется, в разумных пределах!

– Я понимаю, – вернул улыбку помощник.

– Можете раздавать щедрые чаевые. Обедать должны непременно с шампанским и в обществе красивых дам… Кстати, вы женаты?

– Да… Но для дела пойдешь на любые жертвы.

– Вот именно. Заказывайте цыган, пляски. В общем, все как полагается. В «Вене» на подобные чудачества миллионщиков никто не обращает внимания. Привыкли-с! Зато ваш размах обязательно будет известен Макарцеву. Со мной вы должны прекратить всякие контакты и действовать самостоятельно.

– Можете не сомневаться, Григорий Леонидович, сделаю все как положено.

Вытащив из кармана весьма пухлый пакет, Виноградов произнес:

– А вот это вам… Так сказать, для поднятия настроения. Здесь восемь тысяч.

– Так много?

– Не удивляйтесь, вы ведь экстравагантный молодой человек, да к тому же еще и миллионер, который может многое себе позволить. Так что этих денег вполне хватит на то, чтобы напоить всю гостиницу! – И уже строже, убрав улыбку, добавил: – После того как все это закончится, вам нужно будет отчитаться за каждый потраченный рубль. Так что шикуйте! Но знайте при этом меру, – погрозил Виноградов пальцем.

– Я понял вас, – произнес Краюшкин, осторожно забирая пакет с деньгами. – Не потерять бы…

– Уж вы постарайтесь, – невесело буркнул Виноградов. – А сейчас давайте расходиться. И еще раз повторяю, будьте предельно осторожны. За нами будут наблюдать. Нам противостоит организация куда серьезнее, чем представлялось в самом начале.

Глава 14

ВСЮДУ СТРАСТИ!

Сначала по двери что-то предупреждающе шаркнуло, а потом Тимофей Макарцев услышал, как в замочной скважине повернулся ключ. Это была Анна. Отложив наган в сторону, он вновь уткнулся в газету.

Со дня ограбления банка миновала почти неделя, но пресса продолжала мусолить подробности. А их, как выяснялось, было немало. И что особенно неприятно, о состоявшемся ограблении доложили царю, а следовательно, на его раскрытие бросят самые значительные силы. Наверняка царем будет определен срок, в течение которого должно быть раскрыто преступление. Интересно, каков он? Неделя? Две? А может быть, месяц?

В их положении самое благоразумное – залечь на дно и ждать, пока прекратится бурление. А вот когда установится штиль, можно будет заняться капитализацией.

Но сотоварищам не терпелось заполучить деньги немедленно, несмотря на все его предостережения. И тотчас съехать куда-нибудь за границу и кутить по полной!

Барышня вошла неслышно, как и обычно. Положила на комод еще стопку газет.

– Вот… Это то, что вы просили.

Его встретил кроткий взгляд из-под накрашенных бровей. В предыдущие две ночи Тимофей Макарцев успел убедиться, что Анна не настолько смиренна, как это могло показаться при первой встрече. И так подбрасывала его своим худеньким тельцем, что у него буквально захватывало дух. Кто бы мог подумать, что в такой щуплой плоти может быть столько ураганной силы. Впрочем, что похвально с ее стороны, в последующие дни барышня не предпринимала попыток закрепить за собой новый статус. Вела себя таким образом, как если бы между ними ничего не произошло. Весьма похвальное качество!

Причем Анна продолжала обращаться к нему на «вы», как это водится в благородном семействе. Здесь уже ничего не попишешь, подобное воспитание дается на Александровских женских курсах.

– Спасибо, Анна, – взял Макарцев газеты.

В благодарность ладонь Тимофея улеглась поверх тонких пальчиков. В глазах девицы блеснуло некоторое смятение, но уже в следующую секунду она уверенно освободилась от плена.

Уже третий день подряд Тимофей Макарцев мучился вопросом, а подозревает ли Ираклий о его отношениях с Анной. Ведь в первую их встречу, состоявшуюся в «Боярском дворе», тот представил Анну как свою невесту, и тогда ему показалось, что отношения между ними весьма теплые. Во всяком случае, они уже давно перешагнули тот рубеж, какой в народе именуют «цветочным».

И ведь именно Ираклий Евдокимов предложил ему укрыться в квартире своей невесты, заверив, что лучшего места не найти во всей Москве. Так что, кроме надежного жилища, он заполучил еще и великолепную любовницу.

Едва заметная улыбка, почти вымученная.

– Пустяки.

– Да, кстати, Анна, за тобой никто не наблюдал? Ты ничего не заметила подозрительного?

Барышня делано вздохнула:

– Вы имеете в виду Назара?

Макарцев нахмурился:

– Его тоже.

– Вы меня уже в прошлый раз спрашивали об этом, Тимофей Иванович. Никого не было. Я еще покружила по кварталу. Потом вошла. Если бы был чужой, так я бы его сразу обнаружила.

– Хорошо, – кивнул Макарцев. – Но все-таки бдительность не помешает. Иди к себе, я поработаю, – поднял он газету.

– Ох, зря вы все это затеяли, чует мое сердце – быть беде. Назар не из тех людей, кто просто так оставляет такое. Не нужно вам было уезжать от него с деньгами. Уже давно получили бы обговоренную сумму и сейчас отдыхали где-нибудь в Тифлисе. Уверена, он вас разыскивает!

– Не твоего ума дела, – буркнул Тимофей.

То, что этот Назар не так прост, было понятно с первой встречи. Хотя бы потому, что ему ни разу не удалось рассмотреть его лица, и это при том, что виделись они несколько раз!

Назар всегда находился в тени, держался к нему боком и не позволял заглядывать в лицо. Очевидно, он менял даже свой голос. Вот только непонятно, от кого он прятался. Наверняка у него накопились немалые грехи перед законом, если скрывается даже от собственных коллег. А то, что Назар медвежатник высочайшего класса, стало понятно после первого обстоятельного разговора – все его рекомендации по взлому сейфа оказались весьма полезными, и надо признать, без них не удалось бы даже пробить металлическую стену хранилища.

Услышав сумму, которая хранилась в сейфе, Макарцев решил отойти от первоначальной привычки брать, как шнифер, исключительно за проделанную работу, а, посоветовавшись с Евдокимовым, решил забрать все процентные бумаги, находящиеся в сейфе. Оставалось только найти человека, который сумел бы посодействовать ему при обмене процентных бумаг на деньги. Самой подходящей кандидатурой представлялся его старинный приятель Фрол Епифанцев, который имел весьма серьезные связи в финансовом мире. Не вдаваясь в суть дела, Макарцев пообещал ему долю после обмена денег.

С Назаром они договорились встретиться сразу после ограбления, где он должен был передать ему мешки с процентными бумагами. Однако на встречу Макарцев так и не явился. Взяв с собой мешки с деньгами и процентными бумагами, он съехал на квартиру Анны.

Очень хотелось верить, что с таинственным Назаром он распрощался навсегда.

Полистав две газеты, Макарцев не без удовольствия отметил, что недавнее ограбление понемногу стали забывать, – была лишь коротенькая заметка. Зато на первую полосу попало сообщение о том, что великий князь Михаил Николаевич со своей морганатической супругой путешествуют во Франции, останавливаясь для конспирации в недорогих отелях.

Подобная информация носит явно секретный характер. Каким-то образом тайный доклад просочился на страницы прессы. Без подкупа здесь не обошлось. Можно быть уверенным в том, что в ближайшую неделю половина России станет обсуждать похождения опального брата царя.

Здесь возможны только два варианта: нужно быть неисправимым глупцом, чтобы отказаться от царской семьи, или очень любить свою женщину. Не исключено, что в данном случае присутствует именно второе. Поговаривают, что графиня Шереметьевская прижила от Михаила Александровича ребенка, и великий князь просто не пожелал, чтобы его сын воспитывался без отца. Да-с, всюду страсти!

Просмотрев газеты, Макарцев не обнаружил в них чего-то нового. Большая часть из них мусолила городские новости и диковатые поступки сибирских миллионщиков, купавшихся в ванной с шампанским и устроивших забавы с медведями в Гранд-отеле.

Так что поводов для улыбок хватало. Право, эти золотоискатели – презабавный народец. Однако, несмотря на все свои чудачества, коими они постоянно дивят Белокаменную, деньги считать умеют и дозволенный шик и мотовство больше напоминают некоторую акцию, которой они желают привлечь внимание публики к собственной персоне. Порой возникало впечатление, что золотопромышленники просто куражатся друг перед другом и на спор стараются перебить в гостиницах как можно больше фарфоровых ваз. Тимофей Макарцев натолкнулся на сообщение о том, что дело об ограблении «Российского коммерческого купеческого банка» взято на контроль Его величеством, а его раскрытием занимается начальник Московской сыскной полиции Григорий Леонидович Виноградов.

Внутри у Тимофея Макарцева неприятно шевельнулось. Себя он считал прирожденным вором, воспринимая полицейских как недалеких ищеек. С превосходством, подкрепленным немалыми делами (уже который год грабил банки и даже ни разу не был уличен), снисходительно посматривал на сыскарей. Но Виноградов был человек совершенно иного плана. Можно сказать, что он был сыщиком божьей милостью, значительно превосходя в интеллекте самого опытного из воров. Это был достойный соперник, с которым стоило считаться.

Достаточно было заглянуть в послужной список Виноградова, чтобы понять, что Григорий Леонидович умел распутывать самые сложные дела, не делая исключения ни для карманников, ни для домушников. Про него рассказывали невероятные вещи – достаточно ему было глянуть на вскрытую квартиру, как он тотчас определял, кто именно из преступников совершил ограбление.

Поговаривали, что однажды в молодости, придя на место ограбления, он с ходу назвал человека, кто мог совершить подобный взлом. Самоуверенного сыщика подняли на смех, объяснив, что в это время названный грабитель отбывал срок на Екатеринбургской каторге. Но несговорчивый сыщик упрямо настаивал на своем, распорядившись искать именно этого человека. Как выяснилось, Виноградов оказался прав – впоследствии обнаружилось, что тот совершил побег, заставив вместо себя отбывать срок другого каторжанина, проигравшего ему в карты.

По коже пробежал неприятный холодок.

– Вы здоровы? – услышал он обеспокоенный голос Аннушки.

– Да, вполне, – как можно бодрее отозвался Макарцев. – Разве я плохо выгляжу?

– Вовсе нет, – отвечала барышня, слегка смутившись. – Просто вы как-то неожиданно изменились в лице.

– Пустое… Вот что, Аннушка, позови ко мне Ираклия Евдокимова. И умоляю тебя, – сложил он ладони перед собой, – только проделай это крайне осторожно, так, чтобы тебя никто не заметил.

– Не беспокойтесь, Тимофей Иванович, – успокаивающе произнесла барышня, – сделаю все, как нужно.

– Я тебя вот еще о чем хотел спросить… Впрочем нет, забудь!

– Тимофей Иванович, договаривайте, – настаивала девушка. – А то я обижусь.

– Хорошо. Ты давно не виделась с Назаром?

– Как только вы с ним стали обговаривать свои дела, так я сразу и перестала. Вы же сами не велели с ним больше встречаться. Неужели не помните?

– Помню, – согласился Макарцев. – Это я так спросил. Ладно, ступай!

Набросив на плечи легкое пальтишко, Анна вышла на лестницу.

Оставшись один, Макарцев позволил себе расслабиться. Плюхнувшись на стул, он глубоко вздохнул, почувствовав, как по спине воровато сбегает тоненькая струйка холодного пота. Пальцы слегка подрагивали.

Закрыв глаза, Макарцев пытался успокоиться и унять дрожь в конечностях. Прошло немало времени, прежде чем ему удалось вернуть себе прежнее благодушное настроение. Он не мог вспомнить, в какой именно момент провалился в черноту, забирая с собой все неприятности прошедших дней, но когда он открыл глаза, то в комнате находились Анна с Евдокимовым – они о чем-то негромко беседовали на диване.

– Проснулся? – довольно протянул Ираклий Евдокимов. – Ну рассказывай, чего там у тебя стряслось.

Анна предупредительно покинула гостиную, удалившись в свою комнату. Макарцев всерьез подозревал, что сделала она это вовсе не из вежливости, а потому, что очень неловко было находиться в обществе двух любовников.

– Назар не давал о себе знать?

– Во всяком случае, я о нем больше ничего не слышал.

– Это на него не похоже.

– Мне тоже так показалось.

– Но он не может знать, где мы находимся, а следовательно, нам не о чем беспокоиться. Ладно, забудем об этом. Ты знаешь, кто занимается делом банка? – как можно безмятежнее спросил Макарцев.

Евдокимов знал, что Макарцев никогда не произносил слово «ограбление», а всегда называл его делом, что придавало взлому некоторую романтическую окраску. Поэтому любому, кто слушал их разговор со стороны, казалось, что они разговаривают о какой-то значительной коммерции. Даже заурядный взлом в его устах представлялся значительным предприятием.

– И кто же?

– Лично начальник Московской сыскной полиции господин статский советник Виноградов Григорий Леонидович, – со значением произнес Макарцев.

– Весьма крупная фигура!

– Вот именно. Думаю, что через день-другой мы почувствуем его присутствие. Установи за ним наблюдение. Мы должны знать о нем все: с кем он встречается, куда разъезжает, какие разговоры ведет. Кто у нас способен на такое дело?

– Лучше всех подойдет Ванька Стручок. Как-то он рассказывал, что после службы в армии подался в филеры. Цельный год агентом наружного наблюдения прослужил!

– И чего же он ушел?

– Выперли! – просто сообщил Евдокимов.

– За что?

– Сказывал, что не уследил за одним фигурантом. Тот обычно заходил к своей дамочке часа на два, когда муж по должностным делам удалялся. Ну, собственно, и в тот раз то же самое было. А погода выдалась стылая, ветреная, вот он и пошел в трактир, чтобы принять для сугрева. Да не рассчитал малость, пробыл больше обычного, а когда вернулся, то понял, что упустил фигуранта. Кто-то прознал, что он во время службы еще и водочки крепко отведал, вот его и выперли.

– Мы его поставим, а он водки напьется, – недовольно заметил Тимофей Макарцев.

Евдокимов понимающе рассмеялся:

– Вот с тех самых пор он спиртное на дух не переносит. Принцип!

– Хороший принцип. Пусть выследит Виноградова и докладывает тебе обо всем каждый день. Ну а ты уже мне… Никто не должен знать, где я нахожусь.

– Понимаю.

– Мы будем следить за ними. Любопытная получится игра.

– Я тоже так думаю.

* * *

Основания для беспокойства были налицо. Пошел уже третий день, как Епифанцев не давал о себе знать. Макарцев вдруг отчетливо осознал, что без его помощи несколько чемоданов ценных бумаг могут превратиться в обыкновенную мишуру, годную разве только для того, чтобы обсыпать ею новогоднюю елку.

«Занятное получилось бы зрелище, – с усмешкой подумал Макарцев. – Это самая дорогая елка в мире!»

На него непреднамеренно действовали две дамы с переменчивыми характерами: осторожность и корысть. Осторожность, выработанная годами нелегкого ремесла, усиленно уговаривала его оставить ценные бумаги там, где они есть, и, прихватив с собой чемодан ассигнаций, съехать в неизвестность. Но корысть жарко нашептывала ему повременить, убеждая, что съехать он всегда успеет.

Внимательно выслушав двух капризных женщин, Макарцев решил принять собственное решение: если Епифанцев не даст знать о себе последующие два дня, то он немедленно уезжает первым же экипажем в сторону Александровского вокзала.

А дальше – Париж!

Денег у него будет вполне достаточно, чтобы прожить безбедную старость, прикупив где-нибудь на Монмартре небольшое бистро. Если суждено вернуться в Москву, так только под другим именем.

Дни протекали бы и вовсе тоскливо, если бы не милая барышня Анна, у которой он поселился. Отчего-то вспоминалась жена Епифанцева, которая прибегала к нему в гостиницу за удовольствиями всякий раз, когда отлучался муж. И, надо отдать ей должное, ублажать она умела. Так что после ее ласк нежность барышни казалась лишенной перчинки.

Глава 15

ЧЕГО ТЫ ХОТЕЛ, МИЛОК?

Въехав в гостиницу «Вена», Краюшкин в тот же час, всучив коридорному «катеньку», восхотел в номер трех проституток и дюжину бутылок шампанского в серебряных ведрах. Еще через два часа, не пожелав спускаться в ресторан, распорядился о том, чтобы в номер принесли две корзины ананасов с различными печеностями и колбасами. Все было исполнено в точности.

Под вечер был вызван цыганский хор, который до самого утра плясал и исполнял песни.

Гости «Вены», привыкшие к странностям сибирских миллионеров, только усмехались, когда подвыпивший Краюшкин, раскинув руки для объятия, лез целоваться к дрессированному медведю.

Если не считать пары десятков побитой посуды и опрокинутой пальмы, стоящей некогда в коридоре и упиравшейся вершиной в потолок, то можно было сказать, что в образ он вписался весьма органично, как если бы родился с миллионами в кармане.

Люди, которые интересуются, наверняка выслушают от коридорных про все его чудачества. Следовало бы добавить перцу, чтобы правдоподобнее войти в образ. Например, переколотить мебель в собственном номере (обычная практика среди купцов). Но увлекаться тоже не следовало, можно попросту угодить в качестве арестанта в полицейский участок.

Проснувшись, Краюшкин увидел, что уснул на огромной кровати в объятиях двух дородных женщин. Странное дело, но он совершенно не ощущал стеснения и, к своему собственному неудовольствию, отмечал, что так блаженно он спал разве что в далеком детстве. Третья дама, в задранном исподнем, с тугим корсетом на плоском животе, расположилась в самых ногах, совершенно не ощущая неудобства.

Напрягшись, Краюшкин попытался вспомнить подробности прошедшего вечера, но в памяти всплывали только расплывчатые образы – ярко накрашенные губы и черные босоножки, отплясывающие веселую чечетку на столе между расставленными салатами.

Судя по тому, как плотно женщины сгрудились вокруг его тела, Краюшкин смел предположить, что он был на высоте, однако не мог вспомнить даже малейшей интимной подробности из прошедшего вечера.

Голова от выпитого шампанского неприятно гудела, самое время полечить ее ядреным рассольчиком. Да где ж его взять-то, проклятущего?

Освободившись от женских объятий, Краюшкин поставил ноги на пол. Не без удивления отметил, что на голые ноги надеты сапоги. Порывшись в памяти, он так и не вспомнил, в какой именно отрезок своей жизни избавился от портов и надел сапоги. Под подошвами что-то звякнуло и откатилось с ритмичным постукиванием. Глянув вниз, он увидел, что это опорожненная бутылка шампанского. А вон там еще одна, и еще… «Да сколько же их тут будет?! – не без удивления осмотрел Краюшкин паркетный пол, на котором среди осколков побитой посуды лежали пустые бутылки из-под шампанского, вина, водки. – А жизнь миллионщиков не так уж и плоха, как это может показаться неискушенному. Это какое же нужно иметь здоровье, чтобы так кутить!»

Девки лежали не шелохнувшись, будто бы убитые. Судя по тому, как они по-свойски раскинулись на кровати, было похоже, что расположились они тут надолго. Следовало что-то предпринять. Так никаких казенных денег не хватит!

Вспомнив о деньгах, Краюшкин невольно похолодел. «Где они, мать твою!» – застучал он ладонями по карманам и, отыскав бумажник, облегченно вздохнул. Открыв его, тщательно пересчитал наличность. Судя по тому, сколько он уже потратил, можно было предположить, что он пребывает в месячном загуле, хотя в действительности пошел всего лишь третий день.

Из соседней комнаты, угодливо улыбаясь, с банкой в руке к нему вышел молодой человек с прилизанными волосами и пробором на середине головы.

– Ты кто такой? – удивленно буркнул Виктор Краюшкин, осматривая его с головы до ног.

– Да как же вы меня не помните, ваша милость? – делано удивился незнакомец. – Вы меня сами к себе позвали, другом называли, а опосля шампанским угощали.

– Вот оно что… Кхм… Что-то припоминаю, – на всякий случай произнес Краюшкин, пытаясь вытащить из черноты сознания хотя бы нечто похожее на тот образ, что стоял перед ним и угодливо улыбался. Определенно ничего похожего!

– Вот и славненько! – облегченно выдохнул незнакомец. – А я-то уж было…

– Так чего ты хотел-то? – произнес Виктор Краюшкин, пытаясь отыскать взглядом порты.

К его удивлению, портов было трое: одни лежали на спинке стула недалеко от окна; другие валялись на полу на значительном отдалении, а вот третьи висели на дверце шкафа. Но что самое скверное, он не мог вспомнить, какие именно принадлежали ему. И что здесь делают остальные порты? Не могли же гости убраться без штанов!

Наверняка его панталоны те, что находились от него ближе всех. Приподнявшись, он едва не упал. Поверхность неожиданно колыхнулась, а стена, находившаяся в метре от него, вдруг отчего-то обозлившись, едва не стукнула его по самому темечку. Проявив необычайную расторопность, Краюшкин без существенных потерь, не считая порванных трусов, зацепившихся за край стола, дотопал до стула.

Теперь важно отыскать опору. А уж там несложно вдеть ноги в порты. Плюхнувшись на стул, Краюшкин попытался надеть штанины, что оказалось весьма непростой задачей (видел бы его сейчас господин Виноградов!).

– Серафим Родионович! – нежно пропел незнакомец. – Это же бабьи рейтузы. А ваши портки… вот они! – извлек он из-под стола какой-то перепачканный и весьма неприглядного вида комок материи. – Вы спросонья-то не разобравши! – радостным голосом произнес новый знакомый.

– Как, ты говоришь, тебя зовут? – не без брезгливости взял Краюшкин протянутые панталоны.

– Нестор Сидорович! – охотно отозвался гость.

– Ишь ты, – небрежным жестом отряхнул Краюшкин налипший на штаны сор. – Складное имечко.

– Батюшка так нарек, – расплылся в довольной улыбке Нестор. – Вы, Серафим Родионович, после вчерашнего в тоске. Оно рассольчику надо, помогает! – заботливо протянул он банку с мутноватой жидкостью.

Краюшкин взял рассол. Вдохнул аромат. Пряный. Наверняка и на вкус приятен. Не так уж и плохо быть сибирским миллионщиком.

Выпив с литр, Краюшкин удовлетворенно крякнул. Мысли приобретали стройность, картина прошедшего дня понемногу прояснялась. До полной панорамы еще далековато, надо признать, но вот кое-что из разговоров он теперь мог припомнить.

– И чего же ты хотел, милок?

Краюшкин поймал себя на том, что разговаривает с новым знакомым интонациями Виноградова, даже его любимое словечко ввернул.

– Так как же, Серафим Родионович, неужто запамятовали? – обиженно протянул Нестор. – Вы же меня обещали управляющим на золотых приисках сделать. Оклад десять тысяч рублев обещали.

– Кхм… Кхм… – невольно поперхнулся рассолом Виктор Краюшкин. Чего только спьяну не наговоришь.

– Ну, коли обещал, стало быть, сделаю, – веско объявил новоявленный миллионер. – Я своим купеческим словом дорожу. А барышень-то как зовут? – кивнул он в сторону посапывающих девиц. – Уж как-то неудобно мне им тыкать, воспитание не позволяет.

– Оно, конечно, да, – охотно подхватил Нестор Сидорович. – Воспитание – вещь первейшая! Те, что рядышком лежат, две сестрички…

– А я-то уж смотрю, больно похожи, – пригляделся Краюшкин. – Поначалу думал, спьяну показалось.

– А вот та, что в ногах, Валентиной кличут.

– Хороша! – Краюшкин даже наклонил голову, разглядывая ее красивое, слегка смугловатое личико. – Пусть она и завтра ко мне приходит, уж больно хороша!

– Посодействую, Сергей Родионович! – горячо пообещал Нестер. – А с сестричками что делать?

– Пусть покудова лежат, а далее разберемся. А сейчас ты бы, милок, сбегал за шампанским. Негоже как-то дам рассолом отпаивать.

– Это я мигом, Серафим Родионович… Только бы того, – замялся будущий управляющий. – Нынче у меня с деньгами туговато. Потратился!

– Держи! – протянул Краюшкин сотенную.

– Я мигом! – обрадованно объявил Нестор Сидорович, исчезая за дверью.

Краюшкин сладенько потянулся, расправляя конечности. Глянул на распластанных на кровати девок и невольно подумал о том, что не так уж и плохо быть сибирским миллионщиком. Впереди его ожидал столь же насыщенный и богатый на события день.

Глава 16

КАК ТАМ НАШ МИЛЛИОНЩИК?

Анна с приходом Евдокимова предупредительно ушла в свою комнату, бросив короткий взгляд на Макарцева, продолжавшего сидеть с газетой в руках. Евдокимов едва успел погладить свою возлюбленную ниже талии и что-то шепнуть на ухо. Макарцев вдумчиво рассматривал газету, стараясь выглядеть при этом беспристрастным. О себе Тимофей не переживал, имея немалый опыт, он прекрасно знал, как следует держаться в подобной ситуации. Опасался лишь за Анну, которой посоветовал не бросать в его сторону столь запоминающихся взглядов. Ираклий Евдокимов от своей невесты был без ума и вряд ли способен заподозрить в столь откровенном коварстве, но если сюда добавить и то, что они весьма длительное время пребывают в одной квартире, то отношения между компаньонами могут испортиться.

Даже у самого святого голова будет переполнена разного рода подозрениями и гнусностями. Так что ситуацию, и без того непростую, не стоило усложнять. Неизвестно, как может повести себя ревнивец. Отложив газету, Макарцев спросил:

– Как там наш миллионщик?

Широко улыбнувшись, Евдокимов произнес:

– Кутит уже два дня. Малый очень загульный! Как и предупреждал нас Епифанцев. Пока не выпьет ванну шампанского, к нему лучше не подходить.

– Сколько же ему осталось? – с сарказмом спросил Тимофей Макарцев.

– Думаю, что четверть ванны будет, – с тем же коротким смешком отвечал Евдокимов.

– Не страшно. Судя по тому, как он пьет, можно быть уверенным, что с таким количеством он справится очень быстро.

Однако Макарцева продолжало преследовать смутное чувство тревожности, к которому он всерьез прислушивался.

– Ничего подозрительного за ним не заметил?

– Как будто бы ничего особенного, – пожал плечами Евдокимов. – Насмотрелся я на этих миллионщиков, так что он не хуже и не лучше других будет.

– Как он себя ведет?

– Как и подобает всякому промышленнику, – живо отвечал Ираклий Евдокимов. – Очень значимо. Прислуга его просто обожает, а коридорные души в нем не чают. Всюду, где бы он ни появлялся, оставляет щедрые чаевые.

– Что он делает сегодня?

– Еще с вечера наприглашал в номер барышень и, заперевшись с ними, провел весь день.

– Весьма традиционный распорядок дня каждого миллионщика, вырвавшегося из заснеженной тайги. Впрочем, в ассортименте не хватает еще нескольких разбитых зеркал и парочки витрин. Но, судя по тому, как проходит отдых, эту часть развлечения он оставил на десерт. Наш гость опохмеляется?

– А то! – пряча скрытый восторг, отвечал Евдокимов. – На этот раз Серафим Родионович вполне обошелся двумя ящиками шампанского, дюжиной бутылок вина.

– Настоящий размах!

Внутри вновь зародилось неосознанное беспокойство, причины которого разобрать он никак не мог. Что-то складывалось не так. Но потом тревога так же быстро рассосалась, как и родилась, оставив после себя всего-то крошечный осадок – бесконечно малая величина, которой можно пренебречь.

– Не спускайте с него глаз. Мне важно знать, с кем он встречается, куда выходит, с кем общается. Не исключено, что он может проболтаться о чем-то спьяну. Так что нужно всегда присутствовать рядом с ним.

– С ним всегда находится кто-то из наших людей.

– Кто сейчас?

– Валентина. – И, предупреждая возможный вопрос, горячо заверил: – Она вполне надежная и весьма толковая, пересказывает все то, что он говорит. Кажется, он запал на нее всерьез. Во всяком случае, уже дважды вызывал к себе в номер.

– Он что-нибудь говорил о деньгах?

– Ни слова!

– Хорошо, – наконец решился Макарцев, – если дело и дальше так пойдет, скажешь ему, что я хочу с ним встретиться.

* * *

Потянулся третий день абсолютного безделья. Краюшкин не без улыбки думал о том, что начинает привыкать к праздному образу жизни и впоследствии ему потребуется немало времени, чтобы вновь войти в рабочий режим.

Помня наказ Виноградова, он даже не пытался с ним связываться, а здание сыскной полиции, размещавшееся в Малом Гнездниковском переулке, обходил за версту.

Выпроводив гостей, Виктор Краюшкин остался в одиночестве. Номер был прибран. Ничто не свидетельствовало о том, что еще вчера вечером, кроме обыкновенной грязи, какую можно принести с улицы в ненастный день, из комнат выгребли две корзины битой посуды. Как напоминание о разудалом веселье в самом углу комнаты стоял стул с поломанной ножкой. Но то ненадолго – обещали отыскать точно такой же, чтобы вписывался в интерьер.

Подняв телефонную трубку, Виктор Краюшкин, озираясь на входную дверь, набрал номер сыскной полиции.

– Слушаю, – раздался глуховатый голос, который явно должен был принадлежать Григорию Леонидовичу Виноградову.

– Это я, – негромко произнес Краюшкин, не называя своего имени.

– Рассказывайте, – равнодушно произнес все тот же голос бесцветными интонациями, как будто бы речь шла о самых обыкновенных вещах.

Краюшкин невольно усмехнулся. Вот так оно и бывает. Трудится человек, старается, надеется, что его направление в работе едва ли не самое главное, а потом вдруг натыкается на такой вот бездушный голос, и пропадет желание лезть из кожи вон. Как будто бы ушатом воды обдали!

– Все идет по плану. Кажется, они поверили, что я настоящий миллионер.

– Наслышан о ваших кутежах, батенька, – недовольно буркнул Григорий Леонидович. – Смотрите не переиграйте! А потом, не забывайте, что в кармане у вас нет миллиона, – и явно неодобрительно добавил: – Я, голубчик, за каждую копейку с вас спрошу, так что будьте поаккуратнее с казенными деньгами.

– Стараюсь, – виновато протянул Краюшкин.

– За вами кто-нибудь наблюдает?

– Мне показалось, что их двое. Один мужчина, назвался Нестором Сидоровичем…

– Как он выглядит?

– Лет сорока, приземистый, с короткими стрижеными усами. Хочет работать на моих приисках управляющим.

– Ах, вот оно что! Не удивлен, у вас ведь самый настоящий размах, – в голосе послышался откровенный сарказм. – А кто второй?

– Молодая барышня.

– Вы уверены?

– Во всяком случае, она мне попадалась на глаза дважды… Вчера вечером и вот сейчас. Она держалась от меня на значительном расстоянии, но все время бросала взгляды в мою сторону.

– Хм… Это не характерно для шпика. Они держатся не в пример скромнее. А вы не допускаете того, что могли ей просто приглянуться, – не без иронии сказал Григорий Леонидович. – Мужчина вы интересный, состоятельный. Умеете быть щедрым. А такие экземпляры очень запоминаются и нравятся женщинам. Но советую почаще вертеть головой. Наверняка среди толпы, что сейчас кружится подле вас, имеется еще пара внимательных глаз, которая ловит каждое ваше движение.

– Я понял вас, Григорий Леонидович.

– Вот только давайте без имен. Звоните мне только в крайнем случае.

Виктор Краюшкин положил трубку на рычаг. Где-то в глубине аппарата простестующе и громко звякнула пружина. В дверь негромко постучали. Наверняка явился коридорный, чтобы забрать подпорченный огнем ковер. Вчера вечером, находясь в страшном подпитии, Краюшкин уронил на него канделябры с дюжиной свечей. Благо огонь потушили прежде, чем он успел перекинуться на дубовый паркет.

– Иду! – крикнул Краюшкин, направляясь к двери. – Надеюсь, что я не доставил вам хлопот? Скоро съезжаю.

Открыв дверь, он увидел в проеме улыбающуюся физиономию господина Нестора Сидоровича. «Весьма прилипчивый тип», – невольно поморщился Краюшкин. Кажется, тот всерьез намеревался устроиться у него управляющим.

– Нестор, ты уж извини, я жду одну барышню. Она замужем, не хотелось бы скомпрометировать. Ты уж понимаешь.

– Мне бы хотелось поговорить с вами наедине. – Нестор шагнул в номер, ухватившись за ручку двери. А уж это слишком!

– Послушай, Нестор Сидорович, – недовольно произнес Краюшкин, – ты можешь потерять работу, не успев еще устроиться.

– Я бы хотел передать привет от одного моего знакомого… Макарцева Тимофея Ивановича. Он тоже хотел бы устроиться управляющим на ваши золотые прииски, – без тени насмешливости произнес Нестор Сидорович.

– Кхм… Кхм, – поперхнулся Краюшкин ругательством, что готово было сорваться с его уст. – Не ожидал! Ну, вы меня удивили!.. А я-то, понимаете… Ну что же мы стоим, в самом деле? Проходите. Не ожидал, – слегка смутившись, отозвался Краюшкин. – А вы ловок, братец! Никогда бы не подумал.

– Рекомендательное письмо при вас? – по-деловому осведомился Нестор Сидорович.

Теперь его уже ничто не связывало с тем заискивающим типом, каким он предстал всего лишь несколько дней назад.

– Разумеется! Вам показать?

– О нет! – запротестовал Нестор, выставив вперед ладони. – Письмо передадите лично Тимофею при встрече завтра в восемь часов вечера по известному вам адресу. А сейчас позвольте откланяться. – Любезно растянув губы, сдержанно объявил: – Дела-с!

И тотчас удалился, мягко прикрыв за собой дверь.

* * *

Следующего дня Виктор Краюшкин дожидался с особым нетерпением. Стараясь не менять заведенного распорядка, он проснулся поздно. Утолил жажду шампанским, а затем отправился играть в бридж в зал, где уже сложилась весьма приличная компания из одного потомственного грузинского князя и двух графов, прибывших откуда-то из Саксонии; порой появлялся еще весьма состоятельный мануфактурщик из Санкт-Петербурга, который добросовестно просаживал тысячу рублей и достойно удалялся в ресторан продолжать прерванную трапезу.

В этот раз в карточной игре Краюшкин почувствовал особую потребность. Азарт, связанный с ней, пусть на некоторое время, но позволял отвлечься от действительности. Кроме того, помогал настроиться на предстоящую встречу.

Единственное, что его раздражало в карточной игре, так это ваза с плюшками, которую фабрикант ставил перед собой. Он поглощал сдобы в невиданных количествах. Но с этим, похоже, придется смириться. Впрочем, можно распорядиться, чтобы принесли блюда сухариков и хрустеть ими в тот самый момент, когда фабриканту нужно будет скинуть карту.

Подобная мысль невероятно развеселила Краюшкина. Немецкие аристократы будут сидеть с непроницаемыми лицами, полагая, что поедание сухарей за карточной игрой – не что иное, как национальная черта русского характера.

Выдернув верхний ящик шифоньерки, Краюшкин достал из него запечатанную колоду карт. Сунул ее в сюртук. Постоял перед зеркалом, стараясь принять беззаботный вид. Но отчего-то получалось скверно: лицевой нерв постоянно напрягался, придавая лицу неприятную асимметрию. Подобного следовало избегать. Окажись в карточной компании какой-нибудь опытный физиогномист, так наверняка бы догадался, что он почему-то нервничает.

Краюшкин делано улыбнулся. Получилось весьма неплохо. Остается только добавить в мимику чувственности.

Презабавная вышла бы сцена, если бы за ним кто-то подсматривал со стороны.

– Серафим, – прозвучал за спиной капризный женский голос, – а что ты такое делаешь?

«Этого еще не хватало!» – едва не выругался Краюшкин.

– Не видишь, одеваюсь. Меня ждет партия в бридж. Мы договорились…

– Ты это серьезно?

– Детка, – сделал Краюшкин навстречу барышне шаг, совсем крошечный, иначе можно было прямиком угодить в ее объятия. А это уже капкан, из которого не выберешься до самого утра! – Разве я когда-нибудь шутил с тобой? Все, что я говорил, всегда было истинной правдой.

В какой-то момент Краюшкин напрягся, вспоминая имя барышни. За прошедшие несколько дней было столько любовных приключений, что, перемешавшись, они составляли единое событие. Менялись только лица и голоса, как это случается в купе дальнего следования.

«Валентина? А может быть, Маргарита?» Впрочем, большинство его женщин предпочитали прятать имена за сценическими псевдонимами. В действительности барышни были далеко не аристократического происхождения.

Так что не будет ничего страшного в том, если он все-таки даст промашку. Не должен же, в конце концов, миллионщик помнить подобные мелочи!

– Я знаю, что ты очень серьезный человек, – подступала барышня все ближе.

Виктор Краюшкин внутренне сжался. Через какой-то метр она преодолеет черту, которую он мысленно прочертил между ними… И вот тогда соитие неминуемо! А следовательно, остаток дня обречен на чревоугодие с небольшой передышкой для похода в клозет.

– Ева…

Улыбка барышни сделалась еще очаровательнее.

– Ты так нежно произносишь мое имя, как ни один из мужчин, которых я знавала раньше. Но теперь все они для меня в прошлом! – быстро добавила она.

В какой-то степени Краюшкин остался доволен собой. Несмотря на множество женщин, с которыми он провел последние дни, память не дала осечку.

На женщине был темно-красный халат. Весьма возбуждающее одеяние. Правда, он не помнил, откуда именно он взялся в его номере. Скорее всего, остался в наследство от одной из дам, что гостили в его номере в первые дни. А теперь он переходил от одной дамы к другой в качестве некоего приза, и похоже, что это обстоятельство совершенно их не смущало. Но беда была в том, что халат делал их похожими друг на друга. Хотя какая, в сущности, разница!

Еще один шаг, совсем крохотный, будто бы невольное извинение за то, что ненамеренно пересекается невидимая граница. Полы халата слегка откинулись, обнажив крепкие аппетитные ноги.

«Интересно, имеется ли на ней нижнее белье?» – невольно подумалось Краюшкину. Сейчас для него это была самая главная тайна, которую очень хотелось раскрыть.

«А пропади оно все пропадом!» – махнул рукой Краюшкин, шагнув навстречу.

Его руки опустились на хрупкие плечи, вызвав мимолетную девичью улыбку, а бесстыжие пальцы, торопящие грех, принялись медленно распахивать отвороты, все более оголяя белоснежное сдобное тело.

Краюшкин невольно сглотнул ком, подступивший к горлу. Лифа на барышне не оказалось. Смело! Остается предположить, что она будет столь же последовательной и в других частях тела.

Халат комом упал к ногам девицы. Улыбка Краюшкина сделалась до глупого счастливой: «Не разочаровала, барышня! Господина Виноградова нужно будет обязательно поблагодарить за тот богатый опыт, который он предоставил ему в прошедшую неделю».

Носоглотку раздирал тонкий аромат женских духов. Возбуждение нарастало. Краюшкин притянул барышню к себе и почувствовал, как в грудь уперлась упругая девичья плоть. «Хватит сопротивляться! Какая разница, где сосредотачиваться перед предстоящим разговором: за игрой в бридж или в постели с милой дамой!.. Хотя если подумать, то второе будет даже поприятнее».

* * *

Романтический вечер грозил перерасти в жаркую ночь, а потому, безжалостно расцепив объятия, Краюшкин, пользуясь некоторым замешательством барышни, не мешкая, облачился в выходной костюм. Подумав, взял трость для пущей важности и направился на Мещанскую улицу.

Покружив немного по городу, он убедился в том, что за ним, держась на почтительном расстоянии, следовал молодой человек неприметной наружности. Топтун был одет в простенький старомодный сюртук, какой обычно предпочитают низшие чиновники; на тощей шее небрежно повязан галстук; брюки серые, столь же затертые. Обыкновенный человечишка, изрядно замотанный жизнью и затурканный строгим начальством.

Еще через полчаса Краюшкин вышел на Мещанскую улицу и, доверительно кивнув швейцару, который тотчас принял его за своего, уверенно стал подниматься по лестнице.

Поднявшись на четвертый этаж, решительно позвонил. Ждать пришлось недолго. Через минуту в глубине коридора раздались шаги. Виктор Краюшкин услышал, как кто-то долго и сердито позвякивал цепочкой, а потом дверь распахнулась, и он увидел молоденькую женщину, смотревшую на него настороженно и с открытым интересом. Аппетитные формы грозили разорвать тугое платье, что, впрочем, совершенно не волновало ее обладательницу. На вид простовата, озорные глаза выдавали откровенное любопытство.

– Вам кого? – голос высокий, но не резкий.

Краюшкин, призвав в помощь все свое обаяние, попытался доброжелательно улыбнуться. В ответ – лишь некое подобие улыбки. Теперь можно было увидеть, что зубы были главным ее недостатком.

Часть ее очарования улетучилась мгновенно.

– Мне бы барыню. Она дома?

– А кто вы, сударь?

Порывшись в кармане, Краюшкин извлек визитку:

– Пожалте… Моя фамилия Рыбушкин, зовут Серафим Родионович. Золотопромышленник.

– Изволите ждать?

– Подожду.

– Я немедля.

Через минуту к нему вышла женщина лет тридцати. С пухлыми девичьими щеками, на которых кокетливо обозначались ямочки. Густые длинные, русого цвета волосы собраны в высокую прическу. Два длинных светлых локона пружинами спадали на виски. Платье палевое, с белыми кружевами. На гибкой тонкой шее бархатная ленточка, скрепленная брошью из нефрита. Ну что еще… Пожалуй, мила. Уж слишком располагающими и вызывающими доверие казались ее глаза, будто бы выточенные из куска лазурита.

На лице отразилось едва заметное изумление, которое тотчас сменилось на казенную любознательность.

– Я хозяйка… Вы хотели со мной поговорить?

Краюшкин мгновенно вернул любезность, разлепив губы в учтивой располагающей улыбке.

– Дело в том, что я к вам по делу. Мне дали ваш адрес и сказали, что я могу найти здесь господина Макарцева.

Совершенно беспристрастное лицо.

– Вот как? Вам сказали, что он проживает здесь? – голос нарочито громкий, как если бы она говорила для кого-то третьего, находящегося в глубине комнаты.

От интонаций прошибало холодом. В какой-то момент Виктору Краюшкину даже показалось, что на воротнике ее платья он разобрал легкую изморозь. И почудится же подобная нелепость! Ведь это всего лишь блики от бриллиантовых сережек.

Краюшкин отвечал, пряча за любезностью подступившее смущение:

– Именно так… Я, право, в некотором недоумении.

– А что это за господин?

– У меня имеется очень важное дело к этому господину. Точнее, письмо… Я должен передать ему лично.

Хорошенький лобик тронули морщины задумчивости.

– Как, вы сказали, зовут этого господина?

– Господин Макарцев.

– Похоже, что я вспоминаю эту фамилию.

– Ну, наконец-то! – облегченно вздохнул Краюшкин.

– Кажется, я слышала эту фамилию от своего дяди. Давайте сделаем вот что, – продолжала барышня с некоторым воодушевлением. – Вы оставите мне это письмо, а я покажу его дяде.

– Когда же мне прийти за ответом?

– Давайте завтра. Ну, скажем, часа в два? Вас устроит?

– Вполне.

Барышня, судя по интонации и улыбке, была прирожденная актриса. Играла тонко, выразительно вычерчивая все интонации. Не просматривалось ни одной фальшивой сценки. Наверняка изрядно поднаторела в домашнем театре. Но игру стоило поддержать.

Краюшкин сделал вид, что основательно призадумался. Пусть же посмотрит, что ей достался достойнейший партнер. После некоторого колебания он протянул письмо, запечатанное в конверт:

– Хорошо. Я буду у вас завтра в два часа. – И распростился, приподняв шляпу.

Прощаясь, швейцар кивал ему как старому знакомому. Интересно, что бы это могло значить?

Уже ступив на тротуар, Краюшкин заметил, как от угла соседнего дома отделилась мужская фигура и направилась параллельным курсом. «Слежка. Проверяют. Еще не успокоились, господа. Как же вас разубедить? Столько казенных денег потрачено, и получается, что все зря?!» – едва ли не крякнул от досады Краюшкин.

С видом праздного гуляки, размеренно помахивая тростью, он перешел на противоположную сторону улицы. Мужчина, предусмотрительно поотстав, пропустил легкий экипаж, пронесшийся на большой скорости, после чего снова заторопился следом.

В какой-то момент Виктору Краюшкину захотелось попроказничать: приостановиться и помахать топтуну с дружеской улыбкой, но благоразумие взяло верх.

На углу кондитерской стоял экипаж, запряженный серой лошадкой. Возница, остроскулый татарин, внимательно проследил за бредущим Краюшкиным и, поймав его взгляд, слегка наклонил в почтении голову.

Завернув в кондитерскую, Краюшкин прикупил шоколадных конфет и направился далее по улице. Нельзя выходить из образа досужего повесы, а при том образе жизни, который он ведет в последние дни, шоколад весьма досужая вещь. Как известно, женщины любят угощения.

Далее был ювелирный магазин. Постояв у витрины, в стеклянном отражении он рассмотрел долговязую фигуру своего соглядатая, после чего уверенно зашел вовнутрь.

В магазине Виктор Краюшкин присмотрел недурственную вещь, подчеркивающую его положение, – серебряную табакерку с золотыми вставками. И, уложив ее в деревянный резной футляр, вышел на улицу.

Вернувшись в гостиницу, Краюшкин позвонил Виноградову.

– Что-то вы запоздали, любезнейший, – ворчливо произнес Григорий Леонидович. – Я уже начал было беспокоиться. Так что там у вас?

Вкратце рассказав о приключениях последних дней, Краюшкин подытожил:

– На мой взгляд, все складывается наилучшим образом. Хотя меня не отпускают даже на минуту.

– Хорошо, жду вашего звонка завтра.

* * *

Ровно в два часа дня Виктор Краюшкин явился на Мещанскую улицу. В этот раз ему открыла сама хозяйка, – теперь она была высшая степень учтивости.

– А мы вас уже ждем. Проходите, – мило улыбнувшись, проговорила барышня.

– Кажется, я не опоздал, – смущенно проговорил Виктор Алексеевич, снимая шляпу.

– Вы вовремя. Я рассказала о вас своему дяде, и вы даже не представляете, каким расстроенным он выглядел. Ведь он же появился следом. – Подняв обиженно губы, добавила: – Знаете, он меня даже поругал.

– Право, мне даже как-то неловко, что из-за меня поругали такую славную барышню. – Виктор Краюшкин снял плащ и передал его горничной.

Краюшкин внимательно всматривался в лицо девицы. Кажется, однажды он столкнулся с ней в гостинице, а в другой раз она топала за ним следом. «А впрочем, какая теперь разница!» – Он вошел в комнату, где его ожидали двое мужчин.

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – перед ним был господин Тимофей Иванович Макарцев, сидящий напротив двери в глубоком мягком кресле, а у самой шифоньерки, фривольно закинув ногу на ногу, на кожаном диване устроился господин Ираклий Зосимович Евдокимов. Виктор Краюшкин узнал его по фотографии, весьма фотогеничный тип! Причем у Евдокимова профиль в точности соответствует арестантскому снимку.

Желанного гостя встретили учтивые понимающие улыбки. Первым поднялся Тимофей Макарцев.

– Именно так я вас и представлял. Можно просто Тимофей. Знаете ли, не люблю церемоний.

– Полностью с вами согласен. Меня тоже зовут просто… Серафим.

– А мы с вами нигде не встречались? – задержал он руку Краюшкина в своей ладони.

– Не думаю… Во всяком случае, я вижу вас впервые.

Подошла очередь Евдокимова.

– Ираклий.

После знакомства на какой-то миг возникла неловкая пауза, так бывает перед тем, когда нужно обсудить главный вопрос. Что ж, сначала нужно начать с второстепенного.

– Вы давно приехали?

– Уже с неделю будет.

– Не успели соскучиться по дому? – с самым серьезным видом поинтересовался Макарцев.

Виктор Краюшкин делано расхохотался. В самом деле, не рассказывать же о тех приключениях, что выпали на его долю за последние несколько дней. А потом, они наверняка осведомлены обо всех его похождениях в мельчайших деталях.

– Признаюсь, скучать мне не давали.

В ответ учтивые улыбки. Формальности соблюдены, теперь можно переходить к делу.

– А потом, понимаете, у меня ведь здесь имеются дела… Я встречался с Епифанцевым Фролом Терентьевичем. И его женой. – Макарцев продолжал сидеть с невозмутимым видом. – Весьма симпатичная женщина. Я считаю, что господину Епифанцеву очень повезло с супругой.

Макарцев наконец сдержанно кивнул:

– У меня тоже создалось такое же впечатление.

– Я столовался у них три дня. Вы даже не представляете, какие вкусные расстегаи готовит Людмила Петровна!

Макарцев едва заметно кивнул:

– Я имею представление. Некоторым образом мы с ним приятели.

Тимофей Макарцев задержал взгляд на Краюшкине. Его новый знакомый выглядел настоящим франтом – усики стрижены в тоненькую ниточку. Белая сорочка из батиста, наверняка стоимостью не менее трехсот рублей; венецианские кружева кокетливо выглядывали из-под бордового жакета, на котором была прикреплена огромная изумрудная брошь.

– Ладно, я что-то отвлекся… Вы прочитали оставленную записку?

– Ознакомился.

– Господин Епифанцев предложил мне сделку, – продолжил Краюшкин уже деловым тоном. – Купить у вас на два с половиной миллиона процентных бумаг. Кстати, – его взгляд остановился на лощеном лице Макарцева, – его супруга, узнав, что у меня состоится с вами встреча, просила весьма настойчиво вам кланяться, что я и делаю.

В этот момент губы Краюшкина вопреки воле разлепились в заговорщицкой улыбке. Лицо Тимофея Макарцева заметно размякло, придав ему дружеский вид.

– Благодарю, мы были с ней в весьма теплых отношениях. Такие женщины, как она, запоминаются, – с чувством произнес Макарцев, расстегнув верхнюю пуговицу жилета. Под ним оказался еще один жилет, но уже из темно-синей ткани. Тоже наверняка немалой стоимости. Краюшкин едва сдержал улыбку, подумав о том, что московские франты одевали под фрак до пяти жилеток.

– Да, конечно… А теперь я хотел бы взглянуть на товар. Сами понимаете, в моем деле важна оперативность. Я уже сообщил заинтересованным людям, и они ждут моего решения. А потом, сейчас не самая простая ситуация, мне еще предстоит немало рисковать, чтобы что-то выиграть. К этим бумагам сейчас приковано внимание всего сыскного аппарата.

– Я думаю, что вы справитесь, – успокоил Тимофей Макарцев. – Но с собой у нас такой суммы нет. Держать их в обычной квартире – очень рискованное предприятие. У нас имеются только образцы. Ираклий, покажи, пожалуйста, – повернулся он к напряженно молчавшему Евдокимову.

Под рукой у Ираклия находился небольшой саквояж из черной потертой кожи. Весьма непримечательный. Щелкнув замками, он вытащил из него кипу процентных бумаг, перетянутых обыкновенной резинкой.

– Пожалуйста, – протянул он облигации. – Здесь ровно сорок тысяч. – Едва улыбнувшись, добавил: – Можете не пересчитывать.

Пачка оказалась на удивление весомой. Наверняка именно столько и должны тянуть сорок тысяч рублей. Взяв одну из бумаг, Краюшкин внимательно осмотрел ее со всех сторон. Надписи четкие, краска не размазана. Ничего такого, что могло бы свидетельствовать о подделке. Помуслякав палец, он даже попытался растереть надписи. Ничего не произошло. Посмотрел бумаги на свет: на широкой белой полоске отчетливо распознавался двуглавый орел со скипетром и державным яблоком в когтистых лапах. Потом взял другую бумагу, просмотрел столь же тщательно. Третью…

Сомнений не оставалось. Он держал настоящие процентные бумаги, именно те, что были похищены из «Российского купеческого коммерческого банка».

Виктор Краюшкин сначала посмотрел на Макарцева, закурившего толстую сигару. Затем перевел взгляд на Евдокимова, настороженно и внимательно наблюдавшего за его действиями. Вот так они и должны выглядеть, настоящие злоумышленники: солидно, очень значительно. Больше они смахивали на влиятельных негоциантов, а то и на крупных банкиров. Руки у Макарцева мускулистые, но холеные, и тем не менее в них трудно было представить воровской инструмент вроде примитивной фомки.

Почувствовав, что в этот момент морщины на его лбу изогнулись в упругие складки, кончиками пальцев Краюшкин притронулся к ним, как если бы хотел разгладить кожу, и, придавая своему голосу возможно больше любезности, проговорил:

– Если в таком же порядке находятся и остальные бумаги, то думаю, что у нас не будет никаких проблем.

– Вот и славно! – бодрым голосом произнес Тимофей Макарцев. – Аннушка!… – А когда на его окрик вышла хозяйка квартиры, торжественным тоном произнес: – Принеси нам, пожалуйста, шампанского, кажется, у нас оставалась бутылка «Вдовы Клико». И три хрустальных фужера, если тебя не затруднит.

– Ну что вы! – весело отозвалась Анна. – Я буду только рада помочь.

Уже через минуту на низеньком столе стояло три граненых фужера. Бутылка шампанского чуток с краю, стесняясь своей величавости. Умело выдернув пробку, Макарцев разлил пенящееся шампанское по фужерам.

– Давайте будем считать, что первый этап сделки завершен. Теперь я вижу, что вы согласны со мной в том, что ценные бумаги подлинные.

– О да! – охотно отвечал Краюшкин, отпивая шампанское. – Поставив на стол наполовину початый фужер, он продолжил беспристрастным тоном: – Теперь я думаю, что нам следует договориться о цене.

Следом так же аккуратно поставили свои фужеры Макарцев с Евдокимовым. На лицах – подобающая случаю серьезность. Переговоры вступали в самую щекотливую фазу.

– Серафим, мы тут посоветовались, – с нарочито растянутыми интонациями заговорил Тимофей Макарцев, посмотрев на Евдокимова, – и сошлись на том, что будет вполне уместно, если вы нам заплатите за ценные бумаги два миллиона рублей.

– Два миллиона ассигнациями за два с половиной миллиона в ценных бумагах?! – возмутился Краюшкин. – Да вы просто с ума сошли! Они совсем не стоят таких денег. Поймите меня правильно, организация сбыта ценных бумаг обойдется мне очень дорого… Сами подумайте… Так сказать, изъятие ценных бумаг из банка наделало немало шума. Продать их в России будет просто нереально, уж вы мне поверьте! Номера бумаг давно зарегистрированы полицией и внесены в черный список, а кредитным учреждениям и банкам дана строгая директива немедленно сообщать в полицейский участок, как только всплывут ценные бумаги с таковыми номерами. Не далее вчерашнего вечера я стал свидетелем того, как кассиры внимательно, едва ли не под лупой, рассматривали номера, сверяя их с черным списком, предоставленным полицией. Господа, вы даже не представляете, какие сложности могут возникнуть, если кто-нибудь из вас хотя бы попытается реализовать их в России!

– Мы, конечно, представляли, что могут возникнуть некоторые сложности, – отвечал Макарцев. – Но не думали, что это окажется столь серьезно. Если их невозможно продать в России, как же тогда собираетесь сделать это вы?

– По этому поводу вам не стоит беспокоиться, – заверил Краюшкин. – Ваши ценные бумаги можно будет продать только за границей. Но вы поймите меня, господа, предстоит лишняя работа, если хотите, дополнительные расходы. В моем, да и в вашем положении нельзя скупиться. У меня имеются очень хорошие каналы сбыта на немецкой границе. Но эти люди потребуют с меня немалые комиссионные за риск. Вы не представляете, насколько расторопна русская полиция, когда дело касается больших денег, и уверяю вас, к этому делу подключена и тайная полиция… Их агентами напичканы все европейские страны! Наверняка они учли и тот вариант, что мы предпримем попытку продать ценные бумаги за границей. А следовательно, уже предупреждены и все зарубежные банки. А чтобы обойти возможные осложнения, опять нужно платить!

Возникла пауза.

– У вас действительно имеются надежные коридоры на границе? – озадаченно спросил Макарцев.

– Ну разумеется! Мы же с вами серьезные люди! Чего же мы будем морочить друг другу головы?

– Тоже верно. Хорошо. Наша цена – миллион восемьсот тысяч!

Краюшкин отрицательно покачал головой:

– При всем моем уважении к вам я могу дать только миллион рублей и ни копейки больше. Иначе я буду работать себе в убыток. Поверьте мне, я не такой альтруист, каким кажусь на первый взгляд. Я все-таки негоциант и надеюсь из этого предприятия извлечь некоторую выгоду.

– Однако какой вы все-таки несговорчивый. Ну, вы и нас тоже поймите, мы тоже, так сказать, проделали немалую работу, а этот риск, он вполне стоит настоящих денег. Потом, вы сами понимаете, что они будут поделены на всю компанию, так что в конечном счете на каждого придется не так уж и много. Еще следует учитывать и то, что мы изрядно потратились, покупая дорогостоящее оборудование.

– Но вы же можете воспользоваться своими инструментами и дальше, – серьезно заверил Виктор Краюшкин. – Для вас это не в убыток.

– Если вам неизвестно, то могу сказать, что все наши приспособления остались в помещении банка. Если кто и может им воспользоваться, – его улыбка приобрела снисходительное выражение, – так это только полиция… Да и то для того, чтобы изобличить нас.

– Думаю, что до этого не дойдет, – быстро отвечал Виктор Краюшкин.

– Я тоже очень на это рассчитываю. Хорошо, я согласен подвинуться в нашем торге…

– Вот это правильно! -…во имя нашего дальнейшего сотрудничества… Так и быть, готов вам уступить.

– Право, уверяю вас, это совершенно невыгодно для меня. Я могу посчитать вам с ручкой в руках собственные затраты, и поверьте, что мне не столь много выпадает, как вам может показаться на первый взгляд.

– Возможно, – невесело буркнул Макарцев.

– А потом, вы все говорили о риске… Но почему вы не учитываете мой риск? Если разобраться, то я рискую не меньше вашего! Ваш риск остался позади. Мой же еще только предстоит. И, надо сказать, он будет носить более продолжительный характер, нежели ваш. Так что еще неизвестно, кто больше рискует… Так и быть, я уступлю вам не себе в ущерб: давайте сговоримся на миллион двести!

– Вы, однако, трудный переговорщик.

– Что поделаешь, на этом строится весь мой бизнес.

– Давайте сойдемся на полутора миллионах!

– Хорошо, пусть будет миллион пятьсот тысяч, – не без колебаний согласился Краюшкин.

– А теперь давайте выпьем по второму бокалу. Подведем еще одну важную черту.

Евдокимов расторопно наполнил бокалы. Выпили молча, не чокаясь, будто бы кого помянули. А когда фужеры нашли успокоение на столе, Тимофей Макарцев произнес:

– Признаюсь, я доволен, что наш договор продвигается. Пусть даже не на ту сумму, на которую я рассчитывал. Но тем не менее миллион пятьсот тысяч рублей тоже весьма ощутимая цена.

– О да! – восторженно протянул Краюшкин.

– Но раз мы серьезные люди, то меня интересует вот такой вопрос, чтобы, так сказать, наш разговор приобрел большую предметность. А вы располагаете той наличностью, которую озвучили?

– Понимаю… Имеются некоторые сомнения. Я совершенно не обижаюсь, возможно, что на вашем месте я поступил бы точно таким же образом. – Достав из кармана бумажник туго набитый банкнотами, Виктор Краюшкин весело произнес: – Не изволите ли взглянуть?

В бумажнике находилась плотно набитая «кукла», состоящая из аккуратно нарезанных листков бумаги, обложенных с обоих сторон пятисотрублевыми купюрами.

Краюшкин показал ее Макарцеву:

– Только с собой я всегда таскаю не менее десяти тысяч рублей.

Макарцев с Евдокимовым сдержанно рассмеялись.

– Забавно… Неужели вы считаете, что в этом кошельке хватит денег, чтобы расплатиться за ценные бумаги?

Закрыв бумажник, Краюшкин с обиженным видом положил его в карман сюртука.

– Ну разумеется нет, господа. Вы, наверное, решили, что я таскаю с собой чемодан наличных? Уверяю вас, это совсем не смешно!

Макарцев выглядел задумчивым.

– А мы и не думали смеяться. Тогда каким образом вы хотите доказать свою финансовую состоятельность?

– Тут надо подумать… Не вести же мне вас в хранилище, где лежат мои золотые слитки, – обескураженно произнес Краюшкин.

– Разумеется, нет! – воскликнул Тимофей Макарцев. – Но все-таки нам нужны гарантии.

– Я вас понимаю, – несколько озадаченно произнес Краюшкин. – Но гарантии у вас будут. Завтра… В крайнем случае послезавтра я что-нибудь придумаю. А теперь, господа, разрешите откланяться. У меня имеются еще некоторые дела. Давайте с вами встретимся послезавтра в это же время. Вас устраивает?

Макарцев с Евдокимовым коротко переглянулись.

– Вполне, очень подходящее время.

Глава 17

БОЛЕЗНЬ НАСЛЕДНИКА

Большую часть года Николай Второй вместе со своей семьей проводил в Александровском дворце Царского Села. Благо оно находилось всего лишь в двадцати километрах от Петербурга. Дети тоже обожали это место, особенно старшие дочери, Ольга и Татьяна, за тенистые сады, что содержались в безупречном порядке.

Любил это место и царевич Алексей. Обладая живым нравом, он не мог усидеть на месте и вместе со своим «дядькой» матросом Деревенько облазил все окрестности.

Всю прошедшую неделю Алексей просил подарить ему велосипед, но Николай Александрович, помня наставления врачей, объяснял сыну, что он для него опасен. Может, именно поэтому, зная о своем незаживающем недуге и о том, что он не такой, как все, у Алексея выработалось невероятно развитое чувство сострадания к ближнему.

Болезнь цесаревича как будто бы затихала, что давало ему ощущение покоя и даже некоторого счастья. Хотелось бы, чтобы такое состояние продолжалось как можно дольше, но Николай Александрович знал, что в судьбу наследника обязательно вмешается нечто такое, что перечеркнет установившуюся иллюзию счастья.

Внутренне он был даже готов к жестоким переменам, но никак не думал о том, что прозрение может быть таким горьким. Совершая прогулку на лодке в Царском Селе, цесаревич Алексей ударился коленом о борт. Поначалу на этот ушиб никто ни обратил внимания, но уже к вечеру выяснилось, что у Алексея случилось сильнейшее внутреннее кровоизлияние. К вечеру у него поднялась температура, и, жалуясь на сильнейшую боль, он не смог уснуть всю ночь. А под утро наследник впал в забытье. Алекс не отходила от постели сына всю ночь, баюкала его на груди, с трудом сдерживая слезы. Так что ни о каком покое речи быть не могло.

Тотчас приехал Боткин. Осмотрев цесаревича, печально закачал головой, объяснив перепуганной императрице, что у Алексея случилось сильнейшее кровоизлияние колена и самое лучшее средство в его положении – обыкновенный покой.

Однако улучшения не наступало. Алексей по-прежнему пребывал в забытье, а если и открывал глаза, так только для того, чтобы простонать: «Господи помилуй!»

Если на кого-то и стоило рассчитывать, так только на Старца, который в это время совершал паломничество в Сибирь. Наскоро составив послание, Алекс тотчас отправила его Григорию. Уже на следующий день в Царское Село от Распутина прибыла депеша, в которой он сообщал о том, что молится за маленького, а накануне ему было видение, что Алексей будет жить.

Уже на следующий день температура у наследника стала спадать, и он пришел в сознание. Первое, о чем он сказал, – что видел Григория, который за него молился в деревенском храме, подробно описав внутреннее убранство. Ближе к обеду цесаревичу захотелось куриного бульона, чем он неимоверно обрадовал Алекс, и, отведав целых две тарелки, наследник впервые за последние несколько дней уснул глубоким сном. Кризис миновал.

В тот же день Николай Александрович вспомнил о делах. Понял, что за это время их накопилось немало (только одной непрочитанной корреспонденции над его рабочим столом возвышалась целая гора!). В отдельной кожаной папке у него лежали разбирательства, поставленные на контроль, так что оставалось только определить их очередность.

Открыв папку, он натолкнулся на заметку об ограблении в «Российском купеческом банке» и невольно поморщился, как от острой зубной боли. О результатах расследования ему обещали доложить в самое ближайшее время. Однако почему-то помалкивали. Надавив на кнопку звонка, государь вызвал адъютанта.

Высокий, безукоризненно одетый князь Трубецкой очень напоминал своего предка, героя войны тысяча восемьсот двенадцатого года. Порой создавалось впечатление, что заслуженный генерал из Галереи славы в Эрмитаже шагнул прямиком в царские апартаменты.

Интересно, а сам князь знал о небывалом портретном сходстве со своим славным предком? В какой-то момент Николай Александрович хотел было спросить об этом адъютанта, но раздумал.

– Вот что, Дмитрий Михайлович, – обратился государь к застывшему в дверях адъютанту. – Третьего числа ко мне должен был прийти с докладом министр внутренних дел, почему же он не явился? – выразил недоумение Николай Второй.

– Я взял на себя смелость перенести эту встречу, – произнес князь, уверенно глядя прямо в лицо императору.

– Ах, вот так… И позвольте узнать, на какое время?

– На сегодняшнее число, в три часа дня, – уверенно отвечал князь.

Весьма неплохо иметь понимающего адъютанта, способного прочитать твои мысли.

Действительно, именно в канун встречи с министром он простоял всю ночь у постели потерявшего сознание Алексея, сменив вконец обессиленную супругу. Это дежурство ему далось весьма нелегко, приходилось буквально сдерживать рыдания, когда он смотрел на почти безжизненное лицо сына.

Прошедшие часы были для него самым настоящим испытанием, и Николаю Александровичу даже показалось, что самообладание покинет его.

А под самое утро он понял, насколько у него старое сердце. Весь следующий день Николай Александрович не желал никого видеть и, заперевшись в своих покоях, два часа кряду разглядывал потолок.

– Хорошо, я его жду, – кивнул государь.

Уже через полчаса в приемную комнату с папкой в руках вошел министр внутренних дел, свиты Его величества, генерал-майор Коваленский Сергей Григорьевич. Едва ступив в царский кабинет, он достал из кармана платок и промокнул им взмокший лоб.

Николай Александрович едва не поморщился. Его чрезвычайно угнетала привычка высших должностных лиц отирать в его кабинете вспотевшие лица. Такое впечатление, что как только они переступают порог его кабинета, так на них тотчас накатывает невероятная потливость.

Правый боже! Ведь взмокший лоб можно было отереть перед самыми дверьми! Или таким образом они хотят показать свое государево усердие?

Однако Николай Александрович продолжал невозмутимо смотреть на вошедшего генерала и делать вид, что совершенно ничего не происходит. Следовало бы предложить вошедшему стул, но император намеренно затягивал с приглашением – некое наказание на проявленную бестактность.

Наконец рука Николая Александровича бодро взмыла вверх, и он указал на стул:

– Прошу вас, Сергей Григорьевич.

Министр Коваленский скорым шагом пересек кабинет и сел на указанный стул.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Полноте вам, – отмахнулся государь. – Я уже говорил вам, называйте меня по имени-отчеству.

– Хорошо, Николай Александрович.

– Итак, что вы можете добавить по поводу ограбления «Росийского купеческого банка»?

Министр вновь потянулся к платку, припрятанному в накладном кармашке, но, смутившись под строгим взглядом государя, сцепил пальцы в замок.

– Почти все преступники арестованы, Николай Александрович. Сейчас мы занимаемся поимкой остальных злоумышленников.

– Кто они?

– Мужчина и женщина. Они действовали в паре.

– Все это хорошо, но проясните мне судьбу ценных бумаг на сумму в два с половиной миллиона рублей, – сдержанно заметил царь. – Кажется, они вынесли из банка еще и немалую наличность?

Губы министра болезненно скривились, как если бы он испытал болевой шок. Отмолчаться не удастся. Государь, не опуская головы, смотрел прямо в его глаза, терпеливо ожидая ответа.

– Именно так, Николай Александрович…

– Ну, продолжайте, я вас слушаю.

– Дело в том, что операция по поимке преступников и возвращению денег вступает в свою завершающую стадию. Думаю, что через день-другой с ними будет покончено.

– Но вы вернули хотя бы часть денег? Или хотя бы знаете, где они находятся в настоящее время?

– Не удалось, – невесело признался министр, глядя прямо в серые глаза императора. – Но сейчас через наших агентов и осведомителей мы занимаемся поисками ценных бумаг.

Государь развел руками – высшая степень раздражения.

– А что же вам еще остается делать? Вы меня не утешили, Сергей Григорьевич, – спокойным голосом, как и обычно, произнес царь. – Это всего лишь десятая часть из всех пропавших денег. Если мы и дальше так будем разбазаривать наши накопления, то от государства, – Николай Александрович сделал значительную паузу, очевидно подбирая подобающее слово, – ничего не останется!

Последнюю фразу он произнес с особым нажимом. На лбу у министра выступила обильная испарина, – прежде государь никогда не разговаривал с ним подобным тоном, очевидно, что разозлен он не на шутку. В какой-то момент министру показалось, будто пространство вокруг него сильно сжалось, принося при этом почти физическое страдание. А в довершение ко всему капля пота сорвалась с крутого лба и стремительным ручейком побежала к носовой перегородке. Позабыв про платок, министр вытер проступивший пот рукавом мундира.

– Николай Александрович, – заметно охрипшим голосом произнес министр. Пространство вокруг него продолжалось стремительно сжиматься, и министр с ужасом подумал о том, что произойдет с ним, когда оно соберется в одну крохотную точку. Оно просто раздавит его! – Делом об ограблении банка занимаются наши самые лучшие сыщики. В самое ближайшее время мы отыщем все деньги.

– Ну, хорошо, – устало произнес Николай Александрович, давая понять, что беседа завершена. – Даю вам сроку месяц. – И все тем же тихим голосом, без малейшего намека на раздражительность, добавил: – Думаю, этого будет вполне достаточно, чтобы хоть как-то исправить положение.

Не сказав более ни слова, Николай Александрович открыл газету «Русское слово». Беспомощно потоптавшись около стола, министр негромко попрощался и, поймав едва заметный кивок государя, вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Глава 18

ЗАВТРА НУЖНЫ ДЕНЬГИ

Настроение у Виноградова было дрянь, впрочем, таким оно бывало всякий раз после разговора с министром.

Никогда прежде Григорий Леонидович не видел министра в таком подавленном состоянии. Отлегло бы от сердца, ежели он, припустив крепкое словцо, отругал бы его за нерадивость, попросил бы подать в отставку немедля. А тут он как-то невольно ссутулился, как если бы держал на плечах какую-то трудноподъемную ношу, и, не посвящая в разговор, состоявшийся с государем, сказал, что Его величество весьма разочаровано ходом расследования и желает, чтобы оно дало положительные результаты в ближайшие дни.

Пожалуй, он напоминал малолетнего беспомощного ребенка, который вдруг оказался в незнакомой обстановке в обществе чужих людей. Вот разве только что не плакал. Министра хотелось как-то утешить. Но как это сделать, Григорий Леонидович не представлял. Будь они в приятельских отношениях, можно было бы подыскать подходящие слова, но между ними глубокой бороздой пролегали субординация и социальное происхождение.

В завершение разговора министр устало объявил, что встречался с государем и тот велел доложить ему о ходе расследования ограбления купеческого банка. И ему пришлось клятвенно уверять самодержца, что в ближайшую неделю с преступниками будет покончено, а деньги будут возвращены в казну.

Сдержанно кашлянув, министр внутренних дел в конце разговора самым проникновенным тоном заверил, что речь идет о состоятельности всей Московской сыскной службы, а стало быть, на алтарь положена и личная карьера Виноградова. И попробуй тут успокойся от таких слов!

– Я на вас очень надеюсь, Григорий Леонидович, – глухим голосом произнес Коваленский. – Дело даже серьезнее, чем вы можете предположить. От этого зависит не только моя личная судьба, но, быть может, и ваша. Вы только не подумайте, что я вас как-то запугиваю, – быстро спохватился министр.

– Я вовсе так не думаю, господин министр, – отвечал Виноградов, сполна прочувствовавшись. – Я сделаю все, что от меня зависит.

– Вот и славно, – кивнул Коваленский. – Мы с вами находимся в одной упряжке. Точнее, вы возница, а я пассажир, и, куда вы меня привезете, одному только Богу известно.

К горлу подступила сухота, когда Григорий Леонидович вспомнил спокойное лицо императора. Во внешности государя не было ничего зловещего, наоборот, он имел весьма располагающее лицо, а собеседника всегда завораживал его мягкий голос. Однако достаточно было только одной недовольной интонации его тихого голоса, чтобы заставить вращаться на полную катушку такой консервативный маховик, каким являлась сыскная полиция. И приходится выворачиваться наизнанку, так сказать, соответствовать.

Как же объяснить всем этим чиновникам, что полицейский сыск – это не продажа какого-нибудь залежалого товара, а дело весьма деликатное, не терпящее суетливости, и один неверный шаг может сорвать тщательно подготовленную операцию, в которую вовлечена масса людей.

Не расскажешь, тем более государю императору. И потому приходится подобострастно щелкать каблуками и вытягиваться в струнку.

В этот же день Григорий Леонидович отправился в Москву.

* * *

Сухота одолевала всерьез, иссушила глотку. Григорий Леонидович налил воды из графина в стакан и выпил залпом. Потом единым махом проглотил и второй.

Он уже собирался покидать здание сыскной полиции, когда неожиданно прозвенел звонок. В какой-то момент Виноградов хотел перешагнуть порог, не обращая внимания на призывные сигналы, но потом подумал, что это может быть нечто важное.

Подняв трубку телефона, произнес, умело скрывая подступившее раздражение:

– Виноградов слушает.

– Григорий Леонидович, это Краюшкин вас беспокоит, – услышал Виноградов взволнованный голос помощника.

Раздражение улетучилось мгновенно.

– Голубчик вы мой, – едва не закричал в трубку Виноградов, – куда же вы пропали?! Вы же должны были мне позвонить еще вчера! Как вы меня напугали.

– Э-э-э-э, некоторое время я был занят, Григорий Леонидович, – виновато послышалось на том конце.

– Ладно, полноте вам, – отмахнулся Виноградов. – Не оправдывайтесь! Я вас где-то понимаю. Как прошел разговор?

– Разговор состоялся, на мой взгляд, весьма успешно. Подробности я вам расскажу при встрече. Но они хотят заручиться гарантиями того, что я финансово состоятелен.

– Вот как. Мало им этих денег?

– Выходит, так.

– Что же им нужно?

– Какие-нибудь подтверждающие документы.

– Это сразу так не делается. Какой они вам отвели срок?

– Завтра. В крайнем случае послезавтра. Если мы этого не сделаем, то сделка может сорваться, и денег мы не увидим.

– Попробую что-нибудь придумать. Давайте созвонимся с вами завтра. Примерно в это же время.

Виноградов положил трубку. На одну проблему стало больше.

Вновь подступила сухота. Григорий Леонидович подумал о том, что одним графином воды тут не обойтись.

* * *

Едва ли не всю ночь Григорий Леонидович провел без сна, мучаясь от того, как следует поудачнее разрешить задачу. Ничего не приходило. В голове полнейший сумбур. Требовались реальные, осязаемые деньги, в которые Макарцев мог поверить. Можно было бы попробовать сделать «куклы», но слишком велика сумма. В этом случае придется привлечь для работы половину сыскного аппарата. И где гарантия того, что кто-нибудь из сотрудников не связан с господином Макарцевым?

Одевшись, Григорий Леонидович выпил крепкого кофею и направился в почтовое отделение. Его управляющим был Стас Вениаминович Николаев, старинный приятель Виноградова. Их дачи располагались по соседству, так что нередко они коротали длинные летние вечера в долгих разговорах за рюмкой портвейна.

Увидев в отделении своего соседа, Николаев выглядел слегка обескураженным.

– Кого я вижу, Григорий Леонидович! – громко произнес он, стараясь спрятать невольное смущение от нежданной встречи (нечасто к нему заглядывают господа полицейские, пусть даже хорошие знакомые).

– Вот вы меня всегда зовете проведать вас. Как-то все не выпадало времени, решил сделать это сейчас.

Обернувшись на посетителей, толпившихся у стойки, Стас Вениаминович обескураженно произнес:

– Вы же знаете, Григорий Леонидович, что я всегда рад вас видеть, в любое время суток! Но сейчас в некотором роде я занят. Может быть, встретимся после работы?

– О, я вас надолго не задержу, – с живостью произнес Виноградов. – У меня к вам будет всего-то небольшая просьба.

– Ах, вот как? – еще более удивился Николаев. – Выкладывайте!

– Это по делам службы…

– Я понимаю, – с готовностью подхватил Николаев.

– Завтра около трех часов дня к вам придет господин Серафим Родионович Рыбушкин, чтобы отправить телеграмму в Санкт-Петербург в «Балтийский банк» о переводе одного миллиона пятисот тысяч рублей на свой текущий счет в «Императорский банк» в Москве. – Николаев внимательно слушал. – Допускаю, что он прибудет в сопровождении мужчины. Мне бы хотелось, чтобы вы лично приняли эту телеграмму, после чего передали ее мне.

Брови Николаева удивленно приподнялись.

– Так, значит, ее не нужно отправлять?

– Ни в коем случае!

– Не переживайте, Григорий Леонидович, сделаю все в точности.

– Вы меня очень выручите.

– Ну что вы! Наш долг – помогать полиции, – с чувством произнес Стас Вениаминович. Виноградову показалось, что в его голосе прозвучал вздох облегчения.

Вернувшись в сыск, Григорий Леонидович позвонил в гостиницу Краюшкину и проинструктировал его самым тщательнейшим образом. Только после этого он почувствовал заметное облегчение. Дело существенно сдвинулось.

* * *

Через день Краюшкин направился на Мещанскую улицу. Не без удивления отметил, что за ним на значительном отдалении продолжает вышагивать долговязый субъект. Правда, в этот раз он не очень-то и прятался и даже находил время, чтобы отпускать комплименты проходящим мимо барышням.

Краюшкин уверенно вошел в подъезд. Швейцар радушно, как старого доброго знакомого, поприветствовал Виктора Алексеевича кивком. Приободренный столь радушной встречей, он позвонил в знакомую дверь. Ждать не пришлось – дверь распахнулась с первым же звонком.

– Проходите, – произнесла горничная.

Подав девице трость и шляпу, Виктор Алексеевич вошел в гостиную.

– А мы вас ждем, Серафим Родионович, – проговорила Анна. – Пожалуйста, присаживайтесь, – предложила она свободный стул по праву хозяйки.

Краюшкин мимоходом отметил, что в этот раз на барышне было темно-фиолетовое платье, выгодно подчеркивающее ее тонкую талию и эффектно выступающую грудь. Но тотчас позабыл о прелестях хозяйки, встретившись взглядом с Макарцевым (Евдокимов сидел все в том же кресле, даже поза у него была прежней).

В ответ только вялая улыбка.

– Что вы нам скажете на этот раз?

Пожатие руки получилось столь же безжизненным.

– Вопрос решен, – энергично проговорил Краюшкин, источая самоуверенность. – Все очень просто, господа, я отправляю телеграмму в «Балтийский банк» в Санкт-Петербург, где находятся мои сбережения, о переводе одного миллиона пятисот тысяч рублей на мой текущий счет в «Императорский банк» в Москве и попрошу известить об их приходе по вашему адресу. Так что, как только деньги прибудут в Белокаменную, вы об этом узнаете раньше меня. – Улыбнувшись, добавил: – Вот мой номер телефона в гостинице, где я остановился, – набросал он несколько цифр на клочке бумаги.

Макарцев кивнул.

– Сгодится. Весьма оригинальное доказательство, а кроме того, не нужно будет так долго ждать денег.

– Вы совершенно правы, – охотно подхватил Краюшкин. – Чтобы у вас не было никаких сомнений в моей кредитоспособности, я бы предложил вам, Тимофей Иванович, сходить со мной и отправить телеграмму в банк.

– Вы меня уже достаточно убедили, – махнул рукой Макарцев. – Впрочем, разве только чтобы составить вам компанию, – поднялся он с кресла.

Глава 19

АРЕСТ МАЗУРИКОВ

Ровно в час прибыл титулярный советник полицмейстер Стоцкий Дмитрий Платонович. Как всегда в безукоризненно отглаженном сюртуке, с черным галстуком, повязанным большим узлом по самой последней моде; в туфлях, начищенных до блеска; с узенькими, коротко стриженными усами на слегка вытянутом лице, он невольно производил благоприятное впечатление своей аккуратностью на всякого, кто его встречал. Спина у него, несмотря на многие жизненные коллизии, оставалась прямой и выдавала в нем армейского офицера.

Работать с ним было легко. Обладая весьма ценным качеством – держать все дела в безукоризненном порядке, – он умел прекрасно организовывать работу, едва ли не по-военному. Даже его агенты, люди чаще всего цивильные, держались в его присутствии будто первогодки на плацу.

В докладах ничего пространного, четко изложенная суть, круг подозреваемых, перспективы следствия и направление поиска возможного преступника.

В этот раз господин Стоцкий явился в приподнятом настроении. Устроившись на предложенном стуле, он раскрыл на столе кожаную папку.

– Имею честь доложить, что грабителей банка было шесть человек. – Вытащив фотографии, он аккуратно разложил их перед Виноградовым. – Двое из них проживают в Марьиной Роще, двое на Мещанской улице, один на Мясницкой и еще один, – ткнул Дмитрий Платонович в господина с отвислыми усами, – в доме Лопухина. За прошедшие несколько дней они ни в чем не были замешаны. Ведут себя крайне скромно. Ни с кем не встречаются, деньгами не разбрасываются, если и дают на чай, то в пределах разумного и безо всякого шика.

– Вы показали фотографии служащим банка?

– Разумеется. – Стоцкий поднял три снимка. – Евдокимов даже перед самым ограблением открыл счет в банке. Видимо, для того, чтобы представлять, как устроены помещения и где размещается охрана. А вот этот работал курьером и в банке бывал неоднократно. Он был опознан швейцаром, которому не однажды оставлял корреспонденцию.

– А остальные?

– Они были опознаны старшим дворником… Весьма способный малый. Думаю привлекать его к нашей агентурной работе и дальше. Он обратил на них внимание за месяц до состоявшегося ограбления, когда они, подрядившись мастеровыми, заходили в кабак. Об этом он даже написал рапорт… Три дня назад я ознакомился с рапортом, весьма толково изложено.

– Почему же тогда бумаге не дали ход? – недовольно буркнул Виноградов.

– Рапорт попал на стол коллежскому асессору Михайлову. Но тот посчитал, что дело несерьезное. Я уже имел с ним беседу.

– И что же он вам ответил?

– Сказал, что старший дворник такие рапорты ему пишет едва ли не ежедневно, а потому у него не было времени и людей, чтобы проверить указанные факты.

– Не было… А вот теперь мы расплачиваемся по его халатности.

– Григорий Леонидович, может, стоит произвести арест мазуриков? – Стоцкий уложил фотографии обратно.

– Ни в коем случае! Сначала мы должны вернуть деньги и арестовать главных организаторов, после чего можно будет приниматься и за остальных. Ладно, ступайте, голубчик!

Едва Стоцкий ушел, как задребезжал телефон. Подняв трубку, начальник сыскной полиции произнес:

– Виноградов у аппарата.

– Григорий Леонидович, это Краюшкин беспокоит.

– Ну наконец-то! Что у вас там? Телеграмму передали?

– Да, сделал все в точности. Телеграмму отправил.

– Вас кто-нибудь сопровождал?

– Увязался господин Макарцев… Но, кажется, все обошлось. В почтовом отделении нас приняли весьма любезно, так что он ничего не заметил.

– Прекрасно!

– Осталось ждать подтверждения перевода.

– Не беспокойтесь. Все будет как надо. Сейчас вам самое главное – набраться терпения и хладнокровия.

– Мне бы хотелось с вами встретиться.

– Я же сказал – никаких контактов! – строго напомнил Виноградов. – Дело может сорваться из-за малейшей случайности.

– Я все понимаю.

– Чего же вас тогда беспокоит?

– Порой мне не нравятся их взгляды.

– Пустое! – буркнул Виноградов. – Вы становитесь очень мнительным. В вашем положении может показаться все, что угодно. А подтверждение перевода вы получите уже завтра.

Закончив разговор, Григорий Леонидович повесил трубку. Посмотрел на часы – без четверти четыре. Самое время, чтобы наведаться в почтовое отделение.

* * *

Николаев встретил Виноградова душевно. Проводив в свой кабинет, распорядился, чтобы подали кофе, а когда за непринужденным разговором была выпита первая чашка, он поведал заговорщицким тоном:

– Приходили. Сам лично телеграмму принимал. Один, как вы и говорили, щеголеватый такой, сущий франт! А вот другой – чуток поширше в плечах, в дорогом костюме – в сторонке держался. – Виноградов поставил чашку на блюдечко, внимательно слушал. – А только когда щеголеватый телеграмму писал, тот ему все время через плечо посматривал.

– Смотрел, значит, чего это он там выводит?

– Так получается.

– А тот, который писал, как он себя вел?

– А он молодцом! – протянул Стас Николаев. – Даже и ухом не повел. Написал телеграмму, поблагодарил вежливо и вышел. Может, еще по чашечке? – предложил Николаев. – Могу предложить что-нибудь и покрепче.

– Не сегодня, Стас Вениаминович, – с сожалением вздохнул Виноградов. – Дела! Хотя, конечно, в вашем обществе я мог бы еще долго сидеть. Вы вот что для меня сделайте… Давайте набейте текст. Сможете?

– Нет ничего проще. – Устроившись за печатной машинкой, Николаев потребовал: – Диктуйте!

– Кхм… «Москва… Мещанская улица, тридцать четыре. – Пальцы Стаса Вениаминовича быстро забегали по клавишам. – Господину Рыбушкину С. Р. Согласно вашему распоряжению…» Написали?

– Написал, – оторвавшись от печатной машинки, произнес Николаев.

– «…переводим сегодня в "Императорский кредитный банк" сумму один миллион пятьсот тысяч рублей…» В скобках, пожалуйста, прописью…

– Понял, – не отрываясь от печатной машинки, произнес Николаев.

– «…на ваш текущий счет номер двадцать шесть семьсот пятьдесят три…» В скобках, пожалуйста, эту цифру прописью.

– Хорошо.

– Далее… «Дирекция "Балтийского банка".

– Напечатал, Григорий Леонидович.

– Дайте взглянуть, что получилось.

Николаев протянул бумагу. Виноградов, прочитав, довольно хмыкнул.

– Славно получилось. Оформите так, как если бы это была настоящая телеграмма.

– Не переживайте, сделаю все что нужно.

– Очень надеюсь.

– Вот и прекрасно. Сейчас мы наклеим эту бумажную ленту на телеграфный бланк, пометим сбоку место отправления… Кажется, она будет из Санкт-Петербурга?

– Да.

– Обязательно проставим число и час.

Начальник почты работал очень быстро, чувствовалось, что опыта ему не занимать. Когда все было готово, он протянул депешу, с улыбкой сообщив:

– Пожалуйста… Теперь ваш счет пополнился на один миллион пятьсот тысяч рублей.

– Если бы, – печально вздохнул Виноградов. – Хотя спасибо за добрые пожелания.

Сунув телеграмму в карман, Григорий Леонидович распрощался с приятелем и вышел на улицу.

* * *

Виноградов пребывал в хорошем настроении. Все складывалось именно таким образом, как он и планировал.

Насвистывая негромко веселую мелодию, Григорий Леонидович вошел в здание Московской сыскной полиции. Полицейский, дежуривший у входа, со скрытым недоумением посмотрел вслед Виноградову, удаляющемуся по коридору. В столь благодушном настроении видывать начальство не приходилось.

Оказавшись в кабинете, Виноградов открыл ящик стола и вытащил из него початую бутылку французского коньяка со стаканом. Придирчиво осмотрев прибор, он нашел его малость запачканным – на стенках остались следы от прежнего возлияния. Вырвав из блокнота бумагу, он тщательнейшим образом вытер внутреннюю поверхность. Вот теперь можно закрепить успех.

Этот коньяк Виноградов придерживал для особого случая, отмечая им маленькие победы. В общем-то за месяц их набиралось не так уж и мало, а потому коньяк пользовался спросом.

Григорий Леонидович налил коньяку на самое донышко, с интересом наблюдая за тем, как темно-коричневая жидкость прячет от взора стеклянное, чуток выпуклое донышко. Налил немного, в толщину пальца, ровно столько, чтобы взбодриться. И, вдыхая аромат, выпил разом.

Подняв трубку, Виноградов вызвал агента Селезнева, который в сыскной полиции работал всего лишь три месяца. Рослый, заметно сутулый, с острыми опущенными плечами, он выглядел очень нескладно, однако, как никто другой, подходил для щекотливого дела.

– Все растешь? – весело спросил Григорий Леонидович, не без зависти глянув на развернувшуюся стать.

– Батяня с матушкой у меня высоченные, – будто бы повинившись, отвечал верзила. – Вот и расту.

Волосы у детинушки были темно-русые, весьма приметные. Растрепавшись, напоминали неприбранное воронье гнездо, из которого во все стороны, будто бы прутья, торчали слипшиеся волосья.

Весьма приметный малый. Оно и к лучшему.

– Случается, – весело поддакнул Григорий Леонидович. – Вот что, голубчик, возьмешь вот эту телеграмму, – протянул он запечатанный пакет, – и ступай на Мещанскую, тридцать четыре. Представишься почтовым курьером и передашь депешу хозяевам. Скажешь, что срочная. – Детинушка боязливо взял конверт. – Будут давать тебе на чай, не отказывайся! Так что еще и заработаешь, – весело подмигнул Виноградов. – Ну, чего застыл дурнем? Иди, зарабатывай чаевые! Четвертной на дороге не валяется!

– Ага! – мотнув кудрявым чубом, агент шагнул в отворенную дверь.

Глава 20

МЕНЯ ХОТЯТ УБИТЬ!

Миновали утомительные сутки, прежде чем Краюшкин позвонил по телефону.

– Час назад мне позвонил Макарцев и сообщил о том, что почтальон принес телеграмму о переводе денег.

– Наконец-то! – не сдержав вздоха облегчения, произнес Григорий Леонидович. – А то я, знаете ли, уже начал беспокоиться.

– В этот раз все по-иному, Григорий Леонидович, – голос Краюшкина дрогнул.

– Чего же вас беспокоит?

– Мне не понравился его взгляд. Сейчас он был другим.

– Он как-то по-особенному с вами держался? – насторожился Григорий Виноградов.

– Нет… Все было как будто бы по-прежнему. Он даже был весел, старался к себе расположить, но я сразу понял, что между нами как будто бы выросла какая-то стена. Мне кажется, что они могут меня убить.

– Виктор Алексеевич, вы ли это? – нарочито бодрым голосом произнес Виноградов. – Вам ли бояться всяких проходимцев?

– Честно говоря, становится не по себе, когда думаю, что я должен нести к ним на квартиру такие серьезные деньги. А что, если они спланировали меня убить? – голос Краюшкина слегка дрогнул.

– Батенька, что-то я вас совсем не узнаю. Вы раскисли, как кисейная барышня. Ведь не первый год работаете в полиции и должны знать, что мошенники такого калибра на убийства никогда не пойдут!

– И все-таки боязно, Григорий Леонидович, мало ли что… Такие деньги кому угодно голову вскружат.

– Выполняйте свое дело, Виктор Алексеевич, и ни о чем не думайте. Надеюсь, вы не думаете, что мы вас оставим?

– Нет.

– Друг мой, мы не забудем о вас даже на секунду. За этими людьми уже давно установлено наблюдение. И могу вам сказать, что ведут они себя довольно спокойно, не совершают никаких необдуманных поступков. В общем, совершенно ничем не выделяются среди остальных. Вот что сделаем… Может быть, сегодня вечером к вам придет мой человек и введет вас в курс дела. Вы должны будете строго соблюдать все инструкции, которые он вам передаст, не отступая от них даже в мелочах. Потому что от этого зависит исход операции. Вы меня хорошо поняли?

– Да. Я сделаю все, что от меня требуется. – В этот раз его голос прозвучал значительно увереннее.

– Ну, вот и славно, – с заметным облегчением вымолвил Григорий Леонидович и положил трубку.

Статский советник глянул на часы, висевшие над входом. До конца рабочего дня оставалось еще два часа, так что времени было достаточно, чтобы провернуть небольшое дельце.

Одевшись, он вышел на улицу. Поймав лихача, Григорий Виноградов велел ему ехать в сторону «Российского купеческого банка». И уже через пятнадцать минут был на месте. Швейцар, заприметив важного гостя, расторопно распахнул перед Виноградовым дверь.

– Пожалуйста, господин статский советник, проходите! – радушно произнес он, не позабыв поклониться. – Если желаете, так я господина управляющего позову.

– Не беспокойтесь, милейший, – отмахнулся Виноградов. – Не твоя забота, как-нибудь сам доберусь.

Григорий Леонидович пересек большой холл, по обе стороны которого расположились операционные кассы. Сдержанно кивнул охране, скучавшей у служебного входа, и направился по небольшому коридору прямиком в кабинет управляющего.

Коротко постучавшись, он распахнул дверь и вошел в кабинет. За столом сидел крепкого вида мужчина в добротном черном сюртуке, белую рубаху обтягивал галстук, на котором блеснул зажим с крупным бриллиантом. Каждая деталь одежды была строго продумана, белый платок, слегка высовывавшийся из нагрудного кармана, лишь подчеркивал его строгий стиль. С первого взгляда можно было понять, что он из потомственных банкиров. Но достаточно ему было взглянуть на вошедшего, как прежняя недоверчивость сменилась приторным радушием.

– Какая радость! Бог ты мой! – раскинул он руки.

– Вы не позабыли о моей просьбе, Евстратий Иосифович? – дружелюбно спросил Григорий Леонидович, подавляя всплеск эмоций.

Банкир уверенно и сильно пожал руку. На какое-то мгновение через деланое радушие отчетливо проступило недоверие, столь свойственное этому племени.

– Что вы?! – яростно заверил банкир. – Разве я могу? У нас же с вами соглашение, любезный вы мой, Григорий Леонидович. – Банкир почти укорял. Виноградов невольно улыбнулся. Даже в самом удачливом банкире живет ростовщик с глухой городской окраины, который никогда не побрезгует случайно свалившейся копейкой. – Надеюсь, мое участие будет как-нибудь отмечено полицией?

– Несомненно, – невесело буркнул Виноградов. – Я сообщу о вас директору Департамента, действительному статскому советнику господину Александру Павловичу Трегубову.

– Я был бы вам очень признателен.

– Не забывайте, все должно быть в точности исполнено. Его имя Серафим Рыбушкин.

– У меня на деньги и имена хорошая память, – очень серьезно отвечал банкир.

Виноградов невольно хмыкнул – кто бы сомневался!

* * *

Ровно в восемь часов вечера в дверь номера постучали. В какой-то момент Краюшкиным овладело уныние. Похоже, что дамы принимали его за какую-то машину любви, которая не ведает износа. Он уверенно направился к двери: придется все-таки барышням объяснить, что ему нужно время для восстановления физических сил. Его график в общении с прекрасным полом настолько плотный, что у него не остается времени даже для отправления естественных надобностей.

Виктор Краюшкин уже подготовил несколько резких фраз, которые должны были спровадить барышень из номера, но, открыв дверь, увидел перед собой господина в цилиндре. Поначалу Виктор Алексеевич принял его за одного из собутыльников, стертых из его памяти многочисленными возлияниями. Но молодой человек приподнял цилиндр и мгновенно рассеял все опасения:

– Вас уже предупреждали о моем приходе, – и, не давая Краюшкину опомниться, уверенно перешагнул через порог, потеснив его плечом самую малость.

Внешность визитера была самая непримечательная, какая может быть разве что у агентов наружного наблюдения. Отсутствовала всякая значительная примета, за которую мог бы зацепиться наблюдательный глаз. Среднего росточка, в темно-сером кашемировом пальто не самой последней моды; изрядно стоптанные туфли, свидетельствующие о том, что их обладатель склонен к пешим прогулкам. Вот разве что необычна была его трость, весьма изящной работы из черного коралла с удобным набалдашником в виде отдыхающего льва. Такая фигура, несомненно, должна была составлять предмет гордости хозяина.

Устроившись в кресле, он уперся руками о трость и, наблюдая за слегка замешкавшимся Краюшкиным, спросил по-деловому:

– Надеюсь, вы один?

– Сейчас один.

– А то, знаете ли, наслышан! Впрочем, неважно. Вы знаете, кто я?

Следовало развеять последние сомнения.

– Догадываюсь, но мне бы хотелось, чтобы вы представились.

– Весьма похвально, – одобрительно кивнул незнакомец. – Следовательно, это еще раз доказывает, что мы в вас не ошиблись. Я из службы имперской безопасности. Можете звать меня Владлен Модестович.

– Вот как? – не сумел сдержать своего удивления Краюшкин. – А я думал, что этим делом занимается сыскная полиция.

Легкий кивок головы. Похоже, что этот господин привык к вниманию.

– Сыскная полиция тоже. Но, сами понимаете, если из казны пропадают столь внушительные суммы, то это напрямую угрожает национальным интересам империи, и ее безопасности в том числе. Так что мы просто не можем находиться в стороне. Даже хотя бы потому, что совершенно непонятно, кому могут пойти эти суммы. Не исключено, что деньгами могут воспользоваться всякого рода революционеры, используя их для свержения режима. Так что в нашу задачу входит выяснить это доподлинно. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Разумеется!

Тон размеренный, спокойный и одновременно какой-то начальственный. В его присутствии почему-то возникало желание слушать наставительную речь стоя. Виктор Краюшкин поймал себя на том, что чувствует себя в собственном номере гостем. Этого еще не хватало!

Краюшкин присел на свободный стул.

– А теперь давайте поговорим с вами по существу.

– Я готов.

– Сколько раз вы были у Макарцева?

– Два раза, – уверенно отвечал Краюшкин. – Второй раз я провел у него довольно долго. Мы даже отобедали.

– Прекрасно! – довольно протянул господин. – Вы подходили к окну?

– Во время разговора я сидел у окна.

– Куда выходят окна?

– Они выходят на улицу. Напротив располагается галантерея господина Анисимова и пивная.

– Наверняка вы опасаетесь, что они могут вас убить? – откровенно спросил агент имперской безопасности.

– Пожалуй…

– Ничего не бойтесь! Из окон бакалеи прекрасно просматривается вся квартира. Обстановку в комнате мы изучили не хуже вас. Так что мы будем контролировать каждый шаг злоумышленников. Вы собираетесь ехать в банк один?

– Нет, – отрицательно покачал головой Краюшкин. – Ко мне в компанию напросился Евдокимов.

Владлен Модестович призадумался. Гибкие пальцы постучали по набалдашнику трости, извлекая какой-то замысловатый ритм.

Губы тронула вялая, чуток снисходительная улыбка, отчего стриженые усики слегка искривились. Этот господин много понимал в жизни.

– Ах, вот как… Так даже оно и к лучшему, пусть знают, что вы ничего не боитесь. А теперь позвольте откланяться, мне бы не хотелось, чтобы меня здесь кто-то увидел.

Подняв цилиндр, он вышел, слегка кивнув на прощание.

* * *

Едва Владлен Модестович удалился, как прозвенел телефонный звонок.

– Это Григорий Леонидович вас беспокоит, – раздался в трубке басовитый голос Виноградова. – Вы готовы меня слушать?

– Да.

– Слушайте и запоминайте. У самого подъезда вас будет ожидать экипаж. Кучер наш человек. Садитесь на лихача и поезжайте в «Императорский коммерческий банк», где вам выдадут подобающую наличность.

– Мне действительно выдадут в банке деньги? – опешил Краюшкин.

– Не обольщайтесь, вместо денег будут «куклы». В каждой пачке будет на сто тысяч рублей. С обеих сторон «куклы» будут обложены сторублевками. Возьмите с собой какой-нибудь объемистый портфель, вот с ним и пойдете в банк. Как только пройдете в холл, вас встретит служащий банка. Это будет наш человек. Он возьмет ваш портфель и заполнит его заготовленными «куклами».

– Понятно.

– Не спешите сразу покидать банк, – предупредил Виноградов, – пробудьте в нем некоторое время, хотя бы часа полтора. Пусть те, кто за вами следит, убедятся в том, что вы весьма дотошная фигура и не принимаете все на веру. Сделайте вид, что вы пересчитываете полученные пачки, рассматриваете купюры.

– Понимаю, сделаю все, что нужно.

– После этого сядете в экипаж, и он отвезет вас на Мещанскую улицу. Вы там должны передать Макарцеву деньги?

– Именно так.

– Помните, не следует ничего опасаться, кучер на все это время будет вашим ангелом-хранителем. Вида он злодейского, но это неважно. Все это время он будет ждать вас у самого подъезда.

– Понял.

– После того как вы войдете в квартиру, вы должны будете убедиться в том, что ценные бумаги находятся у них.

– А если ценных бумаг в квартире не окажется?

– Тогда выразите свое крайнее неудовольствие. Но вступать в конфликт не стоит. Определитесь с новой датой встречи и немедленно уходите.

– Хорошо. А если бумаги будут на месте?

– Если все-таки бумаги окажутся при них, то вы должны будете поступать крайне осмотрительно. Проверяйте каждую из ценных бумаг.

– На это уйдет очень много времени, – засомневался Краюшкин.

– А мы никуда не торопимся, все деньги до последнего рубля должны быть возвращены империи!

– Эта процедура по самым скромным подсчетам должна занять часа полтора, а то и поболее.

– А нам теперь некуда торопиться.

– Как же я вам дам знать, что ценные бумаги в квартире?

– А вот здесь самое главное. После того как вы усердно проведете за их проверкой часа полтора, вы вдруг вспомните о том, что у подъезда остался ваш извозчик и что он может уехать. Вы торопливо подходите к окну и начинаете громко стучать по стеклу, привлекая его внимание. Машите ему руками и давайте понять, чтобы ждал вас хоть до глубокой ночи. Вот это и будет сигналом. Мы подождем еще минут пятнадцать и ворвемся в квартиру. Желательно, конечно, чтобы вы каким-то образом отомкнули дверь и мы вошли в квартиру без стука. Важен фактор внезапности! Например, можете сказать, что вам нужно по нужде, а сами в это время отомкнете дверь.

– Что-нибудь придумаю, – пообещал Краюшкин. – Можно сказать, что я простудился и хочу откашляться в клозете.

– Можно и так сказать, – легко согласился Виноградов. – Только не забудьте для убедительности одеть шарф.

– Хорошо.

– Более вас ничто не должно волновать. Район будет оцеплен нашими людьми, и через несколько минут мы вламываемся в гостиную и арестовываем всех преступников.

– Что мне нужно делать в это время?

– На ваш счет я уже дал соответствующие указания. Так что вам не придется беспокоиться. Но все-таки советую лечь на пол и закрыть голову руками, – назидательно поучал Виноградов. – Мало ли чего может получиться в горячке.

– Я так и поступлю.

– У вас имеются какие-нибудь вопросы?

– Все понятно.

– Еще раз предупреждаю, действуйте согласно установленному плану, и не порите никакой отсебятины!

Глава 21

НЕПРОСТОЙ ДЕНЬ

– Все, господа, идет завершающая стадия операции! – Виноградов обвел присутствующих немигающим взором. – И от того, как мы ее проведем, государь император будет судить обо всей Московской сыскной полиции, так что на нас возлагается особая ответственность.

Исполняющий должность московского исправника, действительный статский советник Емельян Нестерович Боголюбов сдержанно кашлянул. Дородный, если не сказать могучий, он разместил свое тучное тело за раз на двух стульях. Кафтанная юбка слегка задралась, вывернув темно-серую подкладку. Сапоги на нем были из черной юфти пехотного образца, с двойными подошвами и доходили до самых колен. Шелковый галстук слегка сбился в сторону, но это, кажется, не особенно его беспокоило.

Полицмейстер подполковник Александр Петрович Федотов сидел подле, являясь полнейшей противоположностью Боголюбову. Он был неимоверно костляв и необычайно долговяз, но кафтан сидел на нем безукоризненно, был идеально отглажен. Белые замшевые перчатки аккуратно лежали на коленях. Немного в сторонке, на стульях, поставленных рядком, восседал пристав Басманов, плотный господин с короткой мускулистой шеей. Поговаривали, что прежде он выступал с силовыми упражнениями в цирке. Ещё три околоточных надзирателя расположились у самой двери.

Было заметно, что в присутствии высокого начальства они чувствовали себя крайне неловко. Один из них, тот, что находился в центре, беспрестанно потел и вытирал выпуклый лоб краешком белоснежного платка. Причем он всякий раз задевал рукой портупею, и шашка негромко стучала о деревянный пол. Похоже, что на такие мелочи мало кто обращал внимание.

Собравшиеся были сосредоточенны и серьезны. Собственно, как и подобает случаю.

– Мы понимаем, Григорий Леонидович, – буркнул со своего места Басманов.

– Предстоящую операцию мы должны провернуть с ювелирной точностью. А поэтому не должно быть никакой конной полиции, никаких отрядов полицейских и жандармов. Ничего такого, что могло бы спугнуть преступников.

– Григорий Леонидович, ну помилуйте! – произнес Федотов. – Как же в таком случае мы оцепим квартал?

– Квартал оцеплять не следует. Всюду должны присутствовать чины наружной полиции и секретные агенты. Должна присутствовать высочайшая конспирация. Так что на этот раз обойдемся без городовых! Сразу напротив здания, где будет находиться Краюшкин, размещается пивная. Я бы попросил вас, Емельян Нестерович, – повернулся Виноградов к Боголюбову, – расположиться именно там. Давно пивом не баловались? – совсем по-простому поинтересовался Григорий Леонидович, будто бы у старинного приятеля.

Боголюбов выглядел явно смущенным, поерзав малость на стуле, отважился на признание:

– Вчера, Григорий Леонидович, откушал. Только ведь это после работы. Как и полагается.

– Оно и правильно… Зато завтра вы можете попивать пиво даже в служебное время. Жаль, что я не могу составить вам компанию, – очень искренне посетовал Виноградов, вызвав своим невольным признанием скупые улыбки у собравшихся полицейских. Улыбнулся даже полицмейстер Федотов, совершенно несклонный к увеселению. – Но советую все-таки не особенно налегать, потому что вам и вашим людям отводится роль не только наблюдателей.

– Я понимаю, Григорий Леонидович, – прочувственно отвечал Боголюбов. – Не подведем!

– Через окна пивной прекрасно виден подъезд дома. Я в этом убедился вчера вечером… Так что вы должны будете контролировать каждого человека, который выходит из дома или входит в подъезд. Если заметите что-то настораживающее – немедленно принимайте меры.

– Не впервой, – качнул крупной головой Богомолов. – Справлюсь, Григорий Леонидович.

– Вот и славно, – весело произнес Григорий Леонидович. Сослуживцы уже давно обратили внимание на некоторую странность в характере Виноградова, чем сложнее и серьезнее выглядело дело, тем веселее он становился: – Теперь задание вам, Борис Ильич, – повернулся Виноградов к околоточному надзирателю Кобзеву, прикладывавшему платок к промокшим вискам.

– Да, Григорий Леонидович, – живо отреагировал околоточный. Сабля негромко стукнула о ножку стула, невольно обратив на себя внимание присутствующих.

– Для участия в деле вам следует привлечь нескольких агентов под видом торговцев. У вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

– Имеются, господин статский советник, – живо отреагировал околоточный. – У меня наличествуют три агента, которые прекрасно изображают нищих. Парик и накладная борода просто делают чудеса!

– Хорошая затея, – одобрительно кивнул Виноградов. – Они достаточно крепкие?

– Силы и опыта им не занимать! – горячо заверил надзиратель. – В свое время втроем задержали шестерых вооруженных громил.

– Подходяще!

– Еще пятеро агентов переоденутся продавцами кренделей и покупателями.

– Дело, – одобрительно кивнул Виноградов. – Не забывайте о дворниках, наиболее надежных следует проинструктировать. Наши агенты, переодетые дворниками, должны дежурить во всех проходных дворах, через которые могут уйти преступники, – повернувшись к Боголюбову, добавил: – Это ваша задача, Емельян Нестерович. Подберите наиболее толковых полицейских наружного наблюдения и растолкуйте им задачу. Не будет ничего страшного, если они денек походят в дворниках. Глядишь, и на улице станет почище, – припустил он в голос иронию. – Ваша задача также состоит в том, чтобы контролировать каждого вошедшего. Никакого лишнего баловства и самодеятельности, господа! Все должно идти своим чередом. Разумеется, все агенты должны быть вооружены браунингами. После того как господин Краюшкин подаст нам знак, мы должны ворваться в квартиру и арестовать преступников. Эту задачу я возлагаю на вас, Александр Петрович!

– Не беспокойтесь, Григорий Леонидович, сделаю все как нужно, – живо заверил Федотов.

– А околоточные со своими людьми должны блокировать все выходы.

– Не впервой, – за всех ответил Кобзев.

– В квартиру нужно будет проникать, не мешкая. Если она будет заперта изнутри, то следует взять разные хитроумные приспособления, которыми можно будет одним махом взломать дверь. Вы меня понимаете?

– Да, Григорий Леонидович, – охотно отозвался полицмейстер. – У нас имеются соответствующие инструменты и люди, способные вскрыть любую дверь в считаные секунды.

– Что ж, господа, если у вас нет ко мне вопросов, тогда расходимся. Завтра нас ожидает непростой день.

Глава 22

БУТЫЛКА БУРГУНДСКОГО

Время тянулось невероятно медленно. Макарцев с Евдокимовым, устроившись на диване, играли в карты на интерес. Едва ли не единственное развлечение, какое возможно в их случае. Поначалу ставка была небольшой – всего-то полкопеечки! Но уже через час аппетиты у партнеров увеличились, и в дело пошли рублики.

Игра в основном шла на ценные бумаги, которыми был заполнен едва ли не целый сундук. Удача в основном сопутствовала Макарцеву, так что в результате десяти дней усиленной игры тот мог считать себя настоящим богачом. Чтобы отличить выигрышные бумаги от остальных, балуясь, он перевязывал их жгутом.

Перед началом партии из кладовки традиционно доставалась очередная бутылка французского вина и немедленно поглощалась. Однако после нескольких дней усиленного возлияния вдруг обнаружилось, что винный запас, которого, казалось бы, должно было хватить на ближайшие несколько месяцев, иссяк, а бургундского – любимого вина Макарцева – и вовсе осталось всего лишь две бутылки.

Без вина и крепкой сигары игра не шла. Макарцев вообще был убежден, что вся его удача напрямую связана с крепким глотком бургундского. Следовало немедленно пополнить запасы. Неприятность заключалась в том, что служанку отпустили до следующего вечера к родителям, и потому грозила неприятная перспектива провести целые сутки до ее возвращения без французского вина.

В какой-то момент Макарцеву захотелось было сложить розданные карты, зашвырнуть их в сундук за компанию к ценным бумагам и самому отправиться за вином. Но Анна, сидевшая до того молчком в своей комнате, на радость Макарцеву и Евдокимову, выказала желание сходить в бакалею и купить столь необходимого бургундского.

Раскурив сигареты, довольные Макарцев с Евдокимовым устроились за карточным столом в предвкушении скорого пития.

Надев фиолетовое платье и башмаки, Анна покрутилась перед зеркалом и после некоторого раздумья примерила широкополую шляпу с шелковыми темно-синими завязками. Одежда соответствовала ветреной погоде. Вот теперь можно выходить! Ее ухода как будто бы даже не заметили. Мужчины, захваченные нешуточным спором, делились своими планами о том, как потратят свою часть денег.

«Безумцы!» – усмехнулась Анна.

Поздоровавшись с почтительным швейцаром, барышня вышла на улицу.

Пропустив стремительно мчавшегося лихача, барышня перешла мостовую и, отойдя на значительное расстояние от дома, посмотрела на окна квартиры. Занавески были зашторены, и через плотную темно-зеленую ткань невозможно было увидеть даже клочка обоев. Улица была оживленной, но за ней никто не наблюдал, не дышал ей в спину, не считая заинтересованных взоров мужчин, попадавшихся ей навстречу. Такую фигуру трудно оставить без внимания. Именно эта заинтересованность придавала Анне должную уверенность. Следовательно, все должно пройти именно таким образом, как она и планировала.

Свернув в ближайший переулок, Анна прошла квартал и, оказавшись на безлюдной улице, направилась в сторону сквера, в котором на скамеечках сидели три молодые пары. Молодые люди были увлечены исключительно собой, так что ее появление для них оставалось совершенно незамеченным.

В углу сквера под старым тополем сидел молодой мужчина – не более тридцати лет – в форме пехотного армейского офицера. На мускулистой шее повязан шелковый черный галстук. Вид скучающий, праздный. Казалось, что ничто не может вывести его из благодушного настроения. В какой-то момент его глаза вспыхнули озороватым огоньком, когда он увидел молодую барышню в белом платье, но, проводив ее долгим взглядом, он вновь захандрил и, как прежде, принялся рассматривать затейливое плетение на чугунной решетке.

Отыскав брешь в густой кроне, луч света падал на идеально начищенные лакированные сапоги офицера и неровной полоской света спускался к подошвам.

Скучать можно только в ожидании, и, судя по тому, как нервно подергивались его усики, можно было понять, что он изрядно истомился.

Анна уверенно направилась в его сторону и, едва кивнув, присела рядышком.

– За тобой никто не следил? – спросил офицер, посмотрев на Анну.

Барышня отрицательно покачала головой:

– Никто. Я шла специально по безлюдной улице, так что если бы кто-нибудь увязался следом, так я бы обязательно приметила.

– Хорошо. Они ни о чем не подозревают?

– Нет, – отвечала барышня, – как ты и говорил, стараюсь вести себя естественно.

– Что они делают сейчас?

– То, что и в другие дни, – играют в карты на интерес.

– И кто выигрывает? – У офицера проснулось любопытство, и он с интересом остановил свой взгляд на барышне.

– Везет Макарцеву. На сегодняшний день он выиграл у Евдокимова ценных бумаг на сто тысяч рублей.

– Однако! Вижу, что у них игра идет по-крупному. – Широко улыбнувшись, он показал свои безукоризненные зубы. – Жаль, что я не могу принять в ней участие. Думаю, что я бы ее значительно обострил.

– Не сомневаюсь, – печально вздохнула Анна. – А разве не за карты тебя выгнали из армии?

Стриженые усики нервно дрогнули – вопрос был неприятен.

– Выгоняют только пьяного кучера, перебравшего в кабаке лишку. Я же дворянин… А потому вынужден был уйти в отставку. И выгнали меня не за карты. Играть у нас не возбраняется, играй, сколько душе вздумается! Но вот проигрыш нужно отдавать своевременно!

– И сколько же ты проиграл?

– Каких-то несчастных двадцать тысяч, – произнес беспечным голосом молодой человек. – Я был неопытен и глуп. Вряд ли я сейчас проиграл бы такую сумму, а потом после отставки я сильно прибавил в игре.

– Оставь, Серж! – Анна капризно поморщила губы. – Ты совершенно не меняешься. Просто за это время ты стал еще более искусным шулером. Только-то и всего! Ведь не случайно же в Санкт-Петербурге для тебя закрыты все карточные салоны.

– Верно, – легко согласился Серж. – Но, кроме Санкт-Петербурга, имеются такие города, как Париж, Леон, Прага, Берлин. И в последний год мне очень везло.

– Чего же ты не вспоминаешь Лондон? – ехидно поинтересовалась Анна.

Серж слегка закусил нижнюю губу.

– Опять ты о неприятном… Признаю, Лондон был для меня негостеприимен.

– Настолько негостеприимен, что за твои шулерские проделки ты должен был удирать из будуара через открытое окно?

– Так оно и было. Никто не оценил моего карточного таланта. И вообще, мне никогда не нравился Лондон, там слишком ветрено и сыро.

– Ты невыносимый! – капризно поджала губы Анна.

– Не отрицаю, – легко согласился Серж. – Твои квартиранты ни о чем не догадываются?

– Нет, они оба считают, что я в них безумно влюблена.

– Они наивны, как два больших ребенка, – расхохотался Серж.

– А что у тебя?

– Вчера вечером, любопытства ради, я заходил к вашему миллионщику. Похоже, что он гуляет на деньги сыскной полиции.

– Вот оно как… Но ведет он себя и вправду как заправский миллионщик, – не без удивления протянула Анна.

Серж невольно расхохотался, вскинув острый подбородок.

– Деточка, ты меня удивляешь! Дайте мне казенные деньги, и я потрачу их все до последней копейки. Вот только одна беда, мне их никто не дает. Ладно, оставим мечты. Теперь давай поговорим о реальном. – Солнце померкло, погрузив сквер в сумрак. Пропал и лучик, расположившийся на сапогах Сержа. – Значит, каким-то образом полиция сумела выследить Макарцева с Евдокимовым. Что же им мешает их взять?

– Думаю, что они не знают, где лежат процентные бумаги. Вот с его помощью они и хотят узнать, где они находятся.

– Наша нынешняя ситуация будет позанятнее, чем партия в покер. Тут важно не наделать ошибок. Деньги находятся в комнате?

– Да.

– Макарцев куда-нибудь отлучается?

– Очень редко и всегда ненадолго.

– Он планирует уйти куда-нибудь в ближайший день-два?

– Да. Говорит, что устал от домашней пищи и хочет наведаться куда-нибудь в ресторан.

– Такая беспечность ему обойдется очень дорого, – хмыкнул Серж. – Как только он уйдет, я подъеду к твоему подъезду с фальшивыми процентными бумагами. Их будет пара чемоданов. Так что ты вполне справишься. Принесешь их в квартиру и поменяешь на настоящие. А чтобы они не заметили подмены, настоящие бумаги положи сверху.

– Я поняла.

– Настоящие процентные бумаги всегда держи при себе, чтобы в любую минуту можно было бы исчезнуть с ними. Например, можно держать в шкафу в своей комнате.

– Потребуется время, чтобы поменять процентные бумаги, они запечатаны лентой.

– Постарайся что-нибудь придумать. Времени у нас не так уж много. Ты должна все это проделать до прихода миллионщика.

– Разумеется…

– Как только он придет и убедится в том, что процентные бумаги настоящие, он тотчас подаст какой-нибудь сигнал и к вам сбежится полиция со всего околотка. Так что будь благоразумной и постарайся исчезнуть до всей этой шумихи. Кстати, когда назначена встреча с миллионщиком?

– На послезавтра. Взять два чемодана и уйти будет непросто. В комнате постоянно кто-то находится.

– Пожалуй, ты права, – сдержанно согласился Серж, качнув головой. На какое-то время он задумался, а беспокойные пальцы принялись нервно перебирать лайковые перчатки. – Сделай вот что. Самое благоразумное – исчезнуть в тот момент, когда они сядут за стол, чтобы установить достоверность процентных бумаг. Оставишь тысяч двести-триста. Пусть проверяют! Этого им хватит надолго. А сама в это время просто возьмешь два чемодана с процентными бумагами и уйдешь. Я найду экипаж, который будет находиться все это время поблизости, а когда ты выскочишь с чемоданами, то я просто тебя заберу… И мы навсегда исчезнем. Ты меня хорошо поняла?

– Да.

– Ничего не перепутаешь?

– Разве я могу?

– Вот и отлично! А теперь давай расходиться. Что ты должна взять для них?

– Несколько бутылок французского вина, – сказала Анна. – Без этого у них не клеится карточная игра.

– Не разочаровывай их, – поднялся Серж. – Принеси им все, что нужно. Ты выбрала место, куда бы потом хотела поехать?

– Мне всегда нравился Париж.

– Мне тоже, тем более что российские процентные бумаги там в большой цене.

* * *

Когда Анна вошла в комнату, игра была в самом разгаре. Похоже, что мужчины даже не заметили ее отсутствия. Пыхтя сигарами, они допивали остатки какого-то кислого вина, к которому не прикасались прежде. Азарт – вещь не шуточная: если бы вместо кислого вина на столе стоял уксус, то они вряд ли заметили бы подмену.

Настроение у Тимофея Макарцева было скверным: вопреки обыкновению он проигрывал, и, по его мнению, немалую сумму – около десяти тысяч рублей. Евдокимов, напротив, пребывал в благодушном настроении. Столь поразительная удача ему выпадала не каждый день, а потому он без конца поднимал ставку, рассчитывая сорвать как можно больший куш.

– Вот ваше вино. – Анна поставила на стол три бутылки бургундского.

– Очень кстати, – произнес Тимофей. – А то у меня совершенно не идет карта. Даже не знал, что и делать. – Рука Макарцева слегка коснулась талии Анны. – Ты посидишь с нами?

Неловко освободившись от ненавязчивого объятия, барышня произнесла:

– Мне хочется побыть одной, я что-то устала.

Закрыв за собой дверь, Анна вошла в гостиную. Прислушалась. Из соседней комнаты раздался восторженный возглас Макарцева. Похоже, что бургундское и вправду принесло ему удачу.

Половицы под ногами Анны скрипнули. Она подошла к огромному шкафу и распахнула дверцы. В самом низу лежал непримечательный кожаный саквояж. Щелкнув замками, она заглянула во внутрь. Деньги лежали плотными пачками, аккуратно перетянутые бечевой. В какой-то момент ею овладела отчаянная мысль, – а что, если подхватить этот саквояж и, выскочив за порог, уплестись подальше от этого места на лихаче.

«Не время». – И Анна решительно захлопнула замки.

Глава 23

ВЫ НЕ СПИТЕ, СЕРАФИМ

Проворочавшись полночи, Виктор Алексеевич уснул только под самое утро. Хотя, казалось бы, для крепкого сна у него были все предпосылки: удалось отвертеться от полудюжины барышень, назначив им свидание на завтрашний день, и, не считаясь с этикетом, спровадить приятелей, рассчитывавших на дармовую выпивку. Так что можно было раскинуться по всей кровати, не опасаясь, что ночью будешь оттеснен в самый угол.

Однако стоило только сомкнуть глаза, как исстрадавшееся воображение подкидывало красочную картину: улыбающегося Макарцева с окровавленным топорищем за широким кушаком. Эдакий расхожий образчик детинушки с большой дороги. Впечатляющую картину дополнял Евдокимов, сжимающий в правой руке холщовый мешок. В нем трепыхалось нечто ужасное и заявляло о себе гортанными звуками. И Виктор не сразу начинал осознавать, что в мешке находилось его собственное тело. Требовалось время, чтобы унять колотившую его дрожь.

И поди тут усни с подобными кошмарами. Когда он наконец канул в небытие, сумев превозмочь все свои страхи, откуда-то из преисподней раздался навязчивый методичный звук. Так могли стучать только черти, желая добудиться до сознания упырей. Он не сразу сообразил, что это был стук в дверь.

Виктор Краюшкин невольно продрал глаза и с некоторым для себя удивлением отметил, что по-прежнему пребывает на широкой и мятой кровати. Преисподняя размещалась где-то далеко внизу.

«Ну и пес с ней!» – Не без удовольствия Краюшкин откинул одеяло и босыми ногами протопал к порогу. Отомкнув дверь, он увидел широко улыбающегося Евдокимова. Подобные проявления чувств возможны только между близкими друзьями, поэтому радоваться отчего-то не хотелось.

Разлепив губы, Краюшкин поприветствовал гостя, и очень хотелось верить, что мимика получилась вполне дружеской. Хотя чего уж теперь!

– Вы еще спите, Серафим? – громогласно проговорил Евдокимов, уверенно шагнув в комнату.

Где-то под самым потолком не то восторженно, не то протестующее звякнула люстра. Краюшкин невольно задрал голову: ничего страшного не произошло – хрустальные подвески, слегка раскачиваясь, собирали свет свечей.

– Уже нет. Чего так рано?

– Господи ты боже мой! – продолжал Евдокимов излучать жизнелюбие. – Я-то думал, что вы не спите и дожидаетесь того часа, который позволит преумножить вам состояние еще на пару миллионов, а вы, оказывается, спите как сурок. У вас потрясающие нервы, Серафим, просто на зависть! – в голосе Евдокимова и в самом деле прозвучало нечто похожее на зависть.

– Если я вам скажу, что уснул только под самое утро, вы поверите?

– Не поверю, друг мой! – тряхнул Евдокимов Краюшкина за плечи. – Все вы, миллионщики, имеете невероятно крепкие нервы. Так чего же вы стоите? Одевайтесь! Время уже поджимает.

Глянув на часы, Краюшкин не без удовольствия отметил, что маленькая стрелка уверенно приближается к десяти. Почесав пятерней затылок, Краюшкин уже в который раз подумал о том, что подобный образ жизни не столь уж и плох. Спишь сколько вздумается, на службу особенно не торопишься и прекрасно знаешь о том, что накопленная прорва денег не оскудеет даже через несколько жизней.

Виктор Краюшкин подошел к окну и посмотрел на дорогу. Действительно, извозчик стоял на углу дома, как было оговорено. Несмотря на теплую погоду, кучер был в тулупе, отчего его фигура, и без того крупная, выглядела и вовсе большущей. На лоб сползал объемистый малахай, но похоже, что кучера не особенно тревожило подобное обстоятельство – он крепко спал (а может, только делал вид), слегка завалившись в кресло.

Не без удовольствия отметил, что одежда лежала на стуле в обычном порядке – панталоны, сорочка, парочка жилетов, сюртук; аккуратно сомкнувшись каблуками, стояли сапоги. На отдельном стуле, как и подобает столь хрупкому элементу одежды, – черный цилиндр, купленный не далее как вчера вечером за немалые деньги. Весьма неплохая одежда для рядового чина полиции. Оставалось только гадать, где сыскная полиция раздобыла деньги на столь щеголеватый изыск.

Вряд ли его одежда находилась бы в столь безукоризненном порядке, окажись он в обществе дам.

Краюшкин вдруг обнаружил в себе странную особенность – бросаться одеждой, как только оказывался в обществе барышень, а потом в костюме Адама расхаживать по комнатам.

Втайне он очень надеялся, что подобная особенность изживется, как только он покончит со всем этим лицедейством. Судя по тому, как разворачиваются события, ждать оставалось совсем недолго.

Натянув панталоны, он вдруг обнаружил, что за последние дни невероятно прибавил в весе. Ему придется срочно менять гардероб, что связано с определенными финансовыми затратами, или садиться на весьма усиленную диету.

Краюшкин оделся. Поправил галстук, сбившийся в сторону и, всецело справившись с настроением, произнес:

– Поехали, сударь.

Вышли на улицу. По правую сторону, как и было говорено, стояла пролетка, на которой с унылой физиономией сидел кучер, сжимая в руках потертые вожжи. Казалось, ничто его не могло потревожить, однако едва хлопнула дверь, как он встрепенулся и на удивление бодрым голосом произнес:

– Господа хорошие, располагайтесь! Мигом довезу куда надобно!

Для убедительности он даже чуток подвинулся, как если бы всерьез ожидал, что кто-нибудь из них разместится с ним на облучке.

– Вот что, голубчик, – по-хозяйски разместился Виктор Краюшкин в экипаже. – Давай, вези нас к «Императорскому банку». Только поживей!

– Господа хорошие, – приосанившись, произнес извозчик, – ежели вы гривенник за скорость набросите, так я вас мигом доставлю!

Рядом, подобрав полы сюртука, плюхнулся Евдокимов.

Выудив из кармана мелочь, Краюшкин отобрал полтину и протянул ее извозчику:

– Вот тебе, голубчик, за скорость!

Подкинув полтину на ладони, кучер весело пообещал:

– Господа хорошие, ежели потребуется, так за такие деньги я на собственном хребту отвезу куда надобно! – и, взмахнув вожжами, громко воскликнул: – А ну пошли, родимые, застоялися!

Весело покрикивая на зазевавшихся прохожих, выехали на мостовую и юркнули в узкий переулок. Обернувшись, Краюшкин увидел, как следом за ними направилась легкая повозка, возницей которой был крепкий татарин с высокими заостренными скулами. Стараясь остаться незамеченным, он предусмотрительно держался на почтительном расстоянии.

Уже через полчаса, осадив рысака, экипаж подъехал к подъезду банка.

Взяв портфель, Виктор Краюшкин спросил:

– Вы мне составите компанию или посидите здесь?

– Пожалуй что посижу, – после некоторого раздумья протянул Евдокимов. – Как вы думаете, сколько займет эта процедура?

Краюшкин призадумался:

– Нужно будет сначала оформить, потом получить деньги, пересчитать, – задумчиво принялся перечислять Краюшкин. – Думаю, что часа полтора, не меньше!

Евдокимов ободряюще кивнул:

– Ступайте!

Подхватив саквояж подмышку, Виктор Краюшкин скрылся в помещении банка.

* * *

Стараясь держаться естественно, Виктор Краюшкин, едва глянул на свое изображение в высокое зеркало, стоящее в просторном вестибюле, и последовал к стойкам.

За спиной негромко стукнула входная дверь. Евдокимов не пожелал составлять компанию извозчику, потянулся следом. Виктор Краюшкин затылком чувствовал пронизывающий заинтересованный взгляд Евдокимова. В какой-то момент ему даже захотелось обернуться, но следовало выглядеть непринужденно и естественно, как если бы он едва ли не еженедельно получал суммы по полтора миллиона рублей. В одном из кресел он заметил тайного агента из службы имперской безопасности Владлена Модестовича, читавшего газету. Заметив Краюшкина, тот сделал вид, что не узнал вошедшего. Виктор Алексеевич едва улыбнулся.

Неожиданно от стойки отделился кругленький человек в зеленом сюртуке и покатился прямиком к Краюшкину.

– А мы уже вас заждались, Серафим Родионович, – громко проговорил он, видно для тех, кто находился далеко за его спиной.

Толстяк буквально лучился радостью, представляя собой живое воплощения радушия.

– Задержался малость, – беспечно отвечал Виктор Краюшкин. – Дела-с!

– Я понимаю-с… Все уже готово, – отвернувшись от двери, негромко произнес: – Не напрягайтесь, будьте естественным. За вами наблюдают. – И громко, с расчетом, чтобы его слова услышали у самых дверей, произнес: – Что же здесь стоять? Мы уже все подготовили. Для таких важных клиентов, как вы, у нас имеется специальная комната. Пожалте! – любезно пропустил он Краюшкина в распахнутую дверь.

Только когда за ними гулко захлопнулась пружина, отделив от шумного вестибюля, Виктор Краюшкин увидел, как нелегко давалась толстяку наигранная разудалая беспечность.

Вытащив из кармана платок, он с явным облегчением промокнул вспотевший лоб, краешком вытер отсыревшие щеки и сказал:

– Тут до вас приходил Григорий Леонидович Виноградов, все мне растолковал. Я ничего не напутал?

– Все в порядке, – успокоил Краюшкин.

– А перед самым вашим приходом появился один неприятный человек. Устроился в кресло и сидит. Не выталкивать ведь его за дверь, – в досаде произнес толстяк.

– Не обращайте внимание, это наш человек.

– Вот как? – подивился банкир. – А мне Григорий Леонидович ничего про него не рассказывал.

Прошли в небольшой кабинет, оклеенный коричневыми обоями. У окна, занавешенного плотными темно-коричневыми шторами, стояли стол и три стула. В углу огромным железным монстром возвышался сейф.

– Давайте сюда ваш портфель, – произнес толстяк отчего-то тихим заговорщицким голосом, словно они пытались заняться чем-то противозаконным.

Краюшкин протянул портфель. Толстяк уверенно щелкнул замками.

– Две пачки будут настоящие, – предупредил толстяк, открывая сейф, – остальное – «куклы»! Так что, когда принесете портфель на квартиру, пересчитывать следует именно с них. – В портфель полетела первая «кукла». – А потом уже остальные. Одну из пачек он покачал в руке, как бы пробуя ее на вес: – Эту вам положу на самый верх, чтобы вы начали считать именно с нее. Эти пачки будут отличаться от остальных. Вот видите, – повертел он в руках стопку, – она будет перетянута красной лентой.

– Понимаю, – сказал Краюшкин, наблюдая за тем, как пачка с деньгами скрылась в саквояже.

– Вот, кажется, и все, – произнес толстяк, облегченно выдохнув. – Раписочку бы еще оставить, – вновь превратился он в того слащавого типа, каким предстал в вестибюле банка. – Деньги порядок любят.

Краюшкин невесело хмыкнул:

– Уж не опасаетесь ли, что меня пристрелят?

Толстяк неожиданно посуровел. По его насупившемуся виду было заметно, что он готов к любому раскладу.

– Жить вам до ста лет и больше. – Глубокомысленно кашлянув, изрек: – А только и вы меня поймите. Мало ли! Вот вам листочек.

– Что писать-то? – невесело буркнул Краюшкин, пододвигая к себе лист бумаги.

– Я, такой-то, взял у «Императорского коммерческого банка» во временное пользование сумму двадцать тысяч рублей… – Краюшкин, макнув перо в чернильницу, быстро записывал. – Можете пересчитать. Оно как-то правильнее будет. И роспись не забудьте… Еще вот число.

Вытянув бумагу, аккуратно уложил ее в сейф, где полчаса назад лежали деньги.

Глава 24

ДОЛГО ЖДАТЬ, БАРИН

Наступивший день был особенным: ровно в два часа дня с наличностью на сумму полтора миллиона рублей должен был появиться господин миллионщик. Странно дело, но Анна совершенно не чувствовала волнения, какое должно было соответствовать столь важному событию. Воспользовавшись отсутствием Макарцева, она уложила на дно сундука фальшивые процентные бумаги, а сверху аккуратно разместила настоящие. Анна понимала, что ей может помешать любая случайность, однако ни Макарцев, ни Евдокимов не думали перебирать процентные бумаги и больше были заняты предстоящими разговорами с миллионщиком и деньгами, которые он выложит за процентные бумаги.

И все-таки в это утро было что-то не так.

Она подошла к окну и увидела, что напротив окон расположился экипаж – весьма удобное место для наблюдения за подъездом. В пятидесяти метрах от него, на самом перекрестке, стоял другой, точно такой же, укрытый темно-серой прорезиненной материей. Занавеска на окошечке дрогнула, и ей даже показалось, что она рассмотрела усатую физиономию в черном котелке.

Противоестественным образом увечилось и количество дворников, которые больше поглядывали по сторонам, чем мели дворы. Ежели и размахивали метлами, так крайне неумело, пуская во все стороны облака пыли. Не иначе как ряженые.

Под окнами, бережно взяв под локоток своих спутниц, прогуливались несколько молодых пар. Еще одна странность, на которую стоило обратить внимание, – на улице не было ничего такого, что могло бы заинтересовать влюбленных. Обычно молодые люди сворачивают на соседнюю улицу, где имеются два сквера и зеленый бульвар, тянущийся через несколько кварталов. Вот где гулять раздолье!

Появились лоточники и, заняв место на углах зданий, принялись торговать пирожками. Еще одна новость – прежде торговцы здесь не встречались. Нужно быть совершенно слепым, чтобы не заметить произошедших изменений. Но похоже, что Макарцев с Евдокимовым думали совершенно иначе. В какой-то момент Анна даже хотела поделиться своими сомнениями с Тимофеем Макарцевым, но, услышав его разговор с Евдокимовым по поводу планов на предстоящий год, загрустила – ее имя не упоминалось ни разу. Следовательно, она свободна от всех моральных обязательств. Остается только дождаться, когда появится миллионщик.

* * *

Из банка Виктор Краюшкин вышел с объемным саквояжем под мышкой и быстрым шагом направился к поджидавшему его экипажу. Евдокимов скучал и развлекал себя тем, что разглядывал красивых барышень. Подобные вещи надоедают редко, но по его постной физиономии было заметно, что прошедшие полтора часа не показались ему одним мгновением.

– Теперь на Мещанскую, – прижимая саквояж обеими руками, плюхнулся Краюшкин в кресло.

Кучер приободрился:

– Поехали! – взмахнул он вожжами.

Уже через полчаса экипаж подкатил на Мещанскую улицу.

– Вот что, голубчик, тебя как звать-то?

– Федором кличут, – басовито прогудел кучер.

– Червонец заработать хочешь? – поинтересовался Краюшкин, прищурившись.

Из-под косматых бровей на Виктора Алексеевича глянули хитроватые карие глаза.

– Я то, конечно, барин, извиняюсь, – рассудительно заговорил извозчик. – А только хотел спросить, а уж не брешешь ли ты? Такие-то деньжища!

Евдокимов хохотнул. Речь извозчика его явно забавляла.

– Вот тебе, Федор, авансец, – сунул Краюшкин в растопыренную ладонь извозчика три рубля. – Дожидайся меня, пока я не выйду.

– А как долго ждать, барин?

– Хоть до самой ночи! – отрезал Краюшкин.

Упрятав деньги в карман, кучер клятвенно заверил:

– Ну коли так… Куда же я денусь, барин? Да мне такие деньги и за неделю не заработать.

Прижав саквояж обеими руками к груди, Краюшкин сошел на мостовую. Боязливо озираясь, словно бы опасаясь нежданного нападения, шмыгнул в подъезд.

Швейцар распахнул перед старым знакомым дверь, любезно раскланиваясь. Нигде более не останавливаясь, Виктор Алексеевич прошел до самой двери, ощущая за спиной тяжеловатое сопение Евдокимова. Дверь открылась тотчас, едва он ступил на порог. Похоже, что его ожидали.

– Милости просим, господин Серафим Родионович, – елейным голосом проговорила хозяйка, отступая в сторону.

Виктор Краюшкин отметил, что сейчас на ней было темно-фиолетовое платье, выгодно подчеркивающее ее талию. На ногах черные ботики с позолоченной пряжкой. Одеваться женщина умела. За ней в прихожую вошел Тимофей Макарцев, широко улыбаясь.

– Мы вас заметили из окна. Ждали-с!

– Немудрено, – понимающе протянул Краюшкин, похлопывая пятерней по кожаному саквояжу.

– Что-то вы, батенька, тепло оделись. На дворе теплынь, – указал Макарцев на меховую жилетку и шарф, плотно завязанный вокруг горла.

– Хворь одолела, – признался Краюшкин. – Боюсь, как бы совсем не свалиться.

Переглянувшись, Евдокимов с Макарцевым понимающе заулыбались.

– Это вы, наверное, от холодного шампанского, – предположил Макарцев. – Постучав пальцем по горлу, добавил: – Оно по горлу бьет. Я бы вам советовал выпить хорошего красного вина. Оно позволит вам вылечить не только горло, но и заметно поднять настроение. Аннушка, хозяюшка наша! – громко позвал Тимофей Макарцев. – А не принесете ли нам бургундского!

– Я бы хотел воздержаться, – неожиданно запротестовал Виктор Краюшкин. – Сначала дело, а потом все остальное.

Тимофей Макарцев обескураженно развел руками:

– Ну, если вы так решили…

– Ценные бумаги при вас? – по-деловому осведомился Краюшкин, смотря Макарцеву прямо в глаза.

– Можете взглянуть, – спокойно отвечал Тимофей, не отводя взора. – Они здесь!

Развернувшись, он подошел к кованому сундуку, совершенно не к месту стоявшему среди секретеров и столов и, приподняв тяжелую крышку, произнес:

– Полюбуйтесь! Вы видели когда-нибудь сундук стоимостью два с половиной миллиона рублей?

Виктор Краюшкин продолжал сжимать в руках портфель, не желая расставаться с ним даже на секунду. Сделал шаг, потом другой, такой же крохотный. И, подавшись малость вперед, заглянул в распахнутое нутро сундука. Ценные бумаги, перетянутые тонкой бечевой, лежали аккуратными пачками, составленными в ряд. Видно, в таком же идеальном состоянии они когда-то хранились в банке.

– Впечатляет?

– Есть немного, – сдержанно согласился Виктор Краюшкин. – Хотя нас, миллионщиков, не очень-то удивишь.

Глаза Макарцева заговорщицки прищурились.

– Думаю, что полиция много бы отдала за то, чтобы узнать, где именно находятся эти деньги.

– Пожалуй.

– Бумаги вы посмотрели. А теперь нам хотелось бы взглянуть на деньги.

Поставив саквояж на ломберный стол, Виктор Краюшкин щелкнул замками и, распахнув его, произнес не без торжества:

– Взгляните, господа!

Поспешнее, чем следовало бы, Евдокимов подошел к саквояжу и, вытянув шею, заглянул в нутро. Макарцев, напротив, лениво, сделал один шажок и, глянув на выпирающие пачки, сдержанно сообщил:

– Вижу. Значит, здесь ровно полтора миллиона рублей?

– Разумеется.

– Мне почему-то думалось, что саквояж должен быть побольше.

– Какой есть… Не будем терять время, господа, – поторопил Виктор Краюшкин. – Давайте займемся проверкой.

– Прошу вас, – предложил Макарцев, сдвигая ломберные столы.

Виктор Краюшкин сел за стол. Макарцев принес кипу ценных бумаг и, аккуратно положив ее рядом с Краюшкиным, произнес:

– Изучайте!

И вместе с Евдокимовым расположился с противоположной стороны стола.

Взяв несколько бумаг, Виктор Алексеевич увидел, что они небольшого достоинства. Так даже к лучшему, на пересчет мелких процентных бумаг уйдет куда больше времени. Вооружившись лупой, он принялся изучать водяные знаки на первой бумаге.

Прошло уже полчаса, а было проверено не более десятой части. Макарцев с Евдокимовым снисходительно переглядывались, но, похоже, они тоже никуда не торопились. Краюшкин придирчиво всматривался в каждую бумагу, даже для чего-то нюхал ее и пробовал на зуб, как будто бы всерьез опасался, что ее только что вынули из типографского станка; смотрел на свет и, убедившись в достоверности товара, записывал номер. Затем брал вторую бумагу, слегка перетирал ее, пробуя ее на ветхость, после чего аккуратно складывал рядышком.

– Может быть, чаю? – в очередной раз побеспокоилась хозяйка, улыбнувшись гостю.

В этот раз на Анне было другое платье, – складывалось впечатление, что она решила продемонстрировать ему весь свой гардероб.

– Спасибо, – вежливо отказался Краюшкин и, взглянув на часы, произнес: – Однако, как бежит время. Как бы мой извозчик не уехал, – подхватился Краюшкин. – Где мне тогда другого ловить, с бумагами на сумму два с половиной миллиона?

Поднявшись, Краюшкин подошел к окну. Экипаж стоял на том же самом месте, где он его и оставил. Кучер, сжимая в руках вожжи, понуро склонился на облучке. По всему видать, дремал. Ничто не свидетельствовало о том, что улица взята под надзор полиции. Под самым окном дворник, размахивая длинной метлой, сгребал в кучу опавшую листву. На углу в сером халате булочник продавал калачи.

Краюшкин застучал по стеклу пальцами, пытаясь привлечь внимание задремавшего кучера.

– Да глянь ты сюда! – едва ли не в отчаянии выговаривал он. – Ну что за олух такой мне достался!

Встрепенувшись, извозчик приосанился и энергично замахал рукой в ответ.

– Услышал, – облегченно протянул Краюшкин. И, сложив руки рупором, принялся кричать через открытую форточку: – Эй, человек! Стой хоть до самой ночи! Пока я не вышел.

Макарцев с Евдокимовым, переглядываясь, понимающе улыбались.

Возчик энергично закивал головой в ответ, давая понять, что непременно дождется.

– Ну, наконец-то услышал, – облегченно выдохнул Краюшкин. – Послал же мне господь простофилю!

– Куда же он денется, уважаемый Серафим Родионович. Вы же ему целое состояние посулили! От таких денег даже мы бы не отказались.

Шутка получилась удачной, Макарцев с Евдокимовым весело рассмеялись.

– Вы все иронизируете, Тимофей Иванович, а только мой дед с десятью рублями начинал и тоже извозчиком служил. А потом в миллионщики выбился. Вот так-то! – не без торжества протянул Краюшкин.

– Может, я вам все-таки принесу кофе? – настойчиво предложила хозяйка.

– Хорошо, – сдался Краюшкин, малость расслабляясь. – Может, стаканчик, а то в горле что-то пересохло.

– Ой, а у нас кофей закончился, – всплеснула руками хозяйка.

– Право, может не стоит тогда беспокоиться, – смутившись, отвечал Краюшкин.

– Нет, что вы, – запротестовала Анна. – Я сейчас принесу. Нам ведь так или иначе его покупать. Я сейчас спущусь в бакалею. Вы какой предпочитаете?

– Ну, если вас не затруднит, тогда «Зерна Бразилии», – отвечал Виктор Краюшкин.

– Через две минуты я приду, – пообещала женщина, набросив на плечи тонкую шаль.

Хлопнула входная дверь. По лестнице застучали каблучки.

– А все-таки какой здесь у вас холод, – поежился Краюшкин, – кажись, я простудился не на шутку. Где у меня платок? – похлопал он себя по карманам. – В пальто забыл. Вы позволите, он у меня в коридоре? – в ожидании посмотрел он на Макарцева.

– Как вам будет угодно, – отвечал Тимофей Макарцев, пожав плечами.

Поднявшись из-за стола, Краюшкин кашлянул для пущей убедительности и направился в коридор. За ним никто не последовал. Евдокимов с Макарцевым продолжали сидеть на своих местах.

– Где же он тут у меня? – Виктор Алексеевич приблизился к двери и, стараясь не шуметь, повернул ключ. Дверь слегка приоткрылась, вот теперь можно возвращаться обратно. – Никогда сразу не найдешь. Обязательно окажется в последнем кармане.

Краюшкин вытащил платок и, вытирая нос, вернулся в комнату. Вот теперь только осталось ждать.

Весело потирая руки, он произнес:

– Вернемся к нашим денежкам? Господа, а что вы будете делать с такой прорвой денег?

Макарцев весело рассмеялся, Евдокимов лишь скупо улыбнулся.

– Забавный вопрос. Не переживайте, – успокоил гостя Тимофей, – мы обязательно найдем им применение.

* * *

Серафим Родионович пришел точно в назначенное время. В руке он держал потертого вида саквояж, – ничто не свидетельствовало о том, что его начинка составляет один миллион пятьсот тысяч рублей. Анна попыталась отыскать на лице миллионщика хотя бы нечто похожее на грядущее предательство, но ее неизменно встречал располагающий и любезный взгляд. Именно таким и должен быть сибирский золотопромышленник: раскрепощенный, шумный, уверенный в себе малый. У каждого, кто на него взирал, невольно появлялась мысль, что карманы его буквально набиты золотым песком. Эдакий увалень, способный расплачиваться за чашку кофе увесистым самородком.

Подождав, пока Макарцев с гостем рассядутся за столы, Анна ушла в свою комнату. Накануне вечером, оставшись одна, она сумела поменять настоящие процентные бумаги на фальшивые и, уложив их в два неприметных черных чемодана, спрятала в шкафу, завалив их вещами. Теперь оставалось дождаться подобающего случая, чтобы незаметно удалиться.

Выглянув в окно, она рассмотрела закрытый экипаж, в котором должен поджидать ее Серж. В двадцати метрах от лихача стоял газетчик и, поглядывая по сторонам, лениво предлагал прессу прохожим.

Странная получается картина. Такое впечатление, что власти озаботились благосостоянием отдельно взятого переулка, и на ближайшие часы он превратился едва ли не в одно из главных мест в городе, и теперь в нем, кроме свежих сдоб, можно было прикупить и свежие газеты.

В какой-то момент Анне стало страшно. Происходящее напоминало хорошо организованную западню. Стоит только выйти на улицу, как к ней со всех сторон, позабыв про пирожки с капустой, бросятся переодетые полицейские.

Одевшись в неброское платье, она подошла к зеркалу. То, что нужно! Серое, вышедшее из моды. Ну такому наряду даже пытливому взгляду полицейского не за что зацепиться.

Приоткрыв дверь, Анна увидела, что мужчины по-прежнему беспечно сидят за столом и, не пропуская ни одну из бумаг, проверяют ее на добротность. Если так пойдет и дальше, то им еще сидеть часа три, прежде чем удастся докопаться до фальшивых билетов.

Неожиданно миллионщик поднялся и, сославшись на то, что кучер уедет без его дозволения, подошел к окну и стал делать ему какие-то знаки, давая понять, чтобы тот дождался его непременно, после чего, удовлетворенный, вернулся на место.

Окружающее пространство каким-то неведомым образом деформировалось. Внешне как будто бы ничего не изменилось. Предметы продолжали оставаться на своих местах, они не поменяли своего цвета, не ощущалось запаха. И в то же время в комнате произошли какие-то невидимые перемены, которые нельзя было увидеть, можно было только прочувствовать. Достаточно было только взмахнуть рукой, и воздух, подобно камертону, зазвенит предостерегающими нотами.

Самое время, чтобы уходить. Иначе может быть поздно. Сославшись на то, что нужен кофе, Анна прошла в свою комнату, достала чемоданы и вышла в коридор. Закрыла входную дверь. Услышала, как снизу поднимается несколько торопливых ног. Стараясь не привлекать к себе внимание, Анна поднялась этажом выше и замерла на лестничной площадке. Вжавшись в стену, продолжала наблюдать за дверью.

– Не шумите, господа, не шумите, – увещевал подошедших мужчин крепкий дядька с усами, в котором Анна узнала дворника с соседнего двора. Только сейчас он был в строгом костюме и без привычной медной бляхи на груди.

Выстроившись гуськом, с револьверами в руках, они прошли в распахнутую дверь, и тотчас из глубины комнаты раздались угрожающие крики:

– Всем оставаться на местах! Полиция!

Послышался грохот опрокидываемой мебели, а потом прозвучал истошный вопль, в котором Анна без труда узнала голос миллионщика.

«И этому досталось!» – не без злорадства подумала женщина.

Выждав несколько минут и убедившись в том, что лестница оставалась свободной, Анна подхватила чемоданы и уверенно стала спускаться вниз.

Едва Анна выскочила из подъезда, как к ней подъехал извозчик. В глубине коляски она рассмотрела Сержа, призывно махнувшего ей рукой. Залезая в экипаж, она увидела в окне квартиры немолодого человека в синем сюртуке, который подавал знаки мужчинам, стоящим на противоположной стороне улицы. Наклонившись вперед, Серж подхватил ее под руки и втащил в экипаж.

Оказавшись в кресле, Анна увидела, что к ней навстречу, сильно размахивая руками, бросился продавец, торговавший булками. Сдобы рассыпались на дорогу, но он, не обращая на это внимания, что-то кричал и продолжал размахивать руками.

Дюжий возница, громко матюкнувшись, в досаде огрел булочника плетью и повернул в сторону ближайшего переулка. Выглянув, Анна заприметила, как следом за повозкой устремились несколько человек; в числе первых, оставив свою молодую спутницу, мчался молодой мужчина лет двадцати пяти. В какой-то момент барышне даже показалось, что он успеет ухватиться за экипаж, но возница, недовольно крякнув, поторопил лошадок крепким ударом кнута.

Анна успела послать поотставшему мужчине воздушный поцелуй, и повозка скрылась за углом дома.

– А ты проказница, – покачал головой Серж.

– В сравнении с тобой и я всего лишь несмышленая гимназистка, – сдержанно заметила Анна, улыбнувшись.

– Хм… Какого ты обо мне мнения, – насупился Серж.

Но разубеждать не стал.

Глава 25

ФАЛЬШИВЫЕ БУМАГИ

В лавке продавали всякую мелочь: от шерстяных ниток до огромных катушек с проводами. Возможно, кто-то другой, заглянув в эту дверь, легко поверил бы в то, что натолкнулся на самый настоящий клад, но у Григория Леонидовича от увиденного невольно сводило скулы. Надо отдать должное приказчику, весь товар находился в идеальном порядке, как будто бы продавцы только тем и занимались, что укладывали по ячейкам и ящичкам пуговицы одного размера и цвета. Взгляду зацепиться не за что. Русской душе такой порядок не по нутру, наверняка хозяин лавки какой-нибудь баварец, а то и австрияк.

Задрав голову, Виноградов прочитал: «Миллер и сыновья». Так оно и есть! Поглазев на продавцов и на тех немногих покупателей, что забрели в неурочный час в лавку за перламутровыми пуговками, Григорий Леонидович решил взбодриться. Перед перекрестком стояла «Рюмочная», исконно национальное заведение. Вот где русская душа отдыхает. А к стопочке бы еще кусочек селедочки, да с репчатым лучком, мелко нарезанным. «Э-э!» – невольно проглотил набежавшую слюну Виноградов.

Задул ветерок: промозглый, дрянной. Такой способен застудить до самых кишок. Ежели, конечно, в меру принять горькой, то страшного ничего не произойдет. И, уже более не противясь накатившему желанию, Григорий Леонидович шагнул в «Рюмочную» и не без удовольствия вдохнул в себя ядреный запах лука.

Откушав рюмку водки, начальник сыскной полиции почувствовал, как в голове приятно загудело. Ветер уже не выглядел баловником, и воротник можно было не поднимать. Григорий Леонидович едва вышел из «Рюмочной», как к подъезду, свирепо осадив рысака, подкатила пролетка. В одном из пассажиров, с большим кожаным саквояжем в руке, Виноградов узнал Виктора Краюшкина; рядом с ним, развалившись на креслах, сидел Евдокимов.

Коротко переговорив с кучером, Краюшкин спрыгнул на мостовую, продолжая крепко прижимать к груди саквояж. Евдокимов, напротив, сошел не спеша, по-барски переваливаясь, и затопал следом за боязливо озиравшимся Виктором Алексеевичем.

Началось! В какой-то момент Григорию Леонидовичу захотелось даже перекреститься.

Последующий час протекал бесталанно. Григорий Леонидович успел осмотреть едва ли не все лавки в квартале, заглянул в три бакалеи и даже поинтересовался выпечками у кондитера. Признав в госте какого-то важного вельможу (не исключено, что будущий клиент), хозяин, не скупясь, достал сдобу с маком и настоял на том, чтобы Виноградов непременно ее отведал.

Пришлось уступить. Надо признать, что выпечка удалась, да и время подошло, чтобы червячка заморить. Так что настойчивому кондитеру большое спасибочки.

Григорий Леонидович посмотрел на окна и увидел, что Виктор Краюшкин отчаянно размахивает руками, пытаясь что-то внушить кучеру, бестолково пялившемуся на окна. Надо отдать должное его артистическому таланту – выглядел кучер на редкость простовато и напоминал деревенского недотепу. Впечатление было ошибочным: в действительности кучер был одним из самых опытных агентов полиции и легко выдавал себя за любое сословие. Особенно хорошо ему удавались простолюдины.

Приставив ладонь ко лбу, он некоторое время всматривался в окна, словно не понимал, чего же от него требуют, а потом энергично закивал головой. После чего достал широкий белый платок, отряхнув его, громко сморкнулся на весь ближайший квартал и вновь углубился в свои невеселые думы.

Заметив знак, из пивной вышел Стоцкий Дмитрий Платонович и уверенным шагом направился к дому. Улица будто бы всколыхнулась, дворники, побросав метлы, устремились следом; кондитеры, оставив кренделя, заняли места под окнами, а молодые люди, освободившись от объятий подруг, ловко шмыгнули в подъезд.

* * *

Бдительность оказалась нелишней – пересчитывая вторую сотню тысяч ценных бумаг, Виктор Краюшкин обнаружил, что бумага стала значительно отличаться по плотности. Слегка потерев ее пальцами, он увидел, что краска слегка стерлась. Посмотрев бумагу на свет, убедился, что водяной знак отсутствует.

Тимофей Макарцев со скучающим видом посматривал на Краюшкина, с некоторой снисходительностью наблюдая за всеми его манипуляциями. Ираклий Евдокимов и вовсе потерял к происходящему интерес и, заложив руки за затылок, посматривал на потолок, рассматривая вензеля из многих трещин.

Разговаривать было не о чем. Молчание прерывалось только получасовым боем курантов и довольным хмыканьем Серафима Родионовича.

– И это вы называете ценными бумагами? – недоуменно воскликнул Краюшкин, глянув на дремлющего Макарцева.

Нечто подобное Виктор Краюшкин произносил с периодичностью в пятнадцать минут. А посему на его слова никто не обратил внимание. Их новый знакомый вообще отличался значительной живостью, так что они успели попривыкнуть ко многим его высказываниям, но в этот раз в его интонациях присутствовало нечто новое.

Евдокимов тоже подался вперед, рассчитывая рассмотреть, что так огорчило Краюшкина, но не увидел ничего, кроме ценной бумаги, которую тот держал в руках, не скрывая при этом брезгливости.

– Что вас смущает? – вяло поинтересовался Макарцев.

Тимофей уже давно раскусил этого мнительного типа и понимал, что разговор был затеян только для того, чтобы сбить цену. Вряд ли этот трюк ему удастся повторить. Они и так пошли на очень значительные уступки.

– А вы посмотрите сюда, – с еще большим задором произнес Краюшкин. – Типографская краска расплывается, – протянул он бумагу. – Видите: остались следы!

На запотелых ладонях Краюшкина обозначился расплывчатый отпечаток.

– Что за черт?! – недоуменно воскликнул Макарцев. – Дрянные ширмы! Откуда они?

Краюшкин лишь невольно хмыкнул:

– Это я у вас должен спросить.

Тимофей Макарцев обескураженно вертел бумагу в руках.

– Похоже, что просмотрели в банке. – Обезоруживающе улыбнувшись, добавил: – Случается же такое. А я всегда считал, что там работают дотошные люди.

– Значит, одну бумагу отставляем в сторону?

– Выходит, что так, – произнес Тимофей Макарцев. – Какого она достоинства?

– Десять тысяч рублей.

– Не самая большая потеря, – сдержанно заметил Макарцев. – Там еще полсундука ценных бумаг.

– Буду надеяться, – произнес Виктор Краюшкин, вооружившись лупой.

Следующая бумага была достоинством в пятьдесят тысяч рублей. На первый взгляд ничего особенного. Были проставлены все знаки, даже типографская краска не слезала, вот только двуглавый орел отчего-то скособочился, а корона у него малость сместилась в сторону, грозя свалиться к ногам.

– И в какую стоимость вы оцениваете эту бумагу? – с откровенной иронией спросил Краюшкин.

– Что-нибудь не так? – стараясь скрыть обеспокоенность, спросил Тимофей Макарцев.

– Что-то мне никогда не приходилось видеть орла с тремя лапами. Знаете, уродец какой-то получается. Ну, если вам таковых приходилось видывать, тогда, конечно же, другое дело, – протянул Краюшкин бумагу Макарцеву.

Губы Тимофея Макарцева сжались в жесткую прямую линию.

– Темная?! Быть не может, – и, видно что-то уяснив, прокричал Евдокимову, оторопело пялившемуся на фальшивку: – Ну, чего стоишь?! Давай вываливай на стол все бумаги!

Евдокимов сграбастал из сундука несколько кип процентных бумаг и без особого почтения вывалил их на стол. Следом Макарцев так же расторопно сграбастал со дна перетянутые жгутом бумаги и высыпал их на стол.

– Давайте просмотрим все!

Пожав плечами, Краюшкин произнес с видимым равнодушием:

– Как скажете. – Подняв из рассыпавшейся пачки несколько бумаг, он уверенно произнес: – Фальшивая… Фальшивая, – и отложил бумаги в сторону.

Макарцев, распаковав пачку, вытянул несколько процентных бумаг и, едва глянув на них, брезгливо отшвырнул в сторону. До его сознания начинала доходить вся трагичность происходящего.

– Сколько насчитали?

– Около трехсот тысяч настоящих, – отвечал Виктор Краюшкин. – Остальное, увы, – фальшивые!

– Настоящие бумаги лежали на самом верху?

– Да.

– Ах, вот оно что. Где Анна?

– Она еще не подошла, – отвечал Краюшкин.

– Ах, какая дрянь! – в сердцах воскликнул Макарцев. – Посмотри, на месте ли деньги?

Зацепив рукавом пачку фальшивых процентных бумаг, сваленную на стол, Краюшкин поднялся и, поддевая носком сапога фальшивые бумаги, устремился в соседнюю комнату.

– Денег здесь нет!

– Провела! – опустошенно опустился на стул Макарцев. – Овцой прикинулась! Попался, как гимназист. Знавал я, конечно, воровок, но вот таких… Ну и вляпался!

* * *

Входная дверь оказалась открытой. Полицмейстер, распахнув дверь, первым ворвался в квартиру и, потрясая над головой наганом, истошно завопил:

– Полиция! Всем оставаться на местах!

Из-за спины, сшибая вешалку с одеждой, вбежали агенты.

– Руки на стол! Будем стрелять!

Ломберные столы сшибли ударом ног. Груда ценных бумаг разлетелась по комнате. Саквояж перевернулся, и из него высыпались деньги и, подмятые ногами агентов, разметались по полу.

Виктор Краюшкин почувствовал, как кто-то немилосердно, разбивая ему нос, вжал лицо в стол и, не взирая на протестующий крик, принялся выворачивать руки. Звонко и торжествующе защелкнулись наручники.

Попытавшегося подняться Макарцева тотчас сбили с ног и, уже упавшему, надавили на плечи коленями, заставив изогнуться в дугу.

– Ыыыы! – невольно взвыл медвежатник.

– Наручники! – приказал Стоцкий.

Подняв руки над головой, Евдокимов испуганно повторял:

– Господа… Господа… Я сдаюсь!

Не помогло. Кто-то из подскочивших агентов с размаху стукнул его в скулу, и он рухнул на пол, ударившись головой о секретер.

– Руки! – склонившись, крикнул агент, и тотчас защелкнул наручники на выставленных запястьях.

– А где хозяйка? – спросил полицмейстер, оглядываясь.

– Пошла за кофе, – ответил Евдокимов.

– Она вам не попалась навстречу, когда вы поднимались? – предчувствуя неладное, спросил полицмейстер у одного из полицейских.

– Мы никого не встретили, – несколько обескураженным голосом отвечал тот.

– Ах ты, бестия! Она пережидала нас на верхнем этаже! За ней! – крикнул полицмейстер Стоцкий замешкавшимся агентам. А когда те, громко топая, выскочили в коридор, подошел к окну. – Ну надо же так провести!

Из подъезда в подкативший экипаж с двумя объемными чемоданами в руках юркнула молодая женщина, и, прежде чем полицмейстер успел что-либо прокричать, расторопный возница взмахнул плетью, и повозка споро покатилась.

В комнату вернулись обескураженные агенты.

– Как же вы ее не углядели? – махнул руками полицмейстер. – Она же рядом с вами была. Пока вы в квартиру вламывались, она на вас, недотеп, с верхней площадки поглядывала. Как выглядел кучер?

– По виду башкир, – виновато отвечал один из агентов. – Широкоскулый.

– Э-эх! – в сердцах сказал полицмейстер. – Сложите пока все бумаги, а то, право, какая-то неприглядная картина получается.

Ценные бумаги были аккуратно подобраны, разложены в ровные пачки.

– Господин полицмейстер, – негромко обратился к Стоцкому агент по фамилии Холодный. – Тут что-то неладное творится.

– Ну, что еще такое? – недовольно протянул полицмейстер.

– Тут такое дело… Мне кажется, что эти бумаги фальшивые.

– Этого еще не хватало, – сурово посмотрел полицмейстер на агента. – С чего ты взял?

– Так водяного знака на них нет, – пожал плечами агент. – А потом, типографская краска размывается.

– Этого еще не хватало… Дай глянуть!

– Пожалте, – протянул агент.

Едва взглянув на бумагу, полицмейстер отшвырнул ее в сторону.

– Мерзавцы! Где деньги? – подскочил Стоцкий к ухмыляющемуся Макарцеву.

– Это надо у барышни поинтересоваться, что на извозчике укатила, – хмыкнул Макарцев. – Хитрая бестия! Сожалеем, гражданин начальник, она не только нас провела, но и вас, стало быть.

– Не хочешь отвечать… Ладно, ты у меня в сыскном участке разговоришься! Выводи их! – приказал полицмейстер и, заложив руки за спину, первым направился к выходу.

Глава 26

А ПО МОРДАСАМ?

Уже через час всех задержанных доставили в Московскую сыскную полицию, под усиленным караулом препроводили в дознавательскую.

– Снимите с меня эти наручники, Христа ради, – взмолился Краюшкин, поглядывая на полицмейстера.

Но Стоцкий, уподобившись каменному изваянию, стоял не шелохнувшись, посматривая на вошедшего Виноградова.

Полицейский, стоявший подле Краюшкина, нагнувшись, произнес ему в самое ухо для пущей убедительности:

– А по мордасам?

Сцена изрядно позабавила Виноградова. Отсмеявшись, он весело поинтересовался:

– Каково вам в наручниках, Виктор Алексеевич?

– И вы туда же, Григорий Леонидович, – обиженным голосом протянул Краюшкин. – Мало того что бока мне изрядно намяли, так еще и признавать не хотят.

– Отпустите его, – великодушно разрешил Виноградов, махнув рукой. – Это наш питерский коллега, агент Виктор Краюшкин.

Полицейский, стоявший поблизости, даже не попытался скрыть своего изумления:

– Кто бы мог подумать! Однако как он бранился, когда мы вошли в комнату!

– Интересно, что бы вы на его месте делали? – усмехнулся Виноградов.

– Он не только вас переиграл, но и меня с компаньоном, – подал голос со своего угла Макарцев. – Не будь он фараоном, так в большие артисты бы выбился.

– Хватит дурачиться, господин Макарцев, – посуровел Виноградов. – Меня интересует, где находятся деньги.

Медвежатник устало улыбнулся:

– Судьба денег меня интересует не меньше вашего.

– Ах, вот как. И кто же тогда их, по-вашему, унес? – глуховато спросил Виноградов, в глубине души осознавая, что медвежатник говорит правду.

– А вы бы лучше спросили у той дамочки, что выскочила с двумя чемоданами, – почти торжествующе произнес Макарцев. – Ну какова, бестия! – в его голосе послышался почти восторг. – Это какой же умище надо иметь, чтобы такое ловкое дельце провернуть и всех нас в дураках оставить! Причем надула она не только меня, но и своего кавалера, – кивнул Макарцев в сторону пригорюнившегося Евдокимова. – А знаете, я даже где-то рад, что получилось именно таким образом. Пускай лучше деньги достанутся этой бестии, чем вам!

Повернувшись к Краюшкину, Григорий Леонидович спросил:

– Сколько было подлинных ценных бумаг?

– Около трехсот тысяч, но мелкими бумагами. Остальные были фальшивые – крупными.

– Как же вы, гражданин Макарцев, такой опытный грабитель и так легко попались на уловку женщины? Ай-яй-яй! – покачал головой Виноградов. – Окажетесь в кутузке, так вас там засмеют, узнав, что вокруг пальца вас обвела барышня. А вы что скажете, гражданин Евдокимов? Кажется, она была вашей невестой?

– Мы с Анной собирались пожениться на следующий месяц, – глухо вымолвил Ираклий.

Евдокимов выглядел подавленным. Самое благоприятное время, чтобы поднажать и добиться признания.:

– Получается, что она вас бросила?

Губы Евдокимова болезненно дрогнули. Вскинув пронзительный взгляд на Виноградова, как если бы он собирался выкрикнуть какое-то проклятие, произнес вопреки ожиданию тихим, почти убитым голосом:

– Получается, что так.

– Квартира принадлежит ей?

– Она всегда говорила, что это ее квартира. Теперь я в этом очень сомневаюсь. Она не могла провернуть такую операцию в одиночку!

Виноградов понимающе закачал головой, изображая сочувствие.

– Как же так получилось, что вас переиграла женщина? Неужели вы ничего не подозревали? Конечно, у нее должен быть сообщник, не могла же она одна пронести в комнату такое количество фальшивых процентных бумаг, это во-первых… А потом, нужно время, чтобы все эти ценности разместить в нужном порядке. Темные – на дно сундука, настоящие – на поверхность. Ей кто-то помогал. Господин Макарцев, можете сказать, кто к вам приходил в последнее время?

Неожиданно Макарцев расхохотался. Громкий смех буквально душил его. Вытирая кулаком брызнувшие из глаз слезы, он, насилу справляясь с накатившим приступом, произнес:

– Не подумайте, что я смеюсь над вашими потугами. Я смеюсь над собственной безалаберностью. Как же ей можно было верить! Попался, как какой-то безусый гимназист! Ну конечно, как же я сразу не обратил на это внимания?

– Вы что-то вспомнили, гражданин Макарцев?

– Вспомнил! За день до прихода господина Серафима… Или как там вас? – кивнул он в сторону Краюшкина. -…к нам приходил еще один господин, который представился приказчиком магазина «Одежда». Он-то и принес ей два чемодана. Мне тогда еще странным показалось, чего это вдруг одежда такая тяжелая. Теперь все становится понятно! Оказывается, он передал ей в чемоданах темные процентные бумаги. Ну, хитра! И это после всего того, что у нас с ней было. Ну что за женщина! Она одновременно крутила с нами обоими любовь, а у нее, оказывается, был на примете кто-то третий! Чего же ты меня глазками-то сверлишь? – с усмешкой обратился Макарцев к Ираклию Евдокимову. – А может, скажешь, что не догадывался?

Евдокимов подавленно молчал.

– Хотя это уже не имеет никакого значения. Не знаю, где вы будете ее искать, но найти ее вам будет очень непросто.

– Караул! – громко позвал Виноградов и, когда на его зов вошли двое полицейских, распорядился: – Уведите голубчиков! Нам еще будет о чем с ними поговорить.

Как только за арестованными закрылась дверь, Григорий Леонидович произнес:

– Самое неприятное во всем этом деле то, что от меня ждут немедленных результатов. Признаюсь вам откровенно, я уже сегодня хотел было доложить господину Трегубову о завершении нашего дела. Теперь придется повременить… А вы молодец, – широко улыбнулся Виноградов, глянув на Краюшкина. – Признаюсь, не ожидал от вас этакого. Вы сделали даже больше, чем от вас требовалось. У вас на щеке ссадина небольшая. Не шибко ли вас помяли?

– Ерунда! – отмахнулся Краюшкин. – Видно, без этого нельзя было обойтись.

Виноградов глубоко вздохнул:

– Триста тысяч, конечно же, деньги. Но успех мог быть более впечатляющим.

Выдвинув ящик стола, он извлек связку из трех ключей и шагнул к сейфу, стоящему в самом углу. Безошибочно отыскав нужный ключ, он вставил его в замочную скважину и повернул. Покой кабинета нарушила негромкая мелодия «Боже, царя храни», и дверца сейфа слегка приоткрылась.

Аккуратно собрав пачки процентных бумаг, лежавшие на столе, Григорий Леонидович разместил их на полках сейфа. Действовал методично, где-то даже привычно, чем-то неуловимо напоминая банковского служащего. Трижды повернул ключ, затем захлопнул дверцу, и вновь прозвучала музыка. Правда, в этот раз не столь бравурно.

– У меня такое впечатление, что Анна Герасимова знала о том, что за квартирой ведется наблюдение. Если нет… Как тогда объяснить, что она исчезла буквально перед нашим приходом? Виктор Алексеевич, вспомните ваши приключения в гостинице, – взгляд Виноградова почерствел, – может, вы как-то случайно проговорились одной из барышень о готовящейся операции?

– Григорий Леонидович, помилуйте! – взмолился Краюшкин. – Да я бы под пыткой подобного не произнес, не то что по пьяному делу!

Со лба Григория Леонидовича исчезла упрямая складка, губы разомкнулись, показав ровный ряд зубов. Желтоватых, но зато своих.

– Ладно, это я так спросил, к слову. Как же она все-таки узнала?

– Григорий Леонидович, постойте, кажется, я знаю, в чем дело, – взволнованно произнес Краюшкин. – Когда я проживал в гостинице, ко мне приходил человек из тайной полиции…

– И?… – удивленно протянул Виноградов.

– Он говорил о том, что пришел ко мне по вашему поручению, так как они действуют заодно с Московской сыскной полицией.

– О чем вы? – недоуменно поднял брови Григорий Леонидович. – Я никого к вам не посылал.

Установившаяся тишина была невыносимой. Казалось, что Виноградов и не думал ее нарушать. До него начинал доходить смысл сказанного: сначала побагровел его лоб, затем краснота понемногу стала опускаться вниз, все более заливая лицо, пока, наконец, не добралась до подбородка.

– Как он выглядел?

– Неприметный, как и всякий тайный агент. Невысокого росточка, с тонкими усиками. Шатен. Не без манер. Да у меня и в мыслях не было заподозрить его в чем-то противозаконном! – искренне выдохнул Виктор Краюшкин.

– Однако… О чем вы тогда с ним говорили?

– Он сослался на вас и сказал, что поимка преступников должна идти строго по плану. Что не должно быть никакой отсебятины. Иначе можно сорвать все дело.

– И что же вы ему сказали?

– Я ему обещал, что все будет идти так, как оговаривалось с вами ранее. Он и ушел, – пожал плечами Краюшкин. – Даже улыбнулся на прощание… Теперь я понимаю смысл его улыбки.

– Эх, голубчик мой, – тяжело вздохнул Григорий Леонидович, – ну как же вы так обмишурились? Неужели не могли отличить тайного агента от простого мошенника?

– Уверяю вас, Григорий Леонидович, он говорил и действовал, как тайный агент. Уверенно прошел в нумер… Без приглашения расположился в креслах…

– Голубчик мой, если бы мы принимали за тайных агентов всех тех, кто без приглашения расположился в креслах, знаете, что бы тогда было? – вздохнул Виноградов. – Молчите… То-то и оно! Вас просто обвели вокруг пальца. Я же вам говорил, что за вами станут наблюдать, будут анализировать ваше поведение. Одну группу преступников вам удалось обмануть, однако другие оказались куда проворнее! Ладно, чего уж об этом. Теперь нам важно выяснить, что это за преступники и как они выглядят. То, что это крупные рыбы, ясно вне всякого сомнения, а если так, то, следовательно, они уже были в поле зрения полиции. А вследствие этого у нас имеется возможность узнать их по фотографиям. Итак, давайте начнем!

Виноградов подошел к огромному дубовому шкафу, занимавшему едва ли не всю стену, и, открыв дверцу, вытащил из него альбом внушительных размеров.

– Трудно представить, что каких-то десять лет назад мы обходились без фотографий. А сейчас все они здесь. – Широкая ладонь Виноградова с толстыми короткими пальцами легла на альбом. – Не думаю, что это может быть какой-нибудь убийца. Среди карманников его тоже искать не станем. Громила?

– Тоже нет, – охотно подхватил Краюшкин. – Те действуют без деликатности.

– Совершенно верно. – Григорий Леонидович открыл первый альбом. – Мне кажется, что это какой-то мошенник высшей пробы, умеющий просчитать каждый свой шаг, как это делает гроссмейстер в трудной шахматной партии. Вы что на это скажете?

– Полностью с вами согласен, – ответил Виктор Краюшкин.

У Григория Леонидовича хранилась в шкафу целая портретная галерея, которая сумела бы дать изрядную пищу художникам и физиогномистам. Всех преступников Виноградов сортировал по родам преступлений, неустанно наполняя альбомы все новыми лицами.

За последние десять лет Григорий Леонидович являлся на каждое значимое место преступления. Городовые, зная о заведенном порядке, оцепляли то место, изгоняя любопытных за ограждение, а если преступление случалось в помещении, то его запирали, выставив караул.

Первым в комнату проходил Григорий Леонидович в сопровождении фотографа. И, не нарушая порядка вещей, велел фотографировать помещение сначала крупным планом, где произошло чрезвычайное, а потом отдельные предметы, орудия злодеяния и жертв.

Скоро кропотливая работа стала давать определенные результаты: уже через год альбом превратился едва ли не в полную антологию преступного мира Москвы, что позволило сократить раскрываемость злодеяний.

Фотолаборатория была едва ли не любимым детищем Григория Леонидовича, а потому для ее оснащения средств не жалел: покупал усовершенствованные камеры, а также всевозможные мелочи, позволяющие с предельной точностью воспроизвести картину трагедии.

К удивлению Виктора Краюшкина, альбом оказался необыкновенно внушительным.

– Здесь у меня собраны мошенники, – произнес Григорий Леонидович, – так что, прошу, пожалуйста, посмотрите повнимательнее.

Достаточно было заглянуть в альбом, чтобы понять – Григорий Леонидович большой педант. Снимки содержались в идеальном порядке, фотографии подписывались, а портреты преступников были подклеены на отдельные листки, где указывались их привычки и особые приметы.

– Пока ничего не вижу, – честно признал Краюшкин.

– Может быть, вы найдете хозяйку квартиры Анну Герасимову?.. Хотя я не думаю, что ее зовут именно так. И все-таки попытайтесь…

Не встретив знакомых лиц, Виктор Краюшкин перевернул еще одну страницу, на которой были запечатлены несколько женщин в приличных костюмах, весьма изящной наружности. Краюшкин не без удивления прочитал, что каждая из них входила в группу хипесниц.

На следующих страницах были наклеены фотографии, где было запечатлено еще несколько женщин, столь же обворожительных, – все они были трамвайными воровками. Одна из них, судя по записям в альбоме, была выпускницей дворянских курсов, имела кличку Фея, которая невероятным образом подходила к ее белокурым кудрям и обворожительной внешности. Встретишь такую – так еще и влюбишься!

Вряд ли возникнет мысль, что на счету у этой юной дамы весьма хитроумные мошенничества. Здесь же было написано, что барышня обладает невероятным даром убеждения, граничащим разве что с гипнозом. Если это не так, то как же можно объяснить, что граждане под ее чарами добровольно расставались с имуществом?

– Фотография – вещь довольно конкретная, – назидательно заметил Виноградов, – так что если даже фигуранты состарятся и лишатся всех своих зубов, то их все равно можно будет опознать и через полстолетия.

Виктор Краюшкин просматривал одну фотографию за другой.

Со снимков на него смотрели совершенно разные лица, в подавляющем большинстве кроткие и располагающие. Глядя на них, с трудом верилось, что за каждым лицом тянется череда хитроумных злодеяний. Некоторые из фигурантов, стараясь обмануть фотографа, пытались строить ему рожицы, нелепо скалились, но даже из-за этих масок просматривалась хищная натура их обладателей.

Григорий Леонидович сидел в сторонке и, попыхивая толстой сигарой, наблюдал за выражением лица Краюшкина. Иной раз на его губах мелькало нечто похожее на усмешку, ему определенно нравился его помощник. Так что со временем будет кому передоверить все свои дела. Останется только договориться с начальником сыскной полиции Санкт-Петербурга, чтобы тот не препятствовал переводу Краюшкина на службу в Москве.

Лицо помощника менялось от удивленного до откровенно брезгливого, и Виноградов с уверенностью мог сказать, какую именно фотографию Виктор Алексеевич рассматривает в данный момент.

В этот раз на его лице обнаружились какие-то новые оттенки: брови удивленно приподнялись и собрали на лбу несколько морщин, рот малость приоткрылся, как если бы в нем застыл возглас удивления.

– И что?

– Вот она! – с каким-то затаенным злорадством протянул Краюшкин.

Невольно создалось впечатление, что преступница находилась всего лишь в метре от него с застегнутыми на запястьях наручниками, и оставалось только спровадить ее в казенный дом.

Григорий Леонидович даже не поднялся со своего места, продолжая попыхивать сигарой, как если бы ничего не произошло.

– Вы уверены в этом? – почти равнодушно спросил он, пуская под потолок новое колечко дыма.

– Вы знаете, о ком я говорю? – перевел удивленно взглянул Краюшкин на ухмыляющегося Виноградова.

– Разумеется. Я даже могу сказать, какая именно фотография вас заинтересовала. Двадцать четвертая страница, вторая фотография справа.

– Совершенно верно, – обескураженно ответил Виктор Краюшкин. – Но как вы догадались?

– Можете назвать это интуицией или опытом, как вам будет угодно. Это ее портрет, причем последний, когда она попала в наше управление по чистой случайности. Мы проводили облаву на Хитровке, а она в это время гостила у своей приятельницы, которая содержала там девичий салон… Так сказать, для утех. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Разумеется!

– Тогда нам не удалось поставить ей что-то в вину, хотя за ней водились кое-какие грешки. Но зато получилась весьма интересная фотография. Думаю, что этот снимок поможет нам и в дальнейшем. – Виноградов потерял интерес к сигаре и положил окурок на краешек блюдечка. Тонкая струйка дыма, слегка искривляясь, уходила к потолку, где и рассеивалась. – Весьма привлекательная барышня. Имел честь познакомиться с ней поближе. Изворотлива, умна, способна давить на жалость, а у такого впечатлительного человека, как вы, мой друг, она способна даже выжать слезу. Так что я считаю ее весьма опасной особой.

– Трудно представить, что за таким ангельским лицом, – задумчиво протянул Виктор Алексеевич, справляясь с собой, – скрывается дьявол.

– Уверяю вас, дорогой мой коллега, ангельское лицо – не всегда признак добродетели. На своем веку мне пришлось повидать немало подобных противоречий… Переверните страницу, – произнес Виноградов, не вставая с места. – Видите в правом верхнем уголке фотографию весьма юной дамы? Не правда ли, она невероятно мила?

– Пожалуй что, – не уверенно произнес Виктор Краюшкин.

– Поначалу она проходила у нас как воровка и мошенница. Знаете ли, промышляла в театрах. Зайдет в будуар, попросит стул, а потом оказывается, что вместе с ним пропадает еще и сумочка какой-нибудь актрисы с золотыми украшениями. Занималась хиппесом, подсыпала снотворное своим клиентам. Три раза она не рассчитала… Так что за ней три загубленных души. Вот вам и барышня с милым лицом. – Григорий Леонидович поднялся и подсел к столу. – Хочу вам сказать, что она весьма талантливая особа, если это слово применимо к преступному ремеслу. Вот посмотрите на эту фотографию, – ткнул он пальцем в общий снимок, где были запечатлены выпускницы Смольного института благородных девиц. – Думаю, что барышню в первом ряду вы узнали сразу. После этого снимка прошло шесть лет, но время только добавило очарования к ее внешности. – Широко улыбнувшись, продолжил: – Так что советую вам впредь быть поосторожнее.

– Учту ваш совет, Григорий Леонидович, – очень серьезно отозвался Краюшкин.

– Давайте вернемся к нашей фигурантке. Весьма непостоянная особа, даже в именах. Когда я с ней виделся в последний раз, она называла себя Ангелиной Чижовой. Теперь, стало быть, она Анна Николаевна Герасимова. Ну-ну… Хочу вам заметить, дорогой мой Виктор Алексеевич, у нее весьма богатая биография. Происходит из мелких дворян, семья достаточно обеспеченная, но, видно, любовь к риску и разного рода авантюрам у нее была заложена в крови. Начинала она как обыкновенная воровка, работала всегда в паре с каким-нибудь молодым человеком, который непременно был и ее возлюбленным. Особа она весьма привлекательная, так что в мужчинах и сообщниках у нее недостатка не было. Работала на скачках, где, как правило, ошиваются состоятельные люди. Присмотрит какого-нибудь гражданина в дорогом костюме и пытается с ним завести разговор. А когда тот пригласит ее в нумер, так она обчистит его до ниточки со своим сообщником и тотчас скроется.

– Вам могут показаться мои слова в высшей степени странными, но она произвела на меня самое благоприятное впечатление.

Виноградов хмыкнул:

– Такие женщины и обязаны производить благоприятное впечатление. Иначе вы им просто не поверите. По нашим агентурным данным, зимой она любит появляться на похоронных процессиях.

– Почему именно зимой?

Виноградов невольно усмехнулся:

– Время года выбрано не случайно. Она подмечала пожилых людей, одетых в дорогие шубы и шапки и под видом молодой скорбящей вдовы знакомилась с ними. Причем весьма успешно – она ограбила трех миллионщиков! А квартиру одного из них она просто обчистила до нитки. Представляете, Виктор Алексеевич, вывезла даже стулья! Потом эту мебель мы собирали по всей Москве! Остается только выяснить, чья она напарница в этот раз. Так что у нас с вами впереди очень много работы. Но для начала узнаем, действительно ли ей принадлежит квартира. Дежурный! – громко крикнул Григорий Леонидович. А когда на его зов явился полицейский, любезно распорядился: – Вот что, голубчик, узнай-ка мне, кто проживает в квартире по адресу Мещанская, тридцать четыре.

– Сделаю, ваше высокоблагородие.

Через несколько минут дежурный вернулся и протянул начальнику Московской сыскной полиции листок:

– Квартира записана на бывшего чиновника министерства государственных имуществ Коссацкого Антона Ивановича. Личность весьма темная – большой кутила, фат и недобросовестный человек. Любит пожить на широкую ногу. Обманным путем приобрел четыре дома, которые приносили ему годовой доход около четырех тысяч рублей. Имеет также две квартиры, одна из которых находится на Мещанской. Несколько месяцев назад был уволен со службы и более нигде не появлялся. Есть основания думать, что он просто съехал за границу от многочисленных кредиторов. По нашим данным, у него имеется сестра, которая участвовала во всех его сомнительных предприятиях. Не исключено, что на Мещанской проживала именно она.

– Хм… Что ж, теперь многое проясняется. Вот только жаль, что обратили мы на нее внимание очень поздно.

* * *

В этот же день Григорий Леонидович наведался к начальнику тюрьмы Волоскову. Расположившись на жестком, малоудобном стуле, сыщик поинтересовался:

– Как там наш подследственный? О чем он беседует с супругой?

Начальник тюрьмы сидел от Виноградова через стол в плетеном кресле. Улыбчивый, благоухающий дорогим французским одеколоном, он производил благоприятное впечатление на всякого собеседника. У каждого, кто с ним общался, невольно закрадывалась мысль, что большую часть своего времени начальник тюрьмы проводит в дорогих салонах, а не в узилище.

Невольно хмыкнув, Волосков отвечал:

– Ничего такого, что было бы достойно вашего внимания, дорогой Григорий Леонидович. Мой подопечный больше говорит о любви. Если бы не толстые каменные стены, в которых он сидит, я бы подумал, что он переживает одно из самых романтических впечатлений в своей жизни.

Виноградов вышел от начальника тюрьмы крайне разочарованным.

Глава 27

БАРОНЕССА ФОН КАТРИН РОЗЕН

Баронесса фон Катрин Розен, спрятавшись от палящего солнца под белым широким зонтом, сидела в ресторации на набережной Москвы-реки за небольшим столиком и ела мороженое из глубокой металлической вазочки. Иногда барышня отрывалась от приятного занятия, но только лишь для того, чтобы посмотреть на кричащих чаек, что пролетали над рекой, едва не касаясь белоснежными крыльями водной глади.

– Извините… Разрешите присесть? – спросил подошедший молодой мужчина.

Пожав плечами, баронесса отвечала:

– Присаживайтесь, не куплено.

Молодой человек, откинув полы фрака, сел на плетеный стул.

– Могу ли я поинтересоваться, почему такая красивая женщина находится в полнейшем одиночестве?

– Вы обо мне ничего не знаете, я вовсе не одинока. Вам показалось.

– Но у вас такие грустные глаза, они могут свидетельствовать о том, что у вас случилось что-то неприятное. Наверняка вы поссорились со своим возлюбленным.

– А вы уверены?

– У такой красивой женщины просто обязан быть возлюбленный!

Молодой человек показался ей крайне забавным. Отставив мороженое в сторону, баронесса посмотрела на него с интересом.

– А если вы все-таки ошибаетесь? – произнесла она с некоторым вызовом.

– Не думаю. Вам может это показаться странным, но у меня имеется некоторый дар угадывать не только состояние человека, но и его мысли. Например, я могу угадать, кто ваш возлюбленный.

– Вот как? Это было бы интересно.

– Он занимает ответственный пост.

– Возможно.

– Это как-то связано с властью… Дайте мне вашу ладонь.

«Странный молодой человек. А какой интересный!» – невольно екнуло девичье сердечко.

– Если это вам поможет, – пожав плечиком, протянула баронесса руку.

Взяв тоненькие пальчики в ладонь, молодой человек произнес:

– О! Он служит в полиции. Скорее всего, в сыскной полиции. Я угадал?

– Хм… Предположим. Что вы еще можете сказать?

– Господи! – палец молодого человека прошелся по выпуклым бугоркам. – Неужели?

– Что вы там такого заметили?

– Кажется, я знаю, кто ваш возлюбленный.

– И кто же? – с интересом спросила баронесса.

– По вашей ладони видно, что это начальник Московской сыскной полиции Григорий Леонидович Виноградов!

– Вы следили за мной?

Молодой человек выглядел оскорбленным:

– Барышня! Вы обижаете меня недоверием, неужели вы думаете, что я способен на подобный поступок?

– Вы меня не так поняли…

– Но с Григорием Леонидовичем я знаком.

– Правда? – баронесса фон Катрин Розен загорелась неподдельным интересом.

– В какой-то степени мы с ним приятели. Теперь я понимаю, откуда у вас такое разочарование, он ведь полностью поглощен своей работой. А теперь признавайтесь, что между вами произошло!

– Мы должны были с ним совершить вояж, но неожиданно все отложилось в самую последнюю минуту. А ведь он мне обещал! – проговорила баронесса капризно.

– Вы не обижайтесь на него, барышня. Он действительно очень занят на службе.

– И что же такого он делает?

– Сейчас он занимается поисками одного очень опасного медвежатника.

Брови баронессы недоуменно взмыли вверх.

– Это какого-то циркача?

Слова баронессы развеселили молодого человека.

– Ха-ха-ха! Вы умиляете меня своей наивностью. Вовсе нет. Медвежатниками называют преступников, которые грабят банки.

– Ах, вот оно что! Я об этом ничего не слышала.

– Это самые опасные преступники! И от того, как скоро Григорий Леонидович отыщет этого медвежатника, во многом зависит его личная карьера. А еще ему нужно обязательно найти деньги, которые украл этот преступник.

– Вы многое знаете.

– Я же вам сказал, что я нахожусь с Григорием Леонидовичем в приятельских отношениях… Поэтому не обижайтесь на него, сейчас у него очень сложный период. А когда он завершится, то будет больше уделять вам своего внимания и выполнит свое обещание относительно вашей поездки.

Вздохнув, баронесса произнесла:

– Вот только когда наступит этот день?

– Скоро. В свою очередь, я могу даже помочь ему.

– Правда? – восторженно спросила барышня.

– Разумеется! У меня есть некоторые связи. Мне неловко в этом признаваться, но я попытаюсь даже как-то повлиять на императора.

– Вы это серьезно?

– Вполне. – Глянув на часы, молодой человек встревожился: – О! А мне пора! Обязательно передавайте Григорию Леонидовичу от меня большой поклон.

– Вы не назвали своего имени, – заметила баронесса.

Молодой человек улыбнулся:

– С некоторого времени я стал очень рассеянным. Передавайте ему привет от Савелия Николаевича Родионова. Не забудете?

– Постараюсь не забыть.

– Вот и славно!

Приподняв шляпу, молодой человек направился к пролетке, стоящей у самого ограждения. Ловко взобравшись на подножку, он энергично помахал барышне и откинулся под навес коляски.

– Ну, чего стоим, Мамай? – укорил Родионов. – Трогай! У меня еще масса дел.

– Канещна, хасяин!

* * *

– Итак, давайте начнем все сначала, меня интересует, каким образом преступникам удалось узнать о поступлении такого количества денег, – терпеливо произнес Григорий Леонидович, заложив руки за спину.

Румянец на полных щеках директора банка поблек, добавив ему дополнительно несколько лет. Приложив руки к груди, он прошелестел побелевшими губами:

– Вы меня в чем-то подозреваете? Я всю жизнь работаю в банках, можете спросить у моих коллег, у меня безукоризненная репутация. Вы можете поинтересоваться у кого угодно. В нашем деле с дурной репутацией не продержаться и месяца. А потом, в моей банковской карьере подобное случилось впервые!

Пытаясь снять напряжение, Виноградов улыбнулся:

– Не волнуйтесь вы так. Мне известно, что в этом деле вы совершенно ни при чем. У меня даже нет в мыслях вас в чем-то подозревать…

– Я из семьи потомственных финансистов, мой дед и мой батюшка были банкирами. Наша семья имеет высокую репутацию. А это, поверьте мне, дорогого стоит.

Виноградов сдержанно согласился:

– Мне это известно. Ответьте мне на такой вопрос: как работает ваша сигнализация?

Кабинет директора выходил в тенистый сад, через густые кроны кленов была видна огромная клумба с нарциссами, вокруг которой стояло несколько скамеек. Кабинет был просторный и очень удобный для работы. В углу размещался большой стол, поверхность которого была уложена белыми мраморными плитками. В центре под красным абажуром стояла настольная лампа. Сам директор сидел за высоким креслом, без конца ерзая. У правой стены стоял кожаный диван с небольшим столиком – весьма удобное место для переговоров.

Единственное, чего не хватало в кабинете, так это свежего воздуха, – окна были тщательно закупорены, прикрыта была даже форточка, как если бы директор опасался очередного вторжения в банк.

Григорий Леонидович упорно не желал присаживаться на предложенный стул и, заложив руки за спину, по-хозяйски расхаживал по комнате, всматриваясь в фотографии, развешанные по стенам. Одну из стен занимали семейные портреты, снимки фасадов зданий, где, надо полагать, служили дед и батюшка директора банка. Их портреты отыскались на самом верху. Дед был с небольшой окладистой бородой и в добротном сюртуке, какой могут позволить себе весьма немногие. Отец был запечатлен в студенческой тужурке. Наверняка снимок был сделан незадолго до выпускного дня – выглядел весьма задорно, а на смешливом лице пробивалась белесая юношеская бородка.

На какое-то время банкир замер в кресле, Виноградову даже показалось, что он сумел отыскать подходящее положение, но уже в следующую секунду тот заерзал вновь, явно волнуясь.

– Наша сигнализация проведена в околоточный участок и в кабинет господина полицмейстера. Над его рабочим столом загорается даже красная лампа. Я лично проверял, – смутившись, отвечал банкир.

– А околоточный участок от вас далеко?

– Близко. Сразу за углом. Так что и пяти минут бы не прошло, как они были бы здесь.

– Понятно, – кивнул Виноградов. – Кто принимает на работу служащих?

– Я лично беседую с каждым. В наш банк попасть не так просто. За пятьдесят лет своего существования мы заработали весьма серьезную репутацию. У нас очень солидная клиентура и каждый наш служащий подобран самым тщательным образом.

– Когда в ваш банк подошли процентные бумаги?

– Такие большие суммы поступают к нам один раз в месяц. Недели две они дожидаются назначения. А потом расходятся по клиентам.

– Вас не удивляет, что ограбление произошло как раз на следующий день после прихода этой суммы?

– Я никого не подозреваю.

– Как часто у вас увольняются люди?

– Место в банке считается очень хорошим, высокооплачиваемым, так что текучки, какую обычно можно наблюдать в других учреждениях, у нас нет, – с некоторой гордостью произнес банкир. – За последние два года у нас уволилось два человека.

– Среди них была женщина?

– Была, – утвердительно кивнул директор. – Молодая женщина, весьма ценный специалист. Она работала в кредитном отделе, – с готовностью отвечал банкир.

Вытащив фотографию из нагрудного кармана, Виноградов положил ее перед Елизаровым:

– Евстратий Иосифович, это случайно не та женщина?

– Позвольте, – поднял фотографию банкир. – Она самая! Вы хотите сказать, что эта женщина организовала ограбление?

– Возможно, – отвечал Виноградов, забрав фотографию. – Как она вам представилась?

– Анна Кирилловна Мазурова. Мы редко берем в свое учреждение женщин, но она и в самом деле оказалась весьма ценным работником. Интеллигентная, умная, у нее были блестящие рекомендации. Я очень сожалел, что она уходит. Неужели вы думаете, что это именно она? – Губы банкира болезненно скривились. Он явно надеялся, что господин полицейский убедит его в обратном, но Виноградов продолжал хранить молчание, с сожалением посматривая на банкира. – Кто бы мог подумать!

– К ней приходили какие-нибудь знакомые, родственники?

– Насколько мне известно, никто ее не посещал. Она целиком была сосредоточена на работе. Выполняла свое дело очень исправно и добросовестно.

– Если что-нибудь вспомните, позвоните по этому телефону. – Григорий Леонидович начеркал на бумаге несколько цифр и протянул ее банкиру.

– Если что-нибудь будет, так обязательно позвоню.

На лице банкира отобразилось облегчение, разговор подходил к концу.

Глава 28

РАЗВЛЕЧЕНИЯ ПОТОМ

Добравшись до Пречистенки, Серж велел остановиться и, щедро расплатившись с возницей, отпустил его восвояси. Следующего извозчика они наняли, за весьма скромную плату. Он довез их на окраину города, где Серж снимал небольшую комнату.

Место неприметное, третьесортное. В гостинице проживали неудавшиеся или списанные в тираж актрисы, мелкие чиновники и прочий люд, которых судьба потеснила на обочину жизни. Однако нешуточные страсти кипели и тут: люди спорили и расходились, создавали временные союзы, но только самым удачливым из них удавалось покинуть серое огромное здание с длинными коридорами и перебраться в собственную квартиру.

Но самое главное заключалось в том, что жильцам совершенно не было никакого дела до соседей по коридору. Вряд ли кто из них способен был вспомнить даже их имена.

Взяв два чемодана, Серж ринулся вперед. Анна шла следом, чуть поотстав. Поднявшись по парадной металлической лестнице и прошагав по длинному гулкому коридору, он остановился у порога своей комнаты. Поставив перед дверью чемоданы, Серж быстро извлек из кармана сюртука ключ и открыл дверь.

– Все! Теперь отсюда я не выйду целую неделю, пока не уляжется вся эта каша, – объявил Серж, повернувшись к Анне. – Ты просто молодец! Такая умница. Признаюсь, никак не ожидал от тебя подобного.

Широкая ладонь Сержа аккуратно опустилась на ее плечи, мягко погладив.

– Давай позабудем обо всем… Хотя бы на некоторое время. Мы заслужили это. Знаешь, я все переживал, что ты споткнешься, упадешь с этими чемоданами. Представляю, какое было бы зрелище, когда всю дорогу усыпали бы процентные бумаги.

Руки у Сержа были нежные и одновременно очень сильные, противиться их напору было чрезвычайно непросто. Следовало перевести дух, хоть как-то привести себя в порядок, а уж там, после бутылочки красного вина отдаться накатившимся чувствам.

Однако ладони Сержа были настойчивы и нетерпеливы. Не ведая стыда, пальцы заползли в разрез платья.

– Серж, успокойся… Давай оставим развлечения на потом, – произнесла Анна и невольно удивилась собственным интонациям. В них не было должной уверенности. Подобный голос обязан был подстегнуть мужчину к новым атакам.

– Ты меня сводишь с ума, Анна, – голос Сергея сорвался на предательскую хрипотцу, а дыхание сделалось коротким. – У меня нет более сил дожидаться.

– Господи, как все это банально, – вздохнула Анна, чувствуя, что крепость дала существенную трещину. А те немногие бастионы, что продолжали держать круговую оборону, вдруг утратили должную решимость и принялись сдавать позиции.

Все-таки этот Серж неотразим. И умеет добиваться своего от женщин. А главное, какие у него нежные и одновременно очень умелые пальцы.

– Ну почему все мужчины такие приставучие.

Возбуждение зародилось там, где находились пальцы Сержа, и начинало распространяться по всему телу, добралось до самого паха, и Анна безвольно прижалась к груди Сержа, почувствовав, как сильно забилось его сердце.

– Мы должны немедленно отпраздновать эту победу, – продолжал хрипеть Серж, – иначе в следующий раз нам не будет сопутствовать удача. Фортуна очень капризная барышня, и с ее желаниями следует считаться.

– Как ты все-таки умеешь уговаривать, – выдохнула Анна, вслушиваясь в себя.

В области паха распространялось тепло. Желание продолжало нарастать. От Сержа исходили уверенность и сила, за которой хотелось спрятаться от всяких невзгод.

– Давай я открою твоего любимого вина, и мы отпразднуем нашу победу, – предложил Серж.

– Я сдаюсь! – ответила Анна. – Только дай мне все-таки принять душ, а потом мне нужно переодеться. Пойми меня правильно, я, собственно не против. Но я не могу так, Серж.

Губы Сержа растянулись в довольной улыбке.

– Конечно, я тебя понимаю.

– Приготовь пока стол. Достань бутылку вина, я не заставлю себя долго ждать.

– У меня есть хорошее итальянское вино, как раз такое, какое ты любишь. А к вину – шоколадные конфеты с ромом.

– Мои любимые! – радостно захлопала в ладоши Анна. – Все-таки ты невероятный мужчина. Всегда чувствуешь, что нужно женщине.

– Этот день принадлежит нам, и мы его проведем вместе. А затем мы закажем ужин прямо в номер. Здесь за углом находится очень хороший ресторан. Там выпекают прекрасные расстегаи, и мне хочется их отведать. Давай прихорашивайся, – поторопил Серж, – а я пока сервирую стол и буду тебя ждать.

Комната была небольшая, но в ней имелся небольшой душ. Взяв из шкафа полотенце, Анна прошла в ванную комнату и повернула кран. Вода с густым паром обрушилась на эмалированную ванну, часто забарабанив. Приоткрыв дверь, барышня увидела, как Серж достал бутылку вина и умело разлил содержимое в высокие бокалы. Не мешкая, извлек из кармана белый порошок и насыпал его в один из бокалов.

Прочь отпали все сомнения. Где-то под грудной клеткой ворохнулось разочарование: «Жаль, вечер мог закончиться очень романтично».

Встав под упругие струи, Анна блаженно прикрыла глаза. Значит, не обманулась. Все могло произойти по-другому, они могли стать прекрасной парой, а такого внимательного и очень понимающего мужчины у нее не было никогда.

Приняв душ, Анна тщательно отерлась полотенцем, так, что кожу начало распекать от жара, и, одевшись, вошла в комнату. На столе, торжественно заняв центральное место, стояла початая бутылка вина, два наполненных бокала, коробка конфет и небрежно нарезанный сервелат.

В общем-то, и все.

Взяв один из бокалов, Серж произнес:

– Я бы хотел выпить за тебя. Если бы не ты, у нас этого ничего бы не было. Как тебе пришла такая идея?

Анна подняла бокал за тонкую длинную ножку, почувствовала, как прохлада растекается по всей ладони.

– Это мой секрет.

– Теперь мы с тобой богаты и всегда будем вместе. Знаешь, Анна, я считаю, что мне очень повезло в том, что я встретил такую барышню, как ты. Такие девушки встречаются только раз в жизни. Важно не ошибиться и рассмотреть их. Я один из тех счастливчиков, что сумел рассмотреть тебя. Мне повезло!

Бокалы соприкоснулись, издав звон.

– Ой! Кажется, кто-то постучался, – взволнованно произнесла Анна.

– Тебе показалось, – прислушался Серж.

– Все-таки нужно посмотреть, – настаивала Анна, – мало ли чего. А вдруг полицейские… Будет обидно, если эта комната станет для нас ловушкой.

– Ты права, – произнес Серж и, не пожелав расставаться с фужером вина, направился к двери.

Анна тотчас вылила вино в цветочный горшок и поставила бокал на стол. Некоторое время Серж стоял у дверей, прислушиваясь к тому, что делается в коридоре. Этаж казался вымершим, затем в самом дальнем конце коридора раздался чей-то приглушенный смех, увядший через минуту. Осторожно, будто бы опасаясь внезапного нападения, Серж открыл дверь и, выглянув за порог, всмотрелся в полумрак коридора. Ничего такого, что могло бы насторожить.

Закрыв дверь, он вернулся к столу и произнес с явным облегчением:

– Тебе показалось.

– Знаешь, в нашем положении может показаться все, что угодно.

– Да, ты права, – озабоченно произнес Серж. – Бдительность не помешает. Ты уже выпила свой бокал?

В его голосе послышалась откровенная обида: не обождала! Промокнув губы салфеткой, Анна произнесла:

– Вино вкусное, но только мне показалось, что оно как-то слегка горчит.

Натянуто улыбнувшись, Серж произнес:

– Это одно из лучших вин. Действительно, в послевкусье присутствует небольшая горчинка, но в этом и заключается особая пикантность, – осушив бокал в два больших глотка, спросил: – Ты что-нибудь еще хочешь?

– Ой, что-то я устала, Серж. Мне даже не хочется обедать, а ведь мне казалось, что такая голодная. Я немного посплю. Ты не будешь возражать?

– Ну конечно же нет, – участливо произнес Серж. – День и вправду был очень тяжелый. Я даже удивлен, что ты до сих пор держишься на ногах.

– Ты никуда не уйдешь?

– Куда же я могу уйти от тебя, моя прелесть? – возмутился Серж. – Давай я тебя провожу.

Осторожно, как если бы ее и впрямь покинули силы, Анна, опираясь на руки Сержа, добралась до постели и легла на толстую перину.

– Как хорошо, мне кажется, что я смогу проспать так целую вечность.

По лицу Сержа промелькнула тень.

– Вечность совсем не обязательно. Спи столько, сколько тебе потребуется для того, чтобы восстановить свои силы. А потом мы будем думать о том, как получше переправить процентные бумаги за границу. Я тебе говорил, что на таможне у меня имеются друзья?

– Говорил.

– Они нам помогут. Кое-кто из них у меня в должниках, так что… Ты спишь, Анна?

Раскинув по сторонам руки, Анна размеренно сопела. Сон был глубоким. Некоторое время Серж стоял около ее постели, прислушиваясь к дыханию. И, убедившись в том, что сон глубокий, отошел.

Приоткрыв глаза, Анна увидела, что Серж подошел к зеркалу, подправил галстук, слегка сбившийся в сторону, небрежным движением пальцев стряхнул соринку на рукаве сюртука и уверенно подошел к чемоданам, сиротливо стоявшим у самых дверей.

Приподняв, довольно хмыкнул, еще раз убедившись в их немалом весе. Денег, находившихся в чемоданах, хватило бы на несколько жизней. Повертел вокруг головой, словно осматривался: а не позабыл ли он здесь чего? Только после этого распахнул дверь. Некоторое время по коридору слышались его удаляющиеся шаги, а потом смолкли и они.

Поднявшись, Анна подошла к двери и заперла ее на ключ, после чего подошла к окну. Серж представлял собой желанную добычу для извозчиков. Достаточно было только одного взгляда, чтобы понять, – этот господин не поскупится! Действительно, уже через минуту к нему подкатил лихач и, спрыгнув с козел, заботливо подсадил важного господина в кресла. Аккуратно поставив в ногах багаж, Серж слегка махнул рукой. Анна даже как будто бы услышала его барственный голос: «Трогай, братец! Добавлю за скорость рыженькую!»

И уже через минуту экипаж скрылся из вида.

Подняв бутылку с вином, Анна вылила содержимое в раковину (на всякий случай, чтобы никто не отравился). Скинув с себя халат, надела новое платье. Контрастный душ пошел ей на пользу, сняв окончательно усталость. Анна повязала перед зеркалом шляпку, придирчиво всмотрелась – правильно ли она сидит на высокой прическе, и вышла из комнаты.

Глава 29

ПРЕЗАБАВНЫЙ ШУТНИК

На следующий день Серж намеревался отъехать в Кисловодск, где можно было не только славно отдохнуть, но еще и поиграть в покер. Благо денег у него теперь было много. И уж если очень не повезет, то можно будет проиграть половину чемодана.

Даже в этом случае он не обеднеет.

Анна?…

С ней ничего не случится. Разве что только проспит сутки, но такой вынужденный отдых пойдет ей только на пользу с ее-то расшатанной нервной системой. Правда, на следующий день может побаливать голова, но в таком серьезном предприятии, какое он сумел провернуть, не обойтись без этого. А то, что касается обмана, то здесь нет ничего страшного. Мужчины всю жизнь обманывают женщин, так что он не самый худший из них. От разочарований еще никто не умирал. Барышне только понадобится немного времени, чтобы позабыть его, а там она отыщет себе другого. Возможно, он будет покрасивше и окажется более внимательным к своей избраннице.

Поймав извозчика, Серж громко провозгласил:

– В Малый театр. Только побыстрее, братец, – нетерпеливо поторопил Серж. – У меня дела!

– Это я мигом, барин, – басовито протянул возница. – Вы даже моргнуть не успеете. – И, взмахнув кнутом, скомандовал лошадке: – Пошла, милая!

Уже через четверть часа экипаж въехал на Театральную площадь. Попридержав вожжи перед помпезным фасадом здания, кучер объявил:

– Пожалте, барин! Добрались! – Глянув на громоздкие чемоданы пассажира, предложил: – Может, вам помочь, ваше благородь, а то уж больно багаж крупный.

– Не утруждай себя, голубчик, – отвечал Серж, подхватывая чемоданы. И, не удержавшись от распиравшего веселья, широко осклабился: – Своя ноша не тянет!

– Так-то оно, конечно, верно, – почесал пятерней под подбородком извозчик и, видно подумав о чем-то своем, прокричал в спину удаляющемуся Сержу: – А только оно по-разному получается!

Толкнув высокую дверь, Серж вошел в помещение театра.

В нем работала молодая двадцатилетняя актриса кордебалета со сценическим псевдонимом Жизель. Характер у нее был легкий, как тополиный пух, оно и к лучшему – ветреные женщины всегда являлись слабостью Сержа. От серьезных барышень у него просто скулы сводило, а этим он готов был бросить под ноги родительское имение…

Точнее, то, что от него осталось.

С Жизель Серж познакомился в буфете театра. Весьма презабавное место! По-своему оно представляло изнанку театральной жизни. Сюда нередко заглядывали ведущие артисты театра, любили околачиваться молодые актрисы, нуждающиеся в покровительстве влиятельных особ. От остальных Жизель отличалась тем, что у барышни у просматривался настоящий характер, и однажды она призналась в том, что лелеет мечту войти в число ведущих актрис театра. Для этого оставалась всего лишь мелочь – подыскать подходящего покровителя. На столь ответственную роль она выбрала отставного пехотного офицера, посчитав его баловнем судьбы, имеющим многомиллионное состояние. Правда, у нее день ото дня стали закрадываться большие сомнения, и однажды она попросила его предоставить доказательства своего богатства, объявив, что в случае обмана она найдет себе другого богатого покровителя.

Расставаться с актрисой было жалко: несмотря на юный возраст, в любви она преуспела, и близость с ней доставляло Сержу немалое удовольствие. У него было серьезное подозрение, что постель она воспринимала как театр, где реализовывала свои актерские амбиции, что, впрочем, только добавляло ее облику очарования. В какой-то момент он даже осознал, что остальные женщины его перестали интересовать. И Серж всерьез стал задумываться о том, что ее объятия он променял бы на три дюжины женщин, что были у него до знакомства с ней.

Разубеждать барышню в своей несостоятельности не хотелось, уж слишком она была хороша в постели. И вот сейчас Серж, не лишенный артистических эффектов, хотел продемонстрировать ей «батюшкино наследство», которое, причуды ради, таскал в двух больших кожаных чемоданах.

Поднимаясь по мраморным ступеням Малого театра, Серж невольно усмехнулся: «Можно только представить, как вытянется девичье лицо, когда она увидит чемоданы, до самого верха заполненные деньгами. Можно поклясться, что подобного зрелища видеть ей прежде не приходилось, да и вряд ли она сумеет увидеть нечто подобное в будущем».

Поднимаясь по лестнице театра, Серж натыкался на заинтересованные взгляды молоденьких актрис – весть о том, что он стал покровителем Жизели, мгновенно распространилась по театру, и теперь всем хотелось поближе рассмотреть предполагаемого мецената.

Серж невольно вздохнул. Знали бы они о том, что сюртук, в котором он заявился нынче в театр, стоимостью почти две тысячи рублей, ему пришлось стащить из примерочной. Можно сказать, что таким образом он сумел немало сэкономить. Зато в таком нарядном сюртуке можно показаться в любом приличном обществе.

Артисты, встречающиеся ему в коридоре, с некоторым недоумением поглядывали на его объемные кожаные чемоданы, очевидно полагая, что в них размещается театральный реквизит. Интересно, как бы у них вытянулись физиономии, если бы они узнали о подлинном содержимом чемоданов.

Вот и будуар Жизель.

Серж поставил чемоданы у порога, чтобы поскрестись в дверь, как вдруг она распахнулась, и из комнаты вышел слегка раскрасневшийся режиссер театра. Глянув на Сержа, затоптавшегося в нерешительности, произнес:

– Прошу прощения, сударь… Репетиция-с, – и, слегка сконфузившись под настороженным взглядом Сержа, добавил: – Эти молодые актрисы постоянно нуждаются в опеке. Да-с, ранимые существа!

Постучавшись, Серж подхватил чемоданы, прошел в будуар. Жизель он застал сидящей перед большим зеркалом, разрумянившуюся. Высокая прическа чуток сбилась на сторону, а на выпуклый лоб тонкими пружинками из середины прически свешивались темно-каштановые волосы. Откинувшись в высоком кресле, она обмахивала разгоряченное лицо широким японским веером.

– Ах, это ты, – смутившись, произнесла Жизель. – Ты не постучался.

Следовало бы прогневаться, наговорить упреков, но вся его решимость мгновенно сломалась о широко распахнутые глаза Жизели.

Женщина с такой внешностью грешить не способна!

– Я постучался, но ты не услышала, – заметно обиженным тоном произнес Серж.

– Просто я задумалась. – Веер пришел в еще большее неистовство. – Ох, здесь так жарко! – Губы ее вдруг капризно надулись. – Фи-и, – произнесла она, – ты пришел ко мне без цветов. Ты же знаешь, Серж, как артисты любят цветы! А ведь сегодня у меня первая большая роль. Я выходила на сцену три раза. А наш режиссер сказал, – в какой-то момент барышня запнулась, – что если я усиленно поработаю над собой, то непременно буду играть в «Чайке» главную роль.

– Как это прекрасно! Извини, милая. – Чемоданы стояли посредине гримерной, бочок к бочку, как однояйцевые близнецы. – Я действительно не принес сегодня тебе цветов, в чем очень каюсь, но у меня для тебя есть нечто большее. Посмотри на эти чемоданы.

Повернув любопытное личико к чемоданам, девушка произнесла:

– И что же в них особенного?

– А ты пофантазируй, – мягкими интонациями предложил Серж.

Захлопав в ладоши, барышня весело рассмеялась:

– Какой же ты милый! Как же я не догадалась об этом. В чемоданах находятся вечерние платья и французская шляпка, о которой я так давно мечтаю! Я угадала? – восторженно спросила Жизель.

– Не совсем… Подключай фантазию! – посоветовал Серж, любуясь ее сияющими глазами.

– Так это не платья? – обиженно протянула барышня.

– Милочка, дорогая, здесь нечто более ценное, чем вечерние туалеты, – уверенно сказал Серж. – Здесь твои наряды, украшения, кольца, кулоны, броши и все то, что ты себе пожелаешь.

Жизель снова рассмеялась.

– Занятно! Ты хочешь сказать, что в этих чемоданах находятся деньги? – недоверчиво посмотрела она на возлюбленного.

– Тебе это кажется невероятным? – пожал плечами Серж.

– Нет, отчего ж…

– Ты же как-то спрашивала, какое у меня состояние? Вот я и решил тебе его показать.

– Ты меня разыгрываешь? – неуверенно протянула Жизель. – Так ведь?

– Разве я могу так некрасиво поступать со своей любимой? Если не веришь, то можешь подойти и посмотреть.

– Ты сумасшедший! – протянула Жизель. – Разве такое возможно?

– Может, ты пожелаешь взглянуть?

Чуток наклонившись, Серж готов был открыть замки.

Пожав плечами, Жизель произнесла:

– Даже не знаю… Но если ты настаиваешь.

– Пожалуйста. – Аккуратно положив чемодан на стол, Серж вставил ключ в скважину и повернул: – А теперь смотри… О-па! – громко произнес он, приподняв крышку.

Закрыв узкой ладошкой рот, Жизель громко рассмеялась.

– А ты, оказывается, шутник! А я ведь и в самом деле чуть не поверила. Вот у кого мне надо брать уроки актерского мастерства… а не у режиссера. Знаешь, в твоем голосе было столько искренности, что я в самом деле подумала, будто ты таскаешь в этих дурацких чемоданах батюшкино наследство.

Серж заглянул в чемодан. Внутри лежали старые журналы, какие-то свертки бумаг, множество вырезок из газет. В нем было много всего…

Чего там не было, так это денег!

– Этого не может быть! – побледнел Серж. – Они должны быть там.

– Браво! Браво! – захлопала в ладоши Жизель. – Как это правдоподобно! Серж, ты прирожденный артист! Когда ты входишь в образ, у тебя даже лоб покрывается испариной. Ой, господи! – Губы Жизели сочувственно сложились в трубочку. – Дай я тебя вытру!

– Постой, – отстранил протянутую руку Серж.

Положив на пол второй чемодан, он щелкнул замками и не без волнения открыл крышку. Скомканные газеты, старые журналы, в самом углу комом лежали рейтузы и еще платье, аккуратно сложенное. Помнится, именно его Анна надевала в прошлом месяце. Это, надо понимать, памятный подарок?

– Какая прелесть! – всплеснула Жизель руками. – Ты все-таки порадовал меня вечерним платьем. Ну, полноте! Я уже убедилась в том, что ты большой шутник. Кто же будет таскать батюшкино наследство в обыкновенных чемоданах.

Сглотнув набежавшую горечь, Серж выдавил хрипло:

– В этих чемоданах находились процентные билеты на сумму два с половиной миллиона рублей и пятьсот тысяч наличными.

– Господи, что с тобой?! – взволнованно произнесла Жизель. – На тебе просто лица нет. Да ты, похоже, и вправду не шутишь!

– Да какие тут могут быть, к черту, шутки?! В этих чемоданах находилось все мое состояние.

– Ну, милый, чего ты так тревожишься? Нужно будет вызвать полицию, она обязательно отыщет злоумышленника, и тебе вернут твои деньги!

– Ты ничего не понимаешь, – прошипел, Серж. – Какая, к черту, полиция!

– Давай я тебя приласкаю, – погладила она его по щеке. – И у тебя все пройдет.

– Оставь меня! – отмахнулся Серж.

– Фи-и, – вспыхнула Жизель, – какой ты все-таки невоспитанный.

Высоко вскинув подбородок, Жизель поднялась и направилась к дверям. Уже у порога она обернулась:

– И не приходи ко мне больше! Между нами все кончено! А если заявишься, так я попрошу Ибрагима, нашего дворника, вышвырнуть тебя вон!

– Жизель! – запоздало выкрикнул Серж.

Громко хлопнула дверь, поставив в их отношениях точку.

Пнув в досаде распахнутый чемодан, Серж не без злорадства проследил за тем, как по гримерной разметались журналы и газеты. Затем, подняв другой чемодан, он с силой швырнул его в стену и со злорадством наблюдал за тем, как закружились по комнате вырезки из газет.

* * *

С Жизелью покончено. Жаль! Славная барышня, а главное, понимающая. Весьма недурно она танцевала канкан, выше всех задирая ноги. Ее умение весьма впечатляло и заставляло в усиленном режиме работать воображение.

Очевидно, придется искать другой источник вдохновения. Распахнув дверь, Серж поплелся по коридору. У самой лестницы он едва не столкнулся с режиссером, делавшим внушение какому-то артисту. Поймав его насмешливый взгляд, Серж высморкался на мраморный пол и глубокомысленно произнес прямо в удивленные физиономии господ артистов:

– Вот так оно и бывает. Да-с!

В этом театре он решил более не появляться. Натянув на самый лоб шляпу, Серж направился к экипажам, стоявшим на углу Малого театра.

– Константин Петрович! – раздался за спиной негромкий и весьма учтивый голос.

Внутри у Сержа полыхнуло. На какое-то мгновение даже перехватило дыхание, как если бы он вошел в студеную воду. Губы невольно приоткрылись, пытаясь втянуть в себя живительную порцию воздуха.

Повернувшись, он увидел нескольких мужчин, решительно шагавших в его сторону.

* * *

Константином Петровичем Савицким он был пять лет назад, когда служил в армии. Уже на втором году, крупно проигравшись, он был вынужден оставить службу. Но его деятельная, неугомонная натура толкала его на новые авантюрные приключения. Однажды, оставшись без копейки денег в кармане, он неожиданно пришел к очень простому, но весьма важному умозаключению: зачем тратить деньги на карточные игры, пытаясь заполучить дополнительную сотню, когда можно без особого риска самому печатать деньги.

Пришедшая мысль неожиданно окрепла и не желала его покидать. По прошествии некоторого времени он стал ловить себя на том, что всерьез планирует заняться производством фальшивых купюр. Причем наиболее удачной формой для подделок он считал сторублевку, практически не имевшую цветных красок.

Мысль настолько прочно поселилась в его сознании, что со временем он не мог ни о чем думать, кроме как о производстве поддельных ассигнаций. А однажды, сев за стол, он набросал примерный план на предстоящий месяц. Первое, что следует сделать, – подыскать подходящую бумагу, краски, найти хороших граверов, способных выполнить лекала, а уже затем можно подумать об изготовлении типографских станков.

Печатание денег всегда было прерогативой государства, и к всякого рода мошенникам оно относилось весьма критически. Еще со времен царя Гороха особо хитроумным заливали в глотку свинец. Просвещенный век внес в наказание фальшивомонетчиков свои коррективы. Теперь их отправляли на каторжные работы, так что даже у самых закоренелых имелась надежда когда-нибудь вернуться к прибыльному ремеслу.

И все-таки в этом деле следовало проявлять крайнюю осмотрительность. Нечего было и думать о том, чтобы печатать деньги на территории Российской империи. Когда дело касалось фальшивых банкнот, сыскной аппарат проявлял чудеса изобретательности в поисках злоумышленников, так что лучше всего деньги печатать где-нибудь за границей.

После некоторых размышлений Савицкий решил, что наиболее благоприятной страной, ввиду значительных демократических свобод, является Франция. Ее правительство будет сквозь пальцы смотреть на изготовление денежных знаков других стран.

В сравнительно короткий срок Савицкий освоил технологию изготовления фальшивых денег, и скоро он свободно расплачивался ими на территории Российской империи и даже отдавал фальшивыми купюрами карточные долги.

Раз в полгода он возвращался в Париж и, заперевшись в подвале дома, некогда служившем винным погребом, печатал очередную партию денег. Затем заказывал дорожный сундук с двойным дном, куда аккуратно складывал ассигнации, и направлялся в Россию. Конфиденциальность, как и желание клиента, во Франции уважались, а потому ему ни разу не задали вопрос о столь необычном заказе. Главное, чтобы он был вовремя оплачен!

Первые негативные перемены произошли четыре года назад, когда он направлялся в очередной раз в Россию. На французской границе таможенник почему-то очень придирчиво осматривал его дорожный сундук. Даже несколько раз постучал пальцами по боковым стенкам, но, пробормотав нечто невразумительное, дал разрешение на отъезд.

Второй раз его заставили серьезно поволноваться уже в Москве, когда он, покупая себе жакет, расплатился фальшивой купюрой. Приказчик, въедливый малый лет двадцати пяти, довольно долго рассматривал сторублевку на свет, а потом вынес окончательный вердикт:

– Сойдет!

В третий раз, уже специально искушая судьбу, Серж попытался расплатиться сторублевкой в банке. Служащий довольно долго вертел ее в руках, смотрел на свет и даже для чего-то помуслякал уголки бумаги, вслед за чем признал ее подлинной. Подгоняемый дьяволом, устроившимся у него под языком, Константин Савицкий широко улыбнулся и сделал признание:

– А ведь эта купюра фальшивая.

– Вот оно как? – удивленно посмотрел на фальшивомонетчика банковский служащий. – Приносите таких денег как можно больше. Я их у вас все приму, – и, расценив жизнелюбие Савицкого по-своему, сказал: – Только вот вы зря смеетесь, молодой человек, в России появились фальшивые сторублевки весьма высокого качества. И начальство потребовало от нас, чтобы мы повнимательнее относились не только к сторублевкам, но и к лицам, которые их сдают.

Уголки губ Савицкого дрогнули, улыбка деформировалась в неприятный оскал.

– Пока в России такие проницательные служащие, ее финансовой безопасности ничто не угрожает.

Но с той минуты Константин Петрович стал пристальнее относиться к событиям, происходящим вокруг. Более не искушая судьбу, он выехал в Екатеринбург, где на фальшивые рубли прикупил у старателей золотого песка, после чего, не мешкая, отъехал в Париж.

Приехав в свой небольшой домик, который он снимал последние три года, Константин испытал большое разочарование. Едва он перешагнул порог, как к нему в комнату заявился хозяин, розовощекий корсиканец. Сочувственно закивав головой, он вдруг предположил, что его постоялец имеет какие-то конфликты с законом. Удивившись подобному предположению, Савицкий спросил, почему он так считает, и хозяин, будучи отзывчивым малым, рассказал без утайки о том, что в прошлом месяце три дня подряд около его дома вертелись агенты царской сыскной полиции. Дважды они подходили к нему, как хозяину дома, и расспрашивали о постояльце.

Расплатившись щедро с хозяином, Савицкий не стал более искушать судьбу – в ту же ночь, разобрав станок на части и аккуратно упаковав его в несколько объемных сундуков, он под именем Сергея Леонидовича Никифорова съехал в Россию.

Савицкий даже придумал себе легенду: представлялся отставным поручиком, уволенным из армии за карточный долг. Зная его страсть к карточным играм, которую он никоим образом не скрывал, в подобную легенду верилось легко.

Именно тогда он и задумал печатать не деньги, а процентные бумаги, имеющие куда меньше степеней защиты, чем денежные купюры.

* * *

Повернувшись, Савицкий увидел прямо перед собой грузного мужчину лет пятидесяти пяти, вида вполне добродушного, в старомодном галстуке и плащевой накидке. В шаге от него стояли еще три человека с непроницаемыми лицами. Природа таких людей была ему знакома. У них имеется скверная привычка носить в каждом кармане по пистолету.

– Извините, вы меня с кем-то спутали, – отвечал Савицкий.

Коротко поклонившись, он попытался было пройти, но молодой человек, стоявший рядом с грузным господином, проявляя завидную расторопность, крепко уцепился за его рукав.

Толстяк добродушно рассмеялся, отчего его крупные щеки пришли в движение.

– Забавно, право! Как же я могу вас с кем-то спутать, Константин Петрович? Мы вас ищем очень давно, с того самого времени, как в России появились банкноты высокого качества. Кажется, именно эти деньги вы печатали в Париже? – все так же добродушно поинтересовался толстяк.

– Простите, с кем имею честь общаться? – холодно спросил Савицкий.

– Извините, что не представился… Статский советник, начальник сыскной полиции Григорий Леонидович Виноградов. Вам не знакома такая фамилия?

– Впервые слышу, – не разжимая зубов, произнес Савицкий.

– Да, конечно… Я популярен только в специфических кругах… Но о вас я, поверьте, наслышан премного! Может, хотите, чтобы я напомнил вам кое-что из вашей биографии?

Константин Савицкий молчал.

В какой-то момент его взбудоражила отчаянная мысль: а что, если, вырвав руку, сломя голову броситься через Театральную площадь и попытаться затеряться в узких улочках? Но осмотрительность подсказывала ему, что угрюмые господа с непроницаемыми лицами просто пристрелят его, не вынимая рук из карманов.

– Мы ведь вас тогда в Париже чуть-чуть не арестовали. Вы, наверное, не знаете, но у нас с французской полицией имеются определенные соглашения. Мы разминулись с вами всего лишь на каких-то полтора часа. Возможно, мы бы вас задержали на границе, но вы скрылись от нас под другой фамилией, которую мы установили позже… Никифоров. Вот никак не думалось, что наши пути могут пересечься подобным образом. А у вас, батенька, талант! Провернуть операцию на три миллиона рублей! Я обещаю похлопотать за вас, авось скостят срок, если вы скажете, где находятся деньги, – без прежней иронии произнес Виноградов.

– Хм… Неприятно сознавать, но меня провели, как гимназиста. У меня нет этих денег.

Виноградов нахмурился:

– Я знаю, что вы шутник и в свое время пошутили не только в России, но и во Франции. – Голос Виноградова становился все строже. – Но сейчас, я вас уверяю, не самое подходящее время для шуток. При вас было два чемодана с деньгами, где они?

– Эти чемоданы находятся в гримерной актрисы Жизель. – Криво усмехнувшись, добавил: – Весьма подходящее имечко для такой милой крошки. Но в чемоданах не нашлось даже мятой банкноты. Одни газеты и стопки старых журналов.

– Вы хотите сказать, что она вас обманула.

– Представьте себе.

– Вижу, что вы не очень расположены к беседе, – печально произнес Виноградов, – что ж, видно, придется продолжить с вами разговор в следующий раз. Арестуйте его, господа!

Трое мужчин с непроницаемыми лицами выдвинулись вперед. У одного из них блеснула в руках какая-то цепочка, и, прежде чем Савицкий успел что-то предпринять, наручники на его запястьях защелкнулись со зловещим звуком.

Откуда-то из-за спины подкатила пролетка. Один из мужчин подсадил Савицкого на нее, после чего грузно плюхнулся рядом, придавив телом полы его сюртука. Другой, такой же тучный, расположился с противоположной стороны, так что не было никакой возможности выбраться из этих невольных объятий.

Глава 30

ОТРЯД ЛЕТУЧИХ СЫЩИКОВ

Это был тот самый случай, когда следовало использовать отряд летучих сыщиков. Такое подразделение было создано Виноградовым три года назад с дозволения господина министра. К услугам отряда обращались тогда, когда в короткий срок требовалось отыскать подозреваемого. Обычно агенты летучего отряда довольствовались словесными портретами и, разъезжая на лихачах, фильтровали прохожих через свою цепкую память. Каждый из сыщиков имел многочисленную агентурную сеть среди дворников, половых и коридорных, то есть в тех местах, какие по обыкновению любили посещать злоумышленники. А потому в течение короткого срока подозреваемый отыскивался. Все решала оперативность и умение не дать подозреваемому выскользнуть из города, а потому на заставах выставлялись наряды, где задерживался всякий, подходящий под словесное описание.

Разбившись по трое и вооружившись браунингами, сыщики летучего отряда рыскали по городу в поисках преступника, не брезговали появляться в самых сомнительных притонах.

В этот раз тоже все решало время. Собрав десятников летучего отряда, Григорий Леонидович, сердито шевеля густыми бровями, вещал:

– Разбейтесь на группы, переверните весь город, напрягите информаторов и всех, кто может знать о перемещениях преступников. Злоумышленники должны быть пойманы сегодня же! Они не могли далеко уйти.

Лица начальников групп были внимательны и серьезны. Григорий Леонидович не однажды убеждался в том, что в летучий отряд подобрался особенный люд, от остальных полицейских, и без того не улыбчивого народа, они отличались какой-то особой обстоятельностью. Несмотря на различный возраст, сложение и социальное происхождение, сыщики в отряде очень напоминали друг друга. Их сходство усиливали темные костюмы с непременным котелком на затылке.

В какой-то степени отряд считался элитарным, и не только потому, что чаще всего им давали задания, которые не способны были выполнить другие подразделения, а еще и по значительному жалованью, превышающему оклады околоточных едва ли не в два раза. Желающих попасть в отряд не убавлялось, но предпочтение чаще всего отдавалось молодым людям, отслужившим срочную. Кроме физической силы от них требовалась мгновенная реакция и умение отлично стрелять из пистолета.

Виноградов не мог припомнить случая, чтобы сыщики из летучего отряда не оправдали возложенных надежд. Они не только задерживали злоумышленника, но и умело добывали от него признания.

Положив фотографию на стол, Виноградов сказал:

– Прошу ознакомиться, господа. Это и есть Константин Петрович Савицкий. Вполне типичное лицо, но надеюсь, что это не будет для вас препятствием.

Первым фотографию взял круглолицый бритоголовый мужчина лет сорока, которого все называли Кирилычем. Такую внешность, как у него, стоило назвать: «без особых примет». Подержав снимок в руках, он хмыкнул и передал его соседу.

Тот рассматривал фотографию с не меньшим интересом. Отчего-то пошевелил белесыми бровями и передал следующему.

Третьим человеком был худой, как жердь, мужчина лет тридцати пяти. Острые скулы добавляли ему дополнительную суровость, узкий лоб разрезала глубокая морщина. Из особых примет были разве что многочисленные веснушки, густо облюбовавшие узкую переносицу.

Снимок прошел по рукам начальников групп и вернулся с другой стороны к Виноградову.

– Мы отпечатали два десятка фотографий. Возьмете их у адъютанта. Все! – мягкая ладонь Григория Леонидовича легла на пухлую папку. – Не будем более тянуть время. А теперь на поиски, господа!

* * *

В течение ближайшего часа была опрошена добрая сотня извозчиков. Возницы, почесывая затылки, с интересом рассматривали фотографию.

– Этого господина бы я запомнил. Такой меньше чем рыженькую не даст. А нынче мне все мелкотравчатые попадались, гривенниками норовят заплатить.

Повезло Григорию Леонидовичу.

Грузный возница, не то татарин, не то башкир, глянув на протянутую фотографию, довольно хмыкнул:

– Как же мне его не помнить! Трешницу не пожалел! А потом еще полтину добавил. Поболее бы таких господ, – произнес он. – Ежели бы дела так скоро шли, так я бы еще одну кобылку прикупил. А там и старшего бы к коммерции приобщил.

На круглом лице Виноградова отобразилось довольство.

– Прекрасно! – вытянул он из рук извозчика фотографию. – Так за что же такая высокая цена?

Развалясь, возница лениво посматривал по сторонам: «Не соизволит ли кто прокатиться?» Но прохожие, не замечая томящихся в безделье лошадок, топали мимо. А стало быть, можно и поговорить.

– А потому что цельный час дожидался! Оно-то, конечно, и ничего, когда оплачено, – протянул возничий. – А только и беспокойство гложет, не обманет ли! Вот давеча взял я одного купца, к даме он торопился. Цельный четвертак посулил! Как он с тортом в подъезд зашел, так я его более и не видывал. Сунулся я было следом, так меня швейцар матерно попер, – в голосе кучера прозвучала нешуточная обида. – Не ждать же мне его всю ночь! Вот и пришлось съехать. А мне от того убыток!

Возница определенно был расположен к длительному диалогу.

– Значит, этот мужчина и женщина сели к тебе? – перебил его Виноградов.

– Дык куда же им еще садиться, как не ко мне? – подивился возница. – Я же тебе и толкую, цельный час ждал. Барышня вышла с двумя чемоданами, а он у меня в пролетке сиживал. Господин мне тогда сказал, что это его невеста, дескать, из-под венца ее увозит. Как же мне такому праведному делу-то не помочь, ежели промеж них любовь? Он мне тогда еще сказал, если вдруг какие охальники пролетку будут останавливать, так ты их плетью огрей, чтобы на чужую невесту не зарились. Ну, я и огрел одного, когда он на козлы пытался залезть.

– Вот оно что, – недовольно протянул Григорий Леонидович. – Вот только ты, голубчик, полицейского ведь огрел. Он ведь хотел злоумышленника задержать.

– Так кто же знал? – повинился возница.

– Куда же ты их отвез?

– Ясное дело куда, на Пречистенскую, там дом стоит с желтым фасадом.

– Поехали! – Сыщик с помощником плюхнулись в кресла. – Наяривай!

– Господа хорошие, а кто же мне заплатит? – обиделся кучер. – Чай, я не для собственного удовольствия лошадку гоняю. Она же у меня овес хочет.

– Не обижу!

– Ну, коли так, – весело махнул вожжами довольный кучер. – Поехали, милая!

Уже через четверть часа кучер выехал на Пречистенскую набережную. Потянув поводья, остановился у длинного здания с облупившимся желтым фасадом.

– Куда они пошли, знаешь?

– А кто ж его знает? Полтину за скорость добавили, ну и потопали себе за угол. Господин два чемодана нес, чуток впереди шел, а вот дама за ним плелась.

– Здесь есть какая-нибудь гостиница?

– Ни одного доходного дома не знаю, – заверил кучер. – То-то мне и странно было, чего это они потопали?

Григория Леонидовича осенило:

– А извозчиков здесь нет поблизости?

– Дык за углом ждут, милейший, – отвечал возница. – Оно как-то там удобнее. Народец прогуливается и обязательно кто-нибудь отыщется, кому проехаться захочется! Ох, хитро придумано! Решил поменять возницу, на тот случай, если кто-нибудь следом увяжется!

– Пойдем, – кивнул Виноградов спутнику и уверенно зашагал за угол.

Возница не обманул. На набережной в неровный ряд выстроились экипажи. Вытащив фотографию, он показал Виноградов, тощему дядьке с рыжей бородой.

– Я из полиции. Вот что, милейший, к тебе часом этот субъект не сажался?

Прищурившись на предложенную фотографию, кучер кивнул.

– Было дело… Он еще с дамой был. Красивая такая, – восторженно протянул возница.

– У мужчины было что-нибудь в руках?

– Чемоданы большие были, – уверенно отвечал рыжебородый. – Кожаные.

– Куда они поехали?

– На Остоженку.

– Ты уверен?

– Я, барин, не первый год кучером! – обиделся рыжебородый. – Ежели кого отвез, так никогда не забуду, куда именно.

– Давай поехали! – распорядился Григорий Леонидович. – Вот тебе рубль за скорость.

– Э-эх, – взмахнул возница кнутом. – Это по-нашему. А ну, потопали, шалые! Да я ради тебя, ваше высокоблагородие, коня не пожалею!

Скоро были на месте. Притормозив у массивного четырехэтажного здания, возница произнес:

– Приехали, барин!

– Вот тебе полтина! Мы скоро будем, как дождешься нас, так еще столько же получишь.

Простоватый возница широко заулыбался, пряча деньги в широком кармане халата.

– Это что же за день такой нынче! Что ни господин, так норовит полтину сунуть. Какой фарт повалил! Мне бы еще полтину, так я бы армяк купил, а то мой совсем прохудился, – задрал он рукав, показывая огромную дыру.

Скорым шагом сыщики направились к подъезду дома, приостановились у входа, пропуская грузную даму с болонкой в руках, и уверенно заторопились дальше. Здание переживало не самые лучшие времена, – взгляд постоянно цеплялся за потрескавшуюся штукатурку, за поломанные перила. В самом углу был проломан пол, а по углам кустистыми зарослями произрастала первобытная паутина. От прежнего величия оставались разве что мраморные ангелы, стоящие по обе стороны лестницы и стеклянные своды.

Длинные прямые коридоры, рассекающие здание, были полны жизни. Где-то в глубине хлопали двери и пронзительный женский голос звал Валерию Петровну на чашку чая. На втором этаже, столь же громко, гнусавый мужской голос требовал от Степаныча вернуть четвертной, а где-то высоко, наверняка под самым потолком, кто-то истошно горланил песни.

– Где же нам его искать-то? – задумался сыщик, посматривая по сторонам. – Не спрашивать же всех подряд!

– Вы кого-то ищете, молодые люди? – раздалось за спиной.

Повернувшись, сыщик увидел перед собой невысокого мужчину с седенькой задорной бородкой и каким-то озороватым молодецким взглядом. Взъерошенный, в старом армяке, который был невероятно велик для его узких плеч, он чем-то неуловимым напоминал потрепанного в бесконечных поединках воробья.

– Вы случайно не знаете, в какой именно комнате проживает вот этот человек? – показал сыщик фотографию Савицкого.

Глянув на снимок, старик нервно хмыкнул, строптиво выставив узенькую бородку.

– Позвольте узнать, с кем имею честь…

– Мы из полиции, ищем этого человека.

Череп у старика был высокий. Повернувшись, старик с интересом посмотрел на Виноградова. Костистая голова понимающе закачалась.

– Нечто подобное я и предполагал. Есть в вашем облике, господа, нечто этакое.

От старичка потягивало тяжелым перегаром. Он был из той категории людей, что не прочь опохмелиться за чужой счет, и вошедшие мужчины представлялись ему весьма подходящими кандидатурами.

– Так вы его знаете?

– Шляпочно.

– Где проживает этот человек? – сыщик умело скрывал нетерпение.

– Что-то с самого утра мне плохо думается, – посетовал старик. – Может, милостивый государь, чем-нибудь поможет?

– Держи, – сыщик сунул в костлявую ладонь рубль. – Выкладывай, что у тебя там, – не скрывая раздражения, произнес он.

Пальцы мгновенно сжались, упрятав монету.

– Как его звать, я запамятовал… Поселился он у нас три месяца назад. Дружбы ни с кем не водит. Мимо пройдет – даже кивком не удостоит, – обидчиво протянул старик. – Белую кость из себя строит! А только таковых голубых кровей у нас половина здания проживает. Я было как-то у него на опохмелку попросил, а он мне говорит: лучше бы ты, старик, воровал, чем у добрых людей копеечки постреливать. Слыхали?! И вот остается тогда подумать, чем же таким он занимается? А ежели он и вправду из дворян, так чего же в своем имении не живет?

– Сейчас он здесь?

– Нет, – уверенно отвечал старик, сунув деньги в карман. – Ушел. С дамой какой-то поднялся. Его не разберешь, у него все дамы разные. То певичек каких-то таскает, то артисток. Вот, давеча, цыганка у него цельную неделю проживала. Всем нашим гадала, удачу все сулила, а как ушла, так белье на чердаке пропало, что на просушку вывесили. Ясно дело, что ее работа! Кому же еще? Больше некому.

Старичок пребывал в благостном расположении духа. Предстоящая выпивка бодрила.

– Сейчас он все более в Малый театр хаживает, у него там зазноба объявилась. Тут наши рассказывали, что она из кордебалета, – кивнул он в сторону длинного темного коридора, откуда раздавался разговор двух немолодых женщин.

Виноградов невольно прислушался: речь шла о том, что мужик нынче помельчал и, даже оставшись на ночь, норовит по утру спереть серебряные ложки.

Взгляды женщин устремились на сыщика, и Григорий Леонидович отчего-то почувствовал себя неуютно под этими осуждающими взглядами. Невольно хотелось вывернуть карманы и доказать свою благонадежность.

– Из кордебалета?

– Ну, да… Там они все ноги задирают, – мечтательно протянул старик.

– А что эта за женщина, с которой он поднялся в номер?

– Я ее прежде здесь не видывал, – произнес старик. – Но то, что это настоящая дама, знаю точно! Осанка, поворот головы, и держалась так, как будто бы половина дома должны быть у нее в услужении.

– Значит, он выходил один?

– Один.

– У него в руках было что-нибудь?

– А как же! Два кожаных чемодана, – уважительно протянул старик. – Я с ним на лестнице столкнулся. Здрасте, говорю, милейший, а он даже голову в мою сторону не повернул. Не часто у нас жильцов с такими чемоданами повстречаешь. Я у него спрашиваю: так вы съезжаете, что ли? А он опять молчит. Только плечиком дверь открыл и вышел.

– Куда же он мог с чемоданами-то пойти?

– В Малый театр поехал, – уверенно сказал старик.

– С чего вы взяли?

– Я точно знаю, – убежденно проговорил словоохотливый старик. – Тут как раз лихач подкатил. А он ему так ручкой небрежно махнул, дескать, остановись подле меня. А когда уже на козлы взбирался, сказал: гони, братец, на Театральную! Я думаю, что он к своей артисточке поехал. Наверняка какой-нибудь вояж надумали.

– А женщина, с которой он пришел, там осталась?

– Так она следом и вышла, – озадаченно отвечал старик. – Я еще подумал, чего это они порознь? Поругались, видать. Не поделили чего-то. Я за ней из окошка наблюдал. А хороша! – прищелкнул он языком.

– Едем на Театральную! Немедля! – выкрикнул Виноградов, скорым шагом направляясь к экипажу.

* * *

Виноградов заметил господина Савицкого в тот момент, когда тот, распахнув тяжелую входную дверь, вышел на мостовую. Вид у него был взволнованный, он даже не обратил внимания на то, что задел плечом встретившегося на его пути мужчину. Повернувшись, тот, видимо, ждал от удаляющегося нахала извинений, но, не дождавшись, пожал плечами и направился далее.

– Куда он торопится?

– Хочет уйти переулком.

– Давайте за ним! – прикрикнул Виноградов.

Весело цокая копытами, лошадка пересекла площадь.

– Попридержи, – распорядился Виноградов.

Возница натянул поводья, и Виноградов расторопно, не дожидаясь своих молодых спутников, прыгнул на брусчатку.

– Константин Петрович! – крикнул Виноградов в спину удаляющемуся преступнику.

Савицкий сбился с шага, как если бы споткнулся о препятствие. Распрямляя неожиданно ссутулившиеся плечи, он повернулся:

– Вы ошиблись, господа…

Глава 31

БЕРУ ГРЕХ НА ДУШУ

Виноградов нервно расхаживал по комнате. Судя по всему, Савицкий говорил правду, да и какой ему теперь смысл лукавить?

– Я вам уже в сотый раз говорю, что денег в чемодане не было. Я пришел в театр к Жизели, открыл чемодан, а в нем была какая-то требуха из газет и журналов.

Григорий Леонидович выразительно хранил молчание. По всему видать, так оно и было. Сразу после ареста Савицкого они наведались в будуар Жизели. В центре комнаты валялось два пустых чемодана, а по комнате были разбросаны газеты и журналы.

– И где же, по-вашему, должны быть деньги?

– Я не знаю. И если вы их все-таки отыщете, я вам буду очень признателен, – едко произнес Савицкий.

– Ай-ай-ай, – покачал головой Виноградов. – Как же так получилось, что вас, такого опытного мошенника, обвели вокруг пальца? Даже как-то стыдно, право.

– Послушайте, – в глазах Савицкого вспыхнул огонек. – Мне кажется, что еще не все потеряно. Вам нужно ехать на Остоженку, Анна должно быть, там. Признаюсь, каюсь! Я хотел ее обмануть, взял грех на свою душу, предложил отметить ей наш успех, а потом высыпал в ее бокал вина снотворного. Наверняка она и сейчас спит в комнате.

– И сколько же она должна, по-вашему, спать?

– Думаю, что еще часов шесть.

Глубоко вздохнув, Виноградов произнес:

– Наивный вы человек! Теперь вижу, что вас и в самом деле крепко надули. Мы уже были в вашей комнате и никого там не обнаружили.

– Как?!

– А вот так, – развел руками Григорий Леонидович. – Как вы и сказали, на столе стояло два пустых фужера, бутылка французского вина, но женщины не было.

– Вот мерзавка! Как же я глупо попался! – в отчаянии воскликнул Савицкий. – Попался, как гимназист! Она просто играла со мной, как с каким-то мальчишкой. Ах, мерзавка! Я ничего не пожалею, чтобы отыскать ее. Гражданин начальник, я готов ответить на любой ваш вопрос.

– Что ж, начнем с начала. Значит, вы напечатали процентные бумаги?

– Было дело, но кто бы мог подумать! Выходит, что она знала обо всем с самого начала!

– Расскажите мне, как вы с ней познакомились?

На какое-то мгновение губы Савицкого дрогнули в теплой улыбке, выдавая нахлынувшие воспоминания. Но уже через мгновение сложились в кривую ухмылку.

– Где же может мужчина моего типа познакомиться с такой красивой женщиной, как Анна? Разумеется, в ресторации. Она пришла одна и собрала все восхищенные взгляды. Так что мне просто захотелось опередить остальных. Я был очень горд, что в тот вечер ушел вместе с ней.

– Как развивались ваши отношения?

– Довольно стремительно. Скоро мы с ней стали близки, – на какой-то миг тонкие губы Савицкого тронула блаженная улыбка.

– А вас ничего не насторожило в ваших отношениях?

– Позже мне показалось странным, что она слишком много обо мне знает. Тогда я подумал, что где-то невольно проболтался. Теперь понимаю, что она наводила обо мне справки. Вот только теперь мне хотелось знать, от кого именно она узнавала обо мне?

– Что именно она знала о вас?

– Она знала, что в армии я занимался электрикой. И в какой-то момент, когда я сильно нуждался в деньгах, она мне предложила провести сигнализацию в банк.

– У вас была необходимость в деньгах?

Вопрос оказался неприятен. Губы Савицкого сложились в кривую ухмылку.

– Я проиграл в карты крупную сумму денег. Следовало немедленно отдавать, и тут она мне сказала, что можно хорошо заработать.

– Сколько же она вам заплатила?

– Две тысячи рублей.

– Кстати, а как выглядит человек, которому вы проиграли в карты?

– Сравнительно молодой… Ему не будет даже тридцати пяти. Весьма пригож собой, с барскими манерами, владеет языками. Невероятным образом действует на барышень… К этому у него невероятный талант. Но я бы очень не хотел связываться с таким типом, он мне сразу дал понять, что если я не найду денег вовремя, то мой труп всплывет где-нибудь в Обводном канале. И знаете, мне отчего-то легко в это поверилось. Так что следовало отыскать деньги побыстрее.

– Выходит, вы с самого начала знали о том, что будет ограблен банк?

– Знал. Я рассказал ей, как следует отключить сигнализацию. Но потом Анна сказала, что можно провернуть такой вариант, когда все деньги достанутся нам…

– Ага… Она предложила вам напечатать фальшивые процентные бумаги?

– Именно так.

– Как же она узнала о вашем пристрастии?

Смутившись, Савицкий признался:

– Беру грех на душу… Как-то я рассказал ей о том, что баловался изготовлением фальшивых денег…

– Дальше, – поторопил Виноградов.

– Я достал несколько образцов процентных бумаг и начал изготавливать копии. Через пару недель у меня была отпечатана первая партия процентных бумаг.

– Кто будет вскрывать сейф, вы знали?

Савицкий отрицательно покачал головой:

– Не знал. Анна сказала, что сама подыскала этих людей, но знакомить меня с ними не стала. Но теперь понимаю, что одной провернуть такое дело ей не под силу. За ней кто-то стоял!

– Где она может быть?

– Понятия не имею! – в отчаянии воскликнул Савицкий. – Не исключено, что она находится где-нибудь на полпути в Париж!

– А вот это вряд ли! – убежденно отвечал Виноградов. – Уведите его в кутузку.

– Слухаю, – вытянувшись, отвечал надзиратель.

– Срочную служил? – насупился Виноградов.

– А то как же, ваше высокоблагородие. Как и полагается.

– А кто же тебя тогда учил «слухаю» говорить, дурья башка! – беззлобно отвечал Григорий Леонидович. – Нужно отвечать: «Так точно, ваше высокоблагородие»! Уразумел?

– А то как же! – обиженно поджал губы детина. – Уразумел.

Махнув рукой, Григорий Леонидович произнес:

– Ладно, ступай.

* * *

Подъехав на Мещанскую улицу, Виноградов распорядился:

– Вот что, братец, останови нас около этого дома.

– Как скажете, ваше высокоблагородь, – охотно отвечал кучер, натягивая вожжи. – Я вашу милость и в Тмутаракань могу отвезти, – охотно пообещал он, – главное, чтобы уплачено было.

– А вот в Тмутаракань не надобно, братец, – заверил Григорий Леонидович, – как-нибудь без того обойдусь.

Виноградов в сопровождении Краюшкина сошел на брусчатку и, поколачивая тростью базальтовую поверхность, вышел к зданию, где всего лишь несколько дней назад прятались злоумышленники. Теперь, не в пример прошедшему дню, улица выглядела пустынной, если, конечно же, не считать пивной, где мужики, вооружившись батареями кружек с разливным пивом, размеренно постукивали пересушенной воблой о край стола. Лица одухотворенные, какие можно повстречать разве что еще в церкви.

Но лоточники с газетчиками исчезли, как если бы их не было вовсе. От их недолгого пребывания остались разве что рваные газеты, которые теперь нещадно трепал набежавший ветер. Да еще пара горстей семечек у парадного подъезда, оброненных в суматохе. Глянув на окна третьего этажа, Григорий Леонидович увидел, что занавески распахнуты, а на подоконнике, растопырив листья во все стороны, стояла герань.

Ничего не изменилось, все в точности, как и было оставлено.

Виктор Краюшкин топал рядом, едва не касаясь плечом Виноградова. Как и подобает праздному гуляке, безделья ради кончиком трости он цеплял обрывки бумаг.

– И все-таки, куда исчезли процентные бумаги? Ведь никто из дома их не уносил, а за подъездом было установлено круглосуточное наблюдение.

– А вам не приходила такая мысль, что деньги где-то до сих пор лежат в одной из квартир здания? – спросил Краюшкин. – Причем они должны быть где-то вблизи той квартиры, где прятались медвежатники.

– И где именно, по-вашему, должны располагаться процентные бумаги?

– Мне думается, что, скорее всего, в одной из пустующих квартир, где давно никто не проживает.

– А знаете, вы ведь правы, – легко согласился Виноградов. – Давайте поинтересуемся у швейцара.

У входа в подъезд их встречал все тот же швейцар с длинной окладистой бородой, в которую длинными серебряными нитями вкралась седина. Осанка прямая, благородная, взгляд направлен поверх голов. Обычно так на необстрелянных новобранцев посматривает боевой генерал, за плечами которого не одна военная кампания.

– Послушай, голубчик, – заговорил Виноградов. – Я начальник сыскной полиции Григорий Леонидович Виноградов…

– Кто же вас не знает, ваше высокоблагородие! – заверил швейцар.

– Прекрасно! Ты мне вот что скажи, батенька, сколько квартир в вашем подъезде?

– Восемь.

– А сколько из них пустующих?

– Одна, ваше высокоблагородие.

– Кто там проживал?

– Купец Ксенофонтов. Как жена у него померла три года назад, так он в Париж и съехал. Сказывают, сошелся он там с какой-то престарелой мадам, вот и держат теперича совместное хозяйство.

– Значит, в квартире никто не проживает?

– Никто, – уверенно проговорил швейцар, – ежели бы кто там проживал, так я бы непременно знал.

– Прекрасно! А ключ-то от квартиры у тебя имеется, братец?

– А то как же! – почти обиделся швейцар. – Без него нынче никак нельзя. У нас ведь хозяйство большое. Мало ли что случиться может!

– Давайте поднимемся, посмотрим квартиру.

– Сейчас, господа, – сказал швейцар, удаляясь в служебное помещение. – Ключ только захвачу.

Через минуту он вернулся с большой связкой ключей в руках.

– Вот все они здесь, один к одному, от каждой квартиры. Бывает, что кто-то и забывает ключ, так сразу ко мне. Михалыч, говорят, отопри дверь. Ну, я со всей душой, – тяжело поднимался он по лестнице, пыхтя, как груженый паровоз. – Ежели гривенник за труд мне дадут, так и спасибочки. А ежели нет, так я и не обижаюсь.

Остановились напротив высокой дубовой двери.

– Вот здесь, господа.

Согнувшись, Виноградов внимательно осмотрел замочную скважину и, обнаружив на поверхности свежие царапины, поинтересовался:

– А вы уверены, что замок никто не открывал?

Швейцар выглядел оскорбленным:

– Да как же можно, господа хорошие, ежели я здесь на входе стою. А потом, как же ее откроют без ключа? Замок-то не простой, аглицкий. Чтобы его отворить, особый талант надо иметь.

– А может, у него и есть этот талант, а? Давай посмотрим!

– Ну что с вами сделаешь! Где же этот ключ-то? Ага, вот он, отыскался! – Толстые волосатые пальцы ухватили за дужку. – Уверяю вас, господа, тут даже с талантом такой замок не отомкнешь. – Дважды повернув ключ, швейцар открыл дверь. – Мне хозяин как-то говорил, что такого замка по всей России не отыщешь. Один он такой! Пожалте! – уверенно распахнул он дверь, пропуская вперед Виноградова с Краюшкиным.

Первое, что увидел Григорий Виноградов, когда перешагнул комнату, так это бумажные ленты, какими обычно перематывали процентные бумаги.

– Господи! – невольно воскликнул швейцар. – Этого не может быть! В последний раз я заходил сюда полгода назад вместе с хозяином квартиры. Здесь был полнейший порядок. Я сам расставлял мебель. А этого мусора не было и в помине.

Вздохнув, Виноградов прошел в глубину комнаты. Следом протопал Краюшкин.

– Я теперь больше ничему не удивляюсь. То, что и требовалось доказать… А ведь это не просто бумаги. – Наклонившись, Григорий Леонидович поднял ленту. – Знаете, что это такое?

– Да откуда же мне знать по своему скудоумию? – пожаловался швейцар.

От его былого величия осталась разве что русая борода. Осанка была уже не столь прямой, как полчаса назад, да и ростом как будто бы усох. Голос стал не такой трубный и больше напоминал шипение затертой пластины.

Хмыкнув, Виноградов продолжал:

– Этими лентами кассиры процентные бумаги перематывают в банке. Вот и остается тогда спросить: каким это образом они в комнате оказались?

– Вы, господа, чего думаете-то? – теперь в голосе швейцара послышались пискливые интонации. – Что это я? Да ни в жизнь на такое не способен.

– Да мы, милый мой, тебя пока не обвиняем, – задумчиво протянул Виноградов, сунув в карман порванную ленту. – Замок и в самом деле очень крепкий. Такой взломать под силу разве что самому Савелию Родионову!

– Не знаю я никакого Савелия Родионова, – в отчаянии воскликнул швейцар.

– Вас никто не обвиняет. А вы слышали про Савелия Родионова? – повернулся Виноградов к примолкшему Краюшкину.

– Наслышан, – охотно кивнул Виктор Алексеевич. – Одно время о нем много писали. Я слышал, что сейчас он проживает где-то во Франции.

Хмыкнув, Виноградов произнес:

– Судя по тому, что здесь творится, я бы сказал, что он уже вернулся.

– Возможно, что так оно и есть.

– Как вы думаете, что здесь произошло?

– Кто открыл этот замок, тот и есть организатор преступления, – отвечал Краюшкин. – Вряд ли на это способна женщина… Вот посмотрите на замок, – склонился Краюшкин. – Здесь нужна не только сила, но еще и знание механики. Женщине постичь эти премудрости сложно. Пока мы искали деньги в комнате, он спокойно пребывал этажом выше. А когда стало тихо, злоумышленник спокойно их забрал и ушел.

– Так оно и было, – кивнул Григорий Леонидович, невольно соглашаясь. – А вы никого не видели из посторонних в последнее время? – повернулся он к швейцару.

– Чужих здесь не бывает, – охотно отвечал швейцар. Теперь его голос звучал побойчее. – На то я и приставлен, чтобы не шастали. Добро стерегу.

– Может быть, вы видели полотеров, ремонтников, которые не должны были появляться в тот день в вашем доме?

Швейцар призадумался:

– Помнится, в тот день, как вы уехали, трубочист приходил. Я еще дверь ему на крышу отворял.

– Долго он пробыл?

– Да часа два! Когда он уходил, я у него еще спросил, все ли он прочистил. А он мне с улыбкой отвечает, что теперь дымить будет лучше прежнего.

– Куда он пошел?

– Как только он вышел, так к нему тотчас лихач подкатил.

– Что за лихач, запомнил?

– Как же не запомнить?! Морда у него такая разбойная была, узкоглазая. Трубочист ему еще рукой издалека помахал, дескать, подъезжай сюды!

– Как выглядел этот трубочист?

– Высок, – вскинул швейцар руку над головой. – Я ведь и сам роста немалого, а только на него снизу посматривал. Ну что еще… Пегая бороденка у него была и усища с аршин! Я еще тогда подумал, когда же это он мог такие усы отрастить. А на первый взгляд вроде бы и не шибко стар.

– Понятно, – обреченно кивнул Виноградов.

– Григорий Леонидович, – позвал Краюшкин, – взгляните сюда.

На подоконнике отчетливо проступали следы сажи.

– Вот оно что, – невесело хмыкнул Виноградов. – Следы от мешка. Наш трубочист не очень-то и торопился. Чего же ему спешить, если комната свободна. Наверняка еще и почаевничал. Гляньте вокруг, Виктор Алексеевич, может, где грязный стакан отыщется? А это что такое? – поднял начальник сыскной полиции с пола листок бумаги. – Никак меню! Что же тут написано? Ресторан «Берлин». Карта вин… Как же она сюда попала?

– Ее точно прежде не было! – убежденно заверил швейцар.

Виноградов покрутил в руках бумагу.

– Не похоже, чтобы ее тут оставил прежний хозяин. Да и в саже она… Фу-у, перепачкался! Наверное выпала из его кармана. Только зачем он ее таскал? Ага… Делал на ней какие-то пометочки, – сощурил близорукие глаза Григорий Леонидович. – Что же здесь написано?… Чего же это наш трубочист так опростоволосился? Вот что, давайте-ка с вами поедем в ресторан «Берлин». Надеюсь, что-то прояснится. А вы батенька, заприте дверь покрепче. И непременно сообщите, если увидите что-то подозрительное.

Глава 32

РЕСТОРАН «БЕРЛИН»

Едва они вышли из подъезда, как к ним подъехал лихач – бедового облика малец, с волосьями соломенного вида, торчащими во все стороны. Разбойная наружность не помешала ему низенько склонить голову и растечься елейным голосом:

– Присаживайтесь, господа. Много не возьму… А ежели гривенник добавите, так я буду премного благодарен.

– Что-то вид у тебя больно никудышный, братец, – добродушно заметил Виноградов, взбираясь на подножку.

– Уродился таким, ваше высокоблагородие, – весело отвечал возница. – Может, оно и к лучшему. Дурное к хорошему человеку не пристает.

– Ишь ты, как оно получается. А у тебя, оказывается, своя философия имеется. Ладно, поехали. Ресторан «Берлин» знаешь?

– Как же не знать! Кажный вечер туда народец отвожу.

– Вот и погоняй, давай!

У ресторана стояло несколько крытых экипажей. На облучках, явно скучая, поджидали своих пассажиров возницы. Чуток в стороне от центрального входа, едва ли не прижимаясь колесами, выстроились пролетки. То извозчики чином поменьше, рассчитывающие заполучить копеечку на празднике жизни. Временами это им удавалось: купец-миллионщик, сумасбродничавший из-за мальчишеского озорства, порой пренебрегал парадным выездом, положенным ему по состоянию, и выбирал для поездки самую скрипучую пролетку, расплачиваясь «катенькой» за сомнительное удовольствие.

Но чаще приходилось сшибать гривенники, и, чтобы не упустить удачу, кучера энергично вертели кудлатыми головами, взглядом отыскивая желанного клиента.

У самого парадного входа стояли еще три экипажа, запряженные по паре гнедых. То хозяйские! Для особо важных клиентов и, разумеется, для тех, кто желал ошеломить даму шикарным выездом. Как это ни странно, но частенько в дорогих экипажах разъезжали студенты – в желании изумить барышень роскошью парадного выезда и убранством тяжелого экипажа. Совсем не беда, что потом из-за отсутствия денег до собственного дома им приходилось добираться пешими.

Судя по унылым, вытянутым физиономиям возниц и их сгорбленным спинам, клиентура не обременяла их работой, а потому следовало запастись терпением в ожидании подходящего момента.

Лихо подрулив к парадному подъезду, возница натянул поводья, заставив кобылу закусить удила.

– Приехали, господа!

– Спасибо тебе, голубчик, – ухватившись за поручни, Виноградов шагнул на ступень.

– Ежели господа желают, так я могу и обождать, – угодливо проговорил возница, повернувшись к Виноградову, норовя при этом заглянуть под козырек его шляпы.

– Ничего, любезный, – отмахнулся от навязчивого кучера Григорий Леонидович. – Как-нибудь доберемся.

У самого входа в подъезд их встречал швейцар в длинном кафтане, расшитом золотыми галунами. Распахнув перед гостями массивную дубовую дверь, проговорил, вкладывая в басовитый голос приветственные интонации:

– Милости просим, господа!

– Любезный, мы из полиции. Нужно прояснить один вопрос.

В глубоко посаженных глазах швейцара вспыхнула настороженность, на какое-то мгновение, затемнив светло-серую радужку.

– Ах, вот оно что… Если что, так я могу ответить, на то я и приставлен. Я ведь всех здесь знаю.

– Что за народ к вам жалует?

– К нам публика солидная захаживает, – с некоторым сомнением произнес швейцар. – Громил здесь не бывает.

– А если кто из гостей разбушуется?

– Ежели подобное и случается, так у нас есть кому объяснить, что такое не позволено, – ненавязчиво попытался защитить честь заведения швейцар.

– Вы меня не так поняли, милейший, – широкой улыбкой Виноградов обезоружил подозрительного швейцара. – Мы занимаемся делами о наследствах. В Лондоне умерла весьма состоятельная дама, которая завещала все свое состояние одной молодой женщине. Поиски привели нас в ваш милый ресторан. Нам сказали, что в последний раз эта барышня ужинала за четвертым столиком вместе с молодым человеком, – уверенно предположил Григорий Леонидович.

– Хм… Опять кому-то повезло, – протянул завистливо швейцар. – Может быть, у вас фотография имеется, так я ее сразу опознаю. Я стою здесь с утра до самого позднего вечера.

Вытащив фотографию Анны, Виноградов протянул ее швейцару:

– Взгляните, пожалуйста!

– Как же, как же, – оживленно протянул швейцар, едва взглянув на фотографию. – Знакома мне эта барышня. Бывает она у нас в ресторации.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Неделю назад она была с молодым человеком. Сидела за четвертым столиком, – кивнул швейцар в дальний угол зала, отгороженный от остальной части забором из высоких фикусов.

– Как часто она здесь бывает?

– Видел я ее четыре раза, – уверенно продолжал швейцар, – такую барышню нельзя позабыть, уж слишком эффектно она выглядит.

– Она была одна?

– Всякий раз с разными мужчинами. Я еще тогда подумал, что у нее множество поклонников.

– Вы можете сказать, куда она уезжала? – спросил Виноградов, забирая фотографию.

– Могу, ваше высокоблагородие, – энергично отвечал швейцар, – потому что самолично для нее кучера ловил.

– И куда же?

– На Сухаревку, восемнадцать.

Сунув руку в карман, Виноградов побренчал мелочью и, вытащив из кармана рубль, протянул его швейцару:

– Возьми, братец! Выпей беленькой.

– Благодарствую, – склонился в полупоклоне швейцар.

– Вот что, любезнейший Виктор Алексеевич, – сказал Виноградов, когда они вышли на улицу. – Сейчас вы немедленно едете по этому адресу и задерживаете женщину.

– У меня нет полномочий, – засомневался Краюшкин.

– Вот я и поеду пока за этими полномочиями к прокурору. Вы задержите ее хотя бы ненадолго. Иначе она просто исчезнет от нас навсегда.

– Хорошо. Я еду! Человек! – выкинул Краюшкин вперед руку катившему мимо лихачу.

В просторном армяке и мохнатом малахае, «ванька», повернув скуластое лицо поинтересовался живо:

– Куды ехат, хасяин?

– Давай на Сухаревку! – ловко вскочил он на подножку. – Да поторапливайся!

* * *

Пролетка резво промчалась через сквер и, закатившись колесом в лужу, окатила волной прогуливающуюся пару. До ушей Савелия Родионова долетели обрывки ругательств, пробившиеся через ритмичные удары копыт. Обернувшись, Родионов рассмотрел угрожающе поднятую трость и искаженное в ярости лицо щеголя. Но уже в следующую секунду экипаж скрылся за углом, и Савелия перестали волновать забрызганные порты молодого франта, и позабылась его физиономия, искаженная в гневе. Некоторое время возница усердно погонял лошадку, петляя в переулочках, проезжая проходные дворы.

– Остановись! – приказал Родионов.

Пролетка укрылась в тени деревьев. Улица выглядела безмятежной. Только в самом конце в хриплом шальном лае надрывался пес. Вытащив из кармана револьвер, Савелий Родионов убедился, что он заполнен патронами, и сунул в карман сюртука.

– Ты не забыл, что нужно делать?

– Как же можно, хасяин? – всерьез обиделся возница.

– Просто напоминаю. А теперь гони, что есть силы!

– Канэщно, хасяин! – охотно отвечал возница и с размаху опустил плеть вдоль спины животного.

Стряхнув с губ хлопья белой пены, лошадка с готовностью устремилась навстречу остервенелому собачьему лаю.

Высекая копытами искры о булыжник, лошаденка въехала в узкий переулок Сухаревки.

– Тпру! – попридержал возница лошадь у крытого крыльца доходного дома. – Приехали, хасяин.

– Жди меня здесь, Мамай!

– Щту, хасяин! – с готовностью отозвался кучер, наматывая вожжи на ладонь.

Молодцевато спрыгнув, Савелий Родионов направился к подъезду. Приостановившись у входа, цепко осмотрелся и, не обнаружив ничего настораживающего, уверенно вошел в подъезд.

Через небольшое оконце между первым и вторым этажами на мраморный пол и стену падал поток света, беззастенчиво выпячивая неприглядность плохо окрашенных стен, небольшие кучки мусора в самом углу площадки и скомканный лист газеты. В подъезде было безмятежно, если не считать того, что через дверь второго этажа доносилось пиликанье скрипки.

Достав карманное зеркало, Родионов оглянулся.

Аккуратно стриженная бородка окаймляла высокие скулы, заостренный подбородок и ровным ободком спускалась к шее. Усы пшеничного цвета контрастировали с черной бородой. Наверняка женщины находили его внешность интересной. Взяв двумя пальцами за кончик бакенбардов, он осторожно потянул их вниз. Борода неохотно отлипала от тщательно бритого лица, принося болезненные ощущения. Краюшкин невольно поморщился. Отодрав бороду, он аккуратно уложил ее в карман, после чего столь же осторожно потянул за кончики усов. Уложив театральный реквизит в карман, Виктор Алексеевич вытащил зеркало и с гладко бритого лица убрал прилипший клей.

Вот теперь полный порядок. Поднявшись на этаж выше, Савелий Родионов остановился перед высокой дубовой дверью и негромко постучал. В глубине комнаты послышались быстрые шаги.

– Кто там? – произнес встревоженный женский голос.

– Открывай, это я, – поторопил Родионов.

Раздался поспешный поворот замка. Обиженно брякнула о косяк откинутая цепочка, и в чуток приоткрытую дверь он увидел настороженное лицо Анны.

– Мы не договаривались… Что-нибудь случилось?

– Случилось, – сказал Родионов, резво прошагав в прихожую. – Я пришел тебя арестовать!

– Опять ты со своими дурацкими шутками! – нахмурилась Анна.

– Мне не до шуток, собирайся быстрее! Скоро здесь будут легавые.

– Я не готова, мне нужно кое-что забрать…

– Бери все самое необходимое, и уходим. Если, конечно, не желаешь ближайшие десять лет провести на каторге. Поторопись. Две минуты на сборы!

Глава 33

ВОДОЧКИ, БРАТЕЦ, ОТКУШАЙ

Вздохнув, Григорий Леонидович отправился в Московский сыск.

Оставалось последнее – арестовать Анну (или как там она себя величает) и забрать чемоданы с процентными бумагами. Следовало признать, что дело могло бы значительно затянуться, не окажись в его распоряжении такого верткого малого, каким оказался Виктор Краюшкин. Надлежало сказать, что его в Московский сыск направило само провидение. Как только из этой чертовки будет выжат последний государев рубль, нужно будет написать прошение императору о том, что Виктор Краюшкин достоин скорейшего повышения по службе. С такой недюжинной хваткой, как у него, он может пойти весьма далеко. А там, глядишь, через каких-нибудь пару лет он и сам окажется у него в подчинении.

Расследование близилось к завершению. Казалось, что благоприятное настроение начальника сыскной полиции передалось и лошадке, которая, бодро потряхивая гривой, приближалась к управлению.

Возница попридержал пролетку у самого парадного подъезда и, заполучив щедрые чаевые, боднул лохматой головой:

– Благодарствую, ваше сиятельство!

Пребывая в благодушном расположении, Григорий Леонидович постучал кучера по широкому плечу и по-отечески посоветовал:

– Водочки, братец, откушай. Сегодня у меня стоящий день.

Возница разлепил неулыбающиеся уста и клятвенно пообещал:

– Непременно, ваше высокоблагородие. Как же без того? Выпью беленькую за ваше здоровьице.

Едва кивнув полицейскому, стоящему у входа, Виноградов уверенно прошел в свой кабинет. На столе аккуратной стопкой лежала корреспонденция, на самом верху которой – конверт из кабинета министров. В какой-то момент Григорий Леонидович, едва не поддавшись соблазну, хотел было распечатать его, но, переборов желание, сначала решил позвонить начальнику сыскной полиции Санкт-Петербурга.

Через минуту его соединили с Петром Александровичем Филипповым – старинным приятелем, с которым он некогда начинал службу в Департаменте полиции.

– Петр Александрович? – жизнерадостно поинтересовался Виноградов, услышав знакомый глуховатый голос.

– Он самый. С кем имею честь беседовать?

Григорий Леонидович довольно хохотнул.

– Слышу, что ты меня не узнал, Петр Алексеевич. Значит, богатым буду. Это Григорий Леонидович Виноградов тебя беспокоит.

– Ах, вот оно что! Слушаю тебя, Григорий Леонидович.

– Спасибо тебе, что ты отправил ко мне Краюшкина. Весьма толковый малый оказался, сумел мне помочь разобраться с этим банковским делом. Говорю откровенно, если бы не он, так и не знаю, как бы я справился!

– О каком Краюшкине ты говоришь, Григорий Леонидович?

Голос Филиппова прозвучал недоуменно.

Внутри Виноградова неприятно ворохнулось от дурного предчувствия.

– Как о каком?.. О Викторе Алексеевиче, – неуверенно протянул Виноградов.

– Помилуй, дорогой мой Григорий Леонидович, я никуда не посылал Виктора Алексеевича. Последний месяц он безвылазно находится в Санкт-Петербурге. Мы загружены работой выше головы. В городе творится что-то невообразимое! А тут еще предстоит доклад императору… Чего молчишь? Случилось что-то серьезное?

– Боюсь, что да… Как выглядит этот Краюшкин?

– Ну-у… Вот он стоит рядом со мной. Сейчас мы расследуем довольно запутанное дело о мошенничестве… Замешана женщина. Кстати, следы ведут к вам, и, думаю, мне скоро понадобится твоя помощь…

– Как выглядит Краюшкин? – нетерпеливо перебил Виноградов.

– Росту Краюшкин небольшого, ниже среднего. Коренастый. Лицо круглое. Всегда тщательно выбрит. Не терпит ни усов, ни бороды. Этого достаточно?

– Вполне. Теперь понимаю, – протянул Виноградов.

– Так что случилось, Григорий Леонидович, объясни ты мне толком!

– Извини, Петр Алексеевич, не сейчас. Как-нибудь потом.

Положив трубку, Виноградов громко выкрикнул:

– Дежурный!

На громогласный оклик вбежал перепуганный полицейский. Прежде он никогда не видел Григория Виноградова в таком душевном смятении.

– Здесь я, ваше высокоблагородие!

– Вот что, голубчик, давай собирай всех и выезжай на Сухаревку, восемнадцать. Краюшкина Виктора Алексеевича знаешь?

– Кто же его не знает? – невольно подивился полицейский. – Господин из Санкт-Петербурга, прикомандирован к нашему ведомству.

– Вот что, передать летучему отряду, что он мошенник и преступник, выдает себя за господина Краюшкина. Арестовать незамедлительно, как только повстречают!

– Вот оно что! – невольно подивился дежурный. – Кто бы мог подумать! А на вид такой представительный господин.

– Сколько до Сухаревки?

– Думаю, что за полчаса управимся!

– Ну, чего стоишь? Живее! – поторопил Виноградов, выходя из кабинета.

* * *

У самого окна в небольшой квадратной комнатке на деревянном полу лежал большой холщовый мешок, перепачканный сажей. Развязав горловину, Родионов принялся бросать на стол пачки с деньгами.

– Быстро перекладывай деньги в чемодан.

– Мне бы хотелось увеличить свою долю, – неожиданно запротестовала Анна. – Ты сам знаешь, как я рисковала. Могло быть все гораздо хуже.

– Мне не нужна была твоя инициатива, – продолжал Савелий Родионов освобождать мешок. – Ты сама во многом виновата.

Анна продолжала наблюдать за тем, как пачки с деньгами, падая на стол, продолжали рассыпаться. Казалось, что им не будет числа.

– Послушай, Виктор, не скрою, я во многом виновата. Но я тоже пострадавшая сторона, мне бы хотелось компенсации.

– Сколько ты хочешь?

– Пятьдесят тысяч.

– А не много?

– Этих денег мне вполне хватит, чтобы оставить навсегда свое ремесло.

Показав пачку денег, Савелий Родионов сказал:

– Вот они. Ты их получишь, как только мы выберемся из города. Каждый пойдет в свою сторону. А теперь давай помоги мне и сложи деньги в чемодан. Иначе за нас это сделает начальник сыскной полиции.

Раскрыв чемодан, Анна проворно принялась перекладывать в него деньги. Глянув на часы, Савелий произнес:

– Сможешь закончить без меня.

– Конечно. Чемодан я вынесу сама. Не такой уж он и тяжелый.

Савелий Родионов подошел к окну и увидел, что верный слуга продолжал сидеть на облучке, цепко и внимательно посматривая по сторонам. Татарин был спокоен и сдержан, от его внимательного взгляда не могло укрыться даже малейшее движение.

– Хорошо. Нам дорога каждая минута. Я пойду найму лихача. Не искать же мне его, когда в руках деньги!

– Ступай! – легко согласилась Анна.

Приподняв мешок с деньгами, Родионов высыпал оставшиеся деньги на стол, понаблюдав за тем, как пачки, наползая друг на друга, скатывались вниз, покрывая пол. И, швырнув пустой мешок в угол, вышел из комнаты.

Савелий вышел на лестничную площадку. За спиной мягко закрылась дверь. Подъезд был пустынен, а с верхнего этажа навязчиво звучала музыка патефона.

Выскочив из подъезда, он поманил пальцем возницу проезжавшего мимо.

– Четвертной заработать хочешь?

– А кто же не хочет, ваше сиятельство? – с готовностью отозвался извозчик, преданно посмотрев на господина. – Только что делать надобно?

– Безделицу!

Извозчик кивнул. Каких только чудаков не встретишь! По всему видать, этот из таковых, коли способен за пустяковину швыряться ассигнациями.

Из подъезда, сгибаясь под тяжестью чемодана, вышла Анна.

– Отвезешь даму без остановок туда, куда она попросит. И чтобы нигде не останавливался! Уяснил?

– Как же не понять? Сделаю все в лучшем виде.

Савелий поторопился навстречу барышне.

– Значит, мы расстаемся? – спросил Родионов, принимая у нее чемодан.

– Нам больше ничего не остается, я буду тебя вспоминать.

– Не сомневаюсь.

– Я бы хотела получить расчет, – проговорила Анна.

– Разумеется, – отвечал Родионов, поставив чемодан на край тротуара. – Где же у меня кошель? Он был в сумке. Ах да, я, кажется, оставил его у возницы. Послушай, любезный, – сделал Савелий несколько шагов по направлению к пролетке. – Я тут оставил свою сумку. На креслах.

Покрутившись на облучке, возница проговорил:

– Ну, ежели она где-то здесь, так она никуда не денется, господин хороший. Ага, кажись, вот она… Вы бы не переживали, ваше высокоблагородье, у меня все в точности. В наше время честного человека трудно встретить, я из таковых. Вот из-за того и терплю всякие неудобства, – пожалился кучер.

– Господи, где же чемодан? Он стоял здесь! – в ужасе воскликнула Анна.

– Э-эх, господа хорошие! – в сердцах покачал головой возница. – Как же это вы так без пригляду? Тут жулик на жулике сидит. Оглянуться не успеешь, как упрут!

– Здесь кто-нибудь проходил? – посуровел Савелий, посматривая по сторонам.

– Какой-то бродяга. Но кто бы мог подумать! – в отчаянии воскликнула Анна.

– Куда он пошел?

– Кажется, в ту сторону, – махнула Анна на смежный переулок.

– Господа, это случаем не ваш чемодан? – вышел из-за угла высокий полицейский. В правой руке он крепко держал мужчину тщедушного вида, а в левой – огромный чемодан коричневого цвета. – Судя по облику этого господина, – брезгливо поморщился полицейский, – у него не может быть такого дорогого чемодана. Ясно, что он его где-то украл.

На лице Анны промелькнуло смятение или это ему только показалось? Длинные ресницы беспомощно затрепетали, после чего тонкие губы растянулись в беспомощной улыбке.

Облегченно вздохнув, Савелий Родионов произнес:

– Конечно же наш. Спасибо вам, господин полицейский. Если бы не вы… Мы даже не знали, что нам и делать.

– Понятно… Вы можете сказать, что в нем находится?

Поставив чемодан на тротуар, полицейский в ожидании перевел взгляд на Анну.

– Дорогой, – улыбнулась барышня. – Ты путаешь, это вовсе не наш чемодан. Мы его упаковали, но еще не вынесли. – Девица невинно захлопала длинными ресницами. – Он находится у двери. Знаешь, я сейчас пойду и принесу его.

– Постой, – цепкая ладонь Савелия Родионова уцепила девичье запястье, заставив Анну повернуть назад. – Дорогая, ты, кажется, путаешь, это именно наш чемодан. Любезнейший, – обратился Савелий к полицейскому, – вы не могли бы взглянуть на угол чемодана. Дело в том, что несколько дней назад я случайно зацепил его о выступающий прут, и кожа на нем порвалась в виде буквы «Г».

Повернув чемодан, полицейский тщательно осмотрел углы.

– Действительно. Кожа порвана: в виде буквы «Г».

– Ну вот видишь! – обрадовано протянул Савелий Родионов. – А ты, дорогая, сомневалась. Нам чужого не нужно, но и свое мы не собираемся отдавать.

– Возможно, я чего-то напутала, милый, – губы Анны сложились в изящную улыбку. – Все эти чемоданы так похожи!

– Значит, вы признаете, что это ваш чемодан? – настаивал полицейский.

– Разумеется!

– Теперь я точно вижу, что это наш чемодан, – уверенно произнесла Анна.

– Прекрасно! – воскликнул полицейский. – Тогда вы можете сказать, что именно находится в этом чемодане.

Лицо полицейского было располагающим. В какой-то момент оно посуровело, когда бродяга попытался освободиться от крепкой хватки, но затем вновь приняло прежнюю учтивость.

– Право, я даже не могу сказать точно, потому что я очень давно складывала в него вещи, – смущенно улыбнувшись, отвечала Анна.

– Дорогая, неужели ты не помнишь, – вмешался Савелий. – Там лежат две моих сорочки. Потом сюртук зеленого цвета, бритвенные принадлежности… Твои перчатки, платье, – уверенно принялся перечислять он. – Знаете, у нас медовый месяц, – слегка приобнял Савелий Анну. – Хотелось отдохнуть вдвоем. – Вот и решили поехать в Кисловодск. Правда, дорогая?

– Да, мы очень счастливы, – вымученно улыбнулась Анна.

– Спасибо вам еще раз, господин полицейский, – потянулся Савелий к чемодану. – Мы очень торопимся.

– Секундочку, – слегка отстранил протянутую ладонь полицейский. – Давайте сначала взглянем на содержимое чемодана. А потом можете отправляться куда хотите!

– Право, какой вы недоверчивый!

– Что поделаешь, у нас такой порядок. – Повернувшись к бродяге, произнес: – Ты вот что, братец, не думай шутить. Стой покудова, – строго произнес полицейский, – а то я мигом тебя спроважу туда, куда Макар телят не гонял!

– Ваше благородие, – плаксиво затянул бродяга, – разве ж я посмел бы у благородных господ чемодан стянуть? Смотрю, стоит. Дай, думаю, отнесу его в полицейский участок, а тут вы, ваше благородие, мне навстречу топаете. Я вам чемоданчик протягиваю, а вы мне тут плечики начинаете выкручивать!

– Поговори мне еще! – буркнул недовольно полицейский, наклоняясь к чемодану.

Щелкнули замки.

Анна невольно прикусила губу, подался вперед бродяга, чтобы получше рассмотреть содержимое. Единственный, кто оставался спокоен, был Савелий Родионов, наблюдавший за происходящим с легкой улыбкой.

– Этот чемодан ваш, – обыденным голосом объявил полицейский. – В нем именно те вещи, о которых вы говорили. Забирайте! А теперь скажите мне, что делать с этим бродягой?

– Пускай катится, куда хочет, – отмахнулся небрежно Родионов. – Наверное, он действительно хотел отнести чемодан в полицейский участок.

– А ну пошел! – тряхнул полицейский за ворот бродягу. – И чтобы я тебя здесь более не видывал.

Вжав голову в плечи, бродяга потопал по переулку, оглядываясь.

– В следующий раз будьте осторожнее, господа, – назидательно наказал полицейский. – Мало ли чего! А то так и до беды совсем недолго!

И, заложив руки за спину, блюститель порядка степенной походкой пошел по переулку, высоко подняв голову.

Открытый чемодан, теперь уже ненужный, лежал на брусчатке, притягивая к себе взгляды.

Надавив на крышку, Савелий закрыл чемодан, щелкнув замками.

– Ты мне ничего не хочешь сказать? – с язвительно насмешкой спросил Родионов. – Кажется, в нем должны были лежать деньги, которые ты собиралась мне передать.

– У меня такое чувство, что ты уже обо всем догадался.

– Ты хотела меня провести?

– Надеюсь, ты на меня не очень сердишься? Что остается делать бедной барышне, которую каждый хочет обмануть?

– Ты не напоминаешь обиженную овечку. Чемодан с деньгами ты отдала извозчику, что стоял у черного входа?

– Да.

– Может, ты назовешь адрес, по которому он уехал?

– Я тебе ничего не скажу. У меня такое чувство, что деньги тебе не нужны. Для тебя это своего рода игра.

– А ты не думаешь, что можешь просто ошибаться?

– Нет. А потом, я очень нуждаюсь в деньгах.

– Ты могла бы мне сказать, что нуждаешься в деньгах, я бы тебе помог.

– Ты бы не поверил.

Призадумавшись, Родионов продолжил:

– Знаешь, в чем ты действительно права? Деньги как таковые меня мало интересуют. Я обеспеченный человек. Меня больше интересует игра. Так что можешь ехать куда хочешь.

Пожав плечами, Анна направилась к пролетке.

– Ты забыла взять чемодан.

Анна пожала плечами:

– Теперь у меня будет нечто больше. Мне было с тобой интересно.

Пряча усмешку, Савелий произнес:

– Мне тоже.

Анна села в пролетку, и возница, взмахнув плетью, поторопил лошадку. Когда пролетка скрылась в переулке, Савелий погасил невольную улыбку и поманил пальцем бродягу, стоявшего возле угла дома. Тот проворно подскочил. В нем уже не было ничего от того хитрованца, каким представлялся всего лишь несколько минут назад. Спина распрямлена, взгляд твердый. Сейчас он выглядел даже выше ростом.

– Да, Савелий Николаевич!

– Возьми четвертной! Молодец! Хорошо сыграл.

Из-за угла столь же степенно, как и подобает представителю власти, вышел полицейский. Широко улыбнувшись, он произнес:

– Угодил, Савелий Николаевич?

– Лучше не придумаешь. Вот тебе стольник, братец. Заслужил!

– Ой, благодарствую! – Погладив пальцами медную бляху, произнес: – Пойду сдавать реквизит, пока не хватились. У нас в театре с этим строго.

Глава 34

СУКИН ТЫ СЫН, САВЕЛИЙ!

Подъехав к Тверскому бульвару, Анна стала ждать. Саквояж с деньгами она отправила именно по этому адресу, заплатив вознице-татарину немалые подъемные. Возможно, глуповато было вверять чемодан кучеру, но, с одной стороны, у нее не было оснований не доверять ему, потому что это было далеко не первое поручение, которое она ему давала, и он никогда не подводил.

Оставалось надеяться, что это всего лишь недоразумение.

А потом, с другой стороны, куда может деться этот извозчик? Его нетрудно будет отыскать: ведь каждый кучер был занесен в соответствующие реестры, каждая лошадь имела паспорт, пролетка тоже была зарегистрирована. Так что хотелось верить – возница-татарин задержался потому, что где-то по дороге у повозки неожиданно отлетело колесо, и сейчас он занимается неотложной починкой.

– Барышня, – раздался за спиной вкрадчивый голос. – Тут вам просили сказать…

Обернувшись, Анна увидела молодого мужчину.

– Что просили сказать?

Приподняв шляпу, он продолжил:

– Просили передать привет от Виктора Краюшкина. Кучер не приедет.

Анна поняла все.

– Спасибо.

– Вам нехорошо… У вас лицо изменилось.

– Со мной все в порядке.

– Может, вас проводить? – участливо поинтересовался молодой человек.

– Спасибо, я справлюсь сама, – и, вяло улыбнувшись на прощание, медленно потопала по Тверскому бульвару.

* * *

Выглянув из пролетки, Савелий наблюдал за Анной. Отрабатывая четвертной, к ней подошел молодой хлыщ. Приподняв шляпу, он произнес нужную фразу. Савелий увидел, как вмиг смялось лицо Анны, сделавшись старше. Барышня что-то произнесла в ответ, вяло улыбнувшись. Проявляя участие, хлыщ затопал за Анной следом, а потом, осознав бессмысленность своей попытки, затопал в противоположную сторону.

Вот, кажется, и все.

– Ну щито, хасяин? – спросил Мамай, преданно посматривая на Савелия. – Едем?

Пристраивая саквояж у ног, Савелий спросил:

– И не стыдно тебе было барышню обманывать?

Широко улыбнувшись, Мамай показал крепкие, но кривоватые зубы. Шутка Савелия показалась забавной:

– Тощна, хасяин, стытна.

– Ладно, погоняй, давай!

– Как скажешь, хасяин!

* * *

Полицейский наряд скоро вернулся. Полицмейстер выглядел крайне удрученным.

Виноградов заметно посуровел:

– Вы хотите сказать, что не застали в квартире этого прохвоста?

– Он ушел, Григорий Леонидович.

Раздался негромкий стук в дверь.

– Ну, кто там еще? – раздраженно спросил Григорий Леонидович. – Заходите.

В проем просунулась голова урядника. В руках он держал небольшой кожаный чемодан, смущаясь присутствия высокого начальства, сдержанно произнес:

– Тут вам передали, – посмотрел он на чемодан. – А еще вот конверт.

– Кто передал? – хмуро пробасил Виноградов, забирая из рук посыльного конверт.

– Татарин какой-то, – пожал плечами посыльный. – Подъехал на пролетке. Сказал, что чемодан и конверт велено передать статскому советнику Виноградову Григорию Леонидовичу.

Надорвав конверт, Виноградов прочитал: «Милостивый государь, Григорий Леонидович! За время нашего с вами сотрудничества я к вам успел привязаться не на шутку. Признаюсь откровенно, мне будет не хватать общения с вами. А потому в счет своего душевного к вам расположения передаю вам этот чемодан с процентными деньгами. Разумеется, это не вся сумма, что была похищена из банка. Но даже ее станет вполне достаточно, чтобы, не пряча взгляда, смотреть в лицо императора во время предстоящего доклада. Кстати, я должен был отчитаться перед Московской сыскной полицией за каждый потраченный рубль в гостинице "Вена", когда играл роль миллионщика. Презабавное было время! Так что можете считать эти деньги в некоторой степени моим отчетом. Остальную сумму я вынужден оставить себе на текущие нужды. Это дело, с ограблением банка, Григорий Леонидович, вероятно, очень вам потрепало нервы, а потому я бы советовал вам съездить отдохнуть с вашей старинной приятельницей в Баден-Баден. Кажется, ее зовут баронесса фон Катрин Розен. А на том кланяюсь, ваш Савелий Родионов».

– Проклятье! – выругался невольно Виноградов, в сердцах швырнув письмо. – Открой чемодан.

Полицмейстер наклонился и расторопно щелкнул замками.

– Матерь божья! – невольно вырвалось восхищение. – Сколько же здесь будет денег?!

– Думаю, что миллион, а то и поболее.

Вздохнув, Виноградов произнес:

– Сукин же ты сын, Савелий!

* * *

Поездка в Баден-Баден состоялась через месяц после завершения дела.

Правда, перед этим Григорий Леонидович имел весьма неприятную беседу с директором Департамента полиции, действительным статским советником господином Трегубовым Александром Павловичем. Выслушав аргументы Виноградова, тот махнул рукой и откровенно заметил, что на его месте вряд ли кто другой сделал бы больше. А сказанное уже было сродни похвале.

На следующий день был составлен подробнейший рапорт Его императорскому величеству, в котором сообщалось о том, что большая часть денег возвращена государству, а злоумышленники найдены. Банкам было отправлено рекомендательное письмо, в котором давались подробнейшие рекомендации о том, как следует уберечься от подобного ограбления в дальнейшем.

К рапорту государь отнесся весьма внимательно, после чего в министерство внутренних дел отдал распоряжение поощрить статского советника Григория Леонидовича Виноградова денежной наградой.

Выделенных денег оказалось не так уж и много, но вместе с тем их вполне хватало на то, чтобы съездить на курорт.

И уже на следующий день, остерегаясь любопытства, Григорий Леонидович выкупил купе до Баден-Бадена.

Баронесса фон Катрин Розен, задрав свой миленький носик, слегка посапывала, статскому советнику ничего более не оставалось, как наблюдать в окне сменяющиеся пейзажи.

Поезд слегка покачивало на стыках, внося в душу умиротворение. Григорий Леонидович любил дороги, особенно если их приходилось делить с такими красивыми женщинами, как баронесса.

Катрин открыла глаза и сладко потянулась.

– Прелесть моя, ты уже проснулась, – проговорил Виноградов.

Странное дело, но для жены он никогда не находил подобных слов.

– Да, милый. Сколько я спала?

– Какой-то часик.

– Меня в поездах всегда укачивает, – чуть капризно произнесла баронесса.

– Нам некуда спешить, так что спи сколько хочешь.

– Милый, все забываю тебе сказать…

– Что такое? – враз насторожился Виноградов.

– Тебе передавал привет какой-то Савелий Родионов. Он сказал, что у него есть связи, и он обязательно поможет тебе в поимке этого преступника, которого ты так ищешь… Я сразу поняла, что он очень влиятельный молодой человек. Знаешь, у меня есть определенный опыт в таких делах. Он даже сказал, что попробует повлиять на государя императора. И вот видишь, у него получилось, царь выдал тебе денежную премию, на которую мы едем в Баден-Баден.

– Он так и сказал?

– Да, мой милый, а тебя что-то удивляет?

На Григория Леонидовича накатило неудержимое веселье. То, что он сдерживал в себе много недель подряд, вдруг выплеснулось из него в очищающем приступе смеха.

– Я сказала что-нибудь смешное? – обиженно спросила баронесса, когда сыщик наконец замолчал.

– Все в порядке, милая, – утер Григорий Леонидович проступившие слезы. – Просто ты у меня такая прелесть!

Эпилог

Савелий Родионов, воспользовавшись своими связями, удачно продал процентные бумаги, после чего уехал путешествовать по Европе. Возвращаясь из Парижа, он случайно увидел в вагоне Елизавету и, не устояв перед волной накативших воспоминаний, пригласил ее в свое купе. Елизавета приняла его предложение, чтобы больше уже никогда с Савелием не расставаться.

Отношения у Виноградова с баронессой разладились во время поездки в Баден-Баден. Катрин Розен оказалась барышней вздорной, с весьма капризным нравом, и под конец Григорий Леонидович считал дни, когда они соберутся в обратную дорогу. А в довершение ко всему их совместное времяпрепровождение было подмечено хорошими знакомыми ее мужа, что тоже весьма сказалось на их взаимоотношениях.

Вернувшись в Москву, Виноградов более с баронессой фон Катрин Розен не встречался. И где-то был даже счастлив позабыть ее. Тем более что это нетрудно было сделать с навалившимися на него новыми делами.

Престарелый барон, узнав об адюльтере благоверной, выставил ее чемоданы за дверь, отказав ей даже в карете, чтобы она съехала на другую квартиру. Катрин Розен, глотая слезы обиды, простояла целый час под окнами, прежде чем подвернулся подходящий экипаж.

Уже через день барон остыл в своем гневе, повинным явился к порогу благоверной и весь вечер вымаливал на коленях у нее прощение. Помилование было получено только тогда, когда барон обещал подарить супруге замок в Италии, где-нибудь на берегу моря. Уже на следующий день они отправились подыскивать подходящую недвижимость.

Этот совместный вояж оказался для них последним. Барон, как и подобает отпрыску славных рыцарей, свое обещание сдержал и подарил супруге огромный замок на вершине скалы, с которой просматривалась окрестность за десятки миль вокруг.

Из Италии Катрин Розен вернулась одна. Барон, простудившийся во время купания, сильно занедужил и слег. Промаявшись в горячке несколько дней, он тихо скончался, завещав все свое немалое состояние обожаемой супруге.

Баронесса вскоре вышла замуж за одного из своих любовников, отставного поручика Павла Федоровского, прослывшего отчаянным гулякой и картежником. Поговаривали, что он поколачивал свою благоверную, когда бывал пьян. А нетрезв он бывал частенько.

Константин Савицкий получил восемь лет тюрьмы и был посажен в казематы Ростова, где был в большом почете у местных «иванов». Пребывая в благодушном настроении, он потешал арестантов рассказами о своей неистовой жизни, больше смахивающей на нескончаемое приключение. «Иваны», имея на него виды, всерьез полагали заняться печатанием фальшивых денег.

Тимофей Макарцев был посажен в Екатеринбургский централ, откуда через два года бежал по недосмотру надзирателей. Перебравшись в Москву, он был опознан на Хитровском рынке одним из осведомителей и вновь схвачен сыскной полицией. На этот раз Макарцева отправили Сибирским трактом на Сахалинскую каторгу в город Александровск. На одном из этапов он поменялся с мелким карманником, проигравшим ему в карты. Щипач отправился отбывать за Макарцева срок на каторгу, а Тимофей, скоро освободившись, уехал в Санкт-Петербург уже под другой фамилией.

Ираклий Евдокимов получил пять лет каторги. Был он весьма тихим, покладистым сидельцем. Порой казалось, что не существовало вещей, которые могли бы вывести его из душевного равновесия. А потому для многих было странно, что однажды он ввязался в несущественную ссору и в сердцах пырнул наседавшего на него громилу. За что ему добавили три года каторги, два из которых он должен был провести прикованным к тачке.

Анна, сменив фамилию, вышла замуж за приказчика бакалейной лавки. Через положенное время родила двойню и оказалась весьма заботливой мамашей. С радостью окунувшись в семейные хлопоты, она была вполне счастлива и легко позабыла о своем недавнем прошлом. В том числе и об Ираклии Евдокимове.

Директор ресторации «Нива» Епифанцев Фрол Терентьевич получил три года арестантских рот, но вскоре по высочайшей милости императора был отпущен на вольное поселение, куда к нему вскорости прибыла жена.

В Красноярской глубинке Людмила Епифанцева открыла начальную школу для деревенских ребятишек, в которой преподавала географию с биологией; Фрол Терентьевич вел математику и давал основы физики. Супружеская пара среди местного населения пользовалась заслуженным уважением.

Content

Евгений Сухов
Уловка медвежатника

Глава 1 НОВОЕ ДЕЛО

Глава 2 ПОЧЕМ БАНК?

Глава 3 ОТЛОЖЕННЫЙ ВОЯЖ

Глава 4 МОРГАНАТИЧЕСКИЙ БРАК

Глава 5 ОГРАБЛЕНИЕ «КУПЕЧЕСКОГО БАНКА»

Глава 6 КТО МЕДВЕЖАТНИК?

Глава 7 УЗНАЮ СТАРИННОГО ПРИЯТЕЛЯ

Глава 8 ГИБЛОЕ МЕСТО

Глава 9 ЛОВКИЙ ШЕЛЬМЕЦ

Глава 10 ПОДПОРЧЕННАЯ РОДОСЛОВНАЯ

Глава 11 ИЗРЯДНЫЙ УПРЯМЕЦ

Глава 12 ПОЛИЦЕЙСКАЯ ПРОВОКАЦИЯ

Глава 13 ЗАГУЛЬНЫЙ МАЛЫЙ

Глава 14 ВСЮДУ СТРАСТИ!

Глава 15 ЧЕГО ТЫ ХОТЕЛ, МИЛОК?

Глава 16 КАК ТАМ НАШ МИЛЛИОНЩИК?

Глава 17 БОЛЕЗНЬ НАСЛЕДНИКА

Глава 18 ЗАВТРА НУЖНЫ ДЕНЬГИ

Глава 19 АРЕСТ МАЗУРИКОВ

Глава 20 МЕНЯ ХОТЯТ УБИТЬ!

Глава 21 НЕПРОСТОЙ ДЕНЬ

Глава 22 БУТЫЛКА БУРГУНДСКОГО

Глава 23 ВЫ НЕ СПИТЕ, СЕРАФИМ

Глава 24 ДОЛГО ЖДАТЬ, БАРИН

Глава 25 ФАЛЬШИВЫЕ БУМАГИ

Глава 26 А ПО МОРДАСАМ?

Глава 27 БАРОНЕССА ФОН КАТРИН РОЗЕН

Глава 28 РАЗВЛЕЧЕНИЯ ПОТОМ

Глава 29 ПРЕЗАБАВНЫЙ ШУТНИК

Глава 30 ОТРЯД ЛЕТУЧИХ СЫЩИКОВ

Глава 31 БЕРУ ГРЕХ НА ДУШУ

Глава 32 РЕСТОРАН «БЕРЛИН»

Глава 33 ВОДОЧКИ, БРАТЕЦ, ОТКУШАЙ

Глава 34 СУКИН ТЫ СЫН, САВЕЛИЙ!

Эпилог