К. Немоляев, Н. Семашко, С. Новиков

Истерия СССР

Хрестоматия для чтения вслух

Издание первое, сокращенное

ВВЕДЕНИЕ

Представьте себя на краю деревни. Жаркий летний день клонится к душному, звенящему комарами закату. Солнце уже, как бы нехотя, немножко обжигает влажную от испарины кожу. Пыльный велосипед, прислоненный к крыльцу дома, всей своей позой выражает крайнюю степень усталости. Вы полутреплете, полуотпихиваете чересчур дружелюбную жучку, ждавшую вас весь день, и вваливаетесь в сени. После яркого солнечного света и слепящих бликов на поверхности речки в сенях совершенно темно. Скорее пользуясь памятью, нежели глазами, вы находите ковшик и делаете несколько жадных глотков тепловатой и отдающей жестью бидона воды. Через комнату к лестнице и наверх, на чердак. Маленькое чердачное окошко отворяется не сразу. Но искомое видно уже и через него: там, если смотреть вдоль леса в сторону дальнего выпаса, на полпути, на зеленом пятачке между свекольным полем и пашней, стоит нетронутой ваша любимая одинокая сосна.

Такое же обособленное место среди современных изданий, касающихся истории нашей страны, занимает и настоящая хрестоматия.

С одной стороны, по стилю и глубине проработки материала, — это серьезный академический труд, дающий исключительные по своей достоверности и жизненности исторические срезы, эффектно приходящиеся на самые интересные моменты становления советского государства, социалистического строительства, научно-технического прогресса в нашей стране.

С другой стороны, фрагментарные по своему хронологическому строю, яркие и моментальные, как фотография, картины, которыми представляются нам главы настоящей книги, являют собой портретную галерею эпохи, непосредственно знакомящую нас с теми, кто создавал эту историю своими руками. Но эта галерея — живая. Сразу в нескольких измерениях существуют ее герои, судьбы их переплетаются в причудливый узор, рождая собой уже не просто галерею, а диораму или панораму (наподобие Бородинской).

И наконец, смелость воображения авторов и непредвзятость трактовки ими исторических фактов превращают повествование в захватывающее приключение для читателя, таящее бесчисленные открытия и находки. Свежий, временами дерзкий подход к давно известным нам событиям минувшего поражает и даже шокирует. Но сухие строки документов, архивов, воспоминаний беспристрастны. И многочисленные сенсации, рассыпанные щедрой рукой исследователя по тексту, — не прихоть и не выдумка, а реальность.

Сразу хочется ответить тем нашим потенциальным оппонентам, которые не упустят возможности обвинить авторов настоящей хрестоматии в тенденциозности подхода к истории нашей Родины, в пренебрежении к общепринятым представлениям о событиях, описываемых в книге, и, наконец, в извращении самых известных и хрестоматийных (простите за каламбур) исторических фактов. Хочется ответить им просто, ясно и, по возможности, односложно. Однако жанр введения к научной работе не позволяет опуститься до вульгарных дебатов. Напротив, находясь под постоянным перекрестным огнем критики, авторам приходится, тщательно подбирая слова, скрупулезно аргументировать каждое свое заявление, документировать каждый факт, фиксировать каждую мельчайшую деталь, способную подчеркнуть достоверность излагаемого.

Что же касается наших гипотетических оппонентов, то им придется попридержать огонь своей критики и принять во внимание следующие факты и соображения. Во-первых, правда не может быть тенденциозной. И если беспристрастная констатация исторических фактов иногда пугает своим трагизмом, своей неприкрытой простотой и дерзкой неортодоксальностью, то виной тому скорее пагубная наша привычка легкомысленно забывать о тех жертвах и тех ошибках, которыми вымощен исторический путь любого народа, тем более народа, решившегося на небывалый и грандиозный поворот, фантастический по своим масштабам и смелости замысла.

Как справедливо подчеркивал В. И. Ленин еще до победы Великого Октября, «мы не претендуем на то, что Маркс или марксисты знают путь к социализму во всей его конкретности. Это вздор. Мы знаем направление этого пути, мы знаем, какие классовые силы ведут по нему, а конкретно, практически, это покажет лишь опыт миллионов, когда они возьмутся за дело».[1]

Осуществляя первыми в истории человечества строительство социалистического общества, указывал Ильич, «мы должны были сплошь и рядом идти ощупью»,[2] при этом неизбежны были ошибки, неоднократное переделывание того, что было сделано неправильно. «Есть ли разумные основания предполагать, — говорил Ленин в октябре 1921 года, — что народ, в первый раз решающий эту задачу, может найти сразу единственный правильный, безошибочный прием? Какие основания предполагать это? Никаких! Опыт говорит обратное».[3]

Во-вторых, труд историка и состоит в том, чтобы, перерыв «горы словесной руды»,[4] отыскать среди пыльных, забытых Богом и людьми архивных «единиц хранения» свидетельства исторического факта, а никак не подтверждение или опровержение существующих на данном историческом отрезке представлений о том, что происходило столько-то лет назад. И не вина, а заслуга этого безымянного следопыта стеллажей и картотек (например — И.В.Рябый), когда в результате его поисков мы получаем возможность совершенно по-новому взглянуть на то, что еще вчера казалось нам незыблемым и однозначным.

Понимая, что даже самый терпеливый читатель после такого предисловия уже исподволь тянется перевернуть страницу и углубиться в сулимые ему исторические кущи, я постараюсь не испытывать больше его многотерпения и закончу свое скромное вступительное слово цитатой из популярной некогда песни:

…Нам счастье досталось не с миру по нитке —

Оно из Кузбасса, оно из Магнитки.

Целинные земли и космос далекий

Всё это из нашей истерии строки…

В КАНУН ВЕЛИКИХ ПОТРЯСЕНИЙ

Тунгусский реквием

Уже почти 90 лет минуло с того далекого дня, когда над Тунгусской тайгой, в одном из самых глухих уголков Сибири, прогремел огромной силы взрыв, сопровождаемый яркой вспышкой пламени. Это неординарное событие сразу же привлекло к себе пристальное внимание ученых всего мира. Каких только объяснений, гипотез, подчас самых невероятных и фантастических, не было предложено за прошедшие годы многочисленными исследователями Тунгусского феномена (ТФ)! Лишь беглый их обзор мог бы занять не один пухлый том, но цель нашего очерка несколько иная: предложить версию, которая, по нашему мнению, могла бы служить отправной точкой для начала действительно серьезных научных изысканий и которая, в то же время, дает совершенно неожиданное, парадоксальное объяснение случившемуся.

Повал леса в районе Подкаменной Тунгуски воспринимался многими как подтверждение теории метеорита

Итак, что же в действительности произошло ранним утром 23 марта 1908 года в затерявшейся на самом краю цивилизации таежной сибирской глухомани?

Дневники А.П. Нестерова, обнаруженные недавно в архивах бывшего ГЦОЛИВК СССР, помогают нам воссоздать эти события с достаточной степенью точности.

Группа молодых ученых, недавних выпускников Гатчинской императорской инженерной академии, в состав которой входил и Нестеров, вела работы в районе Подкаменной Тунгуски начиная с октября 1907 года. Помимо Нестерова в группе работали: А.И. фон Штернберг, К.В. Ремизов, Я.К. Лопухин, а также двое подрывников — Кульгутин и Иванцов. Работы велись в условиях строжайшей секретности; каждый месяц в петербургский департамент промышленности и наук посылался нарочный с подробными отчетами об успехах и неудачах экспедиции; впрочем, отсутствие дорог, лютая зима и несовершенство системы почт и телеграфа со временем сделали невозможным и такое сообщение. «По сути дела, — пишет Нестеров, — мы были предоставлены самим себе».

Вся деятельность экспедиции была окутана строжайшей тайной. Атмосфера секретности, сопутствовавшая работе группы фон Штернберга, вовсе не была случайной, ибо задача перед учеными стояла поистине грандиозная — посредством мощнейшего направленного взрыва осуществить массовый повал леса на территории от Усть-Кадыма до Алапинска. Предполагалось, что одновременно взрыв разрушит многометровый ледяной покров, сохранявшийся обычно на сибирских реках до середины апреля, что, в свою очередь, позволит организовать сплав леса в невиданных доселе количествах, притом без использования дополнительной рабочей силы (т. е., пользуясь современной терминологией, «автосплав»).

Сруб, в котором с ноября 1907 года жили участники экспедиции фон Штернберга

Шесть месяцев изнурительного труда не прошли напрасно: уже к середине марта 1908 года весь основной заряд был смонтирован и готов к детонации.

Нелишним будет отметить, что никто из немногочисленных местных жителей о работе экспедиции даже не подозревал (о причинах этого мы уже говорили). Правда, Нестеров упоминает о печальной судьбе некоего охотника, спасавшегося от разъяренных волков и в сочельник 1908 года случайно наткнувшегося на их лагерь. «Увы! — пишет Нестеров, — помочь бедняге мы ничем не смогли, ввиду данного нам высочайшего предписания. Мне оставалось лишь с ужасом наблюдать, как его жалкая фигурка скрылась за величественными силуэтами окружавших нашу поляну сосен; вскоре ночную тишину разорвал неистовый волчий вой». Однако даже этот кошмарный случай, несмотря на все опасения фон Штернберга, не приподнял завесы тайны над ведущимися в тайге работами; таким образом, можно с уверенностью утверждать, что о дате и месте предстоящего взрыва доподлинно знали лишь члены группы и никто более; даже в самом Петербурге курировавший ход работ граф Апраксин, будучи спрошенным по этому поводу государем, ничего не мог отвечать с уверенностью: виной тому, как мы уже упоминали, была крайне ненадежная связь с экспедицией.

Отсюда можно сделать главный вывод: взрыв был неожиданным, и сама эта внезапность, вкупе с тем, что эпицентр взрыва находился на весьма значительном удалении от каких-либо очагов цивилизации, послужила поводом к появлению наиболее, казалось бы, правдоподобной гипотезы (многочисленные варианты которой настойчиво муссируются до настоящего времени): в тот день над тунгусской тайгой произошло падение некоего «метеорита».

Сторонники этой версии приводят в ее подтверждение доводы очевидцев: люди видели, говорят они, как над лесом пронесся огненный шар, а затем прогремел взрыв.

Мы не станем оспаривать свидетельства очевидцев, напротив, сомневаться в их истинности было бы в высшей степени некорректным; да, (1) — действительно был взрыв, и (2) — над тайгой действительно пролетел горящий шарообразный объект… Но какое именно из этих событий предшествовало другому?

Перед тем, как перейти к кульминационной части нашего повествования, необходимо сказать несколько слов о подрывнике Сергее Иванцове — уникальном человеке, гибель которого и послужила поводом к написанию этого текста.

О детстве Иванцова не сохранилось почти никаких сведений; известно лишь, что родился он в одной из глухих поморских деревень, рано лишился родителей, самостоятельно выучился грамоте в гимназии и еще чуть ли не мальчишкой начал работать подрывником на приисках, где и познакомился с Кульгутиным (о Кульгутине еще представится повод рассказать). Мы знаем, что он участвовал в русско-японской войне, откуда вернулся Георгиевским кавалером (с расстояния двух кабельтовых попал из мортиры в фок-мачту японского крейсера). К началу работы в экспедиции Иванцову исполнилось 42 года.

Поражают его физические данные: гигант двух с половиной метров ростом и весом около двенадцати пудов, при этом вовсе не производивший впечатление какого-то увальня; постоянно готовый к работе, не знающий усталости, замкнутый и неразговорчивый.

Сергей Иванцов (справа) рядом с К. Ремизовым

«Этот человек стал настоящим талисманом нашей экспедиции, — вспоминает А.П. Нестеров, — без него мы были как без рук».

Тем временем дела в экспедиции шли весьма и весьма успешно: за год (1906–1907 гг.) было совершено более десяти так называемых «пробных» взрывов, повалено несколько миллионов кубических аршин леса (около 400 тыс. усл. м). Ученые медленно продвигались на восток, в район Подкаменной Тунгуски, где весной 1908 года взрывом мощностью 150 килотонн завершили первый этап работ.

Однако вернемся к воспоминаниям Аркадия Нестерова.

«28 марта утром я проснулся первым и вышел из палатки. Кругом лежал снег; со склона ущелья, где мы остановились, угадывался загадочный изгиб Тунгуски. По склону поднимался Иванцов (казалось, он никогда не спал). На нем были огромный ватник и ушанка. Увидев меня, Иванцов снял ушанку.

— Вот, — сказал он, как бы извиняясь, — ходил заряды проверить. Так, с виду, оно вроде нормально, да вот шнуры беспокоят — не подмокли бы.

Он посмотрел на небо. Ярко светило солнце, и мартовский наст действительно начинал подтаивать. У меня почему-то защемило сердце.

— Успокойтесь, — сказал я, тронув его за плечо, — вчера вечером мы с Александром Ивановичем проверили все расчеты.

— Жалко, — сказал Иванцов, — последний раз таки бабахнем.

Я улыбнулся, но грусть не покидала меня. Пробные взрывы доказали надежность нашей системы, и все-таки…

К полудню все мы собрались на взрывной площадке. Фон Штернберг был в лисьей шубе, Иванцов — в ватнике, все остальные — в тулупах. На шее у Ремизова висел полевой бинокль Готье. Верстах в полуторых от заряда находился наш блиндаж; дюжина шампанского, припасенная на случай завершения работ, дожидалась там своего часа.

Иванцов был у нас поджигающим. Бикфордов шнур тянулся от взрывателя в сторону блиндажа на расстояние примерно полверсты. После того, как шнур загорался, у Иванцова было минут пять, чтобы добежать до блиндажа, — вполне достаточно.

Находившийся у заряда Кульгутин махнул рукавицей — все готово. Все мы направились к нашему убежищу. Иванцов стоял у конца шнура и держал в руках спички.

— Надеемся на Вас, — сказал ему фон Штернберг, проходя мимо. Иванцов смущенно пожал широченными плечами.

Оказавшись в блиндаже, Ремизов первым делом водрузил бинокль на треногу. В мои обязанности входило следить за действиями поджигающего. Я видел, как Иванцов подносит горящую спичку к концу шнура, опускает шнур на снег; мне казалось, я даже слышу шипение огня. Иванцов некоторое время наблюдал за горящим шнуром, затем, видимо удовлетвореный, повернулся и побежал к блиндажу. Он сделал два шага и по пояс провалился в снег. У меня потемнело в глазах… Медленно, как во сне, я обернулся: Кульгутин расставлял бокалы для шампанского на пустом ящике из-под взрывчатки, остальные уже увидели ЭТО.

Иванцов, беспомощно размахивая руками, все глубже погружался в снег. До нас донеслись его крики:

— Господа, — кричал он, — господа-а!!!

— Боже, да помогите же, да сделайте же что-нибудь!!! — причитал где-то рядом Яша.

— Прекратите немедленно, Лопухин! — рявкнул фон Штернберг. Кульгутин застыл с пустым бокалом для шампанского в руках. И в этот момент раздался взрыв.

Тайга начала медленно валиться на северо-запад, север, северо-восток. Иванцова подняло в воздух и понесло на север. Он успел сгруппироваться в полете, как его учили в гимназии, но тут от трения о воздух на нем загорелся ватник. В бинокль я видел, как объятое огнем тело Иванцова прочертило яркую дугу над падающей тайгой и скрылось за горизонтом… Потом все кончилось.»

Сразу после второго «пробного взрыва» (стрелкой отмечен С. Иванцов)

Из приведенного обширного фрагмента воспоминаний А.П. Нестерова ясно видно, что вылет и полет Иванцова (полет горящего тела) последовал сразу вслед за взрывом. Кажущиеся противоречия между «метеоритной» версией и рассказом А.П. Нестерова легко объяснимы: поскольку скорость света на несколько порядков превышает скорость звука, то сторонние наблюдатели, естественно, сначала увидели вспышку (в нашем случае — Иванцова, на теле которого загорелся ватник) и лишь затем услышали сам грохот взрыва (который на самом деле произошел несколькими секундами ранее).

Нам представляется, что это элементарное, хотя и несколько экстравагантное объяснение Тунгусского феномена снимает практически все вопросы (а в особенности, вопрос о местонахождении «метеорита» после взрыва), столь долго волновавшие широкую научную общественность.

* * *

Давно известно, что радиационный фон в районе взрыва значительно превышает допустимый уровень. Исследования срезов поваленных взрывом деревьев показали, что годовые кольца, относящиеся к рассмотренному нами периоду (октябрь 1907 — март 1908 гг.), обнаруживают значительные следы воздействия неизвестного источника радиоактивного излучения. До сих пор мы ничего не знаем о том, какие именно взрывчатые вещества использовала экспедиция А.И. фон Штернберга.

По некоторым сведениям, уехав из России вскоре после революции, фон Штернберг осел в США и принимал непосредственное участие в работах по проекту «Манхэттен»…

Все это позволяет строить самые невероятные предположения, которые предстоит проверить будущим поколениям исследователей ТФ.

ПЕРВЫЕ ПЯТИЛЕТКИ РЕСПУБЛИКИ

Субботник как феномен

На пути исследователя, пытающегося проследить туманную историю возникновения субботников, первым делом вырастают две едва различимые фигуры — это рабочие депо «Москва-Сортировочная», которые однажды, тусклым весенним вечером, вместо того, чтобы идти домой, решили вдруг остаться в родном депо и непостижимым образом отремонтировали за ночь несколько паровозов. История умалчивает о масштабах ремонта; возможно, в одном случае понадобилось подкрутить несколько контргаек, в другом — отремонтировать машину целиком. Так или иначе, в глазах рядового обывателя само словосочетание «ремонт паровоза» предполагало нечто грандиозное и далекое от унылого повседневного быта.

Поначалу странному поступку рабочих пытались найти самые разные, а порой просто абсурдные объяснения. В частности, сотрудник журнала «Красный следопыт» А. Иванников предположил, что в депо происходил своего рода шабаш (!) в его ортодоксально-иудаистском понимании. Казалось бы, день недели (суббота) и фамилия заместителя начальника ремонтного цеха (Шнейдер) давали пищу для размышлений над гипотезой Иванникова, однако, вскоре выяснилось, что Шнейдер — чистокровный немец, и фамилия его произносится как Шнайдер, на что своевременно указал В.И. Ленин в своем относительно малоизвестном «Письме т.т. Иванникову и Шнайдеру о сущности пролетарской инициативы».

Вскоре В.И. Ленин публикует знаменитую статью «Великий почин», где впервые употребляет слово «субботник», а через некоторое время и сам принимает участие в одном из первых субботников, перенося с помощью товарищей четырехметровое бальсовое бревно от Оружейной палаты до Царь-пушки. С тех пор субботник приобретает традиционный характер, неизменно повторяясь из года в год, и постепенно становится своеобразным ритуалом, цель которого, как и всякого ритуала, трудноуловима и ощущается лишь интуитивно.

Мемориальная доска. «Здесь 12 апреля и 10 мая 1919 г. состоялись первые коммунистические субботники, названные В.И. Лениным Великим почином»

Уже через несколько лет субботник теряет почти всякий смысл, окончательно превращаясь в никому не понятное действо. Виной тому шестидневная рабочая неделя, при которой суббота, являясь рабочим днем, девальвирует само понятие «субботника» как праздника бескорыстного труда. Возникает противоречие, известное в формальной логике, как abstractium pro concreto: в субботу, в день субботника, человек приходит на работу, потому, что суббота — рабочий день и он обязан работать. С другой стороны, работая, он тем самым принимает участие в субботнике, а субботник, как и всякий праздник, — дело добровольное. Это противоречие долгое время выглядело неразрешимым, пока, наконец, не появился воскресник.

Можно долго спорить о том, был воскресник альтернативой субботнику или всего лишь слегка оттенил его: до сих пор неизвестны точная дата и место проведения первого воскресника. Одно представляется бесспорным: в наших условиях воскресник не прижился, и не прижился он именно из-за своей вторичности, искусственности. В любом случае, история воскресника еще ждет своих исследователей.

Сравнительно недавно в печати появились публикации, авторы которых, обходя стороной историю субботника и не затрагивая его традиционно-ритуальной сущности, подвергают анализу сам термин «субботник» с точки зрения структурной лингвистики. Так, например, В. Глушаков отмечает, что слова «субботник» и «воскресник», образованные от названия дней недели путем добавления к ним суффикса «-ник», являются исключительным феноменом русского языка и что в английском, например, невозможно от слова saturday образовать какое-либо существительное, хотя там и существует слово sputnik, использующее тот же суффикс. По мнению лингвиста Л. Шевцовой, суббота, как день проведения ритуала, выбрана совсем не случайно. Подвергнув критике досужие спекуляции немногочисленных сторонников А. Иванникова о якобы религиозном характере субботника, Шевцова пишет: «Выбор субботы представляется достаточно легко объяснимым. Четверг, например, отпадает из-за своей крайней неблагозвучности (четвергник, четверговник), судьба воскресника нам уже известна. Рассмотрим среду и пятницу. Среда, как известно, имеет корень, созвучный существительному «бред», что неминуемо сделало бы гипотетический средник (или средовник) объектом язвительных насмешек. Практически по этим же причинам весьма сомнительно и проведение пятничника — не совсем понятно, например, как произносить это слово — через «ч» или через «ш», а фонетический дуализм здесь недопустим. Таким образом, остаются понедельник и вторник, которые, на первый взгляд, идеально подходят, посколько имеют уже «готовый» суффикс «-ник». Однако, при ближайшем рассмотрении, оказывается, что проведение понедельника (как аналога субботника) в понедельник и вторника во вторник совершенно невозможно, хотя бы из-за возникающей при этом тавтологии.

Проведение же понедельника в другой день недели, например, в пятницу, могло бы привести к неразберихе, последствия которой сложно предугадать».

К концу 60-х годов движение Великого почина приобрело всесоюзный характер. На фото: воскресник в МГУ

Остается лишь добавить, что новая волна интереса к субботнику возникает в середине 60-х годов и совпадает с введением в стране пятидневной рабочей недели. Именно пятидневка помогла вернуть субботнику его былое значение, позволила сохранить традицию, выработанную десятилетиями.

Рок расходящихся станций

Известно, что после смерти Сергея Мироновича Кирова его именем были названы многие города, заводы, корабли, а также группа из пяти островов в Карском море. Но этого было явно недостаточно. «Как бы еще увековечить память о Кирове?» — таким вопросом в те годы задавались многие.

И вот в 1935 году на самом высоком уровне было принято решение о строительстве в Москве, глубоко под землей, станции метро «Кировская». Эта станция должна была стать единственным в своем роде мемориалом С.М. Кирова. Спуск и подъем посетителей в мемориал и обратно предполагалось осуществлять посредством лестниц. Никакого движения поездов под землей проектом, разработанным учеными под руководством профессора Энгельгардта, не предусматривалось. «Шум поездов, — утверждали сторонники Энгельгардта, — неизбежно разрушит торжественную атмосферу, свойственную мемориалам и музеям, а кроме того, не будет слышно объяснений экскурсоводов». Однако в дискуссию с группой профессора Энгельгардта вступили ученые из лаборатории профессора Коровина. «Коль скоро, — писал в мае 1935 года Д.Б. Коровин, — мы говорим о станции метро «Кировская», то было бы уместным поговорить и о линии метро, по которой, в силу ее природы, могло бы осуществляться некое, пусть даже самое незначительное, движение». Сегодня мы знаем, что победила точка зрения профессора Коровина и было решено построить наряду со станцией метро «Кировская» станцию «Проспект Маркса», соединив их впоследствии тоннелем.

Технология работ была революционной для того времени и предусматривала сооружение на месте будущих станций двух котлованов, спуск в котлованы двух бригад проходчиков (по одной бригаде на каждый котлован) и затем движение бригад навстречу друг другу с их последующей стыковкой непосредственно под памятником Дзержинскому. Для проведения работ были сформированы две бригады проходчиков: первая и вторая. В состав первой бригады вошли: Чкалов — бригадир проходчиков, Мотовилов, Абрамович и Шелепин — укладчики пути, Шустиков — маркшейдер. Вторая бригада состояла из известных в то время путейцев Крутько: Николай Крутько был бригадиром, а брат Виктор — его помощником. Бригады располагали следующим инструментом: лопата и отбойный молоток — у проходчиков пути, у маркшейдера имелся специальный щуп.

Работы начались летом 1935 года. Бригадой Кульгутина (впоследствии трагически погибшей во время взрывов на целине) в районе проспекта Маркса был произведен взрыв мощностью от 20 до 150 килотонн. В результате взрыва образовалась воронка значительного диаметра и глубины. Аналогичный взрыв был произведен в районе Почтамта. Бригада Чкалова двигалась со стороны проспекта Маркса, а бригада Крутько — навстречу ей, со стороны Чистых прудов. Для удобства проходчиков был установлен круглосуточный режим работы.

Фрагмент дневников профессора Коровина со схемой неудачной стыковки бригад Крутько и Чкалова. Из архива И.В. Рябого.

Под землей было очень темно, и это затрудняло ориентировку. Лишь сейчас отечественная геодезия достигла такого уровня развития, что, даже находясь глубоко под землей, без труда можно определить, куда нужно двигаться, чтобы достичь, например, поверхности земли (вверх) или, напротив, еще более углубиться в недра земли (вниз). В те же годы геодезия находилась еще в зачаточном состоянии, и для ориентировки приходилось пользоваться щупами.

Щуп представлял собой длинный (4,5–5 м) шест с острым металлическим наконечником, и для определения своего местонахождения под землей бригада Чкалова, в частности, поступала так: щуп вонзали вертикально в свод тоннеля и продвигали сквозь толщу земли до тех пор, пока не раздавался звук удара металла о металл. Это означало, что бригада находится точно под основанием памятника Дзержинскому (изготовленного, как известно, из металла и уходящего на 24 метра вглубь земли), и можно начинать стыковку.

Сохранились воспоминания Валерия Чкалова о тех волнующих днях. «По моим расчетам, — пишет Чкалов, — стыковка должна была состояться 25 апреля в половине пятого утра. Все мы с нетерпением ждали этого дня. <…>

Когда я посмотрел на часы, они показывали 4:25. Шустиков взял в руки щуп и стал осторожно продвигать его вверх. Напряжение росло… Наконец, на моих часах появились цифры — 4:30. Пора, — подумалось мне. И тут мы все явственно услышали звук удара металла о металл — цель достигнута!

Ликованию нашему не было предела!!!»

К сожалению, возникшая эйфория не пошла на пользу делу. Шустиков, размахивая щупом, бросился обнимать Чкалова и, по неосторожности, задел концом щупа Абрамовича, который в этот момент веревкой крепил вагонетку к рельсам. Острый металлический наконечник пронзил шею Станислава Абрамовича в районе сонной артерии. Успев крикнуть: «Вагонетка пошла!», — он выпустил из рук веревку и умер.

Вагонеткой были раздавлены Мотовилов и Шелепин.

Шло время. Бригада Крутько не появлялась…

Прождав еще одиннадцать часов, Чкалов принял решение продолжать работу самостоятельно.

Где же в это время находилась бригада братьев Крутько?

Лишь недавно ученые обнаружили в архивах документы, позволяющие пролить свет на эту загадочную историю. Дело в том, что, стартовав от Почтамта, бригада Крутько стала слишком резко забирать вниз и в момент стыковки тоже находилась под основанием памятника Дзержинскому, но… семьюдесятью (!) метрами глубже, т. е. в районе грунтовых вод. Сохранившиеся фрагменты дневников Николая Крутько помогают воссоздать некоторые детали событий:

«23 апреля — очень темно. Ничего не видно.

24 апреля — прошел уровень грунтовых вод. Где брат?

25 апреля — брат отстал…»

К сожалению, больше ничего не удалось разобрать, так как все остальные страницы были залиты водой…

Прождав на месте стыковки бригаду братьев Крутько в течение 67 часов, Валерий Чкалов поймал себя на мысли, что очень хочет есть. Быстро утолив голод остатками продовольствия и посовещавшись с Шустиковым, Чкалов решил возобновить работы в тоннеле и, согласно инструкции, бригада стала двигаться на северо-запад в сторону Почтамта. Работы шли поистине ударными темпами (сам Чкалов, например, выполнял 11 норм в день), и уже спустя 2 дня основание памятника Дзержинскому не прощупывалось. Вспоминает Валерий Чкалов: «Я пришел к выводу, что мы движемся, причем достаточно быстро и, что самое главное, в правильном направлении».

Поначалу никаких разногласий в бригаде не наблюдалось, но уже через насколько дней Шустикову стало казаться, что они движутся не в ту сторону. Сергей считал, что бригада идет скорее на север, чем на северо-запад, и вскоре между Шустиковым и Чкаловым произошел следующий разговор: «Валерий, надо забирать левее», — говорил Шустиков Чкалову. «Нет, Сергей, — возражал ему Чкалов, — надо забирать правее». «Тогда, — вспоминает Чкалов, — Шустиков сказал мне, что в любом случае будет забирать левее. Ну что я мог ему ответить? «Ты, Сергей, можешь, конечно, забирать левее, дело твое, но я лично как забирал правее, так и буду забирать правее».

В результате так и произошло. Шустиков стал двигаться налево, а Чкалов направо. Таким образом, в тоннеле образовалась своего рода развилка. Она, кстати, сохранилась до сих пор, и многие из вас, уважаемые читатели, возможно, ее неоднократно видели.

К сожалению, дальнейшая судьба маркшейдера Сергея Шустикова до сих пор никому не известна. Что касается Валерия Чкалова, то, спустя несколько месяцев, он неожиданно оказался… в Ванкувере (!!!).

Чтобы объяснить это, на первый взгляд, необъяснимое событие, вновь обратимся к воспоминаниям Чкалова о тех волнующих днях: «К середине мая обстановка в забое резко изменилась. Меня окружали невиданные доселе грунты и скальные породы, а земля стала заметно более влажной. Я воткнул щуп в пласт земли, находившейся прямо надо мной — щуп уходил вверх беспрепятственно. Я втянул щуп назад, острие его было мокрым. «Уж не достиг ли я уровня грунтовых вод?» — подумалось мне. Я попробовал воду на вкус — она была соленой! Морская, — подумалось мне».

Для того, чтобы как-то оправдать появление путейца Чкалова в Ванкувере, было решено объявить о том, что он якобы прилетел туда самолетом, причем через Северный полюс.

Ну что в те далекие времена представлял собой Северный полюс? В те времена Северный полюс представлял собой совершенно пустынную местность, и о какой-либо посадке на полюсе с целью дозаправки горючим не могло быть и речи. «Пусть перелет будет беспосадочным!»— решили тогда ученые.

Северный полюс в 30-е годы.

Ученым возражали летчики (а именно капитан Байдуков и майор Беляев). «Не существует самолета, — говорили они, — который мог бы без дозаправки преодолеть такое огромное расстояние». «Мы построим такой самолет», — обещали ученые.

И вот, спустя полтора года, самолет АНТ был действительно построен и готов к эксплуатации, но от идеи перелета, как такового, пришлось, увы, отказаться, так как над Северным полюсом и в непосредственной близости от него температура воздуха превышала все допустимые нормы (минус 80 градусов по Цельсию).

26 октября 1935 года на закрытом заседании коллегии Минморфлота СССР было принято решение доставить самолет АНТ в Ванкувер морем с помощью ледокола «Кронштадт». Управлять ледоколом должен был капитан 3-го ранга Алексей Константинович Лазо. Вот что он писал в своем дневнике: «Мне было поручено осуществить буксировку самолета АНТ с Байдуковым и Беляевым на борту из Архангельска в Ванкувер. Взлетно-посадочная полоса Ванкуверского аэропорта, как известно, находится в непосредственной близости от берега. Задание наше было достаточно сложным: доставить самолет в Ванкувер ночью и своими силами установить его на взлетно-посадочную полосу. Валерий Чкалов ждал неподалеку в условленном месте и по определенному сигналу (2 сильных хлопка в ладоши) должен был незаметно подойти к самолету, войти в кабину и присоединиться там к Байдукову и Беляеву.

В Архангельске многие скептики опасались, что самолет, будучи спущенным на воду, сразу же пойдет ко дну. Не скрою, были такие опасения и у меня.<…>

И вот, наконец, настал день отплытия. АНТ величественно стоял на пирсе, а Байдуков и Беляев спокойно занимали свои места в кабине для пилотов. Я стоял за штурвалом ледокола…

Наступил долгожданный миг.

«Поехали!» — крикнул Байдуков и махнул мне рукой. «Полный вперед!» — скомандовал я. Ледокол тронулся, натянулся буксировочный трос и самолет, покатившись по причалу, упал в воду. Скрывшись в пучине океана, АНТ моментально исчез из виду. Люди в тревоге переглядывались… Наконец, раздался вздох облегчения — самолет всплыл на поверхность и устремился вслед за ледоколом…»[5] «Я, — вспоминает А.К. Лазо, — обрадованный, обернулся к корме, в сторону самолета, и увидел Беляева — тот высунулся из кабины, на лице его сияла улыбка. Я крикнул:

— Все в порядке?

— Да, — ответил Беляев, — я слышу, как волны океана разбиваются о борт самолета».

Американская общественность, пресса бурно встретили появление русских летчиков. Газеты пестрили заголовками об уникальном перелете, и вскоре имя Валерия Чкалова было уже у всех на устах. Впрочем, эти исторические материалы вам, уважаемые читатели, уже хорошо известны.

Я СВОИХ ПРОВОЖАЮ ПИТОМЦЕВ

Первые шаги

Мы долго колебались, прежде чем предложить вниманию читателей этот текст: слишком уж в непривычном свете предстают здесь перед нами люди и события, всем, казалось бы, хорошо известные.

И все же, думается, публикация фрагментов воспоминаний космонавта Сергея Федорова (1928–1996) представляет не только и не столько академический интерес; мы надеемся, что эти немногочисленные страницы с интересом будут прочитаны всеми любителями отечественной истории.

Сергей Михайлович Федоров родился в 1928 году в городе Гжатске Смоленской области (ныне Гагарин). Отец Сергея, школьный учитель физики, буквально бредил небом, привив любовь к авиации и мальчику. Михаил Андреевич Федоров в начале 30-х годов создал в школе кружок воздухоплавания.

«У него была мечта, — вспоминает Сергей, — построить свой собственный самолет. Отец сумел увлечь этой идеей нескольких моих одноклассников. Витя Круглов раздобыл где-то чертежи аэроплана Можайского, мы просиживали над ними целыми вечерами. Днем отец пропадал в мастерской. Хотя чертежи были очень старыми, все мы верили в успех. Хорошо помню раннее утро 14 апреля 1938 года. Мне совсем недавно исполнилось 10 лет. Отец подошел ко мне, еще спящему, и тронул за плечо: «Все, сегодня лечу в Москву!» Он решил посвятить свой перелет 20-летию Осоавиахима. Отец вышел, тихонько притворив за собой дверь. Недобрые предчувствия охватили меня. Через несколько минут со стороны поля послышался рокот запускаемого двигателя и сразу вслед за этим я услышал крик. Кричал отец…

Я бежал по полю, еще не понимая, что произошло. Отец лежал рядом с самолетом, от его плеча наискосок вниз тянулся кровавый шрам, как от удара шашкой.

— Пропеллер, — прохрипел он. — Надо было… быть осторожнее…»

М.А. Федоров со своим другом, известным летчиком Нестеровым у аэроплана

Впечатления детства, одновременно светлые и трагические, во многом предопределили жизненный путь Сергея Федорова. В 1946 году он поступает в Смоленское летное училище и четыре года спустя с блеском его заканчивает. Молодого летчика направляют в Москву, где Сергей встречается с самим Василием Сталиным. По рекомендации Сталина его направляют служить на Тушинский аэродром: Федоров отвечает за организацию ежегодных воздушных парадов. «В то время, — вспоминает он, — я очень увлекался фигурами высшего пилотажа. Особенно мне удавался штопор».

Неудивительно, что в начале 1955 года, когда в обстановке строжайшей секретности формировался первый отряд космонавтов, Сергей Федоров был зачислен в него одним из первых.

«Нас было четверо, — вспоминает Федоров, — Владимир Иващенко, Вальдас Мацкявичус, Андрей Мишин и я. Готовили нас в Жуковском, мы жили в строго охраняемом корпусе, каждый в отдельной комнате. Хотя генеральный конструктор Виктор Павлович Королев и не приветствовал наше общение друг с другом (он даже присвоил нам номера, чтобы, как он шутил, не перепутать), я, тем не менее, коротко сошелся с Андреем Мишиным. У Мишина был четвертый номер, у меня — третий. Вечерами, в недолгие минуты отдыха после изнурительных тренировок, мы вместе пили чай в маленькой столовой. Мишин любил пить чай вприкуску и громко хрустел сахаром.

— А ты знаешь, кто у нас на самом деле «космонавт № 1»? — спросил он меня однажды, осторожно оглядываясь по сторонам.

— Иващенко, кто же еще? — пожал я плечами.

— А вот и нет, — таинственно сказал Мишин. — Этого человека зовут Гагарин, Юлий Гагарин. Он сейчас за Уралом, в Свердловске-15. Не спрашивай, как я узнал, но это точно. Завтра покажу тебе фотографию.

Действительно, следующим вечером Мишин, когда мы остались одни, осторожно достал из бумажника небольших размеров фотографию и протянул ее мне. Я ничего не понял — это была моя фотография!

— Нет, сказал Мишин, — это Гагарин, тот самый. Вы с ним земляки. Мне Королев говорил, что ты маленький был очень похож на его мать.

Я еще раз внимательно посмотрел на фотографию. Действительно, сходство было поразительное, хотя в глаза сразу бросалось одно различие: у меня с детства на мочке левого уха остался шрам от отцовской сабли; на фотографии голова Гагарина была повернута слегка в профиль, у него никакого шрама не было.

На следующий день я около часа просидел у кабинета Королева, ожидая аудиенции. Наконец, он пригласил меня в кабинет, но сесть не предложил, всем своим видом давая понять, что у него мало времени. Я не утерпел:

— Виктор Павлович, хотел спросить у вас про Юлия Гагарина…

Королев исподлобья посмотрел на меня, тяжело вздохнул.

— Не понимаю, о чем это вы, Сергей, — сказал он, — мне это имя ровным счетом ни о чем не говорит.

— Но… — начал я.

— Вы свободны, третий, — холодно произнес он, выпроваживая меня из кабинета».

Два года спустя начались первые полеты. За месяц до этого космонавтов привезли на Байконур. Дни проходили в тревожном ожидании. Особенно волновался Владимир Иващенко — ему предстояло лететь первым. Федорову так ничего и не удалось узнать о Гагарине, не вспоминал о нем больше и Мишин.

Шестого декабря, в день старта корабля «Север», Иващенко выглядел особенно грустным. Стартовая площадка находилась в трех километрах от места, где жили космонавты. В девять утра подали автобус; Королев приехал на «Волге». Было очень холодно, автобус долго не заводился. Королев предложил Иващенко воспользоваться его «Волгой», но Владимир, облаченный в неуклюжий скафандр Потапова-Гурзо, не сумел протиснуться в дверь.

— Что-то в последнее время все валится из рук, — уныло произнес он.

— Парень нервничает, — шепнул Королев своему шоферу. — Боюсь, как бы не перегорел. («Эти слова Генерального, — замечает Федоров в своих воспоминаниях, — во многом оказались пророческими»).

Наконец, автобус удалось завести.

— Поехали, — сказал Иващенко.

Дорога была недолгой; вскоре остановились у командного бункера. Королев поздоровался с членами Государственной комиссии и вместе с остальными космонавтами направился ко входу в бункер.

В полукилометре от бункера находилась стартовая площадка. «Север» стоял посередине площадки, готовый к старту. Корабль во многом был экспериментальным; форма его значительно отличалась от последних моделей: чем-то он неуловимо напоминал дыню. Иващенко подошел к кораблю, открыл люк, вошел в корабль и закрыл люк за собой. Люди, собравшиеся в бункере, услышали его голос по динамику прямой связи.

— Люк закрыт, — отрапортовал Иващенко. — К старту готов.

Королев начал отсчет времени.

— Десять, — начал он, — девять. — Все замерли в напряженном ожидании, — … три… два… один… пуск! — последнее слово Королев произнес с особым волнением.

Ничего не произошло.

Федоров знал, что при слове «пуск» Иващенко должен был отжать на себя синий рычаг; потом управление брала на себя автоматика. Но «Север» стоял посреди степи, не шелохнувшись, обдуваемый холодным ветром декабря.

— «Сокол», «Сокол», я «Вихрь», отвечайте! — кричал Королев в микрофон. Ответом ему было гробовое молчание. Члены Государственной комиссии недоуменно переглядывались.

— Что ж, товарищи, — сказал, наконец, один из них, — давайте разбираться.

Далее в своей рукописи Сергей Федоров уделяет довольно много места подробному рассказу о причинах неудачного запуска «Севера». Если опустить чисто технические подробности, то произошло следующее: после закрытия люка Иващенко действовал в строгом соответствии с инструкцией, но в силу того, что температура внутри корабля из-за некоторых инженерных недоработок превысила расчетную в 8 раз, Владимир просто не успел дернуть за рычаг.

«Действительно, — пишет Федоров, — несложные расчеты (20 х 8 = 160°C) показывают, что при той температуре, которая была внутри корабля к предполагаемому моменту старта, человек практически не способен совершать сколь-либо осмысленные поступки».

Федоров вспоминает, что вечером того же дня к ним пришел В.П. Королев.

«Это было не в его правилах. Генеральный конструктор выглядел опустошенным, разговор долго не клеился.

— Будем продолжать работать, — выдавил он, уходя. У двери Королев обернулся. — А вообще, — тут он задумался, — вообще… мне очень жаль».

После трагической гибели Владимира Иващенко в отряде космонавтов на некоторое время воцарилась атмосфера уныния и отчужденности. Вальдас Мацкявичус, ставший «космонавтом номер один», полностью ушел в себя; все его мысли были заняты подготовкой к предстоящему полету. Мишин, напротив, был весьма рассеян и целыми днями бродил в окрестностях космодрома, где к тому времени заканчивался монтаж последней ступени нового корабля «ЮГ». Общение Федорова с Мишиным стало чисто формальным; иногда за ужином они перекидывались несколькими фразами.

— Я знаю, — сказал однажды Мишин, — почему корабль назвали «ЮГ». Ведь так, если посмотреть, он ничем не отличается от «Севера». Назвали бы «Север-2»…

— Ну и почему? — поинтересовался Федоров.

— Это в честь того, настоящего, — сказал Мишин. — Помнишь, я тебе говорил?

Федоров вспомнил: действительно, инициалы совпадали.

Мацкявичус, сидевший за соседним столиком, резко отодвинул от себя недопитую чашку кофе и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

— Вальдаса совсем не узнать, — уныло произнес Мишин.

— Его можно понять, — возразил Федоров, — ведь он целыми днями работает. Это мы с тобой валяем дурака… Кстати, завтра в десять вызывает Генеральный.

Действительно, В.П. Королев чувствовал, что в отряде начинает твориться что-то неладное. Сам он несколько дней назад вернулся из Семипалатинска, где имел весьма неприятный разговор с представителем Правительственной комиссии, отвечавшим за морально-психологическую подготовку космонавтов.

Фамилия этого человека была Пашутин; в свое время он не без успеха учился в Хабаровском пединституте, а затем закончил Высшую партийную школу. К моменту разговора Пашутину едва исполнилось пятьдесят лет.

— Виктор Павлович, — сказал Пашутин, — буду с вами откровенным: товарищи из ЦК недовольны. Есть мнение — предупредить вас о неполном служебном соответствии.

— Нельзя ли поконкретнее, Андрей Кузьмич? — сказал Королев мягко.

— По моим сведениям, — сказал Пашутин, роясь в каких-то бумагах, — в отряде изменилась атмосфера, и изменилась не в лучшую сторону. Во-первых, — он поднял голову, — Федоров и Мишин. Их отношения приняли характер, я бы сказал, далеко зашедшего панибратства. В то же время показатели этих космонавтов с каждой неделей падают.

Он пододвинул к Королеву листок бумаги с аккуратно расчерченной таблицей.

— Взгляните сами: если, скажем, здесь еще худо-бедно 9, то тут (Пашутин ткнул пальцем в таблицу) уже 7! А что же мы с вами, Виктор Павлович, будем иметь через неделю?

— Понимаете, Андрей Кузьмич, — спокойно начал Королев, — мы называем это предстартовой депрессией, или, если брать более широко, предстартовым синдромом…

— Вы мне тут зубы не заговаривайте! Предстартовый синдром! — оборвал его Пашутин. — Вы лучше посмотрите на вашего Мацкявичуса: ни с кем не общается, не получает ни писем, ни посылок, да и сам не пишет никому!

— Но ведь переписка запрещена… — попытался возразить Королев.

— Это вопрос отдельный, — отрезал Пашутин, — и не нам с вами его решать!

Королев не нашелся, что ответить. Его бесило, что какой-то партийный чиновник, пусть даже высокопоставленный, позволяет себе разговаривать с ним таким тоном.

Пашутин собрал со стола бумаги и сложил их в толстую кожаную папку с золотым гербом СССР на обложке.

— У вас есть неделя, Виктор Павлович, — подытожил он, с трудом выбираясь из-за стола.

Они холодно попрощались.

В своих записках Сергей Федоров не приводит никаких подробностей о последовавшем разговоре В.П. Королева с членами отряда. Возможно, мы так никогда и не узнаем, что говорил в то утро Виктор Павлович космонавтам, какие слова нашел он, чтобы восстановить их пошатнувшиеся отношения, вселить веру в успех…

На распутье…

«ЮГ» по дороге на стартовый стол. За штурвалом корабля Вальдас Мацкявичус.

Нелюдимый прежде Мацкявичус теперь все свое свободное от предполетных тренировок время проводил вместе с товарищами — их часто можно было видеть на спортивной площадке неподалеку от жилого корпуса.

До старта «ЮГа» оставалось три дня, когда случилось несчастье: Федоров, играя с друзьями в волейбол, сломал ногу и, прикованный к постели, вынужден был оставаться в своей комнате.

Поскольку по сложившейся традиции и Федоров и Мишин должны были присутствовать при старте «ЮГа», а нынышнее состояние Федорова это исключало, то перед Королевым возникла дилемма: либо перенести старт до времени выздоровления Федорова, либо пойти наперекор традиции и отправить Мацкявичуса на космодром одного. Королев позвонил в Москву и переговорил с секретарем Пашутина. Мнение Центра было однозначным: запуск «ЮГа» не откладывать ни на секунду.

Сергей Федоров вспоминает:

«Поздно вечером перед стартом Валя зашел к нам попрощаться. Я лежал в гипсе на кровати в углу комнаты, Мишин и Мацкявичус сидели рядом со мной на стульях. Мы проговорили до самого отбоя; когда Вальдас уходил, Мишин сказал:

— Мне кажется, у него все получится.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Рано утром меня разбудил Мишин:

— Автобус уже подали, сейчас Генеральный выйдет.

Моя кровать стояла далеко от окна, и я не мог видеть происходящего во дворе. Мишин же сидел у самого окна, и ему все было видно хорошо.

— Андрей, — предложил я, — давай передвинем мою кровать к окну, я тоже хочу посмотреть.

Мишин согласился. Он подошел к моей кровати и дернул за нее. Я вскрикнул от внезапной боли.

— Поехали, — сказал Мишин. К сожалению, оказалось, что кровать наглухо привинчена к полу, и Андрей, несмотря на отчаянные усилия, так и не сумел сдвинуть ее с места. Тем временем за окном послышался шум уходящего автобуса.

— Всё, — сказал Мишин. — Теперь ты у нас номер один».

Полет Вальдаса Мацкявичуса действительно оказался в своем роде эталонным: корабль в расчетные сроки прошел нижние, а затем и верхние слои атмосферы и успешно вышел на околоземную орбиту. Оказавшись на орбите, «ЮГ» совершил несколько оборотов вокруг своей оси и начал спуск. Люди, собравшиеся в Центре управления полетами, с волнением следили за показаниями приборов. Автоматика работала безукоризненно. Правда, Королева несколько настораживала подозрительная тишина, царившая в эфире с самого момента старта. Он попытался успокоить себя, вспомнив, что Мацкявичус по характеру вообще очень неразговорчив, но чувство тревоги не покидало Генерального конструктора.

Эталонный полет В. Мацкявичуса. Моменты старта.

Продолжавшийся 4 часа 45 минут полет корабля «ЮГ» в течение нескольких лет считался образцовым в советской космонавтике. Второе поколение советских космонавтов (в том числе — Бурцев, Абрамян, Бережная и другие) воспитывалось на этом полете. Каждая фаза разбиралась буквально по минутам, начиная от момента старта и заканчивая приземлением.

По мнению экспертов, за исключением мелких недочетов, которые можно найти в любом, даже, казалось бы, абсолютно отлаженном процессе, все прошло на самом высоком уровне. Первый выход на орбиту пилотируемого космического корабля, уникальные фотографии планеты Земля — все это говорило о победе, первой победе советской космической программы.[6]

Вскоре после эталонного полета Вальдаса Мацкявичуса в отряде космонавтов произошли существенные перемены. Прежде всего, Андрей Мишин был отчислен из отряда и переведен на должность технического консультанта. Должность эта, являясь по сути своей чистой синекурой, тем не менее позволяла Мишину практически постоянно находиться в непосредственной близости от стартовой площадки, где в то время полным ходом шли работы по подготовке запуска нового корабля — «ЮГ-2», пилотировать который должен был Сергей Федоров.

Федоров готовился к полету по специально разработанной индивидуальной программе, и в контакты с Мишиным не вступал. Все это очень тяготило Андрея и, в конце концов, толкнуло его на отчаянный поступок. Дело в том, что Мишин по характеру своей новой работы был в курсе всех событий, так или иначе связанных с готовящимся стартом. Узнав о времени запуска одним из первых (по некоторым сведениям, даже ранее самого Королева), Мишин принял решение, впоследствии названное современниками «безрассудным, самоубийственным и циничным». В ночь перед стартом он сумел проникнуть на территорию космодрома и, пользуясь заранее изготовленным блок-ключом, вскрыл нижний люк корабля. Скафандра Мишин раздобыть не смог, при себе он имел лишь кислородный баллон и трехдневный сухой паек. Оказавшись внутри «ЮГа-2», Андрей наглухо задраил люк и начал ждать старта. До старта оставалось восемь часов. Через некоторое время Мишин уснул. Ему приснился сон: Сергей Федоров открывает люк корабля и видит его.

«Тссс!» — говорит ему Мишин, прикладывая палец к губам. Федоров, понимающе улыбаясь, докладывает по рации, что все в порядке, и закрывает за собой люк. Начинается предстартовый отсчет времени — и вот они летят, летят…

Действительность оказалась несколько более прозаичной. Мишин не учел одного обстоятельства: конструкция «ЮГа-2», в отличие от предыдущих кораблей, предусматривала не один, а два рабочих отсека. Нижний, в который проник Мишин, предназначался исключительно для проведения профилактических работ и был расположен рядом с соплом (в ранних моделях именно в этом отсеке размещались космонавты). Девятью метрами выше располагался второй отсек, где и должен был находиться Федоров во время полета. Для того, чтобы попасть в верхний отсек, космонавт пользовался специальным лифтом (такая система сохранилась и до нашего времени).

Именно шум лифта и разбудил Мишина. Он посмотрел на часы: 8:59. До старта оставались считанные секунды. Андрей понял, что совершил какую-то ошибку.

Когда начался отсчет времени, Федоров, чтобы немного расслабиться, решил проверить показания приборов. Взгляд его скользил по многочисленным датчикам — все было в порядке. В наушниках отчетливо прозвучала цифра «2» — и тут Сергей похолодел: приборы отчетливо показывали — в нижнем отсеке находится посторонний объект. На экране дисплея объект выглядел нечетко, вдобавок изображение было черно-белым, и все же Федоров сразу узнал Мишина. Андрей сидел в самом углу отсека, в руках он держал какую-то банку. Федоров хотел крикнуть условную фразу «Стоп!», по которой вся процедура старта немедленно прекращалась, но чудовищной силы спазм сдавил ему горло. «Пуск», — сказал Королев. «ЮГ-2» взлетел.

Момент старта «ЮГа-2». Именно в это мгновение Федоров обнаружил присутствие на корабле Андрея Мишина.

Вскоре после выхода корабля на околоземную орбиту должен был начаться сеанс связи. В ЦУПе задребезжала «вертушка». Королев поднял трубку. Звонили из Москвы, из секретариата Хрущева. Металлический голос референта сообщил Королеву, что Никита Сергеевич лично желал бы побеседовать с находящимся на орбите космонавтом.

Для Королева это не было неожиданностью: к такому развитию событий он подготовился заранее.

— Через двадцать минут Первый будет на связи, — сказал ему референт и положил трубку.

Королев решил связаться с Федоровым, чтобы предупредить его о предстоящем разговоре с Хрущевым.

— «Ворон», «Ворон!» — сказал он в микрофон. В ответ раздались какие-то сдавленные звуки; чувствовалось, что Федоров пытается что-то сказать, но сильное волнение мешает ему.

— «Ффф-факк-кел», — сумел, наконец, произнести Федоров, — д-д-доккладдывваю…

Королев понял, что вести разговор в таком духе далее невозможно.

— Что ж, ты, «Ворон»… — грустно подумал про себя Генеральный конструктор и прервал связь.

(Сам Федоров пишет, что он начал заикаться из-за сильного шока, испытанного им в момент старта, когда он обнаружил присутствие на корабле Мишина. Прекрасно разбираясь в тонкостях конструкции корабля, Федоров знал, что Мишин неминуемо погибнет еще при взлете. «Я старался держать себя в руках, но с речью происходило что-то невообразимое», — вспоминает он).

В распоряжении Королева оставалось всего несколько минут. Он принял решение и нажал синюю клавишу на селекторе.

— Вызывайте Печискера, — сухо сказал Королев.

Леонид Печискер был человеком необычной профессии. В Центре Управления Полетами его называли «диктором», однако функции Печискера состояли несколько в ином. В прошлом талантливый режиссер дубляжа Одесской киностудии, Печискер должен был «озвучивать» космонавтов в случае возникновения чрезвычайных ситуаций. На практике это выглядело так: Печискер сидел перед экраном дисплея. На экране он видел космонавта, который что-то пытался сказать, как правило, неудачно. Печискер внимательно следил за движениями губ космонавта и, стараясь попасть в такт, произносил за него заранее подготовленный текст. Все это весьма напоминало прежнюю работу Леонида; будучи истинным профессионалом, он мог по ходу сеанса связи изменять тон, придавая голосу тот или иной характерный оттенок (особенно это пригодилось, когда начались групповые полеты). Федоров пишет, что среди космонавтов до сих пор ходят легенды о совместной работе Печискера и Бережной.[7]

Работой Печискера Королев остался доволен. Федоров же после приземления (весьма успешного) еще долго не мог оправиться от полученного шока.

Между тем, время полета Юлия Гагарина неотвратимо приближалось. Именно тогда у Королева возникла идея: использовать Федорова в качества своеобразного «двойника» Гагарина, учитывая их исключительное внешнее сходство. Конечно, это не означало, что Федоров должен был полететь вместо Гагарина (став, таким образом, его истинным дублером). По замыслу Королева, Федоров должен был исполнять чисто представительские функции.

Действительно, по словам Сергея Федорова, он, вплоть до гибели Гагарина, являлся его бессменным двойником. Жизнь его отныне протекала в бесконечных разъездах; его включали в состав правительственных делегаций, ему приходилось выступать на бесчисленном множестве съездов, симпозиумов, конференций и банкетов. Столь частое появление на людях было неминуемо сопряжено с риском обнаружения его подлинного «я», и однажды инкогнито Федорова чуть было не оказалось раскрытым.

Это случилось в Софии 9 сентября 1966 года во время праздничной демонстрации. Сергей Федоров, изображавший Гагарина, стоял на трибуне мавзолея Георгия Димитрова и приветственно махал рукой проходившим внизу болгарам.

Вдруг из толпы раздался удивленный крик: «СЕРГЕЙ?!» Федоров почувствовал, что крик обращен именно к нему. Кричала женщина, и Сергей сразу узнал ее. Это была Злата. Когда-то они переписывались по линии клуба интернациональной дружбы: Федоров послал ей свою фотографию, Злата в ответ прислала свою. Она оказалась худенькой — не в его вкусе — и их переписка вскоре прекратилась. Оказывается, все это время она помнила о нем.

Федоров почувствовал страх. Уйти с трибуны мавзолея ему не позволял протокол. Он механически продолжал махать рукой, и тут увидел, как к Злате подошел симпатичный молодой человек в модном плаще из болоньи, крепко взял ее под руку и, весело о чем-то болтая, повел в сторону стоявшей неподалеку черной «Волги». Хлопнула дверца, они уехали.

Люди внизу несли какие-то портреты, лозунги. Играла музыка. «София — красивый город», — подумал Федоров.

ЦЕЛИННЫЕ ЗЕМЛИ И КОСМОС ДАЛЕКИЙ

Версия Алексеева

«К моменту начала работы группы Королева у нас уже имелось множество интереснейших наработок. Могу с уверенностью утверждать, что к марту 1954 года теоретическая часть работы была нами полностью завершена, и мы были готовы к началу первых экспериментов. Насколько мне известно, к тому времени люди Королева безуспешно бились над концепцией так называемой «реактивной тяги», которая представлялась мне совершенной нелепостью».

Так начинается вторая часть памятной записки Вадима Алексеева — человека, совершившего настоящий переворот в развитии советской космической программы.

Здесь нужно сделать небольшое пояснение. Дело в том, что конструкторы Виктор Королев и Вадим Алексеев не имели абсолютно никаких контактов друг с другом; их коллективы работали автономно. Если Королев находился за Уралом, и работу его группы курировали военные ведомства и спецотдел ГРУ, то Алексеев вел свои исследования в сравнительно небольшой лаборатории под Уфой, принадлежащей одному из предприятий Министерства среднего машиностроения. Разумеется, совершенно разным был и уровень финансирования: если Королев пользовался в этом отношении практически неограниченными льготами, то скудных средств, выделяемых группе Алексеева, едва хватало на закупку медного купороса и селитры. Все это и предопределило качественно разные подходы к решению проблемы пилотируемых космических полетов.

«Мы, — пишет Алексеев, — исходили из того, что главными в полете являются две фазы: подъем корабля и его спуск. Но, как известно, для осуществления подъема необходимо развить определенное усилие (тягу). Какой должна быть эта тяга: внешней или внутренней? После того, как до нас дошли слухи о неудачных попытках группы Королева решить проблему подъема посредством использования внутренней тяги (то есть реактивного двигателя, закрепленного на корпусе самого корабля), мы остановили свой выбор на тяге внешней».

В общих чертах проект Алексеева был реализован так: в степи, недалеко от нынешнего Целинограда, началось строительство гигантского крана (первоначальная высота — 480 м, впоследствии Алексеев предполагал увеличить ее до 1 км). Из двух проектов конструкции — Г-образного и П-образного — был выбран первый, как наиболее экономичный (забегая вперед, скажем, что именно это в скором времени привело к трагедии).

Принципиальная схема крана[8]

Главным и, по существу, единственным предназначением крана был подъем и спуск пилотируемых космических кораблей серий «Орел» и «Закат».

Сам кран состоял из двух частей: вертикальной и горизонтальной, причем вторая часть была строго перпендикулярна первой. Имелась также небольшая косая перекладина, предохранявшая горизонтальную часть крана от возможного прогиба вниз (см. рис.). На вертикальной части крана были последовательно нанесены четыре отметки (ступени), а в самом конце, наверху находился блок, через который был перекинут специальный трос. В свою очередь, на одном конце троса крепился груз, а на другом, противоположном, — внушительных размеров крюк.

Созданный Алексеевым корабль «Орел» имел форму усеченного конуса с петлей на вершине. Перед началом подъема крюк продевался в петлю, затем начинался сам подъем, за которым следовал спуск.

Первый подъем и спуск «Орла» удалось успешно осуществить уже в августе 1954 года. «Мы изначально, — пишет Алексеев, — ориентировались именно на пилотируемые полеты, но я считал, что участие человека в первом запуске невозможно из соображений элементарной безопасности». Разумной альтернативой представлялось использование специально подготовленного животного. После долгих экспериментов Алексеев принял решение использовать в этих целях собак (Белка и Стрелка).

Отметим, что к тому времени численность группы Алексеева значительно сократилась; немалую роль в этом сыграла значительная удаленность крана от каких бы то ни было населенных пунктов. «Безлюдная степь, пронизывающий ветер, жизнь в палатках — все это, к сожалению, оттолкнуло от нас даже самых отчаянных энтузиастов», — с горечью пишет Алексеев. — К тому же определенных успехов добились и «конкуренты» — группа Королева» (см. главу «Первые шаги»). В результате финансирование работ Алексеева было полностью прекращено.

Строительство Крана. Перебои в финансировании группы Алексеева не могли не сказаться на ходе работ. Порой стройка замирала на многие месяцы, а до Г-образной формы крана было еще очень далеко…

«К осени 1954 года мы остались вдвоем, — вспоминает Алексеев, — я и Борис Степанов, местный житель, талантливый инженер, в свое время активно участвовавший в строительстве крана. Сам кран тем временем приходил в негодность (ржавел). Однажды утром я не выдержал:

— А может быть, все это зря? Мы ведь никому не нужны. Вон у Королева, говорят, дела идут в гору…

— Чушь все это, — отрезал Степанов, — мы же оба знаем, что Королев — шарлатан. Да и вообще глупо отступать, когда уже столько сделано.»

* * *

В мае 1959 года, после выяснения подробностей трагической гибели Вальдаса Мацкявичуса, было решено уделить приоритетное внимание прежде всего безопасности космонавтов.

«Исследования исследованиями, но давайте же, наконец, обеспечим безопасность полетов! — говорил А.К. Пашутин на внеочередном заседании коллегии, которое состоялось 14 мая в Центре Управления Полетами. — Космонавт должен быть уверен, что он полетит в космос, а главное — вернется на Землю! (Аплодисменты) У нас есть талантливый конструктор Вадим Викторович Алексеев. Я предлагаю поручить дальнейшую работу над программой его группе. (Шум в зале)».

Предложение Пашутина ставится на голосование и принимается большинством голосов (75 против 23).

Звездный час Вадима Алексеева наступил совсем скоро. Уже в июле 1960 года состоялся первый подъем и спуск космического корабля «СВ» («Северо-Восток» (?)), наглядно доказавший преимущество теории Алексеева. Космонавт Валерий Очкин во время подъема и после приземления чувствовал себя просто прекрасно. Более того, ему удалось собрать уникальную информацию, столь необходимую ученым Земли. Вплоть до июня 1963 года под руководством группы Алексеева было совершено пятнадцать успешных подъемов и спусков космических кораблей.

1 июня 1963 года кран упал.

«Хоть я никогда не был фаталистом, но в те минуты мне казалось, что некий злой рок тяготеет над всеми нами», — так начинает Алексеев вторую тетрадь своих записок. Он с горечью вспоминает тот момент, когда экскаватор высыпал последний ковш земли на остатки рухнувшего крана, и начали работать трамбовщики. К тому времени Алексеев уже начал выздоравливать и мог передвигаться без посторонней помощи. «По утрам, — вспоминает он, — я выходил из палатки и наблюдал за ходом работ, которые не прекращались ни днем, ни ночью. У меня на глазах бесформенный прежде холм постепенно приобретал очертания устремленного ввысь усеченного конуса». Не прошло и месяца, как на месте падения крана образовался аккуратный курган высотой около 250 метров.

Сейчас уже трудно с уверенностью сказать, каким же образом, несмотря на запретную зону, американцам удалось-таки сфотографировать курган, причем сразу с нескольких точек. Во время визита Н.С.Хрущева в США жена Эйзенхауэра, по-светски непринужденно болтая с супругой Никиты Сергеевича на одном из приемов, вдруг отвела ее в сторону и со словами

— I would like to show you some interesting shots, darling,[9]  — показала ей несколько фотографий злополучного кургана.

Нина Петровна Хрущева была несказанно удивлена и не знала, как реагировать на провокацию. Ей на выручку пришел резидент советской разведки в Сент-Луисе Борис Шмелев, изображавший переводчика. Шмелев сказал, что наше правительство в связи с приближающимся 155-летним юбилеем великого сына казахского народа Абая Кунанбаева решило увековечить его память, соорудив в степи недалеко от юрты, в которой родился поэт, своеобразный мемориал, фотографии которого и держит сейчас в руках уважаемая Мария Петровна. Получив столь неожиданный отпор, жена Эйзенхауэра растерялась и спросила:

— Does the YURTA still exist? [10]

— No, — с достоинством отвечал Шмелев, — it doesn’t. It is buried under the hill you’re looking at. It’s a kind of ancient Kazakh tradition,[11] — добавил он.

Этот, казалось бы обычный уголок казахской степи успел побывать и космодромом, и секретной Зоной, и целиной.

Хотя инцидент и удалось замять, становилось ясно, что с курганом надо что-то делать. Этой работой занялась специальная комиссия, сопредседателем которой, по странной иронии судьбы, оказался Алексеев. После строительства крана группа Алексеева, используя так называемый эффект Потемкина[12], открытый А.И. фон Штернбергом еще в 1902 году, предложила объявить зону в 22 километра вокруг крана запретной, с целью сокрытия последнего от посторонних глаз. Более того, катастрофа, связанная с падением крана, также осталась незамеченной из-за наличия Зоны.

Как-то на одном из заседаний комиссии академик Ф.Ф. Котов пошутил:

— Товарищи, вы видели, что у нас в зоне творится? Сплошной ковыль, пастбища впору устраивать…

— Да, — подхватил его мысль Алексеев, — земля нетронутая, нехоженая… Целина, одним словом.

— Интересно, товарищи, — вступил в разговор профессор Б.Д.Боголюбов, — какова же площадь целины?

Все задумались. Молчание нарушил Л.Т.Потапов, ведущий инженер проекта.

— Могу сказать точно: 2461,76 квадратных километра, товарищи, — сообщил он, быстро умножив 3,14 на 282.

Цифра поразила всех членов комиссии.

— Вот мы тут с вами сидим, — горячился Котов, — а тысячи и тысячи километров плодороднейшей земли лежат перед нами неосвоенными… Да это ж горы можно своротить! (Котов, не будучи специалистом-агрономом, немного ошибся в оценке плодородия целинной почвы: кроме ковыля, на ней практически ничего расти и плодоносить не могло.)

Слова, брошенные Ф.Ф. Котовым на этом заседании, определили весь дальнейший ход работы комиссии: отныне она сосредоточила свои основные усилия на освоении целины и на ликвидации кургана как такового.

Многим ученым само слово «освоение» применительно к целине казалось не совсем уместным. Целина была некоей данностью; она была у них перед глазами, они видели ее каждое утро, выходя из своих палаток. «Освоить» означало «сделать привычным», но как можно сделать привычным то, к чему ты уже привык?

Однажды вечером Котов и Алексеев пили чай из больших металлических кружек.

— Федор Фомич, — осторожно обратился Алексеев к Котову, — сейчас такое время… Мне иногда кажется, что мы стали слишком консервативны. Существуют слова, понятия, вещи вроде бы незыблемые, — а копни поглубже, возьми, как говорится, на излом — и все не так… Та же целина, например. Я вот тут подумал: а может, ну ее?

— Ты о чем? — спросил Котов, разрезая ножом лимон.

— Только, пожалуйста, не перебивайте, — быстро проговорил Алексеев и взял Котова за руку. Чувствовалось, что он хочет сказать что-то очень важное. — Я предлагаю, — сказал Алексеев после минутного колебания, — целину взорвать!

— Как это — целину взорвать?! — машинально повторил ошеломленный Котов.

— А вот так! — горячо зашептал Алексеев. — Взорвать целину! Начать взрывы от эпицентра (кургана) и постепенно охватить взрывами всю целину!

Котов глубоко задумался.

— Ну, Вадим… Даже не знаю… — сказал он и поставил на стол кружку с недопитым чаем, — на ближайшем заседании комиссии можно будет, по крайней мере, включить этот вопрос в повестку дня.

Они пожали друг другу руки.

7 сентября 1963 года из Москвы в Акмолинск (позднее — Целиноград) прибывает бригада опытнейших подрывников во главе с Сергеем Кульгутиным (см. «Тунгусский реквием»). Кроме самого Кульгутина в состав бригады входят: Александр Панов, Дмитрий Тимофеев и Павел Кировский. Этим людям было суждено весьма своеобразным образом начать освоение целины.

«Я мог часами наблюдать за их работой, — вспоминает Алексеев. — Особенно привлекала к себе внимание фигура Кульгутина. По возрасту он был значительно старше своих коллег, но в нем чувствовалась какая-то особенная выправка, умение делать все незаметно, без суеты, способность вовремя осадить не в меру разгоряченного работой товарища».

Дней десять члены бригады ходили вокруг кургана, что-то вымеряли, высчитывали, носили какие-то ящики и веревки. Во вторник Кульгутин объявил, что взрывы начнутся в среду утром. Первый мощный заряд был заложен на западном склоне кургана. Произвести взрыв поручили Кировскому. Это был его первый взрыв.

За пять минут до начала Кировский появился на рабочем месте. Он должен был поджечь шнур и затем отбежать в заранее вырытый глубокий окоп, в котором находились ученые, руководившие проектом, и остальные члены бригады. (Бригада Кульгутина работала по старинке — никаких дистанционных взрывателей. «Проку от них — что от козла молока», — утверждал Кульгутин.)

Алексеев и Котов стояли в окопе и наблюдали за Кировским. В руках у них были бинокли. Рядом с ними расположился Кульгутин. Ровно в десять Кировский с первой попытки поджег бикфордов шнур. Алекссев увидел, как в прозрачном весеннем воздухе заструился синеватый дымок.

— Парень свое дело знает, — сказал довольный Кульгутин. Огонек весело побежал по шнуру, приближаясь к взрывателям. Кировский стоял и с интересом наблюдал за бегущим огоньком. Над степью повисла абсолютная тишина; было слышно, как шуршит по ветру ковыль. Прошло несколько минут.

— Назад!!! — раздался вдруг истошный крик Кульгутина.

Алексеев почувствовал, что происходит что-то серьезное. Кировский крика не услышал: он стоял у подножья кургана, поглощенный зрелищем. В левой руке он держал коробку спичек. «Да этот человек сумасшедший!» — понял вдруг Алексеев.

Страшной силы взрыв потряс степь. Над бруствером пронеслись куски железа и кирзовый сапог. Когда пыль осела, собравшиеся в окопе увидели, что западная часть кургана исчезла, будто аккуратно отрезанный ножом кусок пудинга. Кировского поблизости видно не было. Все молчали.

— Чистая работа, — с ужасом подумал про себя Кульгутин и снял шапку. Ученые и товарищи по бригаде последовали его примеру.

На следующий день самолетом из Москвы прибыл специально вызванный консультант — Л.М. Бахрушин. После ужина Бахрушин о чем-то очень долго говорил с Кульгутиным и другими членами бригады; похоже, он остался доволен итогами беседы.

В субботу было решено покончить с восточной частью кургана. Восточная часть была заметно больше западной, и Кульгутин решил использовать двойной заряд. Двое подрывников — Тимофеев и Панов — стояли у восточного склона в ожидании сигнала. Моросил мелкий дождь, начавшийся еще ночью. Кульгутин нервничал.

Алексеев посмотрел на часы Котова (свои он потерял еще месяц назад, в марте): время неотвратимо приближалось к десяти.

— Большое дело делаем… — задумчиво сказал Кульгутин и махнул рукой. Панов и Тимофеев приступили к работе.[13]

Тимофеев поджег свой конец шнура и, помня об ошибке Кировского, уже хотел было отправиться в сторону окопа, но тут внимание его привлекли какие-то звуки. Обернувшись, он увидел в десяти метрах от себя Панова, стоявшего на коленях. Панов чертыхался. Вокруг него было разбросаны обгоревшие спички.

— Саня, уходим! — поторопил Тимофеев.

— Да не пойду я никуда! — у Панова дрожали руки. — Видишь вон, все отсырело, не могу зажечь!

— Да ты одурел! — выпалил Тимофеев, стараясь оставаться спокойным. — Надо идти. Ну в конце концов, будет один взрыв, а не два!

— Мне кажется, — дрожащим голосом произнес Панов, — мне кажется… я подорвусь!

— Один из нас уже подорвался. Давай не дури, — Тимофев взял Панова за руку.

— Подожди. Есть еще время. Я думаю… может попробовать еще раз?

— Индюк тоже думал! — отрезал Тимофеев.

* * *

— Чего они там возятся? — спросил Алексеев у Кульгутина.

— Эх, молодежь! — махнул рукой Кульгутин. — Им Лев Матвеевич весь вечер талдычил, что да как, — все как об стенку горох!

Он отстранил Алексеева и неуклюже побежал к кургану.

* * *

Взрыв прогремел неожиданно. По расчетам, это должно было случиться ровно в 10.15.

Алексеев лежал на дне окопа — на него сыпалась земля. Кульгутина видно не было. Вскоре все стихло. Алексеев медленно поднялся и, отряхнувшись, первым делом схватил бинокль. Сквозь облако дыма на месте кургана он увидел огромную воронку. Вокруг не было ни души. Рядом в окопе что-то неразборчиво бормотал Котов — видимо, земля попала в глаза.[14]

Ночью Алексееву приснился сон: он оказался в большой комнате, посередине которой стоял покрытый зеленым сукном стол с табличкой «Комиссия». За столом сидела красивая женщина лет тридцати, одетая в платье с глубоким вырезом и буденновку. Алексеев стоял перед ней; никакой мебели, кроме стола и стула, в комнате не было. На столе перед женщиной лежал наполовину заполненный формуляр; в первых строках Алексеев сумел разглядеть свою фамилию.

Женщина подняла глаза и печально посмотрела на него.

— Чем занимались в жизни? — спросила она, готовая заполнить очередной пункт формуляра.

Алексев хотел рассказать ей про кран, про целину, про космос и про другие важные вещи, но едва первые слова успели сорваться у него с языка, Вадим понял, что все напрасно: золотое перо заиграло в ее тонких пальцах, и последнее, что он увидел, был жирный прочерк.

Человек в космосе: проблемы и решения

Многие учащиеся старших классов часто задают вопрос: почему первые космические полеты с участием человека были столь непродолжительными по времени? Ведь из истории мореплавания, например, мы знаем, что иные экспедиции длились чуть ли не по нескольку лет (Магеллан, Финкельмайер, Васко да Гама), что позволяло их участникам собрать богатейший научный материал и реально способствовало развитию человеческого познания. Почему же происходившее в эпоху великих географических открытий не повторилось при начале освоения человеком космоса, такого же огромного и неизведанного, каким был во времена Колумба Мировой океан?

Конечно, первые космонавты обладали чрезвычайно высокими морально-волевыми качествами, были людьми мужественными и отважными. Но в условиях космического полета далеко не последнюю роль играл такой фактор, как физиологическая выдержка (ФВ). Обычно в научной литературе ФВ определяют как время от момента старта корабля (отрыва его от земли) до крика: «Всё, больше не могу!», которым космонавт по традиции извещал Центр управления полетами (ЦУП) о том, что его ФВ на исходе, после чего начинался процесс посадки.

Единицей измерения ФВ служит 1 час. Этот показатель строго индивидуален для каждого из космонавтов. Рассмотрим следующую таблицу:[15]

1. Гагарин - 25,7

2. Титов - 23,6

3. Бережная - 24,8

4. Абрамян - 39,0

Из таблицы ясно видно, что, например, Титов, имевший наименьший показатель ФВ, проходил в списке под вторым номером (т. е., в качестве дублера Гагарина). И хотя Титов превосходил Гагарина по многим другим показателям, именно низкий фактор ФВ не позволил ему 12 апреля 1961 года сказать: «Поехали!»

Мешала осуществлению сколь-нибудь длительного пилотируемого космического полета и сама конструкция скафандра. Разработанный еще в начале 50-х годов Потаповым-Гурзо первый скафандр весьма напоминал собой водолазный костюм. Он был цельным (монолитным), имел съемный шлем, который космонавт как и водолаз не мог самостоятельно надеть или снять, и обладал крайне примитивной системой жизнеобеспечения, делавшей совершенно невозможной утилизацию отходов жизнедеятельности космонавта (водолаза).

Разумеется, на раннем этапе развития космонавтики, во времена господства скафандра Потапова-Гурзо, какой-либо прогресс был крайне затруднен. И хотя шла непрерывная работа по усовершенствованию скафандра-монолита, постепенно становилось ясным, что лишь что-то подлинно новаторское, идущее вразрез с традицией, сможет помочь решению проблемы.

Так называемая «революция» произошла в 1965 году, с появлением скафандра Грушина. Инженер Александр Грушин внес в традиционную конструкцию скафандра настолько принципиальные изменения, что стало возможным говорить о начале новой эры в освоении космического пространства.

Скафандр-костюм конструкции Гостюшина.

На смену скафандру-монолиту пришел своеобразный скафандр-костюм, состоящий из двух автономных частей: верхней и нижней. Теперь во время полета космонавт при желании мог в течении буквально нескольких секунд освободиться либо от верхней, либо от нижней части скафандра и даже от обеих сразу. Кроме того, скафандр Грушина, в отличае от неуклюжего детища Потапова-Гурзо, был чрезвычайно легок (13,5 кг вместо 88). Из прочих отличий отметим надпись «СССР» на шлеме, выполненную ярко-красными буквами, а не черными, как раньше.

Приблизительно в этот же период времени в обиход космонавтов прочно входит такое понятие как «ведро» — специальный контейнер дла хранения отходов жизнедеятельности во время полета. Своим появлением ведро обязано изобретению Грушина: ведь когда появилась возможнось без хлопот снимать нижнюю часть скафандра, необходимость в контейнере (ведре) стала ощущаться особенно остро. Конструкция ведра достаточно проста: оно состоит из двух частей — корпуса и крышки. Внизу корпуса имеются два специальных паза для ног (так называемые «стремена»). Вот как выглядела «Памятка космонавту», выданная в свое время В. Бурцеву:

«Памятка космонавту»

(Пользование контейнером)

Закрепиться в вертикали (используя специальную скобу в стене корабля);

Освободиться от нижней части скафандра;

Вставить ступни в стремена, обхватив ведро ногами;

Разблокировать крышку контейнера и откинуть ее;

<…>;

По окончании проделать все операции в обратном порядке.

Увы, история космонавтики знает немало поистине трагических страниц. Одна из таких трагедий произошла 14 января 1966 года во время полета Кравцова. Сергей Кравцов, неутомимый экспериментатор, решил попробовать снять не нижнюю, а верхнюю часть скафандра и затем занести результаты в бортовой журнал. На земле об инициативе Кравцова никто не знал, а сам космонавт доложить не счел нужным. Последствия такой «самодеятельности» оказались весьма печальными: в результате резкой декомпрессии торс Кравцова в одно мгновение был буквально разорван на куски. (Справедливости ради следует заметить, что это случилось до того, как скафандр Грушина начали использовать повсеместно. Для многих такой скафандр был еще в диковинку, и практически никто из космонавтов к тому времени не овладел навыками работы с новым скафандром в полной мере.)

Сергей Кравцов

К концу 60-х годов постепенно возрастает продолжительность космических полетов, растет число членов экипажа. Уже не редкостью становятся групповые полеты с двумя, а то и тремя космонавтами, одновременно находящимися на борту корабля. Все это создает новые проблемы.

Чем дольше продолжался полет, и чем он был многочисленнее, тем больших размеров ведро требовалось для обеспечения нормальной жизнедеятельности экипажа. Так, если в полете Бурцева объем ведра составлял 2,9, то уже к пятнадцатидневному полету Абрамяна — Лемке объем его вырос до 8,4. В таком ведре мог свободно разместится взрослый барсук, да и занимало оно до 1/3(!) общей полезной площади космолета. Дальнейшее увеличение объема ведра могло в недалеком будущем полностью парализовать всю научную работу, которую вели космонавты на борту корабля.

Выход из этого тупикового положения подсказала сама жизнь. Осенью 1967 года, во время группового полета Неволина — Федяева возникла критическая, почти аварийная ситуация. Вот что вспоминает об этом сам Неволин:

«Экипаж должен был оставаться на орбите еще около недели. Однако уже вечером в субботу стало ясно, что дальнейшее пребывание на борту корабля не представляется возможным: Ведро не закрывалось уже третьи сутки! Под угрозой срыва оказался важный эксперимент: наряду с различными научными исследованиями нам было поручено выращивание в условиях невесомости детеныша опоссума. Будучи командиром корабля, я понимал, что несу немалую ответственность, и, тем не менее, все более укреплялся в своем решении: опорожнить контейнер вне корабля.

В ночь с субботы на воскресенье Федяев находился на вахте; я сделал вид, что заношу в журнал результаты последних антропометричеких измерений. Улучив момент, я незаметно снял блок-замок с выходного люка, и толкая впереди себя ведро, медленно поплыл в сторону выхода. Федяев обернулся и увидел меня с ведром, выходящего в открытый космос. «Всё, не могу, надо выносить!» — вырвалось у меня. «Куда?! Куда?!!» раздался в наушниках его испуганный крик, — но помешать мне уже никто не мог: придерживаясь одной рукой за край проема, другую я высунул в бездонную черноту космоса и опрокинул туда ведро, стараясь не выпустить его. Не помню, как долго я находился вне пределов корабля — то были незабываемые ощущения; наконец, непонятное чувство холода погнало меня назад. Я плотно закрыл за собой люк изнутри, накинул блок-замок, обернулся и увидел Федяева. Выражение испуга уже покинуло его лицо; он улыбался мне, и в его улыбке я увидел облегчение и благодарность».

Сегодня мы видим, что исторический выход Алексея Неволина в открытый космос способствовал решению одной из серьезнейших проблем современной космической физиологии. Нынешний уровень развития этой интересной науки позволяет надеяться на то, что не за горами новые открытия, что на пороге третьего тысячелетия мы окажемся не с пустыми руками.

И—р-р-раз!

(Неизвестные страницы истории освоения космоса. Стыковка и расстыковка)

Казалось бы, канули в прошлое те времена, когда тема космоса, космических полетов и всего, с ними связанного, притягивала людей, словно магнит, когда сообщения о запуске очередного корабля занимали главное место на первых полосах газет, рядом с передовицами, когда каждый ребенок мечтал стать космонавтом, а павильон «Космос» на ВДНХ был переполнен любопытствующими.

Увы! Сегодня, наверное, лишь полет в систему Центавра или Андромеды мог бы возбудить в массах некоторый (да и то, скорее всего, весьма вялый) интерес.

И тем не менее, мы надеемся, что публикация недавно рассекреченных материалов, касающихся особенностей применения так называемых «Традиционных космических технологий» (ТКТ), привлечет внимание читателя, пусть даже и не искушенного в технических тонкостях.

Вначале несколько слов о самом понятии ТКТ. На заре освоения космоса перед учеными встала, казалось бы, неразрешимая проблема: развить с помощью двигателей, установленных на ракете-носителе, тягу, необходимую для вывода корабля на околоземную орбиту (т. е. осуществить запуск). Дальнейшее уже мало кого интересовало, поскольку общение с «экипажем» в то время было абсолютно невозможно. У нас в космос, как известно, запускали собак (Белка, Стрелка), у американцев — обезьян (Чита, Кинг-Конг). Корабль, предоставленный, по сути дела, самому себе, некоторое время вращался вокруг Земли, затем начинал падать, входил в плотные слои атмосферы и сгорал вместе с находившимися внутри животными, лая и визга которых никто на Земле не слышал.

Одновременно с началом пилотируемых космических полетов возникла (и была успешно решена) проблема посадки. Суть ее предельно проста — вернуть людей (экипаж) на Землю целыми и невредимыми. И хотя в то время находились горячие головы, предлагавшие себя в качестве своего рода камикадзе (например, некий С. Яшин в адресованном Н.С.Хрущеву письме от 14 декабря 1960 года сообщает, что «отдал бы жизнь за возможность взглянуть на нашу планету сверху»), разделить участь несчастных животных им никто не позволил.

Таким образом, к середине 70-х годов система ТКТ включала в себя два основных понятия: «запуск» и «посадку». И именно тогда впервые зашла речь о «стыковке» и «расстыковке».

«В чем смысл «стыковки»?» — спрашивали многие в те далекие годы. Вот как отвечает на этот вопрос один из основоположников советской школы стыковки академик М.Б. Катин-Ярцев: «Стыковка — это единственный, пожалуй, способ объединить два (и более) космических корабля в один большой космический корабль (БКК), своего рода «космическую деревню». <…> Космонавты смогут свободно общаться друг с другом, переходя из одного отсека БКК в другой. Это, в свою очередь, должно благотворно сказаться на эффективности научных исследований».[16]

Слова известного ученого оказались пророческими, и теперь, сидя дома, мы можем сколь угодно долго следить по телевизору за перемещениями космонавтов, слушать их разговоры друг с другом.

Начиная с 1978 года в мировой космонавтике существуют две системы стыковки — советская и американская. Американская система стыковки «Родео» (Rodeo)[17]  была разработана в 1974 году и впервые использована год спустя во время совместного полета «Союз — Апполон». Суть ее в следующем: двое астронавтов, ответственных за стыковку (стыковщики), в тот момент, когда корабль находится на расстоянии 10 футов (около 3 метров) от другого корабля или орбитальной станции, по команде «Begin!» выбрасывают из специальных пазов гибкие тросы, так называемые «лассо» (lasso), стремясь нацепить их на крючья, находящиеся в корпусе стыкуемого корабля. Затем петли «лассо» стягиваются, и стыковщики при помощи особых гидравлических лебедок усилиями рук подтягивают корабль к стыкуемому объекту. Конечно, такая работа требует чрезвычайно точного глазомера и недюжинной физической силы. Мартин Кугар (Martin Cougar), вместе с Эрвином Джонсоном (Ervin Johnson) находившийся в качестве стыковщика на борту «Апполона», однажды не без юмора заметил: «Иногда возникает такое чувство, — хочется бросить эти горы металла и пойти покурить. Хемингуэевский старик с его чертовой рыбиной тут бы просто отдыхал».

Полной противоположностью американской системе стыковки стала советская, появившаяся несколько позже — в январе 1978 года. В научной литературе она получила название «ССР-1» («Система стыковки Рубинштейна»). Обратим внимание еще не уснувшего читателя на наиболее существенные отличия советской системы от американской.

Во-первых, капризные и ненадежные «лассо» были заменены прочными и удобными жгутами конструкции инженера Кондратьева (ЖК); во-вторых, если у американцев корабль подтягивался к орбитальной станции, в советской системе стыковки, наоборот, сама станция подтягивается к кораблю при помощи жгутов и крепится к нему стыковочными узлами, и, наконец, в отличие от американцев, у нас стыковщиков не двое, а трое.

Далее. Поскольку стыковка осуществляется со станции, отпадает необходимость в присутствии стыковщиков в экипаже каждого вновь запускаемого корабля. Советские стыковщики постоянно находятся на станции, занимая там целый отсек — так называемый ЖОС (Жилой отсек стыковщиков).

После смены… Филимонов и Остапчук по дороге в отсек. Фото 1980 года.

По различным оценкам ученых, время появления стыковщиков на орбитальной станции «Салют» колеблется между мартом и маем 1979 года. Лишь теперь, по прошествии почти двух десятилетий, мы впервые можем назвать фамилии этих людей: Филимонов, Алексеев, Остапчук (см. фото). Именно они, бессменно находясь с 1979 года на «Салюте», осуществили за это время порядка двухсот (!) стыковок.

Наш краткий обзор истории развития традиционных космических технологий был бы неполным без рассказа о «расстыковке». Заметим, однако, что ученые долгое время считали расстыковку делом вторичным, производным от стыковки и, к тому же, сводящим на нет все результаты тяжелого труда стыковщиков (т. е. процессом, по сути своей, деструктивным). Но, как справедливо заметил в свое время космонавт В. Севастьянов, — «дыма без огня не бывает», и сегодня большинство ученых склонны рассматривать стыковку и расстыковку как некий неразрывный конгломерат.

Технология расстыковки достаточно проста и понятна даже непрофессионалу. Бригада из четырех расстыковщиков (до настоящего времени это Мюллер, Крапивин, Воронцов и Донченко) после того, как стыковщики завершают работу и уходят в свой жилой отсек (ЖОС), выходит из своего жилого отсека (ЖОРа) и приступает к процессу расстыковки. (Заметим, что расстояние между ЖОСом и ЖОРом составляет порядка 170 метров по прямой — по космическим меркам, это довольно много).

Интерьер ЖОСа

Интерьер ЖОРа

Парадокс заключается в том, что до определенного момента (июнь 1980 года) стыковщики и расстыковщики даже не знали (!) о существовании друг друга, хотя работали на одной орбитальной станции. С другой стороны, этому удивительному факту можно найти довольно логичное объяснение. Стыковка и расстыковка никогда не происходят одновременно. Первое всегда предшествует второму. Когда стыковщики заканчивают свою работу, расстыковщики еще даже не появляются в зоне проводимых работ и, наконец, как известно, всякая связь между ЖОСом и ЖОРом отсутствует.

Однако, долго так продолжаться не могло. 14 июня 1980 года Филимонов случайно услышал по рации о существовании на «Салюте» целой бригады (!) расстыковщиков. Разочарованию его не было предела.

Вспоминает Юрий Остапчук:

«Сергей медленно снял наушники и еще какое-то время молчал. «В общем, я так и знал. Всё псу под хвост!» — наконец произнес он. «Что псу под хвост?» — не понял я. «Да всё псу под хвост!!! На вот, послушай!» — он передал мне наушники…»

С тех пор на «Салюте» между стыковщиками и расстыковщиками существует некоторая взаимная неприязнь.

Однако вернемся к технологии «расстыковки».

Итак:

К «дочернему» кораблю (тому, который должен отойти от станции) крепится расстыковочная плита (см. рис.). В плите имеются 8 пазов для ступней расстыковщиков. Размеры пазов строго индивидуальны и точно соответствуют размерам ступней расстыковщиков (от 42-го — Крапивина, до 46-го — Воронцова).

Все члены бригады развязывают стыковочные узлы, принимают положение «упор спиной лежа» и вставляют ступни ног в соответствующие пазы на расстыковочной плите.

С Земли следует команда «И-раз!».

По команде «И-раз!» все расстыковщики одновременно отталкивают расстыковочную плиту, плита вместе с дочерним кораблем удаляется от станции, дверь станции закрывается и на этом процесс расстыковки заканчивается.

Однако на практике не всегда все происходит так гладко. Кто знает — невнимательность, усталость или элементарная халатность привели в марте 1984 года к инциденту, впоследствии охарактеризованному в научных кругах как «трагический курьез».

Рассказывает Сергей Крапивин:

«Мы заступили на ночную вахту как обычно, в час ночи. Помню, я выглянул в иллюминатор: темно, тускло мерцают звезды… Работа на сей раз казалась нетрудной: предстояла расстыковка с небольшим транспортным кораблем, обычно привозившим нам провизию. Настроение у ребят было, как говорится, «на все сто». Проходя по коридору мимо ЖОСа, Володя Воронцов шутя погрозил в сторону двери — сейчас, мол, вам покажем. Все рассмеялись. В начале второго пришли в расстыковочный отсек. Мы с Витальичем (Б.В. Мюллер — ред.) быстро развязали жгуты, тем временем Игорь с Вовой (Донченко и Воронцов — ред.) уже закрепили РП на «дочурке». Приняли упор лежа, стали ждать команды. В 1.30 в динамике раздалось: «И-раз!». Толкнули, благо вес был небольшой — тонн двадцать. И тут случилась беда…».

Перед нами сухие строки отчета Правительственной комиссии по расследованию инцидента: «…Расстыковка проводилась в спешке, без соблюдения должных мер безопасности. Донченко (пазы 44 размера) пазы перепутал и вставил ступни в пазы Воронцова (размер 42,5). В результате во время расстыковки произошел непроизвольный захват ступней Донченко расстыковочной плитой, и сам Донченко был увлечен дочерним кораблем в открытый космос…».

Заканчивая наш небольшой исторический обзор на этой печальной ноте, мы все же надеемся, что времена романтиков не ушли безвозвратно, и если человек ночью иногда смотрит на звезды, то не все потеряно, еще есть шанс.

Я шагаю по Луне

На протяжении всей истории человечества Луна оставалась загадкой. Она притягивала, манила, пугала, рождала легенды. Человеческое воображение населяло Луну разумными существами, похожими на нас; тема стала особенно модной в эпоху Просвещения, когда изысканные дамы, окруженные не менее изысканными кавалерами, томно спорили о загадочной Луне в лучших салонах Парижа, Петербурга и Берлина. Но лишь в двадцатом веке развитие космических технологий позволило, наконец, ответить на многие вопросы, которые в течение долгих столетий будоражили умы.

Когда исследование и освоение Луны стало насущной необходимостью, перед учеными сразу же возникла проблема: какими будут это исследование и освоение? СССР и США пошли здесь совершенно разными путями: если мы периодически запускали на Луну автоматические станции, передававшие на Землю ценнейшую научную информацию (например, после обработки данных, полученных с «Луны-9», выяснилось, что темная сторона Луны (Dark Side оf the Moon, как говорили в то время американцы) не только ничем не отличается от светлой, но по определенным параметрам даже превосходит ее), то американцы, известные своей экстравагантностью, с самого начала ухватились за авантюрную идею высадки на Луну человека, что вызывало у наших ученых лишь скептические улыбки.

Один из крупнейших специалистов в области космической робототехники, Ариф Рагимов, тонко заметил однажды на одном из симпозиумов: «Возможно, покажусь смешным, но я бы давно отправил всех этих лоботрясов из NASA в сумасшедший дом» (дело происходило осенью 1961 года).

По иронии судьбы, именно Рагимову пришлось пять лет спустя возглавлять лабораторию, разработавшую вскоре первый советский луноход. Дело в том, что к тому времени результаты исследований, передаваемые станциями серии «Луна», находившимися на поверхности Луны, перестали удовлетворять ученых. Эти сообщения были однообразными и беспрестанно повторялись; некоторые станции и вовсе вышли из строя, и при попытке наладить с ними связь слышались лишь странные звуки, напоминавшие волчий вой.

«Нужна мобильность, нужно движение!» — повторял Рагимов своим сотрудникам. Луноход представлялся ему неким симбиозом человека и машины, наделенным мощным икусственным интеллектом (AI — Artificial Intellect по американской терминологии), и способным спуститься на дно самого глубокого кратера и подняться на пик высочайшей горы. «Вы узнаете о Луне все, что всегда хотели знать», — с гордостью заявлял Рагимов.

В начале 1968 года первый советский луноход был готов к эксплуатации. К тому времени руководству страны стало известно, что в США практически завершены работы по проекту «Аполлон», и высадка человка на Луну неминуемо состоится уже в 1969 году. Мысль о том, что человек этот будет американцем, не давала покоя многим в высших эшелонах власти. Медлить далее было нельзя.

В мае 1968 года на Луну была запущена очередная космическая станция «Луна-11». В ее спускаемом отсеке находился луноход конструкции Рагимова «Кочубей». Внешне «Кочубей» очень напоминал человека: он имел голову, снабженную многочисленными телекамерами и датчиками, туловище, в котором размещались значительный запас топлива и дизельный двигатель, две руки-манипулятора для сбора различных предметов, могущих встретиться по дороге, две ноги для перемещения по поверхности Луны и короткий хвост-антенну. Высота лунохода в собранном состоянии составляла 3,5 м, весил он около шести тонн. После прибытия станции «Луна-11» на поверхность Луны и завершения цикла расконсервации «Кочубей» был готов к высадке.

Ранним утром 24 мая 1968 года ученые собрались в Центре Управления Полетами. Присутствовали практически все сотрудники лаборатории Рагимова, члены Правительственной комиссии и двое американских ученых — Марта Розенталь из NASA и Ларри Робинсон из фирмы Loser Technologies. В соседней комнате находился Леонид Печискер (см. «Первые шаги — 2»), осуществлявший сеанс связи с «Кочубеем».

Собравшиеся увидели, как перед ними засветился огромный экран. На экране была видна часть лунной поверхности. Поверхность была абсолютно пустынной. Через несколько минут люк станции «Луна-11» открылся, и в проеме показался «Кочубей». Он занес правую ногу над поверхностью Луны, осторожно поставил ее на грунт, затем так же осторожно поставил левую ногу рядом с правой и выпрямился в полный рост. В правой руке «Кочубей» держал красный флаг, полотнище которого из-за отсутствия ветра безжизненно обвисло вдоль древка. Мощным движением руки «Кочубей» глубоко вонзил флаг в лунный грунт. Все зааплодировали.

— Я Луноход-1! — хорошо поставленным голосом произнес в микрофон Печискер (таковы были позывные «Кочубея»).

— What does it mean?[18]

— спросил Ларри Робинсон у Марты Розенталь.

— He says, he's «Moonwalker-1»[19],— шепотом сказала Марта.

— Это, — продолжал Печискер, — маленький шаг вперед для меня, но огромный — для всего человечества. (Здесь диктор поторопился — «Кочубей» не сделал еще ни одного шага и неподвижно стоял на поверхности Луны.)

— He's saying something about step[20],— сказала Марта, обращаясь к Ларри.

— You mean… He really gonna dance?[21] — изумился Ларри. Марта пожала плечами.

Тем временем «Кочубей» тронулся с места. Он двигался размеренно и ровно, как шагающий экскаватор.

— Направляюсь к Морю Дождей, — сообщил Печискер.

«Кочубей» начал разворачиваться, ложась на заданный курс. Море Дождей находилось в 40 километрах к востоку от места посадки «Луны-11». Завершая разворот, «Кочубей» нежиданно задел хвостом флаг, который тут же стал медленно крениться в сторону и вскоре уже валялся на поверхности Луны. Такой поворот событий «Кочубея» нисколько не смутил, и он уверенно продолжил движение. Рагимов на секунду задумался. «Нет, так не пойдет! Надо срочно вернуть его обратно», — пронеслось у него в голове.

— Дайте команду «назад»! — громко приказал Рагимов кому-то из подчиненных. Двое из членов Правительственной комиссии настороженно переглянулись.

Прошло несколько минут, прежде чем удалось вернуть «Кочубея» на прежнюю позицию. «Что ж, начнем сначала», — подумал про себя Рагимов, как ни в чем не бывало улыбнувшись Робинсону и Розенталь. На самом деле он сильно нервничал, ведь «Кочубею» предстояло нагнуться и взять флаг, а эта функция в четко отлаженном механизме предусмотрена не была.

В соседней комнате Печискер, не видевший, что происходило в главном зале ЦУПа, начал произносить очередную фразу:

— Приближаюсь к Морю Дождей. Готов взять пробу…

— Да подождите вы, Леонид Иванович! — сквозь зубы процедил Рагимов и отключил микрофон. Тем временем «Кочубей», уже нагнувшись, стал медленно тянуться к флажку и вскоре взял его в руку.

Рагимов выдохнул.

— What’s going on?[22] — тихо произнес Робинсон, обращаясь к Марте.

Та вновь пожала плечами:

— I understand nothing.[23]

Тут «Кочубей» вдруг довольно резко распрямился и что есть силы всадил флаг в поверхность Луны. Все замерли.

— Да не тем концом! Не тем же концом! — вдруг заорал Рагимов. — Да что ж он делает, паразит!

Но было поздно. Видимо, посчитав дело сделанным, «Кочубей» уже вовсю начал разгибаться. Делал он это, правда, довольно медленно, а в момент прохождения так называемого «Прямого угла» (90 градусов) и вовсе замер.

Рагимов, весь красный от напряжения, в отчаянии стал лихорадочно нажимать разные кнопки, но ничего не происходило. В какой-то момент, взглянув на экран, он увидел, что «Кочубей» стал медленно крениться вперед и вскоре уткнулся головой в грунт.

Все было кончено. Члены Правительственной комиссии направились к Рагимову, который тут же отключил экран.

— What happened?[24] — спросил Ларри Робинсон у Марты Розенталь.

— I suppose his IQ isn't high enough, — сказала Марта. — Come on![25]

Они поднялись и вышли из зала.

От составителей:

История гибели первого лунохода стала известна после недавней публикации воспоминаний Ларри Робинсона[26].  К сожалению, Робинсон ничего не говорит о дальнейшей судьбе лаборатории Рагимова.

Предпринятое нами расследование также не дало результатов. Удалось лишь установить, что Рагимов не принимал никакого участия в разработке новой модели лунохода, фотографиями которого вскоре запестрели первые страницы газет по всему миру. По мнению многих, новый луноход нельзя называть «луноходом» в строгом смысле этого слова: он не ходил по Луне, подобно «Кочубею», а ездил по ней.

К тому же не все, наверное, знают, что из-за своих небольших размеров новый луноход так и не смог преодолевать сколь-нибудь значительные расстояния (размерами он не превосходил созданную впоследствии детскую заводную игрушку «Луноход»).

Приготовление пищи традиционным способом

Среди многочисленных проблем, которыми занимается современная космическая физиология, одной из важнейших является обеспечение космонавтов, находящихся на орбите, полноценным трехразовым питанием.

К сожалению, получилось так, что ученым пришлось решать эту задачу буквально в аварийном порядке, поскольку в атмосфере безумной эйфории, охватившей широкие научные круги вскоре после начала космических полетов, мало кто задумывался о том, чем же, собственно, будут питаться космонавты, когда продолжительность полетов увеличится до нескольких суток, а то и месяцев. На первых же порах, когда время от старта до посадки исчислялось считанными часами, эта проблема попросту игнорировалась. В одном из недавних интервью журналу «Знание-сила» (май 1995 года) профессор Д.Б. Привалов, например, откровенно признал: «Когда за две недели до полета В. Бурцева (первый длительный космический полет, продолжавшийся 9 дней) Королев вызвал меня к себе и спросил напрямик: «Чем же вы думаете кормить Виктора?» Я просто развел руками от неожиданности.»

Как мы вскоре увидим, эта неподготовленность стала одной из причин катастрофы, случившейся на борту «Заката-2» (космического корабля, о полете которого нет информации ни в одном справочнике).

В условиях острейшего дефицита времени группа ученых-диетологов, спешно созданная Приваловым, выдвигает концепцию так называемого «приготовления пищи традиционным способом» в условиях невесомости.

Достоверно известно, что В. Бурцев очень любил шашлык. Идя навстречу кулинарным пристрастиям космонавта, ученые включили в комплект имевшегося на борту оборудования дополнительно мангал, связку березовых поленьев (как ни удивительно это звучит) и нож. Одно из ведущих овцеводческих хозяйств страны, первомайский совхоз «Вперед», прислал на Байконур элитного барана по кличке Стремительный.

22 июня 1965 года «Закат-2» успешно стартовал и вышел на околоземную орбиту. Бурцев и Стремительный перенесли старт хорошо. Барашек, облаченный в специальный скафандр, разработанный в свое время для собак и обезьян, мирно плавал по кабине, прикованный небольшой цепью к креслу Бурцева. Сам Бурцев выполнял приписанные ему указания, регулярно посылая радиоотчеты на Землю.

26 июня, на пятые сутки полета, Бурцеву захотелось есть. (Заметим, что корабль в это время покинул зону уверенной радиосвязи). Точно следуя инструкции, не вставая с кресла, он взял в одну руку нож, а другой рукой потянул на себя цепь, которой Стремительный был прикован к креслу. На коленях у Бурцева в тот момент находился специальный лоток, предназначенный для стока крови.

Возможно, именно вид лотка подействовал на животное угнетающе. Увидев Бурцева с ножом в руке, баран неожиданно взбрыкнул задними ногами. Удар копыт пришелся прямо в середину шлема Бурцева, который, видимо, так и не успел ничего понять. Сила удара была настолько велика, что стекло тут же рассыпалось на мелкие куски.

Космонавт погиб практически мгновенно.

Когда спустя несколько часов начался очередной сеанс радиосвязи, специалисты из Центра Управления Полетами с удивлением услышали в наушниках лишь унылое блеяние Стремительного.

Нелепый казус произошел и во время группового полета Абрамяна—Лемке (1966 года). На сей раз в распоряжении космонавтов имелась специальная 8-литровая кастрюля конструкции Е. Бархиной и 6 литров пастеризованного молока. Будучи испытанной на Земле, кастрюля зарекомендовала себя с наилучшей стороны: она позволяла довести до кипения количество жидкости, эквивалентное 6,5 литра воды, менее чем за час, и притом практически без потерь самой жидкости.

Однако, на орбите кастрюля вдруг «закапризничала». Молоко, уже почти достигшее точки кипения, неожиданно увеличилось в объеме, т. е. попросту «убежало». Раскаленная жидкость прорвала предохранительный клапан кастрюли и мощной струей ударила в воздухозаборник скафандра Андрея Лемке. Лемке получил серьезные ожоги полости рта и пищевода, и вскоре стало ясно, что продолжение полета опасно для жизни космонавта. Владимиру Абрамяну ценой невероятных усилий удалось осуществить экстренную посадку корабля.

Эти обескураживающие результаты постепенно вынудили ученых отказаться от применения традиционных кулинарных методов в условиях космического полета, что со временем привело к появлению действительно новаторской идеи — использованию тюбиков.

Первые упоминания о тюбиках мы встречаем уже в отчетах о полете Неволина — Федяева; впрочем, сам Неволин отзывается о них без особого восторга: действительно первые тюбики были и крайне громоздкими («гусь, фаршированный яблоками», «поросенок с хреном»), и не совсем удобными в использовании (например, количество костей в тюбике «толстолобик заливной» в несколько десятков раз превышало допустимые нормы).

«Гусь, фаршированный яблоками» до закатки в тюбик.

Свой привычный вид тюбики приобретают лишь к середине 70-х годов. Прежде всего, в этом заслуга профессора В.К. Володарского и возглавляемой им Лаборатории сравнительной диетологии (ЛСД) Института питания АМН СССР. Исследованиям этого крупного ученого мы обязаны появлением в нашем повседневном рационе блюд, впервые опробованных на орбите (паста «Океан», «Фарш свиной»).

Наш краткий обзор истории и основных тенденций развития космической кулинарии был бы неполным без упоминания о блюде, которое по традиции готовится на Байконуре за сутки до старта какого-либо корабля. Речь идет о знаменитом супе «Хаш», в состав которого входят говяжьи ножки, рубцы, чеснок и редька и который всю ночь варится в больших эмалированных тазах прямо в степи.

«В степи над космодромом, — вспоминает А. Попович, — неподвижно высится силуэт готового к старту корабля, в небе зажигаются первые звезды, аромат хаша наполняет все вокруг… Завтра утром старт, мыслями я уже на орбите, а пока неплохо бы и перекусить — в сотне метров от меня гостеприимно светится огонек костра. Я медленно поворачиваюсь и иду на огонек, сжимая в руке тюбик с горчицей».

В словах А. Поповича сквозит определенная ностальгия. Что ж, понять известного космонавта можно: велика сила привычки, и даже самый изысканный тюбик кажется подчас чем-то чужеродным…

Но нас не покидает уверенность (которая некоторым может показаться наивной), что со временем наука сделает новый шаг вперед, и когда-нибудь на одной из бесчисленных орбитальных станций, затерянных в звездных безднах, послышится вдруг звон наполненных шампанским хрустальных бокалов, засверкают серебром столовые приборы, и умелые руки космической хозяйки осторожно поставят на середину покрытого белоснежной скатертью стола супницу с харчо.

ИМ ПОКОРЯЛАСЬ НЕ ТОЛЬКО СТИХИЯ

Поворот кругом

При внимательном изучении географической карты нашей страны обращает на себя внимание крайне неравномерное распределение водных ресурсов на ее огромной территории. Действительно, в то время, как в наиболее густонаселенной европейской части России ощущается постоянная нехватка пресной воды, нередки засухи (ведь помимо Волги и Дона, крупных рек мы там не видим), — необъятные просторы Сибири, словно три голубых стрелы, пронзают три реки-гиганта: Обь, Енисей и Лена с их многочисленными притоками, не говоря уже об озере Байкал — крупнейшем в мире хранилище пресной воды. Такая диспропорция давно уже волновала многих ученых.

В 1948 году, после экспериментального подтверждения теории «большого сдвига», согласно которой большинство сибирских рек впадали когда-то не в Северный Ледовитый океан, а в Охотское и, частично, в Аральское море, и лишь впоследствии, в результате многочисленных катаклизмов, изменили направление своего течения, — стало ясным, что мириться с подобным положением вещей далее невозможно.

Первым забил тревогу один из крупнейших советских гидрографов, профессор Ю.К. Головин. «Колоссальный избыток пресной воды на огромных пространствах Сибири, — писал он в своей монографии «Вверх по Яузе», — в значительной степени препятствует дальнейшему освоению этого края. Десятки тысяч квадратных километров уже заболочены, процесс развивается с опасной быстротой. Если пустить дело на самотек, уже через 10–15 лет мы будем иметь на нынешней территории Сибири сплошные топи, способные в дальнейшем уничтожить практически всю богатейшую сибирскую флору и фауну, за исключением, быть может, камыша, комаров болотных и жаб».

Несмотря на определенную долю иронии в его словах, опасения профессора Головина разделял и его ближайший соратник Г.Б. Климук. Проведя кропотливые исследования, Климук пришел к выводу, что в относительно недалеком прошлом (до «большого сдвига») в Сибири господствовал сухой климат, под влиянием которого, в частности, сформирован внешний облик представителей многочисленных сибирских народов, сохранившийся до сих пор. «Именно климатический фактор, — писал Климук, — объясняет поразительное сходство монголов и эвенков, китайцев и якутов. Ныне судьба коренного населения Сибири, сохранение его самобытности зависит от того, сумеем ли мы вернуть тот климат, который господствовал здесь многие тысячелетия. Единственный выход, который мы видим сегодня — комплексное восстановление всей гидросферы Сибири, возвращение рек в их прежние русла и воссоздание, таким образом, исторически сложившихся природных условий, при соблюдении которых этот край будет расти и развиваться».

Смелые планы ученых получили полное понимание и поддержку; спешно созданная рабочая группа, руководителем которой стал профессор Головин, летом 1949 года начала разработку «Плана корректировки водных ресурсов Сибири и Заполярья». Напомним, что к тому времени уже был накоплен значительный опыт проведения подобных преобразований (вспомним хотя бы знаменитый Беломорканал, ДнепроГЭС, озеро Балхаш). Однако задача, вставшая перед учеными на этот раз, была настолько грандиозной по своим масштабам, что подступиться к ее решению оказалось не так-то просто.

«Не знаем, с чего начать, — признавался осенью 1949 года в одном из писем жене профессор Головин. — Георгий Борисович предлагает начать с озер — думаю поддержать его». Действительно, Г.Б. Климук предложил совершенно неординарный подход к решению проблемы: повернуть в порядке эксперимента озеро Байкал на 360 градусов. «Получится это, — убеждал Климук товарищей, — получится и все остальное».

Своим энтузиазмом молодой ученый сумел заразить остальных членов группы, и к концу ноября 1949 года технология поворота озера была уже полностью разработана. Прежде чем начинать работы на местности, решили провести проверку метода в лабораторных условиях.

Для проведения этого поистине уникального эксперимента сормовским заводом «Красный гигант» была изготовлена своеобразная модель озера Байкал. Модель представляла собой чугунную ванну длиной 16,5, шириной 4,2 и глубиной более двух метров. Своими очертаниями ванна с абсолютной точностью повторяла очертания самого озера. Рельеф ее дна также полностью соответствовал рельефу байкальского дна. В середине ванны находился небольших размеров бугор, немного выступавший над ее краями — остров Ольхон. В центре острова было просверлено сквозное отверстие, а в отверстие вставлен прочный стальной штырь. Нижний конец штыря упирался в днище ванны, а на верхнем находился специальный кронштейн с гнездами для «ухватов» (так ученые называли инструменты, при помощи которых осуществлялся поворот).

Поздно вечером 2 февраля 1950 года ванну установили на огромный стол, занимавший практически все помещение лаборатории, и эксперимент начался.

Вспоминает лаборант Э. Штольц: «Я стоял на помосте у крана огромной цистерны, наполненной чистой байкальской водой и ждал команды профессора Головина. Кроме Головина и Климука, в лаборатории находились все ученые из рабочей группы — 17 человек, и мы, шестеро молодых лаборантов. Наконец, Головин махнул рукой. Я открыл кран, то же сделали и мои товарищи, и вода по резиновым шлангам хлынула в ванну, которая начала довольно быстро наполняться. В эти минуты волнение мое было настолько велико, что я уже не думал о находившемся передо мной макете Байкала, как о какой-то модели; в глазах у меня, казалось, серебрилось само это огромное озеро, и в душе уже звенела песня. Мой друг, Сережа Никифоров, принес несколько ведер живого омуля и запустил их в озеро, «для чистоты эксперимента», как выразился Климук. Через некоторое время уровень воды в ванне почти достиг контрольной отметки; пора было браться за ухваты. Вскоре, по сигналу Головина, подача воды была прекращена; эксперимент вступал в решающую фазу. Я вставил конец своего ухвата в одно из гнезд кронштейна; так же поступили и остальные лаборанты. Образовалась хитроумная система рычагов; все мы дружно налегли на ручки ухватов, напряглись — и озеро начало медленно поворачиваться вокруг торчащей из Ольхона оси. Раздался страшный скрежет металла о металл — это дно ванны терлось о стальную поверхность лабораторного стола. Скрип и скрежет на некоторое время заглушили радостные крики ученых.

Работу нашу легкой не назовешь — уже через полчаса все мое тело покрылось липким холодным потом, мышцы, казалось, чуть ли не ломались, в глазах плыли красные круги, — но я понимал, что дело надо довести до конца. Буквально в полутора метрах от меня плескались холодные волны; один раз мне даже почудилось, будто где-то совсем рядом блеснула серебристая спинка омуля… За два с половиной часа нам удалось развернуть макет на 130 градусов. Впереди оставалось еще 230, и тут случилось несчастье. Витя Харлачев, работавший рядом со мной, неожиданно поскользнулся, зацепился ногой за край ванны, и, упав с помоста в ледяную воду, камнем пошел ко дну. На поверхности остались плавать только его рукавицы. Некоторое время все мы находились в оцепенении. <…> Я вдруг сразу вспомнил как год назад мы с Витей отдыхали в Ялте — сколько километров мы там наплавали — не сосчитать! Виктор не отличался какой-то особой выносливостью, но в то же время из воды не вылезал и даже один раз помог маленькой девочке, которая чуть было не захлебнулась <…> Первым из нас опомнился Никифоров. Он быстро вынул свой ухват из пазов кронштейна, очевидно, намереваясь бросить его в озеро и вытянуть утопающего. В этот момент голова Харлачева показалась над поверхностью: он лихорадочно молотил руками по воде (видимо, у него просто свело ногу от холода). Никифоров, ни секунды не раздумывая, бросил ухват в воду и закричал: «Держись!» Не осуществи он этого, казалось бы, логически необходимого поступка, возможно, Виктор был бы сейчас жив. Конец трехпудового ухвата угодил Харлачеву прямо в темя, раздался глухой хруст. Харлачев как-то вяло взмахнул рукой и медленно скрылся в темных водах. Мы остались впятером. Было около трех часов ночи». Находясь в состоянии нервного шока, лаборанты тем не менее продолжали работу еще несколько часов, и к утру 3 февраля 1950 года поворот был полностью выполнен. Таким образом, ученые сумели доказать принципиальную возможность поворота любых водоемов на сколь угодно малый или большой угол.

К сожалению, нам не удалось получить почти никаких сведений о дальнейшей судьбе группы профессора Головина. Возможно, неудачная попытка поворота Лены в 1958 году, информация о которой недавно просочилась в печать, имеет какое-то отношение к деятельности группы. В пользу этой гипотезы говорят некоторые незначительные обстоятельства, в частности, относительная близость истока Лены к озеру Байкал. Увы! Остается лишь строить догадки, что бы случилось, действуй обе бригады (Тиксинская — неподалеку от устья, Баргузинская — у истока) более синхронно.

От составителей:

Когда этот сборник уже готовился к печати, нам позвонил И.Я.Рахлин из Лиги независимых ученых России. Вот что он сообщил: «Сравнительный анализ аэрофотосъемки озера Байкал, проведенный в марте 1946 года со стратостата «Луч-1» и фотографий, полученных в конце 1995 года со спутников «Космос-999», показывает, что при полном совпадении на обоих снимках внешних очертаний озера, имеются отличия, правда, весьма назначительные, в его ориентации по оси север — юг. Компьютерная обработка снимка 1995 года обнаружила смещение озера по сравнению с ранее занимаемым им положением на 0,341 ед. к западу (см. фото). И.Я. Рахлин также поделился с нами дополнительной информацией о повороте Лены. По его словам, работы по выравниванию русла были проведены не достаточно тщательно. В результате течение Лены на три недели оказалось полностью прекращенным (!). Фактически это означало, что река перестала быть рекой в точном смысле этого слова и на какое-то время превратилась в узкий, но очень длинный пруд.

Пейзаж практически не изменился…

Слева: любительский фотоснимок озера Байкал, датированный 1949 годом.

Справа: иллюстрация из рекламного календаря компании «Байкалрыба». Снимок сделан с другой точки и на нем хорошо просматривается о. Ольхон.

«…До Красноярска все добрались поездом, заняв целый плацкартный вагон. Дорога, в общем, прошла без приключений, весело: пели, танцевали, играли в нарды. Царившую в вагоне беззаботную атмосферу несколько омрачил случай с бульдозеристом Цыбиным: глубокой ночью, вскоре после того, как поезд покинул Омск, Цыбин неожиданно упал с верхней боковой полки и сломал ключицу»,  — вспоминает участник событий, инженер Анатолий Карманов.

В Красноярске группа разделилась на три бригады: первая самолетом направилась в Тикси, к устью Лены; вторая — в Якутск, находившийся в то время на примерно равном расстоянии от истока и устья реки; третья выехала к самому истоку Лены на специальном тягаче.

Дела в каждой из бригад сложились по-разному: если «тиксинские» ребята, прибыв на место, с огоньком взялись за дело и менее, чем за две недели перелопатили несколько сот кубометров грунта, а группа, работавшая у истока реки (Баргузинская), сумела своими силами разбить на месте заброшенного пионерлагеря палаточный городок, то в Якутской бригаде господствовали иные настроения. Погруженные в атмосферу большого города со всеми его соблазнами люди эти практически потеряли контроль над собой и большую часть времени проводили в местном кафе «Тюлень».

Заметим, что к тому времени (середина мая) никакой технологической документации, регламентирующей ход работ, из Москвы еще не поступило, поэтому каждая бригада действовала, исходя из собственных представлений о целесообразности; общей же картины происходящего никто и вообразить не мог. Экскаваторщик Танеев вспоминает: «Ранним утром мы с Мальцевой и Прокопенко вышли на берег Лены. Над рекой стелился туман, противоположного берега видно не было. Стоявший у края обрыва Прокопенко обернулся и спросил у нас: «Ну и как же вы думаете все это поворачивать?» Я почесал в затылке, задумчиво глядя на широкое зеркало подернутой туманом воды. Ответить было нечего… Честно говоря, я и сам неоднократно задавал себе этот вопрос, но, увы, не находил на него прямого ответа…»

В первых числах июня из Москвы в район работ отправился Г.Б. Климук. Возникшая задержка объяснялась просто: в середине января тяжело заболел профессор Головин. Разбор огромного архива документов профессора надолго отвлек сотрудников лаборатории от текущих дел, и лишь после того, как из Тикси полетели тревожные телеграммы о катастрофическом повышении уровня воды в дельте Лены, Г.Б. Климук решил лично ознакомиться с ситуацией. С собой он вез подробные инструкции, где все, что требовалось от каждого члена любой из трех бригад, было расписано буквально по мелочам.

Прибыв в Якутск, Климук вручил Прокопенко три толстых пакета с инструкциями. Один пакет предназначался самому Прокопенко и его бригаде, два других надлежало отправить соответственно вверх и вниз по реке.

Инструкции оказались настолько запутанными, что разобраться в них без помощи квалифицированного специалиста не было никакой возможности. Например, п.17а предписывал в ходе поворота именовать левый берег Лены «условно правым», а правый — «условно левым»; п.126 вообще допускал два толкования: согласно одному из них, устье реки следовало переместить на 18 километров южнее, согласно другому — полностью засыпать его торфом.

Рабочие решили обратиться за разъяснениями к Г.Б. Климуку как к одному из разработчиков инструкций, но выяснилось, что он срочно выехал в Москву для консультаций.

С наступлением осени люди начали понимать, что эпохальному проекту вряд ли суждено осуществиться. Работы продолжались уже по инерции: бригада из Тикси, растеряв свой былой энтузиазм, допустила непоправимые ошибки при строительстве обводной дамбы, в которой не было особой необходимости. В результате значительные территории, включая несколько прибрежных деревень, оказались в буквальном смысле под водой. Потеря последнего экскаватора окончательно деморализовала инженеров и рабочих; часть из них пешком вернулась в Тикси, часть, видимо опасаясь последствий не вполне удавшегося Поворота, разбрелась по тундре. В Якутской бригаде возникла и всячески культивировалась абсурдная идея о некой ее «избранности». Члены бригады считали, что ось, вокруг которой будут поворачивать Лену, проходит именно через Якутск, и что их задача состоит лишь в координации действий двух других бригад. Но поскольку никаких сообщений о начале поворота не поступало ни с севера (Тикси), ни с юга (район Байкала), сотрудники Якутской бригады постоянно пребывали в состоянии полной апатии и праздности.

Между тем приближались холода. В сентябре необычно рано пошел снег. Он падал на замерзавшую реку, и с каждым днем лед на Лене становился все толще и толще.

В далекой Москве в связи с тяжелой болезнью Головина была закрыта его лаборатория, и многие ученые оказались не у дел. Двое из них — Прохоров и Никитенко — часто встречались потом и гуляли по бульварам. Они садились на скамеечку у памятника Тимирязеву и долго играли в шахматы.

Заканчивалось бабье лето.

Жигулевское диво

Идея народного автомобиля как средства передвижения, доступного самым широким слоям населения, не раз возникала в течении ХХ века в разных странах и практически на всех, известных современным географам, континентах. Сразу вспоминаются немецкий «Фольксваген», французский «Рено-4», аргентинский «Зулу-Фро», английский «Остин-Мини» и конечно же — прадедушка всех современных малолитражек — легендарный «Форд-Т».

Не странно, и даже закономерно, что концепция недорогого и практичного автомобиля оказалась особенно близка Советской власти с самых первых шагов становления последней. Однако исторические обстоятельства не давали ей воплотится в реальность вплоть до 60-х годов нашего века.

Сначала Брест-Литовское соглашение отторгло от Советской России Прибалтику, а вместе с ней и перспективные заводы Руссобалта. Затем нелицеприятные и злые сочинения фельетониста М. Заборина (1892–1938 гг.), поддержанные общественным мнением, привели в состояние растерянности московское предприятие АМО, которое в 1930 году полностью переходит на выпуск грузовиков. И наконец в 1932 году окончательно увлекся авиацией и ушел из Автомобилепроектного Треста (АПТ) конструктор Ильюшин.

Только в конце 50-х годов в Москве вновь всерьез заговорили об автомобилях. Выпускавшиеся к тому времени «Москвичи», «Волги» и мотоколяски из города Энгельс жестко распределили между собой сегменты потребительского рынка, оставив при этом солидную нишу для истинно народной машины.

По счастливому стечению обстоятельств, примерно в то же время был заложен первый шлакоблок в фундамент нового автомобильного завода в городе Тольятти. Стало ясно: именно здесь должно родиться то, на чем до конца века, а то и дальше, суждено ездить советским людям. Однако существовавшее название предприятия — ТАЗ (Тольяттинский Автозавод) — не в полной мере устраивало областное руководство. По предложению Василия Дронова предприятие назвали Волжским Автозаводом (ВАЗ). Считается, что такое название было выбрано неспроста. Однако мотивы, которыми руководствовался Дронов, и по сей день понятны не до конца. Ведь одно только переименование тогдашнего Волжского Автозавода (выпускавшего в городе Горький автомобили «Волга») в Горьковский Автозавод обошлось Республиканскому бюджету в 6 миллионов рублей (!).

Еще более интересная история связана с происхождением названия самого автомобиля. Прошедший в феврале 1962 года внеочередной Пленум ЦК КПСС рекомендовал промышленникам уделить особое внимание подбору истинно народного названия для массовой отечественной легковушки. И вот уже летом того же года, по поручению Минлегпрома, отвечавшего тогда за осуществление всего проекта, Госкомстат СССР провел один из самых широкомасштабных в истории нашей страны социологических опросов. В ходе этой беспрецедентной акции было опрошено более 52,7 миллионов мужчин в возрасте от 19 до 72 лет. Результаты опроса, как принято говорить в таких случаях, превзошли все ожидания ученых. Подавляющее большинство респондентов выбрало из шести десятков предложенных географических названий одно или два наименования (!). И чаще всего среди них фигурировало слово Жигули. Объяснялось это достаточно прозаично: такое наименование было созвучно крайне популярному в народе сорту пива.

По воспоминаниям депутата Куйбышевского Горсовета, а в те годы — бригадира Вспомогательного Слесарного цеха ВАЗа, Бориса Подсосенко, «в Кремле, где Жигулевское пиво не пользовалось особой популярностью, только пожали плечами, но название решили оставить. Зато наши ребята были рады неимоверно. С таким названием, говорили в цеху, мы уж построим! Вообще народ у нас был ушлый. Любили звучные названия и фразы. Так мой участок называли не иначе, как «с бору по сосенке», а Наркома Орджоникидзе именовали «Камарджоникидзе».

1962 год — буквально за считанные годы окрестности Тольятти неузнаваемо изменились. На снимке: будущее здание Главного конвейера ВАЗа.

Тем временем были практически завершены работы по проектированию автомобиля. Вернее сказать — автомобилей. Дело в том, что количество готовых к производству моделей в конструкторском бюро АПТ к 1962 году уже далеко перевалило за две тысячи. Сравнив технические данные этих прототипов с лучшими зарубежными образцами, плановики АПТ пришли к выводу о том, что за основу для Жигулей лучше всего взять модельную серию 2100. Эта серия включала в себя 40 автомобилей (модельные номера от 2101 до 2164). Не мудрствуя лукаво, первый номер решили присвоить модели 2101. В этом присутствовала двоякая символика: с одной стороны, первые две цифры (21) означали своеобразный прорыв в XXI век; последние же (01) — в свою очередь — намекали на безусловное превосходство данной модели над всеми, созданными до настоящего времени.

К сожалению, ученые, увлекшись спорами вокруг названия нового автомобиля, забыли об одном важном обстоятельстве. Когда зашла речь об экспорте нашего первенца и, соответственно, о завоевании им мирового рынка, выяснилось, что название «Жигули» совершенно неприемлемо для тамошнего потребителя. Во-первых, само слово «Жигули» было крайне неудобопроизносимым для большинства иностранцев и, более того сильно смахивало на «жиголо». Во-вторых, оказалось что «Жигули» по-румынски значит «дураки».

«В такой ситуации, — вспоминает В. Дронов, — проще всего было бы все бросить и пойти работать куда-нибудь на АЗЛК. Но наши ребята и здесь не дали слабины. Сутками напролет мы спорили, дело, не скрою, доходило и до рукоприкладства. Однажды, осенней ночью1967 года двое наших инженеров, Баранников и Литман, не на шутку повздорили. Баранников, долго и безуспешно носившийся с идеей назвать автомобиль «Прима», в сердцах швырнул в Литмана обломком кульмана. Подойдя к Литману, я помог ему промокнуть чернильное пятно, расплывавшееся на его красивых польских брюках.

— Ну вы совсем с ума сошли! Взрослые ведь люди! — Я безуспешно потер пятно. И тут меня вдруг осенило: — Машину нужно назвать… женским именем, красивым женским именем!

— Фекла что ли, — усмехнулся Баранников.

— Сам ты Фекла, — Литман воспользовался возможностью ответить Баранникову.

— Василий Андреевич, мне кажется идея очень хорошая. Только вот красивых женских имен не так уж много.

— Да уж, не много…

— Мне нравится Вероника, — неожиданно пробурчал Баранников.

— Да нет, Вероника не подходит, — продолжал активизировавшийся Литман, — длинновато. Нужно что-то более компактное. Скажем, Света.

— Если твою девушку зовут Света, это еще не значит что так нужно называть народный автомобиль.

— Василий Андреевич! Вы же просили красивое женское имя. Света, что, получается, имя уродское?

— Ну зачем так категорично. Просто Паша, наверное, прав. Автомобиль «Света» — это не звучит.

— Вот именно не звучит! — Баранников был явно удовлетворен.

— Хорошо. Не звучит. А что звучит? Василий Андреевич, у вас есть свой вариант? — ехидно и даже с какой-то злобой спросил Литман.

— Представьте, есть, — тут я выдержал паузу, — машину следует назвать — «Лада».

— Как?

— «Лада». Старинное русское имя».

Однако вернемся к «Жигулям».

В том же 1962 году рождается и знаменитая формулировка, надолго определившая своеобразие «Жигулей», их принципиальное отличие от других отечественных и зарубежных марок: «Народный автомобиль — руками народа». Несмотря на протесты со стороны специалистов АПТ, руководство завода решило отказаться от проектных разработок профессионалов и привлечь к созданию машины широкие массы трудящихся. «Может быть, — справедливо рассуждали плановики и хозяйственники, — Проектный Трест и предложит неплохой автомобиль. Но эксплуатировать, проводить техническое обслуживание и ремонтировать его конструкторы точно не станут. Значит этим придется заняться простым рабочим и колхозникам. А приставить к каждому из них специалиста, который давал бы советы и разъяснял хитросплетения конструкции — просто невозможно. Таким образом, автомобиль должен быть настолько простым, чтобы его легко мог разобрать и собрать каждый (!)».

В соответствии с этой концепцией, от проектных разработок АПТ осталось лишь наименование модельной серии. Практически все узлы и агрегаты машины были сконструированы заново силами рабочих завода, добровольных помощников отрасли и армии безымянных изобретателей, присылавших на ВАЗ свои технические решения и предложения.

«Сверху» автостроителям был «спущен» только внешний вид машины. Согласно заводской легенде, один из замминистров легкой промышленности просто показал на совещании импортный автомобильный журнал[27], и ткнул пальцем в красочное изображение итальянского «ФИАТа» с восхитительной брюнеткой на капоте: «Вот, что-нибудь типа этого!» Данное пожелание было воспринято буквально, фотография из журнала размножена, и белый четырехдверный седан лег в основу нового жигулевского дизайна.

Зато вот с «начинкой» повозиться пришлось немало. Не все получалось с первого раза. Некоторые узлы, особенно те, которые плохо вышли на фото или не были видны вовсе, разрабатывались «с нуля». В этом отношении показательна история так называемого «рулевого колеса».

Пойдя по, казалось бы, самому очевидному пути, разработчики (инженеры Лутовинов, Зотько, Кажокина и Вахрушев) сделали его аналогичным остальным четырем колесам. В случае повреждения одного из опорных колес последнее ставилось на место рулевого, а рулевое становилось опорным до ближайшей шиномонтажной мастерской. Однако такое колесо занимало слишком много места в салоне, его было неудобно держать, а протектор покрышки (особенно в зимнем — шипованном — варианте) ранил руки испытателей. В ходе кропотливых доработок и многочисленных модификаций колесо было уменьшено, а на покрышку стал надеваться сатиновый чехол. Но вскоре стало очевидно, что и этого мало. Спасительная идея, как всегда, пришла неожиданно.

Согласно воспоминаниям инженера-испытателя Рефата Гаязова, в тот памятный день — 14 октября — на полигоне шел проливной дождь, и машина плохо слушалась руля.

«После четырнадцати или пятнадцати кругов под ливнем, я решил остановиться и хлебнуть домашнего морса, термос с которым лежал у меня в багажнике. Признаться, в те годы в нашей группе все были большими поклонниками этого восхитительного клюквенного напитка, который готовила мать Сергея Волошина.

День выдался тяжелым. Проблема рулевого колеса не выходила из головы. Испытания показывали, что управлять таким автомобилем под силу далеко не каждому. В концепцию «народного автомобиля» это явно не укладывалось.

Я отстегнул ремни безопасности, вышел из машины, открыл багажник и… замер пораженный неожиданной мыслью как ударом грома.

Колесо надо было ПОЛОЖИТЬ В БАГАЖНИК!»

Именно предложение Гаязова, внесенное в отчет испытаний, и легло в основу последующих доработок. Рулевое колесо поместили в багажник и назвали запасным. На его место в салоне, напротив водителя, уже в ноябре установили облегченное пластмассовое кольцо небольшого диаметра, сразу же прозванное испытателями «баранкой». Термин «рулевое колесо» стал своеобразным архаизмом.

Новенькие «Жигули» у стен Московского Кремля. В салоне автомобиля прекрасно видна «баранка», а в багажнике — пятое колесо.

* * *

Встреча в Тольятти нового, 1963, года надолго запомнилась всем горожанам. В разгар праздника, сразу за выступлениями ответственных лиц (М. Кузнецов, О. Запалуева, В. Лахман) и артистов филармонии, на центральной площади появился небольшой кортеж из двух, новеньких машин-прототипов. Это были «Жигули».

Возникшая поначалу «паника» быстро сменилась всеобщим ликованием. Шофера головной машины, В. Панина буквально вытащили из-за «баранки» и понесли по площади. Стихийный митинг немного успокоился, когда на праздничную сцену поднялся директор ВАЗа У.С. Сотников.

— Товарищи! В новый год трудовой коллектив нашего завода входит с большой победой и гигантской ответственностью. На нашу, так сказать, долю выпало построить настоящий народный автомобиль, и мы его построили! — следующие фразы Сотникова утонули в море радостных криков, оваций и выстрелов хлопушек.

Только через несколько минут шум утих и стало слышно то, что продолжал говорить директор:

— …партии и правительства. Но ведь этого мало! Нужно достроить машиносборочные цеха, узкоколейку, коммуникации и, наконец, установить и запустить конвейер. А то, — здесь голос Сотникова смягчился, и в его глазах мелькнула бесовская искорка, — так и будем всей страной ездить на двух автомобилях…

Шутливому предупреждению У.С. Сотникова явно не дано было сбыться… На фото: новенькие «2101» ждут своей отправки к потребителям. 1965 год.

БАМ или БАГ?

Все вы, конечно, помните, что долгие годы Советский Союз и США вели между собой изнурительную борьбу за право называться ведущей мировой сверхдержавой, и борьба эта охватывала множество областей: от разработки новейших систем оружия до сельского хозяйства, от медицины до спорта.

По сути дела, шло непрерывное соревнование технологий и, хотя лозунг «догнать и перегнать Америку» после смещения Хрущева был официально снят, инерция оказалась слишком сильной: любые успехи Соединенных Штатов в той или иной области рассматривались нами как вызов, на который следовало не только достойно ответить, но и самим нанести упреждающий удар.

До поры до времени это удавалось. Более того, полет Юлия Гагарина укрепил многих во мнении, что мы, наконец-то, начинаем выигрывать технологическую гонку. Однако не минуло и десяти лет, и вся советская научная общественность оказалась повернутой в глубокий шок: в 1969 году на Луну ступил первый человек, и человек этот был, как ни странно, американцем, что косвенно подтверждала и его фамилия. Особенно болезненно провал воспринимался потому, что случился он в той самой области, которой мы наиболее гордились — в области космических исследований. Среди многих политиков, ученых, да и просто рядовых граждан крепло убеждение в необходимости адекватного ответа. Таким ответом могло стать начинание по-настоящему грандиозное, сопоставимое по масштабам разве что с покорением Северного полюса или возведением Великой Китайской стены.

В феврале 1970-го специальный оперативный штаб, объединивший крупнейших советских ученых, начал напряженную работу. Были рассмотрены сотни разнообразных предложений: от строительства самой глубокой в мире шахты «Молодая гвардия» до организации крупнейших международных соревнований «Добрая воля» — по масштабам сравнимых с Олимпийскими играми, но, в конце концов, было решено остановиться на проекте инженера Самылина: сооружении поистине гигантского газопровода Байкал — Амур.

Решение о строительстве газопровода было принято на заседании штаба, состоявшемся в ночь с 6-го на 7-е марта 1970 года в Колонном зале Дома Союзов. Само заседание проходило за закрытыми дверями, и лишь 25 лет спустя большая часть документов, касающихся деятельности Штаба, была рассекречена.

Приведем выдержки из стенограммы заседания:

«Академик Александров (председательствующий):

— Товарищи, вот у меня тут записка от инженера Шаповалова (читает): «Предлагаю прекратить прения, поскольку в списке выступающих еще 18 человек, а ведь мы уже почти сутки здесь находимся. Я, например, устал». (Шум в зале).

Ж.З. Геворкян:

— Хотел бы напомнить членам редакционной комиссии о том, что к 9-му марта мы должны выйти в Правительство с готовым проектом решения. Если мы сейчас прекратим работу, то все сроки будут окончательно сорваны. Поэтому предлагаю продолжить прения.

(Председательствующий ставит на голосование предложения Шаповалова и Геворкяна. Большинством голосов решено продолжить работу штаба)…»

К пяти часам утра в списке ораторов остается двое: Самылин и Фабрициус. К тому времени Александров уже покидает Колонный зал, сославшись на чрезвычайную занятость, и его заместитель Головской приглашает на трибуну инженера Самылина. Вернемся к стенограмме:

«Самылин:

— …мое предложение сводится к следующему: построить между Байкалом и Амуром газопровод, объединив таким образом эти две крупнейшие водные артерии в единую систему.

Головской:

— Но почему именно газопровод? Если я правильно Вас понял, речь идет, с одной стороны, об озере, а с другой — о реке. Может быть, уместнее говорить о водопроводе?

Самылин:

— Да, Лев Степанович, я думал об этом. Но расчеты показали, что перекачка таких количеств пресной воды (речь идет о миллионах и миллионах кубометров) из Байкала в Амур и обратно может привести к резкому, хотя и временному, падению уровня воды в Амуре, что повлечет за собой полное уничтожение популяций лосося и ерша, не говоря уже о других пресноводных.

Поясню сказанное на конкретном примере: вот передо мной бак и корыто. Обе емкости наполнены водой. Я беру ведро, опускаю его в корыто и выливаю содержимое ведра в бак. Мы видим, что уровень воды в корыте снизился настолько, что теперь не составляет никакого труда достать рукой дно. (Оживление).

Головской:

— Думаю, выражу общее мнение, если скажу, что проект инженера Самылина достоин самого пристального внимания. Мне представляется, что строительство Байкало-Амурского газопровода полностью отвечает поставленной перед нами задаче. Мобилизовать людей, зажечь их этой идеей и бросить на строительство БАГа — вот наша ближайшая стратегическая цель…» (Аплодисменты).

Проект Самылина, поддержанный крупнейшими научными авторитетами, был полностью одобрен на самом высоком уровне — и в штабе закипела работа. Не остались в стороне от общего дела и деятели искусства. Л.М. Гладышев вспоминает, как в начале июня в штабе появились молодые музыканты из популярного ансамбля «Самоцветы». «Песня, которую они спели, всем нам сразу понравилась, — рассказывает Гладышев, — особенно запомнился припев: «Веселей, ребята, не узнает враг — мы строим газопровод, а короче — БАГ». Удачные слова, красивая мелодия — все это настолько пришлось по душе работникам штаба, что песня вскоре стала своеобразным гимном гигантской стройки».

Однако, почивать на лаврах долго не пришлось. Уже в августе Ф.А. Малыгин на одном из заседаний штаба ознакомил своих коллег с меморандумом, присланным из отдела идеологии ЦК КПСС. Ссылаясь на некое «сложившееся мнение», безымянный автор меморандума отмечал явную недостаточность даже такого проекта, каким являлся БАГ, для решения поставленной задачи. Ученым предлагалось в срочном порядке разработать по меньшей мере еще один проект аналогичной по масштабам стройки. В заключительной части меморандума выражалась уверенность в том, что штабу удастся в кратчайшие сроки устранить наметившиеся перекосы и путем гармоничного распределения людей и ресурсов сделать предполагавшиеся стройки подлинно всенародными.

Сейчас никто уже точно не помнит, когда именно в штабе появился В.Н. Воронец. Некоторые утверждают, что произошло это буквально на следующий день после получения меморандума. Тогда, в атмосфере всеобщей неразберихи, близкой к панике, этот немолодой уже человек стал чуть ли не единственным, кто сумел сохранить спокойствие и, более того, уже на ближайшем заседании предложил свой проект, детально разработанный и экономически обоснованный им самим. По словам Воронца, он в течение многих лет занимался математическим анализом существующих транспортных сетей страны и на основании своих наблюдений пришел к неожиданному выводу: оказалось, что при кажущейся взаимосвязанности, в сети этой имелась, по его словам, существенная «прореха». Три достаточно крупных населенных пункта: Уренгой, Помары и Ужгород выпадали из этой сети, образуя, пользуясь терминологией Воронца, «топологический вакуум». На практике это означало, что попасть из одного из перечисленных пунктов в другой было не только практически невозможно, но и влекло за собой затраты времени и сил, сопоставимые, ну, скажем, с путешествием на ходулях из Москвы в Орел (!).

«Конечно, — успокоил собравшихся Воронец, — это всего лишь шутка, но все же единственный выход я вижу в строительстве скоростной автомагистрали, которая, соединив три этих города единой транспортной нитью, помогла бы тем самым ликвидации обнаруженной мной «прорехи».

Выступление свое Воронец завершил под шквал аплодисментов. «Сам я из Уренгоя, — заявил он, — и хорошо знаю проблемы этого края. Дорога не только будет способствовать развитию инфраструктуры вокруг себя самой, но и поможет нам в решении основной задачи — обеспечить нашей стране стойкое преимущество в продолжающемся соревновании двух миров, двух мировоззрений».

Той же осенью, практически одновременно, началось строительство БАГа и МУПУ (Магистраль Уренгой — Помары — Ужгород). Правда, до окончания подготовительных работ решено было в средствах массовой информации ничего о стройках не сообщать, поскольку на начальном этапе работ вмешательство людей в происходящее планировалось минимальным. К сожалению, строительство БАГа, едва начавшись, было приостановленно.

Виной тому — вполне естественные для нашей страны процессы — необыкновенно ранняя зима, обильные снегопады, колоссальные заносы на дорогах и другое.

На МУПУ дела обстояли немногим лучше. Хотя геодезисты поработали на славу и закончили разметку магистрали в рекордно короткий срок, хотя в Уренгой уже был доставлен первый асфальтоукладчик и председатель горисполкома Р.А. Аджаев в торжественной обстановке разрезал на нем полагающуюся ленточку, внезапно разразившийся в Москве скандал перечеркнул далеко идущие планы строителей.

На одном из заседаний московского штаба неожиданно попросил слова человек, державшийся до того времени в тени, — профессор Я.Я. Лепешинский. Десятиминутное сообщение Лепешинского произвело эффект разорвавшейся бомбы. Оказалось, что:

Первое: так называемой «прорехи» и тем более топологического вакуума между У—П—У нет, никогда не было и, главное, не могло быть (в доказательство Лепешинский представил на суд ученых составленную им самим карту транспортных коммуникаций между этими тремя городами).

Второе: непонятно, чем руководствовался в своей теории Воронец, но, видимо, не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что, являясь жителем Уренгоя, Воронец имел близких родственников и в Помарах, и в Ужгороде и, вполне возможно, выдвинул свое предложение, исходя исключительно из личных (!!!) корыстных интересов.

Третье: «Безусловно — говорил Лепешинский, — если построить такую магистраль, то можно будет несколько быстрее добираться из одного города в другой, но что тут нам с вами наговорил Воронец! Вспомните его пример с ходулями — это же, товарищи, полный абсурд!»

Разоблачение псевдоисследователя хотя и послужило хорошим уроком для иных слишком легковерных ученых, но и завело всех в тупик: стало совершенно непонятно — что же делать с МУПУ дальше? Продолжать строительство магистрали — означало идти на поводу у Воронца прекратить строительство совсем — значило выбросить на ветер немалые средства, уже затраченные к тому времени на проведение геодезической разметки злополучной дороги.

Выход из создавшегося положения первым предложил уже известный нам инженер Самылин. По замыслу Самылина, на месте предполагавшейся магистрали следовало построить газопровод, аналогичный БАГу. Профессор Лепешинский, пользовавшийся после скандала с Воронцом большим авторитетом среди своих коллег, обратил внимание Самылина и его единомышленников на одно малозаметное обстоятельство: получалось, что в стране параллельно строились бы два газопровода, не только на значительном расстоянии друг от друга, но и вообще ничем между собой не связанные. «Я полагаю, — заявил Лепешинский, — что нельзя окончательно отказываться от идеи дороги как таковой. Конечно, мне понятны неприятные чувства, возникающие у многих из вас при одном воспоминании о МУПУ. Но давайте же, наконец, посмотрим правде в глаза: два газопровода — это чересчур… Почему бы нам на месте БАГа, где еще не сделано ничего необратимого, не построить дорогу, но дорогу не в понимании авантюриста Воронца, а настоящую — железную дорогу? Что же касается предложения Морозова о строительстве ГУПУ (так я предлагаю называть отныне бывшую МУПУ), то мне кажется, его следовало бы поддержать».

Выступление Лепешинского окончательно расставило все точки над «и»; газопровод Уренгой — Помары — Ужгород и переименованный в БАМ бывший БАГ ждали своих первостроителей. Ожидание было недолгим: после очередного съезда комсомола, по призыву ЦК ВЛКСМ многочисленные студенческие строительные отряды ринулись в Сибирь и на Дальний Восток. Энтузиазм комсомольцев своими многочисленными публикациями подогревала и пресса, уделявшая, правда, большее внимание БАМу. На теме БАМа сосредоточились, в основном, и мастера искусств: песня из репертуара ансамбля «Самоцветы» во второй редакции стала не менее популярной, чем ее первоначальный вариант. Преимущественное положение БАМа вполне объяснимо: люди, журналисты и артисты тянулись туда прежде всего потому, что строительство железной дороги было для них делом знакомым, надежным и привычным, что же касается ГУПУ, то многие еще просто не понимали, что же такое газопровод вообще; кроме того, к аббревиатуре ГУПУ было очень сложно подобрать рифму. Единственный вариант, предложенный поэтом О.Ошаниным: «Сквозь дожди и непогоды и сквозь снежную крупу мы идем походкой твердой, чтобы строился ГУПУ», — был немедленно забракован. (Уже много позже Ошанин предложил заменить слово «крупу» на «пургу» — но момент был упущен).

К. Аксенов. Плакат «Даешь магистраль века». Версии «БАГ» и «БАМ».

Литература о БАМе огромна — газеты, статьи, кинофильмы, песни, воспоминания самих бамовцев…

Относительно малоизвестен, пожалуй, лишь случай с Дином Ридом, популярным в те годы американским актером и певцом (неоднократно впоследствии гастролировавшим на БАМе), который был приглашен на церемонию открытия стройки в качестве почетного гостя. Дело в том, что первым человеком, попавшим на предполагаемое место строительства Байкало-Амурской магистрали за месяц до начала работ был не кто иной, как Дин Рид.

Импрессарио певца Дитер Эгню (Dieter Agnue), получив 7 февраля приглашение от Госконцерта, тут же дал согласие, и вечером того же дня Дин Рид вылетел из Восточного Берлина в Москву. В аэропорту Шереметьево, холодным воскресным утром, певца встречал работник Госконцерта Б. Бачурин. Информацией о последнем заседании Штаба (и, соответственно, о принятом на нем решении о переносе начала стройки на середину марта) Б.  Бачурин по малопонятным причинам не располагал. Ничего не подозревающий Рид вылетел вместе с Бачуриным в Красноярск, а оттуда вертолетом в район Тынды.

Несколько часов вертолет кружил над заснеженной тайгой в поисках людей.

В конце концов, пилоту удалось сесть на заснеженную поляну, окруженную огромными кедрами. Вечерело. Вокруг не было ни души. Находясь в полном недоумении, Бачурин предложил подождать. Прошло несколько часов. Попавший в условия суровой русской зимы Дин Рид чувствовал себя дискомфортно: в руках у него находилась дорогая акустическая гитара немецкой фирмы «Музима» в матерчатом чехле, которая при минусовой температуре могла в любой момент треснуть. Бачурин, находившийся какое-то время в прострации, постепенно начал осознавать всю конфузность положения и, повернувшись к замерзшему Дину Риду, с трудом выдавил из себя:

— Something went wrong, sir.[28]

Обескураженный Рид в ответ лишь пожал плечами и, не говоря ни слова, двинулся к вертолету. Через несколько минут незадачливый артист уже летел в сторону Краснаярска.

В 1979 году Дину Риду все же удалось выступить перед БАМовцами. На снимке: импровизированный концерт в таежном лагере проходчиков.

Не менее нелепая история произошла и на строительстве ГУПУ. Вскоре после того, как ветка газопровода достигла окресностей Помар, в район стройки из Москвы вылетела контрольная комиссия. Московских гостей в Помарах встречали радушно: после краткой экскурсии по городу в местном ресторане «Лебедь» должен был состояться банкет. На следующий день планировался осмотр помарского участка газопровода. Члены комиссии с интересом осмотрели город и его немногочисленные достопримечательности, в часности, крупнейший в Европе тир. В краеведческом музее председателю комиссии О. Егорову был вручен подарок — выполненное в натуральную величину чучело помарского ежа.

Гости из Москвы, сопровождаемые представителями городской администрации, уже садились в автобус, готовясь направиться в ресторан, но тут профессор Лепешинский, входивший в состав комиссии, спросил у одного из помарцев:

— Ну, а где же здесь у вас находится ГУПУ?

Этот, казалось бы, невинный вопрос застал местных руководителей врасплох. Председатель горисполкома И.Е. Завадский, мыслями находившийся уже на банкете, долго мямлил что-то невразумительное. Лепешинский, заподозрив неладное, начал настаивать на отмене банкета и немедленном выезде в район газопровода. Завадский пытался переубедить профессора, расписывая ему все прелести фирменного блюда «Жаркое из лося», но Лепешинский был непреклонен. Тогда Завадский, поддержанный Егоровым и другими членами комиссии, предложил компромиссный вариант.

— Ян Яковлевич, — обратился он к профессору, — я Вам дам вездеход и своего шофера. Думаю, Вы не будете возражать против предварительного осмотра трассы? Сами знаете, глаз специалиста может увидеть многое… А мы с товарищами завтра же продолжим работу, исходя из ваших замечаний.

— А зачем, собственно, вездеход? — спросил все еще полный сомнений Лепешинский.

— Без вездехода никак не добраться — бездорожье, — ответил кто-то из помарцев.

После долгих размышлений Лепешинский согласился и, попрощавшись со своими коллегами, остался на площади ждать вездехода.

Завадский сдержал слово — вездеход прибыл через 40 минут. За рулем сидел незнакомый Лепешинскому человек с усами, назвавшийся Ашотом. Лепешинский сел в кабину, и машина вскоре покинула город, направляясь на север.

Ашот молчал, крепко сжимая в руках руль. Они ехали сквозь какой-то кустарник, слева и справа простирались бесконечные болота. Часа через полтора профессор решил нарушить молчание:

— Скажите, любезный, — обратился он к Ашоту, — долго ли еще до ГУПУ? Товарищи ждут меня в «Лебеде», и не хотелось бы…

— Да, — сказал Ашот.

Тем временем в ресторане «Лебедь» продолжался банкет. После шестого тоста Завадский склонился к сидевшему во главе стола Егорову и прошептал ему:

— Олег Александрович, тут такое дело… В общем, Лепешинского можете не ждать.

Со слов Завадского озадаченный Егоров понял, что у геодезистов, размечавших в свое время трассу магистрали, перекосило теодолит, и в результате трасса прошла почти в ста пятидесяти километрах севернее Помар, неподалеку от хутора Лесистое. К Помарам же газопровод, в сущности, никакого отношения теперь не имеет, и буква «П» в аббревиатуре ГУПУ сохраняется лишь из уважения к традиции.

Слова Завадского заставили Егорова надолго задуматься.

— А знаете, Игорь Евгеньевич, — наконец проговорил он, — давайте оставим все как есть. Ведь работы идут, ГУПУ строится, а направление подкорректируем. Вот вернусь в Москву — займемся этим вплотную!

* * *

С тех пор прошло много лет. Давно уже забит на БАМе последний костыль, а на ГУПУ повернут последний кран. В этих краях, доселе диких, появились люди, выросли новые города, растут дети, а значит усилия, затраченные на строительство двух грандиозных объектов, не пропали даром.

Полярная одиссея

В сентябре 1994 года Центральной Архивной комиссией при Правительстве Москвы рассекречиваются материалы закрытого совещания, состоявшегося в столице, в помещении ФИАН СССР 15 марта 1955 года. Главным и единственным вопросом повестки дня для собравшихся был вопрос о возможности строительства первого советского ледокола, оснащенного атомным реактором.

Стенограмма совещания впервые была опубликована (правда, с многочисленными купюрами) еще в 1979 году в юбилейном сборнике «75 лет освоения Северного полюса»[29]. Но лишь сегодня широкая научная общественность получила доступ к полному тексту этого исторического документа. Прежде чем обратиться непосредственно к материалам стенограммы, напомним, что в совещании участвовал весь цвет советской науки того времени (академик Булганин, профессора Курчатов, Головин, Самойлов, Введенский и другие).

Игорь Васильевич Курчатов

В начале на повестку дня был вынесен вопрос о названии ледокола, затем предполагалось обсудить и утвердить основные технические характеристики и параметры нового судна, а также его атомного реактора.

Следует сразу сказать, что о том, чтобы назвать ледокол именем одного из выдающихся деятелей советской эпохи, будь то С.М. Киров, А.Б. Стаханов или В.П. Чкалов, на заседании не было и речи (по выражению одного из участников, «вопрос так даже и не ставился»). После долгих прений было решено применить так называемый «географический» подход и, в результате, большинством голосов (113 против 47) ледокол был назван просто — «ГУРЗУФ».

Теперь обратимся к тексту самой стенограммы:

«Булганин (председательствующий):

— Давайте послушаем товарища Курчатова.

Курчатов:

— Представьте себе куб со стороной 6,5 метра. В такой куб, я думаю, можно уместить атомный реактор.

Булганин:

— Профессор Самойлов, Ваше мнение?

Самойлов:

— Мне кажется, будет выпирать графитовый стержень. Восемь метров представляются более реальной цифрой.

Булганин:

— Хорошо, записываем «восемь».

Самойлов:

— Проектом предусмотрен специальный отсек объемом 1360 кубометров для размещения реактора.

Булганин:

— Кто отвечает за герметичность отсека?

Курчатов:

— Я, Николай Александрович.

Булганин:

— Отвечаете головой!

Курчатов:

— Реактор будет функционировать в автономном режиме. Я могу гарантировать, что его работа практически никак не скажется ни на скорости движения ледокола, ни на его ходовых качествах. Он (реактор — прим. ред.) будет полностью изолирован от окружающей среды.

(Шум в зале)

Голоса:

— А нужен ли тогда вообще реактор?

Курчатов:

— Я думаю, нелепо говорить об атомном ледоколе без атомного реактора. Мы с Вами, товарищи, здесь не в игрушки играем.

(Шум в зале. Некоторые делегаты встают и устремляются к трибуне.)»

Здесь мы вынуждены опустить значительную часть стенограммы, так как в ходе разгоревшихся бурных дебатов ученые оперировали, в основном, техническими терминами (раструб, фидер, соленоид и др.). Более того, страсти настолько накалились, что в один из кульминационных моментов дискуссии погиб физик Аркадий Шведов.

Спустя час, итоги были подведены профессором Самойловым. В своем заключительном слове он предложил утвердить основные цифры, характеризующие технические параметры «Гурзуфа», а также его ходовые качества. Подавляющим большинством голосов (185 против 14, 3 человека воздержались) эти цифры были приняты за основу.

«Гурзуф»

«Гурзуф» был спущен на воду в Новороссийске в мае 1957 года. Правда, были и другие мнения по поводу места эксплуатации ледокола. Например, профессор Павлов предлагал, в порядке эксперимента, осуществить спуск «Гурзуфа» в Красном море, в районе залива Акаба. Как ни странно, у этой идеи было довольно много сторонников (в частности — академик Шляпин, доценты Аракелов, Ермилов, Земский). Другие пытались следовать «географическому» принципу до конца и выступали за то, чтобы спустить ледокол на воду в самом Гурзуфе. Однако, как отметил в своем дневнике 2 июля 1957 года профессор Самойлов, здравый смысл восторжествовал, и через месяц «Гурзуф» сошел со стапелей именно Новороссийской верфи.

Вскоре выяснилось, что эксплуатация атомного ледокола в Черном море не приносит ожидаемого экономического эффекта и тогда, по предложению инженера Прохорова, «Гурзуф» решили направить в Северный Ледовитый океан, где в то время на льдине, в непосредственной близости от Северного полюса, находились двое наших полярников: Бабанин и Френкель.

В своей автобиографической книге «На льдине и вокруг нее»[30] Алексей Бабанин вспоминает:

«Утром, проснувшись и выйдя из палатки, сквозь свист ветра я услышал какой-то низкий гул. Вскоре на горизонте показался огромный корабль, из его труб валил густой черный дым. Гул усилился и заглушил свист ветра. Я сразу понял — гудит атомный реактор «Гурзуфа». Ледокол находился на чистой, свободной ото льда воде, а наша небольшая станция — как раз на границе плавучих льдов, то есть непосредственно на льдине. Внезапно «Гурзуф» изменил направление движения и, медленно развернувшись, пошел прямо на льдину.

— Куда?! — закричал я, но гул реактора заглушил мой крик.

Ледокол неумолимо приближался. В ужасе закрыл я глаза. Раздался оглушительный грохот… Льдина, к счастью, осталась целой, а вот в корпусе «Гурзуфа» образовалась гигантская пробоина, метров 30–40 длиной. Ледокол начал быстро погружаться под лед.

— Скорее сюда! Ледокол!! — закричал я Френкелю, но тот, находясь в палатке, принимал сигналы радиосвязи и, по-видимому, ничего не услышал.

Атомный ледокол «Гурзуф» затонул практически мгновенно — не прошло и минуты. Поднялись волны, но вскоре поверхность океана вновь стала спокойной и лишь черный дым стлался над водой.

Наконец из палатки вышел Френкель. Он неторопливо осмотрелся по сторонам и, естественно, не заметил ничего необычного.

— Ну и где? — резонно спросил он. Я не нашелся, что ему ответить…»

После гибели «Гурзуфа» учеными было решено уделить приоритетное внимание основным функциям ледокола.

— Ледокол должен колоть лед! — заявил 2 февраля 1958 года на заседании Минморфлота Н.А. Булганин.

После многочисленных споров, в этих целях решили использовать интеллект и силу не бездушных приборов и машин, а человека.

Отбор в группу ледорубов был строжайшим даже по меркам того времени. По итогам конкурса отсеялось более 90% соискателей и, в конце концов, осталось лишь два кандидата: А. Макаров и С. Карпенко. Однако, тяжелоатлет Александр Макаров (призер Спартакиады народов СССР 1955 года), находясь на отдыхе у родственников под Серпуховом, неожиданно подхватил вирус ящура. Таким образом, остался один Карпенко. Функции Сергея Карпенко (рост — 2 м 12 см, вес — 140 кг) как ледоруба состояли в следующем: находясь на носу второго атомного ледокола «Липецк», следовавшего Северным Морским путем, колоть лед огромным ломом (вес — 162 кг при длине 7 метров) с частотой 25–28 ударов в минуту.

Атомный ледокол «Липецк»

26 сентября 1958 года Карпенко приступил к работе и в 12.00 нанес первый удар ломом — льдина раскололась надвое. Однако уже при втором ударе случилось непоправимое. Карпенко попал в только что образовавшийся проем и силой инерции его вместе с ломом затянуло под лед.

Впоследствии трагическую судьбу Сергея Карпенко разделили еще несколько ледорубов.

После этой череды катастроф, смертей, зачастую случайных и нелепых, было решено сделать труд ледоруба — труд действительно тяжелый — максимально безопасным и, по возможности, комфортным.

Новая бригада ледорубов, сформированная в соответствии с этими возросшими требованиями, вошла в состав экипажа третьего атомного ледокола «Бонч-Бруевич». Бригада двигалась по льду впереди ледокола, крайне редко поднимаясь на борт, поскольку была обеспечена всем необходимым: в распоряжении каждого имелись лопата, скребок, лом, а также определенный запас продовольствия. Конечно же, массу и длину лома, предоставленного каждому ледорубу, нельзя было сравнивать с параметрами того лома, который использовал Сергей Карпенко. Вполне естественно, что возросла и частота ударов: у мужчин — 150 в минуту, у женщин — около 100. Первая бригада ледорубов состояла из 18 человек.

В марте 1995 года, когда научная общественность столицы широко отмечала 40-ю годовщину исторического совещания, о котором шла речь в этой главе, в прессе впервые были опубликованы имена этих, без преувеличения, героев.

Кто же эти люди?

Итак это: Есмантович, Ильин, Жупиков, Гордейко, Бибисов, Алонова, Бергман, Чусовитин, Штик, Долбоносов, Хопсалис (фамилия изменена), Ковин, Скворцов, Варнаков, Богорад, Линке, Бижонов-Шматко и Корецкий.

Профессия ледоруба требует отличной спортивной подготовки

(Ледорубы ледокола «Бонч-Бруевич»)

ОЛИМПИЙСКОЕ ЖАРКОЕ ЛЕТО

История большой игрушки

В апреле 1980 года я вместе со своим коллегой по институтской кафедре Алексеем Ивановичем Фабером неожиданно был вызван на Старую площадь в ЦК, к зав. сектором отдела науки Михаилу Петровичу Шубину. Прием был назначен на 10 часов утра, но мы решили приехать заранее с тем, чтобы обсудить возможные причины столь неожиданного вызова. Встретившись в половине девятого у Политехнического музея (Фабер, как всегда, опоздал), мы долго бродили по Москве, теряясь в догадках — с какой такой стати могли заинтересовать Шубина наши скромные персоны? Вдруг Фабер остановился и хлопнул рукой по лбу.

— Ну и дураки же мы с тобой, Виктор! Это же из-за Олимпиады!

— Да ладно, — удивился я. — Мы-то здесь при чем?

— А вот это, дорогой мой, мы сейчас и узнаем…

Разговор с Шубиным продолжался недолго. Сухо кивнув нам, он начал копаться в ящиках сплошь заставленного телефонными аппаратами стола и, наконец, извлек оттуда увесистую пухлую папку.

— Вот, Воронин, — обратился он почему-то ко мне, — ознакомьтесь. Не буду мешать.

С этими словами Шубин как-то неуклюже поднялся из-за стола и вышел.

Фабер помог мне развязать тесемки папки, и мы оба углубились в чтение.

Уже на первой же странице красовался гриф «совершенно секретно».

«Довожу до вашего сведения, что при оформлении выездных документов на Кербеля Н.В., 1889 г.р., были допущены следующие нарушения:

1) Неверно указаны…»

Тут дверь с треском распахнулась, и в кабинет ворвался побледневший Шубин.

— Извините, товарищи, произошла ошибка, — скороговоркой произнес он, выхватывая папку у меня из рук. — Вот, что касается вас с Алексеем Ивановичем… — и он протянул Фаберу какой-то листок.

Коллега мой, как всегда, оказался прав — мы направлялись в подмосковный городок Жуковский, в Центральный Аэро-Гидродинамический институт (ЦАГИ) для работы по проекту «Медведь».

Задача перед нашей группой была поставлена предельно конкретная — техническое обеспечение полета олимпийского Мишки, полета, который, как вы помните, венчал собой закрытие Московской Олимпиады и являлся ее своеобразной кульминацией.

Для удобства весь процесс Фабер и я разделили на три этапа: вылет, непосредственно сам полет и приземление. Как оно чаще всего и бывает, определенные трудности возникли уже на первом этапе. Мишка не просто должен был взлететь над стадионом вертикально вверх, а, достигнув определенной высоты (3,5 м от верхнего края трибун), как можно скорее покинуть стадион, не задев при этом чашу с Олимпийским огнем. Проблема заключалась в самой форме объекта: абсолютно, как говорил Фабер, «неаэродинамической». «Идеально было бы, — пошутил как-то один из молодых ученых, — если бы символом Олимпиады стал лосось». Но — увы! — дело пришлось иметь именно с таким неудобным объектом, и оставалось уповать лишь на то, что кто-либо из членов группы предложит нестандартное решение.

Первым такое нестандартное решение предложил Александр Анатольевич Трусов, инженер по образованию, в недалеком прошлом артист Москонцерта, работавший в нашей группе по специальности.

Александр Анатольевич предложил отказаться от идеи огромной восковой игрушки и, вместо Мишки, по его предложению, с арены Лужников вылетел бы человек (!), одетый в специальный костюм (достаточно больших размеров), имитирующий с абсолютной точностью символику Олимпиады в соответствующем масштабе. Другими словами, так называемый «Олимпийский Мишка» смог бы сам управлять шарами при помощи… рук (!). Отец троих детей, А. Трусов сам вызвался доработать проект и, самое поразительное — стать непосредственным участником эксперимента.

На заседании Олимпийского комитета 23 ноября 1979 года его идея была поддержана, и первое испытание на военном аэродроме «Кубинка-2» можно было смело считать успешным: «Олимпийский Мишка» оторвался от земли, пролетел несколько метров и благополучно приземлился в заданном месте. Следующий эксперимент представлял собой более продолжительный полет в условиях максимально приближенных к требуемым: сумерки, подъем на 30 метров (высота трибун Лужников), полет в заданном направлении, мягкая посадка. Держа в руках, буквально, все нити проекта, А.А. Трусов более чем удачно подготовился к эксперименту: на высоте ста метров «Олимпийский Мишка» неожиданно развернулся, пролетел метров пятьдесят, а затем стал резко уходить вверх, исчезнув из поля зрения уже через минуту. Поиски, продолжавшиеся целую неделю, никаких результатов не дали[31].

Приостанавливать работу над проектом не представлялось возможным. И в конце мая, когда, казалось, дела совсем зашли в тупик, один из сотрудников — Юрий Мальцев, разработал систему так называемых «несущих шаров». Суть идеи Мальцева заключалась в следующем: перемещаясь определенным образом, шары способствовали смещению центра тяжести объекта (Мишки), что, в свою очередь, позволяло с достаточной степенью точности контролировать направление полета (см. схему).

Принципиальная схема «Медведя»

Управлять шарами должен был оператор, кабина которого находилась в одной из задних лап (правой). Мальцев предлагал прикрепить шары именно к задним лапам с тем, чтобы оператор мог в случае необходимости управлять ими вручную.

Однако, уже первые испытания обнаружили порочность этой концепции. Оператор И.К. Артамонов, управлявший объектом, вскоре после взлета неожиданно почувствовал, что кабина сильно нагревается. Вслед за этим послышались странные хлопки, и Артамонов, чувствуя, что теряет ориентацию, попытался прервать полет, открыв предохранительный клапан.

С земли же было видно, что, пролетая в непосредственной близости от макета олимпийского огня, Артамонов, видимо, перейдя на ручное управление, неожиданно перевернулся (!), часть шаров была уничтожена огнем, а объект стал стремительно падать. Сам Артамонов от полученных ожогов скончался в машине «Скорой помощи». 25 сентября на заседании коллегии А.И. Фабер предлагает укрепить несущие шары только на передних (верхних) лапах и ушах «Медведя». Идея эта была встречена на «ура», и Мишка вскоре обрел, наконец, свою окончательную форму.

Теперь перейдем к самому главному.

Не меньшие трудности представлял и сам полет. Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы допустить присутствие в небе над Москвой в течение достаточно продолжительного времени постороннего объекта гигантских размеров. Поэтому нами в рекордно короткие сроки (10 дней) был разработан специальный маршрут движения Мишки (так называемый «коридор»).

Предполагалось, что, покинув территорию стадиона, объект пролетит над малонаселенными районами Москвы (Ленинские горы, Дерябино) и после пересечения кольцевой автодороги совершит посадку в четырех километрах к юго-западу от Солнцево, в районе Лебяжьих болот.

Должен сказать, что мы работали в постоянном контакте с метеорологами. Мне довелось беседовать с Дарьей Валентиновной Бибихиной, одним из самых ярких авторитетов в этой области, занимавшей в то время пост заместителя начальника Гидрометцентра СССР.

— За погоду можете не волноваться, — сказала она, допивая кофе. — Хотите солнышка — будет вам солнышко, хотите грозу — будут вам гром и молния. А вот что касается ветра, — тут она сделала паузу — … увы! — пока это не в нашей власти.

Тогда я не придал ее словам особого значения, но, как оказалось впоследствии, именно ветер сыграл с нами злую шутку.

Все вы, конечно, помните церемонию закрытия Московской Олимпиады. Все шло как по маслу, и когда громадный Мишка под звуки песни Александры Пахмутовой медленно оторвался от земли, Фабер откупорил заранее припасенную бутылку шампанского.

— Подождите, Алексей Иванович, — сказал я ему. — Вылет — это даже еще не половина дела.

— Спокойно, Виктор, — засмеялся Фабер, — Суров не подведет!» — и отхлебнул шампанское прямо из горла.

И действительно, все мы были уверены в нашем операторе. Руслан Суров — молодой летчик, на испытаниях зарекомендовавший себя с наилучшей стороны. Он настолько освоился со своим «рабочим местом», что мог управлять «Мишкой» хоть с закрытыми глазами.

Тем временем «Медведь», покачиваясь, пролетел мимо Олимпийского огня (у всех нас вырвался вздох облегчения) и исчез из поля зрения зрителей и телекамер.

Я решил выпить шампанского, взял в руки кружку. Трескучий голос из рации, стоявшей неподалеку, отвлек мое внимание:

— Ветер восточный, 5,7; усиливается.

— Этого еще только не хватало, — проговорил Фабер, ставя под стол пустую бутылку. Наступила тишина.

Вдруг далекий голос Сурова из рации прокричал сквозь неумолкающий треск:

— «Факел»! «Факел»! (Это были наши позывные.) «Медведь» выходит из-под контроля». Похоже, отказала система корректировки.

Фабер связался по телефону со штабом ПВО и повернулся ко мне:

— Курс сильно изменен. Суров где-то над «Багратионовской».

По рации он вызвал Руслана и сказал ему ободряюще: — «Всё в порядке. Минут через пять будешь над кольцевой». Суров не ответил.

Некоторое время рация молчала. Ветер усиливался. Так прошло минут десять.

Вдруг рация снова заговорила. На связи был капитан Шимелов с военного аэродрома «Кубинка-2».

— «Факел», — сказал Шимелов, — только что пришла радиограмма из Москвы, будем сажать «Медведя».

Некоторое время всем казалось, что ситуацией удалось овладеть. Вскоре, однако, связь с объектом полностью прервалась, и в эфире воцарилась зловещая тишина, лишь изредка нарушаемая тревожными сообщениями метеорологов.

Восточный ветер неумолимо усиливался.

Между тем «Мишка» давно уже пролетел над «Кубинкой-2» и, набирая скорость, низко шел над лесом в направлении Бородино. Трудно сказать, что думал и чувствовал в эти минуты Суров; вероятно, ему самому казалось, что полет слишком уж затянулся, да и фосфорные стрелки «командирских» часов, всегда при нем находившихся, должны были показывать к тому времени далеко за полночь. Никаких инструкций на этот случай у него не было.

Сейчас, по прошествии многих лет, можно спорить о том, прав или не прав был молодой офицер, решившийся на отчаянный шаг: открытие Большого аварийного клапана (БАК). Но следует учитывать, что в тогдашней ситуации единственной альтернативой случившейся трагедии была трагедия еще большая в представлении наших чиновников и военных — вылет «Медведя» на Запад, что, несомненно, вызвало бы грандиозный международный скандал и перечеркнуло бы все те спортивные и моральные выгоды, которые принесла прошедшая Олимпиада.

Итак, примерно в 2:10-2:15 по московскому времени лейтенант Суров потянул на себя петлю, открывавшую БАК. Гелий, которым была наполнена оболочка объекта, начал быстро улетучиваться. Мишка падал.

В этот поздний час в пансионате «Вымпел», расположенном на берегу Можайского водохранилища, все отдыхающие спали. Не мог заснуть лишь Е.Матвеев, занимавший вместе со своим соседом, крановщиком Колесниковым, 16-й номер. Накануне вечером Матвеев допоздна смотрел по телевизору закрытие Олимпиады, потом читал журнал, книгу, но сон никак не приходил.

Подмосковный пансионат «Вымпел» с высоты медвежьего полета

Беспокойно ворочаясь на скрипучей железной кровати, Матвеев с завистью посматривал в ту сторону, откуда доносился монотонный храп Колесникова. Рядом на столике мерно тикал будильник. Матвеев протянул руку, нащупал будильник, зажег спичку и посмотрел на циферблат — половина третьего. Ему сделалось тоскливо и неуютно, захотелось домой. Он перевернулся на спину, закрыл глаза и уже начинал дремать, но тут яркий луч света, скользнув по мокрому от дождя оконному стеклу, упал ему на лицо. Матвеев поднялся, отодвинул стул и выглянул в окно. На лужайке, метрах в десяти от окна, стояли две женщины с фонариками в руках. Одну из них Матвеев узнал сразу — это была Аня Новикова, шеф-повар столовой. Ее подругу Евгений поначалу разглядеть не смог; но когда свет фонарика выхватил из темноты ее лицо, он понял, что видит ее впервые.

Девушки направлялись в сторону ближайшего леса, решив, вероятно, прогуляться перед сном.

У Матвеева же сон как рукой сняло: он встал, засунул ноги в шлепанцы и, осторожно переступив через лежавшего на полу Колесникова. вышел из комнаты. Преодолев длинный коридор и вестибюль, где в пластмассовом горшке стояла пыльная пальма, Матвеев вышел на улицу. Ночь была тихой и безлунной, моросил дождь, почти беззвучный. Под ногами у Матвеева хрустел гравий. Женщины миновали большую клумбу, дальше тропинка шла через неширокое поле и уходила в лес. Матвеев двинулся вслед за ними.

«Не знаю, — рассказывал он впоследствии, — что заставило меня пойти следом. Расстояние между нами было метров двадцать. Помню, погода была не очень, и я еще удивился, что они не взяли с собой зонтиков. Девушки о чем-то оживленно разговаривали на ходу; Аня размахивала фонариком. Мы вышли в поле. Я ускорил шаг, стараясь в то же время остаться незамеченным. Тут мне в голову пришла неожиданная идея: а что, если потихоньку подкрасться к ним сзади и напугать?! То-то, подумал я, смеху будет!

Тем временем началась гроза. С первым ударом грома дождь заметно усилился. Девушки ускорили шаг, я старался не отставать — до леса оставалось совсем немного. Я уже начинал жалеть, что решился на эту глупую выходку.

Кругом сверкали молнии, ветер, невесть откуда взявшийся, с воем носился над кукурузным полем.

Вдруг со стороны леса показались две маленькие фигурки — я услышал знакомый голос Вити Мизина (по-моему он был слегка подшофе), рядом с ним шел, судя по всему, Михалыч — заведующий котельной. Парочка довольно быстро приближалась. Аня с подругой почему-то очень обрадовались предстоящей встрече — по крайней мере, они оживились и даже прибавили шаг. «Мокнуть под дождем приятнее, видимо, в компании, нежели вдвоем», — с горечью подумал я.

Тем временем пижама моя насквозь промокла. С правой ноги соскочил шлепанец. Я сделал несколько шагов в сторону, пытаясь его найти… Ослепительная вспышка молнии позволила мне, наконец, осмотреться: шлепанец, увлеченный грязевым потоком, казался уже недосягаемым; впереди никого не было видно — я подумал, что новоиспеченная компания, наверное, уже вошла в лес, и мой розыгрыш не удался.

В растерянности стоял я на опушке. Гроза закончилась так же внезапно, как и началась. Тьма вокруг была — хоть глаз выколи; казалось, что рассвет уже никогда не наступит, как вдруг из-за туч выплыла яркая полная луна. Мягкий лунный свет вернул миру прежние очертания. Я обернулся, увидел за полем знакомые домики пансионата и решил уже было направиться домой, с досадой вспоминая о нелепой своей прогулке, но тут странный шум привлек мое внимание.

Шум доносился сверху. Внезапно все вокруг вновь погрузилось в темноту. Я посмотрел на небо — увиденное поразило меня. Какая-то коричневая громадина, заслонив собою луну, неслась над полем, быстро приближаясь к лесу. Полет ее сопровождался тихим свистом — так обычно шипит газ, если вы по рассеянности повернули все краны газовой плиты и забыли зажечь конфорку. Очертания этой махины напомнили мне что-то, виденное совсем недавно, но что именно — вспомнить я никак не мог.

Не в силах двинуться с места, наблюдал я за этим зловещим полетом.

Быстро теряя высоту, загадочный объект пролетел несколько метров над лесом, почти касаясь верхушек деревьев — и неожиданно рухнул вниз. Я услышал оглушительный треск ломающихся веток; где-то глубоко в чаще, заскрипев, упала вековая сосна; послышались пронзительные крики, а вслед за ними — глухой удар. Вскоре все стихло. На востоке забрезжила тоненькая полоска рассвета. Не помню, как добрался я до пансионата. Побросав в чемодан самые необходимые вещи, я стремглав выскочил из комнаты, пешком добрался до станции и с первой же электричкой уехал в Москву».

Олимпийские перегоны

После того, как Международный Олимпийский комитет принял решение о проведении Олимпиады 1980 года в Москве, на самом высоком правительственном уровне был рассмотрен вопрос о подготовке столицы к Олимпийским играм.

Вопрос этот оказался весьма непростым. Наряду со строительством новых спортивных сооружений, гостиниц, отвечающих международным требованиям и, наконец, Олимпийской деревни, необходимо было коренным образом реорганизовать всю городскую инфраструктуру и, в первую очередь, транспортные коммуникации.

Поскольку московский метрополитен традиционно считался одной из жемчужин столицы, его реконструкции было уделено приоритетное внимание (например, в феврале 1980 года решением правительства 60 тысяч тонн гранита и 30 тысяч тонн мрамора были изъяты из государственных стратегических запасов и переданы непосредственно в руки метростроевцев). Лишь недавно стало известно, что уже к концу 1979 года все без исключения станции Московского метро (включая не открывшиеся до сих пор «Строгино», «Промзону», «Дубки» и др.) были построены и готовы к вводу в эксплуатацию. Разумеется, в то время эта информация являлась совершенно секретной. Так называемый процесс «рассекречивания» (то есть открытия «новых» станций) продолжается и по сей день.

Осенью 1978 года Госстроем СССР была сформирована группа специалистов, непосредственной задачей которых являлось значительное расширение и оптимизация существующей на метрополитене сети станций. Коллектив возглавлял заслуженный строитель СССР В.Ч. Лунин.

Уже через месяц группой Лунина выдвигается концепция «Больших и малых секретных перегонов» (БСП и МСП). Основная идея заключалась в соединении уже существующих станций метро новыми линиями и, таким образом, значительной экономии времени, необходимого для поездки от одной станции к другой. Секретными эти перегоны были названы потому, что во время Олимпиады (и в течение двух месяцев после ее закрытия) их предполагалось использовать исключительно для перевозки спортсменов и тренеров команд стран-участниц. А поскольку большинство участников Олимпийских игр были иностранцами, не секрет, что любые контакты с ними в то время считались крайне нежелательными.

В качестве примера Больших секретных перегонов приведем два, пожалуй, наиболее, известных: «Юго-Западная — Крылатское» и «Юго-Западная — Битцевский парк». Первый из них напрямую соединил Олимпийскую деревню с гребным каналом и велотреком, второй же позволял практически в считанные минуты добраться от Олимпийской деревни до конноспортивного комплекса в Битце. Один из ветеранов Метростроя, ныне покойный, кавалер ордена Знак Почета машинист Н.В. Колповский во время Олимпиады обслуживал БСП «Юго-Западная — Крылатское». По его словам, практически каждый день все шесть вагонов его поезда были заполнены людьми «в велосипедных шапочках и с веслами в руках» (так Николай Васильевич в шутку называл велосипедистов и гребцов).

Строительство БСП завершилось уже после Олимпиады, в апреле 1981 года. В результате возникло второе, так называемое «большое» кольцо (см. схему).

Одна из рассекреченных схем Московского Метрополитена (1980 г.) с указанием БСП, МСП и промежуточных станций.

Теперь перейдем к так называемым «Малым секретным перегонам» (МСП). Вспоминает машинист Рижской линии Павел Куделин: «Мы, машинисты электропоездов, в то время часто использовали выражение «срезать угол», которое означало повести состав по Малому секретному перегону и сэкономить, тем самым, определенное количество времени». Наиболее популярным МСП в 70 — 80-х годах был участок пути «Колхозная (ныне «Сухаревская») — Новослободская». «Ведя электропоезд по Рижкой ветке, — продолжает П. Куделин, — после отправления от станции «Колхозная», я некоторое время продолжал движение по основному тоннелю («Колхозная — Проспект Мира»), а затем, когда на правой стене тоннеля загорался знак в форме большой буквы «С», забирал левее и буквально через 3 (!) минуты оказывался на станции «Новослободская» Кольцевой линии».

В результате переход с Рижской линии на станцию «Проспект Мира» (кольцевая) терял свое былое значение и оказывался практически бессмысленным. Более того, пассажир, хотя бы дважды в день пользовавшийся МСП, экономил по самым скромным подсчетам порядка 120 минут чистого времени в месяц.

Все это, казалось, сулило весьма радужные перспективы…

Инженер В.Ф. Минаев, работавший в те годы в группе Лунина, в интервью журналу «Железнодорожный транспорт» (май 1994 года) вспоминал: «Весной 81-го в группе только и разговоров было, что о предстоящем вводе в эксплуатацию БСП и МСП для регулярного пассажирского сообщения».

Однако реальность неожиданно обернулась самой мрачной стороной. 19 мая 1981 года, буквально накануне пуска первого МСП, во время испытания новой тормозной системы, в 250 метрах от платформы «Новослободская», в тоннеле был задавлен Первый заместитель начальника московского Метростроя, Герой социалистического труда, в прошлом путеец, Александр Анатольевич Лепехин.

Судьба МСП была предрешена…

Прошло немногим более месяца — и… новое ЧП. 24 июня, после закрытия метро (около 02:30), старший машинист Коростылев и контролер Машная решили воспользоваться (скорее всего, в личных целях) БСП «Речной вокзал — Тушинская». В результате поезд находился в тоннеле 11 часов, оказавшись затем на так называемой «промежуточной» станции «Знаменская», где из-за неисправности в системе зажигания начался пожар. В огне погиб сам Коростылев и несколько оказавшихся рядом рабочих-путейцев.

Напомним, что промежуточные станции (ПС), по замыслу их создателей, являлись своего рода подземными рабочими поселками. ПС (всего было построено пять: «Шереметьевская», «Красная площадь», «Балчуг», «Знаменская» и сохранившаяся до наших дней станция Крымский мост) находились в непосредственной близости от места проведения работ и, таким образом, отпадала необходимость в выходе рабочих на поверхность, чтобы добираться с работы домой и обратно.

Хотя прямого выхода на поверхность промежуточные станции и не имели, каждая из них обладала достаточно сложной системой подземных коридоров. Например, оказавшись на станции «Знаменская», рабочий Метростроя практически сразу попадал в сеть коридоров, которые через 25–30 минут выводили его в район Останкинского телецентра (см. схему).

Курьезный случай произошел в один из майских дней 1979 года с путейцем Алексеем Санько. Возвращаясь после рабочего дня домой с ПС «Балчуг», Санько неожиданно заблудился. «Уже бесцельно бродя по подземным коридорам, — вспоминает Алексей, — я случайно наткнулся на Маслова, Тягина и Величко, которые в укромном месте праздновали день рождения нашего бригадира Павла Кадейкина». После непродолжительной беседы Санько присоединился к празднующим. Все попытки выйти на поверхность, предпринятые путейцами после окончания торжества, успеха, к сожалению, не имели. «Я сразу понял, что ночевать придется под землей, — продолжает Санько, — однако остальные придерживались иного мнения. Палыч[32] сказал, что в любом случае будет «пробиваться» с товарищами наверх».

Сложно сказать, как развивались события дальше, но к началу рабочего дня бригада Кадейкина в полном составе (Кадейкин, Маслов, Санько, Путилин и Тягин) была на своем рабочем месте.

Проследим, вкратце, дальнейшую историю «промежуточных» станций, а также Больших и Малых секретных перегонов.

2 июля 1981 года по решению специальной комиссии Моссовета № 167-2М группа профессора Лунина была распущена, на главного инженера Э.И. Глатмана — заведено уголовное дело. Сам В.Ч. Лунин вскоре был отправлен на пенсию «по состоянию здоровья».

Неделю спустя, 9 июля, коллегия Госстроя приняла решение о прекрашении работ на БСП и МСП, их окончательном закрытии и ликвидации всех пяти промежуточных станций.

Насколько справедливым было это решение? Стоит ли возобновлять работы по БСП и МСП? Эти вопросы и по сей день волнуют учёных. Пример тому — недавняя дискуссия, разгоревшаяся на страницах журнала «Железнодорожный транспорт» (декабрь 1994 года). Однако сегодня, спустя год после смерти В.Ч. Лунина, трудно прийти к однозначному ответу.

КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ

Переименованиями сегодня уже никого не удивишь. Более того, тенденция эта, зародившись еще в годы перестройки, сейчас постепенно сходит на нет. Однако, порой еще случается, что проснувшись погожим мокрым и холодным осенним утром, мы обнаруживаем неожиданные перемены на географических картах или плане города. Два последних события, которые в данном случае приходят на ум — переименование Калининграда (областного) в Королёв и ВДНХ — в ВВЦ.

В первом случае мы не можем говорить о возвращении городу его исторического названия: ведь Калининград во времена Елизаветы назывался то Мытищи, то Штумпфбургер, то Подлипки; а в далекой Восточной Пруссии — и того пуще — Кёнигсберг.[33]

Случай с ВВЦ гораздо сложнее. Согласно итогам социологических опросов, подавляющее большинство российских граждан считают, что ВВЦ — это всего лишь прежняя ВДНХ, т. е. речь идет не о возвращении этому месту его исторического названия, а об обычном переименовании, вызванным быть может, чиновничьей прихотью. На самом деле это не так.

Зададимся вопросом: почему переименована сама Выставка Достижений Народного Хозяйства, а, допустим, станция метро ВДНХ продолжает сохранять свое первоначальное название?[34]  В ходе кропотливых архивных исследований удалось выяснить, что территория, где сейчас находится ВВЦ (ВДНХ) в далеком прошлом была излюбленным местом проведения народных праздников и гуляний.

Дело в том, что именно на этой территории до самой революции находились постройки Волостного Выездного Цирка или ВВЦ. Ежегодно, с апреля по август, цирк совершал своеобразный тур по Центральной России и Поволжью, а в конце августа приезжал в Москву. Привлекавший по всей стране огромные толпы любопытных, ВВЦ вскоре перестал быть цирком в чистом смысле этого слова. Под крышей этого предприятия объединились еще и зоосад, промышленная выставка и ярмарка. Выступления в Москве (т. н. «Московская гастроль») длились обычно по полтора — два месяца и завершали поездку цирка по городам России, всегда проходя с особым подъемом.

Шатры и карусели ВВЦ на т. н. Воронцовом поле в Самаре.

С гравюры Ж.Делабарта, 1795 год.

До конца XVIII века у ВВЦ не было своего постоянного места в Москве. Цирк разбивал шапито и у стен Китай-города, и на окраине Кожевенной слободы, и (позднее) в Хамовниках. Только в 1794 году Высочайшим повелением и Циркуляром Московского градоначальника для «волостников» было определено постоянное место неподалеку от сгоревшей царской резиденции в Алексеевском. Злые языки того времени утверждали, что градоначальник Кивелиди тем самым выразил свое неудовольствие растущей популярностью крепостного театра графа Шереметьева. ВВЦ расположился «под самым боком у графа»[35], менее чем в двух верстах от шереметьевской усадьбы Останкино.

Петр Вениаминович Кивелиди

И цирк действительно начал притягивать к себе все больше москвичей. Сначала на представления валила только чернь. Но с 30-х годов XIX века частыми гостями на жизнерадостных и красочных гуляниях стали и представители московского света. Графский крепостной театр стал терять зрителя. Наметился серьезный репертуарный кризис. В теплый сезон зал зачастую оставался полупустым. Отмена крепостного права в 1861 году завершила развал театра. Но Кивелиди не увидел плодов своей интриги — еще летом 1797 года он погиб при невыясненных обстоятельствах во время охоты под Таганрогом.

ВВЦ тем временем рос и обустраивался. Появились первые стационарные шатры, которые уже не разбирались на зиму. Открылся трактир. Были разбиты регулярный сад и аллея для гуляний. У входа в 1840 году была заложена часовня.

Летом же всю территорию занимали большие и малые шапито, лотки, ярмарочные павильоны и беседки. День и ночь шли представления. Кипела бойкая торговля. Самодеятельные художники устраивали выставки-вернисажи. (К концу века из «волостников» и «выездников» их переименуют в «передвижников», и под этим названием они войдут в историю русской культуры.)

По размаху эти празднества можно было сравнить разве что с испанскими фиестами и «велорио» (velorio). Выступления цирковых артистов перемежались состязаниями в городки и лапту, канатоходцев сменяли клоуны, рекой лились вино, медовуха, квас (для господ побогаче — шампанское). Всеобщее внимание привлекала установленная неподалеку дыба… В народе тогда говорили: «Вот приехал «ВВЦ» — будет праздник на крыльце».

Увы, так продолжалось лишь до начала революции. Когда в конце марта 1918 года ВВЦ попытался вновь раскинуть свои шатры на излюбленном месте, взвод красноармейцев под командованием небезызвестной женщины-вамп Ларисы Рейснер сжег все привезенное артистами оборудование, уничтожив при этом многих редчайших животных[36].

Лариса Рейснер

«Пожар был настолько сильным, — не без самодовольства вспоминает Лариса Рейснер, — что подойти к горящему шапито нельзя было и на полверсты. Правда, мой помощник комиссар Телегин, увидев спасавшуюся от огня шиншиллу, и, вероятно, желая сделать мне приятное, с диким криком бросился в самое пекло, где, разумеется, сразу же сгорел. Так что зиму 1919 года я проходила в обычном норковом манто».

Уничтожение ВВЦ породило в народе изрядное недовольство. Толпы любопытных приходили взглянуть на пепелище. Люди роптали. Лишь спустя два года было принято решение «работать на перспективу» и освободившуюся огромную территорию использовать для организации так называемой Всесоюзной Сельскохозяйственной Выставки (ВСХВ).

Аббревиатура ВСХВ (в последствии ВДНХ — Выставка Достиженний Народного Хозяйства) в то время носила скорее условный характер: поскольку в 20-х годах сельское хозяйство находилось в тяжелом положении, трудно было вести разговор о каких-либо его достижениях.

«Ничего, ничего! Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним! — говорил один из крупнейших в то время хозяйственников академик Анатолий Владимирович Поляница. — Лет эдак через двадцать откроем здесь такую выставку! Гордиться ей будем на весь мир!»

Тем временем строительство шло своим чередом. В конце двадцатых годов был торжественно открыт павильон «Животноводство». Глазам собравшихся предстало несколько изрядно откормленных свиней, отара овец и огромный овцебык. Животные эти крайне неудобно чувствовали себя среди ионических колонн и мраморных полов.

Вспоминает участник церемонии В. Ступин:

«Через некоторое время, после того, как экскурсовод дал гостям все необходимые пояснения, чабан, одетый в папаху и новенький крепдешиновый костюм, загнал животных в соседний зал.

Пока гости обходили другие, лишь только готовящиеся к открытию павильоны ВДНХ, в «Животноводстве» готовился банкет. Прошло часа два, и после осмотра павильона «Стандартизация», единственным экспонатом которого был в то время эталон килограмма (!), все вновь собрались в «Животноводстве», где к тому времени уже были накрыты праздничные столы. В воздухе витал неописуемый аромат шашлыка. Животных в павильоне не было…»

Павильон «Животноводство»

И всё же достижений у народного хозяйства молодой советской республики было в то время не так уж много. «Да уж, как говорится, не до жиру! — признался в интервью журналу «Колокол» (июнь 1929 года) А.В. Поляница. — Видимо, придётся смещать акценты».

В январе 1930 года, на Первом Межрегиональном Слёте Работников Выставочного Хозяйства эта мысль получила своё логичное развитие:

— Давайте не будем забывать про антураж! — говорил П.Ф. Бесцер. — Бесценным алмазам наших будущих достижений — а я лично не сомневаюсь, что таковые появятся уже в самое ближайшее время — необходима адекватная оправа!

— Пал Федорыч, нельзя ли попроще? — попросил грузный мужчина в толстовке, сидевший в Президиуме (И.А. Рагозин — ред.).

— Что ж, можно и попроще, Иван — если не ошибаюсь — Андреевич, — у Бесцера давно были трения с простоватым представителем горкома. — Предлагаю пока не зацикливаться на немедленном заполнении уже построенных павильонов.

— На чём же прикажете тогда «зацикливаться»?

— В сложившейся ситуации единственный, на мой взгляд, выход — уделить приоритетное внимание строительству такой ключевой части будущей выставки, как статуи и фонтаны.

— Мы уже думали об этом, Пал Федорыч, — тихо произнес председатель Президиума, профессор А.С. Волохов. — У вас есть еще соображения?

— Да. Мне кажется, можно уже подумать и об особом символе экспозиции. Скажем, пусть это будет некое концентрированное пластическое воплощение идеи народных достижений.

— Как? — переспросил Рагозин.

— Концентрированное пластическое воплощение идеи народных достижений, — медленно повторил Бесцер.

Данная дискуссия получила свое продолжение уже через месяц, когда московское руководство объявило творческий конкурс на создание проекта специальной скульптуры — символа выставки. На конкурс было предложено более шестисот (!) эскизов, среди которых, по мнению жюри, выделялись «Девушка с веслом» Самохина, римейк «III-го Интернационала» В. Татлина, «Трактористы» молодого уральского художника Муховца и инсталляция «Наше дело правое» группы И.В. Жолтовского. Однако ни одна из этих работ не удовлетворяла высоким требованиям, диктуемым ситуацией. Работа над символом, казалось, зашла в тупик. Но в 1937 году, при закрытии Советской экспозиции на Всемирной выставке в Париже произошло одно из тех счастливых недоразумений, которые и определяют подчас ход истории.

Случилось так, что французские власти не были готовы оставить в черте Парижа 25-метровую скульптуру, венчавшую Павильон СССР. Буржуазное сознание местных рантье и фабрикантов отказывалось принять изображение рабочего и колхозницы, держащих в руках символы освобождённого труда. Откликнувшись на ноту протеста Версаля, советское постпредство решает вернуть подаренный было городу монумент на родину. «Французы депортируют трудящихся», — не замедлил отозваться на это событие рупор местных коммунистов газета «Юманите».

Разобранная на части и тщательно упакованная в опилки уже осенью скульптура была доставлена в Москву спецпоездом. Однако МИД, ответственный за транспортировку, по прибытии состава в столицу посчитал свою функцию выполненой и монумент попал в распоряжение начальника станции «Фрезер» М.М. Иконникова. Сопутствующие документы вскоре отправили Главному архитектору города с запросом о месте новой установки, и буквально через полтора месяца с нарочным пришла лаконичная депеша: «Немедленно переправляйте на ВДНХ!».

Вспоминает академик Поляница:

«Когда я увидел фотографии, пришедшие с Парижской выставки, меня словно громом поразило: вот то, что мы уже семь лет безуспешно искали! В работе Мухиной все было хорошо — и классовый состав героев, и революционная патетика, и наличие орудий труда. Не впечатляла только поза. При взгляде на скульптуру приходило на ум, что рабочий и колхозница просто стоят на берегу реки, устало опустив руки. А серп, находящийся на уровне бедра, казалось, так и норовил поранить одного из них.

Не было динамики. Не было движения…

Теперь же, когда монумент оказался у нас в руках, мы могли придать его героям любое положение. Увиденное буквально несколько дней назад выступление агитбригады на юбилее Осавиахима навело на неожиданную мысль: а что, если Рабочий и Колхозница сделают что-нибудь типа выпада вперед и одновременно поднимут руки?

Я позвонил Мухиной и рассказал об идее. Уже в начале следующей недели ко мне на стол легли новые эскизы».

Доработанные «Рабочий и Колхозница». Фото 1950 года

Обновленная скульптура была одобрена во всех инстанциях. 1 мая 1938 года она заняла свое почетное место в 800 метрах к северу от главного входа на выставку и стала настоящим символом не только ВДНХ, но и всей эпохи великого строительства.

* * *

Шли годы, росло число статуй и фонтанов, постепенно открывались и новые павильоны. Появился даже павильон «Космос», где по ночам тренировались практически все члены первого отряда советских космонавтов. Люди уже стали забывать о прежнем ВВЦ. В обиход вошло новое слово — ВДНХ.

С началом перестройки многое изменилось. Когда в марте 1992 года на очередном заседании Расширенной коллегии МНВК зашла речь о переименовании ВДНХ в ВВЦ, профессор Самойлов (и.о. председателя коллегии) резонно, правда не без иронии, заметил:

— Эдак мы с вами и слона можем мухой обозвать!

— Но ведь у слона нет крыльев, — усмехнулся в ответ академик Олихвер, отвечавший тогда за естественные науки.

— А у мухи — хобота! — парировал Самойлов.

Оба дружно рассмеялись.

— Давайте хоть станцию-то оставим, — предложил доселе молчавший профессор Хелемский. — А уж ВДНХ, — он глубоко вздохнул, — ну какое же это теперь ВДНХ? Как было ВВЦ, так и будет.

— Вы что там будете в бубен бить, шаманить, людей дурачить? — профессор Самойлов был в своем репертуаре. — Кстати о станции, — тут его голос вдруг стал серьезным, — надо бы ее что ли закрыть на реконструкцию. Вестибюль трогать, наверное, не нужно, а вот в зале необходимо многое изменить. Что вы думаете, Андрей Палыч?

— Что я думаю? — машинально повторил Олихвер. — Думаю, что вы как всегда правы, Владимир Михайлович.

— А ведь как все просто! — воскликнул вдруг Хелемский. — Теперь я, кажется, понял что такое наполнять новые формы старым содержанием… или, наоборот… — он смущенно затих…

* * *

Канун Рождества. Мы доезжаем до станции ВДНХ. В карманах куча денег. Вера всё время хочет мороженого и ликёра. Мы ни в чём себе не отказываем. Побродив с полчаса по выставке заходим, наконец, в павильон «Космос». Навстречу, откуда ни возьмись, выплывает космонавт с красным мешком в руке. Мне почему-то становится страшно за Веру. Вот сейчас космонавт схватит её, такую маленькую, и засунет в свой огромный мешок. Но тут я вижу, что он улыбается, залезает рукой в мешок и на нас сыпется конфетти. Долго-долго. И не хочется никуда уходить…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Итак, перевернута последняя страница хрестоматии. Настало время подумать, сделать какие-то, пусть даже предварительные выводы из прочитанного.

Признаюсь, когда мне было предложено написать послесловие к этой книге, первой моей реакцией был решительный отказ. Рукопись, мною прочитанная, поначалу не вызвала никаких чувств, кроме, пожалуй, крайнего удивления. Я даже заподозрил авторов в том, что они отбирали материал, исходя из так называемого «принципа наибольшей сенсационности», т.е. ориентировались прежде всего на читателя, падкого на всякого рода скандальные подробности. Однако более тщательное изучение текста заставило меня отказаться от этой мысли.

Действительно, если ряд глав и даёт повод для упрека в некоторой легковесности изложения, то такие фрагменты, как например, «Субботник как феномен» (беру наиболее очевидное) рассчитаны уже на весьма подготовленного читателя, знакомого, хотя бы отчасти, с терминологическим аппаратом, используемом в современном научном обиходе…

Все это заставило вновь обратиться к тексту. После повторного прочтения книги мною овладело весьма странное чувство: «ИСТЕРИЯ СССР» стала казаться мне своеобразным апокрифом, порождением некоего, созданного болезненной фантазией авторов мира, во многом сходного с реальным, но, в то же время, отличным от него несколькими, порой весьма трудноуловимыми, частностями. Очарование апокрифа, его таинственные перспективы, облагороженные далью пейзажи, символы, полные значений… мне стоило немалых усилий стряхнуть с себя подобное ощущение. Нет! Такое восприятие этого текста, будь он сколь угодно эффектным и завораживающим, увело бы нас слишком далеко от его истинного смысла.

Постепенно мне становилось ясным, что вряд ли возможно написать адекватное заключение к хрестоматии, не пообщавшись с ее авторами. Мне удалось связаться с продюсером проекта А.И. Маршаком, который с готовностью взялся организовать встречу с К.В. Немоляевым и Н.Ю. Семашко.

Такая встреча состоялась 3 января 1997 года. Разговор получился весьма и весьма интересным. Я прежде всего поделился с авторами книги владевшими мною сомнениями относительно достоверности некоторых описываемых в хрестоматии событий (особенно волновал вопрос о судьбе Валерия Чкалова).

К счастью, мои опасения вскоре были развеяны.

— Мы не считали себя вправе разглашать подлинное имя Валерия Ивановича Чкалова, — пояснил мне Кирилл Немоляев. — По сути своей, в нашей книге это образ собирательный. Своего рода символ, если хотите.

— Взгляните сами, Петр Игоревич, — обратился ко мне Николай Семашко и показал несколько пожелтевших от времени документов.

(Не стану более искушать чрезмерно любопытного читателя, — скажу лишь, что одного взгляда на ЭТИ документы оказалось вполне достаточно, чтобы в полной мере убедиться в правоте авторов).

Наш недолгий разговор помог мне окончательно сформировать мнение о книге и о том месте, какое ей суждено занять в современной российской и мировой историографии.

И хотя место это (как уже отмечалось во введении) достаточно обособленное и, я бы добавил, своеобычное, — меня не покидает уверенность, что «ИСТЕРИИ СССР» суждена долгая читательская жизнь, что эта, с виду небольшая (но столь ёмкая!), книга завоюет сердца и умы не только нынешнего поколения российских читателей, но и станет неоценимым подспорьем в изучении истории Отечества для поколения грядущего.

П.И. Сокольский

Кандидат педагогических наук, профессор

Примечания

1

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.34. С. 116.

2

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.41. С. 138.

3

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.64. С. 209–210.

4

Маяковский В.В. Про это. М., 1934. С.127

5

Как выяснилось впоследствии, самолет АНТ лишь назывался «цельнометаллическим», а на самом деле изнутри был абсолютно полым.

6

Лишь пять лет спустя, в 1960 году, в дневниках Генерального конструктора В.П. Королева была обнаружена странная запись. суть которой сводилась к следующему: перед стартом корабля «ЮГ», в момент первоначального отсчета времени, после цифры «8» Вальдас Мацкявичус начал сильно обгорать, а к цифре «3» — полностью сгорел.

7

Многие путают два совершенно разных понятия: «диктор» и «дублер». Думаем, читатель сумел получить достаточное представление о работе диктора (разумеется, в космическом понимании этого слова). Профессия дублера более тривиальна: как правило, это человек, призванный заменить готового к старту космонавта, если тот по каким-либо причинам внезапно потеряет дееспособность. И хотя такая возможность представляется чисто гипотетической, институт дублеров продолжает существовать — первым дублером, в строгом смысле этого слова, можно считать Виктора Титова. (Правда, Федоров пишет, что в их отряде все являлись дублерами друг друга (?)).

8

Впоследствии в телерепортажах с космодромов мы неоднократно услышим: «Первая ступень пошла… Вторая ступень пошла…». Но мы никогда не услышим фразы «четвертая ступень пошла», ибо в момент прохождения четвертой ступени в объективы телекамер неминуемо попадала бы горизонтальная часть крана с грузом и трос.

9

Хочу показать вам несколько интересных снимков, дорогая. (англ.)

10

Что, ЮРТА все еще существует? (англ.)

11

Нет. Она погребена под курганом, который изображен на фотографии. Таков старинный казахский обычай. (англ.)

12

Летом 1902 года А.И. фон Штернберг отдыхал неподалеку от Одессы. Однажды утром, стоя на берегу Днестровского лимана, ученый наблюдал за удалявшимся в сторону открытого моря броненосцем. Через несколько часов Александр Иванович с удивлением обнаружил, что корабль исчез из виду (!). Впоследствии он сумел объяснить это явление естественной кривизной Земли. «Путник, — записал в дневнике фон Штернберг, — не сможет увидеть другого путника, даже если тот находится на плоской поверхности, если расстояние между ними превышает 22 с половиной версты.»

13

Дальнейшие события реконструированы, в основном, по альтернативным источникам.

14

Вечером того же дня Л.М. Бахрушин был отозван в Москву для консультаций. Работы было решено приостановить.

15

Источник: Государственный музей истории воздухоплавания и космонавтики.

16

Лицом к Луне. М.: Гномон, 1974. С.398.

17

Mariorie Allen. Space Connection and Disconnection // NASA Bulletin. Dec. 1974, P.46 - 64.

18

Что это значит? (англ.)

19

Он говорит, что он — «Луноход-1». (англ.)

20

Он что-то говорит про шаг. (англ.)

21

Ты хочешь сказать... Он что, действительно собирается танцевать? (Здесь — игра слов. В английском слово «step» одновременно означает «шаг» и танец «стэп» — прим. переводчика)

22

Что происходит? (англ.)

23

Ничего не понимаю. (англ.)

24

Что случилось? (англ.)

25

По-видимому, он слабоват ... Пойдем! (англ.)

26

L. Robinson. Rise and Fall of the First Soviet Moonwalker // Hustler. 1996. No. 16

27

Предположительно - Motor Review. No.4, 1961.

28

Что-то не так, сэр? (англ.)

29

75 лет освоения Северного полюса. М.: Наука, 1979.

30

На льдине и вокруг нее. М.: Гидрометеоиздат, 1981.

31

По имеющимся сведениям, семья Трусовых (Штейн) с 1980 г. проживает в Чикаго, штат Иллинойс, США.

32

Дружеское прозвище Павла Кадейкина.

33

Не стоит забывать и г.Калининград, расположенный в Курган-Тюбинской области, где находятся Головная ГЭС и Вахшский азотно-туковый завод.

34

Обратите внимание на аналогичную ситуацию с Калининградом: находящаяся в черте города железнодорожная станция до сих пор называется «Подлипки».

35

Брюзглов-Шарко П. Ц. Театральные анекдоты XIX века. Саратов, 1964. С.30.

36

В огне погибли знаменитая лама Хонда, несколько безобидных медведей гризли, бесчисленное множество кроликов и огромная рыба-молот.

Content

К. Немоляев, Н. Семашко, С. Новиков
Истерия СССР

ВВЕДЕНИЕ

В КАНУН ВЕЛИКИХ ПОТРЯСЕНИЙ

Тунгусский реквием

ПЕРВЫЕ ПЯТИЛЕТКИ РЕСПУБЛИКИ

Субботник как феномен

Рок расходящихся станций

Я СВОИХ ПРОВОЖАЮ ПИТОМЦЕВ

Первые шаги

ЦЕЛИННЫЕ ЗЕМЛИ И КОСМОС ДАЛЕКИЙ

Версия Алексеева

Человек в космосе: проблемы и решения

И—р-р-раз!

Я шагаю по Луне

Приготовление пищи традиционным способом

ИМ ПОКОРЯЛАСЬ НЕ ТОЛЬКО СТИХИЯ

Поворот кругом

Жигулевское диво

БАМ или БАГ?

Полярная одиссея

ОЛИМПИЙСКОЕ ЖАРКОЕ ЛЕТО

История большой игрушки

Олимпийские перегоны

КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания