Питер Альбано

АТАКА СЕДЬМОГО АВИАНОСЦА

1

На высоте девяти тысяч футов утренний воздух обжигал, как прикосновение к ледяной глыбе, студил легкие и облачком пара вырывался из посиневших губ скорчившегося в хвостовой кабине Брента Росса. Если хотя бы можно было задвинуть фонарь допотопного бомбардировщика «Накадзима B5N». Но, по сведениям разведки, в небе над южной частью Тихого океана барражировали истребители капитана Кеннета Розенкранца, и малейшая невнимательность могла стоить жизни, а заминка даже на тысячную долю секунды — оказаться роковой. Приходилось мерзнуть, и, чтобы не превратиться в ледяшку, белокурый американец почти двух метров ростом старался больше шевелиться и двигаться — без этого не спасали ни коричневый подбитый мехом летный комбинезон, ни толстый, с высоким воротником свитер, входивший в комплект обмундирования офицеров американского флота, ни огромный, на два размера больше, бушлат. Ледяные пальцы ветра бесцеремонно шарили под всей этой многослойной одеждой, залезали даже под клапан туго застегнутого шлема, проникали в узкое пространство, остававшееся между перчатками и рукавами, щипали за щеки и нос, словно песком, терли глаза, ставшие совершенно сухими, отчего Брент беспрерывно моргал. Можно было бы опустить очки-консервы, но они затрудняли боковой обзор, а потому Брент оставил их на лбу.

Он выругался про себя, заерзал, обхватил себя руками, растирая широкими ладонями одеревеневшие бицепсы, вытянул вперед ноги, уперев их в специальную подставку, и от этого незначительного движения вращающееся кресло бесшумно и легко повернулось вокруг своей оси на двенадцати подшипниках стального вертлюга. Брент наблюдал за воздухом как опытный летчик, коротко и резко дергая головой, стараясь, чтобы в глаза не ударили лучи утреннего солнца, чтобы внимание ни на миг не отвлекалось на четкий строй чаек или на живописно клубящиеся тучи. За эти годы он выработал в себе навык, позволявший боковым зрением различать на огромном расстоянии даже крохотную искорку или слабый отблеск, не заметные прямому и пристальному взгляду. Он сам не понимал, в чем тут секрет, но действовал этот прием безотказно, и все опытные летчики смотрели только так.

Покачиваясь всем телом из стороны в сторону, Брент посматривал и на самолет, всякий раз поражаясь тому, что этот монстр, собранный на авиазаводе Накадзимы не меньше шестидесяти пяти лет назад, еще ползает по небу. «Для своего времени — венец конструкторской мысли», — как-то раз горделиво сказал о нем на ангарной палубе его старый пилот, маленький лейтенант Йосиро Такии, а потом, водя Брента вокруг огромной машины, добавил: «А вот мотор „Сакаэ-11“ мощностью девятьсот восемьдесят пять лошадиных сил и трехлопастный пропеллер „Сумитомо“ с изменяемым шагом винта — вообще на все времена. А убирающееся шасси, специально сконструированное для посадки на стальную палубу авианосца, а цельнометаллический бензобак, а особо прочная обшивка! Что там говорить! Ни ваш „Дуглас-TBD“, ни допотопный английский „Фэйри Суордфиш“ в подметки ему не годятся». Он стал на цыпочки и любовно похлопал по оскаленной морде тигра, изображенного на обтекателе. «Эта зверюга дважды атаковала Перл-Харбор и пустила на дно „Лексингтон“, „Йорктаун“ „Хорнет“, „Рипалс“, „Принца Уэльского“, „Гермес“ и еще десяток других. Извини, Брент, тебе, наверно, неприятно это слушать…» Брент принялся уверять удрученного своей бестактностью старика в обратном, хотя под ложечкой у него возникла отвратительная пустота.

Брент проникся к нему уважением, еще когда они летели над Средиземным морем в Тель-Авив. Такии — один из ветеранов «Йонаги», испытавший вместе с кораблем все превратности сорокадвухлетнего ледового плена на Чукотке — был, без сомнения, лучшим в мире пилотом одномоторного бомбардировщика. После выхода из заточения он, как и вся команда, буквально рвался в бой, и его эскадрилья первой сбросила бомбы на Перл-Харбор. Потом над Средиземным морем и южной частью Тихого океана начались кровопролитные сражения с головорезами полковника Каддафи, унесшие жизни многих пилотов «Йонаги». Среди отважных самураев, чьи души, без сомнения, вошли в храм Ясукуни, был и его штурман Морисада Мотицура, с которым Такии летал и дружил на протяжении полувека. Брент находился от штурмана всего в трех футах, когда очередь из крупнокалиберного пулемета смертельно ранила японца, и он истек кровью.

Он плавно развернул кресло и стал вглядываться в заднюю полусферу над хвостовым оперением. Они находились в сотне миль от Сайпана и шли курсом на юг. Если новый штурман, сидевший в средней кабине, не ошибся в расчетах, через сорок минут появятся Сайпан и его сосед Тиниан. Младший лейтенант Такасиро Хаюса — рослый, плечистый парень из крестьянской семьи — перевелся на авианосец из Сил самообороны, влачивших жалкое существование, и, привыкнув к суперсовременному компьютеризованному навигационному оборудованию, поначалу растерялся, получив в свое распоряжение лишь самые примитивные инструменты — секстан, секундомер, таблицы высот и азимутов, карандаш и бумагу для определения широты и долготы. Успехи его в счислении места были более чем сомнительны, и Брент вскоре убедился, что Такасиро не умеет делать поправку на переменчивые ветры Тихого океана, отклоняющие самолет с заданного курса. Вздохнув, он подумал: «В общем, если невредимыми вернемся и сядем, скажу спасибо и Господу нашему Иисусу Христу, и Аллаху, и Аматэрасу, и всем прочим обитателям небес».

В эту минуту из-за ватных шариков утренних облаков выплыло солнце: длинные пальцы его пронизали весь небосвод, и он вспыхнул, точно под лучами софитов, объясняя, отчего Японию называют «Страной Восходящего Солнца». Природа приготовила немало захватывающих дух диковин для тех немногих смельчаков, которые решались заглянуть в ее святая святых, и потому Брент любил летать — любил, несмотря на смертельную опасность воздушных боев, несмотря на холод и вечный недосып. Сегодняшний день не был исключением, и открывшаяся его глазам картина, как всегда, поразила его. Опрокинутый над головой небесный купол был чистого голубого цвета, а далеко на юге и на западе клубились тучи, свиваясь в исполинские грибы, внутри которых посверкивало адское пламя, словно там кипела схватка потусторонних сил. Попади самолет туда, в этот грозовой фронт, — он останется без крыльев. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась, плавно закругляясь к горизонту, сияющая синева моря и пронизанные солнечными лучами кружевные оборки пены вспыхивали и искрились, как бриллианты.

В каких-нибудь тридцати футах от себя Брент видел кончики крыльев. Он снова, в который уж раз, поразился чуду полета. На высоте двух миль, закоченевший под слоями шерсти, меха, кожи, сукна, висел он, подобно какой-то мошке, в гигантском пространстве воздушного океана, и от растворения в нем его отделяли только тонкие крылья, хрупкий корпус да мотор, собранный пятьдесят лет назад. Он видел, как трепетали в воздушном потоке крылья, попадая в завихрения, чувствовал, как содрогается от вибрации тело самолета, и понимал, что это больше, чем триумф человеческого разума, — это чудо. «Как ничтожен человек в этом безмерном космосе, где он парит, не шевеля ни рукой, ни ногой, где и время, и пространство теряют свое значение. Он — пылинка, живущая только один кратчайший миг», — думал лейтенант.

Прозвучавший в наушниках царапающий жестяной голос пилота заставил его вздрогнуть и очнуться.

— Стрелок, внимание! Входим в зону патрулирования. Зарядить и проверить оружие.

— Есть зарядить и проверить, — отозвался Брент.

Ловкими спорыми движениями он отстегнул верхние лямки парашюта, поднялся и вытянул на себя из гнезда пулемет «Намбу» калибром 7,7 миллиметра. Взялся за двойную деревянную рукоять и поводил идеально отцентрованным двадцатичетырехфунтовым стволом из стороны в сторону и вверх-вниз. Удовлетворенно кивнул: пулемет ходил легко, как флюгер. Бренту невольно припомнились слова из рескрипта императора Мэйдзи: «Смерть легка, как флюгер». Он поднял ствольную коробку, обнажив подающий механизм. Как всегда, оружейники продернули ленту в приемник, но на всякий случай не дослали патрон в камору. Брент залюбовался ровным рядом: синие головки бронебойных патронов чередовались с красными — осколочных. Каждый пятый патрон был трассирующим, и его скругленная головка была помечена желтым цветом. Он оттянул и отпустил рукоятку затвора, со звонким металлическим щелчком вставшую на место. Но зудящее беспокойство, столь свойственное всем, чья жизнь зависит от исправности оружия, томило Брента до тех пор, пока он не заглянул под ствольную коробку и не убедился в том, что патрон дослан в камору. Прикосновения к пулемету вселяли в него уверенность.

— Командир! Стрелок просит разрешения опробовать оружие.

В ответ раздалось традиционное:

— Разрешаю. Только не отстрели мне хвост.

Брент с улыбкой выставил ствол вбок и нажал на спуск, дав короткую, всего в четыре патрона, очередь. Самолет вздрогнул, единственный трассер по крутой дуге ушел вверх и сверкающей каплей полетел к морю.

— Хвост цел, — доложил он.

— Отлично. Хвала богине Аматэрасу.

Брент почувствовал, как снова затрясло машину, когда пилот опробовал свой установленный на обтекателе «Намбу».

Блеснувшая высоко в поднебесье искорка привлекла его внимание. Птица? Самолетное крыло? Нет, всего лишь облачко, на миг вспыхнувшее под лучами солнца. Неизвестно, по какой ассоциации Брент вспомнил о китайской орбитальной станции. Ничтожная ошибка в расчетах — и мировой оборонный потенциал оказался отброшенным на сорок лет назад. А в самом ли деле китайцы допустили ошибку, как они уверяют всех, или это был тонкий расчет — ведь теперь, благодаря своим неисчислимым людским ресурсам, Китай сразу выдвинулся в число лидеров. Три командных станции, вращающихся вокруг Земли на высоте 22300 миль, и двадцать боевых модулей, расположенных на высоте 930 миль и оснащенных самонаводящимся лазерным оружием, которое реагирует на световое или инфракрасное излучение, или на сочетание того и другого, мгновенно уничтожили все спутники связи. Затем пришел черед всех видов ракетных и реактивных двигателей — лазер поражал их в самый момент воспламенения горючего, словно разгневанные боги метали с небес разящую молнию. Когда ракетные крейсера и реактивные самолеты стали никчемными железками, мир лихорадочно ухватился за оснащенные поршневыми двигателями самолеты времен Второй мировой войны и построенные тогда же или даже раньше корабли с их могучей ствольной артиллерией. Вернулся в строй линкор «Микаса» — ветеран русско-японской войны, давно ставший плавучим музеем: его четыре двенадцатидюймовых орудия нашли себе дело в войне израильтян с арабами.

Когда гегемония двух сверхдержав рухнула, ничем не сдерживаемое теперь безумие полковника Каддафи стало грозить миру, как новая чума. Он объявил Израилю священную войну — джихад — и заставил страны — члены ОПЕК (за исключением Индонезии) присоединиться к нефтяному эмбарго против стран Запада. Америка, с трудом удовлетворявшая собственные потребности, смогла поставлять Японии лишь такое количество нефти, которого еле-еле хватало на то, чтобы продолжала действовать промышленность и оставался в строю «Йонага» с его палубной авиацией. Каддафи сделал попытку уничтожить индонезийские нефтепромыслы и потопить авианосец, но был разбит в Южно-Китайском море. Тоненький ручеек нефти из Индонезии продолжал поступать в Японию, однако в западной части Тихого океана уже готовилась к боевым действиям новая ударная группа — два авианосца, два крейсера и не меньше двенадцати эсминцев сопровождения и прикрытия. Покуда «Йонага» совершал рейд на северокорейские авиабазы, арабам удалось почти полностью пустить на дно флот Сил самообороны. И теперь авианосец и его доблестные самураи были единственной силой, которая препятствовала террористам поработить Японию, а за ней — и остальной свободный мир. Япония стала первой мишенью для полоумного ливийского лидера.

Сейчас авианосец искал арабскую эскадру: десяток его торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков, под прикрытием легких, акробатически проворных истребителей «Мицубиси А6М2» — знаменитых «Зеро», — рыскали над Тихим океаном, выслеживая арабов или их новые авиабазы. Авианосец дрейфовал в тысяче восьмистах милях к юго-востоку от Хонсю — двадцать градусов тридцать минут северной широты и сто шестьдесят один градус восточной долготы, — занимая идеальную позицию для поиска: в радиус действия его палубной авиации попадали Марианские острова и старые аэродромы на Гуаме, Сайпане и Тиниане. На западе — Бонинские острова, Иводзима и Китадзима. На юге — Каролинские, включая Трук и Понапе. На востоке — Маршалловы: Тарава, Кваджалейн, Бикини — и еще полдесятка других атоллов, пригодных для взлета и посадки. Под прицелом узких внимательных глаз японских пилотов оказались даже Уэйк и Мидуэй. Радиостанции островов Тиниана и Сайпана, как по команде, исчезли из эфира в это утро. Почему? Атмосферные помехи? Или подготовка к авианалету? Вся команда «Йонаги» пребывала в напряжении, ибо люди помнили, что самолет под названием «Энола Гэй» взлетел, взяв курс на Хиросиму, именно с острова Тиниан. Туда, к Марианским островам, и летел сейчас «Тигр II», за хвостовой пулеметной турелью которого сидел лейтенант Брент Росс.

Он поворачивался из стороны в сторону, ни на секунду не выпуская из поля зрения небо и горизонт. Хвостовая кабина была рассчитана на человека совсем иных габаритов: мышцы плеч и спины уже давно ныли, выражая свой протест, и, как всегда в таких случаях, Брент энергично помассировал себе шею, плечи, бедра, чтобы разогнать кровь, застывшую от холода, неподвижности и неудобной позы. Новая мысль, пришедшая ему в голову, тронула его губы усмешкой: какое фантастическое стечение обстоятельств могло привести двадцатипятилетнего сотрудника разведуправления ВМС США, выпускника академии в Аннаполисе, в эту тесную хвостовую кабину допотопного бомбардировщика, который подрагивает и поскрипывает, совершая свой полет над Тихим океаном? Брент отлично помнил, что это были за обстоятельства — «парниковый эффект» и освобождение «Йонаги» из ледового заточения, длившегося сорок два года, таинственно пропадавшие суда и самолеты, вехами отмечавшие путь авианосца курсом на Перл-Харбор, и атака на него. РУ ВМС командировало в Токио адмирала Марка Аллена, коммандера Крей Белла и его, лейтенанта Брента Росса. В этот самый день китайцы вывели на орбиту свою станцию. Пентагон оставил адмирала Аллена и Росса на «Йонаге» для координации действий. Брент поступил в распоряжение адмирала Фудзиты.

Вспомнив о нем, он снова усмехнулся. Этому крошечному — не больше пяти футов ростом — старику перевалило за сто лет, но он сохранил бодрость, живость, стремительность решений и был истинным вождем — «харизматическим лидером», как принято стало говорить, — своих моряков. По его слову они готовы были умереть не раздумывая — и часто умирали. Брент плотнее сцепил челюсти, вспомнив, что и он не раз и не два подвергал свою жизнь смертельному риску, выполняя приказы Фудзиты.

Время оказалось не властно не только над самим командиром «Йонаги», но и над его подчиненными. Да, многих старших офицеров уже не было в живых, но вся команда авианосца просто поражала своей моложавостью. Адмирал Аллен так объяснял этот феномен: «Не сложившие оружия японцы сохранили молодость. Они не пили, не курили, у них столько лет не было женщин. Поверь мне, Брент, я знаю, что говорю. Я допрашивал Сойти Йокои, проведшего двадцать семь лет в джунглях Гуама, и Хиро Оноду, который тридцать лет скрывался на Лубанге. В умственном и физическом отношении они остались юношами». Брент только удивленно и недоверчиво качал головой.

…Блеснувшая наверху на юго-востоке точка привлекла его внимание. Он отстегнул и достал бинокль из футляра, укрепленного на переборке между ракетницей и кислородным баллоном, подкрутил большим пальцем колесико наводки на резкость и прижал его к глазам. Три белых «Зеро» шли клином. Головную машину, заметную по красному колпаку и зеленому обтекателю, вел подполковник Йоси Мацухара, командовавший всей палубной авиацией «Йонаги», лучший друг Брента. На задней части фюзеляжа каждого самолета был выведен синий круг — такой же, как и у «Тигра II», — свидетельствовавший, что они входят в состав Первого воздушного флота. Заметив свои истребители, Брент почувствовал прилив уверенности и спокойствия, так нужных всем, кто летит в одиночку в незнакомом небе, самому себе напоминая стрекозу, которую, того и гляди, накроет сачок энтомолога. «Йоси, старина, — сказал он вполголоса. — Смотри в оба. Мы летим не над Америкой, тут нам не рады».

Но верткие белые истребители резко отвернули и стали набирать высоту, уходя к грозовому фронту.

— Три «Зеро» на два-шесть-ноль, выше. Ушли с набором высоты к грозовому фронту.

— Вижу, — услышал он в наушниках ответ командира. — Штурман, стрелок, внимание! Скоро покажется Сайпан. Брент, думай о «Мессершмиттах», а не о какой-нибудь мадам Баттерфляй, что ждет тебя в Токио.

Брент усмехнулся. Сейчас его как раз никто не ждал в Токио.

— Есть, ясно! — сказал он и добавил с шутливой торжественностью: — Если твой меч сломан, дерись руками, если руки тебе отрубили…

— Ладно-ладно, мы читали «Хага-куре». Отставить! Не засорять эфир посторонними разговорами!

— Есть отставить, — сказал стрелок, смеясь про себя тому, как быстро распознал старый летчик цитату из священной для каждого самурая книги «Хага-куре» («Под листьями»).

В наушниках он услышал и хихиканье штурмана. Но снова прижав к глазам бинокль, Брент почувствовал, как хорошее настроение исчезло вместе с истребителями, оставив после себя гнетущую пустоту. «Йоси, где ты? Где ты?» — повторял он, вглядываясь в небо, где не было ничего, кроме облаков да красно-белого шара солнца.

Подполковник Йоси Мацухара двинул рычаг управления закрылками, включил форсаж и, взяв ручку на себя, чуть заметно прикоснулся к левой педали, выравнивая машину. Тахометр показывал три тысячи оборотов, стрелка давления в гидросистеме плясала возле красного сектора, указатель воздушной скорости замер на трехстах сорока узлах: новый двигатель «Накадзима-Сакаэ IV» мощностью в две тысячи лошадиных сил с ревом ввинчивал легкий истребитель в небо, и тот поднимался вверх почти отвесно, как взбесившийся лифт. Рангоут и лонжероны «Мицубиси», рассчитанного только на половину такой мощности, усилили, чтобы они могли выдерживать эту нагрузку, но «Зеро» все равно оставался самым легким истребителем в мире и весил почти на полтонны меньше своего основного противника — Me-109, тоже теперь оснащенного новым двигателем «Даймлер-Бенц» мощностью 2200 лошадиных сил.

Йоси несколько минут назад заметил много ниже, на северо-западе бомбардировщик B5N «Тигр II» и усмехнулся, представив себе скорчившегося в тесной кабине и закоченевшего Брента Росса. Но в эту секунду в том секторе неба, где ничего не должно было быть, глаза его заметили какое-то движение. Двинув ручку влево и дав левую педаль, он заложил вираж и увидел приблизительно километрах в пяти ниже «Мицубиси» одинокий четырехмоторный самолет, идущий курсом на запад. Он знал, что, несмотря на нехватку горючего и постоянные боевые действия между японцами и арабами, американцы еще оставались на Гуаме, своей последней базе в западной части Тихого океана. Очень может быть, что и этот самолет совершает обычный коммерческий рейс, везет какие-нибудь грузы из Эниветока на Гуам. Но хороший летчик-истребитель ничего не принимает на веру, а Йоси, матерый ас, не понаслышке знал, какие арабы мастера на разные штуки и фокусы. Нужно было идти на сближение и разглядеть лайнер как следует.

Центробежная сила прижимала его к спинке кресла, а расширенные глаза следили за бешено крутящейся белой стрелкой высотомера. Истребитель лез вверх, набирая высоту — главное свое и самое драгоценное преимущество — со скоростью, которая и не снилась его создателю Дзиро Хорикоси.

Йоси быстро оглянулся по сторонам и крякнул с досады: оба его ведомых безнадежно отставали. Морской пилот первого класса Масатаке Мацумара далеко оторвался от правого руля высоты, а младший лейтенант Субару Кизамацу плелся у него за кормой. Оба медлили и прозевали то, как он покачивал крыльями и делал знаки рукой. Как тут было не вспомнить его товарищей еще по войне в Китае — Сио Йосиду и Йосана Саканиси! Обоих сбили в жестоких боях над Малаккским проливом. Даже юные летчики Акико Йосана и Юнихиро Танизаки, пришедшие им на смену, были лучше его нынешних ведомых. Но и они нашли свою смерть в небе над токийским заливом: самолет одного разнесли в клочья снаряды оберста Фрисснера, а другой, спускавшийся на парашюте, был расстрелян предателем Кеннетом Розенкранцем. Мацухаре до сих пор снилось, как тело Танизаки, висящее на стропах пробитого пулеметной очередью парашюта, камнем валится вниз на полуостров Урага. Йоси поклялся отомстить мяснику Розенкранцу и предвкушал, что сделает с ним, когда тот попадет к нему в руки, какие изощренные пытки придумает для него, как медленно, наслаждаясь его воплями, будет он его резать и жечь.

Мацухара провел в кабине своего истребителя столько лет, что «Зеро» стал частью его существа, и ему порой казалось, что машина слушается не рычагов и педалей, а беззвучного приказа, отдаваемого его рассудком и волей самолету, наделенному, как твердо верил летчик, бессмертной душой. Ни слова, ни движения были тут не нужны. Он думал: «Поверни», и «Зеро» поворачивал, он молча приказывал: «Стреляй», и 20-мм «Эрликоны» и 7,7-мм пулеметы оживали, открывали огонь. Ручка, педали, рычаги давно стали продолжением его рук и ног, и сплавленный с ним воедино самолет нес его в поднебесье, преследуя врагов микадо. Он убил многих — очень многих, а начал еще юным младшим лейтенантом в Китае, сразу после окончания летной школы.

И ори Мацухара, родившийся и выросший в Лос-Анджелесе, был «нисэй», то есть обладал двойным гражданством. Его отец, и на чужбине сохранивший беззаветную преданность императору, каждый вечер садился с юным Йоси на подушки под портретом Хирохито на коне и читал сыну бусидо (кодекс самурая) и мудрую книгу «Хага-куре». В 1938 году Йоси вернулся в Японию и пошел служить в морскую авиацию. Месяц спустя он повстречал очаровательную Сумико Макихара и очень скоро — что противоречило древним традициям — женился на ней. В Китае уже шла война, и это позволило нарушить старинный обычай долгого ухаживания. Окончив летную школу в Цутиуре, Йоси в составе первой истребительной эскадрильи, укомплектованной «Зеро», был послан на фронт, где ему пришлось не столько сражаться с тихоходными русскими И—16 и американскими Р—40, сколько расстреливать их в воздухе: противостоять юрким и стремительным «Мицубиси» ни те, ни другие не могли. В это счастливое время их эскадрилья сбила девяносто девять вражеских машин, потеряв при этом только две — да и те попали под зенитный огонь.

Через год он вернулся в Токио. Сумико к этому времени уже подарила ему чудесного малыша, которого назвали Масакеи. Счастье было полным: Йоси с женой строили радужные планы. Сумико забеременела вновь и в положенный срок родила второго сына — Хисайю. Но спустя месяц младшего лейтенанта отправили к новому месту службы — в Хитокаппу, отдаленную бухту на Курильских островах в тысяче шестистах километрах к северо-востоку от Токио. Йоси, хоть и знал о новых суперлинкорах и авианосцах, был поражен открывшимся ему зрелищем. Когда катер стал приближаться к выраставшему из тумана серому чудовищу, Йоси показалось, что он очутился у подножия исполинской горы. Да это и была стальная плавучая гора: триста метров длины, тридцать шесть — от левого борта до правого, восемьдесят две тысячи тонн водоизмещения. Гигантский корабль, способный нести на борту сто пятьдесят самолетов и развивать скорость до тридцати двух узлов, поражал воображение. «Стальная, рукотворная Фудзияма», — шептал про себя Йоси, поднимаясь по трапу.

Там, на якорной стоянке в заливе Хитокаппу, Мацухара узнал о существовании авианосной ударной группы, в состав которой входили семь кораблей — «Кага», «Акаги», «Сорю», «Хирю», «Сокаку», «Цзуйкаку» и «Йонага». По непостижимой, граничащей с идиотизмом, логике Главного морского штаба последний и самый крупный авианосец отделили от главных сил и послали далеко на север, в Берингово море, в бухточку Сано-ван на Чукотском полуострове. Первого декабря он должен был выйти оттуда и присоединиться к атаке на Перл-Харбор. Однако выход из бухты оказался перекрыт сдвинувшимся айсбергом: «Йонага» попал в ловушку.

На сорок два года самураи оказались в ледовом плену, но сумели сохранить и высокий боевой дух, и светлый разум, и силы, и боеспособность своего корабля, терпеливо дожидаясь, когда пробьет час освобождения и они смогут выполнить приказ так, как предписывает бусидо. И летом 1983 года час этот настал — ледник стронулся, открывая выход из ледяной пещеры. Авианосец двинулся курсом на юг, топя по дороге вражеские корабли и сбивая самолеты, и произвел опустошительный налет на Перл-Харбор, застигнув как всегда беспечных американцев врасплох.

Вернувшись в Токийский залив, экипаж «Йонаги» с ужасом узнал, что все было напрасно. Случилось немыслимое: Япония капитулировала. Йоси Мацухара в довершение несчастий получил известие о том, что его жена и оба сына погибли 9 марта 1945 года во время артобстрела Токио. Летчик замкнулся в плотном панцире одиночества и горя.

Брент Росс появился на «Йонаге», как только авианосец бросил якорь в Токийском заливе, и Мацухара с первой минуты проникся к нему жгучей ненавистью, видя в нем виновника всех своих бед. Вскоре вышла на орбиту китайская система, разительно переменившая мир и расстановку сил в нем. «Иваны» и «янки» потеряли свое ядерное могущество, и на сцену вышел маньяк Каддафи, чьи безумные планы грозили всей планете. Затем последовали союз с Израилем и кровопролитные сражения в Средиземном море и на юго-западе Тихого океана. Десятки его боевых друзей лежали на дне вместе с обломками своих самолетов или обратились в пепел, хранившийся в одинаковых белых урнах в судовой молельне. Никто из них не нарушил заповедей синтоизма и кодекса бусидо, гласившего, что смерть за императора есть акт очищения и все боги чтут дух самурая, павшего в борьбе за правое дело. Йоси впитал эти понятия с молоком матери и ни на миг не сомневался в том, что они верны.

Он сражался бок о бок с Брентом Россом, и ненависть, которую он к нему испытывал, угасла, сменившись сперва уважением, а потом и самой искренней симпатией. Американец был отважен и во многом — больше японец, чем остальные офицеры «Йонаги». Потом в жизнь Йоси вошла Кимио Урядзава, и он убедился, что в этом мире, казалось бы до краев заполненном злобой, есть место и любви. Но любовь погибла от автоматной очереди, прогремевшей в парке Уэно, где террористы устроили на них засаду. Со дня смерти Кимио подполковник бросался в бой с неистовым ожесточением и безрассудной отвагой, заслужив прозвище «синигурай», то есть «одержимый смертью». Да, он искал смерти, хоть и видел, как это тревожит его друга Брента. Смерть должна была стать избавлением от мук и очищением, и никто не в силах был убедить его в обратном.

Он поудобнее устроился в кресле, потряс головой, отделываясь от посторонних мыслей, и стал рассматривать таинственный самолет, летевший примерно на тысячу метров ниже со скоростью двести сорок узлов. «Локхид Констеллейшн С—121». Его сразу узнаешь по тройному хвостовому стабилизатору, по удлиненному, вытянутому носу, по четырем могучим турбовинтовым двигателям «Райт» мощностью 3250 лошадиных сил. Дальность — 3400 км, идеальная машина для дальних челночных рейсов между островными авиабазами. На фюзеляже — эмблемы компании «Пан Америкен». Его пилоты пока не заметили истребитель.

Йоси Мацухара был настроен на опасность, как совершенный музыкальный инструмент: порою ему самому казалось, что у него есть шестое чувство, позволяющее распознавать угрозу, которую ничто не предвещает и которой вроде бы неоткуда взяться. Он реагировал на малейшее увеличение или уменьшение скорости, на изменение шага винта, на едва заметный вираж, на мелькнувшую высоко в облаках тень. Чем-то подозрителен был ему этот С—121, и сам собой в глубине его существа сработал сигнал боевой тревоги. Он рассматривал поблескивающий плексигласом фюзеляж и увидел, что дверь в борту переделана: она может мгновенно отойти в сторону, открывая неподвижно закрепленную пулеметную установку «Гатлинг». Ему уже приходилось сталкиваться с такими арабскими хитростями. Покуда подполковник и его ведомые по широкой плавной дуге совершали облет «Локхида», тот как ни в чем не бывало взял северо-западнее — курсом на Японию. Но компания «Пан Америкен» прекратила рейсы в Токио с тех пор, как над Хоккайдо был сбит ее самолет вместе со всем экипажем и пассажирами. Может быть, он летит на Иводзиму? Да нет же, нечего ему там делать: самолеты «Пан Америкен» и эту линию не обслуживают. Надо выяснить, в чем дело.

Глянув на карту, лежавшую в планшете у него на коленях, Йоси поднес к губам микрофон и вызвал «Йонагу»:

— Сугроб! Сугроб! Я — Эдо Старший. Прием.

Скрипучий голос в наушниках немедленно ответил ему, и Мацухара продолжил:

— Вижу «Локхид Констеллейшн» с эмблемами «Пан Америкен». Широта восемнадцать, долгота один-пять-один, скорость два-четыре-ноль, идет на высоте три тысячи курсом на три-ноль-ноль. Прошу разрешить проверку.

— Разрешаю.

Йоси метнул быстрый взгляд по сторонам и удовлетворенно хмыкнул: оба ведомых держались там, где им и полагалось быть все это время — у его рулей высоты. Он недолюбливал радио за то, что всему свету становилось известно, о чем он думает и что затевает. Оба летчика слышали его разговор с авианосцем и, когда Йоси отставленным большим пальцем ткнул вниз, а сжатый кулак дважды поднял, поняли, что должны оставаться наверху и продолжать патрулирование, пока лидер облетит подозрительный «Локхид». Очень может быть, что это ловушка. Он еще в Китае познакомился с этими хитростями: червяк пляшет перед самой мордой голодной рыбы. Зазевайся на мгновение, беспечно подберись поближе — и, откуда ни возьмись, сверху на тебя кинутся истребители врага.

Быстро глянув вверх и убедившись, что со стороны солнца не заходят «Мессершмитты» с их прямоугольными оконечностями крыльев, Мацухара большим пальцем перекинул тумблер на пульте выбора оружия, включил форсаж, дал левую педаль и взял ручку на себя и влево. «Зеро» послушно, как разумное существо, задрал красный обтекатель и сделал двойной переворот через крыло — «бочку». Йоси почувствовал пустоту в животе, горизонт исчез и вновь появился, когда, выполнив фигуру, пилот перевел машину в пике. Теперь все пространство перед ним было заполнено синей гладью моря. Йоси выровнял машину и погнался за «Локхидом», который был в пяти-шести километрах севернее и на километр ниже истребителя.

Неуклонно приближаясь к нему, он чувствовал, как растет его тревога: дверь «Локхида» открылась, и оттуда вытянулись черные рыльца трехствольной пулеметной установки. Может быть, это очередное чудо арабской конструкторской мысли — бомбардировщик, замаскированный под авиалайнер? Может быть, он идет к Токийскому заливу, чтобы сбросить бомбы на «Йонагу»? Если уж дряхлые DC—3 арабы со своими немецкими и русскими наставниками сумели переделать в бомбардировщики… С них станется.

Йоси вновь ощутил сосущую пустоту в желудке, а во рту стало сухо и кисло — так бывало с ним наутро после того, как накануне он выпивал слишком много сакэ. Перед ним была смерть. Но разве он не искал ее? Не призывал, думая таким образом снять с себя вину за гибель Кимио? Откуда же взялся этот страх, ледяной змеей вползший ему в кишки? Зло стиснув челюсти, он дал полный газ, и мотор, взревев, как почуявший добычу хищник, рванул истребитель на четырехстах узлах.

Пикирующий на такой скорости «Зеро» — не самое подходящее место для снайперской стрельбы, но зато и в него попасть очень трудно. Сейчас Йоси нужно выжать из машины все, что она может ему дать. Еще один удар сердца — и он будет в зоне поражения пулеметов «Локхида».

Хвостовой люк окрасился в вишневый цвет, трассирующие очереди понеслись к Йоси, но погасли, не дотянув. «Щенки, кто же лупит из 13-мм на такой дистанции», — хмыкнул Йоси. Потом и из передней двери, как из открытой печной заслонки, ударило оранжевое пламя — это пилот «Локхида» заложил пологий вираж, подставляя истребитель под огонь своих «Гатлингов». Это дело другое. Трехствольная установка. Двадцать миллиметров. Эти дотянутся. Мимо! Трассирующая серия прошла рядом с «Зеро», как поток метеоритов.

Корпус истребителя содрогался от вибрации, страшное давление словно заморозило рычаги управления, и ручка сделалась тугой и неподвижной, как ствол дерева. Огромного усилия стоило Мацахаре отвернуть в сторону, чтобы разминуться с трассерами и совместить светящуюся точку стрелкового оптического прицела с центром фюзеляжа. И вот он обреченно вплыл во все три круга дальномера. Большой палец Йоси утопил гашетку.

От залпа двух 20-мм автоматических пушек и пары 7,7-мм пулеметов истребитель, и так уже измученный крутым пикированием, затрясся, как в судорожном припадке, и сбавил скорость на двадцать узлов. Пустые гильзы отскакивали от предохранительных решеток и исчезали в струе воздуха, поднятой винтом, весело крутясь, как пригоршня желтых блестящих конфетти. Йоси, крепко стиснув челюсти, не снимал палец с гашетки, чувствуя, как едва ли не впервые после гибели Кимио переполняет его звериное первобытное ликование.

Все это продолжалось только четыре секунды. Но ни один снаряд или патрон не пропал даром. Японец разразился диким лающим смехом, видя, как его трассеры вгрызлись в огромный фюзеляж наподобие зубьев пилы, отрывая куски обшивки и отшвыривая их прочь, словно листы бумаги. Даже не прикосновение к ручке, а легчайшее дуновение, неосязаемое как мысль, — и трассирующие очереди пневматическим молотком прошлись по турели: полетели в разные стороны осколки плексигласа и брызнул серо-кровяной фонтан. Один из снарядов попал пулеметчику в голову.

Йоси чуть прижал правую педаль и пролетел мимо — пролетел так стремительно, что пулеметчик с левого борта не успел взять на прицел несущийся со скоростью четырехсот узлов «Зеро». Из двери все равно выметнулись оранжевые сполохи огня, и вниз, к морю, понеслись обгорелые дымящиеся головешки гильз. Йоси расхохотался, снова изо всех сил беря ручку на себя. Все очереди прошли мимо.

Но смех сейчас же сменился стоном, когда чудовищная перегрузка втиснула его в кресло. Застонал и содрогнулся всем корпусом и маленький истребитель: стрингеры его прогнулись под страшной тяжестью. Йоси почувствовал, как голова его налилась свинцом, щеки точно кто-то с силой потянул вниз, живот натянул летный комбинезон, в глазах потемнело и перед зрачками понеслись огненные зигзаги. Ему казалось, будто гигантский кузнечный пресс вдавливает его в сиденье кресла. Он вскрикнул, чтобы ослабить давление, помотал головой, прогоняя туман, но продолжал тянуть ручку на себя, пока бескрайний синий ковер Тихого океана не исчез из поля его зрения.

Йоси не увидел «Локхид» там, где рассчитывал, — прямо над своим обтекателем: он стремительно удалялся на запад. Японский летчик дал обе педали и бросил «Зеро» наперехват, и вот в первый круг видоискателя медленно вплыло брюхо огромной машины. Она была уже в зоне досягаемости его оружия. «Готовьтесь, арабские свиньи, сейчас предстанете перед своим Аллахом», — процедил японец сквозь стиснутые зубы.

Пилот «Локхида» сделал вираж, которого так жадно ждал Йоси: арабский летчик поворачивал направо, отчаянно стараясь открыть преследователя для огня пулемета на левом борту. Йоси нажал на гашетку, и в ту же секунду, словно ожил дремавший вулкан, ударил, извергая огненную лаву пуль, «Гатлинг». Но японец оказался точнее, и четыре 20-мм снаряда накрыли установку, выворотив ее вниз. Йоси следил, как она отделилась от фюзеляжа и грудой стального лома понеслась в океан. Снова он зашелся в приступе безумного полуистерического смеха, чувствуя, как нарастает в нем возбуждение, подобное сексуальному.

Двинув ручку чуть вправо и удержав машину педалью, японец сделал двойной переворот через крыло. «Локхид» — пробоины открывали ребра шпангоута от передней двери до самого хвоста — осторожно сделал левый вираж: повреждения снизили его скорость не меньше чем на пятьдесят узлов. Как всегда в минуты опасности, мысль работала особенно четко и ясно: от бешеного прилива энергии руки задрожали, дыхание стало прерывистым. Он хотел впиться в горло врагу, готов был рвать его зубами и ногтями и чуть ли не с сожалением сознавал, что придется ограничиться огнестрельным оружием.

Йоси, двигаясь узлов на сто пятьдесят быстрее «Локхида», нырнул вниз и вправо, обходя установку на левом борту, потом опять взял ручку на себя, так что она уперлась ему в живот, и пошел под правым крылом ковыляющего по небу гиганта, держась чуть впереди.

Потом он до предела сбросил газ и завис в воздухе — пронзительно взвыл двигатель — и навел светящееся пятнышко прицела на правую моторную группу, подобравшись так близко, что увидел расширенные ужасом глаза на побелевшем лице второго пилота, смотревшего на него из бокового окна своей кабины, и туловище убитого стрелка, вывалившегося из двери и державшегося лишь благодаря привязным ремням. Ног у него не было, и верхняя часть тела в летном комбинезоне билась по борту, как кроваво-коричневый вымпел. Из рассеченных артерий хлестала кровь, и воздушная струя сносила ее в сторону. Мацухара подобрался совсем вплотную, и закопченные обтекатели мотора заполнили не только прицел, но и противобликовый экран дальномера. Ни о каком упреждении и речи не было: он собирался бить в упор. Нежно прикоснувшись к обеим педалям, он покачал нос своего истребителя вперед-назад, словно охотник, выцеливающий дичь, и дал очередь. Взрыв разворотил обтекатель на третьем моторе, обнажив турбину, бензопровод и гидросистему, откуда хлестали, соперничая яркостью с кровью мертвого стрелка, алые струи жидкости. Из пробоины в турбине поднимались клубы пара, словно из трубы древнего локомотива, с натугой одолевающего подъем. Пробит осколками был и бензобак, сорвана обшивка с правой стойки шасси, разворочен щиток-закрылок, хлопавший по ветру. Сквозь пробоины виднелись ребра, лонжероны и разноцветные клубки проводов. Изувеченный С—121 мотало в воздухе вверх-вниз и с боку на бок, но он продолжал лететь.

Как ни молился Йоси богине Аматэрасу, его истребитель большего дать не мог. Он «стоял» на хвосте, стрелка указателя воздушной скорости замерла на нуле, двигатель уже не ревел, а выл, как попавший в стальной капкан зверь, корпус ходил ходуном от вибрации и, казалось, вот-вот мог развалиться на мелкие кусочки. «Зеро» под воздействием крутящего момента и тяжести двигателя уже начал заваливаться вправо. Йоси дал ручку от себя, нажал на правую педаль и чуть надавил левую, превращая начинающийся штопор в спиралеобразное пике. Набрав скорость, он глянул в зеркало, а потом обернулся через плечо. Радостный крик сорвался с его губ вместе с брызгами слюны: из третьего мотора «Локхида» и из крыльевого бензобака било пламя. Йоси снова взял ручку на себя, выровнял машину и заложил вираж над гибнущим гигантом. Он израсходовал тридцать шесть 20-мм снарядов и пятьдесят восемь 7,7-мм патронов и пока не получил даже царапинки.

Описав круг и поднявшись к своим ведомым, он стал смотреть, как С—121 срывается в крутой штопор. Изуродованное осколками правое крыло обмякло, как кусок намокшего картона, оторвалось и нелепо запорхало в воздухе следом за самолетом. Оставляя за собой толстый хвост едкого черного дыма, «Локхид», которого неповрежденное крыло тянуло влево, дико кувыркался в воздухе и напоминал теперь не изящную стальную птицу, а уродливое насекомое чудовищной величины, в огне и дыме низвергавшееся с небес. Взметнув высокий фонтан воды и рваное кружево пены, он рухнул в океан. Крыло врезалось в воду в двух километрах к югу от места его падения. Холодная вода сомкнулась над ним, и только длинная тонкая струйка черного дыма несколько минут служила ему призрачным надгробием. Потом ветер разогнал ее, и никто теперь не мог сказать, где нашел самолет свою могилу.

Высоко в небе тройка «Зеро» развернулась курсом на запад.

С шестикилометровой высоты очертания острова Сайпан напоминали волчью морду, оскаленную в предсмертной агонии. Экипаж «Тигра II», заходившего с севера на юг через 145-й меридиан, увидел прежде всего Марпи-Пойнт. Высокие и обрывистые, причудливо обточенные морем прибрежные скалы торчали, как драконьи зубы, придавая этому месту мрачный и дикий вид. И в самом деле — приятного мало, если вспомнить, сколько людей было уложено на эти голые скалы в последние дни кровопролитных боев за Сайпан в 1944 году.

— Здесь все полито кровью, — раздался в наушниках Брента скрипучий голос Такии. Маленький пилот показывал вниз. — У меня здесь брат погиб, — он точно разговаривал с самим собой, и никто ему не ответил.

Летчик заложил вираж к западу, в самую «волчью пасть», и весь остров — он всего-то был четырнадцать миль длины на пять ширины — стал виден как на ладони. В самом центре зеленым часовым возвышалась гора Тапоцау, к северу и востоку до самого берегового уреза тянулись пологие холмы. Но на юге и западе гора становилась все ниже и переходила в плоскогорье, обрывавшееся великолепными белыми пляжами, защищенными большим коралловым рифом. Здесь находились города — Гарапан и Чаран Каноа. К удивлению Брента, улицы были почти безлюдны.

Снова раздался голос командира:

— Здесь, на юго-западе, и высаживался десант.

Брент взглянул вниз, на приветливые пляжи, на огороженную рифами уютную бухточку и невольно вздрогнул, заметив три прохода между рифами. «Самая дорогая недвижимость в мире», — подумал он.

Такии словно прочел его мысли:

— Здесь сложили головы тридцать тысяч японских моряков и пехотинцев. И тысяч двадцать местных жителей. Чуть ли не все население острова. Здесь погибли адмирал Нагумо и генерал Сайто.

— И еще тысячи американцев, — не выдержал Брент. — Здесь дрался мой отец. И адмирал Аллен. Нам недешево обошелся штурм Сайпана.

— Конечно, Брент, — примирительным тоном сказал старый летчик. — Я не хотел тебя обидеть. Это была настоящая трагедия… И за что только отдали жизни все эти отличные молодые парни?..

Их разговор прервал голос Йоси Мацухары, вызывавший базу. Все трое напряженно выпрямились, слушая звучавший в наушниках доклад об уничтожении ливийского самолета. Ликования не было — три пары глаз с еще большим вниманием принялись обшаривать небосвод.

— Содружество Марианских островов держит один аэродром на южной оконечности Сайпана, а другой — на Тиниане.

Тем временем стал виден ближайший из островков этого архипелага, похожий на точку под восклицательным знаком длинного Тиниана. Они приближались к эпицентру урагана, грозные черные тучи застилали уже все небо на юге сплошной черно-серой пеленой, изредка прорываемой вспышками молний. Там уже погромыхивало, и сам воздух изменился: он был до такой степени насыщен электричеством, что кожу Брента пощипывало, а сам он ощущал какое-то смутное и томительное предчувствие недоброго. Чтобы избавиться от него, он стиснул челюсти и стал поглаживать деревянную двойную рукоять пулемета.

Такии, уходя от грозы, заложил вираж над проливом, отделяющим Тиниан от Сайпана. Брент снова поднял к глазам бинокль. Взлетно-посадочные полосы, похожие на гигантские «иксы», шли, перекрещиваясь, по южной оконечности Сайпана и в центре плоского и ровного Тиниана. Теперь было понятно, почему он стал любимым местом американских В—29 во время войны.

— Штурман, — спросил Такии, — радиоперехват ведешь?

— Так точно, командир. Но полное молчание и на восемнадцатом канале, и на FM—10.

— Что, даже штатские радиостанции молчат?

— Молчат.

— Продолжай искать. Стрелок! Брент-сан! У тебя глаза как у орла. Не видно истребителей на земле?

Брент с биноклем в руке перегнулся за борт, оглядывая Сайпан. Остров казался не то что вымершим, а просто мертвым, словно те, кто сорок лет назад с таким неистовым ожесточением истреблял здесь друг друга, отказались и после смерти покинуть его, и их миазмы уничтожили здесь все живое. Брент снова зябко поежился, но на этот раз — не от холода.

— Ни одного самолета не вижу, командир.

Такии в сердцах стукнул по приборной доске так, что стрелка тахометра показала на сотню оборотов больше.

— Помоги нам, Аматэрасу! — пробурчал он себе под нос. — Стрелок, тут что-то не то. Как, по-твоему?

— Согласен, командир. Странно как-то: ни машин, ни рыбачьих баркасов.

Заметив какую-то насыпь возле взлетно-посадочной полосы, Брент стал еще внимательнее вглядываться в нее. Мешки с песком… Кустарник…

— Командир! Похоже на замаскированные капониры!

— Истребители! — перебил его голос штурмана Хаюсы. — На востоке и выше — пеленг один-восемь-ноль!

Вскинув к глазам бинокль, Брент взглянул в указанном направлении и похолодел: с востока на запад и сверху вниз, то есть прямо на них, неслись клином три «Мессершмитта»: два угольно-черных по бокам, а впереди — красный, точно вырванное из раны копье, еще покрытое дымящейся кровью врага. Брент знал, что на этом Me-109 летает капитан Кеннет Розенкранц, командир Четвертой истребительной эскадрильи, — лучший летчик в авиации Каддафи, бессовестный наемник и безжалостный убийца. Он еще полгода назад, когда его сбили над Токио и взяли в плен, поразил всех своей циничной отвагой. У этого лютого антисемита была душа кобры и инстинкты акулы. Ходили слухи, что он получает от Каддафи миллион долларов в год и по пятьдесят тысяч за каждый сбитый самолет. Он и сам с ухмылкой как-то разоткровенничался перед Брентом:

— Если повезет ухлопать еще десятка полтора жидов и япошек, я стану миллионером задолго до того, как кончится вся эта заваруха. Тогда перекуплю у Херста островок Сан-Симеон, заселю его девками и буду только перелезать с одной на другую, жрать и пить.

Брент возненавидел его с первой минуты и испытывал яростное желание убить его своими руками. Желание это чуть было не осуществилось после жестокого мордобоя в судовом лазарете, когда Розенкранц едва не забил до смерти раненого летчика Таку Исикаву. Если бы не подоспел подполковник Тасиро Окума, Брент, уже занесший над поверженным врагом хирургические ножницы, прикончил бы его. За этим последовало похищение наследного принца Акихито и обмен его на Розенкранца. В аэропорту тот в отместку за побои на прощание пообещал убить Брента.

— Мы еще встретимся с тобой, чистюля, — сказал тогда Кеннет.

— Всегда рад, — ответил ему Брент.

И вот судьба сводит их вновь, но теперь все шансы на стороне Розенкранца. Ворочая стволом своего «Намбу», Брент слышал, как штурман лихорадочно твердит в микрофон:

— Сугроб, сугроб, я Тигр-второй, нахожусь в тысяче метров над Сайпаном. Меня атакуют три Me-109! Как поняли меня? Прием!

— Понял вас, Тигр-второй, понял, — ответили с «Йонаги», и Брент с ликованием услышал, что руководитель полетов вызывает Мацухару.

В наушниках прозвучал твердый голос подполковника. Руководитель полетов приказал:

— Наш патрульный самолет атакован тремя «Мессершмиттами» над Сайпаном. Идите на перехват! Ваш вектор — два-три-ноль. Как поняли?

— Понял. Иду. Связь кончаю.

Руководитель полетов и Мацухара говорили такими обыденно-спокойными голосами, словно заказывали обед в ресторане, и Брент, не выдержав этого бесстрастия, завопил в микрофон:

— Йоси, давай, давай поскорее, ради всего святого! Поторопись, пока мне не отстрелили задницу!

Его мотнуло к борту: это командир заложил крутой вираж к югу и, включив форсаж, рванулся в пике к грозовому фронту. Старик делал то немногое, что было в его силах: прижимал машину брюхом к воде, прикрывая снизу, и уходил под прикрытие шторма. Прикрытие прикрытием, но «Мессершмитты» настигнут их раньше.

А «Мессершмитты», действуя слаженно, как трио цирковых акробатов, изящно развернулись по широкой дуге и пристроились бомбардировщику в хвост. Потом в небе распустил три своих лепестка смертоносный цветок — Розенкранц почти вертикально взмыл вверх, а его ведомые разошлись вправо и влево. Брент почувствовал, как вздыбились волоски на похолодевшей коже шеи и рук и чуть было не сработала прямая кишка. В горле застрял тугой комок. Тем не менее руки делали свое дело: правый «Мессершмитт» уже вплывал в первый круг прицела. Брент шепотом выругался — они заставляют его выбирать, а сами, можно не сомневаться, будут атаковать одновременно с обеих сторон, а их вооружение не сравнить с его единственным «Намбу».

Розенкранц держался наверху и пока не вмешивался, наблюдая за происходящим, словно зритель из ложи, и Брента вдруг осенило: «Он натаскивает молодых летчиков на нас. Летная практика и стрельба по движущейся мишени». Он подобрал свои длинные ноги, скорчившись за пулеметом, крепче стиснул челюсти — и вдруг успокоился. Из такого же точно «Намбу» он сбил «Мессершмитт» над Средиземным морем, и другой — над Кореей, и за штурвалом сидел тот же самый старик Такии. Брент считается редкостно одаренным воздушным стрелком — говорят, он Богом создан для ведения огня в безумных, ежесекундно меняющихся условиях воздушного боя, когда противник — одновременно всюду. Он умеет угадывать его намерения, он будто кожей чувствует, какое упреждение надо дать, он хладнокровен — этого у него никто не отнимет. И Брент Росс ждал, когда Me-109 вползет во второй круг.

Теперь он видел, что истребитель не весь черный: обтекатель втулки винта, над которым торчало зловещее рыло 20-мм пушки, блестел белой краской. Солнце отражалось от защитного экрана над прицелом, и, когда «Мессершмитт» на скорости, по крайней мере на сто узлов превышавшей скорость «Накадзимы», приблизился к нему, Брент увидел всего врага целиком, до последнего болтика — и масляный радиатор, висевший под фюзеляжем наподобие второго подбородка, и неубирающееся хвостовое колесо, и эмблемы ливийских ВВС на прямоугольных, словно обрубленных крыльях и на боках, и стволы двух укрепленных на обтекателе 13-мм пулеметов «Борзиг». Видел он и затянутого в черную кожу, поблескивающего защитными очками пилота, который напряженно всматривался в дальномер и казался такой же деталью «Мессершмитта», как двигатель «Даймлер-Бенц», пулеметы или антенна. Это был не человек, а механизм, имеющий и выполняющий только одну функцию — убивать. В данный момент — его, Брента Росса.

Он понял, что истребители действуют неслаженно — правый примерно на четверть мили обгонял левого. То ли пилоты были еще молоды и неопытны, то ли так самонадеянны, что решили открыть огонь порознь. В этом и заключалась их ошибка — они дали противнику минимальный шанс, и он не замедлил воспользоваться этим шансом.

Брент почувствовал, как «Накадзима» вздрогнул, поднявшись вверх, пролетел несколько сот метров по прямой, потом опять снизился и пошел параллельно побережью Тиниана. Он быстро глянул вниз и увидел пятна света и тени на волнах — вода была так близко, что пропеллер бомбардировщика иногда взбивал белый султанчик пены, а от воздушной волны по океанской глади пробегала рябь. Черно-красное, цвета запекшейся крови, море с оторочкой белой пены было неспокойно, и даже здесь, почти у самого берега, глубина была велика. Брент перевел взгляд на прикрепленную к переборке таблицу и нашел строчку Me-109. «Первый круг — восемьсот ярдов. Второй круг — пятьсот ярдов. Третий круг — двести ярдов». Усилием воли он заставил себя дождаться, когда истребитель окажется в третьем круге, и задержать палец на спусковом крючке.

Покуда левый «Мессершмитт» сбрасывал скорость, чтобы лучше видеть свою жертву, правый, атакующий истребитель, сделал изящный заход вправо на боевой разворот и теперь медленно подбирался к обреченному бомбардировщику. «Сволочь, даже форсаж не включил, — пронеслось в голове у Брента. — До того уверен, что мы никуда не денемся! Будет нас расстреливать в упор». На обтекателе замигали красные вспышки, и навстречу Бренту сначала медленно, а потом все стремительней потянулись дымящиеся полосы. Его снова отбросило в сторону от резкого толчка: это Такии сделал резкий вираж вправо и направил машину к скалам юго-восточного побережья. Маневр удался: трассеры прошли мимо.

Но истребитель быстро исправил свою ошибку, прибавил газу и прошел сверху у левого крыла «Тигра», поливая его из всего бортового оружия. Он вошел во второй круг прицела.

Брент целился в оранжево-красные вспышки носовой 20-мм пушки и не открывал огонь до тех пор, пока крылья «Мессершмитта» не вписались в диаметр центрального кольца прицела. Двести ярдов. Время вдруг остановилось для Брента, зрение обрело особую отчетливую ясность. Задержав дыхание, вытянув губы трубочкой, он поглаживал сгибом указательного пальца спусковой крючок, чуть-чуть надавливая на него и, как только палец встречал сопротивление, ослабляя нажим. Потом резким коротким движением одолел тугую пружину: пулемет ожил и затрещал, посылая трассеры в пропеллер «Мессершмитта», где бычьими глазами продолжали сверкать красные вспышки. На капоте и обтекателе втулки винта появились яркие желтые огоньки, искры рикошетов полетели от пропеллера, как от точильного колеса.

Ливиец, не ожидавший этого прицельного огня, резко отвернул вправо, пытаясь зайти «Накадзиме» в хвост и спрятаться от очередей за его рулями высоты. Брент, опасаясь повредить их, должен был остановиться. Да, араб был отважен и смышлен — слишком отважен и слишком смышлен для араба. Наверно, русский или немец. Брент, видя в прицеле хвостовое оперение своего самолета, прекратил огонь и крикнул в микрофон:

— Командир! Он повис у нас на хвосте! Открой мне его!

Можно было и не кричать. Такии, внимательно наблюдавший за происходящим в зеркало и разгадавший уловку истребителя, уже сам начал заваливать машину на левое крыло, позволив Бренту дать две короткие очереди. Снова — яркие желтые вспышки, краска и кусочки металла, отлетающие от впившихся в обтекатель пуль. «Мессершмитт» резко отвернул, но тут же двинулся обратно.

В ту минуту, когда бомбардировщик пошел над обрывистыми прибрежными скалами Тиниана, забираясь к пышущей жаром, раскаленной солнцем, каменно-твердой земле, Me-109 пошел на второй заход с хвоста. На этот раз ему повезло больше. Вам! Вам! Вам! Тринадцатимиллиметровые снаряды разворотили стойку хвостового колеса, повредили правый руль высоты, снесли навигационный фонарь, пробили фюзеляж возле кабины стрелка. В алюминии обшивки появились круглые, сияющие очищенным от краски металлом отверстия.

Брент услышал, как выругался пилот, заметивший перебой в работе двигателя, но снова сумевший выровнять нос «Накадзимы»:

— Стрелок, внимание! Сейчас он пройдет над нами! Бей его в брюхо!

Он не успел даже удивиться, откуда Такии знает, какой маневр предпримет истребитель, — его швырнуло вперед от резкого толчка: это летчик убрал закрылки и сбросил газ, двинул вперед рычаг, регулирующий шаг винта, отчего пропеллер «Сумитомо» стал выполнять роль тормоза.

«Мессершмитт» придвинулся так близко, что Бренту почудилось на миг, будто три лопасти большого пропеллера сейчас вгрызутся ему в хвост. Но ливиец взял ручку на себя и сделал вираж вправо. Как и предсказывал старый Такии, он оказался над бомбардировщиком, подставив ему брюхо. С жестокой усмешкой, искривившей его губы, Брент поймал его в искатель и нажал на спуск, всадив длинную очередь между масляным радиатором и задней частью обтекателя. Истребитель свалился на крыло и, проходя мимо, попал под смертоносную струю свинца, стегнувшую его от хвостового колеса до втулки винта. Брент держал палец на спусковом крючке, водя стволом из стороны в сторону.

Вираж ливийца стал еще круче, из распоротого пулями радиатора полился, окутываясь белым облачком, глицерин, а потом из массивного мотора вырвалось пламя и следом — клуб черного дыма. Брент, вскрикнув от радости, поднялся во весь рост, вскинул кверху сжатый кулак. Обреченный истребитель, черным дымом выписывая по небу слова собственной эпитафии, дважды перевернулся через крыло, задрал нос к небу в тщетной попытке нарушить закон земного тяготения и избежать неминуемого.

Брент с упоением видел, как отъехал назад фонарь: коричневая фигурка выбралась на крыло, проплыла, широко раскинув руки и ноги, мимо. Теперь он видел кровавые пятна на коричневом комбинезоне ливийца. Лишенный летчика, неуправляемый «Мессершмитт» еще раз перевернулся и носом вниз кинулся в гибельное пике. На полной скорости он врезался в землю и сгинул в оглушительном грохоте, огне и дыме, погибнув страшной смертью, уготованной тем немногим, кто живет и умирает в небесах. Летчик, крутясь и переворачиваясь в воздухе, ударился о прибрежную скалу.

Брент почувствовал, как дернулся «Накадзима» — Такии дал левую педаль и снова направил машину к югу. Они с ревом пронеслись над крестьянскими хижинами внизу, а потом от грохота мощного «Сакаэ» содрогнулся город Тиниан. Брент видел домики, узкие дороги, лошадей и коров, белые пятнышки закинутых кверху лиц. Потом он взглянул наверх и увидел, что второй черный Me-109 — высоко на западе, а кроваво-красная машина Розенкранца полого пикирует на них. «Ну вот мы и попались», — сказал он сам себе.

Снова под самым брюхом бомбардировщика оказалось море, а зеленая ровная как стол поверхность острова Агвиджан — всего в нескольких милях по носу. Там бушевал шторм, сгибая деревья на остроконечной горе в самой середине острова. Но им шторм не страшен: они не успеют до него добраться. Вторая атака будет стремительной, согласованной, беспощадной и пойдет одновременно с двух сторон — без самонадеянных импровизаций. Живым бомбардировщик не выпустят.

Брент передвинул пулемет, прижал пальцем спусковой крючок. Выбор перед ним не стоял — он будет бить Розенкранца и примет смерть, всаживая в красный истребитель последние патроны. Припомнив старинную самурайскую заповедь, слышанную им от адмирала Фудзиты еще несколько лет назад, во время боев над Средиземным морем, он с угрюмой улыбкой расправил плечи и пробормотал: «Если тебе суждено погибнуть, погибни лицом к врагу, Брент-сан».

Боковым зрением — самым-самым краешком глаза — он заметил на востоке вспыхивающие белым искорки. Высоко в небе шла тройка «Зеро», и у головной машины был красный обтекатель и зеленый колпак. Йоси Мацухара! Вне себя от радости Брент закричал в микрофон:

— Наши истребители! Пеленг один-ноль-ноль!

— Вижу, — отозвался Такии, и сейчас же в наушниках прозвучал дрожащий голос штурмана:

— Вижу истребители противника. Курс ноль-четыре-ноль, возвышение сорок.

Да, с юго-запада навстречу «Мицубиси» Мацухары быстро приближались два черных крестика.

— Йоси! Йоси! «Мессершмитты»! Ты что, ослеп?! — завопил Брент.

Но ведомые Мацухары, резко сломав строй, заложили крутой вираж и понеслись к двойке новых истребителей, а сам подполковник сделал бочку и устремился в отвесное пике в тот квадрат неба, где бомбардировщик, Розенкранц, второй истребитель, а теперь еще и «Зеро» ходили по кругу, точно скованные невидимой цепью. Скоро снаряды и пули разорвут эту цепь.

Брент глянул вперед, на остров Агвиджан. Совсем близко под ними на отмели торчали острые прибрежные скалы, о которые медленно, но с неумолимой яростью, одна за другой, словно цепи атакующей пехоты, накатывали высокие волны. Ударяясь о неколебимый камень, они откатывались и как будто взрывались белоснежными клочьями кружевной пены, в косых лучах еще невысокого солнца отсвечивавшей всеми цветами радуги. В других обстоятельствах он залюбовался бы этим зрелищем. Но сейчас ему было не до красот природы.

Он вдруг похолодел от осенившей его догадки: что если старый самурай Такии решил великолепным жестом самоубийственного отчаяния разбить машину об эти скалы, чтобы не дать врагу насладиться убийством и победой? Это было бы в полном соответствии с самурайским представлением о долге… Такие случаи бывали — бывали тысячи раз… Брент с усилием отвел глаза от хищно оскалившихся каменных клыков и плотнее приник к пулемету, взглянув туда, куда смотрело дуло его «Намбу».

Черный «мессер» был уже близок и заходил на боевой разворот. С каждой секундой он все рос и рос в прицеле. Он был один. Розенкранц устремился на перехват Мацухары, высоко в небе японские летчики сцепились с двумя вражескими самолетами. Вдруг померкло солнце, закрытое первыми тучами надвигающейся бури. Брента швырнуло в сторону, и, если бы не привязные ремни, он расшибся бы о боковую переборку — это Такии заложил немыслимо крутой вираж, пройдя лад верхушками скал так близко, что оконечность левого крыла, словно бритвой, срезала редкий и тощий кустарник.

Но пилот истребителя, заходящего для залпа в упор, был хитер и поднялся повыше, не ударившись, как рассчитывал Такии, о крутой взлобок скалы. Однако спасительный маневр лишил его выгодной огневой позиции. Снова Брента мотнуло в сторону, когда Такии повернул свой бомбардировщик так, что фонарь кабины оказался на боку. Йосиро Такии выжимал последние ресурсы из двигателя в отчаянной попытке уйти из-под прицела врага. Тот отвернул в сторону, и Брент понял зачем: хочет ударить им в незащищенное брюхо. Он поднял ствол пулемета, но «Мессершмитт» оказался как раз за правым рулем высоты, а тот был на линии огня.

— Командир! Открой мне его! — закричал он.

Старик словно не слышал и продолжал «ползти» вдоль извилистого берегового уреза, поставив крылья почти вертикально. Однако это стоило ему высоты: самолет стал падать. Такии сделал полуоборот направо, дождался, когда воздушный поток подхватит крылья, еще раз сделал полуоборот через крыло, круто поднялся вверх и сразу рухнул вниз, как на «американских горках». Брента под воздействием центробежной силы приподняло с кресла, привязные ремни врезались в плечи. Бомбардировщик на предельно малой высоте сделал вираж над островом.

В висках у него застучала кровь, глаза вылезли из орбит, из носа потекло, тысячи иголок впились в щеки и лоб, но, несмотря на все эти дикие кульбиты, он старался держать «Мессершмитт» на прицеле. Вот истребитель вплыл в круг дальномера. Они открыли огонь одновременно. Очереди Брента прошли мимо, а бомбардировщик задрожал, получив пробоины. Брент, держа в центре прицела вспышки 20-мм орудия, нажал на спусковой крючок и, словно из поливальной кишки, обдал переднюю часть «Мессершмитта» свинцом. И снова из-за маневра Такии его очереди не дотянули.

Такии взял ручку вправо, дал педаль, резко повернув самолет. Это позволило уклониться от хлещущих очередей, но лишь на мгновение. Крылья «Накадзимы» снова встали вертикально, самолет грозил вот-вот сорваться в море, и летчик сделал обратный маневр, скользнув над самыми верхушками волн и заложив вираж буквально на волосок от скалистого побережья. Старик рванул ручку на себя, и под воздействием нисходящего потока воздуха самолет, вспенивая воду рулями высоты, словно кит в брачной игре, стал неуправляем, замотался из стороны в сторону, шатаясь, как пьяный, грозя вот-вот заглохнуть и погрузиться в воду.

«Ну вот, кажется, и все», — сказал себе Брент. Смерть была уже совсем рядом. Он торопливо зашептал молитву, покуда Такии остервенело дергал рычаги управления. Каким-то чудом ему удалось вернуть себе власть над самолетом и поднять его на безопасное расстояние от воды.

«Слава тебе, Господи», — прошептал Брент, двинув стволом навстречу истребителю, который отлетел подальше, сделал вираж и сейчас заходил для новой атаки. Он уже открыл огонь с дальней дистанции — Брент видел вспышки. Ливиец оказался отличным стрелком: глухие удары сотрясали корпус «Накадзимы», лопнула емкость с кислородом от попадания 7,7-мм пули. Разрыв снаряда — и Брента отбросило от пулемета к левому борту, на котором он на несколько секунд беспомощно повис, ничего не видя в сгустившейся перед глазами тьме. Первое, что ощутил он, очнувшись, была едкая вонь пороховых газов и тлеющей ткани. Потом он услышал в наушниках такие душераздирающие стоны, что кровь застыла у него в жилах. Что-то теплое и липкое струилось у него по груди. Он помотал головой, стараясь прогнать черноту в глазах.

Средняя, штурманская кабина была разворочена снарядом. Младший лейтенант Такасиро Хаюса пронзительно кричал, захлебываясь хлеставшей изо рта кровью: рана на груди была так глубока и обширна, что виднелось пульсирующее пробитое легкое. Высокий сверлящий крик ввинчивался в уши, впивался в душу, как острые когти. Брент и сам был весь залит кровью, которая струилась из-под шлема и бушлата, немедленно застывая сгустками на ледяном ветру, задувавшем в кабину.

Но у него не было времени ни на раненого штурмана, ни на то, чтобы унять кровь, которая ручьем бежала по груди и уже насквозь пропитала его белье и одежду. Закусив губу от жгучей боли, он постарался забыть все на свете и крепко стиснул рукоять «намбу», развернув ствол направо. На уровне их правого руля высоты, выключив форсаж, неторопливо приближался для последнего смертельного удара враг.

Брент бросил быстрый взгляд наверх. Там шел поединок Йоси и Розенкранца. Еще выше полыхал подбитый «Зеро», уже начавший свое гибельное пике в океан. От него с двойным переворотом через крыло отворачивал, таща за собой шлейф черного дыма, «Мессершмитт». Помощи ждать было не от кого.

Брент непослушными руками передвинул пулемет и уже готов был нажать на спусковой крючок. Но «Мессершмитт» оказался позади и чуть выше хвостового оперения, прямо за рулем высоты. Брент, зарычав от досады, удержал палец.

— Такии! — гаркнул он, перекрикивая слабеющие стоны штурмана. — Чуть вправо! Хвост отстрелю!

Такии снова не отозвался. Он не только не выполнил просьбу Брента, но словно специально подставлял «Накадзиму» под пулеметы ливийца, висевшего сзади и чуть выше. Снова обожгло грудь. Комбинезон был пробит в нескольких местах, густая кровь медленно стекала в раструб перчатки, и Брент чувствовал, как она несет с собой и мелкие осколки раздробленной кости. Он тупо смотрел на огромную пробоину в переборке, на разодранный бушлат, на кровавую корку, покрывавшую руку. Очередной снаряд добил штурмана и разметал его останки по всему самолету — это его кровь, клочья его внутренностей прилипли к одежде Брента. Два или три осколка попали и в него, но только сейчас он по-настоящему ощутил боль — раны жгли как раскаленное железо. Впервые в жизни Брент был близок к отчаянию и готов смириться с поражением, и где-то в самой глубине его сознания зашевелился отвратительный червячок дикого панического страха.

В ушах продолжали греметь разрывы, слышался свист осколков, и Брент взмолился:

— Такии-сан, отверни немного! Чуть-чуть левей! Открой мне его!

Ответа опять не последовало. Оцепенел ли командир от смертного ужаса? Был ли он тоже ранен? Me-109 придвинулся еще ближе, и смерть заморгала красным глазом пулеметных очередей.

Приказ идти на выручку «Тигра II» застал Йоси Мацухару в пятидесяти километрах к северо-востоку от Сайпана на высоте четырех тысяч метров. Оттуда он ясно видел и бугристый ландшафт Сайпана, и ровную, как стол, поверхность Тиниана, и огромную черную тучу, ползущую к югу и уже затянувшую южную оконечность Агвиджана. Брент в беде! Мацухара включил форсаж и ринулся курсом два-три-ноль в сторону Марианских островов. Его ведомые изо всех сил старались не отставать. Далеко внизу на западе он увидел яркое оранжевое пламя и застонал от боли и ужаса. Неужели он опоздал? Неужели в этом объятом огнем самолете, низвергавшемся с небес, нашли свою смерть Брент, Такии, юный Хаюса?! Но, вглядевшись, он вздохнул с облегчением — нет, это черный Me-109. Падает на Тиниан. Как видно, Брент подтвердил свою репутацию снайпера.

В эту минуту зоркие натренированные глаза Мацухары заметили идущий курсом на Агвиджан «Накадзиму» и преследующий его «Мессершмитт». Потом сверху вынырнул ярко-красный истребитель Розенкранца, и одновременно боковым зрением Мацухара заметил на юге два крошечных черных крестика — еще два «Мессершмитта». Мысль Мацухары с быстротой компьютера принялась оценивать ситуацию и перебирать варианты, ища наилучшее решение. В долю секунды он выбрал его, покачиванием крыльев и жестами объяснил ведомым их задачу. Мацумара и Кизамацу разошлись и рванулись в пике навстречу двойке «Мессершмиттов»: те приближались с юга и были метров на четыреста ниже.

Мацухара перевернулся через крыло — сделал половинную бочку — и кинулся на ливийца, гнавшегося за B5N, который шел так низко над побережьем, что, казалось, вот-вот врежется в высокую буровую вышку — деррик, стоявший на якоре у южного побережья острова и соединенный с башней на вершине прибрежного утеса длинным стальным тросом. Однако Розенкранц уже подоспел на перехват и отвлек Мацухару на себя. С каждой секундой в прицеле подполковника кроваво-красный истребитель становился все больше.

Преимущество было на стороне японского летчика: Розенкранц должен был набирать высоту. Йоси подался вперед, хищно сощурясь и сцепив челюсти. Левой рукой он дотронулся сначала до повязки с иероглифами — хатимаки — на голове, а потом ощупал пояс с реликвиями-талисманами. Он негромко воззвал к Будде.

Потом выругался. Розенкранц, конечно, был бесстрашным человеком и настоящим асом: он шел на него в лобовую атаку. Нечего было и думать о том, чтобы прийти на помощь Такии… Сначала придется схватиться с Розенкранцем, а боеприпасы на исходе: он восемь секунд расстреливал «Локхид» и патронов теперь оставалось еще на девять. Каждый был на счету.

Дав полный газ, Йоси перевел машину в пологое пике. Белая стрелка указателя воздушной скорости подобралась к отметке 400 и запрыгала у красного сектора, сообщая об опасности. Ручка трепетала в его ладонях, как живое существо, и всей силы его могучих мышц не хватало, чтобы удержать ее. От перегрузки корпус «Зеро» дрожал и сотрясался — слишком велико было давление на плоскости крыльев и хвоста. Он знал, что лонжероны и нервюры были при последнем издыхании, еще когда он атаковал «Констеллейшн». Риск был велик, но ничего другого ему не оставалось.

На общей скорости в тысячу узлов оба истребителя сблизились на дистанцию открытия огня. Йоси, воюя со ставшими непослушными рычагами, совместил светящееся пятнышко прицела с мотором ненавистной машины. Розенкранц открыл огонь, но Йоси не нажимал красную гашетку до тех пор, пока до противника не осталось всего сто пятьдесят метров и у самого фонаря не пронеслись трассеры. Он дал двухсекундную очередь. Красный истребитель мелькнул мимо, как вспышка молнии.

Мацухара знал, что последует за этим: Розенкранц сделает бочку и из пике зайдет ему в хвост, откуда так удобно нанести разящий удар. Глухо простонав, он глянул вниз, туда, где «Накадзима» шел прямо на деррик и стальной трос. Если они уйдут от «Мессершмитта», их доконает трос. Он перевел взгляд наверх: на севере горел «Зеро» Мацумары. Ме-109 тоже был подбит и, оставляя за собой дымный след, по широкой дуге отворачивал вверх и в сторону. Под ним распустился белый купол парашюта. Йоси должен был выручать Кизамацу. Он должен был спасти старика Такии и Брента. Но условия игры диктовал в этом бою Кеннет Розенкранц, и, прокляв все на свете, подполковник взял ручку на себя.

Черный истребитель неотступно, как привязанный, следовал за бомбардировщиком. Такии вел свою машину прямо на деррик и тонкий стальной трос, почти незаметный на затянутом грозовыми тучами небе, с которого уже упали первые капли дождя. «Мессершмитт» летел в хвосте бомбардировщика, мотающегося под порывами ураганного ветра вверх-вниз и из стороны в сторону, и время от времени бил по нему короткими очередями. Брент, ослепленный дождем, надвинул очки, выругавшись от боли. Кровь продолжала течь по бедру. Он выпустил десяток патронов, но теперь вынужден был, оберегая хвостовой стабилизатор, прекратить огонь.

Внезапно «Накадзима» вздрогнул всем корпусом: 20-мм снаряд, точно паровой молот, обрушился на его правое крыло, вырвав огромный кусок алюминиевой обшивки, обнажив лонжероны и нервюру. Брент ответил очередью, целясь в обтекатель «Мессершмитта»: пули его повредили козырек фонаря и задели зализ крыла с фюзеляжем. Арабский летчик, боясь врезаться в хвост бомбардировщика, резко взял вверх, а Такии поднырнул под трос. Пилот истребителя так и не увидел его.

Стальная нитка прошла через левое крыло, как раскаленный нож сквозь масло, и наткнувшийся на нее истребитель отшвырнуло и нелепо развернуло вверх. Полуотрезанное крыло вместе с бензобаком бессильно обвисло и заболталось в воздухе вместе с лоскутьями разорванной обшивки.

Брент вскрикнул от радости, позабыв про свои раны и про хлещущие струи дождя. Он поднялся в кабинет во весь рост, с ликованием глядя, как истребитель еще какое-то время лез вверх, содрогаясь всем своим изуродованным корпусом, словно бьющийся в предсмертных судорогах шакал с распоротым брюхом, потом споткнулся, замер на мгновение и круто, пошел вниз, вращаясь по оси своего единственного крыла. Фонарь отъехал в сторону, на борту появилась фигура обезумевшего от страха летчика, но неистовый рывок вошедшей в штопор машины сбросил его вниз. Слишком поздно было прыгать, слишком низко оказался его самолет. Он врезался в прибрежные скалы и рассыпался на куски, а тело летчика, успевшего лишь дернуть за кольцо парашюта, кровавой студенистой массой застыло на отмели у подножия скалы.

Только тогда Брент заметил, как хлещут и жалят жемчужные струи дождя, заливающего кабину и непроницаемой завесой закрывшего стекла его очков. Мир подернулся плотной серой пеленой: он ничего не видел вокруг. Вдруг дали себя знать раны, потеря крови, усталость. Он как-то внезапно ощутил страшную слабость и опустился в кресло. На этот раз смерть прошла мимо.

Йоси, наблюдавший за хитроумным маневром старика Такии и гибелью «Мессершмитта», вскрикнул от радости, вытянул ноги и изо всех сил потянул ручку на себя. B5N нигде не было видно: небеса либо спасли его, спрятав за пеленой туч, либо погубили. Так или иначе, сам он мог теперь заняться Розенкранцем, пока тот сам не занялся им. За полчаса подполковник во второй раз переходил в пике и совсем не был уверен, что изношенный «Зеро» выдержит и не развалится на части. Но делать было нечего. Он знал, что Розенкранц где-то разворачивается сейчас для нового захода. Выбор небогатый: разбиться в рассыпающемся самолете или погибнуть от огня Розенкранца.

Когда «Зеро» стал выныривать из пике, переходя в горизонтальный полет, корпус его затрясся и застонал еще сильней, крылья согнулись от яростных порывов ветра и от нагрузки. Йоси ощутил знакомую тупую боль в животе, кожу на лице туго стянуло, страшная тяжесть вдавила его в кресло, в глазах потемнело. Он замотал головой, разгоняя эту черную пелену. Только стальная самурайская воля помогла овладеть собой и заставить машину слушаться, но крылья продолжали трепетать и вздрагивать, одолевая непосильную инерцию слишком крупного и мощного двигателя.

Но вот пике кончилось, а «Мицубиси» не распался на части. Внизу был остров Агвиджан, а на горизонте громоздились исполинские черные пальцы, бастионы и зубчатые башни грозового фронта. Потом в раздернувшихся занавесах туч мелькнул кусок голубого неба, а в нем — красный Me-109. Йоси засмеялся: Розенкранц был ниже, чем он, и еще не успел завершить разворот. Конечно, он был уверен, что крылья японского истребителя не выдержат адских перегрузок, и теперь на миг растерялся. Смех Мацухары стал громче: «Болван, с „Мицубиси“ на разворотах тягаться нельзя!»

Высоко на севере возникла ослепительная вспышка: это Кизамацу протаранил «Мессершмитт» и в блеске нового рукотворного светила переселился в лучший мир. Мацухара в оцепенении наблюдал, как валятся с небес дымящиеся бело-бурые обломки, а ветер уже разгоняет густой клуб дыма. «Банзай!» — крикнул он.

Теперь он остался один на один с Розенкранцем. «Зеро» против «Мессершмитта». Он этого и хотел. Плохо только, что боеприпасы у него на исходе — секунд на шесть огня, не больше. Впрочем, это неважно. Он прикончит эту сволочь, даже если придется протаранить ее и обрести вечный покой в храме Ясукуни, куда только что отлетела душа Кизамацу. А если он прожил жизнь, достойную самурая, и не отягощал карму, ему, быть может, выпадет в загробном мире встреча с Кимио. Что же может быть лучше — вечная жизнь с той, кого он любил? А без нее ему не нужна никакая нирвана.

Взяв ручку влево и чуть подправив педалью, он перевернулся через крыло и соскользнул в неглубокое пологое пике, поймав в прицел красный «Мессершмитт», завершавший поворот. Йоси удерживал палец на гашетке. Еще рано. Еще тысяча ярдов. Шепотом он поблагодарил богиню Аматэрасу за все ее милости к нему и за то, что дала такой великолепный самолет. Пальцы его нежно прикоснулись к длинному мечу, в специальных зажимах висевшему на борту. Меч, принадлежавший его отцу и деду, верно служил роду Мацухара. «Теперь ты станешь моим мечом, „Зеро“-сан, — обратился он к своему самолету и дотронулся до головной повязки с иероглифами, которые свидетельствовали о решимости отдать жизнь за императора, — может, нам с тобой обоим придется погибнуть сегодня».

Розенкранц тем временем, поняв, что не успевает завершить поворот и что несравненно более легкий и увертливый «Зеро» кинется в атаку прежде, чем он выйдет на огневую дистанцию, решил воспользоваться своим преимуществом — огромной скоростью, которую развивает в пике «Мессершмитт». Резко перевернувшись брюхом вверх, он ринулся вниз — носом к грозовому фронту. Мацухара в бессильной ярости выругался, стукнул кулаком по приборной панели и ринулся вдогонку за уходящим врагом, стреляя из пулеметов. Но более тяжелый Ме-109 уже скрылся за нижним слоем туч.

Снова Йоси, обходя грозовой фронт, стал стремительно набирать высоту — то, без чего не может действовать истребитель. Он знал, что Розенкранц сейчас где-то в облаках делает то же самое. Схватки, подобные той, которая должна вот-вот начаться, всегда чреваты резкими разворотами, то есть потерей скорости, и опытные летчики стараются «впрок запастись» высотой — потом она скажется на стремительности выполнения маневра. Выигрывает, а значит, выживает тот, кто движется быстрее врага. Йоси Мацухара накрепко затвердил эту многократно проверенную истину. Но и Розенкранцу она была известна не понаслышке.

Поднявшись до четырех тысяч метров и повернувшись к северу — к Сайпану, — подполковник понял, что этот раунд он выиграл: небо принадлежит ему. Но, бросив быстрый взгляд на приборы, понял, что горючего остается в обрез — только-только дотянуть до «Йонаги». Он уже собрался уменьшить число оборотов, сбросить газ, изменить шаг винта, когда сверху, из-за облаков, вынырнул красный «Мессершмитт». «Не может быть!» — вскрикнул японец. Тем не менее Розенкранц был здесь и стремительно приближался к нему сзади.

Мацухара инстинктивно взял ручку на себя, сделав «мертвую петлю» и кинувшись в лобовую атаку. Но, прежде чем он поймал врага в прицел, немец успел открыть огонь. Точно град забарабанил по фюзеляжу и хвостовой плоскости, пробивая в них рваные дыры. Но Мацухара уже держал «Рози» в третьем круге. «Поспокойней, — сказал он себе, — патронов мало». Потом дал гашетку, и корпус «Зеро» затрясся от отдачи.

Мацухара ликующе вскрикнул: очередь попала «Мессершмитту» в основание правого крыла. Целясь в бензобак, он прикоснулся к педали, чуть накренив машину, и дал новую очередь. Сначала крыло покрылось блестящими «оспинами» — это пули и снаряды выжгли и содрали с серебристого алюминия красную краску, — потом вспучилось: пробоины в плоскости действовали по принципу пылесоса, втягивая воздух, и огромное давление, возникшее внутри, грозило разрушить всю оконечность до самых закрылков. Розенкранцу ничего не оставалось, как сбросить газ и ринуться прочь, снова развернувшись носом к грозовому фронту. Но Мацухара был твердо намерен на этот раз не выпускать его: он даже облизнулся в предвкушении.

Отвага Розенкранца сомнению не подлежала: вместо того чтобы выпрыгнуть с парашютом, он пытался выровнять теряющую управление машину. Может быть, он догадывался, что все равно обречен: японец расстреляет его в воздухе. Может быть, предпочитал погибнуть за штурвалом своего истребителя, чем болтаться на стропах беспомощной марионеткой. Йоси не стал ломать себе над этим голову — он зашел в хвост к обреченному «Мессершмитту» и приготовился дать смертоносную очередь. Его не интересовал ход мыслей Кеннета: если бы представилась такая возможность, самурай задушил бы врага голыми руками. Знакомый жар разлился по всему телу, когда Йоси поймал в прицел голову и плечи Розенкранца. Он поглаживал гашетку так нежно, нажимал на нее так легко, что она упруго сопротивлялась движению его большого пальца, он медлил, прежде чем утопить ее в полированном стальном гнезде, и наслаждался предчувствием щелчка, который замкнет цепь. Наконец гашетка ушла — но Мацухара не услышал ничего, кроме свиста сжатого воздуха.

Он вскрикнул от жгучего разочарования. Боеприпасы кончились! Он был безоружен, и ему оставалось только смотреть вслед исчезающему в тучах самолету. В самый последний момент Розенкранц обернулся к нему и открыл в издевательском смехе крупные, жемчужно-белые зубы — настоящую акулью пасть. Мацухара, плача от бессильной ярости, бил кулаком по приборной доске. Оба ведомых погибли. Брент, старик Такии и Хаюса — скорее всего тоже. А Розенкранц сумел уйти. «Все впустую, все напрасно», — стучало у него в голове.

Тучи — предвестники бури, как осатаневшие демоны, вились вокруг самолета, окутывая фонарь и ослепляя летчика. Взглянув на стрелку авиагоризонта, он резко взял ручку вправо, дал педаль и повернул назад, на север, курсом на Тиниан. Вырвавшись из густой облачности, сверился с приборами: стрелка топливомера подрагивала совсем недалеко от нуля. Мощный «Сакаэ» буквально пожирал горючее — оно уходило как вода из ванны, когда вынешь затычку. До той точки к юго-западу, где должен был стоять, поджидая свои воздушные патрули, «Йонага», было еще двести километров. Чуткие пальцы летчика изменили шаг винта, сбавили обороты до тысячи двухсот, а давление — до восьмидесяти. Самолет теперь еле плелся: два-три перебоя в ровной работе двигателя и резкие хлопки сообщили летчику, что больше насиловать «Зеро» нельзя.

Мацухара испытывал отвратительное чувство человека, проигравшего решающую схватку: печаль, пустота, ощущение потери обволакивали его душу, как застывшая смазка. Сколько людей погибло сегодня! А над ним пустые небеса, в необозримом пространстве которых еле заметной точкой проплывал его самолет. Мацумара сгорел, Кизамацу погиб, Брент Росс, Йосиро Такии и Такасиро Хаюса вместе со своим изрешеченным осколками и пулями бомбардировщиком сгинули в пасти бога бурь Сусано, а убийца Розенкранц избежал смерти. А он, Йоси Мацухара, лишившийся Кимио, потерял сегодня и Брента Росса. Дороже этих двоих у него никого не было на свете. Бок о бок с Брентом они воевали и дрались, бессчетно спасали друг другу жизнь, и между ними крепла, становясь нерасторжимой, особая связь боевого товарищества, которое известно лишь тем, кто в отличие от людей, выбрасывающих на стол кости, ставит на кон собственную жизнь. Они рядом стояли под градом пуль, под бомбежками и жестокими артиллерийскими обстрелами, их осыпали осколками, их полосовали клинками ножей и били кулаками, по ним давали торпедные залпы в море и очереди из «Калашникова» в парке Уэно. Молодой американский лейтенант доказал, что соответствует самым строгим нормам кодекса бусидо и обладает чертами истинного самурая — отчаянной храбростью, верностью долгу, честью.

Счастливейшими были те часы в жизни Мацухары, когда он, потягивая сакэ, читал другу свои хайку, а тот со стаканом виски в руке слушал задумчиво и внимательно. Сколько раз обсуждали они, что приводит человека «на тропу войны», что заставляет его становиться деталью сложного механизма и без колебаний выполнять приказы, не пытаясь вдуматься в их смысл, — убивать, разрушать и находить в этом честь и славу!.. Они оба пришли к выводу, что в мирной жизни нет силы, способной увести людей прочь с этой дороги, и нечем заменить это упоение ужасом. Война проверяет человека, как ничто другое, война — это оселок, на котором правится лезвие самурайского меча, война определяет, достоин ли мужчина носить это имя и занимать место среди других мужчин. Только для Брента мог облекать Мацухара в слова свои смутные мысли, только с ним мог он делиться сомнениями, которые одолевают всех, посвятивших себя богу войны Хатиману-сан.

Внимание его привлекли две тени, одновременно мелькнувшие в противоположных концах неба. Красный истребитель вынырнул из-за тучи как раз под ним и стал медленно снижаться над аэродромом Тиниана. Это был Розенкранц, осторожно заходивший на посадку. Таранить его? Разом кончить все здесь и сейчас? Ни Кимио, ни Брента нет в живых, так зачем жить ему, подполковнику Мацухаре? Он уже потянулся к рычагу управления двигателем, как вдруг, внимательнее всмотревшись во вторую машину, отражавшуюся в его зеркале, узнал в ней «Тигр II». Свершилось чудо! Старик Йосиро невредимым вышел из пасти бога бурь Сусано. Нельзя сказать, что ему даром далась эта встреча: бомбардировщик почти не слушался рулей, волочил одно крыло, но старый кудесник все-таки удерживал «Накадзиму» в воздухе и заставлял его лететь. А в хвостовой кабине Мацухара заметил массивную фигуру Брента Росса, приветственно махавшего ему.

Йоси, заложив широкий пологий вираж, глянул вниз. «Мессершмитт» приземлился, и вокруг него суетились фигурки людей, казавшихся отсюда не больше муравьев, — они выталкивали самолет с полосы, заводя его во что-то похожее на закамуфлированный капонир. Значит, арабы устроили на Тиниане и на Сайпане свои авиабазы? А он-то думал, ливийцы взлетают с одного из своих авианосцев — известно было, что ливийская эскадра действует где-то в западной части Тихого океана. Но Йоси приходилось видеть солдат аэродромного обслуживания; те, кто сейчас убирал самолет Розенкранца в ангар, действовали не в пример более споро и слаженно. Это явно не местные… Значит, и сбитый им «Локхид» тоже скорее всего взлетал отсюда и совершал, наверно, регулярный разведывательный полет на восток — искал «Йонагу».

Он продолжал смотреть вниз. Но где же остальная эскадрилья Розенкранца? Они же всегда летают четырьмя тройками или шестью парами. Он обвел напряженным взглядом грозовое небо. Ничего. И на грязной влажной земле — следы от колес только этого кроваво-красного истребителя. Йоси перевел дух. Если «Мессершмитты» были доставлены на Марианские острова авианосцем, весьма вероятно, что командир корабля не пожелал расставаться со своими патрульными самолетами, тем более что «Йонага» ищет его. Скорее всего дело обстоит именно так. Командир ливийского авианосца выделил меньшую часть эскадрильи — те пять «Мессершмиттов», с которыми дрались Йоси и его ведомые… иначе небо просто кишело бы «сто девятыми». Значит, арабы все-таки обосновались на Марианах, и скоро сюда прибудут новые силы. Йоси покружил на Танапаг-Харбор — маленькой, закрытой коралловыми рифами бухтой на западном побережье Сайпана. Средних размеров «купец», десяток рыбачьих баркасов и — таинственная тишина. Надо сообщить на «Йонагу».

Облетев сверху и сзади медленно ползущий бомбардировщик, Йоси поднес к губам микрофон:

— Сугроб, Сугроб я — Эдо Первый. Прием.

Он знал, что «Йонага», опасаясь арабской радиотехнической разведки, может не только не отозваться ему, но и вообще изменить скорость и курс, не предупредив своих летчиков и оставив их погибать в холодных водах Тихого океана. Однако база откликнулась немедленно. Йоси услышал голос молодого радиста и локаторщика Мартина Рида:

— Эдо Первый, это Сугроб, слышу вас хорошо. Прием.

Подполковник, сбросив газ, пошел вровень с «Тигром», оглядывая его, и потом, когда оба самолета оказались над Сайпаном, начал докладывать:

— Возможно, авиабазы противника на Тиниане. Одно средних размеров торговое судно в Танапаг-Харборе. — Он посмотрел вниз, на подозрительные кусты, но следов от колес не заметил. — Замаскированные капониры на обоих островах на ранее существовавших аэродромах, но вижу только один поврежденный истребитель. Средств ПВО нет. В ходе боевого столкновения с пятью «сто девятыми» четыре уничтожены, один поврежден. Потери: морской пилот первого класса Мацумара и младший лейтенант Кизамацу. «Тигр II» серьезно поврежден. Сопровождаю его на базу. Рандеву там же? — Он не упомянул о том, что отбиваться от самолетов противника ему будет нечем — только идти на таран.

— Без изменений. Конец связи.

Когда оба самолета, оставив за кормой Сайпан, пошли курсом на северо-восток, к бескрайнему простору океана, Йоси подлетел к бомбардировщику почти вплотную и невольно хмыкнул, увидав вблизи «серьезные повреждения». Правое крыло было во многих местах пробито и иссечено осколками, в переборке штурманской кабины, развороченной снарядом, зияла огромная пробоина. Голова лейтенанта Хаюсы бессильно моталась от толчков самолета. Мацухара увидел напрочь оторванное ухо, раздробленную челюсть, залитые кровью борт и часть фюзеляжа. Верхняя часть туловища представляла собой мешанину обугленных мышц, переломанных костей и клочьев одежды. Без сомнения, штурман был давно мертв.

Брент Росс сидел прямо, сдвинув очки на лоб, так что под глазами были отчетливо видны кроваво-красные отметины. Бушлат, который распирали широкие плечи американца, тоже был весь залит кровью. Однако Брент сумел помахать подполковнику и поднять вверх большой палец. Йоси, стиснув челюсти, сделал то же. Брент показал на поврежденную корму, где вяло болтался в воздушном потоке обрубок антенны. Йоси понял: радиосвязи нет.

Потом он на вираже подошел еще ближе и стал рассматривать пилотскую кабину. Такии — на первый взгляд он был цел — оглянулся на него через плечо и даже улыбнулся, хотя видно было, с каким трудом удерживает он управление покалеченной машиной. Старик кивнул в сторону правого крыла и ткнул пальцем в «Зеро». Мацухара взял ручку на себя и пролетел вплотную над бомбардировщиком по правому борту, оглядывая пробоины в плоскости крыла. В них можно было видеть не только лонжероны, ребра и нервюру, но даже рулевые тяги и бензобак. Йоси перегнулся через борт: течи не было. Эти новые самогерметизирующиеся емкости — просто чудо. Года три назад «Накадзима» был бы обречен. Он вскинул вверх кулак. Такии повторил его жест и кивнул.

Потом подполковник пошевелил двумя вытянутыми пальцами, как бы изображая идущего человека. Снова последовал понимающий кивок, а Мацухара скользнул бомбардировщику под брюхо и взглянул вверх. Такии выпустил шасси — правая шина была спущена. Йоси обвел внимательным взглядом всю нижнюю часть «Накадзимы» — обтекатель, замки торпеды, элероны, закрылки, конусообразное брюхо фюзеляжа, неубирающееся хвостовое колесо и хвостовой стабилизатор. За исключением огромной рваной дыры в штурманской кабине и искореженного правого крыла, все было цело. Пулевые отверстия в кабине стрелка в счет не шли. Мацухара медленно заложил вираж и теперь оказался над «Накадзимой».

Такии и Брент глядели на него выжидательно. Йоси снова вытянул указательный и безымянный пальцы, пошевелил указательным, а потом чиркнул себе ладонью по горлу, сделав универсальный жест, означающий — беда, повреждение, авария. Такии глядел непонимающе, и Йоси догадался, что на панели перед ним зажглись зеленые лампочки, показывая, что обе стойки шасси вышли. Да он, как и всякий пилот, и без лампочек — по мягкому толчку — знал, что механизм выхода шасси сработал нормально. Тогда Йоси сложил большой и указательный пальцы колечком, а потом сплющил его. На этот раз Такии улыбнулся, закивал и повторил этот жест, вопросительно показывая вправо. Йоси сжатым кулаком просигнализировал, что старик понял его правильно.

Он медленно набрал высоту и зашел в хвост «Тигру», прикрывая его сзади. Отсюда ему был хорошо виден Брент. Глаза их встретились. Только теперь Йоси заметил, что и комбинезон американца весь в пулевых дырках и следах запекшейся крови — его друг ранен и нуждается в срочной помощи. Но до «Йонаги» еще час лету, а ведь еще нужно сесть на палубу — это с поврежденным-то колесом! Брент улыбнулся ему, помахал рукой, и этот сердечный дружеский жест тронул Йоси. Он не без горечи мысленно обратился к Бренту: «Знал бы ты, что у меня ни одного патрона, — не махал бы». Брент похлопал по стволу своего пулемета и снова поднял вверх кулак. Йоси отсалютовал в ответ и выдавил из себя ободряющую и уверенную улыбку.

Брент, преодолевая боль и слабость, взглянул на «Зеро» Мацухары и помахал другу. После всего, что пришлось пережить за последний час, — атак «Мессершмиттов», гибели штурмана, невероятной ярости шторма — маленький белый истребитель появился как символ спасения и защиты, как вестник надежды на избавление от смертельной опасности. Он был уверен, что Хаюсы уже нет в живых: со своего места Брент видел его изуродованную голову с оторванным ухом и развороченной челюстью, видел кровь, залившую штурманскую кабину. И когда самолет потряхивало, тело штурмана перекатывалось грузно, как мешок с рисом.

Брент оглядел себя: вся грудь его бушлата была разодрана, раскаленная добела магнезия трассирующей пули насквозь прожгла его, оставив черный след на комбинезоне, свитере и белье. Он нерешительно ощупал эти дыры на груди и скривился от боли, когда его рука наткнулась на длинную рану, наискось пересекавшую грудь. Осколок полоснул его, словно клинок ножа. Наверно, это был трассер — он вспомнил жгучую боль и характерный запах горелого… Но кровь вроде бы унялась. А потерял он ее много — очень много. Он чувствовал, сколько ее натекло и застыло в паху, на ягодицах и ниже, на ногах. Потом Брент заметил белые лохмотья на палубе и понял, что очередь попала в парашютный ранец и разнесла нейлон купола. Араб хорошо прицелился, но ему не повезло. Брент усмехнулся, но тут же с тревогой спросил себя, сможет ли он владеть оружием?

Он взялся за рукоять пулемета, попробовал двинуть стволом и застонал — сотни раскаленных игл вонзились ему в живот и грудь. От холода боль усиливалась, тело деревенело, мышцы то и дело сводило судорогой. «Во мне, пожалуй, сидит несколько железок», — подумал он и, кривясь от боли, попытался пошевелиться. Нет, он обездвижен. Эта мысль привела его в бешенство: поражение было немыслимо, недопустимо, невозможно. Если опять появятся «Мессершмитты», он будет драться, он не даст прикончить себя, как барана… Глядя, как близко летит, обещая защиту, белый истребитель, он вздохнул с облегчением: рядом — Йоси, лучший летчик на свете, и от сознания этого к нему вернулись бодрость и уверенность, он сумел даже выпрямить спину.

В какой жуткий шторм они попали!.. Он до сих пор весь исхлестан дождевыми струями и вымок до нитки. Когда они влетели в грозовую тучу, ему показалось, будто самолет попал в пасть рассвирепевшего зверя: мощный поток восходящего воздуха подкинул машину кверху, завертел, швыряя из стороны в сторону, закрутил ее, как бабочку, и от дикой болтанки Брента чуть не стошнило. Вокруг все было сплошь затянуто черно-серой пеленой, и понять, где они находятся, было невозможно: нельзя было даже определить, несясь в этой безумной карусели, где верх, а где низ. Головокружительный вихрь нарушил даже закон всемирного тяготения. И дождь не капал, не лил, а низвергался в кабину толстыми струями: Брент чувствовал себя как человек, оказавшийся в реке у подножия прорванной плотины.

Зрение и слух его были поражены одновременно ослепительными вспышками молний и тяжкими, как залпы артиллерии главного калибра, ударами грома, мучительно бившими по барабанным перепонкам. Брент мысленно попрощался с жизнью: ему казалось, что он уже умер и входит в ворота ада. Ни один даже самый гениальный пилот на свете не сумел бы удержать машину в этих вихрях, кидавших ее то вниз, то вверх, под крупным, как булыжник, градом, колотившим по плоскостям крыльев и фюзеляжа. Но ураган вместо того, чтобы погубить, спас их: подкинул вверх, швырнул вниз, перевернул, выпрямил — и вдруг выбросил из тучи прямо в чистое синее небо. Брент с изумлением увидел, что им не оторвало крылья и что линия горизонта стоит вертикально. Но Такии совладал с управлением, горизонт сместился туда, где ему надлежало быть, и вот тогда Брент понял, что шторм полностью лишил его ориентации в пространстве.

Возблагодарив богов, они повернули на север, курсом на Тиниан. Здесь их и нашел Йоси Мацухара.

В наушниках, прерывая его мысли, заскрипел голос командира:

— Брент-сан, ты ранен?

Брент развернулся на сиденье, попытался вглядеться вверх и вдаль, несмотря на то что шея не ворочалась вовсе и каждое движение причиняло мучительную боль. Но еще хуже боли было то, что перед глазами все расплывалось и он никак не мог сфокусировать зрачки. Он устремил взгляд на большую грозовую тучу, окруженную по краям сияющим ореолом, широко раскрыл глаза, потом чуть сощурился. Ничего не помогало — изображение было нечетким, словно чуть растушеванным, как будто шли съемки стареющей голливудской красавицы и оператор выбрал щадящую, мягкорисующую оптику.

— Ранен, командир, — честно ответил он в переговорное устройство. — Грудь зацепило, и крови потерял порядочно. — Он стиснул челюсти и выдавил из себя неприятное признание: — Ослабел я чего-то… Короче говоря, для боя — не в самой блестящей форме.

— Боезапас?

Вопрос был более чем уместен — Бренту в этот день пришлось много стрелять. Он взглянул на пулеметную ленту, уходившую в паз палубы и ответил:

— Полагаю, патронов около сотни.

— Штурман ушел от нас, — глухо произнес Такии.

— Да. Но он умер с честью, и карма его сильна.

Такии поднял глаза к небу:

— Жизнь и смерть — частицы одного целого. На сороковой день он возродится и взлетит на самолете — не чета нашему. — Старик оглядел покалеченную плоскость. — А если крыло не выдержит, мы с тобой скоро последуем за ним.

— Если уж оно не оторвалось во время этой чудовищной грозы…

— Богиня Аматэрасу поддерживала его, — со вздохом сказал Такии.

— Да и сделан наш «Накадзима» был на совесть.

Брент оглядывал пробоины в крыле, сквозь которые было видно, как ходят тяги элеронов, когда Такии дает педаль. Машина и в самом деле потрясающая. Он посмотрел вниз: Марианские острова скрылись из виду, а о недавнем буйстве шторма напоминал только темный гриб тучи на горизонте. Отсюда, с высоты тысячи футов, Марианская впадина глубиной пять тысяч морских саженей отсвечивала темно-красным, а по поверхности, словно по глади тихого пруда, бежала легкая рябь — это докатывались сюда затухающие волны бушевавшего на юге шторма.

— Командир, а мы найдем путь на «Йонагу»?

Такии усмехнулся:

— А почему же нет, Брент-сан? Компас исправен, таблицы при мне, и опыт кое-какой имеется.

— А если авианосец изменит курс и скорость?

— Тогда будем уповать на радио подполковника Мацухары, — старик ткнул себе за плечо большим пальцем, показав на «Зеро», гудевший у них за кормой.

Больше часа оба самолета двигались в пустом небе. Брент, насколько это было возможно, осмотрел свои раны. Пули, которые иссекли его бушлат и комбинезон, открыли доступ струям ледяного воздуха: сосуды сжались и кровотечение остановилось. Но шея и плечи не просто ныли, а были сведены жестокой судорогой. Он потряс головой, одолевая накатывающуюся волнами дурноту, повертелся вместе с креслом, поднял очки на лоб и стал вглядываться в небо. Но очки показались ему такими тяжелыми, точно отлиты были из чугуна, а зрачки упорно отказывались фокусироваться.

— Наше место — двадцать три градуса широты, сто пятьдесят восемь градусов долготы. Пересекли тропик Рака. Скоро прямо по носу увидим «Йонагу».

— Хорошо.

— Хорошо и плохо, Брент-сан.

— Чем же плохо?

— Северо-восточный ветер будет бить нам в морду, а горючее у нас на исходе.

— Все одно к одному, — беспечно рассмеялся Брент так, что слюна потекла у него по подбородку: полуистерическое веселье внезапно обуяло его.

Он снова помотал головой, сильно потер пальцами лоб, поерзал в кресле. Он чувствовал, как сознание потихоньку оставляет его, как он плавно сползает в беспамятство, — и до боли стиснул зубы, напряг шею. Чернота перед глазами немного рассеялась, отошла в сторону. Однако он знал: это ненадолго — никаких сил не хватит все время встряхивать гаснущее сознание. Слишком много крови он потерял: липкая засохшая кора покрывала его бедра и ягодицы, сгустки ее похрустывали, стягивая кожу при каждом движении.

— Вижу корабли! Наши корабли на три-четыре-ноль! — закричал Такии.

Его голос вырвал Брента из сонной одури. Позабыв про свои раны, про изнеможение, он посмотрел вперед поверх левого крыла. Там, где небо и море сходились, образуя извилистую серо-синюю линию, посверкивали два белых пятнышка. Он схватился за бинокль, прижал его к глазам и увидел сначала один, а потом другой миноносец класса «Флетчер». Они несли дальнее охранение, прикрывая с носа и кормы все еще невидимую громадину «Йонаги». Он тоже где-то здесь. Должен быть здесь. «Господи, — взмолился он, — сделай так, чтобы он был здесь!» С ликованием Брент увидел на корме обоих миноносцев японские флаги. Но где же воздушные патрули? Если «Йонага» поблизости, его воздушное пространство должны охранять «Зеро»… Они заметят искалеченный бомбардировщик. Забыв про боль, он вертел головой и вот наконец заметил три посверкивающие на блеклой голубизне неба искорки, которые с изяществом и согласованностью балерин Большого театра двинулись в его сторону — вниз. Брент вскочил, радостно вскрикнул, взметнул в воздух сжатый кулак, и сейчас же ноги у него подкосились.

— «Йонага» на три-три-ноль, — сказал Такии.

Авианосец, наглядно доказывая то, что земля — круглая, был скрыт за горизонтом: виднелись лишь фор-марс с флагом и мостик управления полетами. Но ошибки быть не могло, и с каждой секундой глазам Брента открывались командно-дальномерный пост, антенны и радары на мачте, элегантно скругленные обводы верхних надстроек, массивная, чуть скошенная труба. Американец испытывал чувства блудного сына, после долгой разлуки наконец-то возвращающегося в родные пенаты. «Я — дома. Дома», — повторял он, упираясь локтями в борт и стараясь распрямиться. Еще недавно, в бою и в шторме, ему казалось, что он никогда больше не увидит гигантский авианосец, и вот перед ним протянулась его тысячефутовая полетная палуба. Он испустил вздох и откинулся на спинку кресла.

— Брент-сан, красную ракету! — раздался голос Такии.

Брент глянул себе под ноги: бронебойная пуля оторвала рукоять ракетницы и расплющила ствол.

— Не могу, командир, — ответил он. — Нечем.

Такии замысловато и длинно выругался, отведя душу на двух второстепенных божках — Дайкоку и Эбису, от которых можно было не ждать мести за непочтительное обращение. Брент повернулся к истребителю, поймал взгляд Йоси и пальцами изобразил, будто нажимает на спуск. Мацухара глядел озадаченно. Тогда Брент поднял с палубы обломки ракетницы и выбросил их за борт, а потом опять повторил свой жест. На этот раз Мацухара понимающе кивнул, нагнулся и, достав свою ракетницу, выставил ее ствол вверх. Красная ракета по дуге, оставляя дымящийся след, взвилась в небеса.

— Дела наши неважные, Брент-сан, — заметил в это время Такии. — Машина еле-еле дает дифферент на нос. Это раз. Правое колесо пробито и спущено. Это два. Давай-ка я пройду над миноносцем, а ты выпрыгнешь с парашютом. «Флетчер» тебя подберет, а садиться я буду один.

— К сожалению, Йосиро-сан, парашют мой — весь в дырках. Так что волей-неволей придется составить тебе компанию.

— Я бы мог попробовать посадить машину на воду, но волнение довольно сильное, а ты ранен… Ладно! Делать нечего: будем садиться, откуда взлетали. Скверно, что «Тигр» не слушается рулей, так что вполне можем шмякнуться об корму или перелететь…

— Я все понимаю, командир, и ко всему готов. «Тигр» ведет лучший в мире летчик. А выбирать нам с тобой не из чего.

Такии снова выругался себе под нос, а потом Брент услышал знаменитый отрывок из «Хага-куре»:

— Отдать жизнь за императора — это акт очищения. Боги с улыбкой примут душу того, кто умер, отстаивая правое дело. — Он помолчал и продолжал неожиданно сильным звучным голосом: — Ты — истинный самурай, Брент-сан, и я благодарен судьбе за то, что она свела нас. И хорошо, что мне выпало встретить смертный час рядом с тобой. У ворот храма Ясукуни нас ждет Хаюса. Если богам будет угодно, мы войдем туда все трое, взявшись за руки.

— В такой компании умереть не страшно, — негромко ответил Брент.

— Банзай! Банзай! — вскричал пилот, решительно берясь за рычаги.

Брент, не раздумывая, подхватил клич. Под поврежденным правым крылом всего в нескольких милях к северо-востоку он теперь явственно видел авианосец. Сигнал, поданный Йоси, был понят и принят: «Йонага» поспешно стал круче к ветру, на палубе поднялась лихорадочная суета — гаковые и матросы палубной команды в желтых, красных, зеленых и коричневых жилетах, похожие отсюда на разноцветных муравьев из разворошенного муравейника, заметались во всех направлениях. Такии, заходя на посадку, медленно заложил овальный вираж и прошел параллельно правому борту «Йонаги». Брент, с напряженным вниманием вглядываясь вниз, видел, как матросы отшвартовывали стоявшие на миделе, готовые к старту «Зеро» — их было штук шесть — и вручную катили их к носовому подъемнику. Тем временем их место заняли две новые американские пожарные машины с пеногонными установками. Потом палубу перегородили стальным сетчатым барьером, который предназначался для остановки тех самолетов, которые при посадке не поймали крюком аэрофинишера ни одного из пяти тросов. Случалось, что самолет, на высокой скорости налетавший на барьер, расплющивало, как муху, а свистящие тросы убивали гаковых. Брент с волнением заметил и белые халаты санитаров, со сложенными носилками стоявших у островной надстройки ближе к корме, рядом с 25-мм орудийными установками, стволы которых торчали, как деревья в лесу.

Как ни болели у него раны, как ни кружилась от слабости голова, как ни сводили судороги его мышцы, как ни застилал туман глаза, Брент испытывал привычную горделивую радость при взгляде на эту изящно-соразмерную, несмотря на свои чудовищные габариты, серую стальную громадину, чуть покачивавшуюся на невысокой волне. «Йонага», вытесняя собой восемьдесят две тысячи тонн воды, разрезала волны, оставляя за кормой расширяющийся к горизонту белый след. Шесть эскадренных миноносцев сопровождения класса «Флетчер» заняли свои места в ордере: один — прямо по носу, по два — с каждого борта и один — за кормой. Это ему и его команде надлежало спасать в случае аварии экипаж самолета. Узкие небольшие эсминцы, окружавшие гигантский авианосец, казались почтительной свитой коронованной особы и придавали «Йонаге» еще более величественный вид.

Развернувшись на носу, «Тигр» начал движение вдоль левого борта, и глазам Брента предстал весь исполин — его прямоугольная стальная полетная палуба длиной в три футбольных поля, 186 25-мм зенитных установок, смонтированных по три ствола каждая, 32 наведенных в небо универсальных пятидюймовки, стоявших на орудийных галереях и надстройке, как густой лес или, скорее, пышно разросшаяся молодая роща. И стальным Эверестом вздымалась островная надстройка, над которой уступами-ярусами шли ходовая рубка, флагманский мостик, мостик управления полетами. Все это венчалось приборами управления огнем, решетчатыми антеннами радаров, похожими на исполинские дуршлаги, и тарелками локаторов. Массивная труба, по обе стороны которой шли ряды спасательных плотов и были укреплены прожектора. Кормовой прибор управления огнем. Кран. Еще гроздья антенн и локаторов. И наконец — корма с нависавшей над нею полетной палубой, которая закрывала две пары 25-мм автоматических орудий. Обводы изящного корпуса выдавали в «Йонаге» перестроенный линкор, 406-мм броневой пояс обрамлял ватерлинию, точно водоросли подножие торчащей из воды скалы. «Этот линкор был мощнее и быстроходнее однотипных с ним „Ямато“, „Мусаси“, „Синана“, — с гордостью рассказывали Бренту ветераны „Йонаги“, никогда не устававшие восхищаться своим кораблем.

— Видишь вымпел на гафеле? — спросил Такии. — Нас готовы принять.

Брент взглянул на сигнальный мостик и различил бьющийся на ветру ярко-синий вымпел с белым кругом в середине.

— У тебя хватит сил закрепить пулемет в гнезде и закрыть фонарь, Брент-сан?

— Хватит, — ответил он, хотя вовсе не был уверен в этом.

Медленно подавшись вперед, опустил «Намбу», закрепил его на турели. Боль пронизала все тело от затылка до пяток. Такии заложил последний вираж перед приземлением, а Брент развернулся по ходу самолета. Фонарь был словно изгрызен пулями и осколками, и замок не действовал. Кривясь от боли, он приподнялся, но сейчас же упал в кресло. Снова встал, подался вперед, ухватился за крышку фонаря, но то ли сил у него уже не хватило, то ли направляющие фонаря были погнуты… Он сдался и, глядя, как стремительно приближается к нему палуба «Йонаги», почти прошептал в микрофон:

— Пулемет закреплен. Сдвижную часть фонаря закрыть не удалось.

— Добро. Теперь держись, Брент-сан! Идем на посадку!

Палуба надвигалась на них стальной скалой, под брюхом самолета, как акулья пасть, щерилось море. Брент почувствовал толчок — это вышли шасси и хвостовой гак. Как ни странно, двигатель не сбавлял оборотов: «Такии, зная, что не сумеет дать продольный наклон, вытянул дроссель дальше, чем обычно. Скорость „Тигра“ была слишком велика даже для вполне еще достаточной высоты. Итак, они будут садиться на одно колесо, на высокой скорости и без дифферента на нос.

— Молись своему Иисусу Христу, а я воззову к Будде и к ками[1] синтоизма! — еле слышно сказал пилот.

Брент машинально поднял глаза к небесам, хоть и знал, что все боги, какие только обитают там, не смогут благополучно опустить на палубу эту развалину.

Самолет вздрогнул. Они оказались ниже полетной палубы и неслись на 25-мм установки. Прислуга бросилась врассыпную. Такии еще прибавил газу. Нос приподнялся, крылья закрыли палубу. Нос опустился — под ними была полетная палуба. На мостике поблескивали стекла — на них смотрели в бинокли. Мелькали испуганные лица на галереях, на палубе, с узких проходов между надстройкой и бортом. Офицер в желтом нагруднике запрещающе махал флажками, как ветряная мельница крыльями.

— С дороги, дурачье! — услышал Брент крик старика Такии.

На скорости 110 узлов — на 30 больше, чем предписывалось заходить на посадку, — «Тигр» прыгнул вперед, заваливаясь влево: пилот выключил мотор и дал крен влево, стараясь, чтобы самолет коснулся палубы неповрежденным колесом. Удар колеса о палубу, похожий на орудийный выстрел, грохот лопнувшей покрышки, от которого вздрогнула машина, и следом — резкий сброс скорости. Брента кинуло вперед. Трос аэрофинишера поймал первый гак. Но скорость все равно была слишком велика, трос лопнул, и его стальные стренги со свистом хлестнули по палубе от борта к борту. Попавший под него гаковый матрос был перерублен пополам: ноги отлетели к орудийной башне, а голова и распоротый торс, откуда вываливались кишки и лилась кровь, — за борт.

Времени думать и действовать уже не оставалось. Брент, ослабевший от потери крови, скованный страхом, вцепился в поручни кресла. Силы, кромсавшие корпус «Тигра», швыряли его из стороны в сторону. Освободясь от троса аэрофинишера, бомбардировщик, похожий в эту минуту на подбитую чайку, ищущую, куда бы присесть, заметался, наддал, задрав нос к небу, и рухнул на палубу, обдирая ее хвостом и сломанным, бесполезным крюком.

«Тигр», двигаясь на скорости сто узлов, зацепился за сетчатый стальной барьер левым колесом. И оно, и правое колесо, и стойки шасси, и масляный радиатор, и тормозные тяги, откуда хлестнули красные струи гидравлической жидкости, отлетели разом — как будто их скомкала и оторвала великанья рука. Самолет, подскочив, перевалился через барьер, ударившись о палубу пропеллером, и полетел вдоль правого борта, как пес, который прячет обожженный нос в траве.

Перед глазами Брента все замелькало, взвизгнул металл обшивки, раздались удары, грохот, оглушительный треск. Самолет, потеряв оба крыла и разбрызгивая во все стороны бензин, перевернулся. Брент, вскрикнув, втянул голову в плечи, как испуганная черепаха, стараясь сжаться в комочек, стать как можно меньше. Острые края распоровшегося всего в нескольких дюймах от его головы фюзеляжа завизжали, как попавший в капкан зверь, глубоко пропахали тиковый настил палубы, добрались до стали и высекли из нее искры.

Самолет боком ударился об островную надстройку, и Брент с размаху приложился головой к фонарю. Оглушительно зазвенело и забухало в ушах, в черной пелене, соткавшейся перед глазами, ослепительно вспыхнули звезды — и все исчезло. Наступила тишина, и он закачался над палубой вверх-вниз на лямках своего парашюта. Так вот, значит, что такое смерть? Полный покой, расслабленность, мир… Он закинул руки за голову. И в эту минуту ноздри его уловили запах бензина.

Потом он услышал свист, как будто спустило колесо, и ощутил запах гари. Огонь! Ледяной, цепенящий ужас охватил его, словно по жилам вместо крови побежали льдинки. Он был жив, но ему грозило то, чего он боялся больше всего на свете — сгореть заживо. Он попытался выпутаться из ремней своего парашюта, но руки не слушались, а из носа и рта хлестала кровь. Он чувствовал жар. Пламя уже касалось его… Он просто поджарится здесь, как цыпленок. Брент закричал. Потом опять и опять. Потом самолет дернулся. Послышалось шипение. Струя белой пены ударила в горящий бензин, острые лезвия топоров с лязгом вонзились в обшивку кабины, отдирая листы алюминия. Сильные руки обхватили Брента за плечи, отстегнули привязные ремни, он выскользнул на палубу, прямо в гору белой пены. Потом его потащили по палубе, и тут наконец над ним сомкнулась блаженная тихая тьма.

2

Брент, ощущая какое-то смутное беспокойство и тревогу, медленно выплывал из беспамятства. Лежа на спине, разбросав руки и ноги, он без малейшего усилия плавно поднимался вверх, к поверхности воды, слабо светившейся где-то высоко над головой, и затуманенное сознание успело отметить, что рядом возникла и двинулась навстречу ему разверстая, точно зев пещеры, пасть с рядами кинжально-острых зубов. Челюсти исполинской хищной твари готовы были вобрать его в себя без остатка, проглотить целиком. Горячее дыхание обожгло ему щеку. Он попытался вскрикнуть, но только судорожно всхлипнул перехваченным горлом. Раздался грохот, акула извергла жар и огонь, ткнувшие его желтыми раскаленными пальцами, и Брент в утробном первобытном ужасе хотел вскинуть руки — и не смог: они были связаны. Он задергался всем телом из стороны в сторону в тщетной попытке высвободиться, услышал крики. Но кричал кто-то другой — в этом Брент был уверен.

Но вот он вынырнул на поверхность. Пасть исчезла, а свет стал таким ослепительным, что резал глаза. Голову, казалось, стягивал обруч из колючей проволоки, и невидимый палач закручивал ее все туже. Брент поднял веки и увидел склоненное над собой пергаментное стариковское лицо доктора Эйити Хорикоси и его руку, из которой безжалостно бил этот тонкий и острый лучик света. Брент замотал головой и услышал:

— Приходит в себя.

Слепящий луч милосердно исчез, и Брент различил лица Йоси Мацухары, адмирала Марка Аллена и адмирала Хироси Фудзиты. Все они молча смотрели на него. Он попытался сфокусировать зрачки на лице старого японца, но черты его расплывались, таяли, словно у призрака. «Не адмирал, а тень отца Гамлета», — подумал Брент, собрав остатки юмора.

А ведь арабские газеты и впрямь называли «Йонагу» и его командира «призраками» и «пришельцами из потустороннего мира». Адмирал был таким малорослым и щуплым, что под его синей тужуркой не чувствовалось живой плоти; бугристая, как у доисторического ящера, йодисто-коричневая, словно прокуренная, кожа на голове — совершенно лысой, с венчиком легких как пух седых волос — была покрыта темными пятнами старческой пигментации и затянувшимися язвами солнечных ожогов — следами многих десятилетий, проведенных под палящим солнцем на мостике. Нос был приплюснут, глубоко запавшие губы — почти незаметны, а подбородок — крут и четко очерчен. Посверкивавшие из глубоких темных впадин живые умные глаза, свидетельствуя о железной воле и подспудной силе, смотрели пронизывающе, словно их обладатель был наделен даром не только угадывать чужие мысли, но и читать в человеческих душах, как в открытой книге.

Никто в точности не знал, сколько ему лет, но все сходились на том, что никак не меньше ста. Хироси Фудзита, выходец из аристократической семьи, по окончании Военно-морской академии сражался в Цусимском бою, а во время Первой мировой войны был офицером связи в Лондоне и Вашингтоне, где, подобно многим другим японским морякам, и продолжил между двумя войнами образование. Он участвовал в Вашингтонской военно-морской конференции, где было принято столь унизительное для Японии соглашение, определявшее соотношение количества ее крупных кораблей к судам Англии и Америки как 3:5:5.

Убежденный защитник и сторонник морской авиации, он учился летать в начале двадцатых, когда служил на авианосцах «Кага» и «Акаги», более пятнадцати лет разрабатывал тактику действий торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков, принимал как представитель флота не имеющий себе равных тренировочно-учебный центр в Цутиуре. Вторую мировую войну он встретил в чине капитана первого ранга. Одиннадцатого ноября 1940 года взлетевшие с палубы британского авианосца допотопные торпедоносцы «Суордфиш» дерзким ночным налетом на итальянскую эскадру, стоявшую на рейде Таранто, не только потопили три и серьезно повредили два итальянских линкора, но и навсегда покончили с прежними догмами военно-морского оперативного искусства.

Неделю спустя главнокомандующий императорским флотом адмирал Ямамото приказал Фудзите, Камето Куросиме и Минору Генде разработать план авианосной атаки на Перл-Харбор, где базировались американские ВМС. По типичной для самурая логике, признающей или все, или ничего, Фудзита решил нанести по американской твердыне один, но сокрушительный удар мощью всех семи японских авианосцев. План его был утвержден и одобрен, Фудзите, произведенному в адмиралы, поручили командовать ударным соединением «Кидо Бутай», и он перенес свой флаг на новый и самый крупный авианосец «Йонага», оставив шесть остальных на бездарного адмирала Нагумо. Затем последовало нефтяное эмбарго, наложенное Соединенными Штатами, Великобританией и Голландией, и оставшейся без нефти Японии волей-неволей пришлось атаковать. Получив приказ, эскадра на Курильских островах стала готовиться к рейду.

Но главнокомандующий, не решаясь собрать всю авианосную мощь флота в один кулак и особенно тревожась о судьбе «Йонаги», приказал ему скрытно стать на якорную стоянку в чукотской бухте Сано и там поджидать радиосигнал к походу на Перл-Харбор… Именно в этой Богом забытой бухте авианосец попал в ледяную ловушку и был сочтен погибшим. Кончилась Вторая мировая война, а высшие чины в Главном морском штабе, блюдя самурайскую традицию и кодекс бусидо, никому не открывали возможное местонахождение «Йонаги» — авианосец считался пропавшим без вести. Потом они один за другим поумирали, а про гигантский корабль все забыли.

Однако адмирал Фудзита и его команда, оказавшись в ледовом плену, не забыли о своем высоком предназначении самураев и не пали духом. Пробив проход к побережью Берингова моря, обладающего самыми крупными в мире запасами рыбы, моряки, снабжаемые энергией от геотермального источника в Тихом океане, ждали освобождения больше сорока лет. Многие умерли, но большая часть экипажа, благодаря адмиралу, не дававшему им расслабиться и впасть в уныние и апатию, сохранила прекрасную физическую форму, готовя себя к тому часу, когда плен окончится и они смогут выполняя приказ, атаковать Перл-Харбор. Подобно тем безумцам, которые не признали капитуляции еще многие десятилетия продолжали воевать на островах Тихого океана, моряки «Йонаги» как бы «остановили время» и остались молодыми, тогда как их ровесники давно уже были немощными и слабоумными старцами.

Чудо произошло в 1983 году: под воздействием «парникового эффекта» исполинская ледяная глыба сдвинулась в сторону, как занавес, открывающий сцену, где разыграется великая драма. И получивший свободу авианосец ринулся выполнять приказ, полученный им давным-давно: его стосковавшаяся по делу команда сбивала самолеты, топила корабли, взяла в плен капитана «Спарты» Теда Росса и наконец атаковала Перл-Харбор, пустив на дно «Нью-Джерси» и «Пелелью». За этим последовало триумфальное возвращение в Токио и ошеломительное открытие. Произошло немыслимое: Япония капитулировала. Сутки спустя адмирал Фудзита узнал, что его жена и двое сыновей стали жертвами атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Справиться с этим горем ему помогли начавшаяся война с Каддафи и личный приказ императора, вдохнувший в него новые силы и давший ему новую цель в жизни. Потом было самоубийство Теда Росса в тот самый день, когда его сын Брент, командированный на «Йонагу» разведуправлением ВМС США, ступил на борт авианосца.

…Брент, глядя вверх, собрал все свои силы, сфокусировал зрачки — и из тумана выплыло лицо адмирала, точно выгравированное на меди: его каменная непроницаемость смягчалась в эту минуту проступившим на нем выражением тревоги. Лейтенант попытался было что-то сказать, но губы не слушались его, и он почувствовал себя еще более беспомощным и жалким.

— Как по-вашему, Хорикоси, он оправится? — донесся до него такой знакомый, скрипучий и чуть приглушенный голос адмирала.

— Он контужен, к счастью, не слишком сильно. Пулевые и осколочные ранения лица и головы… Ожоги первой и второй степени для жизни угрозы не представляют. Из шока мы его вывели, но, чтобы снять боли, довольно сильно «накачали» седативными средствами… Крови потерял столько, что обыкновенный человек давно был бы на том свете. Но Брента Росса к обыкновенным никак нельзя отнести. Мы вовремя сделали переливание, и он ожил как по волшебству.

— Так что там у него с лицом?

— Я штопал его весь вечер. Грудь была словно дырявая циновка, истыканная ножом безумца. Чтобы собрать его по кусочкам, понадобилось наложить сто двадцать швов.

«Шалтай Болтай сидел на стене… — мелькнуло в голове у Брента. — Шалтай Болтай свалился во сне…» Ему хотелось рассмеяться, но вместо смеха раздалось только какое-то горловое бульканье.

— Стонет? — услышал он низкий бас Мацухары.

— Возможно, он пытается что-то сказать, — предположил Хорикоси.

— Не… пытаюсь, а… говорю… болван… — сумел наконец произнести Брент.

— Смотри-ка, очнулся! — обрадовался старый Хорикоси, и все вокруг с облегчением рассмеялись.

Потом раздался негромкий голос с характерными интеллигентными интонациями:

— Скоро поправишься, Брент, ты пошел в отца, а он был на диво крепок.

Высокий человек лет шестидесяти с серо-зелеными глазами и удивительно густыми седыми волосами, челкой падавшими на лоб, склонил над кроватью бледное лицо, казавшееся особенно белым рядом с желто-смуглыми лицами японцев. Это был адмирал Марк Аллен, начальник военно-морской разведки в зоне Тихого океана, вместе с Брентом прикомандированный к «Йонаге». Он вырос и получил образование в Японии, где его отец был военно-морским атташе, а потому свободно говорил по-японски (как и на многих других языках) и был крупным специалистом по истории и культуре Востока.

Окончив Военно-морскую академию в Аннаполисе, он служил на торпедном катере, а потом был командиром одной из первых субмарин класса «Гато». Однако страсть к авиации возобладала, и Аллен, получив «крылышки»[2] в Пенсаколе, стал пилотом пикирующего бомбардировщика «Дуглас-SBD», приписанного к палубной авиации «Лексингтона». Там он познакомился и подружился с Тедом Россом, отцом Брента, летавшим на его самолете стрелком. Именно он за необузданную вспыльчивость прозвал его Порох Росс.

Марк Аллен сделал двадцать три боевых вылета и был сбит над Коралловым морем, где затонул тогда и его авианосец. Потом он служил на «Йорктауне» и «Уэспе» помощником руководителя полетов и сумел выплыть после того, как оба корабля один за другим были пущены японцами на дно. К нему крепко прилипло шуточное прозвище «глубоководная непотопляемая торпеда „Марк-1“, и многие отказывались служить с ним, считая, что он родился под несчастливой звездой.

Однако Аллен сумел переломить свое невезение и был с повышением назначен руководителем полетов на один из новых авианосцев класса «эссекс». Именно он направлял самолеты, потопившие японский линкор «Ямато» во время его злосчастной атаки на Окинаву 7 апреля 1945 года, а всего он принимал участие в двенадцати морских сражениях, заработав Военно-морской крест и медаль «За выдающиеся заслуги». После уничтожения «Ямато» его представили к медали Почета, которую он, правда, так и не получил. Зато его несколько раз упоминали в приказах, а президент Трумен направил ему личную благодарность.

После войны они вместе с Россом попали в число сотрудников Сэмюэла Моррисона, писавшего капитальный труд «ВМС США во Второй мировой войне». Совместная работа сблизила их еще больше, и, когда в 1953 году Тед женился на Кэтлин Игэн, в свидетели он позвал Аллена, а тот, годом позже венчаясь с Кейко Моримото, разумеется, захотел, чтобы шафером на бракосочетании стал Порох. И когда у него родился Брент, в роли восприемника он видел только своего старого друга.

И вот теперь, увидев полные жалости и тревоги глаза Аллена, Брент попытался успокаивающе улыбнуться:

— Я… уже ничего…

— Конечно! Конечно! У тебя же, как у Тибальта, девять жизней!

Оба американца рассмеялись, а японцы, очевидно, не читавшие «Ромео и Джульетту», недоуменно переглянулись.

— Ты молодчина, Брент, — пробасил Йоси Мацухара. — Одного «мессера» сбил, второй еле уполз. — Он отстегнул от пояса меч. — Я принес его тебе. Офицеры «Йонаги» имеют право не расставаться со своими мечами даже в лазарете. Вот здесь, над койкой, мы его и повесим. — Он приладил меч к изголовью госпитальной кровати.

Брент внимательно следил за его движениями: у этого закаленного клинка в инкрустированных драгоценными камнями ножнах, украшенных искуснейшей резьбой, которая запечатлела важнейшие события рода Коноэ, была своя история. Последний в роду, лейтенант Нобутаке Коноэ вручил его Бренту перед ритуальным самоубийством, выбрав американца своим кайсяку, хотя терпеть его не мог и даже пытался убить. Однако Брент был храбр, обладал огромной физической силой и оправдал возложенную на него честь. На глазах адмирала Фудзиты и сотни его офицеров он одним отчетливым ударом обезглавил лейтенанта. Правда, потом у него начался приступ рвоты, которая мучила его еще двое суток.

Воспоминания Брента были прерваны Эйити Хорикоси.

— Молодцом, молодцом, мистер Росс. Скоро будем кушать как все люди, а не через трубочку, — он показал на введенную в вену Брента иглу, которая была присоединена к пластиковой трубке капельницы с физиологическим раствором. — Такеда, — обратился он к санитару в белом халате, — пока все-таки продолжай давать пятипроцентный раствор декстрозы с половинной солевой концентрацией из расчета тысяча пятьсот кубиков в час.

Такеда поклонился и торопливо записал назначение.

— Будут боли, — продолжал Хорикоси, — сделаешь ему четыреста единиц демерола раз в четыре часа. Но не больше. Понял?

— Понял, — высоким, срывающимся на фальцет голосом ответил тот.

— Такии… — сказал Брент. — Лейтенант Йосиро Такии. Как он?

Хорикоси еще не успел ответить, как все обернулись на громкий протяжный стон, донесшийся с соседней койки. Брент осторожно перекатился на бок и увидел под ожоговым навесом неподвижную, сплошь забинтованную, словно египетская мумия, фигуру, утыканную пластиковыми трубками, входящими во все отверстия тела. Носа не было — подающие кислород трубки были присоединены к двум круглым дыркам, черневшим в бинтах.

— Такии… — в ужасе воскликнул Брент. — Это мой командир!

— Он был просто пропитан бензином, — хрипловатым голосом сказал Фудзита. — Не сразу удалось… сбить пламя.

— Ожоги третьей степени. Голова — целиком, шея, обе руки, плечи, спина… По «правилу девяток»[3] — сорок пять процентов поверхности тела.

— Каких еще девяток? О чем вы, доктор? У него же нет носа! А уши? Глаза?

Хорикоси, уставившись поверх головы Брента на меч, еле слышно ответил:

— Нет у него ни ушей, ни глаз.

— Он потерял зрение и слух, почти половина его тела уничтожена! Зачем же вы его лечите, зачем стараетесь сохранить ему жизнь?

Глаза старого доктора блеснули, словно кусочки полированного оникса:

— Зачем? Затем, что это — мой долг. Я восстанавливаю то, что уничтожаете вы! Здесь, — он обвел вокруг себя рукой, — здесь идет такое же сражение, как и в небесах, где вы превращаете друг друга вот в такое… — Он ткнул пальцем в сторону обожженного летчика, в изголовье которого тоже висел меч. — Но я сражаюсь со смертью, а вы — с жизнью. — Он, явно не робея перед офицерами в высоких чинах, окинул их вызывающим взглядом. — Чудес от меня не ждите: увечить и убивать легче, чем спасать и лечить!

Адмирал Фудзита выпрямился, в глазах у него вспыхнул опасный огонек. Но прежде чем он успел заговорить, с койки обожженного Такии донесся пронзительный, протяжный стон — словно флейтист во всю силу своих легких опробовал инструмент, — который царапал нервы, как скрип железа по стеклу, леденя кровь в жилах и бросая людей в озноб.

— Такеда! — приказал Хорикоси, — введи ему сто миллиграмм демерола.

— Господин старший фельдшер… Я только что…

Такии снова, еще громче, застонал, попытался повернуть спеленутую бинтами голову.

— Не пререкаться! Делай, что тебе говорят!

— Есть!

Катая по скулам желваки, санитар взял со столика шприц и выпустил его содержимое в одну из капельниц, укрепленных над кроватью летчика. Стоны почти сразу же стали стихать.

Хорикоси как ни в чем не бывало повернулся к Фудзите:

— С вашего разрешения, господин адмирал… Меня ждут, — он кивнул в сторону длинного ряда тридцати госпитальных коек, двенадцать из которых занимали раненые.

— Работайте, — отвечал тот. — И нам пора заняться делами.

Следом за адмиралом к дверям направились все остальные. Брент, осененный пугающей догадкой, крикнул им вслед как мог громко:

— Арабская эскадра?..

— Мы всадили авианосцу две торпеды ниже ватерлинии, — не останавливаясь, бросил через плечо адмирал, — и арабы убрались.

— Слава Богу, — прошептал Брент, снова откидываясь на подушку. Забытье стало путать его мысли.

Американский лейтенант с поразительной быстротой восстанавливал силы. Хотя ожоги вызывали мучительный зуд, а швы неприятно стягивали тело, он проснулся наутро бодрым и без головной боли. У койки стояли Хорикоси, Такеда и еще несколько санитаров, прилаживавших над его правой, обожженной горящим бензином ногой маленькую ожоговую «люльку».

— Прекрасно… Капиллярное наполнение просто прекрасное… — бормотал старый фельдшер, откидывая простыню и осматривая ожог.

— Да? А как там с «правилом девяток»? — весело спросил Брент.

От улыбки все морщины на лице Хорикоси пришли в движение.

— Схватываете на лету, мистер Росс! Одна нога — девять процентов, — он склонился ниже и потыкал в ожог иголочкой из нержавеющей стали. Брент только моргнул, но не застонал. — Так… Формируются пузыри и струпы… Пострадал только эпидермис… Поверхностный ожог… — бормотал фельдшер, не оборачиваясь.

— А что это значит? — осведомился Брент.

— А значит это, что у вас, лейтенант, ожоги второй степени, обширные, но поверхностные. Затронь они ткани поглубже, была бы третья степень. — Он полуобернулся к санитару: — Продолжай делать солевые ванночки комнатной температуры.

— Скажите, доктор, что известно о Розенкранце? И об арабской эскадре? — неожиданно спросил Брент.

— Ничего мне не известно. Убийства не по моей части. Их спрашивайте, — Хорикоси показал в ту сторону, где находилась флагманская рубка.

— Вливания? — держа наготове пюпитр с наколотым на него листом бумаги, спросил Такеда.

— Продолжай давать пятипроцентный раствор декстрозы и раствор Паркленда. Пусть получает как можно больше жидкости — пьет, пока из ушей не польется! И следи за количеством мочи. Если его сосуды достаточно хорошо удерживают коллоиды, мы сможем вымывать всю дрянь мочегонными и уже завтра утром снять капельницу.

— Я вас не понимаю, доктор, — ошеломленно сказал Брент. — Как это вам ничего не известно об арабах?

— Да вот так! Неизвестно — и все! — Хорикоси гневно распрямился. — Вот утка, лейтенант! Ваша задача — регулярно заполнять ее доверху, и тогда мы вынем у вас из вены эту иголку. Понятно? Пить и писать, пить и писать, остальное вас не касается!

Еще год назад, когда Брент впервые познакомился со старшим фельдшером Хрикоси, тот поразил его. Он принадлежал к числу «коренных» моряков «Йонаги» и пришел на корабль в 1938 году, став санитаром. Во время сорока двух лет ледового плена, когда все пять судовых врачей один за другим переселились в лучший мир, Хорикоси обнаружил редкостные дарования клинициста и искуснейшего хирурга и постепенно стал брать медсанчасть авианосца в свои руки. Когда же в 1967 году умер последний врач, адмирал, глубоко презиравший медицину и медиков, которых он иначе как «шарлатанами и коновалами» не звал, проникся к фельдшеру доверием, вручил ему бразды правления, приказав подобрать себе помощников из числа самых толковых и старательных санитаров. Адмирал знал, что премудрости врачебной науки постигаются не по учебникам и руководствам, а в ежедневной практике, передаются от мастера — подмастерью, и без колебаний назначил фельдшера начальником МСЧ.

Хорикоси чувствовал себя в судовом лазарете полновластным хозяином и относился к надменным офицерам без того раболепия, которое предписывали уставы и традиции императорского флота. Даже когда в его владениях появлялся сам адмирал Фудзита, фельдшер был с ним почтителен без заискивания и вежлив без подобострастия. Он знал себе цену и был уверен в себе, — может быть, этим объяснялась его независимость, граничащая с высокомерием. Он наотрез отказался пройти аттестацию на получение офицерского звания, сказав Фудзите, что не ему, темному и необразованному крестьянскому сыну, носить золотые нашивки.

Когда «Седьмой авианосец» вошел в Токийский залив, командование Сил самообороны тут же предложило укомплектовать МСЧ дипломированными военными врачами, но адмирал, к полному восторгу Хорикоси, отказался от этого. В судовую роль было внесено лишь несколько юных санитаров, которых четверо ветеранов с ходу принялись школить и жучить. Сам Хорикоси внимательнейшим образом штудировал медицинскую литературу, заказывал самые последние новинки оборудования и фармацевтики. Благодаря его усилиям МСЧ авианосца превратилась в первоклассное лечебное учреждение, не уступавшее лучшим клиникам мира. Вскоре начались тяжелые бои с террористами, и койки лазарета заполнялись моряками со всеми видами увечий и ран. Многие погибали — в том числе совсем молодые, — и у надменно поджатых губ Хорикоси появились горькие складки.

— Да! Такеда! — сказал он. — Проследи, чтобы он съедал не меньше тридцати яиц в день.

— Куда мне столько? Я же кукарекать начну! — возразил было Брент.

— Организму нужен полноценный белок. Если не хочешь лейтенант, попасть в суп, — подмигнул Хорикоси, — ешь яйца!

— Какой еще суп? — спросил Брент, подозревая подвох.

— А то ты не знаешь, что делают с петушками, которые только кукарекают, а кур не топчут? Белок, лейтенант, натуральный протеин, и курочки будут тобой довольны, как и раньше.

С кровати Такии опять донесся стон. Со всех лиц исчезли улыбки, и госпитальная палата словно погрузилась в вязкую ледяную жижу, от которой всех пробрал озноб. Хорикоси и Такеда торопливо подошли к обожженному летчику и сдернули простыню, закрывавшую «люльку».

— Может быть, увеличить дозу, господин старший фельдшер? — спросил Такеда. — У него, наверно, повысился порог привыкания.

— Да нет, — покачал головой Хорикоси. — Оставим прежнюю дозу демерола, но сначала я его осмотрю.

Насколько Бренту было известно, Йосиро Такии не приходил в сознание. Его обугленное тело с глубоко и прерывисто дышавшей грудью жило и осуществляло все свои процессы лишь благодаря неусыпным заботам санитаров, менявших емкости капельниц, подносивших и уносивших судна.

— Какие у него шансы? — негромко спросил Брент.

— Учитывая возраст, глубину и площадь ожогов — десять из ста.

— Господи Боже! Ни ушей, ни носа, ни глаз!.. — он осекся, почувствовав острую боль в груди. Такеда по знаку Хорикоси сменил шприц, и Брент сморщился, когда игла больно клюнула его в руку. — Это вы для того, чтобы заткнуть мне рот, я знаю.

— Когда и чем тебя колоть, лейтенант, решаю я, — отрезал Хорикоси. — Такеда, продолжать эндотрахеальные интубации и следить за мочеиспусканием, — ледяным профессиональным тоном распорядился он.

— Трахеотомия?

— В том случае, если он будет задерживать воду и разовьется тяжелый отек.

— Ясно.

— Солевые компрессы, Такеда. И не забывай регулярно измерять ему давление.

Санитар понимающе кивнул.

— И десятипроцентный сульфамилон?

Хорикоси на миг задумался.

— Сульфамилон способствует рассасыванию струпов, но как бы он нам не преподнес нарушения кислотно-щелочного баланса, а проще говоря — ацидоза… Нет! Переходи на пятипроцентный — три раза в день.

Брент, оглушенный потоком непонятных слов, слушал, как Хорикоси делает одни назначения, отменяет другие, и в нем закипала глухая ярость. Зачем спасать Такии? Зачем они борются за то, чтобы продлить это существование? Он уже, можно сказать кремирован. Если даже чудом он выживет, то что это будет за жизнь — без ушей, без носа, без глаз, с постоянными мучительными болями в наполовину уничтоженном огнем теле?! Такое не привидится даже самому изощренному мастеру голливудских спецэффектов. Голос Хорикоси продолжал рокотать на одной ноте, точно басовая виолончельная струна, и под действием демерола Брент стал мягко погружаться в забытье.

А ночью он впервые услышал какие-то странные звуки, похожие на вой ветра в лесной глуши: казалось, он шуршит листьями, шумит в ветвях, гнет их и сталкивает друг с другом, ломая и сбрасывая наземь. Из этого шелеста постепенно выделялись членораздельные звуки, а они складывались в его имя: «Брент-сан… Брент-сан…» Потом все смолкло.

Лейтенант повернул голову к соседней койке. Такии был мертвенно неподвижен. Да может ли он говорить? Ведь Брент во время перевязки видел его лицо — то, что от него осталось: губ не было вообще, свороченная к самому уху челюсть зияла двумя рядами почерневших, как нечищенное серебро, зубов.

Брент еще целый час, пока санитар не сделал ему спасительный укол, не мог заснуть.

На следующий день боли совсем стихли, сменившись зудом. Брент отказался принимать болеутоляющее, и туман у него в голове наконец-то рассеялся. Кроме того, ему сняли капельницу, и он впервые за все эти дни получил относительную свободу движений — в пределах своей койки, разумеется.

В палату вошел Йоси Мацухара, и Брент брюзгливым тоном больного сказал:

— Не слишком-то вы торопились, подполковник, навестить товарища. Куда ты запропал, Йоси?

— Служба, служба, Брент, дел по горло. Не все могут позволить себе роскошь валяться в лазарете и бездельничать.

— Что же, за двое суток не мог выкроить для меня минутки?

— Прошло не двое суток, — летчик присел у его кровати, — а почти целая неделя. И я бывал у тебя ежедневно — ты спал.

— Не может быть! — ошеломленно воскликнул Брент. — А давно мы в порту? — Как и всякий опытный моряк, он на слух по шуму машин, по отсутствию толчков мог определить, что «Йонага» находится не в открытом море.

— Вчера вошли в Йокосуку и стали в доке В—2.

Брент почувствовал какое-то саднящее чувство беспокойства:

— Ты говорил, что мы всадили две «дуры» в арабский авианосец? Говорил или мне это приснилось? Меня так накачали морфином, что в голове все перепуталось… — добавил он смущенно. — Вроде говорил, да? Вчера? Или я брежу и грежу?

Йоси улыбнулся, участливо заглянул ему в глаза:

— Нет, старина, ты не бредишь и не грезишь. Я говорил, только не вчера, а шесть дней назад. В то утро, когда тебя ранило, мы обнаружили их в двухстах милях к востоку и действительно повредили двумя торпедами авианосец класса «Маджестик». Арабы убрались в Макассарский пролив, наверно, будут чинить его где-нибудь в Сурабае.

— Хорикоси отказался беседовать со мной на эту тему, — Брент показал туда, где в конце палаты, за стеклянной перегородкой находился кабинет начальника МСЧ.

— Да, он не без придури. Ненавидит войну.

— Ненавидит войну и служит на боевом корабле, на действующем флоте… Перевелся бы куда-нибудь.

— Некуда ему переводиться, Брент, — покачал головой Мацухара. — О семье своей он знает только то, что она погибла. Он один как перст. Да и адмирал никогда в жизни его не отпустит — он, что называется, — светило. Светило-самоучка.

— Полоумное светило.

Летчик усмехнулся:

— Мы все не вполне нормальные, Брент. Если на минутку задуматься, чем мы занимаемся, чем добываем себе на пропитание.

Брент, позабавленный этой странной логикой, хмыкнул, но мысли его тут же вернулись к прежней теме:

— По международному морскому праву арабы могут находиться в порту нейтрального государства не свыше семидесяти двух часов.

— Какое там международное право?! Какой нейтралитет? — саркастически расхохотался Мацухара. — Есть только право сильного и сила нефти.

— Так ты думаешь, «Маджестик» станет на ремонт на какой-нибудь индонезийской верфи?

— Индонезия — член ОПЕК, Индонезия поддерживает Каддафи, Индонезия хочет жить. Стало быть, примет арабский авианосец.

— Но ведь это дело нескольких месяцев. Мы подберемся поближе и пустим его на дно прямо в гавани.

Йоси покачал головой:

— Нет. У арабов есть базы на Борнео и в Халамахаре. Никогда адмирал без крайней необходимости не сунется в точку, куда дотягивается авиация наземного базирования. Он дождется, когда «Маджестик» выйдет в открытое море, на оперативный простор. И вот тогда…

Мысль Брента работала с прежней отчетливостью, и недоуменные вопросы наперебой требовали ответов:

— Марианские острова. Розенкранц. Арабские десантные суда…

— Над западным побережьем Сайпана в бухте Танапага я засек транспорт.

Брент недоуменно вскинул бровь:

— Мы же проходили над Мажиссьен-Бэй и ничего не видели.

— И скорее всего транспорт этот высадит «коммандос», — продолжал Мацухара.

— Пятый специальный саперный батальон или парашютную бригаду?

— Теперь я вижу, Брент, что с головой у тебя все в порядке. Да. Седьмую парашютно-десантную бригаду и усиленный батальон. В сущности, почти полк.

— Да ведь я помню, как полковник Бернштейн докладывал об этом на совете. «Моссад» несколько месяцев назад засек эти спецвойска, несколько транспортов и десяток новых субмарин. Все девицы из веселых домов Триполи и Бенгази — на жалованье у израильтян: «девочки» и рассказали об исчезновении их постоянных клиентов из Седьмой бригады.

— С такими союзниками мы непобедимы, — заметил Мацухара, и оба засмеялись. — Ну так вот: субмарины типа «Зулус», восемь единиц.

— Помнится, Бернштейн говорил о десяти.

Летчик негромко засмеялся:

— Верно. Было десять. Но две мы потопили к востоку от Роты. Две лодки и транспорт. Взяли пленных. Откуда, ты думаешь, у нас такие обширные сведения?

— Вытрясли?

— Вытрясли. Адмирал Фудзита, как ты знаешь, умеет быть очень настойчивым.

Да, Брент знал, до каких пределов простиралась «настойчивость» старого самурая. Ему не раз приходилось видеть, как пленных били, пытали, а после получения от них нужной информации — расстреливали или обезглавливали. Фудзита был мастером допросов: поначалу Брент с трудом переносил эти процедуры, но потом, узнав, как арабы обошлись с командой и пассажирами захваченного и угнанного в Триполи лайнера «Маеда Мару» — больше тысячи человек было удавлено, — он стал считать жестокое обращение с ливийцами в порядке вещей.

— Они заняли и Сайпан, и Тиниан, — продолжал летчик.

— Авиабазы?

— Конечно. И их авиация дальнего действия сможет оттуда наносить по нам удары.

— А у них есть АДД?

— Будет. Они превратили в бомбардировщики три эскадрильи: «Констеллейшн», DC—4 «Скаймастер» и DC—6 «Лифтмастер» — и усиленно тренируют экипажи.

— Агвиджан они тоже взяли?

— Пока нет. Там наша агентура. Местность ровная, как стол, — высадиться трудно. Наши люди смотрят за обоими островами: пока никто не прилетал. — Мацухара стал разглядывать сложенные на коленях массивные руки. — А вот о Розенкранце известно только, что он сел на вынужденную в Тиниане.

— Да? Это точно?

— Точно, — Мацухара постучал кулаком о ладонь другой руки. — Я всадил в него целую серию 20-мм, но потом боги отвернулись от меня — патроны кончились.

— Ничего, Йоси, когда-нибудь мы добьем этого негодяя, никуда он не денется.

— Я никому его не отдам, Брент-сан.

— Ладно. Бросим жребий.

Летчик рассмеялся, но тут же оборвал смех и, стиснув челюсти, устремил пристальный взгляд на висевший в изголовье меч.

— Император очень болен, — проговорил он негромко и медленно, словно у каждого произносимого им слова был нестерпимо едкий вкус. — Его дни сочтены. Говорят, у него рак. Уже было желудочное кровотечение. Я чувствую, что через несколько недель ему предстоит встреча с богами — его родственниками.

— Поверь, Йоси-сан, мне очень жаль… Я знаю, какую роль играет микадо в вашей жизни…

— Роль?! — вскинулся японец. — Ты знаешь, что такое «кокутай»? — спросил он, хотя ему было отлично известно, насколько глубоки познания Брента в японской культуре, и он сам провел немало часов, обсуждая с юным американцем «Хага-куре», тонкости буддизма, синтоизма, японской живописи и поэзии.

— Разумеется. Император — это Япония.

— Верно. Но это еще не все. Император — это наша душа, наше сердце, воплощение национального самосознания.

— Но, говорят, наследник престола Акихито — во всех отношениях достойный человек.

— Да. Япония будет счастлива, получив такого правителя, — летчик порывисто поднялся, точно переменой позы мог отогнать мрачные мысли. — Ты гораздо лучше выглядишь сегодня, Брент-сан.

— Надеюсь, что через несколько дней буду в строю, — американец с готовностью поддержал новый оборот разговора.

— Не торопись, Брент-сан, надо отлежаться.

— Да что ты, Йоси! Арабы пронюхают, что я валяюсь в лазарете, и завтра же будут разгуливать по Гинзе.

Оба рассмеялись. Мацухара пожал ему руку и двинулся к выходу из палаты.

Ночью Брента снова разбудили странные звуки, схожие с шелестом деревьев под ветром. «Брент-сан… Брент-сан», — шуршала листва.

Осторожно приподнявшись, он спустил ноги с кровати и встал на палубе, слабо освещенной с двух сторон: слева в дальнем конце горела единственная лампа под матовым колпаком, справа за стеклянной перегородкой сидел дежурный санитар. «Брент-сан…» — снова прошуршал ветер. Нет, это не ветер — его звал Такии. Но это же невозможно!

Брент склонился над туго спеленутым коконом, приникнув ухом к тому месту, где должна была находиться забинтованная голова, — и сквозь посвистывание и похрипывание мокроты, булькавшей в обожженной груди, словно там все время вздувались и лопались пузыри, разобрал невнятные слова, смысл которых был предельно ясен:

— У-бей ме-ня… у-бей ме-ня…

Брент отшатнулся и похолодел, словно услышал обращенные к нему слова призрака.

— Это еще что такое, мистер Росс?! — раздался рядом другой голос — высокий и ломкий. — Вам нельзя подниматься с постели.

Брент оглянулся: дневальный санитар, старшина второй статьи Харуо Катаяни, при каждом шаге повизгивая резиновыми подошвами по линолеуму, спешил к нему из дежурки.

— Мне показалось, он что-то сказал, — сам не зная почему, солгал Брент.

— Что вы, мистер Росс, это невозможно, — санитар взял со столика шприц. — Наверно, просто застонал. — Он выпустил содержимое шприца в емкость на штативе. — Ну вот. Сейчас стихнет.

Брент снова лег на свою койку:

— Да, старшина. Я ошибся. Конечно, он просто стонал.

Он не сводил глаз с Такии до тех пор, пока уже под утро сон не одолел его.

На следующий день Йосиро Такии был безмолвен и неподвижен, как труп, и Брент невольно засомневался — не почудился ли ему вчера ночью голос летчика. Но ведь он уже не получает болеутоляющих и снотворных, голова у него ясная, тело обрело прежнюю силу, и завтра его собираются выписать. Он не сводил глаз с соседней койки, следя, как санитары делают перевязку, и голова Такии напомнила ему те обугленные головешки, которые он видел в камине в отчем доме. Голова Такии сгорела до костей — кожи и мышц не было вовсе — и была похожа на пурпурно-черный склон вулкана после извержения: весь в затверделых корках, буграх и складках застывшей лавы.

В полдень он опять услышал что-то подобное хриплому клекоту, донесшемуся с соседней койки, и уставился на летчика. Воздух со свистом проходил сквозь его трахею, застревая и булькая в скоплениях мокроты. Такии вдруг влажно, хрипло закашлялся — струя желтой слизи фонтанчиком брызнула изо рта. Санитары в то же мгновение оказались у его койки. «Откачивать!» — бросил Такеда. Каятани поспешно ввел пластиковую трубку в рот летчика, и Брент услышал слабый свист.

Весь день Такии не издавал ни звука, а ночью все началось снова. Сначала бульканье, потом шорох. Однако Брент уже был на ногах и склонялся над койкой летчика. Нечленораздельные обрубки слов, сливаясь воедино, звучали невнятно, и о смысле их приходилось догадываться, но все же это была человеческая речь. Такии говорил, и Брент понимал его.

— Брент-сан… ты слышишь меня?..

Брент придвинул губы почти вплотную к тому месту, где когда-то были уши Такии:

— Да, Йосиро-сан, слышу! Я слышу тебя!

— Брент… Друг… Убей меня…

Американец ошеломленно глядел на него, потеряв на миг дар речи.

— Не могу, — наконец выговорил он.

— Ты должен… должен это… сделать, — Такии смолк, и Брент подумал, что летчик вновь впал в беспамятство. Но вот опять послышалось: — Ты ведь… любишь меня, Брент-сан?

— Конечно, Йосиро, я твой друг.

— Тогда убей меня… Я хочу умереть… как самурай, а… не так… Помоги, как ты помог… Коноэ… Моим мечом. Одним ударом…

— Не могу!

— Прошу тебя… — Запеленутый в бинты кокон затрясся. Такии плакал. — Мне так… так больно… Во имя Будды, помоги… Мечом… Моим мечом… — голос его пресекся.

Брент медленно, как загипнотизированный, выпрямился. По щекам его катились слезы, могучие плечи ходили ходуном, он задыхался и ловил ртом воздух, словно шею его стягивала удавка. Глаза его метнули быстрый взгляд в дальний конец, где за стеклянной перегородкой ярко освещенной дежурки углубился в книгу санитар. Раненые, накачанные наркотиками, спали — никто даже не постанывал во сне. Брент вдруг понял, что на Такии болеутоляющие уже не действовали. Он, пересиливая невыносимые страдания, старался не стонать, чтобы ему не увеличивали дозу седативных средств, затемняющих сознание, — он хотел использовать момент просветления, чтобы убедить друга помочь ему умереть достойно.

Брент всем одеревенелым корпусом повернулся к изголовью, где висел меч. Потянулся, ухватясь одной рукой за ножны, а другой — за обтянутую кожей рукоять, снял меч, резко лязгнувший о спинку кровати.

Санитар оторвался от своего романа.

— Головой… к северу… — прошелестел Такии.

Брент кивнул, словно тот мог его видеть. Будда умер, обратясь головой в сторону севера, и лейтенант Йосиро Такии, как убежденный сторонник его учения хотел последовать его примеру, надеясь, что это поможет ему достичь райского блаженства в загробном мире — нирваны. Брент медленно развернул кровать, но одно из ее резиновых колесиков от неосторожного движения громко взвизгнуло, задев о линолеум.

Дневальный санитар, привлеченный необычным звуком, стал вглядываться в полутьму палаты.

Брент, крепко стиснув рукоять, потянул меч, и клинок с высоким поющим звуком, подобным звону малого храмового колокола, послушно вылез из ножен.

Санитар поднялся на ноги.

Брент, взявшись за эфес обеими руками, поднял меч к правому плечу и произнес заупокойную буддистскую молитву:

— Смерть мгновенна, как всплеск волны. Возрождение ждет тебя, друг. Ты пройдешь, Йосиро-сан, по Великому Пути, и Благословенный пойдет рядом. Ты обретешь постижение четырех благородных истин, а с ними — мир… — И, помедлив еще мгновение, добавил то, что помнил из «Хага-куре» не наизусть, но стараясь передать смысл: — Тела в горах, тела в морской пучине, я отдал жизнь за императора, и боги встретят меня улыбкой…

Санитар повернул выключатель, и в палате вспыхнул свет. Он взглянул в дальний конец госпитального отсека и, вскрикнув «нет!», кинулся к двери.

Брент, ощущая, как впиваются в ладони резные серебряные накладки рукояти, все выше и выше заносил над головой меч, принимая классическую позу сражающегося самурая. Самурай входит в мир по обряду синтоизма, покидает его так, как заповедал Будда. Такии сделал все, что было в его силах, и совесть его чиста. Брент глядел вниз, на жилистую и тонкую старческую шею. Это будет нетрудно. Перерубить ее легче, чем саженец бальсы. Шаги за спиной приближались. Снова послышалось: «Нет! Нет!»

Брент улыбнулся:

— Прощай, друг.

Вложив в удар всю свою силу, он описал мечом сверкающий полукруг. Девятислойный стальной клинок, изготовленный в семнадцатом веке прославленным оружейником Йоситаке, не уступал дамасским — откован на совесть, закален на славу, сработан тонко и точно, как драгоценное украшение, остер и направлен, как бритва, и — ничего лишнего, как в трехстишии хайку. Меч знал свое дело и запел в воздухе на высокой хищно-ликующей ноте, оборвавшейся глухим стуком и хрустом рассеченных шейных позвонков. Руки, направлявшие его, были так сильны, что меч не только снес голову Такии, но и пробил матрас до самых пружин.

Брент разжал пальцы, и меч упал на палубу. Секунду американец стоял неподвижно, глядя на убитого им друга, голова которого откатилась к правому плечу. Из перерубленных артерий и яремных вен хлестала кровь, тело содрогалось в последних конвульсиях.

— Покойся с миром, друг, — сказал Брент.

— Господин адмирал! Перед вами — убийца!

Старший фельдшер Хорикоси, вытянувшийся перед дубовым столом Фудзиты, был бледен как полотно, побелевшие губы поджаты, мохнатые седые брови сдвинуты, черные узкие глаза сверкали гневом.

Напротив, напряженно выпрямившись, стоял Брент в зеленой робе. Сам адмирал сидел за столом, по бокам которого помещались два глубоких кожаных кресла. Маленький круглый стол в центре салона окружали еще несколько стульев с жесткими сиденьями и прямыми спинками. В углу возле двух телефонов дежурил вахтенный, а у единственного входа навытяжку стояли часовые — двое коренастых матросов с пистолетами у пояса. За спиной адмирала на переборке висели портрет императора Хирохито на коне и карты Тихого океана и Японского моря. В салоне не было ни компьютеров, ни мониторов.

— Это было хладнокровное, преднамеренное, зверское убийство!..

Адмирал снял маленькие очки в стальной оправе и взглянул на американского лейтенанта. Он долго, храня полное молчание, рассматривал его, словно пытаясь проникнуть сквозь бесстрастную маску и прочесть мысли, лихорадочно крутившиеся в голове Брента. Тот был взволнован, но уверен в своей правоте и ни минуты не раскаивался в содеянном. Он не произнес пока ни слова — ему казалось, что объяснения и оправдания опорочат светлую память о Такии.

— Что ж вы молчите, лейтенант? — сказал наконец Фудзита.

— Считаю неуместным оправдываться и тем более просить снисхождения, господин адмирал.

— Разумеется. Вам не в чем себя винить, и нам вас обвинять не в чем, — Фудзита побарабанил по столу пальцами, похожими на высохшие корни. — Как я понимаю, лейтенант Такии попросил вас избавить его от мук и даровать ему смерть от меча. Верно?

— Так точно, господин адмирал, — вздохнув, негромко ответил Брент.

— Что за чушь! — вскричал Хорикоси. — Как он мог кого-нибудь о чем-нибудь просить, если ему нечем — понимаете, нечем! — было говорить?! Вам, лейтенант, просто надоело слушать его постоянные стоны и чувствовать рядом этот смрад!..

Адмирал поглядывал то на одного, то на другого, и этот странный, будто оценивающий возможности противников взгляд был хорошо знаком Бренту: он не раз уже замечал его, когда Фудзита разбирал тяжбы или конфликты, и порой ему казалось, что старику доставляет удовольствие обмен резкостями — если не ударами. Быть может, сорок два года ледового заточения научили его, что злость, обида и гнев не могут копиться под спудом, а непременно должны выйти, прорваться на поверхность, даровав облегчение и очищение. Потому он не только терпел, но и поощрял столкновения своих подчиненных. Так или иначе, на лице адмирала читалось явное удовольствие.

А Брент чувствовал, как раскаленная змея гнева бьется о его ребра, как нарастает в нем, требуя выхода, ярость. Он прямо глянул сверху вниз на Хорикоси, выдерживая его взгляд:

— Это ложь! Мой командир заслуживал участи лучшей, чем та, которую вы ему уготовили, хоть и делали все, что было в ваших силах, все, на что способна медицина! Я не мог допустить, чтобы боевой летчик гнил, как забытая в золе и обуглившаяся картофелина, — это было недостойно его! Я даровал ему смерть, которой он заслуживал! А если кому-то это не нравится — мне на это плевать!

— Еще бы не наплевать! — ядовито воскликнул Хорикоси. — Вы же воин! Вы «даровали ему смерть», смерть, достойную самурая! Скажите пожалуйста! А я считаю, что это слишком дорогой подарок! — Он выпятил челюсть и повернулся к Фудзите. — Мы сумели стабилизировать его состояние, он постепенно креп и мог бы жить еще годы…

— Да, вы сумели бы сохранить ему жизнь! А зачем? Кому она нужна? Зачем жить слепым, глухим, испытывающим постоянные страдания калекой?! Неужели назначение медицины в том, чтобы продлевать мучения?

Хорикоси вскинул указательный палец к самому лицу Брента:

— Это не мы, а вы мучаете людей! Вы заставляете их страдать и выть от боли! Убийца! А я восстанавливаю то, что губите вы! Сохраняю жизнь! Вы же умеете только отнимать ее!

Широкой ладонью Брент, словно отгоняя муху, отмахнулся от наставленного пальца Хорикоси:

— Не советую тыкать мне в лицо пальцами.

— Да? — саркастически спросил старый фельдшер. — А иначе что, мистер Росс? Убьете меня?

— Убить не убью, а руку сломаю, — одолев ярость, равнодушным тоном ответил Брент.

— Ну, довольно! — вмешался наконец адмирал.

В каюте стало тихо — слышалось лишь приглушенное и ровное гудение вентиляционных систем. Все подняли глаза на Фудзиту.

— Ваши чувства мне понятны, Хорикоси. Вы по долгу службы обязаны спасать людям жизнь и делаете это отлично, за что я вас благодарю. — Он перевел взгляд на Брента. — Что касается вас, лейтенант… Иногда мне кажется, что вы — японец в большей степени, чем любой из моих офицеров. — Он привычно ухватил кончиками большого и указательного пальцев одинокий седой волос у себя на подбородке и в задумчивости подергал его. — Я понимаю ваше решение. И даже если бы Йосиро Такии в самом деле не мог говорить, вы исполнили его волю. — Хорикоси заморгал, а Брент перевел дух, почувствовав, как отпускает его владевшее им напряжение. — Вы поступили как самурай, в полном соответствии с бусидо. Взыскивать с вас не за что. Виновным вас не считаю. Действия лейтенанта Росса нахожу адекватными ситуации, более того — одобряю их.

— Вы?.. Вы… одобряете убийство?! — взорвался Хорикоси. — Объявляете ему благодарность, вместо того чтобы отдать под трибунал?! Он заслуживает виселицы!

Фудзита медленно поднялся.

— Главный старшина Хорикоси, возвращайтесь к исполнению ваших обязанностей. Если еще раз вздумаете обсуждать и оспаривать мои приказы, я вышвырну вас с «Йонаги»! — Сухонький пальчик ткнул в сторону двери. — Свободен!

Хорикоси, вспыхнув, повернулся и вышел. Но Брент чувствовал, что на этом дело не кончится.

Каюта Брента, доставшаяся ему от давно умершего офицера, помещалась на так называемом адмиральском верху авианосца, хотя была более чем скромной и по размерам, и по меблировке. В ней было футов восемь длины и шесть — ширины, и вмещала она лишь узкую койку, маленький письменный стол, два стула, умывальник, зеркало и неслыханную роскошь — душевую кабинку в узкой нише.

Лейтенант только успел налить себе двойного «Чивас Регал» и плюхнуться на кровать, как в дверь постучали. Вошел Йоси Мацухара. Брент поднялся и достал из шкафчика над умывальником бутылку сакэ, наполнил фарфоровую чашечку-сакэдзуки и протянул ее летчику. Тот сделал глоток, а потом сказал:

— Ты сделал все как надо.

— А вот Хорикоси так не считает.

— Знаю, Брент-сан. Я слышал о вашей стычке.

Брент не удивился тому, что об остром разговоре, состоявшемся в адмиральском салоне уже всем известно: то, что слышали двое часовых и вахтенный на узле связи, по «матросскому телеграфу» молниеносно распространилось по всему кораблю.

— Не обращай внимания, — продолжал Мацухара. — Хорикоси был и остался крестьянином, он презирает кодекс бусидо, он терпеть нас не может, но при этом… спасает нам жизнь.

— Ходячее противоречие.

— Именно. И это очень японская черта — в нем она развита сильней, чем в любом из нас.

Брент понимающе кивнул, хотя до сих пор его ставило в тупик это странное представление о том, что сила человека зависит от количества противоречий, которые способны мирно уживаться в его душе. Чем больше их — тем человек сильнее.

— Если так, то фельдшер Хорикоси — просто богатырь.

Летчик наклонил голову в знак согласия и допил то, что оставалось в сакэдзуки. Брент немедленно наполнил ее вновь.

— Ты оказал старику Йосиро большую услугу, Брент. Сегодня поутру его кремировали, и скоро его прах будет с почестями захоронен в храме Киото — он был оттуда родом.

— Тем не менее дух его войдет в храм Ясукуни, не так ли?

Строго поджатые губы Мацухары дрогнули в улыбке:

— Верно. В храм Ясукуни, где его ждут оба его штурмана — Морисада Мотицура и Такасиро Хаюса. Учти, Брент, старый летчик был последователем Нитирена. Это важно. — Брент сморщил лоб, силясь понять. — Это одна из ветвей или сект буддизма, самая, что ли, японская из всех. Основал ее семьсот лет назад старый монах Нитирен. Такии был ревностным буддистом, но забил себе голову метафизической чепухой: считал, что должен припасть к чистым, незамутненным последующими толкователями истокам буддизма. У вас, в Европе, подобное явление называлось, кажется, реформацией.

Брент снова кивнул и отхлебнул сакэ, почувствовав, как разливается по телу приятное тепло. Но мысль его продолжала блуждать в лабиринте буддизма, бросавшего вызов самым основам его мышления, скроенного по западному образцу. Непостижимым казался ему принцип учения Будды: понятие о том, что люди состоят из мяса и костей и наделены способностью думать, — заблуждение, они существуют лишь как наше представление о них. Так что сидящий напротив него рослый широкоплечий Йоси Мацухара, храбрейший и искуснейший летчик-истребитель в мире, был всего лишь порождением его сознания, которое в свою очередь тоже иллюзия. Нет и не может быть объективно и вечно существующей реальности, не зависящей от нашего разума и ощущений.

— Такии, — продолжал между тем Йоси, — верил глубоко и пылко и старался, чтобы обряды были как можно более суровыми и простыми.

— Вот оно что… — протянул Брент, вылив в рот остатки сакэ и почувствовав, как наконец-то разжимается в нем тугая пружина напряжения.

Мацухара, сузившимися глазами уставившись в переборку над головой Брента, негромко произнес:

— Если бы он мог вознести молитву, то звучала бы она так… — Он произнес несколько слов по-японски и, заметив вопросительный взгляд Брента, перевел: — «Дай нам чтить будущее и открой нам завет справедливого закона».

— Ты должен был бы произнести эти слова на церемонии его кремации.

— Я так и сделал, Брент. Но вернемся к нашим с тобой делам. Мы в долгу перед капитаном Кеннетом Розенкранцем и должны сквитаться и за старого Йосиро, и за моих ведомых Масатаке Мацумару и Субару Кизамацу. Все они взывают об отмщении. — Мацухара отпил немного сакэ. — Не приходилось ли тебе слышать об Оно Докене? Нет? Так звали знаменитого самурая, жившего в семнадцатом веке. Его оклеветали и по ложному обвинению в трусости приговорили к сожжению на костре. А когда его враг пришел взглянуть на останки казненного, Оно схватил его меч и зарубил его. Лишь после этого он рассыпался в прах и пепел. Вот что такое месть, Брент-сан!

Рассказ не удивил Брента: он уже привык к тому, что его друг верит этим фантастическим историям так же твердо, как христиане — библейским сказаниям.

— И все-таки ты уверен, что Розенкранцу удалось ускользнуть — ему одному?

— Уверен.

— И ты думаешь, его эскадрилья действует с Марианских островов?

Летчик вздохнул и пожал плечами:

— Наша агентура на Агвиджане не заметила ни одного истребителя. Но ведь Сайпан и Тиниан заняты арабами.

Брент на мгновение задумался.

— Если ты сбил его ведомого, а машину Розенкранца серьезно повредил, им, может быть, просто неоткуда взять подкрепление. Ведь транспорт мы пустили на дно, а в «Маджестик» всадили две торпеды.

— Логично, Брент, но ты забываешь, что они могут перебросить резерв на подводных лодках, а они у них есть.

— Значит, надо проводить поиск! Поиск воздушными патрулями!

— Не думаю, что адмирал пойдет на такой риск, — качнул головой Мацухара. — Помнишь, когда мы атаковали их базы в Северной Корее, они утопили чуть ли не весь флот Сил самообороны Японии. Даже десантную флотилию.

Постукивая по столу массивным кулаком, чтобы слова его прозвучали более веско, Брент произнес:

— Мы должны убить Розенкранца. Он — вне законов божеских и человеческих. Он — дикий зверь. Откуда… Откуда берутся такие твари, откуда они выползли на нашу землю?! Почему хорошие люди должны гибнуть, чтобы остановить их нашествие? Гибнуть — и в таком количестве?!

Мацухара крепко — так, что заскрипела щетина на щеках, — потер лицо ладонью.

— Ты читал «Юлия Цезаря»?

Брент знал, что летчик — неуемный книгочей с безмерной шириной вкусов и пристрастий, но все же его вопрос озадачил Брента.

— Читал, конечно. Я вообще люблю Шекспира.

Снова заскрипела под сильными пальцами щетина:

— Помнишь, в первом акте, перед убийством Цезаря, Каска говорит о заговоре? — Брент смотрел на него выжидательно. — «У Капитолия я встретил льва. Взглянув свирепо, мимо он прошел, меня не тронув…»

— Ты хочешь сказать, Розенкранц и есть этот лев?

— Не он один. Каддафи, Арафат, Хомейни…

— На каждого льва найдется укротитель.

— Верно, Брент, — засмеялся Мацухара. — Придется запастись пистолетами, тумбами, хлыстами…

Стук в дверь перебил его. В каюту вошел адмирал Аллен. При виде Мацухары в глазах у него вспыхнул враждебный огонек — точно такой же, как в глазах японского летчика, — и сесть он постарался как можно дальше от него, насколько это было возможно в тесной каюте. Брент, зная, что Аллен тоже предпочитает неразбавленное виски, наполнил и протянул ему стакан. Тот принял его молча. Аллен явно был угнетен и встревожен, и Брент догадывался о причине этого. Впрочем, старый адмирал начал без обиняков:

— Ты убил человека, Брент.

— Да, сэр, — всем своим тоном показывая, что отступать не намерен, ответил тот.

— Ты совершил смертный грех, который нельзя ни отмолить, ни искупить, — продолжал Аллен, вспомнив, наверно, что Брент был воспитан в католической вере.

— Он оказал своему боевому товарищу последнюю услугу, — вмешался Мацухара. — Он выполнил свой долг и поступил так, как велит кодекс чести самурая.

— Это уже второе убийство — рассчитанное и хладнокровное.

— Прошу вас, сэр… Я все знаю. Все! Поверьте, мне нелегко это далось.

— Адмирал Фудзита, должно быть, понял и одобрил тебя? — сказал Аллен, лишний раз продемонстрировав свою проницательность.

— Да, — вздохнул Брент.

— О трибунале и речи не было?

Брент кивнул, сделал глоток виски.

— Хорикоси повесил бы меня собственными руками.

Аллен, потягивая виски, поверх края стакана взглянул на него:

— Тебе надо уйти с «Йонаги».

— Что за ерунда, адмирал?! — воскликнул Мацухара. — Его место — здесь.

— Выбирайте выражения, подполковник, вы говорите со старшим по званию.

— Я — строевой офицер, командир авиационной боевой части авианосца «Йонага». Вы служите на флоте другой страны. Вы вообще человек из другого мира. Считаете, что я нарушил субординацию, — подайте рапорт командиру корабля. Я готов буду ответить за свои слова — перед ним, а не перед вами!

— И ответите, можете не сомневаться.

— Йоси-сан! — Брент был явно огорчен всем происходящим. — Прошу тебя, уйди!

Летчик еще минуту молча глядел на Аллена, потом поднялся и вышел из каюты.

— Пожалуйста, сэр, постарайтесь понять его, — повернулся к Аллену Брент. — Он не в себе: погибли оба его ведомых.

— Знаю. Знаю! — Адмирал выплеснул в рот остатки виски. Брент снова наполнил его стакан. — Можно подумать, ему одному приходилось терять товарищей!

— Пожалуйста, не подавайте рапорт.

— Я не могу оставить это без последствий.

— Но если он извинится перед вами?

Адмирал затряс головой, будто избавляясь от невидимой паутины:

— Ладно… Тут дела поважнее.

— Вы хотите, чтобы я ушел с «Йонаги»?

— Да. И вернулся в РУ ВМС, в Вашингтон, — расширил свои горизонты. И подумал бы о своей карьере.

— Главные события происходят здесь, сэр. Здесь, на «Йонаге». Это единственная сила, способная остановить арабов, и вам это известно не хуже меня.

— Ценю твое самоотречение, Брент, но надо подумать и о себе тоже.

— Я думаю. И я понял, что место мое — здесь.

Адмирал сделал большой глоток. Брент тоже отхлебнул «Чивас Регал», наслаждаясь приятным теплом, растекающимся по телу. Одеревеневшие мышцы расслабились, комната стала медленно кружиться. Он снова налил виски себе и Аллену.

— Брент, мальчик мой… — продолжал тот. — Мацухара и все остальные слишком сильно влияют на тебя. Ты переменился неузнаваемо. В голове не укладывается, как ты — настоящий, стопроцентный американец, разумный, нормальный человек, спортсмен — мог обезглавить двоих? — Он плотно поджал губы, заглянул Бренту в глаза. — Это все плоды общения с самураями — с Фудзитой, Мацухарой, Окумой, Араи и всеми прочими. Они сделали тебя таким же, как они сами. И это опасно, Брент. Пойми, ты оторвался от своих и еще не прибился к чужим. Подумай об этом. Ты на опасном пути.

— Но решать мне, сэр?

Адмирал еще крепче сцепил челюсти. На широком лбу глубже обозначились морщины.

— Убрать тебя с «Йонаги» своей волей я не могу. Мог бы, если бы Фудзита не пользовался таким влиянием в Пентагоне, в администрации и, как поговаривают, даже в Овальном кабинете[4]. — Он опустил сжатый кулак на стол. — Ты сам должен принять решение, Брент, правильное решение. Ты же умный парень!

Брент залпом допил виски.

— Я принял решение, сэр. Я остаюсь.

— Ладно. Остаешься так остаешься.

Адмирал встал, сердито допил свой стакан и вышел из каюты.

3

Флагманская рубка, расположенная между ходовым мостиком и салоном адмирала Фудзиты, была самым крупным помещением на «адмиральском верху». Там стояли длинный дубовый стол и дюжина стульев, на переборках висели карты, в углу за столиком с телефонами дежурил вахтенный связист. За председательским местом висел портрет императора Хирохито, запечатленного в молодости верхом на белом коне. Рубка была ярко освещена десятком сиявших из-под потолка сильных ламп в решетчатой защитной оплетке.

Совещание было назначено на утро. Раны Брента затянулись быстро, хотя швы еще зудели, а место ожога от лодыжки до паха было покрыто, словно гигантское родимое пятно, глянцевитой темно-красной кожей. Сидя на своем обычном месте в дальнем конце стола, он едва сдерживал стон — возобновилась мигрень и тупая пульсирующая боль беспощадно давила на глазные яблоки. Он еще не совсем оправился от своей контузии, но не сказал об этом даже Мацухаре, а о том, чтобы пойти показаться Хорикоси, и речи быть не могло.

А Йоси уже сидел рядом, перелистывая пачку рапортов. Расположившийся напротив адмирал Аллен тоже изучал какие-то бумаги. На другом конце стола адмирал Фудзита был занят разговором со старшим офицером «Йонаги», капитаном третьего ранга Митаке Араи.

Высокого роста, прямой и тонкий, как ружейный шомпол, Араи во время Второй мировой войны командовал миноносцем «Рикоказе» и теперь по мрачной иронии судьбы сидел за одним столом с теми, против кого воевал сорок лет назад. Здоровенный как медведь кэптен Джон Файт, плававший на миноносце «Бредфилд», дрался с ним в том сражении при Соломоновых островах, когда Араи двумя замечательными торпедами «Длинное копье» распорол борт крейсера «Нортхемптон». А самолеты адмирала Аллена во время самоубийственного рейда линкора «Ямато» на Окинаву пустили на дно и линкор, и миноносец охранения. Большая часть команды тогда погибла.

Поначалу между старыми моряками то и дело проскакивали искры враждебности, однако общий враг и смертельная опасность, грозившая им всем, заставили отложить былую рознь, на место которой пришло то, что именуется «боевой спайкой» и «братством по оружию». Но Брент по быстрым взглядам, по интонациям, по преувеличенно учтивой манере держаться угадывал, что прежняя вражда не забыта, ибо есть вещи, которые не забываются никогда: в любую минуту ненависть могла вспыхнуть заново и растопить ледяную вежливость.

По левую руку Фудзиты сидел престарелый капитан третьего ранга Хакусеки Кацубе, высохший до такой степени, будто за те долгие десятилетия, что он простоял на мостике, палящее солнце, соленые брызги пены и ветер выжгли из него всю влагу до последней капли, придав его лицу цвет и прочность старой дубленой кожи. Он был согнут чуть ли не вдвое, словно держал на спине груз неимоверной тяжести, и имел обыкновение посмеиваться каким-то своим мыслям, пуская пузыри беззубым ртом. Он всегда вел протоколы штабных заседаний и военных советов, не признавал, подобно своему адмиралу, никаких новшеств вроде диктофонов и сейчас занес над блокнотом обмокнутую в тушь кисточку.

Рядом с Марком Алленом Брент увидел нового командира эскадрильи пикирующих бомбардировщиков подполковника Казоуси Миуру, заменившего лейтенанта Даизо Сайки, — тот, обвиненный в трусости, застрелился на этом самом месте всего полгода назад. Шестидесятилетний подполковник казался старше своих лет: был рыхловат, а его бесстрастное плоское и широкое лицо проутюжил, казалось, тяжелый каток, который, однако вовремя остановился, пощадив обширный подрагивающий живот. Выпускник Военно-морской академии, Миуру начинал летать во время войны на D3A, дрался на Соломоновых островах, а у Санта-Круса точно отбомбился над авианосцем «Хорнет». В воздушном бою над Филиппинским морем он был ранен и сбит. Выйдя из госпиталя, подал рапорт о зачислении в отряд камикадзе, но из-за раны до конца войны участия в боевых действиях не принимал. Потом благодаря дружеским отношениям с Минору Генда, командовавшим Силами самообороны Японии, Миуру был переаттестован и прослужил в них двадцать два года, после чего вышел в отставку. Брент перехватывал мрачные взгляды, которые подполковник, пользовавшийся репутацией отважного и искусного пилота, время от времени бросал на Аллена и на него самого: как видно, огонь вражды еще тлел, и Миуру не забыл и не простил американцам свою рану.

Рядом с ним сидел новый командир эскадрильи торпедоносцев подполковник Сусаку Эндо, для которого это тоже было первое совещание на «Йонаге». Происходя из прославленного и древнего самурайского рода, Эндо гордился своими предками. В 1600 году бесстрашный Тонисио Эндо получил титул «наследственного князя» и обширные поместья с тысячами вассалов. В 1610 году, когда в ходе одной из войн против клана Маеда его войска были разбиты в бою, он совершил харакири на ступеньках дворца в присутствии своего сюзерена Ийеасу Токугавы и многочисленных свидетелей. Об этом великолепном жесте отчаяния до сих пор с восхищением говорили в аристократических кругах. Брент не сомневался, что адмирал Фудзита согласился взять Сусаку Эндо на «Йонагу» именно в память о харакири его далекого предка. Впрочем, ходили слухи, что протекцию ему оказал сам император Хирохито.

В 1873 году, после реставрации династии Мэйдзи, для рода Эндо, как и для прочих самураев, лишенных всех прав, настали тяжелые времена. Впрочем, предки подполковника пользовались милостями при дворе и сохранили имения близ Киото. Их положение еще более упрочилось в 1903 году, когда император пожаловал прадеду Сусаку титул маркиза и послал его представлять свою особу на коронации короля Сиама Рамы IV.

Сейчас, разглядывая сидевшего напротив подполковника, Брент невольно поражался его огромным, по японским меркам, габаритам: ростом он был не меньше шести футов, а весил фунтов двести. У него были молодо блестевшие черные волосы, чистая кожа, живые глаза, а точно определить его возраст Брент затруднялся. На вид ему можно было дать лет тридцать пять, но жесткие, глубокие складки, тянувшиеся от носа к углам рта, и морщины у глаз заставляли набросить еще лет пять. Широкоплечий, с бычьей шеей, он двигался с упругостью тренированного атлета, и в глазах у него постоянно тлел недобрый огонек, разгоравшийся ярче всякий раз, когда он с затаенным вызовом взглядывал на Брента. Американец не доверял ему и ждал от него беды.

Место представителя ЦРУ пустовало — Джейсона Кинга отозвали в Вашингтон, а его преемник, который, по расчетам, два часа назад должен был приземлиться в Токийском международном аэропорту, еще не прибыл на корабль. Он вез с собой предназначенный для Брента новейший дешифратор и сведения о последних перемещениях арабской авиации и флота, а также данные о готовящихся террористических акциях. Представителя ЦРУ никто не знал. Было лишь известно его имя — Дэйл Макинтайр. Его поджидали с нетерпением, и Брент, поглядывая на пустой стул, беспокойно ерзал и сжимал пальцами голову — она болела так сильно, что он едва удерживался от стонов.

Представитель израильской разведслужбы полковник Ирвинг Бернштейн, как всегда в защитном, под цвет пустыни, комбинезоне, расположился рядом с пустовавшим стулом своего будущего коллеги, выделяясь среди чисто выбритых офицеров аккуратно подстриженными усами и выхоленной остроконечной бородкой. Его сухощавая и жилистая фигура свидетельствовала о незаурядной физической силе, закатанный рукав комбинезона открывал голубоватые цифры татуировки. «Это так, на всякий случай, чтоб не забывал про Освенцим», — спокойно отвечал он, когда кто-нибудь по наивности спрашивал, что это за цифры. Бернштейн был прикомандирован к штабу адмирала Фудзиты два года назад, перед средиземноморским походом «Йонаги» и боями на севере Африки.

Фудзита метнул через стол раздраженный взгляд туда, где должен был сидеть опаздывающий Макинтайр, беспокойно забарабанил пальцами по столу, и в салоне сразу стало тихо. Адмирал кивнул Мацухаре. Тот поднялся, заглянул в свои записи.

— Все эскадрильи укомплектованы по штатам военного времени. Истребители переоборудованы новыми моторами «Сакаэ» по две тысячи лошадиных сил. Можем поднять в воздух пятьдесят пять «Зеро». — Он поднял глаза, на мгновение стиснул челюсти и продолжил совсем другим тоном: — Но тридцать четыре моих летчика — зеленые новички, их еще нужно долго натаскивать.

— Но ведь вы постоянно проводили учебные полеты в международном аэропорту и на базе в Цутиуре, — сказал Фудзита.

— Проводил, — согласился Мацухара. — Беда в том, что моих офицеров «ставили на крыло» на реактивных самолетах, они еще не очень чувствуют поршневой двигатель и пропеллер.

— Не потеряли бы столько людей — не потребовалось бы учить новичков, — заметил подполковник Эндо.

В рубке установилась мертвая тишина. Все повернулись к Йоси, и Брент увидел, как по лицу Фудзиты тенью скользнула довольная усмешка. Глаза Йоси налились кровью.

— Никто не скорбит о потерях больше, чем я, — медленно, подрагивающим от сдерживаемой ярости голосом ответил он. — А ваша сухопутная реплика оскорбляет память отличных пилотов.

— Шестерых отличных пилотов, если не ошибаюсь? — уточнил Эндо, на плоском лице которого не отразилось никаких чувств.

Брент знал, что подполковник Эндо, как и многие другие летчики последнего набора, считает, что Мацухара слишком стар для должности командира БЧ авиации. Эти мысли, очевидно, внушил своему преемнику подполковник Тасиро Окума, вернувшийся в Силы самообороны. Он питал к Мацухаре нескрываемую неприязнь, завидовал ему, и за время его недолгой службы на «Йонаге» дело у них не раз доходило до открытых столкновений. Уверен был Брент и в том, что, если бы не рейд на северокорейский аэродром, когда истребители Мацухары прикрывали торпедоносцев Окумы, оба летчика выяснили бы отношения с оружием в руках в судовом храме, отведенном по приказу адмирала для поединков.

— Если у вас есть претензии по тому, как я командую своими людьми и готовлю их к полетам, то я буду счастлив встретиться с вами с глазу на глаз в храме…

— Отставить! — крикнул Фудзита. — Сначала надо встретиться с головорезами полковника Каддафи.

Однако Йоси не унялся и с необычным для себя жаром воскликнул:

— Вы не имеете права, господин адмирал, запрещать самураю…

Фудзита медленно поднялся с кресла и выпрямился во весь свой карликовый рост. Голос его вдруг стал гулким и раскатистым, словно исходил не из тщедушного тела, а из глубокой пещеры. Бренту на миг почудилось, что адмирал чуть ли не задевает головой верхнюю переборку салона.

— Подполковник Мацухара, — сказал он. — Попрошу впредь не указывать мне, на что я имею право, а на что — нет, что я могу и чего не могу запрещать.

— Он оскорбил меня и моих летчиков!.. — ощетинился Йоси.

— Нет! Память погибших для меня священна, а вот кое с кем из живых я… — мгновенно отреагировал Эндо.

— Еще раз приказываю прекратить! — выкрикнул адмирал. — Приберегите свой боевой задор для арабов. Как, когда и где вам получить удовлетворение, решать буду я! Доложите, подполковник, о боевом воздушном патрулировании.

Йоси глубоко вздохнул, справился с собой и ответил:

— Как и раньше, господин адмирал, шесть истребителей постоянно барражируют над Токийским аэропортом, шесть готовы подняться в воздух. Никто не осмелится войти в зону «Йонаги».

— Хорошо, — сказал адмирал и повернулся к Эндо.

Командир группы торпедоносцев доложил, что в строю находятся пятьдесят четыре машины, еще двенадцать ремонтируются. Три получили в небе над Кореей такие серьезные повреждения, что годятся теперь только на запчасти.

— Но на моих самолетах, господин адмирал, стоят допотопные моторы «Сакаэ» — мощность всего девятьсот лошадиных сил — и собраны они пятьдесят лет назад, — он коротко глянул в сторону Мацухары. — Нам нужны новые двигатели по две тысячи лошадиных сил, а они все достались только истребителям.

— Это я так распорядился, подполковник, — ответил Фудзита. — Как только новые моторы доставят на борт, мы оборудуем ими ваши торпедоносцы, — жестом он разрешил Эндо сесть и кивнул Казуоси Миуре.

Поднявшись, тучный командир группы бомбардировщиков раздраженно-сварливым тоном, чему способствовал его высокий, как у рок-певца, срывающийся на фальцет голосок, сообщил, что в строю — сорок девять машин, в ремонте — восемь и четыре восстановлению не подлежат. Закончил он требованием новых двигателей.

Затем по очереди доложили о состоянии своих служб главный механик — умный и отважный лейтенант Тацуя Йосида — и артиллерийский офицер, капитан третьего ранга Нобомицу Ацуми.

Йосида сказал, что главные механизмы в порядке и все шестнадцать котлов, за исключением третьего и шестого, с которых снимают накипь, исправны и в рабочем состоянии. У второго вспомогательного двигателя сгорела обмотка генератора — нужна замена, а на это потребуется по крайней мере еще четыре дня. Топливные цистерны полны мазутом, в восьми котлах поддерживается постоянное давление в триста фунтов, корабль готов к немедленному выходу в море.

Докладывавший за ним командир БЧ оружия Ацуми был невысок ростом и худощав, но прочный костяк говорил о силе и выносливости. Он тоже принадлежал к числу «коренных» офицеров авианосца, и вид его лишний раз доказывал, что над ними время не властно: в шестьдесят лет волосы его остались густыми и глянцево-черными, глаза под мохнатыми бровями не утратили острого и живого блеска. С четкими строевыми интонациями он доложил о том, что после замены стволов все 25-мм зенитные орудия исправны и боеспособны, но шесть орудий главного калибра требуют такой же замены, а с завода Накадзимы в Киото они поступят не раньше чем через два месяца.

— Боекомплект получен полностью. — Он помолчал и взглянул на Фудзиту: — Господин адмирал, когда же нам поставят компьютерную систему управления огнем — хотя бы на главный калибр? Вы обещали…

Фудзита, не отвечая, кивнул Марку Аллену, который вместе с Бернштейном и по — прежнему отсутствующим представителем ЦРУ обеспечивал разведданные. Его доклада все ждали с особенным интересом.

— Я заказал новую систему управления огнем — SPY—1A, действует в трех измерениях…

Ацуми поразил Брента своей осведомленностью:

— РЛС с фазированной антенной решеткой. Станция посылает множественные импульсы, способные одновременно находить сотни целей.

— Она нам тоже нужна, — в один голос сказали Эндо и Миуру.

— …и получил отказ, — невозмутимо продолжал Аллен, помахав каким-то листком бумаги. — Мне передали это письмо перед самым началом нашего совещания.

— Но по какой причине? — возмутился артиллерист.

— «Гласность».

— «Гласность»?! — переспросил Фудзита. — А-а, понятно, раньше это называлось «разрядка». Проку от этой гласности будет примерно столько же.

— Весьма возможно, — согласился Аллен. — Тем не менее обе сверхдержавы ищут пути к сближению, и в Женеве идут постоянные переговоры.

— Торгуетесь, — уточнил адмирал.

— Торгуемся.

— Нам отказали в поставках новой самонаводящейся акустической торпеды «Марк-48», а русские обязались не продавать арабам свой аналог — «пятьсот тридцать третью» модель, — пробурчал Фудзита.

— Моим 127-мм орудиям вышел срок, — резко заговорил Ацуми, обращаясь к американскому адмиралу, — а новых автоматических универсальных пятидюймовок мне не дают под тем предлогом, что и арабы не получат русскую 76-мм пушку. Так?

— Русским нельзя доверять в той же степени, что и арабам, — сказал Фудзита, прежде чем Аллен успел ответить. — Те и другие — отъявленные лжецы и клятвопреступники. Мне ли их не знать?! Я с ними воевал еще восемьдесят лет назад. — Аллен стиснул челюсти, но промолчал. — На наших эскортных эсминцах тоже нет радаров управления огнем? Ведь нет? — обратился он к Файту.

Тот кивнул.

— Адмирал, вы должны понять позицию Соединенных Штатов, — сказал наконец Аллен, явно сдерживая нараставшее в нем раздражение. — США и СССР договорились прекратить поставки современных типов вооружения всем — всем без исключения! И мы с ними пытаемся залить костры войны. — В салоне грянул дружный смех японских офицеров. — Да! Да! Черт возьми, залить! — перекрикивая его, воскликнул побагровевший Аллен. Фудзита взмахнул обеими руками, и смех точно срезало лезвием меча. — И мы, и русские не можем разбазаривать свои последние разработки, раздаривать свои секреты направо и налево! Так что воевать придется тем, что есть на «Йонаге»! — Он сверкнул глазами на Фудзиту. — И торпеды, которые нам всадили к югу от Перл-Харбора, были не самонаводящимися! — Фудзита в знак согласия с этим издал короткое бурчание. — А вы, Джон, — обратился Аллен к Файту, — пока еще не сталкивались с радарами управления огнем, так ведь?

— Так, — кивнул тот массивной квадратной головой и загрохотал как поезд по железнодорожному мосту: — Совершенно верно, сэр, мы пока еще не нарывались на них. А нарвались бы во время торпедной атаки, будьте уверены, нас бы уже дважды пустили ко дну. — Его массивный кулак стукнул о дубовую столешницу. — Дымовой завесой от радара не закроешься.

— Самый лучший радар — это глаз самурая, поймавший врага в прицел, — не без пафоса произнес Фудзита, как бы подводя итог дискуссии, и его офицеры одобрительно закивали. — Полковник Бернштейн. — Он с живостью ртути повернулся к израильскому разведчику. — Что вы нам поведаете о китайской лазерной системе? Она совсем пошла вразнос?

Брент знал, что на этот вопрос должен был бы отвечать представитель ЦРУ, но таинственный Дэйл Макинтайр по-прежнему пребывал неизвестно где.

Израильтянин поднялся и опираясь кулаками о стол, заглянул в свои записи, потом перевел глаза на Эндо, потом на Миуру и не спеша рассыпал хрустально-звонкие шарики слов:

— Как вам известно, китайская система состоит из двадцати боевых орбитальных станций, летающих вокруг Земли на высоте девятисот тридцати миль и управляемых со спутниковых командных модулей, которые вращаются синхронно с Землей на высоте двадцати двух тысяч трехсот миль. Две станции повреждены и сошли со своей орбиты.

Гул голосов прервал его: японцы стали переглядываться, и тревога их была вполне объяснима: в современном мире «Йонага» мог считаться грозной силой лишь при том условии, что все без исключения ракетные и реактивные устройства от баллистических ракет до противотанковых гранатометов будут уничтожаться китайской системой в миг воспламенения. И вот эта система стала давать сбои. До того, что именно она развязала руки международному терроризму и поставила под угрозу свободу человечества, самураям было мало дела — их волновал только «Йонага», превосходство над всеми, безопасность их судна, и мир для них ограничивался леерами его фальшборта. Фудзита восстановил тишину, и Бернштейн продолжил:

— Тель-Авив рассчитал, что обе эти станции-платформы через два года войдут в плотные слои атмосферы.

— Это снизит эффективность всего орбитального комплекса? — осведомился Ацуми. — Появится некая брешь?

— Нет, — улыбнулся израильтянин. — Китайцы не дураки и выстроили свои системы так, чтобы они дублировали друг друга.

— О, эта непостижимая желтая раса! — отпустил одну из своих нечастых шуток адмирал.

Японцы с готовностью расхохотались, причем дряхлый Кацубе, брызгая слюной от смеха, чуть не свалился со стула, выронив блокнот и кисточку на палубу.

— Мы предполагаем, — продолжал между тем Бернштейн, — что зоны поражения лазерными лучами перекрывают одна другую, а конструкция всей станции предусматривает компенсацию подобных потерь действием остальных платформ. Иными словами, подобные «отказы» запрограммированы и вложены в память командного компьютера управляющей станции. Очень боюсь, что даже при выходе из строя половины этих боевых платформ комплекс все равно будет способен поражать цели на каждом квадратном дюйме поверхности земли. И воды.

Последовал быстрый обмен взглядами, и общий вздох облегчения пронесся по флагманской рубке.

— Ну, а прочие… эти самые платформы… не отклоняются? — спросил Фудзита.

— Нет, адмирал, прочие — в порядке.

Подавшись вперед, Фудзита положил ладони на стол:

— Доложите обстановку на Ближнем Востоке, полковник.

Ведя сузившимися карими глазами по лицам офицеров, Бернштейн, не заглядывая больше в свои записи, заговорил:

— «Линия Масадо» доказала свою эффективность, — он заметил недоумение в глазах Эндо и пояснил: — Так называется воздвигнутый нами оборонительный вал, который идет от Эль-Ариш в Синайской пустыне с юга на восток через Беер-Шеву и Иерусалим, кончаясь севернее Хайфы в двадцати пяти милях к югу от границы с Ливаном.

— Скажите, полковник, — обратился к нему Миуру — правда ли, что арабская коалиция, объявившая джихад, распалась?

— Слухи об этом ходят постоянно, но это всего лишь слухи. Эмбарго на поставки нефти вам и странам Запада выдерживается неукоснительно. Впрочем, арабы предсказуемы примерно как тайфун на нулевой широте. И между ними есть противоречия. Иран и Ирак снова занялись своим обычным делом — истребляют друг друга, тем более что в Иране живут не арабы, а персы. Эти две страны в расчет можно не брать. Но Ливан, Сирия, Иордания, ООП, Ливия и добровольцы из Египта и Саудовской Аравии исправно поставляют Каддафи людей и технику. Израиль взят в кольцо.

— Но проникнуть внутрь этого кольца они не могут? — полуутвердительно спросил Аллен.

— Не могут. — Глаза Бернштейна еще больше сузились и увлажнились, голос потерял свою звонкую отчетливость, зазвучал от волнения глуше. — Никто на свете не может сражаться так, как сражаются евреи, за спиной у которых газовые камеры и печи крематория. Был уже один акт геноцида, второго мы не допустим, и палачи должны знать, что они лягут рядом со своими жертвами. — Ударив по столу кулаком, он вдруг сорвался на крик: — Больше не будет ни «окончательных решений», ни «специальных акций»! Наш девиз — «Никогда больше!»

В рубке установилась мертвая тишина, нарушаемая только гудением вентиляции и негромким воем дополнительных механизмов. Ее нарушил адмирал Фудзита, произнесший с такой непривычной для него мягкостью:

— Вас только четыре миллиона, полковник, а против вас — сто миллионов. Вы надеетесь выстоять?

— Да, адмирал. Цифры здесь роли не играют, — хрипловато ответил израильтянин, проводя ладонью по лицу, словно давняя трагедия его народа была лишь маской, которую можно было снять и отбросить в сторону. Это движение вернуло ему спокойствие — он овладел собой и голос его обрел прежнюю звонкую отчетливость: — Да, моя страна — это крошечный анклав в арабском мире, но она уже лишила Каддафи полумиллиона его солдат. Ситуация, выражаясь языком шахматистов, — патовая, и арабы не в силах изменить ее. Наши ВВС сохраняют всю свою мощь. Как только в этом возникает необходимость, линкор «Микаса» ходит вдоль побережья, держа его под огнем своих двенадцатидюймовых орудий. Арабам нечем ответить.

— Но дальности у этих древних трехсотпятимиллиметровых пушек хватает только на двадцать километров, — неожиданно возразил Ацуми.

Бернштейн горделиво улыбнулся:

— А вот и нет! Мы модернизировали их под новый снаряд, который назвали «Сабо»…

— Как-как?

— «Сабо». Знаете деревянный башмачок? Так вот, мы изменили казенники орудий: калибр снаряда уменьшился до шести дюймов, зато дальность поражения возросла почти вдвое и составила свыше двадцати миль. Большая часть арабских позиций оказывается под огнем.

— С помощью «Сабо» шестнадцатидюймовые орудия линкора «Нью-Джерси», вдвое уменьшив калибр снарядов, бьют на пятьдесят миль, — добавил адмирал Аллен.

Японцы в изумлении переглянулись.

— Итак, Каддафи все же нападет на нас, — с горечью сказал Миура. — Перекрыл нам нефть и теперь атакует.

Бернштейн кивнул.

— Да. Он ненавидит вас почти так же сильно, как нас. Все его речи просто пропитаны бешеной злобой.

— «Собака лает — караван идет», как говорят сами же арабы, — адмирал Фудзита привычным движением положил ладонь на кожаный переплет «Хага-куре», как всегда лежавшую перед ним на столе. Слова его падали веско и медленно, словно камни в тихий пруд, и невидимые расходящиеся круги заставили всех выпрямиться: — Тот, кто грешит помыслами и речами, в другой жизни возродится собакой».

— Банзай! — хором крикнули японские офицеры, и Брент, подхваченный общим порывом, тоже вскочил на ноги, взметнул в воздух сжатый кулак. Адмирал Аллен, покосившись на него, саркастически хмыкнул.

Фудзита поднял глаза на маленького — примерно с него же ростом — человека в лейтенантском мундире, сидевшего не за столом, а в углу поодаль — возле телефонистов. Брент не знал его и даже не заметил, как тот вошел: очевидно, уже после того, как началось совещание, бочком пробрался на свое место. Лейтенант вскочил и вытянулся, словно рука адмирала дернула за невидимые ниточки, приведшие марионетку в движение.

— Лейтенант Тадайоси Кога из Сил самообороны.

Кога, не поднимая черных подвижных, как у хорька, глаз от своих записей, заговорил негромко и с запинкой:

— Как вы знаете, большая часть наших плавсредств была уничтожена или сильно повреждена на якорной стоянке… Арабы воспользовались тем, что «Йонага» и его палубная авиация атаковали северокорейский аэродром.

— Нечего было стоять на якорях! — выделился из общего шума пронзительный голос Кацубе. — Надо было идти за нами!

Кога быстро поднял на него глаза:

— Чтобы мы могли идти за вами, Япония должна была объявить войну Каддафи.

— О Господи, лейтенант, — не выдержал Брент. — Неужели это так важно?!

Было видно, что Кога задет за живое и досада поборола в нем робость:

— Многие из вас, — он сделал жест в сторону ветеранов «Йонаги», — больше сорока лет не были в Японии. И это ваше счастье, господа.

— Счастье? Счастье? — послышались негодующие реплики.

— Да! Счастье! — его голос окреп. — Вам не пришлось пережить артобстрелы, авианалеты, уничтожение Хиросимы и Нагасаки, вы не видели людей, умиравших на улицах с голоду. Мы потеряли два миллиона человек. Не мудрено, что движение пацифистов набрало такую силу: многие японцы отвергают насилие в любой форме и какими бы причинами оно ни вызывалось.

— Но ведь на вас напали! — вскричал Нобомицу Ацуми. — И, кроме того, даже Индонезия отказывается продавать вам нефть!

Маленький лейтенант вздохнул:

— В соответствии со статьей девятой конституции Японии… — он поднял глаза к небу и произнес, словно читая по книге: — «…заявляя о своей безусловной приверженности к установлению и сохранению прочного мира, основанного на справедливости и порядке, японский народ…»

— «…навсегда отказывается от своего суверенного права объявлять войну и использовать силу или угрозу силы в качестве средства разрешения международных споров», — перебил его гулкий голос адмирала Аллена. — Это я писал, — с улыбкой объяснил он ошеломленному Коге.

Овладев собой, лейтенант неожиданно звучно и твердо ответил:

— Не важно, кто это написал. Конституция существует. И вы все должны помнить: когда арабы нападают, мы не можем выпустить по ним ни одного снаряда. На наших сторожевиках нет скорострельных зенитных установок типа «Фаланкс» или ему подобных. Есть суда, вооруженные одной-единственной пятидюймовкой. Не удивительно, что они стали для арабов просто мишенью и были расстреляны, как на учениях. Вот и все. Флота Сил самообороны более не существует.

— Но кое-что уцелело, — сказал Аллен.

— Да, разумеется. Два сторожевых фрегата и три миноносца. О том, как и чем они вооружены, я только что имел честь сообщить.

— И все-таки, хоть убейте, в толк не возьму, почему ваше командование отказывается бороться с силами Каддафи — ведь это международные террористы! — взорвался Ацуми.

— Вы же читаете газеты, господин капитан третьего ранга? Прошли демонстрации и пикеты «в защиту мира». — Он махнул рукой в сторону причальной стенки дока. — Они и сейчас толпятся у проходной верфи. Как я помню, двое из вас попали в парке Уэно в засаду, устроенную этими пацифистами…

Брент невольно сморщился при напоминании о перестрелке в парке. Тогда погибла Кимио — женщина, которую любил и на которой собирался жениться Йоси Мацухара. Брент покосился в его сторону. Летчик, мрачно нахмурясь, смотрел в пол.

— Но ведь у вас есть подводные лодки, — привстал с кресла адмирал Аллен. — Прекрасные лодки! Особенно класса «Юсио».

Кога шумно выдохнул:

— Все семь лодок потоплены.

— Все? — не веря своим ушам, переспросил Аллен. — Как это так?

— Они располагались неподалеку от своей плавучей базы. Ее артиллерийские погреба взорвались… Ну, и от детонации…

— А остальные? — не унимался Аллен. — Еще штук шесть других — класса «Узусио»? Где они?

Кога опустил глаза и еле слышно ответил:

— Их нет.

— Как нет?

— Экипажи затопили их и бросили после авианалетов. Струсили.

Адмирал Фудзита с побагровевшим, искаженным от ярости лицом вскочил на ноги:

— Великий Будда! Не думал я, что доживу до такого позора — японские моряки затопили и бросили свои суда! Да ведь это же бунт! Неповиновение приказу!

— Экипажи были развращены людьми из «Красной Армии», — пояснил лейтенант. — Те отравили их души своей пропагандой.

Фудзиту это объяснение не удовлетворило:

— С самураями такого бы не могло произойти! Как они смели, как смогли забыть о Японии?! Об императоре?! — Все отводили глаза. Лицо старого адмирала прояснилось: — По счастью, наш император еще полон сил, и хребет его гибок и прочен как сталь.

Все знали, что Хирохито неизлечимо болен. Знали и то, что близкая смерть земного бога приводила в трепет японцев. Мертвая тишина воцарилась в рубке. Фудзита нарушил ее, подойдя к карте Тихого океана, висевшей за его креслом.

— Смотрите, лейтенант, — угрюмо бросил он Коге. — С того дня, как подполковник Мацухара подбил ливийский DC—3, вторгшийся в наше воздушное пространство, этот полоумный маньяк Каддафи поклялся уничтожить нас. Он пытался это сделать, и попытки эти были безуспешны. — Подняв указку, адмирал остановил восторженные крики своих офицеров. — Арабы ремонтируют свой «Маджестик» вот здесь, в Сурабае, в трех тысячах километров от нас. — Глянув на американцев, он пояснил: — В тысяче девятистах милях. Это намного превышает радиус действия нашей разведывательной авиации. А вот здесь, на Марианских островах, арабы собираются устроить свои базы для дальних бомбардировщиков. Значит… — Фудзита подергал свой седой волос на подбородке. — Значит, нам ничего не остается, кроме высадки. Требуется десантная операция! — Он наставил на Когу указку, как рапиру. — Можете вы, лейтенант, предоставить нам транспорты?

— Мы располагаем четырьмя танкодесантными кораблями, господин адмирал… Но надо изыскать способ перевести их в ведение департамента парков, за которым числится и «Йонага».

Брент едва удержался от смеха: лишь эту увертку смогли придумать в штабе Сил самообороны, чтобы оставить авианосец не только в строю, но и на плаву. Сопротивление было яростным, дебаты в парламенте — ожесточенными, и потребовалось личное вмешательство императора, чтобы склонить общественное мнение в пользу «Йонаги» и ее командира.

— Изыщите, лейтенант, изыщите способ. Вы ведь меня понимаете? Я не позволю, чтобы дальние бомбардировщики Каддафи потопили мой корабль на якорной стоянке.

— Постараюсь, господин адмирал.

— Нет, постараться — мало! Вы сделайте! Добейтесь! А иначе я сам займусь этим делом, а уж когда я отправлюсь во дворец, на вашей карьере можно будет поставить крест.

Лейтенант закусил губу.

— Понял, господин адмирал.

Фудзита повернулся к Бернштейну:

— Какими-нибудь свежими данными о дальних бомбардировщиках располагаете?

— Разумеется. Три эскадрильи «Констеллейшн» проводят в Триполи тренировочные полеты. И на том же аэродроме — множество переделанных в бомбардировщики DC—6 и DC—4. — Адмирал выразительно поглядел на Когу, потом обратился к Аллену:

— На траверзе Владивостока «пасется» ваша атомная лодочка типа «Даллас»? Как там ее, по-вашему, — ПЛАРБ[5], если не ошибаюсь?

— ПЛАРБ, только без ракет. Так точно, пасется. Несет постоянно боевое дежурство.

— А в индонезийских водах?

— Нет, адмирал, там никого нет, поскольку нет и стратегической угрозы со стороны Индонезии. Нам еле-еле хватает сил, как говорится, и средств, чтобы держать под наблюдением Архангельск, Баренцево море, Мурманск, Балтику, Черное море и Средиземное.

Фудзита гневно ударил указкой по карте:

— Нам нужна разведка! Мы не можем лишний раз выходить в море для этого! У нас мало мазута! Нам подстроят ловушку — самолеты или лодки! Мощь «Йонаги» надо использовать более целесообразно — приберечь для решающего боя с эскадрой противника! Грех подвергать такой корабль зряшному риску! Нам нужны субмарины! Хотя бы одна…

В эту минуту раздался стук, и через комингс шагнул вахтенный. Он был явно чем-то возбужден, на лице у него застыло какое-то странное выражение, и та же смесь робости, восторга и изумления прозвучала и в его докладе:

— Господин адмирал! Лейтенант Дэйл Макинтайр!

— Давайте, давайте его сюда! Немедленно!

Брент мог бы поклясться, что вахтенный явственно хихикнул, распахивая дверь перед новоприбывшим. Послышалось общее «ох!», а с уст адмирала сорвалось неизменное в минуты волнения «Великий Будда!». Лейтенант Дэйл Макинтайр оказался женщиной.

Широким уверенным шагом, грациозно, словно кровная призовая кобыла, покачиваясь на длинных стройных ногах всем своим сильным, тренированным телом, вошла высокая, статная дама лет тридцати с лишним, в элегантно-строгом костюме из тонкой синей шерсти, подчеркивавшем осиную талию, крутые бедра и округлые очертания высокой груди — ее упругая пышность угадывалась и под одеждой. Матово загорелая кожа и выгоревшие на солнце великолепные золотисто-платиновые волосы, скрученные на затылке в тугой узел толщиной с корабельный канат, свидетельствовали, что их обладательница немного времени проводит в кабинетах. Назвать ее красоту безупречно классической было нельзя: носик был чуть острее, а губы — чуть тоньше, чем следовало, — но появившаяся во флагманской рубке женщина была по-настоящему хороша, неотразимо привлекательна и каждым своим движением просто излучала сексуальность. Сидевшие вокруг стола японские офицеры, столько времени постившиеся, затаили дыхание, пожирая ее глазами. Брент сообразил, что ветераны «Йонаги», никогда не имея дела с западными женщинами, в жизни своей не видели таких скульптурных форм и Дэйл Макинтайр, очевидно, показалась им ожившей античной статуей какой-нибудь богини или амазонки.

— Это вы — лейтенант Макинтайр? — недоверчиво осведомился адмирал.

— Я, — сильным грудным голосом ответила она, явно не робея в присутствии такого количества молодых и старых японцев, не уступавших в своем пренебрежительном отношении к женщинам своим злейшим врагам — арабам. — Прислана с донесением и для взаимодействия.

Фудзита жестом предложил ей сесть. Дэйл опустилась на пустой стул рядом с Брентом, поставила принесенный с собой небольшой ящик на палубу и разложила на столе несколько листков. Брент, покосившись на таинственный ящик, увидел изящно округленную икру, обтянутую поблескивающим, как полированная слоновая кость, нейлоном, и почувствовал, что голова у него больше не болит.

Фудзита между тем без предупреждения дал бортовой залп:

— Мадам. Женщины на авианосец «Йонага» не допускаются.

Она окинула адмирала ледяным взглядом больших зеленых глаз:

— Центральное разведывательное управление Соединенных Штатов Америки, к сожалению, не было осведомлено о том, что «Йонага» остался в семнадцатом веке, и прислало меня сюда с донесением.

— Излагайте, мадам! — Фудзита хлопнул ладонью по столу.

— Называйте меня, пожалуйста, «миссис Макинтайр».

— Я жду, мадам!

Дэйл Макинтайр поднялась и, собрав свои бумаги, спрятала их в сумку.

— Я отказываюсь, мистер Фудзита, — в голосе ее явственно похрустывали льдинки.

От такого вопиющего нарушения субординации по рубке пробежал приглушенный ропот.

— Так, — сказал адмирал. Все взгляды обратились к нему. Женщина ждала, не садясь и не уходя. Каждому было известно, что привезенные ею сведения чрезвычайно важны и что от них, быть может, зависит само существование авианосца. — Хорошо. Я слушаю вас, миссис Макинтайр, — выговаривая слова с таким отвращением, словно у них был вкус гнили, произнес он и добавил, явно чтобы спасти лицо: — Докладывайте и покиньте судно.

— То и другое сделаю с большим удовольствием. — Она выпрямилась и вновь достала из сумки листки. — Соединенные Штаты не смогут увеличить поставки нефти Японии.

— Но мы же и так сидим на голодном пайке, еле-еле можем проводить стрельбы и учения! — воскликнул старший офицер. — Горючего не хватает! Почему не обратиться к Бахрейну, Кувейту, Оману, Объединенным Арабским Эмиратам? Ведь они не примкнули к коалиции Каддафи, не участвуют в этом его джихаде?! А запасы нефти у них — неисчерпаемые!

— Верно, — согласилась Дэйл. — Тем не менее они опасаются ссориться с Каддафи. А теперь, когда Иран и Ирак возобновили военные действия, проводить танкеры Ормузским проливом стало просто опасно. — Она заглянула в листок и вновь подняла глаза: — Прошу не забывать, в Америке введено строжайшее нормирование нефтепродуктов, и мы с трудом обеспечиваем потребности наших европейских союзников. Сейчас почти все, что добывается на Аляске, идет Японии.

— Не волнуйтесь, Араи, сядьте, — сказал Фудзита. — Мы без топлива не останемся. Скорее уж эти штатские бездельники поставят свои «тачки» на прикол.

Послышались одобрительные смешки.

Дэйл Макинтайр продолжала, не смущаясь под взглядами десятков глаз, устремленных на нее, — так жертвы кораблекрушения грезят наяву о еде и воде:

— По нашим сведениям, «Маджестик» стал в Сурабае на ремонт, который займет не меньше четырех месяцев. Длина полетной палубы этого авианосца — семьсот футов, вмещает сорок четыре самолета, делает тридцать узлов в час. Многочисленные зенитные скорострельные установки и 76-мм универсальные орудия.

— А где остальная часть эскадры? — спросил Араи.

— На атолле Томонуто.

— Да? Мы ведь там лет тридцать назад проводили испытания нашей водородной бомбы, и там до сих пор очень высокая радиоактивность, — сказал Аллен.

— Он необитаем.

— Это точные сведения? — осведомился Фудзита.

— Нет, адмирал, приблизительные. — Глаза офицеров неотрывно следили за тем, как она уперла руку в бедро, потом через миг опустила ее на стол. — Наши спутники уничтожены, дальней авиации катастрофически не хватает, с Гавайев нам пришлось уйти, и потому мы просто физически не в состоянии обследовать каждый клочок суши в океане. Но от местных жителей поступила информация о приходе группы крупных судов.

— Каких местных жителей? — удивился Аллен. — Вы же сказали, что атолл необитаем?

— Сказала и повторяю. Это сильно затрудняет сбор сведений. Информацию мы собираем в Труке.

— И, разумеется, этот атолл не просто якорная стоянка… — задумчиво произнес Аллен. — Скорее база.

Дэйл приоткрыла улыбкой сверкающие белизной ровные зубы:

— Разумеется. — Она снова заглянула в свое досье. — Там уже стоят две плавучих базы и танкер-заправщик с сорока тысячами тонн мазута.

По рубке прошел тревожный шумок.

— По нашим данным, второй авианосец — это новый корабль испанской постройки «Принсипе де Астуриас»: длина — семьсот футов, пятьдесят самолетов на борту, скорость — тридцать два узла, мощная зенитная артиллерия и новейшие радары.

Макинтайр кивнула:

— И еще два крейсера. Арабы купили у Пакистана «Бабур»: бывший корабль британского королевского флота «Лондон». Водоизмещение — семь четыреста, длина — пять семьсот, главный калибр — шесть «Армстронг-Виккерс» калибра пять-двадцать пять, двадцать шесть скорострельных орудий и много зенитных «Эрликонов» и «Бофорсов» соответственно по двадцать и сорок миллиметров, смонтированных на двух— и четырехствольных установках. — Под взглядами офицеров она продолжила чтение справки: — «Умар Фаруз», купленный у Бангладеш бывший британский крейсер «Лландафф». Длина — всего триста шестьдесят футов, но способен развивать скорость до тридцати шести узлов, мощное вооружение — четыре орудия по пять-двадцать пять, двадцать четыре двадцатимиллиметровых «Эрликона», двадцать «Бофорсов».

Японцы обменивались мрачными взглядами. У Брента опять заныла голова, и он стиснул пальцами лоб.

— Так, с крейсерами ясно, — сказал Фудзита. — По нашим данным, корабли сопровождения и охранения насчитывают семь эсминцев класса «Джиринг».

— А по нашим — не семь, а двенадцать кораблей класса «Флетчер» и «Джиринг». Вооружение стандартное — соответственно по пять и шесть орудий калибра пять-двадцать пять, торпеды, зенитные установки.

— Радары управления огнем имеются? — оживился кэптен Файт.

Дэйл, к его явному облегчению, покачала головой.

— Нет, только системы поиска воздушных и надводных целей. — Она обвела рубку глазами и обратилась к Фудзите: — Я привезла шифратор.

Адмирал кивнул Аллену.

— Шифрами и кодами у нас занимается лейтенант Брент Росс из РУ ВМС, — сказал тот. — По окончании совета вам надо будет с ним поговорить, миссис Макинтайр.

— Где же он, лейтенант Брент Росс? — оглянулась она по сторонам.

— Это ваш сосед справа, — подсказал Аллен.

Она повернула голову и улыбнулась:

— О, я вас не заметила, мистер Росс! Рада с вами познакомиться.

— Очень приятно, — пробормотал Брент и тоже улыбнулся.

— Сэр, вы позволите мне представить лейтенанту Макинтайр старших офицеров «Йонаги»? — спросил Аллен.

Фудзита, сморщившись, медленно наклонил голову. Поднявшись, адмирал Аллен быстро представил Дэйл командиров БЧ и служб. Ее зеленые глаза останавливались на каждом, а пожилые японские офицеры забавно вытягивались, как желторотые кадеты, желая произвести наилучшее впечатление на гостью. Фудзита мрачнел на глазах и, явно теряя терпение, все громче барабанил пальцами по столу: в его владения вторглось чуждое существо — женщина. Это дурная примета и недоброе предзнаменование. Брент уже видел адмирала в такой ситуации два года назад, когда на борт «Йонаги» поднялась капитан израильской разведслужбы Сара Арансон. Тогда адмиралу удалось довольно быстро отделаться от нее.

— Проводить воздушную разведку Марианских островов и атолла Томонуто нам нечем. Нужны подводные лодки, — сказал он, когда церемония знакомства завершилась.

Дэйл вытащила из папки листок бумаги и быстро проглядела его.

— Вы ведь знаете, — вздохнула она, — у флота не хватает субмарин для дозоров и патрулирования в интересах США. Дошло до того, что взяли из музеев и привели в порядок несколько лодок времен Второй мировой войны. Одну из них — «Блэкфин» — предоставили в распоряжение ЦРУ. Мы, правда, планировали использовать ее в Крыму.

Глаза Фудзиты заблестели, как у школьника при виде пакетика леденцов.

— Отдайте ее нам! — сказал он. — Миссис Макинтайр… Отдайте, а? Нам она нужнее.

Брент чуть было не рассмеялся: старик был готов на что угодно, лишь бы получить лодку.

— Я пошлю запрос по инстанции, — сказала Дэйл.

— Поставьте и мою подпись, — с юношеской живостью воскликнул Аллен. — А я по своим каналам попробую ускорить дело. Где она?

— В Нью-Йорке. Но личным составом укомплектована едва ли наполовину: имеется старший помощник, еще двое офицеров и всего тридцать матросов и старшин.

— Я припоминаю: лодка класса «Гато». Я ходил на такой в сорок втором старпомом. Пошлите меня, адмирал, — сказал Аллен.

— Командиром? Вы справитесь с самостоятельным управлением лодкой, сэр? — не без сомнения в голосе спросила Дэйл.

— Ну, насчет командования не знаю… — в некотором замешательстве ответил Аллен. — Вроде песок из меня еще не сыплется… Но что об этом говорить, пока неизвестно, дадут нам ее или нет.

— Почему бы и не дать? Ее собирались задействовать на черноморском театре только через год, когда два «Далласа», которые там несут боевое дежурство, пойдут на текущий ремонт. Но если вы поддержите мою просьбу, думаю, ее удовлетворят. Остановка за командиром. У нас вообще ужасная нехватка опытных подводников, разбирающихся в дизельных лодках.

— Вы сказали — старпом там есть?

— Да. — Она сверилась со своими записями. — Лейтенант Реджинальд Уильямс. Отличный моряк, но ходил только на атомных.

— Посылайте запрос, — нетерпеливо вмешался Фудзита. — Дальше видно будет. Я кое с кем переговорю при дворе, узнаю, как и через кого воздействовать на Пентагон. Мне нужна эта лодка! — с нажимом воскликнул он. — Благодарю, миссис Макинтайр. Можете сесть.

Дэйл села и, наклонившись, чтобы оправить юбку, чуть задела Брента тугим мускулистым плечом, обтянутым тонкой тканью. Это случайное прикосновение взволновало его так, что он забыл про мигрень.

Фудзита молча обвел глазами свой штаб и заговорил, в такт словам постукивая по столу резиновым наконечником указки:

— Прошу и требую проявлять особую бдительность не только на борту, но и на берегу. У нас уже были неприятности с террористами и «Красной Армией». Без личного оружия никому в увольнение не уходить. — Он поднял глаза на Дэйл. — У вас надежная охрана, миссис Макинтайр?

Она улыбнулась и чуть притронулась к левому боку:

— В высшей степени надежная и всегда при мне. Автоматическая «Беретта», калибр девять миллиметров, семь патронов.

— Вы что — одна?!

— Одна.

Фудзита покачал головой.

— Нет, это не годится. У вас нет глаз на затылке, а эти храбрецы-террористы предпочитают нападать исподтишка — особенно на женщин и детей. — Он кивнул Бренту. — Лейтенант Росс, обеспечьте безопасность миссис Макинтайр.

— Есть обеспечить безопасность, господин адмирал! — с подчеркнутой уставной торжественностью ответил Брент, краем глаза заметив, что Аллен и Мацухара едва скрывают улыбки.

Фудзита медленно поднялся и повернулся лицом к маленькой, украшенной резными изображениями лотоса деревянной пагоде, висевшей под портретом микадо. В ней хранились реликвии «Йонаги» — золотая, тонкой работы статуэтка Будды из Минатогавы, сделанный из золота и платины тигр, который далеко уходит за добычей, убивает ее, но всегда возвращается в свое логово, и еще несколько талисманов, освященных в храмах Ясукуни и Коти. Адмирал, подняв тонкую узловатую палочку, трижды ударил в гонг, висевший над пагодой, — трижды, потому что, по его мнению, нечетные цифры приносили удачу, а четные — возвещали чью-то смерть.

Все поднялись. Японцы и Брент трижды хлопнули в ладоши.

— О Бодидхарма, — начал адмирал, обращаясь к патриарху буддизма, — даруй нам просветление, яркостью подобное пути метеора по небосклону, дай отрешиться от иллюзий эгоизма и вещественности, освободи нас от скверны предрассудка, введи нас в мир, где нет памяти и прошлого, как нет и неведомого будущего. — Проведя пальцем по резным цветам лотоса, он продолжал: — Пусть Япония, подобно лотосу, который растет на болоте, но распускается прекрасными цветами, освободится от наносной тины себялюбия, погони за наслаждением и вновь обретет священный трепет перед императором. Пусть вновь обретем мы былую славу в сиянии трона. — Он обернулся и окинул неторопливым взглядом лица своих офицеров, прежде чем воззвать к главной богине синтоистского культа. — О Аматэрасу, укажи нам путь и способ избавить мир от скверны терроризма и победить его демонов — Каддафи, Хомейни, Арафата, Джумблата, Нидаля и мерзостной «Красной Армии»…

Его молитву прервал дружный крик офицеров:

— Банзай! Да здравствует император!

Фудзита слабым движением руки восстановил тишину и тихо произнес:

— Все свободны.

Офицеры гуськом потянулись к дверям. Брент повел Дэйл в небольшую каюту, находившуюся по коридору напротив флагманской рубки.

4

— Когда ступаешь на палубу этого корабля, будто переносишься лет на триста-четыреста назад, — сказала Дэйл Макинтайр.

Она сидела за столом напротив Брента. У двери стояли двое часовых, и в маленькой, тесной каюте, вмещающей не больше четырех человек, было теперь просто не повернуться.

— Группа огневой поддержки? — она с улыбкой кивнула на винтовки «Арисака» у них за плечами.

— Да нет, адмирал опасался, что вы забудете взять билет на наш речной трамвайчик, — отшутился Брент.

Дэйл рассмеялась, и Бренту очень понравилось, как она это делает: блеснули белизной безупречно ровные зубы, у глаз собрались незамеченные им раньше добродушные морщинки. Да, она была старше, чем ему показалось сначала.

— Меня зовут Дэйл.

— А меня — Брент.

— Надеюсь доставить вам удовольствие… — сказала она. Брент поднял брови, с трудом удержавшись от улыбки. Дэйл, поняв, что ее слова прозвучали двусмысленно и совершенно в духе Фрейда, покраснела и отвела глаза, но сейчас же вновь обрела свой прежний уверенный тон. — Я хочу сказать, что работать с шифратором, который я привезла, — одно удовольствие. Он очень прост и надежен. — Она поставила небольшую коробку на стол. — Совместим с вашим AN—UYK—19, а емкость у него — еще миллион битов: хватит на все ваши коды и шифры.

— А программное обеспечение? — деловито осведомился Брент.

— К сожалению, еще не готово. Я вам позвоню, как только программу доставят сюда. — Подавшись вперед, она сказала совсем другим тоном. — Странно у вас тут. И этот адмирал, да и остальные…

— Нечто вроде «пришельцев из прошлого», да?

— Да. Натуральное привидение, но при этом — из плоти и крови.

— А кроме того, он — величайший в мире авторитет в военно-морских делах, — сказал Брент.

— По-моему, он просто динозавр, который забыл вымереть.

Брент почувствовал, как в нем шевельнулось раздражение:

— Дэйл, он человек другой эпохи и несет на себе отпечаток девятнадцатого столетия…

— Чушь он несет, а не отпечаток!

Благодушие покинуло Брента.

— Он нужен Японии. Он нужен Америке. Без него международный терроризм распоясался бы вконец, Израиль уже три года не существовал бы, Япония лежала бы ниц, НАТО была бы уничтожена, Средний Восток потерян для нас навсегда, а Америка — связана по рукам и ногам…

— Да я знаю, знаю! — нетерпеливо перебила она. — И вовсе не собираюсь ссориться с вами из-за адмирала Фудзиты. Бог с ним. — Она изящным и удивительно женственным движением поправила упавшую на глаза золотисто-серебряную прядь. Часовые у двери смотрели на нее неотрывно, да и Брент не мог отвести от этой женщины взгляд: после разрыва с Маюми прошло уже довольно много времени. — Но согласитесь, он был груб со мной, а я никому не позволяю оскорблять себя. У меня было сильное искушение влепить ему хорошую пощечину. Поймите, Брент, он все-таки не бог и не имел никакого права приказывать, чтобы я убиралась с корабля.

— И что же теперь будет?

— Что будет? Ничего. Я никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете не поднимусь больше на борт «Йонаги».

— И правильно сделаете. На военном корабле женщине не место.

— Да вы просто Фудзита номер два.

— Как вы не понимаете, Дэйл?.. Здесь тысячи мужчин… на долгие месяцы оторванных от… э-э… вынужденных подавлять естественную потребность…

— Да говорите прямо — бесящихся от воздержания!

— Вот именно. И ваше присутствие может подорвать дисциплину и увлечь мысли личного состава… не в ту сторону — так скажем. Всякое случается.

— Кто и с кем случается, меня не интересует. И я вовсе не собиралась тащить в койку вашего адмирала! — Губы ее дрогнули в лукавой усмешке. — Хотя, наверно, это было бы забавно. — Под взглядами часовых она дотронулась пальцем до руки Брента, — его обдало жаром, и в ушах зазвенело.

Однако он подался назад:

— Давайте я провожу вас до офиса.

— Это вовсе не обязательно, — негромко рассмеялась она.

— Таков приказ.

Смех стал язвительным:

— Ах, ну да! Господь Вседержитель рек… Одиннадцатая заповедь. «Не ослушайся адмирала Фудзиту, что бы ни взбрело ему в голову…»

Брент звонко хлопнул ладонью по столу:

— Он — мой прямой начальник, и я обязан выполнять его приказы!

Углы ее жестко поджатых губ опустились.

— Вы, как я вижу, и в самом деле «янки-самурай».

— Так меня называют бандиты полковника Каддафи.

— И не только они: я и в газетах встречала это прозвище.

— В японских газетах пишут предатели.

Она взглянула на него, и поблескивающие усмешкой изумрудные глаза пронзили его не хуже лазерных лучей.

— Говорят, вы мастерски рубите головы?

Брент, почувствовав, что щеки ему заливает горячий румянец, поднялся:

— Пора идти. — И похлопал шифратор по верхней крышке. — Надо отнести его.

Немного остыв по дороге, он повел Дэйл, за которой неотступно следовали два часовых, на корму, где находился БИЦ[6] авианосца. Они миновали штурманскую рубку, где двое вахтенных наносили на карты обстановку, потом радиорубку, где, привинченные к стеллажам, стояли бок о бок и древние ламповые, и современные транзисторные приемники и передатчики. Брента радостно приветствовали и поздравляли со сбитым «мессером» и возвращением в строй офицеры и старшины, а он с улыбкой благодарил, каждого называя по имени, для каждого находя теплое слово и дружескую улыбку. Разумеется, самого пристального внимания удостоилась статная фигура Дэйл Макинтайр.

Она не смущалась и не ежилась под голодными оценивающе-блудливыми взглядами десятка моряков, с вожделением раздевавших ее глазами: держала голову высоко, а спину — прямо, наслаждаясь лестным сознанием того, что ее находят привлекательной и желанной. Она явно принадлежала к числу тех красивых женщин, которые не склонны стесняться того, чем так щедро наделила их природа.

Наконец они вошли в БИЦ, заполненный электронной аппаратурой. Свет там был притушен почти полностью, чтобы не портить «ночное зрение» вахтенных операторов и чтобы данные на дисплеях и электронных планшетах проступали более четко. Зеленоватое мерцание экранов, смешиваясь с тускло-розовым светом дежурных ламп, окрашивало лица в жуткие, мертвенные тона — подсинивало рты, бросало пурпурный отблеск на зубы, — и казалось, что здесь собрались актеры, загримированные для съемок в третьеразрядном фильме ужасов.

При виде Брента снова со всех сторон послышались приветственные возгласы:

— С благополучным возвращением, мистер Росс!

— Как себя чувствуете, господин лейтенант?

— Говорят, сбили еще одного араба?

Никто не упомянул о Такии.

— Вольно, вольно, — отвечал Брент, по очереди пожимая всем руки и почти физически чувствуя то, что называется «атмосферой товарищества по оружию». Здесь было его место, и, ощущая себя частью «Йонаги», он испытывал братскую любовь к этим людям, так обрадовавшимся ему. Адмирал Марк Аллен был неправ.

Пройдя в глубь отсека, Брент подвел Дэйл к пульту, от которого при их появлении поднялся, улыбаясь, долговязый, похожий на молодого университетского профессора американец в очках с такими сильными двояковыпуклыми линзами, что они казались двумя огромными каплями, собравшимися по сторонам его хрящеватого носа. Пожав Бренту руку, он тоже поздравил его.

— Разрешите вам представить, миссис Макинтайр, владыку всей нашей электроники Мартина Рида. Продолжайте, Мартин.

Тот снова сел за пульт, где над подсвеченной клавиатурой возвышался мерцающий зеленоватый экран, снабженный взамен обычной обтекаемой консоли радарного сканера новыми рядами кнопок и клавиш, тянувшихся, как в кабине авиалайнера, даже над головой оператора. Брент протянул ему шифратор:

— Завтра к двадцати четырем ноль-ноль приведите его в рабочее состояние.

— Есть, сэр.

— Я думала, ваш адмирал неисправимый ретроград и новых методов не признает, — сказала Дэйл, удивленно озираясь по сторонам.

— Он ретроград, пока это не затрагивает безопасность «Йонаги», — отвечал Брент. — И тут уж он становится горячим поборником прогресса.

— Верно, — со смехом подхватил Рид.

— Это ведь радар радиоэлектронной разведки, да? — спросила Дэйл, подавшись вперед и уперев руку в выставленное вперед бедро, выпукло обрисовавшееся под тканью.

Не меньше полудюжины операторов, привлеченных этой чарующей картиной, повернули к ней головы от своих дисплеев и планшетов.

— Совершенно верно, — сказал Мартин. — Это РЛС РЭР. — Он ласково погладил прибор. — «Рэйтеон SLQ—33». Лучше не бывает. Комплекс антенн по правому и левому борту обеспечивает обзор по азимуту на триста шестьдесят градусов во всех диапазонах и мгновенно определяет частоту. Свой собственный процессор. В пассивном режиме эта малютка перехватывает все электронные излучения и в течение тридцати двух миллисекунд проверяет их по своему каталогу «угроз», емкость которого, между прочим, восемьдесят килобайт, распределяя по типам и частотам. — Он ткнул пальцем в дисплей. — А потом пеленг и дальность высвечиваются на экране.

— И при этом не дает никакой возможности засечь себя?

— Ни малейшей, миссис Макинтайр. Сама она молчит как рыба.

— А как она подает сигнал тревоги?

— В наушниках у меня раздается такой характерный, как мы говорим, писк и одновременно удар гонга: его слышат все.

— Так. Ну, а что она умеет в активном режиме?

— О-о, миссис Макинтайр, — Рид ласкающими движениями любовника провел по четырем тумблерам на панели. — В активном режиме!.. В активном режиме она становится РЛС РЭП — радиоэлектронного подавления. В прежние времена, когда главную опасность представляли ракеты, ей просто цены не было: от нее зависели жизнь и смерть корабля.

— Она создавала помехи станциям наведения ракет на цель?

— Именно, миссис Макинтайр, именно! Теперь, конечно, наш поиск направлен главным образом на самолетные и судовые радары, пытающиеся нас нащупать. Ну, и конечно, подводные лодки: они доставляют нам хлопот не меньше, чем когда-то ракеты.

— Но к системе управления огнем она не подключена?

— Ферботен[7], миссис Макинтайр! «Гласность», знаете ли!

Все трое расхохотались.

Брент показал куда-то наверх:

— Управление огнем у нас там — старомодная такая штуковина с оптическим дальномером.

— Понятно, — протянула Дэйл, снова оглядываясь по сторонам: операторы уже смотрели не на нее, а на мерцающие зеленоватые экраны и электронные планшеты. — Скажите, а почему стоят вахту? Что они там пеленгуют? Ведь корабль в порту?

— По приказу адмирала Фудзиты, — ответил Брент. — Во-первых, это тренировка, а во-вторых, мы засекаем малые суда, подходящие слишком близко, и самолеты, вторгающиеся в воздушное пространство «Йонаги».

В эту минуту один из часовых, оставшихся у дверей БИЦ, громко кашлянул.

— Нам пора, миссис Макинтайр.

— Спасибо за экскурсию, Мартин, — сказала Дэйл Риду.

Тот улыбнулся в ответ:

— Всегда рады гостям. Приходите еще.

— Ну уж нет, — с неподдельным весельем расхохоталась она, сверкнув белоснежными зубами, — ваш адмирал вздернет меня на рее, потом утопит, потом четвертует.

Грянул дружный хохот. Только тогда Брент догадался, что вся вахта внимательно прислушивалась к их разговору, не пропуская ни слова. Под внимательными взглядами операторов он повел Дэйл к выходу.

Перед тем, как войти в подъемник, она попросила показать ей ходовую рубку. Вместе с матросами, неотступно, как сторожевые псы, следовавшими за ними, Брент и Дэйл вошли в просторный отсек. Переборки были обшиты дубовыми панелями, под ногами пружинил тиковый настил, надраенная медь сияла не хуже драгоценных безделушек в витрине «Тиффани» на Пятой авеню. При виде лейтенанта двое вахтенных вытянулись в струнку.

— Вольно! Продолжать! — поспешил скомандовать Брент.

В передней части рубки под рядами иллюминаторов, закрытых бронированными крышками, находился штурвал — деревянное лакированное колесо с рукоятками, — перед которым возвышался сверкавший желтой латунью репитер гирокомпаса, стояли магнитный компас, указатели глубины и скорости, четыре тахометра и четыре машинных телеграфа. Как и полагается на посту управления, все было вылизано и вычищено. Задняя часть рубки была занята прокладочным столом с разложенными на нем картами, УПП[8], параллельными линейками, циркулями и остро отточенными карандашами, в строгом порядке разложенными по специальным гнездам. Над столом на полках стояли десятки томов, содержавших бесконечное множество решений тех задач по триангуляции, которые приходилось решать штурману, определявшему местоположение корабля по звездам и планетам или по Солнцу с учетом поправок на ветер и течение. С одной стороны был укреплен маленький репитер РЛС с окуляром в верхней части кожуха, а с другой — свешивался сверху навигационный радиопеленгатор. Рядом с радаром стояли привинченные к полкам приемники междукорабельной связи. Над прокладочным столом в запертом шкафу, чтобы не вывалились во время качки, были сложены плотно скатанные в рулоны карты.

— Боже, до чего чисто! — восхитилась Дэйл. — Как в операционной!

— Это же «Йонага», — только и сказал в ответ Брент. Он обвел рукой пространство рубки: — Восьмидюймовая броня. Не забудьте, Дэйл, вы находитесь на одном из самых крупных линейных кораблей, когда-либо плававших в Мировом океане. А чтобы вывести из строя пост управления, требуется прямое попадание крупнокалиберного снаряда.

Дэйл кивнула на прокладочный стол:

— ЛОРАН[9] ваш адмирал, разумеется, презирает? Курс прокладывают по старинке?

— Да. Фудзита требует, чтобы всюду, где только возможно, применялись прежние способы. Капитан третьего ранга Ацуми наверно, лучший штурман в мире.

— Ну, а как «счислить место» в тумане? — спросила она, удивив Брента своей осведомленностью. — У нас была яхта, и я много ходила под парусом — и вдоль восточного побережья, и подальше забиралась, даже в Карибское море. Без радиопеленгатора я бы пропала.

Брент кивнул:

— Ацуми не знает себе равных в определении счислимого места.

Дэйл послала ему улыбку и взгляд, в котором столь явно читался призыв, что Бренту стоило труда удержаться и не обнять ее.

— У него огромный опыт, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать, а чтобы не поддаться искушению, опустил руки по швам.

Док В—2, самый крупный в судоремонтном комплексе Йокосуки, был со всех сторон окружен пакгаузами и мастерскими. Портальные краны, словно усталые старые птицы, кормящие птенцов в гнезде, вытягивали шеи над кораблями, загружая в трюмы многотонные поддоны. «Йонага» и два эскортных «Флетчера» занимали док почти целиком. От причальной стенки до самого сигнального мостика шли леса, стоя на которых рабочие верфи и матросы в свете групповых рефлекторов устанавливали новые сигнально-отличительные огни и заменяли стволы у полудесятка 25-мм зенитных орудий. По борту со скребками и малярными кистями висели в люльках люди, занятые своей извечной и нескончаемой борьбой с ржавчиной, разъедающей корпус, подобно раковой опухоли. Звуки, которые не проникали сквозь задраенные переборки кают и отсеков, здесь сливались в оглушительный нестройный хорал: грохотали по рельсам колеса вагонеток и портальных кранов, рычали на нижней передаче автопогрузчики, пулеметными очередями стучали пневматические молотки, шипели, рассыпая искры, сварочные аппараты.

Брент и Дэйл по сходням спустились в док. Следом за ними шагали двое новых охранников с винтовками за плечами. Обоих лейтенант знал: старшим наряда был командир отделения трюмных мотористов жилистый и коренастый Ацума Куросу, толковый специалист и чемпион «Йонаги» по кендо. Еще он был известен как неуемный забияка — за ним только за то время, что Брент служил на «Йонаге», числилось несколько проломленных черепов.

Второй, Кензо Накаяма, тоже принадлежал к числу «коренных» членов команды и был, должно быть, самым старым рядовым матросом в мире. Он отлично разбирался в своем деле и знал штатное вооружение «Йонаги» лучше, чем иные мужья знают своих жен, но получить старшинские нашивки ему мешал вспыльчивый нрав: несмотря на свои шестьдесят два года, этот приземистый, широкогрудый и по-обезьяньи длиннорукий человек был опасен, как граната с выдернутой чекой: только и ждал случая с кем-нибудь сцепиться.

Оба матроса сохранили юношескую свежесть лиц и глянцевую черноту почти не тронутых сединой волос. Брент догадывался, почему адмирал Фудзита приказал выделить для охраны лейтенанта Макинтайр этих двоих — в случае столкновения спуску они не дадут никому. Брент машинально прикоснулся к левому боку, где в кожаном гнездышке плечевой кобуры пригрелся его 6,5-мм автоматический «Оцу», обладавший почти пулеметной скорострельностью.

Все четверо, как по команде, остановились и повернулись лицом к «Йонаге», созерцая родное судно с тем же безмолвным восторгом, с каким туристы дивятся чудесам природы вроде Большого Каньона или водопада Виктория. Исполинский корабль никого не мог оставить равнодушным — даже тех, кто привык к нему за годы службы. Они стояли так близко, что борт авианосца, за которым возвышались изящно округленные обводы надстройки, вздымаясь горой, терялся в поднебесье, и отсюда, с земли, люди, ползавшие по установленным на чудовищной высоте лесам, казались крохотными, как муравьи. Небольшое облачко спустилось ниже, окутало носовой прибор управления стрельбой и топы мачт, еще больше усилив сходство корабля с неким стальным Эверестом.

— Невероятно. Высотой до небес, а в длину, наверно, целая миля, — сказала Дэйл.

— Пятая часть мили, — уточнил Брент.

— Всего-навсего? — рассмеялась она. — Боже, мне никак не привыкнуть к мысли, что это — корабль, сделанный руками человеческими.

— Сейчас есть новые танкеры, которые еще длинней.

— Да я видела в нью-йоркской гавани. Может, они и длинней, но кажутся не такими гигантами, как это… — она остановилась, подыскивая слова. — Даже не знаю, как назвать… Это и боевой корабль, и аэродром, и небоскреб, и город…

— И адмирал Фудзита.

Она удивленно приподняла бровь:

— Да?.. Наверно, вы правы — и адмирал Фудзита.

Имея лидером старшину первой статьи Куросу, а замыкающим — матроса Накаяму, они двинулись к будке проходной, зажатой между двумя массивными пакгаузами. Миновали ряды бетонных «драконьих зубов», не дававших въезжать на территорию дока автомобилям. Из-за мешков с песком там и тут выглядывали стволы пулеметов, а весь док был по периметру обтянут толстой проволочной сеткой в десять футов высотой. Командиры блокпостов отдавали Бренту честь, и он козырял в ответ.

— Сюда не сунешься, а? — Дэйл на ходу придвинулась к нему ближе, их руки скользяще соприкоснулись на миг, и Брент почувствовал, как его охватывает знакомое волнение. На этот раз он не отстранился.

Он показал на проходную, где внутри над телефонами сидел начальник караула, а у ворот с винтовками «на ремень» расхаживало человек шесть матросов.

— В прошлом году, Дэйл, когда судно стояло в сухом доке, террористы на грузовике с двенадцатью тоннами пластиковой взрывчатки в кузове протаранили шлагбаум и попытались взорвать док вместе с «Йонагой». Еще немного — и от него ничего бы не осталось.

— Их удалось остановить?

Перед глазами Брента мелькнуло лицо за рулем грузовика — лицо Кэтрин Судзуки, кровавой террористки, на одну незабываемую ночь ставшей его возлюбленной… Снесенная будка проходной, стук пулеметных очередей, подрагивающий в его руке «Оцу», из которого он застрелил напарника Кэтрин, — и она, распростертая на земле, залитая кровью, хлещущей из пробитой груди — груди, столько раз целованной им!.. — ее молящие о пощаде глаза и между ними — сделанное его пулей круглое синеватое отверстие. Конвульсивно задергавшееся тело, разлетевшиеся по асфальту студенистые сгустки мозга.

— Да, — сказал он. — Удалось.

Вышедший из проходной начальник караула главстаршина Терухико Йоситоми, тоже ветеран «Йонаги» и механик на машине Йоси Мацухары, при виде офицера скомандовал «Смирно!». Приземистый и коренастый, с изжелта-смуглой кожей и густой шапкой седых волос, Йоситоми считался лучшим авиамехаником на корабле и знал себе цену. Многие летчики пытались переманить его к себе, однако он хранил верность Мацухаре.

— Очень рад вас видеть в добром здравии, мистер Росс. Поздравляю со сбитым «мессером». Это редко бывает, чтоб стрелок на B5N заваливал уже второго. Замечательный у вас глаз и твердая рука, — заговорил он, улыбаясь широко и приветливо.

— Спасибо, старшина, — ответил Брент. — Ну, как там наши друзья? — он кивнул в сторону автостоянки за проходной.

— Утром сшивалось их тут около сотни.

— Пикетчики? — спросила Дэйл. — Я их видела, когда ставила машину. Два-три человека, не больше.

— К десяти ноль-ноль разошлись, а те, кого вы видели, подсчитывают и записывают, кто вошел на территорию верфи, кто вышел. Иногда даже фотографируют офицеров с «Йонаги».

— А как вы определили, что утром их было около сотни?

— По нюху.

— Да? Это интересно. Ну, а сколько их там сейчас?

— Двенадцать, господин лейтенант.

— Эти скоты из «Красной Армии»?

— Скорей всего. Ну, а что делать? Кон… конституционные права, будь они неладны, — он развел руками.

— Демократия всегда защищает преступников, — с горечью заметил Брент.

Он козырнул, и они в прежнем порядке — впереди Куросу, за ним Брент рядом с Дэйл и наконец Накаяма — двинулись к стоянке.

Старшина Йоситоми ошибся — пикетчиков было одиннадцать. С транспарантами и плакатами в руках они выстроились ломаной линией у въезда на парковку. Все были отвратительного вида, оборванные и грязные, с нечесаными волосами до плеч, мужчины заросли многодневной щетиной. Только так и можно было отличить их от женщин, составлявших половину группы: те и другие были одеты одинаково — мешковатые штаны, драные футболки или рубахи навыпуск, на ногах — сандалии или кроссовки, головы непокрыты. Но у женщин, по крайней мере, на щеках и под носом ничего не росло. На плакатах было написано: «Японцы гибнут за американский империализм!», «За нефть мы платим кровью!» и непременное «Янки, убирайтесь домой!» Приближаясь к пикетчикам, Брент сунул руку за борт тужурки, нащупывая пистолет, а Куросу и Накаяма взяли винтовки наперевес, держа их, как палицы в кендо.

Демонстранты остановились и тесно сгрудились, закрыв проход к стоянке. Куросу даже не подумал замедлить шаги, и Брент, потянув Дэйл назад, к себе за спину, успел ухватить старшину за руку в футе от выступившего вперед вожака. Это был рослый, широкоплечий человек с европейскими чертами лица, с седеющими длинными волосами и запущенной бородой, усыпанной крошками хлеба и табака, и пожелтевшими от никотина зубами. Пахло от него сильно и скверно.

Полгода назад Брент уже оказывался в точно такой же ситуации — тогда пикетчики во главе с Юджином Нибом, коммунистом из процветающей калифорнийской семьи, загородили им с Мацухарой путь. Тогда в драке он сломал Нибу челюсть. Потом была засада в парке Уэно и гибель Кимио Урсядзава, невесты Йоси. Он застрелил Ниба, и память обо всех этих событиях все еще была мучительно свежа. Неужели опять то же самое? Все совпадало до мелочей и казалось повторяющимся кошмаром — «дежа вю», как говорят психиатры. Почему полиция не разгонит этот сброд? Конституция? Свобода собраний и демонстраций? Свободы не должны касаться этих выродков и подонков. Ни одного полицейского поблизости. Брент ощутил, как заколотилось сердце, как напряглись мышцы и все чувства обострились до предела. Первобытная ярость горячим туманом стала заволакивать рассудок. Он был готов убивать — он хотел убивать.

— Янки — убийцы! — выкрикнул ему в лицо главарь, угрожающе поводя своим транспарантом из стороны в сторону.

Брент стиснул зубы, сдержал бешенство и ответил на удивление ровным и спокойным тоном:

— С дороги. Два раза повторять не буду. С дороги.

Пикетчики стояли неподвижно, чуть покачивая над головой свои плакаты, и ответили, словно пещерные люди, оглушительным воем и ревом:

— Смерть «Йонаге»!

— Бей янки!

— Уматывайте из Японии, сволочи!

Грузный верзила замахнулся на Дэйл древком плаката:

— А-а, шлюха американская, такого тебе еще не засаживали?! Проберет до костей!

Для Брента это было уже чересчур. Кровь ударила ему в голову, смывая последние остатки цивилизованности и благоразумия. Он шагнул к вожаку, который торчком выставил свой плакат, собираясь ткнуть им Брента в лицо. Однако его опередил Куросу, одним молниеносным движением «Арисаки» переломивший и древко, и лучевую кость. Плакат закувыркался в воздухе, а пикетчик взвыл от боли и, схватившись за сломанную руку, рухнул на колени.

Но остальные ринулись вперед, вскинув кулаки и транспаранты. Брент с матросами по бокам и Дэйл за спиной врезался в толпу оборванцев, вопивших как грешные души в аду. Куросу и Накаяма, ухватив винтовки одной рукой за цевье, другой — за шейку приклада, действовали ими как палицами, нанося сокрушительные и очень болезненные удары в челюсти и уши. Двое пикетчиков свалились почти сразу же, но третий — смуглый и коренастый — оказался перед американцем.

Он был широк в плечах и словно налит силой — темноволосый, большеносый, с густо обросшими щетиной впалыми щеками и квадратным подбородком. Бусинки птичьих глаз сверкали безумным огнем, словно он накурился гашиша. Араб? Брент понял, что угадал, когда нападавший выкрикнул, брызгая слюной:

— Я — Назик Абдул Хабаш! Аллах Акбар! — с такой яростной силой, что все на миг оцепенели, как по команде «замри».

Первым опомнился старый Накаяма, развернувшийся в сторону нападавшего. Однако Брент удержал его. Ледяная улыбка раздвинула ему губы:

— Нет, это мой клиент.

Оттащив двоих покалеченных в сторону, пикетчики образовали полукруг, а моряки и Дэйл отодвинулись за спину Брента. Гулко затопали тяжелые ботинки: Брент увидел, что к ним приближаются, на бегу стаскивая с плеча винтовки, пятеро караульных во главе со старшиной Йоситоми. Теперь превосходящими силами они могли рассеять пикетчиков и пройти к автомобилю. Однако Брент, словно подчиняясь чьей-то непреклонной могучей воле, не мог оторвать глаз от ухмыляющегося смуглого лица.

— Сейчас-сейчас, мистер Росс, мы расчистим вам путь! — сказал Йоситоми.

— А вы бы лучше перестреляли нас! — елейным голосом, в котором, однако, клокотала ненависть, произнес араб. — Вы же привыкли беззащитных людей убивать, свиньи трусливые!

— Мы? К твоему сведению, «народный герой», мы пассажирские самолеты не сбиваем, автобусы со школьниками не взрываем, — ответил Брент. — Нет! — крикнул он, увидев, что Йоситоми сделал знак своим матросам. Похабная брань, брошенная в лицо Дэйл, до сих пор звучала у него в ушах. — Сначала я с ним выясню отношения.

Йоситоми, как истый японец, не мог ослушаться приказа офицера и отступил назад, опершись на винтовку.

Глаза Хабаша забегали из стороны в сторону, как у приготовившейся к броску змеи: он понял, что будет драться с заклятым врагом один на один. Брент пригнулся, сжал кулаки, но руки не поднял. Он еще не полностью оправился после аварии, но надпочечники уже выбросили в кровь адреналин, и древнее страстное желание уничтожить врага, напрягая мышцы, захлестнуло все его существо. Жгучая ненависть к противнику не мешала ему с холодным профессиональным интересом оценивать его данные. Могучие толстые руки со вздувшимися бицепсами и тяжелыми волосатыми кулаками, напоминавшими оковалки ветчины, говорили о том, что это человек, привычный к тяжкому физическому труду, или хорошо тренированный спортсмен. Брент угадывал, что ему предстоит схватиться с опытным бойцом, а может быть, с профессиональным убийцей. Как всегда, он глянул вниз и увидел, что араб переносит тяжесть тела на выдвинутую вперед ногу.

Мелькнувший снизу, откуда-то с уровня колен, кулак, вскользь задев кожу на виске, просвистел у самой щеки — удар был так стремителен, что Брент едва успел инстинктивно уйти вниз и влево. Его правая рука, как паровой молот, ударила араба в грудь с такой силой, что от сотрясения у того лязгнули зубы и с губ одновременно с глухим стоном вылетел фонтанчик слюны. Брент почувствовал, как упруго прогнулись под кулаком ребра. Моряки приветствовали первую удачу дружным восторженным криком.

Но противник был мускулист, как цирковой атлет, и двигался при этом с легкостью балетного танцовщика. Удар левой пришелся в плечо и снова по касательной задел висок. Для Брента, еще не вошедшего в прежнюю форму, достаточно было и этого скользящего сотрясения — перед глазами сразу повисла мутная пелена, запрыгали огненные сполохи. Он откачнулся назад, потряс головой, прогоняя муть. Назик с ухмылкой стал наступать, нанося удары с обеих рук.

Кулаки его двигались по широкой дуге, с замахом, и было очень соблазнительно подобраться к нему поближе. Американец снова сделал нырок, оказался внутри этой свистящей дуги, получил два мощных удара по плечам и один — в голову. Лязгнувшие зубы прикусили кончик языка, Брент ощутил во рту привкус крови, но успел нанести встречный удар, пришедшийся в щеку. Раздался хруст, как будто рядом кто-то откусил незрелое яблоко, — Брент понял, что сломал противнику скулу. Но в следующее мгновение его по-медвежьи обхватили могучие руки. Совсем рядом он увидел полускрытые волосами шрамы на лбу врага.

Араб, как нападающая змея, чуть отклонился назад и сейчас же двинул голову вперед. Удар, достигни он цели, сломал бы Бренту хрупкие хрящи носа и выбил передние зубы. Каким-то шестым чувством лейтенант предугадал его и с силой, удесятеренной страхом и яростью, оттолкнул араба, вырвавшись из стального кольца его рук. Назик на мгновение пошатнулся, потеряв равновесие, и Брент, выставив сплетенные пальцы обеих рук, коротко ткнул его в живот, — единственное слабое место в этом гранитном теле: араб согнулся вдвое, ловя ртом воздух.

Американец, нависнув над ним, опустил сцепленные кулаки на склоненный затылок, и араб рухнул наземь, как падает бык на бойне под обухом топора. Брент издал дикий крик торжества и набросился на поверженного врага. Тот, однако, еще не считал себя побежденным и с воплями извивался на земле, пытаясь зубами впиться в горло Брента. Ощерился и тот. Сцепившись, молотя и раздирая друг друга, они покатились по мостовой, врезались в высокий штабель поддонов и опрокинули его, засыпав себя и разгоряченных видом крови зрителей мусором и стружками. Брент, заметив торчавший из ящика дюймовый конец гвоздя, схватил Назика за плечи и толкнул его спиной на острие. Тот взвыл, забился, пытаясь высвободиться, но американец, заливая его потоками окровавленной слюны, снова и снова всаживал ему в спину ржавое железо.

Словно из дальней дали услышал он голос Дэйл:

— Ради всего святого, разнимите их! Остановите их! Довольно!

Брент, локтем нажимая на горло араба, ударил его коленом в пах, свободной рукой сломал ему нос. Зубы лязгнули у самой его щеки, ногти впились ему в спину. Двумя короткими беспощадными тычками он выбил Назику зубы, и только после этого тот перестал извиваться и откинулся на спину. Брент, продолжая коленями прижимать его к мостовой, приподнялся и обрушил на него град зверских ударов, свернув и расплющив ему нос, разворотив челюсть, полуоторвав ухо. Оба глаза затекли кровью, изо рта вылетали осколки зубов и новые струи крови и слюны.

— Прекратите! Остановитесь! — кричала Дэйл, пытаясь оттащить Брента.

Он с искаженным бешенством и неистовой жаждой крови лицом обернулся к ней, что-то невнятно и хрипло рыча, и снова продолжал наносить удары. Зверь вырвался на волю, и загнать его в клетку было уже невозможно.

Потом он почувствовал чьи-то сильные руки у себя на плечах и услышал голос Йоситоми:

— Хватит, мистер Брент, хватит.

— Ничего не хватит!

Лишь вчетвером удалось оторвать его от араба.

Покуда две женщины склонились над стонущим Назиком, бессильно распластавшимся на мостовой, Дэйл и старшина под руки повели Брента сквозь притихшую толпу, к которой, выскочив из-за угла пакгауза, прибавилось еще человек двенадцать. Матросы взмахами прикладов оттесняли их, освобождая проход. Внезапно, растолкав двоих, в этом импровизированном коридоре перед Брентом возник дюжий японец. В руке у него сверкал нож.

— А-а, сволочь! — крикнул он. — Сейчас я тебе хозяйство твое под корешок срежу! Нечем будет драть сучку американскую!

Прежде чем кто-либо успел опомниться, Дэйл с застывшей на лице гримасой бешенства скользнула вперед, плавно, как на роликовой доске, развернулась — взметнувшийся подол открыл точеные бедра и литые мускулистые полушария зада, — нога ее с обезьяньей гибкостью взлетела, описав свистящую дугу над головой Йоситоми, и большой палец, как острие рапиры, ударил точно в горло пикетчика. Он выронил нож и рухнул наземь, захрипев в удушье и пытаясь сорвать с шеи тугую петлю невидимой удавки. Он побагровел, на лбу у него вздулись вены, глаза вылезли из орбит.

Матросы, дав себе наконец волю, принялись рассыпать удары прикладами, и толпа отхлынула.

— Погоди, сука! — кричали пикетчики, грозя кулаками Дэйл. — Мы тебе это припомним! Заплатишь за все, дорого заплатишь! Империалисты вонючие!

Брент, обуянный жаждой крови, никак не мог опомниться и дрожал всем телом, пока Дэйл и Йоситоми почти силой тащили его к «Хонде-аккорд».

Старшина Куросу сел за руль, Накаяма — рядом с ним, и машина по широкой Тамагава-Дори помчалась в центр Токио к роскошному отелю «Империал», где остановилась лейтенант Макинтайр. «Служба подождет до завтра, — сказала она. — В офис сегодня не поеду».

Придвинувшись к Бренту вплотную, она осторожно, чтобы не задеть ссаженные косточки пальцев, держала его за руку и маленьким кружевным платочком старалась унять струившуюся из разбитой губы кровь. Ей никогда еще не приходилось видеть такого взрыва ярости, и она понимала, что детонатором для него послужило оскорбление, брошенное ей. Как дрались эти двое! Словно первобытные люди — зубами, ногтями… били, терзали, рвали друг друга… Это был не джентльменский поединок, а дикая схватка на уничтожение. Несомненно, если бы не вмешался Йоситоми, Брент с наслаждением садиста прикончил бы араба…

А белокурый гигант-американец был одним из самых привлекательных мужчин, каких ей приходилось видеть в жизни, — да, наверно, и не ей одной. И под синим сукном флотской формы угадывалась великолепная атлетическая фигура, доведенная до совершенства бесконечными ежедневными тренировками. Она и сейчас чувствовала рядом каменную твердость впалого живота, рельефные мышцы рук и ног, выпуклые грудные мускулы. Над расстегнутым воротником рубашки возвышался объемистый столб могучей шеи, который венчала совсем юная голова с высоким, благородным лбом, безупречно правильным греческим носом и крутым квадратным подбородком. Синие глаза, казалось, метавшие молнии в противника, сейчас были полузакрыты.

«Какой загадочный, ни на кого не похожий парень, — думала Дэйл, — сначала — флотский интеллектуал, офицер-электронщик, дитя сверхсовременной цивилизации, а потом — сорвавшийся с цепи дикий зверь. Будь я помоложе… И сильно помоложе…» — Она придвинулась к нему ближе, прижалась бедром к его ноге.

Никакого отклика. Она почувствовала смутную досаду. Весь авианосец, за исключением разве что старого хрена Фудзиты, пожирал ее глазами, давая понять, что продаст душу дьяволу за то, чтобы залезть ей под юбку. Так было всегда: никто не мог устоять перед нею и первый шаг к сближению неизменно делали мужчины. А тут… Она провела кончиками пальцев по короткой светлой шерстке, курчавившейся на его запястье, почувствовала, как просыпается в ней желание, даря одновременно и блаженство, и томительное, зудящее беспокойство. Она отстранилась, подумав: «Нечего сказать, нашла время и место…» Человек рядом с нею только что одолел в схватке беспощадного врага, смертельно рисковал — и, между прочим, из-за нее! — и еще не отошел от горячки боя, давшегося ему нелегко: вон — весь в кровоподтеках, а она… Дэйл чуть отодвинулась, но в это мгновение его неподвижные пальцы ожили и стиснули ее руку.

— Ну как вы? — спросила она, снова приникая к его плечу.

Куросу тем временем уже выбрался с автострады в лихорадочно оживленный деловой центр Токио. Несмотря на то, что бензин был строго лимитирован и машин должно было стать меньше, улицы все равно были запружены бесчисленными автомобилями, за рулем которых сидели, казалось, сплошные лунатики, не замечающие ничего вокруг. Особенно отличались таксисты.

— Да ничего, — ответил Брент, не без усилия двигая челюстью. — Язык болит — прикусил. И скула немного. — Он чуть подался вперед, насколько позволял ремень безопасности. — И по ребрам тоже досталось. Здоров, м-мать… — Он вовремя задержал готовое сорваться ругательство. — Простите, Дэйл, я хотел сказать — здоровый малый. — Она засмеялась, радуясь, что он вышел из своего помрачения. — Я вам не задел тогда? Это у нас фамильная черта — себя не помним, ничего вокруг не видим, словно пелена какая-то перед глазами. Отец был такой же, даже еще похлеще: его за это прозвали «Порох». — В глазах у него вдруг появилась почти детская просьба понимания и одобрения, и Дэйл поняла, как он еще, в сущности, молод.

— Вам не в чем себя винить, Брент, у вас не было выбора.

Просияв, он кивнул и сказал, глядя на нее с восхищением:

— Но и вы тоже лихо сковырнули этого, с ножом! Я еще такого не видал. Здорово! Раз — и нету! Вас что — в ЦРУ научили каратэ?

— Нет, просто я долго прожила в нижнем Манхэттене. — Она послала ему самую ласковую, самую призывную из всего арсенала своих улыбок. — И усвоила закон джунглей: выживает сильнейший.

Брент рассмеялся, но сейчас же нахмурился:

— Они вам этого не забудут.

— Вы про это отребье?

— Да. Имейте в виду, Дэйл: это была не просто хулиганская выходка, а организованная, подготовленная, поставленная акция. Это «Японская Красная Армия».

— Вы уверены?

— Да. Так что скажите спасибо адмиралу, запретившему пускать вас на корабль. Держитесь от «Йонаги» подальше и почаще оглядывайтесь, куда бы ни шли. У них долгая память и длинные руки.

— Я через три дня улетаю.

— Куда?

— В Нью-Йорк. Новое назначение.

— Вот и хорошо. Я очень рад.

Но Дэйл вовсе не считала, что это хорошо, и предпочла бы, чтобы и Брент не радовался ее отъезду, чтобы он умолял ее остаться, чтобы мечтал увидеться с ней и чтобы между ними не было стольких лет разницы. Однако его лицо было неподвижно и непроницаемо, как у каменного Будды.

— Приехали, — сказал Куросу, притирая «Хонду» к бордюру у самого входа в сияющий огнями отель.

— «Стоянка запрещена», — Дэйл показала на знак.

— Кому запрещена, а кому и нет, — старшина вылез из машины и перекинул через плечо ремень винтовки.

Накаяма выбрался следом и стал у переднего крыла, зорко оглядываясь по сторонам. Куросу занял пост у дверей.

— Он что, и наверх с нами пойдет?

— Да. До самых дверей вашего номера.

— Приказ?

— Приказ.

— А отменить его вы не можете?

— Да кто же это может отменить приказ адмирала Фудзиты? — рассмеялся Брент.

Он задрал голову, разглядывая тридцатиэтажное здание отеля: он открылся еще в 1900 году, но теперь был перестроен и стал одним из самых современных в Токио — с плавательным бассейном на девятнадцатом этаже, многочисленными ресторанами и целой галереей магазинов.

— Недурно, — присвистнул он.

— ЦРУ постоянно снимает здесь несколько номеров, — пояснила Дэйл, через огромный холл увлекая лейтенанта и старшину к лифтам — подальше от десятков любопытных глаз, сейчас же уставившихся на необычное трио.

Рядовой Кензо Накаяма, уже успевший ввязаться в перепалку со швейцаром, остался у машины.

Апартаменты Дэйл Макинтайр, находившиеся на тридцатом этаже, произвели на Брента сильное впечатление — мягкие ковры, в которых нога утопала по щиколотку, огромный диван, шелковые и бархатные шторы и окна от пола до потолка, из которых открывалась панорама Большого Токио. Куросу с винтовкой наперевес вошел первым и тщательно обследовал кухню, гостиную, спальню, не оставив своим вниманием даже большой встроенный в стену шкаф и ванную комнату. Под смешки Дэйл и Брента он зашел и в уборную и спустил воду в унитазе, чтобы убедиться, что в сливном бачке не заложена бомба. Потом вышел в коридор, взял винтовку «к ноге» и застыл, провожая внимательным взглядом всех, кто проходил мимо.

Брент присел на диван, куда, сняв и повесив на стул свой жакет, рядом с ним опустилась и Дэйл. Атласная блузка туго облегала ее высокие округлые груди. Она стала осторожно обрабатывать его избитое лицо смоченной в горячей мыльной воде салфеткой.

— Хотите чего-нибудь выпить? — она стерла ему с подбородка последние сгустки запекшейся крови и подсела еще ближе, прижавшись грудью к его бицепсу.

— Скотч тут имеется?

— «Хейг энд Хейг», пятнадцатилетней выдержки.

— Вам бы за стойкой стоять, Дэйл. Пожалуйста, двойной, чистый, с одним кубиком льда.

— Ломтик лимона не желаете, сэр?

— Лимон — в виски?

— Почему бы и нет? Делает вкус более пикантным.

— В Японии лимоны очень дороги.

— Я знаю, — рассмеялась она, — в этом-то и есть вся пикантность.

— Ну что же, давайте. Забуду на один вечер о благоразумии.

Дэйл поднялась и направилась на кухню. Как ни был Брент измочален, как ни ныли у него после драки все» кости, он невольно залюбовался ее широким шагом и плавным повиливанием упругих ягодиц. У него захватило дух. В том, как качались ее бедра, ему почудилась совершенная, какая-то моцартовская гармония: они двигались в строгом соответствии с законами контрапункта. «Произведение искусства», — пробормотал он про себя, чувствуя, как учащенно забилось сердце и покалывающее иголочками тепло поползло вниз. Когда дверь закрылась, лишая его волшебного зрелища, он почти простонал.

Потом, ожидая ее возвращения, он встал и взглянул из окна на залитый огнями город. На юго-западе тянулась Гинза — токийская Пятая авеню — с ее большими универмагами и маленькими магазинчиками. На западе — императорский дворец, окруженный обширным садом, где били подсвеченные струи фонтанов. На юге — тесные однообразные улицы квартала Азубу, на севере и востоке возвышался в наглом свечении неоновой рекламы лес небоскребов Синдзюку, и фоном для всего этого служила гавань, где дрожали, мигали, вспыхивали и переливались мириады огней — светосигнальных фонарей и групповых рефлекторов — и лили ровный яркий свет янтарные ряды вакуумных противотуманных прожекторов. За спиной Брента послышались шаги, и он обернулся.

Дэйл протянула ему стакан. Брент испустил блаженный вздох, когда мягкие подушки дивана вновь приняли его в свои объятия, и сделал большой глоток. Дэйл только пригубила свое виски с содовой.

— Действительно, с лимоном — совсем другой вкус, — он взболтал янтарную жидкость вокруг одинокого ледяного кубика.

— Вернемся к делу, — сказала Дэйл. — Как насчет программы? Сможете забрать ее завтра вечером? А заодно бы мы пообедали здесь: совместили бы приятное с полезным.

— Богатейшая программа получения программы.

Она звонко, мелодично рассмеялась и снова чуть отхлебнула из своего стакана.

— Ну, раз вы уже шутите, значит, совсем отошли.

— Общение с вами заменяет переливание крови, — Брент выпил и с наслаждением почувствовал, как заструилось по усталому телу живительное тепло.

— Вы ведь недавно были ранены, да?

Брент протестующе взмахнул стаканом:

— Да нет, я совсем не это имел в виду и не собирался строить из себя раненого героя.

— Все равно мне было приятно это слышать.

Он взглянул на часы и допил виски:

— Пожалуй, мне пора идти, пока еще не вся токийская полиция примчалась вязать Накаяму.

— Возьмите «Хонду», Брент. Лучше, чем такси.

— Вам же самой нужна будет машина.

— Обойдусь. Мне завтра надо быть в моей конторе, а туда проще добраться на метро. Вечером пригоните. Позвоните мне: номер три-ноль-сорок-семь.

Брент медленно поднялся, и они, взявшись за руки, подошли к двери. Здесь он обнял ее.

— Брент… — сказала она тихо, впервые назвав его на «ты», — я гожусь тебе в матери.

— Ты что, вела в младших классах разгульную жизнь? — фыркнул он.

— Нет, правда… Я ведь уже переваливаю за бальзаковский возраст.

Отступив на шаг, он обвел ее статную фигуру взглядом, который был красноречивей всяких слов и полон такого откровенного вожделения, что она вспыхнула — от смущения, но и от радости, что желанна ему.

— Ты никак не годишься в почтенные матроны, — сказал он, не сводя с нее расширенных желанием глаз. — Это вроде как «Хейг энд Хейг» — чем старше, тем вкуснее.

Она снова оказалась в его объятиях и с трепетом прильнула к его широкой груди, почувствовав, как прижались к ее бедрам его каменно-мускулистые ноги.

— Значит, тебя это не смущает?..

— Нет. А тебя?

Она покачала головой, привлекая его к себе. Руки Брента пустились в долгое странствие вдоль ее спины от затылка до бедер.

— Поосторожней с моим эдиповым комплексом, — засмеялся он.

Дэйл нежно поцеловала его в щеку, и он шагнул за дверь.

5

— Один человек убит, у двоих — переломы лучезапястного сустава, еще у двоих — основания черепа, и у четверых — нижней челюсти, — говорил капитан полиции Камагасуо Кудо, стоя перед письменным столом адмирала Фудзиты.

Брента вместе с Азумой Куросу и Кензо Накаямой вызвали в адмиральский салон через пять минут после того, как полицейский офицер появился на борту. Там уже находились Йоси Мацухара и старик Кацубе. Адмирал и престарелый начальник его штаба сидели, остальные стояли навытяжку: Брент и Йоси — справа у стола, Куросу и Накаяма — у самых дверей, а капитан Кудо — посередине салона, перед адмиралом, которому не хватало только мантии, чтобы иллюзия судебного разбирательства была полной.

— Убит? — переспросил Брент. — Я его оставил живым.

Капитан Кудо, приземистый, тучный человек средних лет, оглядел рослого американца с головы до пят:

— Он получил удар, перебивший ему трахею, и умер от удушья. А вы, как я понимаю, — Брент Росс, «янки-самурай»?

Брент сверху вниз посмотрел на капитана, который до такой степени был придавлен тяжким бременем своих обязанностей, что напоминал старого краба чудовищной величины, бочком пробирающегося по песку на дне аквариума.

— Да, так называют меня журналисты.

— Вы склонны к насилию, лейтенант. Помимо вчерашнего дела, вы два года назад в драке одного человека убили, другому нанесли тяжкие телесные повреждения, от которых он ослеп, а в прошлом году хладнокровно расстреляли беспомощную женщину.

— Беспомощную женщину? — вскричал Фудзита, пытаясь привстать. Однако старые ноги не слушались, и он, опять опустившись в кресло, бросил сжатые кулаки на дубовую столешницу. — Эта террористка собиралась взорвать доковые кильблоки и уничтожить «Йонагу»! А Брент Росс подвергся нападению и защищал свою жизнь. Тогда его спас подполковник Мацухара и патрульный наряд. Лейтенант был ранен и мог истечь кровью. И той ночью рядом не оказалось ни одного полицейского — все они появились наутро, когда опасность миновала. Явились снимать показания! И вчера у проходной не было полиции, хотя вы отлично знали о готовящейся манифестации. Сколько это будет продолжаться!

— Нас не вызывали, господин адмирал.

— Так что — прикажете мне звонить в полицию и ждать, пока вы приедете?

— Именно так, господин адмирал. Надо подчиняться закону. Мы призваны защищать его.

На пергаментных синеватых щеках Фудзиты проступил гневный румянец, костлявый кулачок снова ударил по столу.

— Я никому не подчиняюсь! И не смейте мне указывать! Скажите лучше, где вы были вчера, когда банда негодяев напала на моих людей и женщину, которую они сопровождали?! Видели вы поблизости хоть одного полицейского, Росс?

— Нет, сэр.

— Господин адмирал, мы не поспеваем всюду. Вчера проводились демонстрации на Гинзе, пикетирование у ограды императорского дворца…

— Не надо мне рассказывать от трудностях токийской полиции — я их отлично знаю без вас. Я окажу вам содействие, — по губам Фудзиты зазмеилась усмешка, сбившая капитана с толку: он подумал, что найдет с неистовым стариком общий язык. Но Брент знал, что на уме у адмирала другое. — Да-да, я пойду вам навстречу! Я поставлю пулеметы у автомобильной стоянки, а в кабину каждого тягача, который подвозит необходимые «Йонаге» грузы, посажу по матросу с винтовкой! И тогда ваша полиция, получающая несуразно высокое жалованье, сможет, ни на что больше не отвлекаясь, бдительно охранять дамские сортиры в парке Уэно!

— Господин адмирал, это будет грубым нарушением закона. Пулеметы и автоматические винтовки не могут вноситься в пределы Большого Токио.

— Увидите, капитан, как они не могут! Превосходно смогут! И, предупреждаю, не пытайтесь мне воспрепятствовать! — морщины на лице Фудзиты стянулись в жесткую угрожающую гримасу.

Капитан обреченно вздохнул, но по голосу его было понятно, что он не собирается капитулировать:

— Господин адмирал, я знаю: ваш корабль — единственное, что заслоняет Японию от мирового терроризма. Без вас, без «Йонаги» мы все давно уже были бы под пятой Каддафи. — Фудзита кивнул и откинулся на спинку кресла. — Но, господин адмирал, ваше судно — это же не суверенное государство! В Японии есть законы, есть полиция, которая следит, чтобы они не нарушались, есть Силы самообороны. Вы не можете попирать и игнорировать законы страны! У вас нет на это права!

Фудзита, как обычно, принялся крутить и дергать седой волос на подбородке.

— Есть! Я — здесь последняя инстанция и высший судья. Я устанавливаю законы для «Йонаги». Я отдаю приказы своей команде, и, имейте в виду, капитан Кудо, никто безнаказанно не сможет напасть ни на одного из моих людей и ни одна смерть не останется неотомщенной. Вы же японец! — продолжал он, сверля капитана глазами. — Как же вы могли позабыть о священной необходимости мести?! Вспомните, чему учит «Хага-куре». — Он похлопал по кожаному переплету лежавшей перед ним книги. — «До тех пор, покуда враги, которым ты не отомстил, пляшут вокруг тебя, подобно демонам, ты обречен вкушать бесчестье и пить позор».

Капитан переминался с ноги на ногу, а когда заговорил, в голосе его звучало страдание:

— Вы несправедливы, господин адмирал. Я ничего не забыл и не мог забыть. Но граждане города Токио платят мне за то, чтобы я охранял закон.

Фудзита раздраженно отмахнулся.

— И на здоровье. Но предупредите своих коллег, чтобы не становились у нас на пути. Команда «Йонаги» ни к бесчестью, ни к позору не привыкла. Здесь служат самураи, которые чтят бусидо и следуют предначертаниям императора.

— Император готовится к хогьо.

Брент, прилично говоривший по-японски, не понял последнего слова, но по смыслу разговора и по выражению лица капитана догадался, о чем идет речь. «Хогьо», очевидно, выражало высшую степень почтения и применялось исключительно по отношению к Сыну Неба старыми японцами, еще чтившими древние обычаи. На корабле говорили по-английски. Фудзита ревностно следовал этой традиции, которая повелась еще с конца прошлого и начала нынешнего веков — с той поры, когда создавался японский флот, взявший себе за образец флот британский, а в качестве инструкторов — британских офицеров. На «адмиральском верху» вообще почти никогда не слышалась японская речь, однако Брент бывал и в кубриках, и в орудийных башнях, и на ангарной палубе, а потому научился различать три степени почтения — при обращении к нижестоящему, в беседе с равным и с тем, чье положение выше. В английском, естественно, не имелось эквивалента для понятия «хогьо», и трепет при упоминании императора заставил капитана перейти на родной язык и использовать четвертую и высшую степень, применяемую только по отношению к микадо. Он никак не мог позволить себе сказать «Император при смерти» или «Дни императора сочтены».

Фудзита, однако, ломать себе голову над иносказаниями не стал:

— Это невозможно. Он — бог, а потому просто перейдет в другое существование. Вам бы надо это знать.

— Да, конечно, господин адмирал. И тем не менее он — готовится к хогьо.

— Наследный принц Акихито следует бусидо так же неукоснительно, как его августейший родитель. Он будет верен традиции, — адмирал снова похлопал по переплету «Хага-куре». — Япония никому не покорится.

Кудо снова принялся беспокойно переминаться с ноги на ногу, и Брент понял, что, не кончив своего щекотливого дела, он не уйдет. «Этот капитан — не робкого десятка», — подумал он. А Кудо взглянул прямо на него:

— Вы — последователь Кенсея, лейтенант?

Странный вопрос был рассчитан на то, чтобы застать американца врасплох, но Брент ответил так, словно ждал его, и в свою очередь озадачил капитана:

— Вы про Миямото Мусаси, прозванного «Кенсеем»?

— Этот славнейший из самураев жил четыре сотни лет назад! — нетерпеливо вмешался адмирал. — Какое отношение он имеет к лейтенанту Россу?!

Кудо, по-прежнему не сводя глаз с Брента, объяснил:

— Мусаси — основоположник кендо, одного из видов боевых искусств. — Брент первым из присутствующих догадался, куда клонит полицейский, а остальные пребывали в растерянности. — Кендо учит…

Фудзита, тоже раскусивший намерение Кудо, прервал его на полуслове:

— Кендо учит духовному отношению к жизни, почитанию старших, трудолюбию, неустанному самосовершенствованию, насыщенности каждой минуты…

— А также тому, как молниеносно поражать врага палкой, дубиной, ружьем и всем, что попадется под руку, — подхватил капитан. — Указывает, какие точки в человеческом теле наиболее уязвимы. Это верхняя часть головы, челюсть, правая часть туловища и, разумеется, горло. Я вам уже сообщил, господин адмирал, что пострадавшие во вчерашнем столкновении у проходной получили удары именно в эти области. Гортань погибшего, по заключению экспертов, была раздроблена так, как это мог бы сделать человек, превосходно владеющий техникой кендо.

Теперь Бренту, Куросу и Накаюме стало ясно, что японца с ножом ударом ноги убила Дэйл Макинтайр, но, не сговариваясь и даже не переглянувшись, они мгновенно решили: никакого содействия полиции в уличении американки или кого-либо еще. Истину будут знать они трое — и никто больше. Самураю следовало поступать именно так. На кону стояла их честь. Караул и старшина Йоситоми тоже будут молчать как рыбы, да они, вероятно, и не заметили этого выпада — Дэйл провела его поистине молниеносно. Все свидетельства будут исходить от пикетчиков, а опознать с их помощью убийцу полиция не сумеет.

Старшина Куросу сделал шаг вперед:

— Я чемпион «Йонаги» по кендо.

— Это вы нанесли удар, от которого пострадавший скончался?

— Может, и я.

— Что это значит? Вы не уверены?

— Свалка была… — пожал плечами старшина.

— Я его ударил, — подал голос Накаяма.

— Оба ошибаются, капитан, — выступив вперед, сказал Брент. — Теперь я вспоминаю, что ударил его именно я и даже скажу, чем именно…

Фудзита не скрывал своего удивления, а Кудо — огорчения.

— Ну довольно! — сказал он. — Старшина, вас я задерживаю до выяснения обстоятельств.

Фудзита дернул щекой:

— Отважный вы человек, капитан Кудо, отважный до дерзости.

— Я, господин адмирал, выполняю свой долг.

— Выполняйте его где-нибудь в другом месте. Старшина первой статьи Азума Куросу остается на судне.

— Господин адмирал, позвольте вам напомнить, что общегражданское законодательство в подобных случаях имеет приоритет над военным.

— Ничего мне напоминать не надо. — Он постучал косточками одного кулака о косточки другого, и по его лицу Брент понял, что адмирал наслаждается происходящим. — Вам ведь уже было сказано, кто на корабле обладает всей полнотой власти, в том числе и юридической. Право судить, карать и миловать здесь принадлежит мне. Старшина первой статьи Куросу, я нахожу вас виновным в нападении на гражданское лицо, объявляю вам замечание и запрещаю… до конца дня спускаться в трюм.

Вызывающе нелепый приговор был встречен откровенным смехом.

— Господин адмирал, я протестую! — дрожа нижней челюстью, взорвался капитан. — Это издевательство!

— Ваше право протестовать, а мое — выносить решение.

Кудо круто повернулся к двери.

— Я вас не отпускал, капитан.

Кудо сделал два шага по направлению к двери, и тут его с двух сторон схватили Мацухара и Брент, заломили ему руки назад и вздернули вверх, так что ноги его заболтались в воздухе. Потом развернули и с размаху опустили на палубу перед адмиральским столом.

— Вы не имеете права! — крикнул он, побагровев.

— Это мой корабль. Я здесь хозяин. Прежде чем выйти из моего салона, надо спросить разрешение. У меня. Вам ясно? — Кудо издал какой-то невнятный звук: гнев душил его. — Вам ясно, я спрашиваю?

— Ясно, — прохрипел полицейский.

— В таком случае обратитесь как положено.

— «Разрешите идти…» — негромко сказал Брент, нагнувшись к его уху, ставшему похожим на алый капустный лист.

— Разрешите… идти? — с запинкой выговорил капитан.

— «Господин адмирал», — продолжал Брент.

— Господин адмирал, — повторил тот.

Фудзита фыркнул от удовольствия.

— Разрешаю.

Полицейский, сопровождаемый смехом, покинул каюту.

— Все свободны. Подполковник Мацухара, лейтенант Росс, прошу задержаться.

Адмирал ткнул пальцем в желтый бланк расшифрованной радиограммы, в силу непостижимого свойства своего ума уже забыв о полицейском и берясь за новое дело.

— Я получил дополнительные сведения о присутствии арабов на Марианских островах. — Он коротко глянул на Йоси. — Их части заняли и Сайпан и Тиниан. На Сайпане — усиленный батальон, Пятый специальный саперный, на Тиниане — Седьмая парашютно-десантная бригада.

— Так точно, господин адмирал. На последнем совещании приводились эти данные, — напомнил Йоси.

Взгляд адмирала на миг принял сердито-растерянное выражение. Память, слабеющая старческая память была его самым уязвимым местом, единственной уступкой годам. Но он тут же справился с собой и заговорил как ни в чем не бывало:

— Повторяю, это отборные, элитные войска, «коммандос», а не обычная для арабов трусливая свора.

Вот это действительно было новостью.

— Наемники, сэр? — спросил Брент.

— Да. Немцы, русские, англичане, французы… — Он помолчал и с гадливой гримасой, исказившей его лицо, добавил: — Американцы и японцы.

— Но АДД нет?

— Никаких самолетов вообще не замечено.

— А где же истребители Розенкранца? — спросил Мацухара:

— Я сам ломаю над этим голову. Исчезли бесследно. Агентура утверждает, что они снялись с прежней базы. Где они сели — вот вопрос.

— Господин адмирал, а может быть, теперь, после того как один авианосец выведен из строя, у них просто не хватает сил и тылового обеспечения, чтобы противостоять израильским ВВС, проводить учебные полеты палубной авиации да еще держать мощную истребительную группу на Марианах? — предположил Брент.

— Верно, — кивнул Фудзита. — Потери у них тяжелые.

— Однако в ГДР строят новые «Мессершмитты», «Даймлер-Бенц» разрабатывает новый двигатель, а за пилотами, которым пообещают миллион в год, дело не станет, — сказал Мацухара.

— Знаю, знаю. И все же они дали нам передышку. Усильте тренировки, Йоси.

— Горючее, господин адмирал! Где взять горючее?!

Лицо адмирала просветлело.

— Насчет этого есть отрадные новости: нас обеспечат горючим за счет Сил самообороны. Им после атаки авианосца срезали лимиты.

— Это другое дело, — просиял и Мацухара. — Тогда можно летать и использовать для тренировок каждую свободную минуту. — Господин адмирал, единственный способ уничтожить арабов на Марианах — морской десант. Высадиться и перебить их всех до единого.

Фудзита поглядел на него:

— Забавно: мы с вами мыслим в одном направлении. Да. Конечно! Только морской десант! Высадка!

— Но у нас нет морской пехоты, господин адмирал, — сказал Йоси.

— И это верно. — Он похлопал по лежавшей на столе папке. — Совершенно секретно. Мы ее создаем. Три полка штурмовых десантников, дивизион тяжелого оружия и танковый батальон. Только добровольцы. Под моим командованием.

— Но мы же в ведении Департамента парков!

— Морскую пехоту обучают под эгидой Сил самообороны в районе Нариты.

— Сэр, у нас нет десантных судов, — сказал Брент, — а по вашим словам получается, что высаживать придется чуть ли не дивизию.

— У Сил самообороны имеются три малых танкодесантных корабля типа «Миура» и один — типа «Ацуми».

— Сэр, — не дал ему договорить Брент, — я прошел курс обучения боевым действиям по высадке морского десанта и знаю что говорю. Нам необходимы ДГТ[10] и ДВТ[11], опытные офицеры. Четыре десантных катера дивизию не поднимут.

— Я знаю все это, лейтенант, — ответил адмирал и снова похлопал ладонью папку на столе. — Мы предпринимаем шаги в этом направлении. На Гудзоне стоят на приколе американские суда, отобранные для нас ЦРУ. Этим занимается адмирал Аллен. В скором времени мы пошлем туда нескольких офицеров.

— Отлично! Отлично! — в один голос воскликнули Брент и Мацухара.

Адмирал несколько минут молча барабанил по столу. Брент понял, что он уже размышляет над чем-то еще.

— Йоси-сан, — наконец с несвойственной ему мягкостью произнес он. — Вы не отказались от своего намерения и по-прежнему просите разрешения на харакири?

— Не отказался, господин адмирал. Прошу.

— И причина этого — женщина. Женщина, которую вы любили и которая стала жертвой террористов в парке Уэно.

— Да. Она погибла по моей вине. Я был беспечен и неосмотрителен…

— Нет, Йоси, — вмешался Брент. — Виноват я.

— При чем тут ты? — едко ответил летчик. — Ты, что ли, должен был на ней жениться? Ты сопровождал ее?

Адмирал движением ладони заставил обоих умолкнуть.

— Подполковник, вы — командир палубной авиации на моем корабле и лучший в мире истребитель. Мы многих, очень многих потеряли: неустрашимые души сотен наших самураев вошли в храм Ясукуни. — Глаза его стали похожи на кусочки влажного угля. — Я не разрешаю вам самоубийство. Вы нужны императору, Японии и «Йонаге».

— Есть, ясно, — выпрямился Мацухара. — Там, — он показал вверх, — там я обрету смерть. Это будет справедливо. Летчик-истребитель должен погибать в небе. Ближе к богам.

Фудзита глянул туда, куда указывал его палец:

— Смерть легка как флюгер, Йоси-сан…

— А долг — тяжелей горы, — подхватил Мацухара цитату из рескрипта одного из императоров эпохи Мэйдзи.

— С такими плечами, как у вас, никакая ноша не страшна. Даже «Йонага». А она ведь потяжелей Фудзиямы.

— Благодарю, господин адмирал, — летчик взглянул на часы, висевшие на переборке за столом адмирала. — Разрешите идти? У меня сейчас учебные полеты в международном аэропорту. Адмирал кивнул, и Мацухара повернулся к двери.

— Имейте в виду, Йоси-сан, — сказал адмирал вслед. — Я усилил охрану аэропорта ротой матросов при трех тяжелых пулеметах и минометном расчете.

Мацухара впервые за все это время улыбнулся.

— Капитан Кудо будет просто в восторге.

Когда дверь за ним закрылась, адмирал надолго взял Брента на прицел своих узких глаз.

— У вас бешеный темперамент, лейтенант.

— Знаю, сэр.

— Это может помочь вам в жизни, а может и лишить вас ее. Характер у вас отцовский.

— Он его и погубил.

— Я хотел вам напомнить об этом, Брент-сан. И еще хотел сказать вам, что вчера у проходной вы вели себя как настоящий самурай — в лучших традициях бусидо.

Брент улыбнулся:

— В сомнении — избирай битву. Нападай первым, даже если перед тобой тысяча врагов.

Пергаментное-лицо дрогнуло в неожиданно добродушной улыбке, и адмирал раскатился дробным и сухим стариковским смехом:

— Я вижу, вы всерьез штудируете «Хага-куре» и берете оттуда самое важное. Похвально, Брент-сан.

Брент был озадачен — приветливое выражение странно было видеть на этом сурово-замкнутом лице. Его вдруг осенило: он просто-напросто приятен адмиралу. Нелегко было осознать ту мысль, что этот виднейший флотоводец, одаренный стратег и блистательный тактик, этот осколок минувшего, ходячая реликвия, умевшая тем не менее завоевать совершенно собачью преданность своих подчиненных и восхищение всего мира, — относится к нему с глубоко затаенной ласковой симпатией. Более того — с уважением.

Пока все эти мысли проносились у него в голове, улыбка исчезла с лица Фудзиты, теплые искорки в глазах померкли. Он стал неузнаваем, как хамелеон, и в голосе его звучала теперь глубокая скорбь.

— Я вам уже говорил, Брент-сан: вы правильно поступили, согласившись оказать последнюю услугу своему командиру, лейтенанту Йосиро Такии.

Брент, не ожидавший такого оборота разговора, слегка растерялся: он не поспевал за этими ртутно-подвижными мыслями. Но адмирал нагнулся, достал из-под стола и положил перед собой великолепный меч Такии.

— Что вы, сэр… — Брент даже взмахнул руками, словно отгоняя нечистую силу.

— Я имею честь вручить его вам. Он принадлежит вам по праву кайсяку.

— Да, сэр, я знаю… Но у меня уже есть меч лейтенанта Коноэ, он достался мне при сходных обстоятельствах. — Мука слышалась в его голосе. — Одного — довольно… Мне не нужен меч Йосиро… Он был моим другом, и я… Я…

— Вы любили его.

— Да.

— Этого не надо стыдиться. Любить друзей не зазорно для самурая, — адмирал чуть отодвинул от себя меч, как бы предлагая его Бренту.

Тот снова покачал головой и отпрянул, как будто увидел перед собой ядовитую змею.

— Нет, господин адмирал. Заберите его. Я не возьму.

— Хорошо, Брент-сан. Я выполнил свой долг. И я понимаю вас. Честь велела мне предложить вам его — вы это знаете.

— Знаю, господин адмирал.

Морщины на лице Фудзиты расположились по-новому, в узких глазках появилось иное выражение: это значило, что он заговорит о другом.

— Может статься, лейтенант, я поручу вам особое задание — вдали отсюда.

— Нельзя ли чуть подробней, сэр?

Адмирал чуть-чуть приподнял костлявые плечи:

— Пока нельзя. Я должен буду сначала узнать, что решили в Женеве. Как бы вы в принципе отнеслись к такой… гм… командировке?

— Мне очень хорошо на «Йонаге», я сроднился с кораблем и с командой.

— От моего поручения во многом будет зависеть ваша карьера, Брент-сан.

— Бьюсь об заклад, сэр, что вы имели беседу с адмиралом Алленом.

Старик покачал головой:

— Проиграете. Я отлично знаю, как он настроен. И знаю, что он не раз убеждал вас подать рапорт о переводе.

Осведомленность Фудзиты не удивила Брента — это было в порядке вещей. Ничего, абсолютно ничего не ускользало от его внимания. Можно было подумать, что он в каждой каюте, в каждом отсеке держит соглядатаев и лазутчиков или обладает неким таинственным даром, позволяющим ему проникать в тайники ума и души с легкостью Опытного взломщика, для которого не существует замков и запоров. И этот мистический дар отлично сочетался с прагматическим складом ума, с совершенным знанием человеческой природы — всех ее сильных и слабых сторон, — с умением безошибочно отгадывать подоплеку человеческих устремлений и извлекать из них выгоду для себя.

— Да, сэр, я сроднился с «Йонагой», — повторил Брент, — но вы мой начальник, и я выполню любой ваш приказ, любое задание, которое поможет борьбе с мировым терроризмом.

Адмирал кивнул:

— Слова, достойные офицера. Я не люблю посылать людей на задания против их воли и отлично понимаю смысл выражения «душа не лежит». Подобная практика противоречит самому духу корабля, которым я командую. Пока могу только сказать, лейтенант Росс, что новое назначение будет под стать и вашим дарованиям, и опыту.

— Я готов, сэр, — искренно ответил Брент. — Сделаю все, что в моих силах, чтобы выполнить ваше задание наилучшим образом.

Уголки тонких губ чуть приподнялись, обозначая, что ответ понравился адмиралу.

— Добро, — сказал он и, надев свои очки в железной оправе, принялся просматривать документы на столе, нашел нужный и спросил: — Когда получите программное обеспечение для нового шифратора?

— Сегодня вечером.

— В отеле «Империал»?

Щеки Брента порозовели: конечно, Фудзита знал все и, может быть, даже и то, каким могучим магнитом тянуло друг к другу его и Дэйл Макинтайр.

— Я пошлю с вами наряд, Брент-сан.

— Не стоит, сэр. Я при оружии, и потом — это минутное дело: заеду в отель, заберу программное обеспечение и вернусь на корабль. Боюсь, мы и так намозолили всем глаза: в аэропорту — целая рота, вокруг дока — пулеметные гнезда и караулы… Право же, не стоит.

— Вы будете отсутствовать несколько часов, — произнес адмирал, угадывая все, о чем думал Брент. Тот неловко переступил с ноги на ногу. — Одного матросика все-таки возьмите. Пусть последит, чтобы вам не помешали… в вашем минутном деле.

— Есть взять одного! — вспыхнул от смущения Брент. — Разрешите быть свободным?

Адмирал отпустил его взмахом руки и понимающей улыбкой.

— Неужели я убила его? — сказала Дэйл.

Она сидела на диване рядом с Брентом, потягивая виски с содовой.

Несколько минут назад Брент отогнал взятую Дэйл напрокат «Хонду-аккорд» в подземный гараж отеля «Империал» и в сопровождении доблестного старшины Куросу, который ехал следом за лейтенантом на штабном «Мицубиси», вошел в лифт. Все входившие и выходившие из кабины с изумлением посматривали на моряка с винтовкой, но никто не решился произнести хоть слово.

Когда Дэйл отворила ему дверь, у Брента перехватило дыхание. Облегающее платье из зеленого шелка, перехваченное в талии черным кушаком, подчеркивавшим тонкую талию, обтягивало, как перчатка, все изгибы и выпуклости ее великолепной фигуры. Распущенные и зачесанные наверх волосы падали на плечи, отливая в свете люстры расплавленным золотом и платиной. Она лишь слегка подкрасила губы, не прибегая больше ни к каким косметическим ухищрениям: матово загорелое лицо, дышавшее свежестью и здоровьем, чуть зарделось при виде Брента, хотя выражение его осталось сосредоточенно-строгим, а под глазами и в уголках рта залегли чуть заметные складочки. И в зеленых глазах облачком, отражающимся в глади тихого озера, то и дело проплывала тревога. Брент мгновенно заметил ее напряжение и нервозность, но от этого она показалась ему еще желанней и привлекательней: захотелось обнять, отгородить ее от всего мира кольцом своих рук, успокоить. Как только он увидел Дэйл, мощный ток желания прошел по всему его телу, сердце заколотилось. Он ринулся к ней с порога. Однако она отстранилась, подвела его к дивану, усадила перед низким мраморным столиком с уже разлитым в стаканы виски. Повлажневшие зеленые глаза в смятении встретились с его глазами, и она произнесла эти слова:

— Неужели я его убила? Об этом было в газетах… Трахея перебита.

Брент пригубил неразбавленное виски, но не решился сказать Дэйл правду:

— Кто может точно знать? Была свалка. Оба матроса заявили, что удар нанесли они.

— Да? — напряжение немного ослабло.

— Да. Старшина Куросу, который сейчас стоит на посту у твоего номера. — Брент показал в сторону коридора. — И матрос Накаяма. Оба — мастера кендо. Куросу не раз выигрывал первенства «Йонаги».

— Кендо — боевое искусство, как каратэ. Оно создано для убийства. Будь проклят день, когда я решила брать уроки!..

— Дэйл, ты спасла мне жизнь, а может быть, кое-что еще более существенное.

На лице ее появилась наконец слабая улыбка, она отхлебнула виски.

— Я — тебе, а ты — мне… Это чудовище с древком своего плаката… — Зябко, точно от озноба, передернув плечами, она снова выпила, и под воздействием выдержанного скотча тугая пружина стала понемногу разжиматься. — У него явно имелись кое-какие планы насчет моей женской чести… — Она невесело усмехнулась. — Ты не знаешь, Брент, почему ненависть почти всегда имеет сексуальную окраску?

— Как тебе сказать… Потому что мы больше смерти боимся потерять потенцию, а вы, женщины, — привлекательность. Угроза дергает ниточку страха, как нерв больного зуба.

— Секс и насилие — всегда рядом?

— Мужчины всегда убивают двух зайцев.

— Все мужчины? — расширились глаза Дэйл.

— Насильники-убийцы, — покачал головой Брент. — Нас с тобой вчера у проходной хотели подвергнуть насилию. Понимаешь? И тебя, и меня.

— Да… Ты прав, Брент.

— Ты ведь уже сталкивалась с чем-то подобным, Дэйл?

— Сталкивалась. В Нью-Йорке. В парке. На меня напали с ножом… И, домогаясь, грозили вонзить… ну, в общем, сделать то, что страшит женщину больше всего на свете. — Дэйл налила ему и себе. — И вот после того случая я стала заниматься каратэ. Брент… так ты уверен, что пикетчика убил кто-то из матросов?

Брент цедил сквозь зубы обжигающую янтарную влагу, не торопясь проглатывать ее и наслаждаясь смолистым вкусом выдержанного виски.

— Полиция тоже в этом уверена и до такой степени, что собиралась арестовать Куросу.

— Неужели? И что же?

Брент рассмеялся, чувствуя во всем теле раскованную легкость:

— Адмирал Фудзита убедил их этого не делать. Он бывает очень убедителен, когда надо.

Дэйл подхватила его смех, тусклые глаза наконец ожили и заблестели, как прежде.

— Значит, я могу выкинуть смерть этого негодяя из головы?

— Можешь и должна. По всей видимости, он был из «Ренго Секигун». — И заметив, как она недоуменно изогнула бровь, пояснил: — Из «Японской Красной Армии». Банда левых террористов, безжалостных убийц женщин и детей.

— А-а, знаю. У нас в конторе есть книжка о них.

— Да? У нас тоже. Мы с тобой можем на паях открыть библиотеку. Ты ведь видела на совещании полковника Бернштейна? Ну так вот, он регулярно информирует нас о ближневосточных террористических группировках: эта самая «Ренго Секигун» обучает свои кадры в Ливии, Сирии и аденском лагере Вади-Хаддад. Там же тренируются головорезы из Фронта освобождения Палестины, Организации освобождения Палестины, Ирландской республиканской армии, баски из ЭТА, испанцы из ГРАПО, немцы из «Баадер-Майнхоф»[12] и другие — всех не упомнишь.

— Какое пышное соцветие подонков!

— А токийская группа выделяется своей хладнокровной зверской жестокостью даже среди них. Это ее лидер, Хироми Мацунага, задумал и осуществил бойню в аэропорту Лод.

— Я помню.

— Тогда расстреляли из пулеметов и забросали гранатами ни в чем не повинных людей, большая часть которых возвращалась из паломничества на Святую Землю. Двадцать шесть человек погибло. Так что убить одного из этих негодяев — все равно что раздавить таракана, и винить тебе себя не в чем.

Она с благодарностью в потеплевших, словно оттаявших глазах взглянула на него, придвинулась и взяла его за руку:

— Какой ты милый мальчик, Брент.

— «Мальчик»! Кажется, сейчас сейчас опять прозвучит романс «Сентябрь мой, увы, не за горами».

Окончательно разделавшись с черными мыслями, она расхохоталась:

— Что же плохого в слове «мальчик»?

— Знаю-знаю, тебе просто не дает покоя моя голубиная чистота!

Дэйл провела, чуть впиваясь ногтями, по его бицепсу:

— Ты настоящий атлет…

— Нет-нет, миссис Макинтайр, и не думайте! Только после венца! Невинность — лучшее приданое! Я бедный, но честный лейтенант флота и храню себя для первой брачной ночи! — продолжал он дурачиться.

Дэйл хохотала без передышки, и он впился губами в открытый хохочущий рот, почувствовав скользкую змейку ее языка, а на груди — сводящее с ума упругое прикосновение ее грудей. Жадная тяга к ее телу с неистовой стремительностью лесного пожара охватила его, взбурлила кровь, пресекла дыхание. Рука его легла на ее грудь, пальцы заиграли вокруг обтянутого тугим шелком соска. Дэйл выгнулась, застонала, с силой обхватила его за шею и притянула к себе, отвечая на поцелуй.

Однако вдруг ее ладони уперлись ему в грудь, отталкивая его, и она высвободилась:

— Нет, Брент, — произнесла она, задыхаясь.

— Почему? Что случилось?

— Сама не знаю. Что-то не то мы делаем, — потрясла она головой, потом поправила растрепавшиеся волосы и взяла свой стакан.

— Слишком быстро? Слишком скоро?

Мизинцем она гоняла в стакане кубик льда.

— Я вовсе не кисейная барышня, но… Брент, мы же с тобой видимся второй раз в жизни. Да, наверно, ты угадал: слишком резко взяли с места. И потом… — она показала в сторону коридора. — Там, под самой дверью торчит этот твой старшина…

— Он тебе мешает?

— Мне как-то не по себе.

Брент сделал большой глоток виски, подумав о том, с каким мрачным юмором подстроила судьба безумные обстоятельства их встречи.

— А кроме того, ты не желаешь сидеть за растление малолетних, — скрывая за шутливостью тона досаду, сказал он.

Дэйл снова рассмеялась:

— Ну что ты заладил одно и то же?!

Она встала и потянула его за руку, поднимая с дивана. Брент обнял ее, и она, прильнув к нему, шепнула в самое ухо:

— В этом отеле — штук шесть ресторанов, один лучше другого. Сейчас я тебе отдам дискету, а потом мы спустимся и пообедаем. Не забудь — у нас деловая встреча.

— Ну разумеется! Разве я дал вам повод думать иначе?

Смеясь, она скрылась за дверью спальни и вернулась с маленьким плоским свертком. Брент спрятал его во внутренний карман тужурки. Дэйл взяла его за обе руки и устремила на него свои изумрудные глаза, ярко отражавшие свет люстры.

— Так ты считаешь, от сентября до мая — недалеко?

— Рукой подать, — улыбнулся Брент. — А осень — самое прекрасное время года. Деревья надевают свой великолепный наряд, а солнце и облака устраивают в небе ни с чем не сравнимые действа.

Она жадно припала к его губам.

— Это — тоже ни с чем не сравнимое действо… — хрипловато сказал он, когда они наконец оторвались друг от друга.

Дэйл взяла его за руку и повела к дверям. В коридоре к ним присоединился старшина первой статьи Куросу.

И в заполненном людьми лифте, и потом, входя бок о бок с Брентом в новый французский ресторан на первом этаже, Дэйл чувствовала себя по-настоящему счастливой: в лифте она держала его за руку обеими руками, ловя завистливые взгляды других женщин. Впрочем, с не меньшим вниманием, смешанным с опасливым любопытством, смотрели люди и на Куросу, который свирепым взглядом встречал каждого, кто входил в лифт.

— Я еще ни разу тут не была, но, по слухам, кухня великолепная. Кормят, как в Париже у «Максима», и вся обстановка — как там.

Они вошли в просторный зал, пышно украшенный шелковыми обоями и бархатными драпировками им в тон, освещенный тремя огромными хрустальными люстрами. Затянутый в смокинг метрдотель — высокий сухопарый пожилой француз, державшийся прямо, как Наполеон на смотру, и по-наполеоновски отдававший распоряжения официантам, повел Дэйл и Брента к столику в центре зала возле самой площадки для танцев.

К удивлению Дэйл, ее спутник отказался и потребовал, чтобы их посадили за другой стол — угловой, обращенный к единственной двери. Перед ним шел изогнутый кожаный диванчик, на котором могли вплотную друг к другу усесться только два человека. Дэйл оценила всю прелесть этого места, оказавшись бок о бок с Брентом. Она понимала, что сегодняшний вечер может оказаться последним, и больше они не увидятся никогда. Ей хотелось быть как можно ближе к нему, и пальцы ее вздрогнули, коснувшись его руки, лежавшей на сиденье диванчика.

Мэтр сделал быстрое повелительное движение, и к столику плавно скользнул маленький изящный человек лет тридцати.

— Мадам, мсье лейтенант, это ваш официант Марсель Плюбо, — представил его мэтр и удалился, явно раздосадованный тем, что клиенты проявили такую разборчивость в выборе стола.

Тут он заметил приближающегося с винтовкой на плече Куросу и остановился, словно человек, не заметивший стеклянную дверь и с размаху треснувшийся о нее лбом.

— Этот… человек с вами, мсье лейтенант? — неприязненно обернулся он к Бренту.

Плюбо хранил молчание, держа в руках меню.

— Oui, monsieur, — копируя его величавую манеру, ответил Брент.

— Тысяча извинений, мсье, но он не может находиться в зале со своим рю…ружьем.

Брент, улыбаясь, приказал Куросу стать у дверей. Старшина ответил «есть», вытянулся, четко повернулся через левое плечо и, провожаемый сотней недоуменных глаз, строевым шагом, грохоча тяжелыми ботинками по дубовому паркету, направился на свой пост. В мертвой тишине слышался только этот отчетливый грохот, подобный винтовочным выстрелам.

— Я с авианосца «Йонага», — объяснил Брент. — Ему приказано меня сопровождать и охранять. Он — моряк дисциплинированный, порядок знает и не доставит вам ни малейших неприятностей или неудобств.

Упоминание «Йонаги» произвело на мэтра магическое действие — он сделал легкий полупоклон и улыбнулся, хотя, по наблюдениям Дэйл, не совсем еще оправился от потрясения. Знает этот моряк порядок или не знает, но он торчит в дверях зала и глазеет на обедающих, а некоторые из них уже поспешили расплатиться и уйти. Другие собирались последовать их примеру.

— Служба безопасности отеля будет возражать, мсье, — с легкой дрожью в голосе сказал он.

— Пусть попробует, — ответил Брент. — Дайте нам, пожалуйста, меню.

Уязвленный мэтр повернулся на каблуках и отошел.

Однако отдельные охранники почему-то не проявили к старшине с винтовкой никакого интереса — их вообще не было видно, как будто они сделали для себя выводы из скандала, который устроил здесь вчера матрос Накаяма. То ли они были безнадежно некомпетентны в своем деле, то ли решили не связываться ни с кем из личного состава «Йонаги», но вероятнее всего, кто-то, наделенный властью и силой, предупредил их, чтобы оставили в покое моряков. Дэйл подозревала, что этот «доброжелатель» был либо сам адмирал Фудзита, либо тот, кто действовал по его приказу.

Тем временем Марсель Плюбо в безупречном смокинге, перекинув через левую руку белую салфетку, склонился к ней так близко, что она почувствовала сильный и сладкий запах его одеколона, отдаленно напоминавший аромат «Шанель № 5». «Странно, — подумала она. — Мужчины так не душатся». Она стала наблюдать поверх меню за официантом, с поклоном и улыбкой вручавшим Бренту вторую увесистую книжицу в кожаном переплете. Его длинные темно-каштановые волосы были тщательно зачесаны набок и спускались на левое плечо, открывая большую брильянтовую сережку в мочке правого уха, длинные пушистые ресницы загибались кверху, бросая, казалось, тени на щеки. Улыбаясь, он звонким и по-девичьи чистым голосом без намека на акцент осведомлялся, что мсье лейтенант будет пить в качестве аперитива, какие именно сорта шампанского и вин он предпочитает. Марсель Плюбо вызвал у Дэйл сильнейшую неприязнь.

— Сохраню верность скотчу. Подайте «Хейг энд Хейг».

Дэйл тоже заказала виски с содовой.

Официант поспешил к бару, а Брент взял в свои ладони руку Дэйл.

— Мне кажется, ты сразил мсье Плюбо наповал, — сказала она, приникнув к нему и вздрогнув от прикосновения твердого бедра к ее бедру.

Брент удивленно поднял брови и обернулся к бару, откуда уже спешил официант.

— От него так одуряюще пахнет… Он надушился в твою честь.

Плюбо поставил на стол виски и замер в выжидательной позе.

— Ты выбрала?

Дэйл покачала головой, и Брент сказал:

— Я позову вас, когда мы решим. — Потом озадаченно повернул голову к Дэйл: — Скажи-ка мне лучше, как это такая красавица… м-м-м… одинока и свободна?

Окинув взглядом ее тело, он сунул руку под стол и стал скользящими прикосновениями поглаживать ее бедро вверх-вниз. Дэйл вспыхнула, как пятнадцатилетняя девочка на первом свидании, заерзала в смущении и остановила его руку молящим:

— Не надо, Брент… Не здесь…

— А где?

— Не знаю, — беспомощно пролепетала она. — Ну пожалуйста, будь умницей…

— Ладно. Но ответь на мой вопрос.

Она вздохнула:

— Я десять лет была замужем за Джонатаном Макинтайром.

— Вы развелись?

— Развелись.

— А дети?

— Детей нет.

— А почему вы расстались?

— Джон упорно не хотел взрослеть. Он опоздал к сексуальной революции, как опаздывают на поезд, а потом пустился вдогонку. Он был на десять лет меня старше и, вообрази, — в сорок два года человек покупает красный «Корветт», заламывает набекрень зеленый берет, на нос цепляет солнечные очки, втискивается в джинсы «Келвин Клейне» и в таком виде начинает колесить по всем барам для холостых и незамужних, ища приключений.

— Боже! Какие еще приключения, когда под боком у тебя такая женщина?! Он рехнулся, вот и все, — Брент крепче стиснул ее руку.

— Спасибо, Брент, ты такой милый…

Дэйл поцеловала его в щеку, отпила еще виски и стала рассказывать о себе. Она была единственным ребенком в семье крупного биржевика и дамы из высшего света. Родилась она на Лонг-Айленде и отца, рослого сумрачного мужчину, мало интересовавшегося дочкой, почти не видела: он дневал и ночевал в своей конторе на Нижнем Манхэттене.

Она окончила закрытую частную школу, а потом университет Брин Моур с высшими баллами по математике. Мать, занятую главным образом игрой в бридж в своем клубе и частой сменой юных любовников, она совсем не знала и, вернувшись домой, очень скоро поняла, что никому там не нужна. Она поступила в концерн Ай-Би-Эм программисткой, а потом вышла замуж, бросила служба и была вполне счастлива, пока у Джонатана не начался «кризис сорокалетнего».

После развода Дэйл как специалиста по компьютерам пригласили в ЦРУ. Она быстро овладевала новейшей технологией и стала заниматься кодами и шифрами. Она работала в Вашингтоне, Сиэтле, Нью-Йорке и на Гавайях и были чрезвычайно увлечена тем, что делала.

— Но, наверно, в твоей жизни были другие мужчины?

— Были, — эхом откликнулась она.

— А замуж больше не собираешься?

— Нет. Это не для меня, — не без горечи ответила Дэйл и отпила виски, глядя на Брента поверх ободка стакана. — Ну а ты, Брент? Каким ветром занесло тебя на «Йонагу»? Что за цепь обстоятельств предшествовала нашей встрече?

Лейтенант, улыбнувшись, в свою очередь рассказал ей о своем детстве, об академии в Аннаполисе, о службе в разведуправлении ВМС, прикомандировавшем его к штабу адмирала Фудзиты.

— Ну вот и все. Я осуществляю взаимодействие между Пентагоном и «Йонагой» и не оставлю корабль, пока Фудзита меня не выгонит!

— Как знать, как знать… — загадочным тоном произнесла она.

— Адмирал тоже сегодня туманно намекал на что-то. Может, ты все-таки скажешь, в чем дело? — Он раздраженно подозвал Марселя, показав на свой пустой стакан.

— Тайны тут никакой нет, и завтра утром ты все равно бы это узнал. Могу сказать сейчас. Тебя назначили на «Блэкфин».

— И что дальше?

Она замолчала, потому что подошедший к столику Марсель, бормоча извинения, ставил перед каждым новые порции виски: чистого — для Брента, с содовой — для Дейл.

— Командовать лодкой будет адмирал Аллен, и он…

— И он вытребовал меня, — закончил за нее Брент.

— Верно. Вот и все, что мне известно.

— А Фудзита знал это, но, наверно, еще не решил, отпустить ли меня.

— Решил, Брент, решил. Отпустит. ЦРУ предоставляет лодку в его распоряжение, но с одним условием — нужен грамотный командир и офицеры.

— Да я понятия не имею, где у этих старых посудин нос, а где корма.

Пришел черед Дэйл пожать плечами.

— Как сказал бы наш Марсель: «C'est la guerre…»[13]

Брент в раздумье покачал головой, уставившись поверх стакана туда, где с винтовкой у ноги стоял Куросу. Ресторан опустел, и только в дальнем углу еще сидела парочка.

— Боюсь, что Аллен добился своего, — сказал он почти про себя.

— Брент, тут есть одна тонкость… В Женеве пришли к соглашению. Лодки типа «Зулус» и «Виски», которые русские поставляют своим союзникам, и «Гато», которые мы передаем Японии…

— …не подлежат модернизации и перевооружению. Так?

— Так. За исключением средств связи — они могут быть самыми наисовременными. Это сообщение пришло из Женевы час назад.

Брент хлопнул по столу ладонью:

— Ну ясно! Это его работа! Это расстарался адмирал Аллен. — Он сделал большой глоток, но тут под воздействием пришедшей в голову мысли настроение его изменилось: — Постой… «Блэкфин» стоит на Гудзоне в нью-йоркской гавани, да? А ты живешь в Нью-Йорке?

— Глупо было бы отрицать такой очевидный факт, — рассмеялась она.

— И завтра ты летишь домой?

Она кивнула:

— У меня дела в нашей нью-йоркской конторе.

— И я смогу тебя увидеть? — Он поднял руки ладонями вверх каким-то молящим движением. — Если меня и вправду пошлют туда?

— Увидишь, если захочешь, — Дэйл достала из сумочки чековую книжку и оторвала корешок. — Здесь мой адрес и телефон. Я живу на Нижнем Манхэттене в «холодильнике»…

— Где-где?

— Не думай, пожалуйста, что так у нас называют бордель, — рассмеялась она журчащим, словно горный ручей по камням, смехом. — Лет девяносто назад там была мясохладобойня. Дом огромный и мне нравится.

— И мы там будем совсем одни?.. Ты и я? Вдвоем? — его рука снова легла на ее колено.

— Да, мы будем там одни.

Рука поползла выше. Дэйл не противилась, чувствуя, что тонет в жарких синих глубинах его глаз.

— Pardon, monsieur et madame… Кухня скоро закроется, — сказал Марсель, словно соткавшийся из воздуха у столика.

— Надо заказать что-нибудь, — сказала Дэйл.

— А где оркестр? — раздраженно воскликнул Брент. — Я желаю танцевать!

— Оркестр, мсье, играет только в субботу и воскресенье.

— Ну хорошо, — Брент отхлебнул виски и взглянул на официанта. — Чем вы нас порадуете, Марсель?

Тот придвинулся ближе, держа наготове блокнот и карандашик:

— Сегодня у нас дивные «эскарго а ля Бургиньон», — сложив пальцы щепотью, он поднес их к пухлым губам, причмокнул и сделал в воздухе жест, означавший высшую степень совершенства.

— Что? Улитки? Нет, спасибо.

Тучка разочарования омрачила чистое чело официанта, но он быстро справился с собой:

— Цыплята?

— Вот! Это другое дело! — Брент вопросительно взглянул на Дэйл, и она кивнула.

Марсель, мечтательно уставившись поверх лейтенантовой головы в неведомую даль, выразительным шепотом произнес:

— Наш шеф приготовит для вас нечто исключительное — «сюпрем де-воляй Россини»…

— Куриные грудки с паштетом, — пояснила Дэйл.

— Да, мадам! Вы совершенно правы! Pate de foi gras — паштет из куриной печенки, — сказал Марсель замирающим голосом человека, собирающегося сию минуту предаться любви. — Снятые с костей куриные грудки с постной ветчиной, петрушкой и мясом в соусе «мадера»… — Он взглянул на лейтенанта и придвинулся еще ближе. — Возьму на себя смелость рекомендовать «суп альбигуаз», салат из помидоров… — Лицо его порозовело, дыхание пресеклось, и он прочистил горло деликатным покашливанием.

— Отлично. Отлично. Действуйте, Марсель. Всецело полагаюсь на вас.

Официант выпрямился:

— Вино, мсье? Poulet exige du vin blanc.[14]

— Какое у вас самое лучшее из белых?

— Разумеется, «пуи-фюиссэ»!

— Раз… «разумеется» — тащите, — нетерпеливо сказал Брент.

Плюбо с застывшим на лице восторженным выражением быстро засеменил в сторону дверей, ведущих на кухню.

— Да, он знает толк в кулинарии и любит ее, — заметила Дэйл.

— «Любит» — не то слово. Я боялся, что еще минута — и он достигнет оргазма.

— Боже мой, Брент, что вы такое говорите! — в притворном стародевьем ужасе вскричала Дэйл. — Гадкий!

Вскоре Марсель подал суп, а второй официант разлил по бокалам «пуи».

— За мясохладобойню на Манхэттене! — провозгласил Брент.

Дэйл чокнулась с ним и выпила. За салатом нежнейшего вкуса последовали закуски и новая бутылка вина. Они ели и пили, хмелея от вина и друг от друга, пока Марсель со своим помощником постоянно вился вокруг, принося новые и новые блюда и следя, чтобы бокалы ни на миг не оставались пустыми.

Дэйл, маленькими глотками отпивая вино, водя пальцами по ножке бокала, поймала себя на том, что не сводит глаз с Брента — с его прямого носа, квадратного подбородка, мощной шеи. Широченные плечи распирали тонкое синее сукно флотской тужурки, а дотрагиваясь до его руки, женщина ощущала рельеф стальных мышц. Близость этого могучего тела, созданного, казалось, резцом античного скульптора, волновала ее, и жаркие волны подхлестнутого алкоголем желания одна за другой накатывали на нее, одновременно будоража и мучая.

Они отказались от десерта и, когда официант исчез, сели неподвижно, глядя друг на друга. Дэйл вновь почувствовала, как его рука медленно крадется под юбку.

— Брент, перестань…

От вина и от вожделения лицо его рдело, как закатное небо.

— Мы же тут почти одни, — сказал он.

Пока они обедали, появились еще две пары, тоже выбравшие укромные и слабо освещенные уголки зала. Марсель и его помощник скрылись на кухне, и Дэйл от всей души мечтала, чтобы они оставались там подольше. Фигура старшины Куросу терялась в полумгле.

Жадные горячие пальцы уже перебрались за край чулок и задвигались по голому телу. «Перестань…» — повторила Дэйл, пытаясь удержать его, но руки ее ослабели и не в силах были справиться с его рукой, которая древним как мир кругообразным движением ползла к сокровенным глубинам ее пульсирующей плоти.

— Когда-нибудь… когда-нибудь я увижу все это… — раздался у самого ее уха хрипловатый шепот.

Жар, от которого, казалось, плавятся кости, распространялся по ее телу — Брент нащупал резинку трусиков и, резко оттянув ее, проник внутрь. Дэйл откинулась к стене. Сердце ее колотилось так, словно там, под левой грудью, сидел ополоумевший барабанщик, кровь зашумела в ушах и прихлынула к щекам.

— Брент… Нет… Ты мучаешь меня.

Дэйл остатками угасающего сознания понимала, что уже не владеет собой, что сама готова накинуться на Брента и отдаться ему сию минуту и прямо тут, на ресторанном диванчике, наплевав на стыд и все приличия. Слабый скрип открывающейся двери заставил ее поднять глаза. Раздались шаги. Брент тоже вскинул голову, и пальцы его замерли у самой цели.

К ним приближался новый официант — рослый широкоплечий человек с салфеткой, переброшенной через руку. Дэйл услышала, как Брент сдавленно охнул, словно его ткнули кулаком в солнечное сплетение. В следующее мгновение он одной рукой схватил ее за плечо и мощным стремительным движением отбросил в угол, а другую сунул за борт тужурки.

— Брент! — успела вскрикнуть она.

— Лежать!

Он был уже на ногах. Зазвенели и глухо ударились о толстый ковер посуда и приборы с перевернутого стола. Новый официант уже пересек площадку для танцев и был совсем рядом: из-под белоснежной полотняной салфетки он вытянул длинный, зловеще посверкивающий клинок. Дэйл почувствовала, как страх, словно вязкое холодное масло, растекается по желудку. Она скорчилась на полу, втянула голову в плечи.

— Во имя Аллаха! Саббах! Саббах! — крикнул он, бросаясь на американца и занося нож.

Брент рвал из кобуры пистолет, но Дэйл знала: он не попадет. Слишком много было выпито. Слишком сильно она разожгла его. Убийцы все это приняли в расчет.

Рослый широкоплечий человек с безумными глазами, с черными длинными волосами, похожими на распрямленные пружины, был подобен подкараулившей добычу голодной гиене. Он легко и упруго перескочил через стол, поднял для удара нож, ярко сверкнувший даже в полутьме ресторана. Брент наконец выхватил «Оцу».

— Смерть неверным! Смерть собакам-янки! Саббах! Саббах!

Клинок пошел вниз.

В этот миг оглушительно, как будто ударила пушка, и слитно, как автоматная очередь, прогремели один за другим три выстрела. Из широко раскрытого рта убийцы хлестнула струя крови: пуля вошла ему в затылок и вышла изо рта, выбив зубы. Вторая попала между глаз: осколки лобной кости, растекшийся белок, желтовато-серые сгустки мозга забрызгали Дэйл, вскрикнувшую от ужаса и омерзения. Тело его конвульсивно содрогнулось, согнувшись вдвое, и грозная, могучая машина смерти вышла из строя, лишилась способности двигаться, действовать, убивать.

Дэйл попыталась отползти в сторону, но не успела: труп араба рухнул на нее всей тяжестью, придавив к полу всем своим центнером мертвой плоти. Простреленная голова стукнулась о ее голову, поток крови, блевотины, ошметков размолотых пулей десен и языка, выбитых зубов хлынул ей на грудь, насквозь вымочив зеленый шелк и полотно лифчика. Пробита была и яремная вена, и останавливающееся сердце последними толчками выбрасывало густую темную кровь, залившую волосы Дэйл. Она дико закричала.

Ей бывало страшно, но еще ни разу в жизни не захлестывал ее такой утробный, животный ужас, заставивший ее отчаянно ворочаться и извиваться на полу, пытаясь выбраться из-под изуродованного грузного тела, подобного материализовавшемуся кошмару. Напрягая все силы, она сумела чуть повернуться на бок, и труп скатился по мокрому от крови и рвоты, скользкому шелку, ударился головой об пол, словно тряпичная кукла.

Рыдая и всхлипывая, она поднялась на ноги — в горле першило от рвоты, ноздри щипало от едкого порохового дыма. В нескольких футах от нее, на «пятачке» танцплощадки стоял, все еще приникнув щекой к ложу винтовки, Куросу, и из дула его «Арисаки» струился синий дымок. Официанты куда-то попрятались. Брент с пистолетом стоял между ножками перевернутого стола.

— А-а, убийцы… — бормотал он и вдруг в ужасе крикнул: — Куросу! Сзади!..

Двое смуглых мужчин с короткоствольными пистолетами в руках появились в дверном проеме, с ходу открыв огонь. Передний был длинноног и тощ, тот, кто стоял у него за спиной — плечист и приземист, как горилла. Отрывисто тявкнул «Оцу». Куросу развернулся в сторону нападавших, выстрелил в них — раз и другой, но уже не так быстро, как раньше. Весь зал ходил ходуном от пальбы, в воздухе стлался синий пороховой дым.

Первый из ворвавшихся вдруг резко, словно налетев на стену, остановился и упал навзничь. Второй, выскочив вперед несколько раз выстрелил в старшину — тот выронил винтовку, схватился за живот и упал.

— Нет! — крикнул Брент.

Пули из его «Оцу» попали нападавшему в шею и грудь, он закинул голову, захлебываясь потоком крови изо рта, ноги у него подкосились, и он мягко, словно костей у него не было вовсе, осел на пол. Выпавший из руки пистолет звонко ударился о паркет танцплощадки.

Воцарилась мертвая тишина, которую тотчас нарушили крики прятавшихся под столами посетителей. Потом в дверях появился еще один человек — высокий мужчина в строгом вечернем костюме. В руке у него тоже был пистолет. Брент выстрелил навскидку, и тот покатился по полу.

Откуда-то из темного угла донесся вопль мэтра:

— Это же охранник! Вы убили охранника!

— Плевать мне, кто он! Нечего было врываться сюда с пистолетом! — Брент быстрым движением вытащил из рукоятки «Оцу» пустую обойму и, нашарив в кармане снаряженную, ладонью вогнал ее на место до щелчка и закрыл магазин.

В дверях послышались голоса, замелькали чьи-то фигуры, и Брент, миновав труп первого из нападавших, взял дверь на прицел:

— Застрелю каждого, кто войдет сюда с оружием!

Проем очистился. Брент склонился над распростертым на полу Куросу.

Из вестибюля долетел испуганный голос:

— Я начальник службы безопасности отеля «Империал»! Меня зовут Хиромицу Якуна. Бросьте оружие! Полиция уже направляется сюда!

Брент опустился на колени рядом со старшиной:

— И не подумаю! Хотите жить — не суйтесь ко мне! Здесь женщина и раненый. Подгоните к подъезду машину. Водитель пусть выйдет.

Он стал что-то шептать Куросу, и тот, слабо простонав в ответ, вдруг мертвенно побледнел. Дэйл показалось, что Брент коротко всхлипнул. Она медленно поднялась — лицо было покрыто слоем запекшейся крови, волосы спутаны, платье перепачкано блевотиной, — несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь сбросить с себя оцепенение ужаса, и почувствовала, что самообладание возвращается к ней. Салфеткой стерла с лица сгустки крови и подошла к Бренту, все еще склоненному над телом старшины. Плечи его тряслись. Дэйл взглянула вниз и увидела спокойное меловое лицо: Куросу пустился в последнее плавание.

Снова донесся из фойе звенящий от напряжения голос Якумы:

— Через три минуты у главного входа будет стоять «Мерседес».

Брент медленно поднялся на ноги:

— Пришлите сюда двух человек! Руки пусть держат на затылке.

— С какой стати я должен выполнять ваши требования? В ресторане — четверо убитых…

— Пятеро.

— Может быть, вы хотите взять моих людей в заложники!

Брент оглянулся по сторонам и взмахом пистолета подозвал к себе мэтра и официанта, скорчившихся в углу.

— Сюда! Сюда! Подойти! — Они медленно пересекли зал и приблизились. Брент показал на тело старшины: — Берись! Один за руки, второй за ноги.

— Он мертв, — сказал официант.

— Он возвращается домой, — тихо сказал Брент и двинул стволом из стороны в сторону: — Берись! Поднимай! — Мэтр и официант подняли Куросу и двинулись к выходу. — Стой! — приказал он и крикнул в двери: — Очистить вестибюль! Чтоб не было ни полиции, ни охраны! Ясно?

— Ясно, — послышалось оттуда, потом раздались звуки торопливых шагов. — В вестибюле никого! Я один!

— А на тротуаре?

— Никого! Машина у бровки.

— Водителя — вон!

— Сейчас прибудет полиция.

— Пусть держится подальше, иначе я возьму с собой мэтра и официанта.

— Ладно! Все будет сделано! Выходите! — почти с отчаянием крикнул начальник службы безопасности.

Мэтр держал бездыханного старшину за плечи, официант — за ноги. Следом шел Брент, и замыкала шествие Дэйл. Хиромицу не солгал: ни в холле, ни на тротуаре не было ни души, а у обочины стоял «Мерседес SEL—560» с ключами в замке зажигания. Дэйл оглядела улицу в оба конца: там и тут вспыхивали «мигалки» полицейских машин, перекрывших движение. Брент приказал положить Куросу на заднее сиденье и тоже глянул в конец улицы.

— В машину! Оба! Быстро!

— Позвольте, monsieur lieutenant!..

— Не позволю. Лезьте! — он шевельнул пистолетом.

Мэтр и официант, оплакивая по-французски свою судьбу, повиновались. Брент повернулся к Дэйл:

— Как ты себя чувствуешь?

— Ничего.

— Руль удержишь?

Его глаза горели так, словно в каждый было вставлено по лампочке, и этот немигающий взгляд на все готового человека пугал и завораживал. Точно так же он глядел на нее во время драки у парковки, когда она попыталась оттащить его от араба, а он чуть не ударил ее. Дэйл с трудом отвела глаза и сумела твердо выговорить:

— Удержу.

Он жестом показал ей: «Садись в машину».

6

Огненный солнечный диск только наполовину вылез из-за линии горизонта, когда лейтенанту Россу передали, что его вторично требует к себе адмирал Фудзита. В салоне, как всегда, по правую руку от адмирала сидел Хакусеки Кацубе, а Мацухара, Марк Аллен и Дэйл Макинтайр стояли чуть поодаль. К удивлению Брента, находился здесь и капитан полиции Камагасу Кудо, но на этот раз он занимал не центр композиции перед письменным столом, а скромно притулился в уголке. По обе стороны двери стояли часовые, над тумбой с телефонами сидел вахтенный.

Брент еще не пришел в себя после всех потрясений этой бессонной ночи и едва стоял на ногах. В первый раз его вызвали к адмиралу, как только он поднялся на борт: Фудзита выслушал его подробный рапорт о случившемся в «Империале» и отпустил. Затем в салон вошла Дэйл Макинтайр.

Чтобы полиция не увезла ее для допроса, ей выделили каюту, и Дэйл прежде всего приняла обжигающе-горячий душ, затем облачилась в зеленую холщовую робу и штаны, которую выдали ей по приказу адмирала. Платье унесли в корабельную прачечную. Вытравить из памяти трагические происшествия оказалось много трудней, чем соскрести с лица, тела и волос чужую кровь и следы собственной рвоты.

Брент, встретившийся с нею на пороге салона, был поражен затравленным выражением ее осунувшегося лица: синие круги залегли под широко раскрытыми глазами, заметней сделались морщины и взгляд стал мертвенно — неподвижным и тяжелым, словно воды мифического Стикса. Так смотрят люди, побывавшие в аду и вернувшиеся оттуда. Она молча прошла в сантиметре от Брента, даже не повернув головы в его сторону, и провела наедине с Фудзитой целый час. Брент тем временем отвечал на бесчисленные вопросы адмирала Аллена, Йоси Мацухары и Ирвинга Бернштейна.

И сейчас, вновь стоя перед Фудзитой, Брент чувствовал в голове полнейший туман: мысли путались, словно с тяжкого похмелья, но постоянно возвращались к кровавым событиям прошлой ночи, как будто кто-то снова и снова прокручивал перед глазами один и тот же опостылевший ролик. Вот убийца, перегнувшись через опрокинутый стол, заносит нож, вот гремят три слитных винтовочных выстрела, вот появляются в дверном проеме двое с пистолетами, и в руке его вздрагивает от отдачи «Оцу»… Он до сих пор чувствовал в ноздрях едкий запах пороха, слышал грохот пальбы и пронзительные крики Дэйл, помнил, как навскидку выстрелил в охранника, как оцепенел над распростертым на полу телом старшины, как они возвращались на «Йонагу» вместе с мэтром и официантом, которые мысленно уже распрощались с жизнью, а на почтительном расстоянии за «Мерседесом», завывая сиренами и слепя огнями «мигалок», неслись полдюжины полицейских машин, как караульные у проходной бережно вытащили с заднего сиденья труп Куросу. Старший фельдшер Эйити Хорикоси бегло осмотрел положенный на палубу труп и распорядился нести его в судовой крематорий — в седьмое котельное отделение — а потом язвительно произнес: «Еще один, мистер Росс. По вашей милости кочегары без работы не останутся».

Брент, и так во всем винивший только себя, был слишком подавлен и угнетен, чтобы отвечать, — он молча повернулся и пошел прочь. Но сомнения не отпускали его от себя ни на шаг: неужели он проявил беспечность? Неужели вожделение, от которого мутилось в голове, заставило его позабыть о бдительности? Неужели старшина Куросу принял смерть из-за того, что он, Брент, как мальчишка, щупал крутые бедра американки?! Отвращение к себе и позднее раскаяние томили не только душу — он ощущал физическую тошноту.

Голос адмирала, прозвучавший с необычной для старика сердечностью, вернул его к действительности.

— Капитан Кудо, мы все с нетерпением ждем, что вы сообщите нам по поводу происшествия в отеле.

— Форменная бойня, господин адмирал, — сдавленным голосом ответил полицейский. — Шестеро убитых.

— Как «шестеро»? — растерянно спросил Брент, с усилием выплывая из одури. — А кто шестой?

— Как его зовут… как звали, не знаю, лейтенант. Это молодой официант — волосы длинные, темно-каштановые, в правом ухе сережка. Был обнаружен на кухне с перерезанным горлом.

— Боже мой… — услышал Брент сорвавшийся голос Дэйл.

— Главарь банды — некий Исмаил абу Хемейд. О его группе известно немногое — она состоит из безжалостных, хладнокровных убийц, действующих в высшей степени профессионально.

— Это — отборные головорезы Каддафи, — с горечью произнес полковник Бернштейн. — Мы, израильтяне, знаем их очень хорошо. Члены секты «Саббах» — последователи «старца с гор», Гасана ибн аль-Саббаха. Начали свою деятельность несколько столетий назад в Персии — теперешнем Иране — и просуществовали до наших дней, когда их пригрели ливийцы. Они дают им все, что те пожелают: любые деликатесы, спиртное, женщин — или мальчиков, — любое оружие, тиры, тренажеры и прочее. Но предпочтение они до сих пор отдают ножу. Поголовно курят гашиш и по приказу зарежут кого угодно. Ну и, разумеется, считают, что погибший в бою отправляется прямиком в объятия гурий в райских кущах.

Кудо благодарно кивнул и продолжал:

— Двое других — Муджамиль Сиддики и Аммар Абдулхамид — были наняты Хемейдом специально для этой акции. До этого промышляли грабежом в припортовых кварталах Триполи.

— Охранник погиб? — вдруг перебил его адмирал.

Кудо скорбно поджал губы:

— Да. Киотаки Кавагути получил четыре пули и скончался на месте. Мгновенная смерть, — он взглянул на Брента Росса, и в салоне воцарилась плотная вязкая тишина.

— Это я его застрелил, — сказал Брент.

— Он появился в самый разгар перестрелки, через секунду после того, как старшина Куросу получил смертельное ранение, — сказала Дэйл. — Брент же не мог знать, кто он… — Пальцем она поочередно показала на каждого, кто находился в салоне. — Вы все поступили бы точно так же. И я — тоже, — голос ее дрогнул. — И вы, и вы, и вы!.. — Она едва удерживалась от истерического крика.

— Миссис Макинтайр, успокойтесь, прошу вас… — с необычной мягкостью произнес адмирал. — Я все понимаю. Охранник поплатился жизнью за собственную глупость. И на месте лейтенанта Росса мог оказаться любой из нас. Я бы тоже в таких обстоятельствах открыл огонь без предупреждения.

— Он убит, господин адмирал, все прочее роли не играет, — сказал Кудо.

— Лейтенанта Росса я вам не отдам.

— Я был прислан на «Йонагу» вовсе не для того, чтобы арестовывать и допрашивать его.

— Да? А для чего ж тогда?

— Мне поручено предупредить, что на берегу любому из ваших моряков грозит смертельная опасность, — вздохнул капитан.

— Да неужели? Быть того не может! — иронически воскликнул Фудзита. — А что еще новенького расскажете?

Кудо замялся. Свисавшие на тугой воротник крахмальной сорочки дряблые щеки и двойной подбородок залились краской.

— Вы должны, господин адмирал, резко сократить или вовсе отменить увольнения на берег. Большинство наших граждан — на вашей стороне, но… в ближайшее время следует ждать новых актов террора.

— Да! — вскричал Фудзита. — «Саббах» пытался протаранить нас груженным динамитом катером, бомбил нас с «Дугласа», замаскированного под пассажирский лайнер. Одного из старшин убили в пакгаузе, двое матросов погибли, отражая атаку грузовика с пластиковой взрывчаткой в кузове. Две драки у проходной дока. Засада в парке Уэно, в результате которой погибла женщина. Еще двое из членов экипажа не вернулись из увольнения, и их семьи никогда больше не увидят их — Он уперся жестким немигающим взглядом в тучного полицейского. — А теперь от их рук пал старшина первой статьи Ацума Куросу, которого вы, помнится, собирались допрашивать по поводу гибели одного из этих псов. Нам ли не знать, что за трусливая сволочь эти террористы!

— И все же, господин адмирал, пусть ваша команда как можно реже появляется в городе.

Черные глаза адмирала задвигались по капитану, как стволы спаренной зенитной установки, «ведущие» самолет противника: скользнули по массивной и круглой, как тыква, голове вниз к рыхлым, оттопыренным щекам цвета лимонного заварного крема, свисавшим ниже пухлого подбородка, задев по дороге обрамленную ярко-красными губами щелочку рта, и спустились ниже — к широко расставленным для равновесия ногам, с трудом удерживавшим живот — огромный, как у женщины на девятом месяце. Капитан явно позволял себе лишнее.

— Это мне решать, — сказал адмирал ледяным тоном.

— Разумеется, господин адмирал, — поспешил согласиться Кудо и взмахнул руками, словно обороняясь от кого-то. — Я лишь высказал пожелание.

Фудзита кивнул в сторону своего дряхлого письмоводителя:

— Я и так уже отменил все увольнения. По моему приказу никто не имеет права сходить на берег без вооруженной охраны из числа свободных от вахты матросов.

— Полиция окажет вам всемерное содействие. Мы поставили патрули на всех магистралях и будем задерживать всякого, у кого при досмотре будет обнаружено оружие.

— Давным-давно надо было это сделать, — без тени одобрения сказал Фудзита.

— В деловой части Токио за порядком будут следить военнослужащие Сил самообороны, а освободившихся полицейских перебросим в порт и к доку.

Костлявый кулачок Фудзиты с размаху опустился на стол:

— Я не допущу, чтобы гибли мои люди! Вчера мы потеряли одного из самых лучших на «Йонаге»! Больше таких бессмысленных потерь не будет!

Эти слова хлестнули Брента, словно бичом: копившееся в нем чувство вины снежной лавиной покатилось вниз, и у него не было сил удержать ее — слишком дорого стоила ему минувшая бессонная ночь. И снова перед глазами замелькали мучительные картины: вот он водит ладонью по бедру Дэйл, словно школьник, которому не терпится расстаться с опостылевшей невинностью на заднем сиденье автомобиля… Обливающийся кровью, стонущий Куросу на полу… Устремленные на него глаза и слетающие с губ вместе с кровавыми пузырями тихие слова: «Виноват, мистер Росс… Проморгал». И вот его уже нет: он умер, тихо, словно уснул, как ребенок. И почему-то в утомленном мозгу, словно мухи над падалью, стали роиться другие воспоминания: склоненная шея лейтенанта Коноэ, жилистая старческая шея Такии… Тяжесть меча в руках, сверкающая гудящая дуга, обрывающаяся тупым ударом и струей крови… Чем стал он, Брент Росс?

Он сделал шаг вперед:

— Господин адмирал! — громко прозвучал его голос, и все повернулись на него. — Прошу разрешения совершить харакири.

Раздался общий задавленный вздох. Фудзита выпрямился, шире раскрыл глаза. Послышались два голоса:

— Он не в себе, — сказал Марк Аллен. — Нужен доктор…

— Брент, — сказал Йоси Мацухара. — Ты сам не знаешь что говоришь.

Бернштейн мягко взял американца за руку:

— Брент, вам надо отдохнуть… Вы пережили сильнейшее потрясение…

Дэйл шагнула вперед, и по мере того, как смысл слов Брента доходил до нее, в глазах у нее все отчетливей проступал ужас:

— Ты… Ты хочешь покончить с собой? Я не понимаю тебя.

Кудо, округлив глаза, шепнул ему на ухо:

— Молодой человек, не беспокойтесь: мы вас тревожить не будем. Вы действовали в пределах необходимой самообороны.

И наконец Фудзита, резким взмахом руки установив тишину, произнес:

— Объясните причину, Брент-сан.

Брент вытянулся как струна:

— Я виноват в гибели старшины Куросу.

— Да нет же! — Дэйл обеими руками вцепилась в него и попыталась притянуть к себе. — Это не так!

— Почему вы обвиняете себя в его смерти? — осведомился адмирал, не обращая на нее никакого внимания.

— Я слишком много пил в тот вечер и слишком… слишком много внимания уделял миссис Макинтайр, тогда как должен был быть настороже и не терять бдительности. — Он обвел всех повлажневшими синими глазами. — Я был беспечен, и меня захватили врасплох.

— Что за ерунда! — закричал адмирал Аллен. — Это могло случиться с каждым из нас! Да, стряслось несчастье — но не выпускать же себе из-за этого кишки?!

Фудзита протянул к нему руку и поводил пальцами из стороны в сторону, словно веером, а затем кивнул Дэйл.

— Конечно, нас взяли врасплох, — заговорила она. — Убийца появился из дверей кухни. — Не выпуская руки Брента, она впилась в него молящим взглядом: — Но ты отреагировал с такой стремительностью, что я даже не поняла, что происходит, пока он не упал прямо на меня.

— Куросу убит, — мертвым, лишенным интонаций голосом сказал Брент. — Убит, потому что я видел и слышал только тебя.

— Но это же совершенно естественно! — воскликнул Йоси. — Когда сидишь с дамой в ресторане, ты занимаешься ею! Зато ты уложил двоих убийц, а миссис Макинтайр не получила даже царапины.

— Какое право имеешь говорить мне это ты — ты, винивший себя в гибели Кимио и сам просивший разрешения на харакири? — взгляд Брента, устремленный на друга, был прям и тверд.

— Ты не японец.

— Я много раз слышал от тебя, что я больше японец, чем многие жители этой страны.

— Зачем же понимать меня так буквально? Ты — человек другой расы, другой породы и вовсе не обязан следовать…

Брент нетерпеливо оборвал его:

— Совершающие харакири делятся на две группы: одни отрицают свою вину, другие сами заявляют о ней. Я себя считаю виновным. Ты будешь моим кайсяку?

— Нет, он просто обезумел! — воскликнул Аллен.

— Довольно! Всем замолчать! — Фудзита хлопнул ладонью по столу. — Почему лучшие из моих офицеров так стремятся сами лишить себя жизни?! — Он поочередно взглянул на Йоси и Брента. — Наши враги предоставят вам тысячу возможностей перейти в бесконечность. — Рука его привычно легла на переплет «Хага-куре». — Есть время жить, и есть время умирать. Так вот, для вас, Брент-сан, оно еще не настало. Харакири запрещаю! — Он перевел взгляд на Аллена, потом на Мацухару и с вызовом произнес: — Подполковник, Брент Росс завоевал и многократно доказал свое право считаться самураем, и вы это знаете лучше, чем кто-либо иной. Вы тоже родились в Америке, приехали сюда таким же юношей, как лейтенант Росс. Тем не менее себя вы причисляете к самураям, ибо исполняете кодекс чести бусидо. К какой бы расе он ни принадлежал, меч лейтенанта Коноэ достался ему по праву, и в наших рядах он сражался доблестно, как истинный самурай. — Он снова хлопнул по столу. — Попрошу вас впредь воздерживаться от подобных реплик.

— Есть воздерживаться, — выдавил из себя сквозь стиснутые зубы Мацухара. — Я никак не хотел тебя обидеть, Брент-сан. — Он повернулся к адмиралу: — Таково было мое мнение. Я высказал его и остаюсь при нем.

— Оставайтесь, только чтобы на корабле, которым я командую, его никто не слышал. — Он поднял глаза, прижал костлявые пальцы ко впалой груди. — Древний мудрец Ману сказал: «Тело, язык, разум свершают деяния, а соединенная с телом душа подразделяет их на деяния добрые, злые и безразличные к добру и злу». Так вот, Брент-сан, — он устремил на американца взгляд, в котором была почти нежность. — Никто не осмелится сказать, что ваши деяния были во зло или безразличны добру и злу.

Брент глубоко вздохнул и шумно выпустил воздух:

— Благодарю вас, господин адмирал. Однако ответственность за то, как я вел себя вчера вечером, несу я один. А действия мои не соответствуют ни моим понятиям о достойном поведении, ни кодексу бусидо.

— Ради всего святого, Брент! — почти завопил Аллен. — Да уймись же ты! Приди в себя!

Фудзита спросил его:

— Адмирал, Брент Росс понадобится вам на лодке?

— Разумеется! Я уже получил разрешение в разведуправлении на его перевод. Дело за вами, сэр.

— Добро. Лейтенант, вы назначаетесь на подводную лодку «Блэкфин» командиром БЧ связи. Послезавтра вам надлежит быть в Нью-Йорке. Примете и проверите аппаратуру. Мы будем ждать от вас сообщений.

— Есть, сэр, — ответил Брент почти машинально, потому что раздумывал в это время над словами Фудзиты: «истинный самурай». Что же — старый адмирал засомневался в этом? Согласен с Алленом в том, что у Брента — не все дома? Может быть, Фудзита отсылает его на лодку, чтобы уберечь от пули террористов? А вдруг он и вправду сходит с ума? Это вполне вероятно: не всякий рассудок мог выдержать испытания, которым подверглась команда «Йонаги». Несколько лет почти непрерывных боевых действий и опасностей философско-психологического плана, которые, пожалуй, будут еще похлеще огня, смерти и насилия. Разве может без ущерба для душевного равновесия он, американец по крови и рождению, рациональное западное существо, с колыбели затвердившее, что человек создан по образу и подобию Божьему и заключает в себе всю вселенную, воспринять восточную философию, по которой все на свете лишь частицы бесконечного целого, плывущие по реке жизни — реке, у которой нет ни истока, ни устья? Можно ли совместить два полярных понятия в одной душе, не расщепив ее? А расщепление это иначе называется шизофренией, так что адмирал Аллен, вероятно, недалек от истины.

Слова Фудзиты, обращенные к Дэйл Макинтайр, остановили этот водопад мыслей.

— Миссис Макинтайр, вы улетаете сегодня в семнадцать по нулям из Токийского международного аэропорта?

— Да, адмирал.

— Вас проводит наряд, — пальцы его выбили дробь по дубовому столу. — Пишите, Хакусеки: приказ старшему офицеру. Выделить для миссис Макинтайр штабной автомобиль с водителем и двумя охранниками. Сопровождение: двенадцать человек на двух боевых машинах с двумя пулеметами «Намбу». Двигаться колонной, имея в середине штабной «Мицубиси», и не останавливаться ни при каких обстоятельствах. Кто бы ни требовал — полиция ли, или Силы самообороны.

Кацубе, кивая, споро выводил иероглифы, потом передал листок вахтенному, который вернулся к своим телефонам в углу и, сняв трубку одного из них, стал передавать приказ.

— Адмирал… — сказала Дэйл. — Мне сначала надо заехать в отель.

— Отставить! — сказал Фудзита связисту.

Дэйл, одолевая смущение, взглянула на него:

— Разрешите мне поговорить с лейтенантом Россом… наедине?

— Да, пожалуйста. По правому борту — пустая каюта.

— А потом и я бы хотел задать несколько вопросов миссис Макинтайр и лейтенанту, — сказал Кудо, доставая свой блокнот. — Можно?

Адмирал кивнул, устало обвел присутствующих глазами и объявил:

— Все свободны!

…Дэйл сидела рядом с Брентом, а капитан Кудо устроился напротив, держа наготове блокнот и ручку.

— Мне не хочется бередить ваши раны, но ваши показания я обязан зафиксировать, — негромко, мягко и участливо заговорил он.

Брент кивнул и коротко, не вдаваясь в подробности — особенно те, что касались Дэйл, — рассказал о том, как развивались события вчера вечером. Потом пришел черед Дэйл: она уже обрела прежнее самообладание, и голос ее не дрожал. Полицейский все записал, поблагодарил и ушел.

Дэйл с тревогой взглянула на Брента. Ее пугала его необычная вялая покорность и уступчивость, особенно странные для человека, который умел так стремительно нападать и отбивать нападения, так жестоко бить и беспощадно убивать. Необъятные плечи ссутулились, а в синих глазах вместо прежнего живого света, притягивавшего ее и обещавшего так много, застыл тусклый и безжизненный холод. Она была уверена, что не смерть Куросу так опустошающе подействовала на него — это сказалось многодневное напряжение, которое испытывал каждый из команды «Йонаги». А Брент был все-таки еще совсем молод. И потом, он американец. «Янки-самурай», — вспомнилось ей. Разве это возможно? Разве такие вещи совместимы?

— «Да, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут…» — приблизив губы почти к самому его уху, прочла она строчку Киплинга.

Он повернул голову и улыбнулся — впервые за все это время:

— «…пока не предстанут небо с землей на Страшный Господень Суд», — продолжил он и взглянул ей в глаза: — Что ты хотела мне сказать?

— Лучше меня и еще сто лет назад это сказал Киплинг.

— Ты думаешь, я… как бы это выразить?.. у меня срыв?

Дэйл на мгновение помедлила с ответом, но все же решилась:

— Мысль о самоубийстве не может прийти в голову совершенно здорового человека.

— Тебе этого не понять.

— Да, это понимают японцы, но ведь они ненормальные! Нормальный человек не может быть последователем бусидо.

— Все зависит от точки зрения, Дэйл. Они считают, что ритуальное самоубийство — абсолютно логичный шаг.

— В том случае, если запятнана честь?

— Да. И западные люди поступают так же, и ты это знаешь.

— Но когда западный человек решает покончить с собой, он, во-первых, всегда волен передумать, во-вторых, не обставляет суицид такими церемониями… И все считают это помрачением рассудка либо отклонением от нормы. Пойми, Брент, — голос ее зазвенел от еле сдерживаемого волнения, — нельзя быть единым в двух лицах. Японцы сделаны из другого теста. Они просто сотканы из противоречий, они упиваются ими…

— Я погубил старшину трюмных машинистов Ацуму Куросу. Не вижу тут никакого противоречия.

— Я уже говорила тебе десять минут назад у адмирала: ты среагировал на скрип двери, на движение руки под салфеткой. У тебя реакция леопарда! Я никогда в жизни не видела ничего подобного! Промедли ты хоть на долю секунды, нас с тобой уже на свете не было бы. Ты ничем не мог помочь Куросу.

Наконец-то в синих глубинах замерцали какие-то живые искорки.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Конечно. Ты и сам знаешь, что я права.

— Дэйл, ты — потрясающая… — он потянулся к ней и тут же отпрянул. — Что толку вести эти пустые разговоры. Адмирал Фудзита не разрешил харакири.

— И правильно сделал. Он мудрец и прагматик. Ты ему нужен, и он не может позволить себе такой роскоши — выбросить тебя за ненадобностью. А скажи мне… этот летчик-подполковник…

— Йоси Мацухара.

— Да-да! Он что — тоже хотел совершить харакири?

— Да. В перестрелке погибла его невеста. Он винил в этом себя.

— Господи мой Боже, в голове не укладывается! — она поглядела на него, явно стараясь подавить рвущуюся на поверхность досаду. — Почему же нужно подвергать свою мужественность испытанию смертью?! Почему ты боишься проверить себя — женщиной? Разве проще пустить себе пулю в лоб или вспороть живот, чем… любить, любить женщину?! Меня любить? — последние слова вырвались словно противнее воли.

Брент взглянул на нее почти с благоговением.

— Ты потрясающая женщина, Дэйл, и слова твои вонзаются не хуже скальпеля. Подобные мысли мне никогда не приходили в голову. «Испытание смертью…» — повторил он, словно хотел запомнить эти слова навсегда, и улыбка смягчила каменные очертания квадратного подбородка. — Любить тебя? Такую умницу, такую красавицу? Нет, это проще и легче, чем по доброй воле отправиться на тот свет.

— Вот и люби.

По выражению его глаз Дэйл видела, что он возвращается из своей дали, но все еще отчужден.

— Когда-нибудь, — сказал он, обведя вокруг себя рукой. — Когда-нибудь, когда все это кончится.

Новая мысль осенила ее:

— Думаю, не зря тебя переводят на лодку. Это будет полезно во всех смыслах.

— Фудзита согласится с тобой.

— «Блэкфин» стоит на Гудзоне — в нескольких минутах ходьбы от моего дома.

Брент молчал.

— Мы увидимся с тобой?

Он медленно перевел на нее глаза — отстраненные и непроницаемые, как у медитирующего монаха.

— Да. Увидимся.

Но голос его не убедил Дэйл.

В дверь постучали, и в каюту, не дожидаясь разрешения, заглянул Митаке Араи.

— Миссис Макинтайр, я за вами: сопровождение готово и ждет, — глаза его с сочувствием и любопытством скользнули по лицу Брента.

— И я готова. — Дэйл поднялась.

Брент остался сидеть, глядя, как она направляется к двери.

— Постой! — вдруг крикнул он. Дэйл замерла. — Провожу тебя до сходней.

— Польщена, — рассмеялась она.

Следом за Араи они вышли в коридор.

Через два дня, за семь часов до того, как колеса чартерного «Констеллейшн», на борту которого находился будущий экипаж подводной лодки, оторвались от взлетной полосы в Цутиуре, Брента, Марка Аллена и Ирвинга Бернштейна вызвал к себе адмирал. Брент успел отдохнуть и выспаться, подавленность сменилась его обычной энергией, голова работала четко и ясно, и мучительные мысли не преследовали его больше, как неотвязные голодные демоны. Нет, он не забыл трагедии в отеле «Империал» и несколько раз, увидев во сне убитого Куросу, просыпался в холодном поту. Ничего не кончилось — и не кончится никогда. И Дэйл не было рядом — она уже улетела в Нью-Йорк… Пустота и уныние царили в душе лейтенанта.

На столе адмирала он сразу увидел только утром расшифрованное им самим донесение. Пальцы Фудзиты выбивали по нему замысловатую дробь.

— Под эгидой ООН в Нью-Йорке намечается провести встречу — неофициальную, конечно, — представителей Организации Освобождения Палестины и еще кое-каких арабских группировок с американцами, англичанами и израильтянами. Японию не приглашали.

Трое офицеров молча кивнули. Они расшифровывали депешу и были знакомы с ее содержанием.

— ООП не является членом ООН, господин адмирал, — напомнил Брент.

— Тем не менее их представитель сидит в Нью-Йорке, — возразил Бернштейн.

— В донесении ничего не говорится о египтянах, сирийцах, ливийцах, иорданцах и всех прочих, — сказал Аллен.

— Что-то затевается. Я хочу, чтобы вы приняли участие в этих переговорах и представили мне подробный доклад.

— Это будет очень и очень непросто, — сказал Бернштейн.

— Знаю. Вы, полковник, осведомлены о нравах этих негодяев лучше, чем кто-либо. Я поручаю это вам. Полетите в Нью-Йорк.

— Сэр… Адмирал Аллен и лейтенант Росс тоже покидают «Йонагу», меня вы отправляете вместе с ними. Кто будет заниматься декодированием? Наши шифровальщики Рид и Пирсон — отличные ребята и знают свое дело, но тут нужны кое-какие специальные навыки.

— Я затребовал офицеров, которые вас заменят, и они должны прибыть с минуты на минуту. — Как всегда, в раздумье он принялся крутить и дергать седой волос на подбородке. — Я вот что решил: вы — все трое — будете моими официальными представителями на этом сборище, какой бы бессмысленной говорильней оно ни оказалось. И главное — возвращение «Блэкфина» в строй должно быть тайной для всех.

— С вашего позволения, адмирал, — сказал Аллен. — Это невозможно. Лодка стоит на Гудзоне, ее видят сотни тысяч глаз. Мы отправляем в Нью-Йорк новый экипаж — тридцать одного человека, а город кишит шпионами: все сотрудники советской миссии при ООН работают на КГБ. То же самое и у арабов. Нас засекут, как только мы приземлился в аэропорту Кеннеди.

— Все это мне известно, — сказал Фудзита. — И все-таки надо постараться.

— По «легенде» ВМС США передает лодку в дар Департаменту национальных парков Японии как музейный экспонат. Так?

— Так. И это не какая-нибудь действующая модель, а подлинная, всамделишная субмарина времен Второй мировой, причем способная двигаться своим ходом и сохранившая боеспособность. Это образец того, с чем имел дело императорский флот на Тихом океане. — Все молча слушали адмирала Аллена, который демонстрировал блестящую память. — Часть сил, уничтоживших более двухсот боевых кораблей и почти шесть миллионов тонн груза.

— Да-да, — не без досады сказал адмирал Фудзита.

Брент и Аллен многозначительно переглянулись, а Бернштейн продолжал:

— Насчет ООН — не знаю, сэр, право же, не знаю… Добра от этого не жду, арабы моментально заподозрят подвох… В этой затее столько противоречий, что…

Костяшки сухого кулачка стукнули о стол.

— Мне вам нечего возразить, Ирвинг-сан, но и выбора у нас нет. ВМС США требует, чтобы мы забрали лодку в нью-йоркской гавани или же не забирали ее вовсе. — Он скупо улыбнулся. — Что касается противоречий… Вы же знаете: мы, японцы, обожаем их, мы и сами — ходячее противоречие. — Он невесело рассмеялся, задвигал по столу пальцами, похожими на высохшие корешки. — Попробуйте, полковник. Вы можете, как говорится, наводить тень на ясный день: тогда, глядишь, и обнаружится истинная подоплека этих переговоров. Вот и все мои напутствия.

В дверь постучали, и по знаку адмирала часовой отворил ее. Вошли двое. Первый был в американской военно-морской форме со знаками различия коммандера. Второй — в защитном комбинезоне израильской армии.

— Вот вам и замена, — сказал Фудзита.

— Каррино! Джозеф Каррино! — воскликнул Аллен, крепко пожимая руку невысокому смуглому человеку, в облике которого безошибочно угадывались явные черты латинской расы. — Ну, о таком специалисте можно только мечтать: мой выученик! — Он с энтузиазмом похлопал коммандера по плечу.

Бернштейн тоже узнал во вновь прибывшем старого знакомого:

— Маршалл Кац, рад вас видеть! Шалом!

— Шалом! — ответил израильтянин, худощавый, седеющий человек лет шестидесяти, прокаленный солнцем и горячими ветрами пустыни до такой степени, что под морщинистой задубелой кожей не осталось, как у вяленой рыбы, ни капли влаги. У него оказался сильный звучный голос и крепкое рукопожатие.

Адмирал легким покашливанием заставил всех вытянуться.

— Вот мое предписание, сэр, — Каррино протянул ему длинный желтый конверт.

То же самое сделал Кац.

Адмирал, воздев на нос маленькие очки в круглой железной оправе, быстро проглядел документы и, очевидно, остался доволен:

— Приветствую вас, господа, на борту авианосца «Йонага».

— Для нас большая честь служить под вашим началом, сэр, — сказал коммандер.

— Мы — союзники, господин адмирал, и Израиль склоняет голову перед жертвами, которые понесли ваши моряки, защищая наше государство и свободу всего мира от терроризма, — торжественно произнес Кац.

Адмирал поблагодарил его учтивым кивком и медленно, словно суставы совсем износились за сто лет службы, поднялся со стула:

— Ознакомлю вас с последними данными разведки. — Он показал на висевшую на переборке карту. — Мы получили радиосообщения нашей агентуры: на Сайпане и Тиниане идет беспощадная резня местного населения. На аэродромах кипит работа: арабы расширяют и ремонтируют их.

— А все необходимое им, очевидно, доставляют подводные лодки, — добавил Аллен.

— Да. Поскольку самолетов не замечено. — Он ткнул в нижнюю часть карты. — «Маджестик» отстаивается в сухом доке в Сурабае. Это дело еще нескольких месяцев. — Указка скользнула в сторону Каролинских островов. — Второй АВ «Принсипе де Астуриас», два крейсера и не меньше двенадцати эсминцев находятся на атолле Томонуто. Там же были замечены две плавбазы и два танкера. У нас есть время — время для того, чтобы потренировать наших летчиков и выйти для решающего удара. Нам нужен «Блэкфин» — арабы не ждут появления лодки. — Он выразительно глянул на Аллена. — Если мы утопим их авианосец, когда он снимется с Томонуто нам наперехват…

— Да-а, — протянул тот. — Кое-какие перспективы это открывает. Надо бы не прозевать.

— Обстановка ясна? — спросил Фудзита у вновь прибывших.

— Ясна, господин адмирал! — ответили они в один голос, а Каррино продолжил:

— По моему мнению, сэр, их присутствие на Марианах ставит под угрозу весь наш замысел. Им нужны лишь несколько бомбардировщиков дальнего действия…

— Вы проницательны, коммандер, — сказал Фудзита. — Есть такая старинная арабская поговорка: «Если дать верблюду однажды просунуть в шатер голову, он скоро влезет туда целиком». Мы готовим десантную операцию, обучаем людей и вышвырнем «верблюда из шатра».

Послышался общий смех. Брент едва удержался, чтобы не крикнуть «Банзай!».

Старик перевел на него глаза.

— Вас, лейтенант, и вас, господа, — он взглянул на Аллена и Бернштейна, — попрошу познакомить наших новых офицеров с оборудованием, аппаратурой, представить им личный состав БЧ, после чего собираться в путь. На новом месте глядите в оба: нью-йорские лихачи опаснее арабских пикирующих бомбардировщиков.

Все снова рассмеялись. Адмирал повернулся к резному деревянному изображению пагоды. Все стали «смирно». Фудзита дважды хлопнул в ладоши.

— Проведи нас по всем восьми виткам пути, проложенным Осиянным, не дав уклониться ни к соблазнам, ни к аскетизму, приобщи нас к Четырем Истинам, даруй силы возобладать над врагами и перебить их как собак. — Он снова хлопнул в ладоши, показывая, что молитва не кончена. — Враги многочисленны и могущественны и летят на нас, подобно тайфуну на экваторе. Но крепкое дерево лишь гнется, но не ломается, сколько бы снега ни пригибало его к земле. В 1946 году, когда отчаяние владело Японией, наш император сказал так: «Под гнетом снега ветви сосен склоняются до самой земли, но не ломаются». — Он обернулся и обвел глазами лица офицеров, словно хотел вдохнуть в них свою силу и решимость. — Пусть осенит нас образ Сына Небес, когда мы, отстаивая справедливость и честь, пойдем в бой. — Он замолчал на минуту и потом обычным тоном закончил: — Все свободны.

В коридоре Брента ждал Йоси Мацухара. Он повел американца к себе, объясняя на ходу:

— Приехал с аэродрома узнать, прибыли ли новые двигатели, и хотел повидать тебя перед отлетом.

Закрыв дверь в свою по-спартански скромную каюту, летчик поставил на стол бутылку виски «Джонни Уолкер» с черной этикеткой и наполнил два стакана.

— Хватит, хватит, — остановил его Брент. — Сегодня еще много дел.

— За «Блэкфин»! — провозгласил Йоси, и они выпили.

— Ну, как твои новички?

— Осваиваются понемногу. Есть очень способные парни. Но «Зеро» после того, как на него поставили новый мотор, стал очень коварной машиной — ничего не прощает. — Он вздохнул. — Вчера один разбился. Не сумел выйти из «мертвой петли». Сегодня обещали привезти новые двигатели и для бомбардировщиков, поэтому я здесь.

— Для бомбардировщиков?

— Да. Осчастливим Миуру и Эндо. — Он двинул стаканом взад-вперед и сказал, не поднимая глаз: — Знаешь, наверно, ты был прав тогда… После смерти Кимио… Когда я просил адмирала разрешить мне харакири.

— Иными словами, ты даешь мне понять, что я вел себя глупо?

— Нет, не глупо. Это был вопрос чести. — Он пристукнул дном стакана о стол, отчего виски чуть не вылилось через край. — Не глупо, но поспешно, под влиянием минуты, когда ты был, что называется, не в себе.

— А ты?

— И со мной тогда было то же самое, — летчик выпил и взглянул Бренту прямо в глаза: — Мы с тобой нужны «Йонаге». Сейчас и впрямь не время для харакири.

— И потому Фудзита не дал разрешения ни тебе, ни мне?

— Нет, не потому. Он хочет, чтобы подобные решения принимались не сгоряча и не в боевой обстановке. Дает нам время успокоиться.

— Едва ли это время наступит, Йоси-сан, — Брент устремил взгляд поверх головы друга, и мысли его были где-то далеко. — А вот ответь, как, по-твоему, мы — все мы вместе — можем воздействовать на ход истории, на то, что творится на этой планете?

— Ну и вопросы вас волнуют, молодой человек, — фыркнул Мацухара.

— Нет, ты скажи! Скажи! — нетерпеливо допытывался Брент.

Лицо летчика стало серьезным.

— Ты хочешь знать, кто вертит колесо истории — слепая случайность или человек? — Он отпил виски и прежде, чем ответить, подержал его во рту, наслаждаясь вкусом. — Человек бессилен и беспомощен, не он творит историю, а она — его. События не зависят от нашей воли, мы ими не управляем. Мы плывем, подхваченные ими, как бурным течением.

— Чувствуется, подполковник, хорошее знакомство с творчеством Льва Николаевича Толстого.

Мацухара рассмеялся:

— Если граф согласен со мной, тем лучше для графа.

— Но ведь человек принимает решения, от которых зависят судьбы других людей. Полководец посылает своих солдат в бой…

— Да, конечно. Но и он — щепка, которую несет поток. Кафка при всем своем безумии видел мир правильно — он понимал, что это враждебная человеку, непокорная ему среда, где все мы под властью могущественных и бесконечно далеких от нас властителей, зараженных общим сумасшествием. Но и им не под силу вертеть колесо истории.

— Но тогда к чему все то, что мы делаем?! — воскликнул Брент, захваченный этой мыслью. — Мы уничтожаем людей и предметы, как пьяные игроки, сбрасывающие со стола кости! Пустим на дно еще один авианосец, возьмем вот ту высоту, ворвемся в следующую траншею — и так без конца! Мы ничего не достигнем!

— Не согласен. Мы остановили Каддафи.

— Но колесо сделает еще оборот, и война продолжится. За этим боем будет другой, а мы так и будем идти, не зная, куда и во имя чего мы идем. Наши победы создают иллюзию движения, а на самом деле ничего не меняется, и мы только глубже увязаем в этой трясине. — Он отхлебнул виски. — Не Каддафи, так Гитлер, а не он, как Аттила, Чингисхан, Иди Амин или какой-нибудь аятолла.

— Пойми, Брент, то, что не мы вертим ручки этого штурвала, не означает, будто на свете нет понятия «добро» и «зло». И каждое поколение определяет их для себя само. Я не думаю, что мы заняты зряшной суетой, нет! Мы воюем не напрасно. Конечно, я бы предпочел посвятить себя строительству нового мира, внести свой крошечный вклад в создание царства мудрости и красоты. Но так уж устроен человек, что он сражается с тех пор, как появился на земле. Вот и мы деремся. Что же нам еще остается?

Брент минуту раздумывал над этим стройным силлогизмом, который казался убедительным, — но — лишь на первый взгляд.

— Ты меня потряс, Йоси.

— Чем это, интересно?

— Умом. Даром убеждения. Начитанностью. Боже, ты читал все на свете!

— Спасибо на добром слове, Брент-сан. Не забудь, однако, что я вырос в Америке, а потом у меня было сорок два года для пополнения образования. Льды, знаешь ли, очень располагают к чтению.

Оба рассмеялись, но Брент вдруг помрачнел:

— Ты не станешь искать смерти, Йоси? Там, — он показал вверх.

— Нет, — покачал головой летчик. — Я буду делать все, что могу и умею, но добровольно с жизнью не расстанусь. — Он звякнул кубиками льда в стакане. — А ты?

— То же самое. Баш на баш. Моя жизнь против твоей.

— Ну, а что… эта женщина? — спросил летчик, застенчиво отводя глаза.

— А что — женщина?

— Она очень хороша.

— Ни одна женщина еще не вызывала у меня такого желания.

— Ты ее любишь?

— Не знаю, — честно ответил Брент. — Мы так мало знакомы…

— На войне время сжимается. Ты будешь в Нью-Йорке… Вы увидитесь с ней?

— Может быть.

Мацухара издал глубокий вздох:

— Каждому из нас нужна своя женщина.

Брент знал, что его друг думает сейчас о Кимио и о том, какая пустота образовалась после ее гибели. Он молчал, понимая, что словами ничего нельзя выразить, а потом кивнул и стиснул челюсти.

Они поднялись как по команде и крепко пожали друг другу руки.

7

С посадками для дозаправки на острове Мидуэй и в Лос-Анджелесе чартерный рейс «Дугласа DC—6», продолжался двадцать пять томительно-унылых часов. В салоне самолета, где в задней части были установлены дополнительные емкости для горючего, разместились адмирал Аллен, полковник Бернштейн, Брент и еще тридцать один моряк с «Йонаги» — новый экипаж подводной лодки. Двенадцать мест оставались свободными. Брент, которому никак не удавалось удобно устроиться в сотрясающемся от вибрации старом самолете, не знал, куда девать свои длинные ноги, маялся и ерзал в кресле.

— Ей-Богу, за хвостовой турелью и то удобней, — в сердцах сказал он адмиралу, когда «Дуглас» футов на пятьсот провалился в воздушную яму.

Тот улыбнулся:

— У вас с президентом Трумэном схожие вкусы: он тоже выбрал бомбардировщик своим личным самолетом. Назывался «Индепенденс»: я однажды летал на нем.

— Теперь понятно, отчего у Гарри был такой несносный характер, — сказал Брент.

Аллен рассмеялся.

Покуда четыре громоздких двигателя «Пратт — Уитни» несли содрогающийся от вибрации самолет через океан, Брент мог без помехи поразмышлять. Никто не считает его виноватым в гибели старшины Куросу — никто, кроме него самого… Хотя он бросился к нему на выручку, попытался спасти его, сделал что мог — застрелил двоих террористов… Какой странный договор заключили они с Йоси Мацухарой, который так тревожился за него, — постараться не погибнуть. Смех, если вдуматься. Но у него, Брента, шансов остаться в живых побольше, чем у летчика-истребителя… А адмирал Аллен пребывает в превосходном настроении… Еще бы: добился своего — все-таки убрал его с «Йонаги», подальше от Фудзиты, который, как он считает, вредно влияет на Брента… А Фудзита, между прочим, всерьез опасался, что «Красная Армия» во что бы то ни стало попытается свести с ним счеты.

Адмирал Фудзита… Загадочная личность, Фудзияма воли, человек, над которым не властно время, кладезь познаний, ходячая энциклопедия, доверенный собеседник королей и президентов, лично знававший тех, кто определил облик XX века: обоих Рузвельтов — и Тэдди, и Франклина, Делано — Вудро Вильсона и Джона Першинга, Ллойд-Джорджа, Дугласа Хейга, Черчилля, Гитлера и еще многих-многих других лидеров со всех концов света. Фудзита… Стратег и тактик, вместе с Исоруку Ямамото создавший морскую авиацию Японии, вместе с Камето Куросимой и Минору Гендой разработавший план нападения на Перл-Харбор. Прошло столько лет, и вот Фудзита, неколебимый как гранитный утес, перегородил путь арабскому терроризму.

Англичане создали целую библиотеку, посвященную Уинстону Черчиллю, который со своим «бульдожьим» упорством почти в одиночку вывел свой народ из бездны поражения на вершину триумфа. Фудзита — человек того же калибра. Из немощных формирований ослабленной Японии, которая даже в случае нападения отказывалась давать отпор врагу, он сумел сколотить кулак, нанесший страшный удар арабам. С каким поразительным мастерством он управлял своим кораблем! Можно было подумать, что исполинский авианосец — часть его существа, покорная его разуму и воле. Он, будто хищная птица, наносил разящий удар только в том случае, если преимущество было на его стороне, и тотчас исчезал, растворялся, как призрак, оставляя врага исходить кровью и бессильным бешенством. Его подчиненные не просто выполняли приказы адмирала и не просто покорялись его воле — они становились ее одушевленными сгустками.

И какие странные у него глаза… Черные, пронизывающие, живущие своей жизнью, излучающие сверхчеловеческую энергию и властность, противостоять которым не в силах никто… Брент с первой минуты почувствовал, что адмирал относится к нему как-то по-особенному. Да, он знал и уважал его отца, но дело было не только в Теде Россе: Фудзита был покорен тем, как он сражается, тем, как неукоснительно исполняет все предписания кодекса бусидо, постепенно проникаясь самим духом самурайства… Ну, и конечно, — остротой его зрения, твердостью его руки, меткостью стрельбы. «Не человек, а радар», — часто говорил про него адмирал. Он, несомненно, стал близок ему: Фудзита испытывал к нему отцовские чувства, если им вообще находилось место в его душе. Йоси Мацухара сказал ему однажды: «Знаешь, у него был сын… Он погиб в Хиросиме. Сильный, умный, красивый парень… Если бы ты был японцем, вас с ним принимали бы за близнецов».

Может быть, он и вправду напоминал Фудзите сына? Может быть, старый адмирал понимал, что Брент, чтобы сохранить разум, срочно нуждается в перемене обстановки? Налицо были грозные и несомненные признаки того, что он на грани нервного срыва. Неужели Фудзита считал, что «Блэкфин» и Нью-Йорк менее опасны, чем «Йонага» и Токио, и отослал Брента, спасая ему жизнь? Вряд ли. Авианосец был такой же неотъемлемой частью адмирала, как печень, легкие или кровеносные сосуды, и после императора стоял на первом месте. Потом уже с огромным отрывом шло все остальное — он сам, его команда, его семья, Брент Росс.

Человек на войне дешев, жизнь его подобна мелкой медной монетке, а командир, который думает иначе, не имеет права командовать. Сколько уже было принесено в жертву ярких, даровитых, отважных людей — и не поодиночке, а целыми полками и экипажами?! И никто не знает, где тебя подстережет смерть — на войне нет безопасных мест. Служба на лодке далеко не санаторий, а задача, поставленная перед «Блэкфином», связана с огромным риском. Тем не менее оба адмирала решили, что перемена обстановки пойдет ему на пользу.

Он заерзал в жестком кресле, пытаясь устроиться поудобней, взглянул с высоты двадцати четырех тысяч футов вниз, на бесконечное пространство Тихого океана. Пухлые комья низких облаков, похожих на куски раскатанного и забытого беспечным пекарем теста, отражаясь в воде, казались более плоскими и темными, а в отдалении слипались в единое, серовато-белое полотно, тянувшееся до самого горизонта. Раскаленный добела шар стоящего в зените солнца висел в посверкивающей ослепительной пустоте, резавшей глаза своим блеском, от которого края облаков были словно покрыты декабрьским инеем. Красиво. Не удивительно, что Йоси Мацухара и другие пилоты так любят летать и даже умереть мечтают в небе, «поближе к богам».

Мысли его по странной ассоциации перескочили на Дэйл, — впрочем, он думал о ней постоянно. Они должны увидеться в Нью-Йорке — у него есть ее адрес и телефон. Знакомое волнение охватило его. Он снова беспокойно задвигался в кресле. Будет ли продолжение у романа, начавшегося так бурно и стремительно? Йоси, как всегда, ухватил самую суть, когда сказал: «Время на войне сжимается».

С тех пор как китайцы вывели на орбиту свою систему, в мире шла непрекращающаяся война, унесшая тысячи жизней, и постоянная близость смерти обостряла все ощущения и придавала каждой прожитой минуте особый вес и ценность. Церемонии, ритуалы, условности полетели за борт как ненужный хлам, и следом за ними понятия «флирт», «ухаживание», «поклонник» стали безнадежными анахронизмами, роскошью, годной только для неспешного течения мирного времени. Брент понял и испытал это с другими женщинами уже давно — четыре года назад, как только началась война с терроризмом. Да возможно ли вообще на войне то, что понимают под словом «любовь»? Мужчины и женщины вожделеют друг к другу, хотят друг друга и берут друг у друга все, что возможно, не заботясь о морали, не теряя времени на условности, не обременяя себя взаимными обязательствами. Так ли будет у него с Дэйл? Конечно, близость смерти подстегивала и подхлестывала его тягу к ней, но было что-то и помимо этой тяги или, по крайней мере, должно было быть. Он усмехнулся, вспомнив, как два года назад, после изнурительной ночи любви, капитан израильской разведслужбы Сара Арансон заметила почти с благоговением, но не без яда: «Брент, в тебе нет ничего, кроме двухсот двадцати фунтов кипящей спермы, ты вырос большой, а ума не нажил». Может быть, так оно и есть и будет всегда… В смятении и растерянности он снова заерзал в кресле, глядя на проплывающие внизу воды Тихого океана.

После заправки в Лос-Анджелесе лететь стало повеселей. Самолет пересекал континент из конца в конец, и Брент не уставал разглядывать раскинувшуюся на все стороны света гигантскую страну. Подробнейшая рельефная карта Соединенных Штатов постепенно разворачивалась перед его глазами, как свиток пергамента, только ни на какой карте не увидеть такого разнообразия приглушенных цветов, такой игры света и тени. За скалистыми горами, подобными исполинским грудям с заснеженными сосками вершин, потянулся Средний Запад, где малые и большие города в идеальном порядке выстраивались в безупречно правильные геометрические фигуры, столь милые сердцу картографов. По серым и черным лентам автомагистралей катились, посверкивая на солнце, редкие машины, разбегались паутинной сетью узкие колеи железной дороги, осколками разбитого зеркала блестели озера, и лоснились извилистые полосы рек, темные леса со всех сторон врезались зелеными клиньями в темно-коричневые неправильные прямоугольники распаханных полей, неподалеку от которых всегда находились домики ферм и, обведенные безупречно ровным — точно какой-то великан вычертил их циркулем — кругом свежей зелени, стояли дождевальные машины. Когда же самолет приблизился к восточному побережью, на горизонте заклубился туман, в разрывах которого то исчезали, то с особенной отчетливостью появлялись куски ландшафта. Мало кому удается увидеть всего за несколько часов полета огромную страну во всем ее великолепии, ощутить ее бескрайние просторы и не плениться ею, как прекрасной женщиной. Это была его страна, а он был ее частью. Быть может, в этом ощущении и заключается патриотизм? Моторы «Дугласа» заревели на другой ноте, и Брент отвлекся от своих размышлений.

Самолет шел на посадку. Вспыхнули буквы «НЕ КУРИТЬ! ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ!» Низкие облака, не отстававшие от них в течение всего пути через континент, вдруг раздвинулись, и далеко внизу Брент увидел Большой Нью-Йорк. Они зашли с юга, со стороны Атлантики, и теперь разворачивались курсом на запад, к аэропорту Кеннеди. На северо-западе Брент увидел Стэйтен-Айленд, Нью-Джерси, Ньюарк, на севере — Гудзон, где поджидала их подводная лодка «Блэкфин», и частый лес небоскребов Манхэттена, на северо-востоке — Ист-Ривер, Бронкс и Куинс. И на востоке врезался в Атлантический океан зеленый клин Лонг-Айленда.

Самолет заложил вираж, снижаясь над Стэйтен-Айлендом и Бруклином, над бесконечными ровными — как солдаты на параде — рядами игрушечных домиков, между которыми время от времени возникала зеленая прогалина — Гринвудское кладбище, кладбище «Холи Кросс», Вашингтонское, Троицы, Национальное… Брент показал на них адмиралу Аллену:

— Отдохнуть можно только на кладбище.

— Ты и сам не понимаешь, какое ты сделал глубокое и верное наблюдение, — рассмеялся тот.

В иллюминатор Брент увидел, как поднялись закрылки, замедляя полет «Дугласа» и направляя его носом вниз. Самолет тряхнуло — вышло шасси. Они были так низко, что Брент мог различить лица людей внизу. На скорости в сто двадцать миль они пронеслись над шоссе, всего в нескольких футах над крышей автобуса.

— Эх, надо было перескочить! — под смех Бернштейна и Аллена пошутил Брент.

Самолет задрожал — это пилот сбросил скорость до предела и изменил шаг винта всех четырех пропеллеров. Последовал толчок, колеса, гася скорость, завизжали резиной о бетон, самолет тряхнуло, он задрожал и остановился — пилот нажал на тормоз.

— Нью-Йорк! — объявил Марк Аллен. — Вылезай, приехали.

Путь к манхэттенским докам был недолог, тем более что смугло-желтый шофер присланного за ними разболтанного автобуса оказался настоящим безумцем, до глубины души презирающим правила уличного движения. Он промчался по бульвару Линден через самый центр Бруклина к проспекту Экспресс-уэй, нырнул в тоннель, без умолку объясняя в микрофон на ломаном бруклинском наречии с пуэрториканским акцентом, где именно они сейчас едут, и лишь то обстоятельство, что из-за нехватки бензина машин на улице было не очень много, спасло многих его потенциальных жертв.

Картина из окон автобуса открывалась безрадостная. Вдоль обочины тянулись унылые обшарпанные жилые дома, изредка разбавленные не менее унылыми фабричными корпусами. Многие здания грозили вот-вот рухнуть, а к северу от Гринвудского кладбища пошли кварталы, казалось только что перенесшие массированный авианалет. Стены были сплошь покрыты непристойными надписями и похабными рисунками.

— Нью-йоркская шпана оставила свои визитные карточки, — заметил как бы про себя адмирал Аллен.

— Куда же смотрят городские власти? — спросил явно потрясенный Бернштейн.

— Банда взяточников! Им ни до чего нет дела! — сердито ответил Аллен.

Брент повернул голову назад, где молча сидели будущие подводники «Блэкфина». Все были опытные моряки, служили в Силах самообороны, бегло говорили по-английски — на языке, который им предстояло слышать ближайшие полгода, если, конечно, они эти полгода проживут. Четверо самых старших успели еще застать краешек Второй мировой войны и служили на императорском флоте пятнадцатилетними юнгами. Они остались в живых потому, что уже не на чем было выйти в море, где всех их, без сомнения, ждала гибель. Старшим команды был назначен торпедист Масайори Фудзивара, коренастый крепыш, весь точно сложенный из каменных глыб разной величины. После недолгой службы на императорском флоте он попал в Силы самообороны, а перед самым увольнением в запас пришел, несмотря на уговоры жены и родичей, на авианосец, к адмиралу Фудзите. Человек он был дельный и надежный, отличался крутым нравом, и приказы его звучали как свист кнута. Впрочем, он и в самом деле не расставался если не с кнутом, то с коротким кожаным жгутом и считал вовсе не лишним подкрепить слова хлестким ударом по заднице, если матрос, по его мнению, шевелился недостаточно проворно. В крайних случаях, когда должного воодушевления достичь не удавалось и этой мерой, Фудзивара, чтобы сделать приказ максимально доходчивым, без колебаний пускал в ход кулаки. Брент при взгляде на него всегда вспоминал флотское присловье: «Офицер держит руль, а колеса крутит старшина» — и был уверен, что если Фудзиваре будет приказано привести самого дьявола из преисподней, он это сделает.

Прогрохотав по длинному, нависавшему, казалось, над самой головой тоннелю, автобус вынырнул на залитый солнцем Нижний Манхэттен и свернул к северу, на Бродвей, запруженный, как всегда, автобусами и такси — личных машин заметно поубавилось. Толпившиеся на тротуарах пешеходы удивленно рассматривали драндулет и оживленно делились впечатлениями, а моряки под строгим взглядом Фудзивары поглядывали на них молча.

Автобус миновал Уолл-стрит, где фасады банков и финансовых корпораций соперничали своим невыразительно-бесстрастным видом с физиономиями клерков в костюмах от «Братьев Брукс», и Брент, увидев слева вонзающийся в небо костлявый палец церкви св.Троицы, хмыкнул, вспомнив, что покойники, похороненные на примыкающем к ней кладбище, лежат в земле, каждый квадратный дюйм которой стоит теперь сотни тысяч долларов. Послышались восторженные охи и ахи — это они проехали мимо стодесятиэтажных небоскребов-близнецов Центра мировой торговли, на четверть мили взметнувшихся в поднебесье.

Автобус резко свернул на 14-ю улицу, покатил вдоль Гудзона, а потом на 23-й водитель резко, так что дряхлая машина застонала, снова повернул налево и, крича что-то невразумительное, подкатил к воротам на стоянку у самого уреза воды. Десятифутовая ограда с натянутой поверху колючей проволокой окружала ее, а единственный въезд был перегорожен полосатым шлагбаумом, у которого стояли двое морских пехотинцев в камуфляже и с автоматическими винтовками М—16 у ноги.

Марк Аллен, высунувшись из окна, предъявил им свои документы и предписание, кивнул, когда они взяли «на караул». Шлагбаум поднялся. Заскрежетала коробка передач, из глушителя вырвался черный дым — и автобус подъехал к шеренге ветхих бараков в глубине площадки. Вдоль реки тянулись пакгаузы и верфи и, как всегда, вытягивали шеи портальные краны, согнутые как старые ревматики. С ревом проползали окутанные дымом тягачи и грузовики — их, как видно, ограничения горючего не касались. Водители во флотских робах с любопытством поглядывали на вновь прибывших.

— О Боже милостивый, — пробормотал Аллен, вглядываясь в полуразрушенные бараки. — Похоже, их строили во время гражданской войны.

— ЦРУ решило сэкономить, — ответил Брент.

— Подожди, посмотрим, что ты запоешь, когда увидишь, в какой гостинице нас разместили.

Автобус наконец остановился и со свистом сжатого воздуха распахнул двери. Трое офицеров, сами неся свои вещи, упакованные в десантные ранцы, вылезли наружу. Затем последовала отрывистая команда старшины Фудзивары, и матросы с вещмешками один за другим стали спрыгивать наземь. У каждого на груди висел еще и фотоаппарат. Они быстро выстроились в две шеренги, без приказа взяли «равнение на середину» и уставились на Аллена, Бернштейна, Росса и своего старшину, в ряд стоявших перед ними. Затем каждый, начиная с правофлангового, громко выкрикнул свое имя и воинскую специальность. Автобус взревел и уехал. У штабного барака собралась уже порядочная группа американских моряков, глазевших на японцев. Брент не заметил ни одного штатского вокруг.

— Господин адмирал, по вашему приказанию команда построена, — сделав четкий полуоборот, доложил Фудзивара. — Налицо тридцать один человек.

— Добро.

Брент испытал чувство гордости за моряков «Йонаги». «Настоящие профессионалы», — мелькнуло у него в голове.

Фудзивара, которого адмирал долго инструктировал в самолете, повернулся лицом к строю и голосом столь пронзительным, что он мог бы заполнить стадион «Янки», сообщил, что увольнений в город не будет, что завтра в 8:00 они заступают на первые вахты на борту субмарины «Блэкфин», но что она пока принять всех не готова, а потому временно их разместят в этих бараках. Окончив, он снова отшагнул в сторону и взял под козырек.

— Я хочу кое-что сказать вашим людям, старшина, — проговорил, оглядывая замерший строй, адмирал. — Сегодня днем двое подводников проведут с вами, ребята, предварительный инструктаж, раздадут вам документы и бирки с личным номером. Думаю, они принесут видеомагнитофон, для большей наглядности покажут вам кое-какие картинки и постараются ответить на все ваши вопросы. Перед вами две задачи — освоить в самые сжатые сроки материальную часть и соблюдать строжайшую тайну. Поэтому увольнений в город пока не будет. Потом посмотрим, но все равно — на вольготную жизнь рассчитывать не советую. Я сам служил здесь когда-то, — он махнул рукой на юг, — на старой Бруклинской верфи. Вон там — столовая, — он показал в сторону одного из бараков. — Когда разложите вещи и оборудование, вас покормят. За пределы расположения не выходить. И фотоаппараты ваши советую спрятать подальше — снимать лодку запрещено. Пока все. Ведите людей, старшина.

— Равняйсь! Смирно! Левое плечо вперед — шаго-ом… марш!

Вскинув на плечо мешки, матросы во главе с Фудзиварой двинулись в сторону бараков.

— Ну, джентльмены, — сказал Аллен Бернштейну и Бренту. — Пора и нам познакомиться с нашим новым домом. «Блэкфин» стоит у четвертого причала, вон за тем пакгаузом.

В эту минуту как раз оттуда, куда он показывал, лихо вывернул и затормозил в двух шагах от них джип. Сидевший за рулем чернокожий офицер с двумя золотыми полосками старшего лейтенанта на воротнике и золотым дельфином на груди — эмблемой подводных сил американского флота — спрыгнул на землю и вскинул ладонь к виску. Он был чуть пониже Брента, но такой же широкоплечий, и при каждом движении под тонкой тканью играли и перекатывались рельефные мышцы. Тонкая талия была туго схвачена поясом. Видневшиеся из-под фуражки волосы блестели, как мокрый антрацит, а кожа была такой черной, что под яркими лучами солнца отливала синевой. У него было четко очерченное лицо с высоким лбом мыслителя и приплюснутым сломанным носом уличного забияки, а черные глаза блестели умом, силой, гордостью и готовностью к немедленному отпору — это выражение не исчезало и от широкой, белозубой, однако не очень искренней улыбки, силящейся выразить дружелюбие, но лишенной тепла.

— Старший лейтенант Реджинальд Уильямс, временно исполняю обязанности командира подводной лодки «Блэкфин», — сказал он густым басом, пожимая руку Аллену. — Много слышал о вас, сэр. Рад буду служить под вашим началом.

— Спасибо. Принимаю командование. Вот, ознакомьтесь, — он предъявил Уильямсу предписание.

Тот мельком проглядел его и снова отдал честь:

— Командование лодкой сдал.

Адмирал с улыбкой поднес руку к козырьку и спрятал документ в карман:

— Я первый в мировой истории адмирал, командующий одной-единственной лодкой.

— Полковник Ирвинг Бернштейн, разведслужба, — представился израильтянин.

Слегка озадаченный Уильямс пожал ему руку.

— Полковник Бернштейн прикомандирован к нам для выполнения особого задания и будет обеспечивать нашу безопасность. У него допуск к совершенно секретным материалам, — пояснил Аллен.

Негр так же быстро ознакомился с предписанием полковника и кивнул, показывая, что все в порядке. Потом повернулся и протянул руку Бренту: тот почувствовал массивную квадратную ладонь и сильные пальцы, обхватившие его руку в крепком пожатии. Он мучительно вспоминал, отчего ему так знакомо это лицо.

— Лейтенант Брент Росс. Скажите, мы раньше с вами не встречались?

— Да чуть было не встретились, мистер Росс.

— То есть?

— Я играл среднего защитника за Калифорнийский университет, когда ваша академия вышла в финал и взяла кубок. — Он оглядел Брента с головы до ног, и в голосе его прозвучало искреннее сожаление и нескрываемый вызов. — Не встретились, потому что мы вас проморгали. А встреча могла быть захватывающе интересной.

Брент рассмеялся:

— Да уж!..

Аллен и Бернштейн молча и с интересом прислушивались к этому диалогу.

— Здоров ты, однако, даже для защитника… — Уильямс оценивающе разглядывал Брента.

— Когда играл, весил двести сорок.

— Тебя, наверно, придерживали и валили, а такого дылду надо было сносить.

— И сносить пытались.

— Но не я.

— Эти сносы часто кончались носилками.

— Джентльмены, — с улыбкой вмешался адмирал, — поверьте, я никогда бы не позволил себе прервать ваш вечер воспоминаний, но у нас тут одна маленькая неприятность — война, знаете ли.

Уильямс помог Аллену и Бернштейну закинуть ранцы в джип, усадил их и Брента, сел за руль и выехал к докам.

«Блэкфин» отрылся Бренту издали — когда негр, обогнув пакгауз, покатил по пирсу не меньше мили длиной. Лодка стояла в одиночестве: ближе тысячи ярдов других судов пришвартовано не было. Работал подъемный кран, матросы в синих робах грузили ящики с консервами и оборудование. Повсюду виднелись морские пехотинцы-часовые. Аллен тронул Уильямса за плечо, и тот затормозил у носа лодки. Все вылезли на пирс и медленно пошли вдоль борта «Блэкфина».

— Построена «Электрик Боут Компани» в Гротоне, штат Коннектикут, — сказал Аллен.

— Точно так, — удивился Уильямс. — Откуда вы знаете, сэр?

— Видите, какие низкие зализанные обводы рубки? «Манитовок Шипбилдинг» и на верфях Портсмута — а больше лодки этого типа нигде не строили — сделали бы по-другому.

— Черт возьми! — с восхищением воскликнул Уильямс.

Брент обменялся с Бернштейном понимающей улыбкой: они-то знали, что адмирал обладал феноменальной эрудицией.

Даже теперь, когда подводный корабль неподвижно стоял у причала, в очертаниях его обтекаемого корпуса чувствовалась скрытая стремительная мощь. Рубка была сдвинута к носу, чтобы дать место двум машинным отделениям с четырьмя мощными дизель-электрическими установками, и скорострельная палубная пушка находилась почти на середине палубы, но все же ближе к корме, где были смонтированы еще два 20-мм орудия. Рубка своими округленными обводами напоминала классический автомобиль тридцатых годов. В центре ее находилась стальная шахта, из которой торчали два перископа, напоминавшие молоденькие саженцы. На палубе и надстройке виднелись фигуры матросов, сдиравших ржавчину и оставлявших на корпусе красные пятна сурика.

— О Боже мой! — сказал адмирал. — Ни одного нового винтика, все «родное».

— Соблюдаем соглашение с Департаментом парков Японии, — ухмыльнулся Уильямс.

— А вы считаетесь их сотрудником?

— Да, сэр. Вышел в запас и поступил на службу в ЦРУ. А потом меня нанял этот самый Департамент. Тут мы все и встретились, — он показал в сторону своих матросов. — Чем не служба? Платят вполне прилично и рису дают — от пуза.

Все рассмеялись, вступая на сходни.

— Лодки этого класса называются «эскадренные» и по своим скоростным данным и дальности радиуса предназначались сначала для действий в составе флота. Но, конечно, в этом качестве их мало использовали, и славу они себе стяжали как рейдеры, топившие в основном транспорты. Лейтенант, будьте добры, напомните мне ее основные характеристики — склероз, знаете ли… — скокетничал он.

Заметно польщенный Уильямс стал со скоростью компьютера сыпать данными, которые помнил наизусть:

— Длина — триста двенадцать футов, ширина — двадцать семь, водоизмещение в погруженном состоянии — две двадцать четыре, в надводном — тысяча пятьсот двадцать шесть тонн. Старые шестнадцатицилиндровые двигатели «Винтон» заменены новыми «Фэрбенкс-Морзе» мощностью по шесть тысяч лошадиных сил каждый, что позволяет дать ход до двадцати четырех узлов на поверхности и девять — в погруженном состоянии. Аккумуляторные батареи — новые и заряжены полностью. Вооружение: одна пятидюймовка, две по двадцать, и в ближайшее время установим в «курилке», — он показал на участок палубы от рубки до кормы, — еще две по полсотни. А там, — палец его ткнул туда, где к передней части рубки уже была приварена небольшая площадка, — еще две по пятьдесят и одну двадцатку. Цельнометаллический корпус, оперативная глубина погружения — триста футов. По сравнению с ПЛАРБами[15] — немного, конечно.

— Она может действовать и на шестистах, — заметил Аллен.

— Не только может, но должна и будет!

— Радиус действия?

— Девятнадцать тысяч миль.

— Это при скорости хода десять узлов и в надводном положении?

— Так точно, сэр.

— А вы не преувеличиваете насчет дальности?

— Новые двигатели, сэр, я же докладывал, — ответил негр. — «Фэрбенкс-Морзе».

— В море выходили? — осведомился Брент.

— Нет. Провели швартовные испытания, запускали силовые установки — все прекрасно. «Прочнисты» с завода-изготовителя смотрели корпус — как новый. Но к выходу в море готова не будет, пока не поставим главный индукционный клапан, аппаратуру связи и РЛС РЭБ. Не хватает больше половины экипажа, а тех, что есть, тоже нельзя назвать высокими специалистами. — Он взглянул на адмирала. — Их еще учить и учить, отрабатывать навыки и торпедной стрельбы, и погружения, и многое чего еще.

— И помимо всего прочего, сколотить боеспособный экипаж, который наполовину японский, наполовину американский.

— Сколько у нее торпедных аппаратов? — спросил Бернштейн.

— Шесть носовых, четыре кормовых.

— Торпеды на борту?

— Нет пока. Вечером погрузим новые «сорок восьмые».

— Без проводов, без систем наведения на конечном участке?

— Верно. Ни того, ни другого. Соблюдаем Женевские соглашения.

Бернштейн обвел лодку долгим печальным взглядом:

— Сколько таких затонуло во время войны?

Наступила долгая пауза, и наконец адмирал Аллен ответил:

— Пятьдесят две.

— Боже, сколько же людей ушло с ними на дно?! — пробормотал израильтянин.

Брент молча смотрел на это длиннотелое обтекаемое «существо», придуманное и построенное только для уничтожения людей, и последняя реплика израильтянина навела его на мысль, приводившую в трепет несколько поколений моряков: лодка может стать и его могилой, его стальным склепом. Тысячи моряков навеки ушли в пучину во чреве своих субмарин. Он почувствовал холод под ложечкой: новый риск, новый способ погибнуть. Попадание серии глубинных бомб — и чудовищная, мучительная смерть в сплющенном металлическом гробу: раскаленный резчайшим перепадом давления воздух выжигает людям легкие, и они мечутся в кромешной тьме, подобно крысам. Снова обуяло его это чувство, знакомое ему по полетам на бомбардировщике — гнетущий страх от полной невозможности самому определять свою судьбу, самому распоряжаться своей жизнью. Он пешка в руках неведомых людей, сидящих где-то на Ближнем Востоке, в Женеве, Токио, Вашингтоне и даже не подозревающих о его существовании.

Следом за Алленом офицеры по сходням прошли мимо часового, взявшего «на караул», и поднялись на палубу, где при их появлении молоденький энсин и вахтенный матрос — оба с нарукавными повязками и кольтами 45-го калибра в кобуре — вытянулись и отдали честь. Откозыряв в ответ, все четверо мимо столика с телефоном и раскрытым вахтенным журналом ступили на длинную стальную платформу палубы, наращенную на приплюснутый корпус и чуть приподнятую наподобие конька крыши для того, чтобы вода стекала с нее скорее.

— Энсин Фредерик Хассе, командир торпедной БЧ, — представил вахтенного офицера Уильямс. — С этой минуты лодкой командует адмирал Аллен.

Вахтенный матрос немедленно проговорил в телефон, и динамики принудительной трансляции гулко разнесли его слова по судну:

— Командир на борту. Командир на борту.

Хассе, всего год назад окончивший академию, невысокий стройный молодой человек с темно-каштановыми волосами, челкой падавшими на густые брови, и острыми карими глазами, был заметно смущен и, здороваясь с новоприбывшими, заикался.

— Главный механик — в машинном отделении, лейтенант Каденбах — в носовом торпедном отсеке, — ответил он на вопрос Уильямса.

— Срочно вызовите их в кают-компанию, — приказал Аллен.

— Есть вызвать, сэр! — Он повернулся к вахтенному: — Передать: лейтенант Данлэп, лейтенант Каденбах, срочно в кают-компанию!

Матрос торопливо повторил приказ в телефон.

По знаку Аллена Уильямс пошел вперед, указывая дорогу: поднялся на надстройку, а с нее ступил на ходовой мостик — изогнутую платформу, прикрытую стальным ветрозащитным экраном. Брент увидел штурвал, машинный телеграф, указатель угла атаки и подставку для тяжелого бинокля. Уильямс показал на открытый люк:

— Когда лодка в море, попасть внутрь можно только через него, — и первым проскользнул в круглое отверстие с откинутой на шарнирах крышкой — она была сделана выпуклой, чтобы выдерживать давление воды, задраивалась герметически и была обвязана вокруг деревянной ручки на внешней стороне коротким тросом. Здесь все было рассчитано по секундам, и секунды эти стоили дорого.

Следом за Уильямсом они оказались в рубке — стальном цилиндре футов восьми в диаметре и около шестнадцати в длину, — заполненной множеством приборов, о назначении которых Брент имел самое смутное представление. В академии он дважды совершал учебные плавания на атомной лодке «Джордж К.Полк», вооруженной шестнадцатью ракетами «Трайдент», — огромном по сравнению с «Блэкфином», полностью компьютеризованном судне. Здесь он не, видел ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего компьютер, и все это оборудование относилось к началу сороковых годов. Брент почувствовал растерянность и всерьез засомневался в своих силах, однако промолчал.

Уильямс показал на два перископа, установленных посередине рубки:

— Вы находитесь, джентльмены, на главном командном посту лодки. Именно отсюда командир руководит торпедной атакой. — Он взглянул на Бернштейна и голосом гида продолжал: — Прямо под нами так называемый прочный корпус лодки, а вернее, рубка — нечто вроде его продолжения. У нас под ногами — центральный пост, и командир может отдавать приказы прямо вот в этот люк.

Аллен оглядел приборы, в продуманной тесноте заполнявшие маленький отсек:

— Все как было, все как раньше… Видите, вот командирский перископ, это — пульт управления погружением и всплытием, а это глубиномер, тахометр, показывающий число оборотов гребного винта, панель управления двигателем, указатель скорости, телефон, гидролокатор, радар, штурвал. — Глаза его увлажнились от волнения. — Господи, столько лет прошло, а здесь все как прежде…

— Ну, не совсем… — сказал Уильямс. — Скоро получим новый ГАС и радар. Даже РЭБ у нас будет.

— И с Женевой согласовано?

— Все согласовано, сэр, все улажено.

— Ну, раз об этом шла речь на переговорах, — заметил Бернштейн, — то русские узнают, каково истинное назначение «Блэкфина». А когда узнают, ТАСС, «Правда» и «Известия» раструбят об этом на весь мир. Это я вам гарантирую.

— Вы не совсем правы, полковник, — ответил Уильямс. — ВМС США привели в порядок и поставили в строй еще шесть таких лодок — шесть музейных экспонатов. Спутники все уничтожены, самолетов АВАКС катастрофически не хватает, а флот не может без разведки. Эти динозавры вполне способны вести патрулирование и обходятся несравненно дешевле, чем ПЛАРБы, из которых каждый тянет на миллиард. Вот и договорились, что старые субмарины можно будет оборудовать новейшими гидролокаторами и радиопеленгаторами. Русские делают то же самое со своими «Виски» и «Зулусами». Баш на баш. — Он сверкнул белыми зубами. — Под этим соусом наш «Блэкфин» и проскочит. Русские ничего не заподозрят.

Адмирал, пребывавший в приподнятом настроении, одобрительно хмыкнул, но Брента монолог Уильямса не убедил, да и Бернштейн, хоть и промолчал, был настроен явно скептически.

Через люк четверо офицеров по вертикальному трапу стали спускаться в центральный пост, и запах, слабо угадывавшийся в рубке, здесь ударил Бренту в ноздри, заставив сморщиться. Смесь дизельного масла и человеческого пота — густой и малоприятный аромат, присущий всем дизель-электрическим лодкам. То ли еще будет, когда лодка выйдет в море, когда урежут суточный рацион воды, когда начнутся дальний поход и срочные погружения?!

Сойдя с последней ступеньки, он оказался в отсеке, который был примерно вдвое больше ГКП. Помимо тех же приборов, что и наверху, здесь было еще больше панелей и пультов, а по верхней переборке шли, перекрещиваясь, трубы. Четверо матросов, склоненных над экранами, вытянулись при появлении офицеров.

— Вольно! Продолжать, — сказал Аллен, и вахта вернулась к своим занятиям.

Количество ярко надраенных переключателей, тумблеров, рычажков и рукояток ошеломило Брента. Если ГКП был мозгом «Блэкфина», то здесь билось его сердце. Он увидел пульты управления энергетической установкой, подачей топлива, ряды вольтметров, омметров, тахометров, рычагов, кранов, колес на кривошипах и почувствовал, что голова у него идет кругом. По сравнению с атомными ракетоносцами типа «Лафайетт», на которых он проходил мореходную практику, это был другой мир.

Полковник Бернштейн испытывал, казалось, еще большую растерянность, разглядывая два больших колеса с рукоятками, установленных под рядами лампочек и манометров.

— Это пост погружения и всплытия, — пришел ему на помощь Аллен. — Офицер, отвечающий за эти операции, стоит там, где сейчас находитесь вы. Два этих штурвала управляют носовыми и кормовыми горизонтальными рулями. При погружении носовые рули преодолевают то, что мы называем «положительной плавучестью», и лодка уходит под воду. — Он взялся за лакированную деревянную ручку на штурвале. — Оператор по приборам следит за глубиной погружения и рулями удерживает лодку на нужной глубине.

— Как в самолете, — заметил Бернштейн.

— Вот именно: тот же принцип. — Аллен взялся за второй штурвал. — А рулевой-горизонтальщик на кормовых рулях следит за креном: его задача держать ровный киль. — Он показал на ряды лампочек. — А это индикаторы поступления забортной воды, видите — красные и зеленые. В наше время эта система называлась «рождественская елка», — добавил он с улыбкой.

— Она и сейчас так называется, — сказал Уильямс и по знаку адмирала повел гостей дальше.

Миновав склоненных над приборами матросов, они оказались перед гальюном, подобно которому Брент еще не видел. Задняя стена этой стальной каморки повторяла изгиб корпуса и была буквально усеяна россыпью кранов и вентилей. Заметив, как Бернштейн в недоумении широко раскрыл глаза, негр улыбнулся:

— Да, у нас так. Повернете не то колесико — и дерьмо зальет и верхнюю переборку, и палубу, и все вокруг ярдов на десять.

— Позвольте, а зачем здесь огнетушитель? — воскликнул Бернштейн, разглядывая висевший на переборке у гальюна красный цилиндр с обычным воронкоообразным наконечником и черными буквами «Двуокись углерода» на боку.

— Видите ли, полковник, наш кок иногда готовит мексиканские блюда, а от них кое у кого, сами понимаете… — очень серьезно принялся объяснять Уильямс.

Общий смех не дал ему договорить, Бернштейн, покраснев, растерянно оглянулся по сторонам и наконец тоже рассмеялся, хотя Брент не был уверен, что он оценил и понял смысл шутки.

Шагнув через высокий комингс водонепроницаемой переборки, они оказались в коридоре, стены которого поблескивали нержавеющей сталью, а по обе стороны тянулись ряды задернутых портьерами дверей. На официальном языке этот осек назывался «жилым помещением офицерского состава».

— Я не вижу аккумуляторных батарей, — не унимался любознательный Бернштейн.

— Вы проходите над ними, — объяснил Уильямс. — Носовые батареи как раз в этом месте под палубой.

— Если память мне не изменяет, сто двадцать шесть элементов на носу и столько же в кормовых батареях? — уточнил Аллен.

— У вас отличная память, сэр, — кивнул Уильямс. — Шесть рядов по двадцати одному элементу в каждом. Ширина — двадцать один дюйм, длина — пятнадцать, высота — сорок пять. Каждый весит тысячу шестьсот пятьдесят фунтов.

— Однако! — присвистнул Бернштейн.

— Да, полковник, — сказал Аллен. — Лодка — вещь увесистая.

Уильямс, подойдя к двери, отдернул портьеру, и они вошли в кают-компанию — небольшое, футов десять на двенадцать, помещение с привинченным посередине столом, окруженным — ради экономии места — не стульями, а скамейками и встроенным в стальную стену над раковиной умывальника маленьким холодильником. Задернутый портьерой выход вел на камбуз. Над умывальником висели два шкафа, и на маленьком письменном столике лежало несколько экземпляров «Спорте Иллюстрейтед». На верхней переборке, как всегда расчерченной на сектора проводами, кабелями, трубами, висели динамик, бездействующий вентилятор и две лампы.

Вытянувшись, их появления ожидали два офицера. Первый, среднего роста старший лейтенант лет тридцати, шагнул вперед. Его отливающие серебром белокурые волосы напомнили Бренту морской песок под утренним солнцем, сине-зеленые глаза смотрели умно и приветливо.

— Старший механик Брукс Данлэп, — представился он и ответил на рукопожатие адмирала.

Дошла очередь до Брента, и он, пожимая крепкую загрубелую ладонь механика, увидел, что рукав его робы вымазан маслом. Когда Данлэп улыбался, от углов рта и глаз по лицу, в которое навсегда, казалось, въелись копоть и сажа, разбегались длинные светлые морщинки, и становилось видно, что он старше, чем выглядит. Он весь пропах дизельным топливом, металлом и растворителем, и ногти у него были черные. Брент почему-то сразу почувствовал к нему доверие: весь вид этого человека говорил о том, что он настоящий мастер своего дела, привязанный к машинам и механизмам сильнее, чем к людям.

Второму офицеру — длинному и гибкому, как хлыст, лейтенанту — было на вид чуть за двадцать. Сразу бросался в глаза длинный крючковатый нос, казавшийся еще больше на узком лице со впалыми щеками и острым подбородком. Пожимая ему руку — сильную, хоть и состоящую словно из одних костей, — Брент взглянул в его темно-карие живые глаза.

— Лейтенант Чарли Каденбах, — произнес он высоким и тонким голосом. — Штурман.

По знаку адмирала все разместились за столом.

— Скажите, джентльмены, — сказал он, окинув взглядом старожилов лодки, — есть ли у вас какое-либо представление о «Блэкфине»?

За всех троих ответил старший помощник:

— Мы все прошли курс переподготовки на «Файфере».

— «Файфер» — того же класса? «Гато»?

— Так точно. Прошли полный курс — и живучесть, и вооружение, и все прочее знаем назубок.

— И в море выходили?

— А как же! Все, кто сейчас на борту, участвовали в ходовых испытаниях.

— Отлично, — с явным облегчением произнес адмирал.

— Для нас большая честь, сэр, служить вместе с вами, — сказал Данлэп. — Мы наслышаны о подвигах «Йонаги», который сражается за всех нас.

Аллен в знак благодарности учтиво наклонил голову.

— И про вас наслышаны, мистер Росс, — продолжал механик. — Знаем, что вас называют «янки-самурай».

— Он и в футбол играет — залюбуешься, — чуть сощурясь, сказал Уильямс.

Бренту почудилась тень насмешки в этих словах.

— Играл, было дело. Многих защитников проутюжил: на заду, наверно, и сейчас еще видны отметины от моих бутсов, — сказал он, бросив взгляд прямо на чернокожего лейтенанта.

Тот выпрямился так резко, словно его кольнули в шею.

Аллен не дал ссоре разгореться:

— Сколько у вас людей?

Уильямс медленно, словно нехотя, перевел глаза с Брента на адмирала:

— Тридцать два, сэр.

— Ну и мы привезли сюда команду из тридцати одного опытного подводника. Правда, на лодках этого класса никто из них не плавал. Нужно еще человек десять — пятнадцать. И нас, офицеров, всего пятеро. — Он побарабанил по столу. — Еще бы четверых, самое малое.

— Завтра прибудут десять добровольцев, отобранных для службы у нас. Среди них — трое офицеров.

— Всего трое?

— Да, сэр, к сожалению, всего трое.

— Что ж, делать нечего. Но хоть опытные, по крайней мере?

— Не знаю, сэр. ЦРУ сообщило мне только цифры.

Аллен взглянул на старшего механика:

— Ну, а в каком состоянии машинное отделение?

— Мы, господин адмирал, четырежды проводили швартовные испытания. Машины — в полном порядке. — Данлэп для пущей выразительности сложил большой и указательный пальцы колечком. — Энергию нам пока подают с берега, вспомогательные механизмы — в рабочем режиме. Люди у меня отличные, но не хватает рук для обслуживания трех силовых установок.

— Да-да, — нетерпеливо перебил адмирал. — Мы вам доставили двенадцать машинистов. — Он обернулся к Уильямсу. — Через недельку хотелось бы провести ходовые испытания.

Тот в раздумье поскреб подбородок:

— Постараемся, сэр… Вопрос в людях.

— Судостроители вам помогали?

— Не то слово, сэр! Четверо инженеров на всякий случай остались пока здесь. Живут в отеле. Двое из них — давно на пенсии, они когда-то конструировали и строили эту самую лодку. Бесценные люди! Настоящие профессионалы.

— Славно. — Адмирал потер руки. — Ну-с, как с вооружением и боезапасом?

— Торпеды и снаряды сложили пока в пакгауз в конце пирса, — ответил Каденбах. — Лодка сейчас без вооружения, если не считать пулеметов.

— Славно, — повторил Аллен и глянул в сторону камбуза. — Ну, как грузили продовольствие, я видел.

— Камбуз действует, сэр, — сказал Уильямс и сейчас же спохватился: — Виноват, я вам ничего не предложил! Может быть, кто-нибудь хочет сэндвич? Кофе, джентльмены? — Он указал на шкаф. — Чего-нибудь покрепче? К примеру, хайболл?[16]

— У вас есть спиртное? — со зловещими огоньками в глазах спросил адмирал.

— Ну да. Конечно, — Уильямс явно не понимал, чем вызвана такая перемена тона.

— Вылить за борт! Все! Немедленно!

— Пабло! — позвал Уильямс. — Пабло Фортуно!

Раздвижная дверь на камбуз отъехала в сторону, и в кают-компании появился приземистый смуглый человек с широкими приплюснутыми ноздрями и толстыми вывороченными губами, выдававшими в нем уроженца южнотихоокеанских островов. Волосы у него были черными, как тушь, лицо побито оспой, а над ремнем белых брюк нависало, как у большинства коков, солидное брюхо. На лице у него застыло тревожно-смущенное выражение, а руки он заламывал не хуже домохозяйки, которую муж уличает в неверности. Было ясно, что он подслушивал под дверью.

— Весь запас спиртного — за борт! — сказал Уильямс.

— Все до последней капли, — добавил Аллен. — Если я найду хоть каплю — пойдете под трибунал.

— Есть, сэр!

Фортуно отпер шкаф и со звоном сгреб в охапку полдюжины бутылок. Брент заметил среди них «Джонни Уолкера» с черной этикеткой и невольно сглотнул слюну. Кок сложил бутылки в сумку и вышел.

— Отныне и впредь на «Блэкфине», находится ли лодка в порту или в море, я устанавливаю «сухой закон». — Аллен быстрыми резкими движениями перемещал глаза с одного офицера на другого. — Ясно?

— Есть, ясно, господин адмирал! — в один голос ответили они.

Брент был удивлен: адмирал Аллен открывался ему с неожиданной стороны.

Пальцы адмирала принялись чертить по столу замысловатый узор: гнев его улетучился так же стремительно, как и возник.

— Теперь к делу. Послезавтра, во вторник, в десять утра лейтенант Брент Росс, полковник Ирвинг Бернштейн и я должны быть в ООН, где нам предстоит встреча с представителями некоторых ближневосточных организаций. — Пальцы замерли и сжались в кулак. — Лейтенант Уильямс, вы — старший офицер. Обдумайте и изложите, как и с чего именно целесообразней начать обучение новичков. Завтра в восемь ноль-ноль надо приступать. Будем тренировать «погружение — всплытие», пока не доведем их действия до полного автоматизма. — Он пристукнул по столу для пущей выразительности. — Чтобы ночью разбуди — знали, что крутить и в какую сторону. Может быть, через неделю удастся попробовать первый выход.

— Есть, сэр, — сказал Уильямс, радуясь, что гроза миновала.

— Вопросы?

Наступила тишина, нарушаемая только жужжанием вентилятора над головой.

Бернштейн, кивнув на целую мозаику разноцветных флажков на переборке за спиной Данлэпа, спросил:

— Что это за выставка?

— Это? Это вклад «Блэкфина» в победу над врагом во Второй мировой. Тридцать восемь потопленных транспортов. А эти кормовые флаги означают, что лодка пустила на дно пять боевых кораблей.

— А что это за мультдельфинчик, пускающий из-под плавника торпеду?

— То поколение выросло на Диснее, — улыбнулся Данлэп. — Эмблема нашего корабля.

— Паровоз… Кран… Грузовики… Звездочки… — не унимался полковник. — Объясните, пожалуйста. И еще вот этот флаг и этот вымпел — вон там, наверху.

— Восемь звездочек означают, что лодка восемь раз выходила в боевое патрулирование. Сине-красно-желтый вымпел дается тем кораблям, которые удостоились благодарности президента. Флажками с белой серединой отмечены поврежденные, но оставшиеся на плаву суда. Ну, а паровоз, кран и грузовики лодка уничтожила, когда ворвалась в гавань Минами-Дайто и обстреляла город.

— Господи Боже, — сказал израильтянин. — «Обстреляла город». Так. Ну, а это что такое? Вроде бы французский флаг?

— Совершенно верно. Французский. «Блэкфин» потопил вишистский эсминец недалеко от берегов Индокитая.

— Вы все помните, хоть и не воевали.

Данлэп и Уильямс рассмеялись.

— «Блэкфин» воевал.

— Историческое судно, — без улыбки сказал Бернштейн.

Уильямс кивнул в знак согласия:

— «Блэкфин» был спущен на воду в ноябре сорок первого года — вовремя подгадал, правда? Патрулировал в Японском море. Общий тоннаж потопленных судов — сто пятьдесят тысяч тонн. Благодарность президента была вынесена за рейд на Митами-Дайтио. В сорок седьмом лодку исключили из боевого состава флота и определили в резервную группу, базировавшуюся в Нью-Лондоне. — Он улыбнулся. — Однако пришел пятьдесят первый год, принес с собой корейскую войну, и наша красавица, хоть и была уже не первой свежести, опять стала нарасхват. Высаживала «коммандос» в тылу у северокорейцев. В пятьдесят четвертом опять списали в резерв, а в шестидесятом ее перевели в Сиэтл и превратили в учебное судно резерва ВМС. Ну, а потом ее решено было отправить на переплавку.

— Не может быть! — воскликнул Бернштейн.

— Да-да. Решили, что старушка никуда уже не годится, и прямая дорога ей — под автоген, а потом — в печь, а потом из гордости нашего флота понаделали бы шпилек и бритвенных лезвий.

— Но до этого не дошло?

— К счастью, вступились старые подводники, скинулись, помогла Лига ветеранов ВМС, лодку выкупили и отправили на вечную стоянку в нью-йоркскую гавань. «Блэкфин» стал мемориалом.

— Вот это карьера! — сказал Бернштейн, поглаживая бородку.

— Да, джентльмены, мы с вами служим на славном боевом корабле и должны быть достойны его, — с неожиданным пафосом произнес адмирал.

— Верно! Верно! — вскричали все хором, а Брент подумал: «Фудзита номер два».

— Тут у нас возникает одна сложность, господин адмирал, — помявшись, сказал Уильямс. — Офицерские каюты, не готовы и еще несколько дней для житья годиться не будут: проводку меняем и всякое такое… — Он показал на своих офицеров. — Мы со штурманом и механиком ночуем в старшинском кубрике.

— Нам заказали номера в гостинице неподалеку, — сказал Аллен. — «Оукмонт».

Трое старожилов многозначительно переглянулись, а потом механик осторожно сказал:

— Виноват, сэр, но хочу предупредить: это далеко не «Уолдорф-Астория».

— Знаю. Но она близко, а прочее неважно. — Задумчиво подергав себя за ухо, адмирал повернулся к Уильямсу: — Как командир, я бы предпочел остаться на борту. Вы бы не согласились со мной поменяться?

— Но, сэр… старшинский кубрик… сами понимаете, это не очень удобное место…

— Мистер Уильямс, — прервал его Аллен. — Я вас прошу со мной поменяться.

— Есть поменяться, — уступил тот. — Пойду соберу свое барахло.

— Вот и отлично. С этим покончено. Теперь, джентльмены, совершим небольшую экскурсию. — Он обвел глазами старшего помощника, штурмана и механика. — Осмотрим все — от перископа до днища.

— Есть, сэр! — все трое поднялись.

Во главе с Уильямсом они двинулись к носовому торпедному отсеку. Люки всех шести торпедных аппаратов, сгруппированных по три, были открыты, и видно было их поблескивающее полированным металлом нутро диаметром двадцать один дюйм, над которым росли настоящие джунгли проводов, клапанов, рычагов, пружин, тумблеров, регуляторов и стоперов. Трое матросов-торпедистов, надраивавших нержавеющую сталь молдингов, оторвались от своего занятия и стали «смирно».

— Вольно! Продолжать! — скомандовал Аллен, и матросы, заметно смущаясь присутствием начальства, снова взялись за дело.

Адмирал показал Бернштейну на стальные ролики, шедшие вдоль зарядных желобов под стеллажами, приваренными к обоим бортам лодки.

— Вот здесь они, торпеды, и хранятся, а в аппараты их заряжают вручную с помощью этих роликов, а потом досылают прибойниками.

Полковник долго разглядывал аппараты:

— И как же происходит залп?

Аллен кивнул Уильямсу, и тот показал на укрепленный между двумя стеллажами пульт с шестью стеклянными окошечками и шестью тумблерами:

— Управление стрельбой идет с командного поста. Видите, это пульт управления пуском. Точно такой же — на КП. Если электрическая цепь разомкнута — а это иногда случается — торпедист производит пуск вручную, отжимая вот этот соленоид и открывая вот эти клапаны — они так и называются: «боевые клапаны системы стрельбы».

Аллен покивал:

— На «Гроупере», где я плавал, было немного не так.

— Разумеется, сэр. В пятьдесят первом на нашей лодке установили новые цепи управления огнем. Вы сами знаете: нет двух одинаковых кораблей.

— Верно, верно, — сказал Аллен и повернулся к механику: — Ну, показывайте ваши владения, мистер Данлэп.

— Есть, сэр, — Данлэп направился в корму, а трое торпедистов вздохнули с облегчением.

Следом за механиком через водонепроницаемые двери они вернулись в центральный пост, а оттуда прошли в пост энергетики, где при их появлении члены экипажа, склоненные над приборами и панелями, вытянулись. Марк Аллен улыбался, приветственно кивал, повторяя: «Вольно, вольно, продолжать».

Уильямс, став посередине отсека, указал на приборную панель не меньше восьми футов длиной:

— Пульт управления. А это два машинных телеграфа для, так сказать, выносного, дистанционного управления двигателями.

Снова водонепроницаемая переборка — и они прошли через радиорубку и камбуз, который по размерам был не больше стенного шкафа: там хлопотал над сандвичами и кофе Пабло Фортуно. Брент Росс в очередной раз удивился тому, как продуманно все размещено здесь: ни один квадратный дюйм площади не пропадает впустую. Они миновали матросский кубрик с подвесными койками, убранными и пристегнутыми к стенам, так что центр отсека оставался свободным, и вошли в носовое машинное отделение. Два огромных двигателя «Фэрбенкс-Морзе» оставляли узкий проход посередине, на покрытом листами гофрированной стали полу лежали инструменты, и четверо машинистов возились над шестнадцатицилиндровым двигателем. Процедура «смирно! — вольно! — продолжать» повторилась.

— ПЛАРБ по сравнению с этим — просто стадион, — пробормотал Брент.

Брукс Данлэп показал в сторону кормы:

— Каждый из двигателей подключен к генератору, по правому и левому борту одинаковые установки, а там, на носу, — видите решетчатый люк? — один из дополнительных дизелей, подключенных к еще одному генератору, он у вас под ногами, — механик притопнул подошвой. — Под правым двигателем стоят два компрессорных опреснителя. Да, мистер Росс, по комфорту нам за «Лафайеттами» не угнаться: душ — не чаще раза в неделю. Так что скажите спасибо, если ваша вахта на мостике совпадет с хорошим ливнем.

— А там что? — осведомился Бернштейн, показывая на корму.

— Кормовое машинное отделение и кормовой торпедный отсек. Прошу за мной.

— Нет. Пока прервем нашу экскурсию, — сказал адмирал. — Полковник Бернштейн, Росс, Уильямс, вам пора в гостиницу. Но вас, — обратился он к негру, — я задержу еще на пять минут.

— Есть, сэр.

Офицеры тронулись в обратный путь в кают-компанию.

Брент, заметив у ворот дока будку телефона, ринулся туда, а Бернштейн тактично остался в отдалении ждать Уильямса. Брент набрал номер Дэйл, и она сняла трубку в ту же минуту.

— О Брент, как приятно слышать твой голос.

— А мне — твой, — сказал он и принялся объяснять, что уже прибыл к новому месту службы, совсем забыв, что Дэйл имеет к его назначению на «Блэкфин» самое прямое отношение.

— Да я знаю, знаю! Я ждала твоего звонка. Скажи лучше, когда мы увидимся.

— Мы «без берега».

— Вот, тебе на!

— Поселили нас в «Оукмонте».

— В этом клоповнике?

— Твое ЦРУ расщедрилось.

— Ну, я тут ни при чем. Я знаю, где этот, с позволения сказать, отель. Недалеко от Шестьдесят восьмой улицы.

— Мне это ни о чем не говорит.

— На углу Двадцать третьей и Вест. Это за пределами базы. Так что ты уже на «берегу». Почему же мы не можем увидеться?

От звука ее голоса, от мысли, что она сейчас одна, Брента опахнуло жаром, и он ощутил такое знакомое желание, но стиснул зубы и покачал головой, словно Дэйл могла это видеть:

— Извини, Дэйл… Это было бы непорядочно по отношению ко всем детальным: они-то заперты на лодке или в бараках на базе. Я не чувствую себя вправе…

— Я — сотрудник ЦРУ!

— Знаю. И тем не менее…

— Но как же нам тогда встретиться? — с печалью и тревогой спросила она.

— Не знаю, — изменившимся от досады голосом сказал Брент. Он на мгновение задумался: — Завтра стою вахту, а в четверг мы должны быть в ООН.

— В четверг? Черт, в четверг я — в Лэнгли, у начальства. А что тебе понадобилось в ООН?

— Люди из Организации Освобождения Палестины желают встретиться с представителями адмирала Фудзиты.

— Убийцы! Кровавые подонки! Только они будут?

— Не знаю, Дэйл, — он саданул кулаком по монетоприемнику. — В пятницу вечером, а? Постараюсь выцарапать увольнительную. Как насчет пятницы?

— Хорошо! Хорошо, Брент! Приходи ко мне, я что-нибудь приготовлю повкуснее, поужинаем вдвоем…

Снова Брент стал переминаться с ноги на ногу, охваченный зудом нетерпения.

— В «холодильник»?

Она рассмеялась.

— Вот именно. Адрес у тебя есть. Это недалеко от твоей мерзкой гостиницы. Знаешь, — сказала она, чуть понизив голос, словно бы для того, чтобы тон соответствовал зловещему смыслу слов, — ходят слухи, что твой друг Кеннет — тоже здесь.

Брент почувствовал, как чаще забилось у него сердце, запульсировала жилка на шее:

— Розенкранц? — Дэйл Макинтайр, похоже, знала все.

— Да. Он вербует летчиков-наемников. Кроме того, Каддафи поручил ему встретиться без лишней огласки с иранскими и иракскими дипломатами.

— Ты, пожалуйста, держи меня в курсе, Дэйл. У меня с этим человеком свои счеты.

— Знаю. Хорошо. А про аятоллу ты не слышал? — Брент молчал. — Про Хомейни? Стало известно — опять же, это слухи, — будто бы он намерен прекратить войну с Ираком и примкнуть к джихаду против Израиля и «Йонаги».

— Боже, сто миллионов фанатичных мусульман!..

— Я думаю, этим и объясняется появление Розенкранца в Нью-Йорке: он будет встречаться с представителями Садата и Хомейни в ООН.

— Чушь какая-то.

— Нет, это не чушь: разве ты не знаешь арабов? Они ни за что не поедут на переговоры в столицу враждебного государства. И персы — тоже. А если устроить встречу здесь или где-нибудь в Женеве, можно сохранить лицо.

— Да нет, я говорю «чушь» потому, что Розенкранц — летчик, истребитель, убийца… Из него дипломат — как из меня балерина.

— Ты его недооцениваешь, Брент. Он принял ислам и стал чуть ли не первым человеком у Каддафи. На нем замыкается вся истребительная авиация. Каддафи доверяет ему больше, чем своим генералам.

Брент в сердцах стукнул кулаком по аппарату так, что тот звякнул.

— Эй! Алло! Ты здесь?

— Да! Я здесь и я очень хочу тебя видеть.

— В пятницу вечером, Брент.

— Если не будет складываться, я позвоню.

— Сделай так, чтобы сложилось.

— Сделаю. Постараюсь. — Брент видел, что к нему уже приближаются Уильямс и Бернштейн. — Мне пора идти.

— Я соскучилась, Брент. Я все время о тебе думаю.

— А я — о тебе.

— В пятницу.

— В пятницу, даже если мне придется удрать с лодки. К черту войну, и ООН — туда же.

Они одновременно и неохотно повесили трубки.

Отель «Оукмонт», судя по всему, был построен на рубеже веков и тогда же забыт: казалось, в него с тех самых пор не ступала нога маляра, плотника, паркетчика и — как Брент убедился чуть позже — водопроводчика. Семнадцатиэтажное здание было сложено из необожженного кирпича и так просело, что засохшая полоска раствора между рядами кладки представляла собой волнообразную линию, будто Нью-Йорк стоит в сейсмоопасной зоне.

— О Господи! — сказал Брент, входя в обшарпанный холл. — Какая седая старина! Не удивлюсь, когда выяснится, что здесь останавливался Джордж Вашингтон.

— Вэлли-Форж показался бы дворцом рядом с этим, — фыркнул Уильямс.

Они прошли мимо нескольких ветхих и колченогих кожаных диванов, два из которых были заняты крепко спавшими личностями весьма подозрительного вида. К вытянутой ноге одной личности была привязана тележка из супермаркета, наполненная разнообразным старым хламом.

— У нас такого нет, — сказал потрясенный Бернштейн.

— Неустанно твердим самим себе и всему миру: «Мы — богатейшая страна», а таких бродяг — тысячи в одном Нью-Йорке, — с горечью сказал Уильямс, направляясь к стойке портье. — Никакой сегрегации, — саркастически добавил он, заметив, что один из спящих оборванцев — негр.

Стали искать ночного портье, и Брент наконец обнаружил его за допотопным коммутатором — он рассматривал замусоленный номер иллюстрированного журнала и потягивал вино. Бутылка дешевого бургундского стояла перед ним на столе. Уильямс хлопнул ладонью по стойке, и портье — плешивый и истощенный старик, заменивший, похоже, все нужные организму питательные вещества одной винной глюкозой, — поднял голову, вскочил и с заискивающей улыбкой поспешил на зов. У него было нездорово бледное, словно измятое, лицо в морщинах, воспаленные белки глаз в кровяных прожилках, сутулая спина.

— Добрый вечер, джентльмены, — дохнув густым винным перегаром, сипло произнес он с неожиданно интеллигентной интонацией. — Вы решили почтить наш отель своим вниманием?

— Да. Решили почтить. У нас заказаны три номера на фамилию «Аллен».

Портье принялся водить пальцем по строчкам регистрационной книги:

— Вот, нашел! Для мистера Марка Аллена… Вот… «Профайл Боут Уоркс» забронировало два номера.

— Три, — сказал Уильямс.

Старик испуганно поглядел на него:

— Заказаны один двухместный номер и один одноместный рядом, — голос его дрожал. — Простите, сэр. Больше свободных мест у нас нет. Еще раз простите. Мне очень, очень жаль, что вышло такое недоразумение.

Уильямс взглянул на Брента:

— Что ж, делать нечего: полковник, как старший по званию, займет одиночный, а тебе уж придется терпеть мое общество. Согласен?

Бернштейн и Брент кивнули, подхватили свои ранцы и следом за Уильямсом направились к лифту, выглядевшему точь-в-точь как клетка для канарейки футов шести ростом.

— «Свободных мест нет», — передразнил израильтянин.

— Можно подумать, весь бомонд сюда слетелся, — поддержал его Брент.

— Почище «Хилтона», — сказал Уильямс, открывая стальную решетчатую дверь.

Все молча вошли в лифт.

В просторном номере с двумя большими окнами стояли две застеленные кровати и прикроватный столик красного дерева с массивной лампой под гигантским абажуром, похожим на дамскую шляпу, модную в весенний сезон 1909 года. Выключатели были круглые и не нажимались, а поворачивались. Широкие шашки дубового паркета посередине комнаты были закрыты истертым ковров. В большой ванной комнате стояли умывальник с двумя облупленными кранами и ванна викторианской эпохи — исполинских размеров и на четырех чугунных ногах. Бачок унитаза — чудо инженерной мысли прошлого века — находился вверху, и от него спускалась цепочка с массивной ручкой. Когда Брент дернул за нее, поток воды хлынул с таким напором, что стены уборной заходили ходуном. Незамедлительно выяснилось, что дверь ванной не запирается, и все вообще было покореженное, изношенное, покосившееся, шаткое — ни одного прямого угла.

— Наконец-то мы дома, — сказал Уильямс, швыряя на кровать свой тощий ранец.

— Видали мы дома и получше, — мрачно отозвался Брент.

— Ты есть хочешь?

— Вроде бы нет. В самолете кормили, а вернее — недотравили какой-то гадостью.

Уильямс кивнул:

— Я тоже успел перекусить как раз перед вашим появлением. — Он полез в ранец и выудил оттуда полдюжины сандвичей. — Пабло Фортуне позаботился. Думаю, это лучше, чем искать какую-нибудь забегаловку по соседству. Тем более что адмирал перевел нас, можно сказать, на казарменное положение.

Эти слова болезненно напомнили Бренту недавний разговор с Дэйл.

— Но я припас кое-что, чтобы было не так скучно, — плутовато улыбнулся негр и достал бутылку «Хейг энд Хейг», а когда Брент удивленно поднял брови, пояснил: — Адмирал велел вылить все спиртное за борт?

— Я его понял именно в этом смысле, — рассмеялся Брент.

— Но он, конечно, имел в виду все, что имелось в кают-компании. А это — из моего холодильника.

Смеясь, они подошли к окну, перед которым стоял стол с графином и двумя стаканами. Наполнив их до половины, Уильямс сказал:

— Схожу позову полковника, — и в голосе его прозвучала сердечность, о которой Брент даже не подозревал.

Но он покачал головой:

— Не стоит. Он сказал, что валится с ног от усталости и сейчас же ляжет спать.

— Ладно. За «Блэкфин»! Зови меня Реджи.

— За «Блэкфин»! — он поднял свой стакан и выпил. — Я совсем не знаю этот тип — «эскадренная лодка».

— Ты специалист по связи, кажется?

— Считаюсь.

— А в курсе насчет переговоров в духе «гласности»?

Брент пожал плечами:

— Только то, что доходило до «Йонаги».

Уильямс допил и сейчас же налил еще:

— Но про новую русскую игрушку ты слышал — бомбомет, который кидает глубинные бомбы на шесть тысяч метров?

— Слышал, — кивнул Брент. — Шестиствольная пусковая установка, бьет трехсотмиллиметровыми на шесть тысяч метров перед кораблем.

— Верно. Форменная зверюга: автоматическое перезаряжение, каждая бомба — по четыреста фунтов. Не знаешь, нам придется иметь с ней дело?

— Нет, Реджи. В Женеве договорились исключить все русские бомбометные системы, так же как и самонаводящуюся торпеду «533».

Уильямс вздохнул, выпил, покатал по дну стакана кубик льда:

— Это хорошо. У «Блэкфина» не было бы шансов увернуться от нее — активное и пассивное самонаведение плюс провода… — Он пристукнул стаканом о стол и допил виски.

Брент последовал его примеру, удивляясь, куда это он так гонит:

— Гидролокатор и шестисотфунтовые глубинные бомбы с гидростатическими взрывателями — вот и все, Реджи, что нам грозит по Женевским соглашениям.

— И этого хватит: одна бомба в четырнадцати футах от нас — и все! Капут! — Он развел руками, подняв ладони кверху. Брент почувствовал, как побежали по спине мурашки, и сделал большой глоток. — Как ты считаешь, будут «иваны» соблюдать договоренности?

— По части выполнения обещаний они слабоваты. Но штука в том, что русские очень неохотно дают свои новейшие разработки кому бы то ни было. Обожглись во время «шестидневной войны», когда израильтянам достались сотни целехоньких танков, целые дивизионы ракет «земля — воздух» и системы управления огнем, которые русские поставили египтянам. Большая часть электроники прямиком пошла в Пентагон. Такой ошибки они решили впредь не повторять.

Он снова наполнил стаканы. Брент почувствовал, как плавно закружились стены комнаты. Тряхнул головой и сделал еще глоток. Наконец-то он смог выпить и расслабиться, сбросить напряжение, не отпускавшее его целую неделю. А Реджи Уильямс оказался отличным малым, и напрасно ему мерещилась какая-то враждебность с его стороны. Все смылось «Хейгом». Брент выпил еще, хотя понимал, что и так перебрал, и снова все поплыло перед глазами. Он резко поднялся, допил то, что оставалось в стакане, сказал:

— Устал чего-то… Брошу кости, — и, неверными шагами дойдя до кровати, рухнул на спину.

Уильямс продолжал пить и говорил без умолку, хотя язык у него уже заплетался.

— Надо будет нам с тобой как-нибудь сыграть…

— Сыграем, Реджи. Наберем две команды из экипажа «Блэкфина» и сыграем.

Уильямс одобрительно замычал, опрокинул стакан, но не удержал его в руке — тот со звоном покатился по столу, упал на пол и разбился. Негр тяжело поднялся, пошатываясь, дошел до кровати и повалился на нее.

— Слушай, ты как… насчет того, что ночуешь в одной комнате с черномазым, а?

Брент рассмеялся:

— Долго же ты крепился, старина.

— Хочешь сказать — это избитая тема?

— Еще бы.

— Тогда ответь, кто я, по-твоему, такой?

— Ты — старший помощник командира ПЛ «Блэкфин», мой непосредственный начальник и, как выясняется, порядочная зануда.

Уильямс фыркнул:

— Ага, учтем. Ну, а ты, Брент Росс, — самодовольная скотина и слишком много о себе понимаешь.

Брент, пребывавший от выпитого в необыкновенно умиротворенном и благодушном настроении и уже уплывавший в дремоту, нашел, что определение это очень забавно. Он расхохотался так, что затряслась кровать.

— Тебе, значит, смешно то, что я говорю?

— Ну чего ты привязался ко мне, Реджи? Видишь, человек выпил и отдыхает. Проспимся — выясним отношения.

— «Привязался»! Рассказать тебе, как привязываются по-настоящему — в том квартале Лос-Анджелеса, откуда я родом?

— Вряд ли я услышу что-нибудь новенькое. Но если тебе так неймется — давай. Что с тобой делать?!

Уильямс, пропустив мимо ушей иронию, начал рассказывать. Брент слушал его с улыбкой, время от времени засыпал и даже довольно крепко, а потом вновь просыпался от звука его голоса.

— Я родился в Уоттсе — это юг Лос-Анджелеса…

— Знаю… — сонно ответил Брент. — Бывал я там.

— Да неужели? Отчаянный малый.

— Хотел осмотреть достопримечательности, вот и пошел. Никто меня не тронул.

— Вырос большой, потому и не тронули.

— Большим, конечно, легче.

Уильямс продолжал, обращаясь к растрескавшемуся потолку:

— Кто был мой отец — не знаю. А мать звали Латанья Уильямс, она никогда не была замужем…

Брент хотел было что-то сказать, но язык не ворочался во рту и губы отказывались выговаривать слова, все тело налилось приятной тяжестью, мышцы расслабились, и даже жесткий матрас показался упругим и ласкал его, словно нежная рука Дэйл. Он молча лежал и слушал.

Уильямс напряженным, запинающимся голосом рассказывал свою историю. Маленькая, тесная квартирка, жизнь на пособие, день и ночь орущий телевизор, вечная нехватка еды, заплаты на локтях и коленях… Старшие братья, Кларенс и Родни, подросли, бросили школу, связались с уличными хулиганами… Большие деньги, неизвестно откуда взявшиеся… Слезы матери, ее вечная тревога… Потом, когда Реджи исполнилось двенадцать, Кларенса убили — изрешетили пулями. «Поговаривали, что это из-за наркотиков: с кем-то не поделился».

Больше он ничего не знал. Наркотики — и все. Даже в приготовительных классах его сверстники говорили о героине, крэке, кокаине, а кое-кто и пробовал. В шестнадцать лет арестовали Родни — «по обвинению в сбыте наркотиков» — и увезли куда-то. Мать была в отчаянии. Все надежды она связывала теперь со своим младшим. Реджи к тринадцати годам вымахал на шесть футов, отлично учился, был многообещающим спортсменом.

Через год вернулся из колонии Родни, а еще через год — ему уже было восемнадцать — сел во «взрослую» тюрьму. «Расквитался за Кларенса», — объяснил он убитой горем матери.

А у нее теперь был один свет в окошке — Реджи. Он сторонился дурных компаний, не водился с хулиганьем, не курил и не пил, не говоря уж о наркотиках, одну за другой завоевывал награды и был даже признан «Лучшим игроком года». Окончив школу, он выбрал Калифорнийский университет из-за его репутации и близости к дому.

Море. Он всегда любил его, но до тринадцати лет в глаза не видел, хотя жил в каких-то двадцати милях от побережья. Откуда же взялась эта тяга? Подействовали старые ленты Эррола Флинна, которые крутили по телевизору? Может быть. Широкое, бескрайнее, свободное, играющее яркими красками цветной пленки — море, где паренек из трущоб сможет дышать полной грудью и почувствовать себя человеком.

И вот появилась возможность плавать. Через полгода после получения диплома инженера-электрика он поступил на флот и получил первое офицерское звание… Служба, высокое жалованье, дом, который он купил матери в западной части Лос-Анджелеса — на Болдуин Хиллз.

Брент вдруг очнулся, выплыл из дремотного полузабытья… Что-то тут не сходилось… Минуту он раздумывал, поигрывая желваками на скулах, потом заговорил:

— Ты хотел получить море, свободу, простор, свежий воздух… — И захохотал так, что заныли брюшные мышцы: — И ты… ты пошел в подплав?! На «Блэкфин»? Ой, не могу!.. Ха-ха-ха! Реджи, ты меня уморишь! Морской свежести ему захотелось — а получил смесь дизельного масла, пота, а в погруженном состоянии еще и дерьмом из гальюна несет. Ну, ты даешь!

— Смешно тебе?

— Конечно, смешно!

— Ты — белый, тебе никогда этого не понять.

— Да брось ты!

— Дерьмо меня не пугает — думаешь, мало меня им поливали из-за того, что я — черный?

— Думаю мало. В тебе шесть футов росту, двести двадцать фунтов весу — люди вежливы с теми, у кого такие габариты.

— Не шесть, а шесть и один, и не двести двадцать, а двести тридцать.

— Тем более. Так что не надо: ты сам распорядился своей жизнью.

Уильямс лег на бок и окинул Брента недобрым взглядом:

— Ладно. Когда-нибудь мы еще потолкуем, кто там чем распорядился.

— За мной дело не станет.

Брент знал, что чернокожий моряк собирался выяснить с ним отношения с первой минуты. Хмель и дремоту как рукой сняло: мышцы его напряглись, сердце забилось учащенно. Но Уильямс снова улегся на спину, закинул руки за голову.

Так они лежали и молчали, глядя в потолок, еще довольно долго. Сон не шел к ним.

8

Следующий день выдался тяжким. На лодке было не повернуться — все шестьдесят три члена экипажа и пять офицеров были на борту, привезли и устанавливали на надстройке новые автоматические пушки, монтировали оборудование, грузили продовольствие, километры проводов опутывали мидель: негде было приткнуться, чтобы обсудить создавшееся положение. А оно не радовало: каждому японцу выделили «дядьку»-американца, который и должен был ввести своего подопечного в курс дела и показать ему лодку. Ничего из этого не вышло: люди мешали друг другу, давились в тесноте центрального поста, где, помимо всего прочего, четверо инженеров пытались установить новые приборы и объяснить их действие. На посту погружения и всплытия дошло до драки, и тогда доведенный почти до отчаяния адмирал разбил новичков на две вахты: одну оставил на лодке, а вторую вместе с энсином Хассе и двумя старшинами отправил в бараки для теоретических занятий. Это немедленно дало эффект: стало просторно и дело сдвинулось с мертвой точки.

Реджиналд Уильямс, который с утра был сумрачен и угрюм и за завтраком в гостинице не проронил ни слова, придя на лодку, постепенно просветлел, вновь обрел свой деловито-властный стиль старшего помощника, а по отношению к Бренту вошел в роль всезнающего инструктора.

Он привел его в отсек, служивший одновременно и, радиорубкой, и шифрпостом. Двое старшин, колдовавших над какими-то приборами, вытянулись при их появлении.

— Вольно, — сказал им Уильямс. — Это лейтенант Росс, наш новый командир БЧ связи. Симпсон, введите-ка его в курс дела, покажите нашу новую машину.

— «Старшего помощника срочно на мостик!» — грянуло в эту минуту из динамика.

Уильямс, не договорив, метнулся к трапу.

— Шифровальщик, старшина первой статьи Дон Симпсон, — представился белокурый молодой человек с умным открытым лицом, которое не портил крутой подбородок.

Его напарник был смугл, коренаст, широкогруд и с такими длинными руками, что массивные ладони болтались где-то у самых колен. Лоб был низкий — не лоб, а узкая полоска кожи между косматыми черными волосами, падавшими сзади на воротник его робы, и густыми бровями, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, шевелясь, как толстые черные гусеницы. Из-под тяжелых надбровий смотрели маленькие, глубоко посаженные глаза.

— Это Пит… виноват, Тони Ромеро, радист, — сказал Симпсон.

— Так Пит или Тони?

Ромеро улыбнулся:

— Пит — сокращенно от «питекантроп», сэр. — Он шутливо замахнулся на товарища. — Эта кличка прилипла ко мне еще в экипаже. Когда вконец достают, даю по шее.

Поглядев на его могучие плечи, Брент поверил, что это действие дает эффект.

— Но вообще-то, я уже привык, — широко улыбаясь, продолжал радист, — и вы можете так меня называть. Тем более что по боевому расписанию во время атаки мы в рубке рядом. Я еще и акустик, и моя ГАС стоит бок о бок с вашим КУТом. — И, заметив растерянность Брента, пояснил: — Компьютером управления торпедами.

— Ясно, Пит, — сказал Брент, удрученный своим невежеством. — Показывайте дальше.

Ромеро, явно польщенный возможностью блеснуть познаниями, продолжал:

— Оборудования, работающего на крайне низкой частоте, у нас нет.

— Стало быть, при погружении мы становимся глухонемыми?

— Ну почему же, сэр?! Имеется дюжина BRT—1, радиогидроакустических буев.

Брент слышал о таких, но ни разу не видел. Лодка сбрасывала буи, оборудованные радиопередатчиком и магнитофоном, которые передавали сообщение не сразу, а через какое-то заданное время, позволяя лодке до начала сеанса связи покинуть опасную зону.

— Да? И сколько же времени они нам дают?

— От пятнадцати минут до часа.

Брент обвел прибор глазами:

— Он действует, только когда лодка в надводном положении.

— Именно так, сэр. Надо подвсплыть, чтобы принять или передать сообщение. Отличная штука, — он любовно похлопал прибор по боку. — ICS—2.

— Интегральная система связи. Я с этим знаком: на «Йонаге» стоит другая модель, ICS—11.

Радист кивнул:

— Она, конечно, не в пример мощнее и современнее, но и наша дело свое знает. Она маленькая, компактная — то, что нужно для подводной лодки. Осуществляет все виды связи: «корабль — корабль», «берег — корабль», «самолет — корабль».

Дон Симпсон переводил живые умные глаза с одного на другого, молча слушая их разговор и не вмешиваясь.

— Работает на очень низких, средних, высоких частотах? — осведомился Брент.

— А также на очень высоких и ультравысоких. Пока были спутники, брала сигналы даже от них.

— Ну и какой у нее диапазон частот?

— От десяти килогерц до тридцати мегагерц. Воспринимает голос, телетайп, телеграфный код…

— Черт побери! — восхитился Брент. — Какая разносторонняя одаренность! Не уступит одиннадцатой модели.

— Нет, у нее мощность поменьше, — скромно заметил радист. — Варьируется в зависимости от диапазона, но не более пятисот ватт.

Брент остался доволен не только приемопередающей станцией, но и симпатичным старшиной второй статьи, так похожим на пещерного человека. Офицеру очень важно иметь под рукой грамотного и толкового специалиста, а Пит Ромеро был именно таков.

— Ну Дон, — Брент окинул испытующим взглядом шифровальщика, — вам известно, что мы будем работать «пакетно»?

— Так точно, сэр. Аппаратура имеется, — с уверенной улыбкой ответил Симпсон.

Ромеро растерянно поглядывал то на одного, то на другого и пребывал в явном замешательстве. Шифровальщик, очень довольный тем, что предоставилась возможность блеснуть своими познаниями, стал объяснять:

— Это новая система передачи совершенно секретной информации. Документ раздробляется на несколько тысяч мелких фрагментов, каждый из которых снабжен закодированным адресом получателя. Передающий компьютер автоматически направляет фрагменты в любую из свободных директорий. — Он показал на компьютер, подсоединенный к одному из передатчиков. — ТВС—22, а это — шифратор. Ниже — наш компьютер и включенный принтер. Мы можем расшифровывать — то есть собирать из этих кусочков — передачи и ЦРУ, и командования ВМФ.

— Понимаю, — сказал, потирая свой узенький лобик, Ромеро, — но лишь в том случае, если ты знаешь код?

— Верно, Ромеро, — поощрительно улыбнулся ему Брент. — Вам тоже придется этим заниматься: у нас недокомплект личного состава, а потому у каждого будет две-три специальности. В случае необходимости будете подменять друг друга. Это и вас касается, Симпсон.

— Есть, сэр, — ответили шифровальщик и радист в один голос.

По трапу простучали чьи-то шаги, и через радиорубку прошли три незнакомых Бренту офицера. В ту же минуту из динамика донеслось:

— Мистер Уильямс, мистер Росс, мистер Каденбах, мистер Данлэп — в кают-компанию!

Брент, пробираясь мимо мокрых от пота подводников, перешагивая через разбросанные на палубе инструменты, направился в кают-компанию. Там перед адмиралом Алленом уже стояли навытяжку трое офицеров — лейтенант и двое энсинов, — а вскоре появились старпом, механик и штурман. Аллен представил новичков, начав, как всегда со старшего по званию.

— Лейтенант Бернард Питтмэн, — произнес он, указывая на высокого худощавого голубоглазого человека лет тридцати с каким-то растерянно-боязливым выражением лица. — Энсин Роберт Оуэн, энсин Герберт Бэттл.

Оуэн оказался коренастым крепышом с дружелюбной улыбкой, а Бэттл — невысоким худеньким юношей, блестящие светло-карие глаза которого беспокойно и беспрерывно бегали по лицам и предметам, окружавшим его. После рукопожатий все по знаку адмирала разместились за столом. Кок Пабло Фортуне внес и поставил кофе и блюдо с печеньем.

Выяснилось, что все трое служили на атомных лодках, а о дизель-электрических представление имеют весьма слабое. Затем адмирал кратко сообщил им о степени готовности «Блэкфина» к «бою и походу» и о том, какую задачу предстоит решать. Брент заметил, что в глазах Питтмэна мелькнула такая тревога, что ему стало неловко за него.

— Сэр… — начал Бэттл. — Вы сказали: через неделю проведем ходовые испытания… Но я ничего не знаю об этом типе лодок — совсем не знаком с ним.

Его товарищи закивали.

— Это мне известно, — ответил адмирал. — Четверо из нас плавали на дизельных лодках, а остальные научатся премудростям управления очень быстро. Иначе… Иначе наше первое погружение станет последним. Старпом познакомит вас с лодкой, проведет, так сказать, обзорную экскурсию. Разместитесь вы в гостинице «Оукмонт», ваши каюты будут готовы только дня через четыре.

Потом он быстро перечислил командный состав «Блэкфина»: лейтенант Реджинальд Уильямс — старший офицер, лейтенант Фредерик Хассе — командир торпедной БЧ, лейтенант Брент Росс, отвечающий за связь и радиолокацию, лейтенант Чарли Каденбах — штурман, лейтенант Брукс Данлэп — старший механик, лейтенант Бернард Питтмэн — акустик, энсин Роберт Оуэн — снабжение, энсин Герберт Бэттл — командир поста погружения и всплытия.

— Вопросы? — сказал Аллен, обведя всех взглядом.

— Сэр, — вскинул руку Питтмэн, едва не смахнув на пол чашку. — Вы назначили меня акустиком, то есть начальником ГАС. Но оборудование, которое я здесь видел, — безнадежное старье. Я, господин адмирал, плавал на «Джоне Адамсе», имел там дело с SQS—26-м, и на «Лос-Анджелесе» — там стоял BQQ—5. У обоих было по пятьсот семьдесят шесть гидроакустических преобразователей носового расположения, обе системы предоставляли искомые данные с учетом температуры воды, солености, искажений звуковых волн… И еще десятков других факторов! Это лучшие активные ГАСы на свете, сэр! — Он беспомощно развел руками. — Но как обращаться с этой рухлядью, я не знаю, сэр! Понятия не имею!

Адмирал побарабанил пальцами по столу.

— Вот что, лейтенант, я кое-что в современной технике понимаю и как-нибудь обойдусь без ваших лекций! — Питтмэн заморгал глазами и густо покраснел. Брент с трудом скрыл усмешку. — Мне известно, — продолжал адмирал, показывая свою осведомленность, — что вы привыкли работать с комплексной боевой системой, куда входит активная ГАС, шумопеленгатор с буксируемой антенной и БИУС — боевая информационная управляющая система, выдающая решения по управлению огнем. — Он подпер подбородок кулаком и уставился на Питтмэна. — Нам обещали новую ГАС. Но я решил обойтись без нее. Поставим только новые преобразователи, более надежные цепи и на том модернизацию «Блэкфина» будем считать завершенной.

— Как? И все? А остальное? Неужели придется работать с тем оборудованием, что я видел в рубке и на ЦП? Но ведь это все относится к временам Второй мировой?!

— К вашему сведению, лейтенант, гидролокатор не претерпел принципиальных изменений с семнадцатого года, хотя, конечно, гораздо приятнее сидеть за обтекаемыми пультами с цветными дисплеями, нажимать кнопки мощных современных компьютеров, смотреть, как загораются ряды разноцветных огоньков. Я вас отлично понимаю! Но принцип-то остался прежним! Активный гидролокатор, что ты с ним ни делай, умеет только одно — посылать импульс к цели, а потом по эхосигналу определять ее местоположение и дальность. Эффект Допплера! Вот и все! — Для большей убедительности он пристукнул ладонью по столу. — И не важно, где он стоит — на «Джоне Адамсе», на «Лос-Анджелесе» или на «Блэкфине». Разницы никакой!

Питтмэн тяжело вздохнул, примиряясь с неизбежным:

— Стало быть, никаких комплексных систем не будет? Работать предстоит на базовом, времен войны, оборудовании?

— Да. «Марк-IV», в активном и пассивном режимах. Никаких компьютерных обработок.

— А пассивный — что? Шумопеленгаторы?

— Да.

— Образца шестнадцатого года?

— Не я устанавливаю правила, лейтенант, — подводя итог разговору, отрезал Аллен.

— Разрешите спросить, сэр? — подал голос Герберт Бэттл. — Поскольку автоматического выбора мы будем лишены и каталога «угроз» нет, как нет и компьютера, можно ли, по крайней мере, использовать материалы информационной системы НАТО, ее каталог шумов, донных постов наблюдения и радиоперехвата? Службы НАТО смогут определить местонахождение и идентифицировать лодки, которые будут охотиться за нами.

Аллен тяжело вздохнул:

— Ход ваших мыслей верен, мистер Бэттл. Шумопеленгаторы противника, работающие в западной и северной частях Тихого океана, засекут даже акулу. Что уж говорить про нас! Но, по Женевским соглашениям, эти системы ни НАТО, ни русские использовать не могут. — За столом пронесся недовольный ропот. — Джентльмены, повторяю: мы не будем располагать данными ВМС США и НАТО. Не будем! Помощь от Центра по исследованию акустики, Центра по борьбе с подводными лодками нам получать запрещено! Все поняли? Запрещено! Но и ливийцы не получат технического содействия от русских и стран Варшавского Договора. И мы и они будем предоставлены самим себе.

— Простите, сэр… А вы верите в эту «гласность»? — напрямик спросил Оуэн.

— А если и не верю — что это меняет?

— «Наше дело — не рассуждать, дело делать и умирать», — процитировал знаменитую строчку Теннисона лейтенант Питтмэн.

— Да. Вам за это платят жалованье, — неожиданно сказал Брент.

В наступившей тишине они молча уставились друг на друга.

— Итак, после «экскурсии» вас, джентльмены, — адмирал поочередно глянул на троих новичков, — и вас, лейтенант Росс, прошу еще раз зайти ко мне. Я хочу, чтобы вы как можно скорее освоились на лодке, досконально проштудировали все инструкции, руководства и наставления, изучили свое место по боевому расписанию и своих подчиненных. Время не ждет, время поджимает, а нам не хватает еще десяти человек экипажа. Скорее всего, мы их так и не получим, и каждому придется работать за двоих. — Он хлопнул ладонью по столу. — Изучите лодку — вы должны стать мастерами на все руки и уметь все! Вы все четверо будете стоять вахты — вахтенными начальниками и помощниками дежурного по кораблю.

Новички переглянулись: чувство неуверенности, владевшее ими, почти физически ощущалось в кают-компании. Естественно, его заметил и адмирал:

— Знаю-знаю, сейчас вы сбиты с толку и растерянны. Это естественно, и винить вам себя не в чем. Вы все — не первый день на флоте и, гарантирую, быстро освоитесь. Вся разница между нашим «Блэкфином» и ПЛАРБом в том, что у нас нет компьютеров, а значит, и визуального отображения на дисплеях и мониторах всего, что делается на посту погружения и вплытия, в ГАС, в машинном отделении, в торпедных отсеках. Тем не менее «Блэкфин» — лодка как лодка со всеми присущими лодке свойствами и характеристиками: не очень-то проворна, медленно погружается… Она — дочка старой «Голландии», а вы имели дело с внучками, вот и все. Зато она может лежать на грунте беззвучно, как мертвая, а эти современные красотки — самые шумные из всех обитателей моря, и грому от них больше, чем при извержении вулкана. — Его серо-зеленые глаза устало оглядели сидящих за столом. — Чудес на свете не бывает, я их и не жду, но на усердие, трудолюбие, желание овладеть новой для вас техникой рассчитывать могу и должен. — Он чуть сощурился, и продолжал, отделяя слово от слова как бы ударами топора: — Рассчитываю и на то, что не дрогнете в минуту опасности, при встрече с врагом. И помните, джентльмены, «Блэкфину» предстоит дальний поход до зоны его боевого патрулирования, и, поверьте старику, к этому времени вы будете знать лодку лучше, чем своих жен или… — он коротко глянул на Брента, — возлюбленных. — Прошелестевший в кают-компании смешок разрядил напряжение. — Все свободны.

Следующие два часа Брент провел в радиорубке с Доном Симпсоном, Тони Ромеро и двумя немолодыми японцами, отданными ему под начало, — Гороку Кумано и Сиро Мацуокой. Первый, коренастый, с начинающими редеть волосами, восемь лет прослужил в торговом флоте и еще десять — в Силах самообороны. Его товарищ, потомственный рыбак, можно сказать, вырос в море, проплавав восемнадцать лет на кораблях японского флота. Оба были смышлеными, схватывали на лету и буквально глотали наставления, как будто английский был для них родным. Они сменили зеленые робы на «синее рабочее» обмундирование американских моряков — синие шапочки с длинным козырьком, синие рубашки чертовой кожи, черные носки, брюки из грубого сукна. Теперь весь экипаж лодки был одет одинаково. «Все они члены одной команды и не должны отличаться друг от друга, даже если мне придется у всех на заднице отпечатать слово „Блэкфин“, — как выразился Реджинальд Уильямс.

Брент вскоре убедился, что четверо его подчиненных блестяще владеют телеграфным кодом, флажными сигналами по международному своду и знают все существующие на свете флаги и вымпелы. Все это должно было им пригодиться: когда лодка пойдет в надводном положении, они будут стоять сигнальные вахты, одновременно выполняя обязанности впередсмотрящих. Бренту нужны были еще люди, но он знал, что может рассчитывать всего лишь на двух матросов. Но матросы эти никак не могут считаться классными специалистами, они еще очень мало знают и умеют — их придется всему учить, а делать это опять же придется ему и его старшинам… Он только собрался зайти в ходовую рубку посмотреть на компьютер управления торпедной стрельбой, как по принудительной трансляции его срочно вызвали в кают-компанию.

Там он с Питтмэном, Оуэном и Бэттлом погрузился в изучение руководств по средствам связи. Сам он листал тоненькие, помеченные 1942 годом, брошюрки — наставления по эксплуатации компьютера торпедной стрельбы. «Компьютер… — хмыкнул он. — Значит, уже тогда были компьютеры?»

Еще через несколько часов, когда все уже выдохлись, а у Брента заболели глаза, в кают-компанию вошел адмирал. Он по-стариковски грузно и устало опустился в кресло, сообщив троим новичкам, что старший механик ждет их в машинном отделении. Когда они вышли, он повернулся к Бренту:

— Новый радар и РЛС радиоэлектронной разведки смонтируют завтра. Получаем SPS—10, РЛС обнаружения надводных и воздушных целей.

— О Господи! «Десятке» — лет тридцать!

— «Вестингауз» слегка модернизировал ее. Новая катодная трубка.

— Ну а РЭР чем нас порадует?

Аллен медленно раздвинул губы в улыбке:

— С радиоэлектронной разведкой дела обстоят получше, чем с гидропеленгатором. Нам дают WLR—8.

— Мощная штука, — просиял Брент.

— К тому же модернизирован.

— Неужели?

Аллен рассмеялся:

— У нас на лодке места не хватит для всей системы.

— Для компьютеров? Их два, а без них — это просто груда железа.

— Обойдемся одним. Нам дают «Сильванию» PSP—300.

— Отлично. Это уже режим автоматического захвата и сопровождения цели. Немало.

— Немало, Брент. И измерение направления сигнала, анализ частоты, модуляции и ширины импульса.

— Но каталога первостепенных «угроз» нет?

— Нет. — Кончиками пальцев адмирал провел по отросшей седой щетине на подбородке. — В ходовой рубке места для него не хватит. Я прикажу поставить его в ЦП у поста погружения и всплытия. Так или иначе, использовать его мы будем перед всплытием и на поверхности.

— Правильно, сэр.

Взгляд адмирала стал озабоченным:

— Вот какое дело, Брент… Я не смогу завтра пойти с вами в ООН. — Он беспомощно развел руками. — Ты сам видишь, что творится на лодке: миллион проблем и все надо решить одновременно. Если останусь здесь, проку и пользы будет больше. Итак, пойдете вы с Бернштейном, а мою особу будет представлять старпом.

— Я уверен, что все это будет впустую, сэр.

— У нас приказ — никуда не денешься.

— Разумеется, сэр.

Адмирал пробежал пальцами по столу, как по клавишам рояля.

— Есть один маленький, едва заметный шансик на то, что будет сделан первый шаг ко взаимопониманию.

— С палестинцами? Но ведь в этой игре они пешки. Тяжелые фигуры — это Каддафи, Хафез Асад, Саддам Хуссейн, Валид Джумблат…

— Знаю, знаю, Брент. Но Арафат пользуется большим влиянием в арабских кругах.

— Теперь в игру вступает еще и Хомейни.

— Откуда такие сведения, Брент?

Лейтенант передал ему свой разговор с Дэйл Макинтайр.

— Скверно, — выслушав его, покачал головой Аллен, но уже в следующее мгновение плутоватая улыбка заиграла на его лице: — Кстати, лейтенант Росс, в пятницу вечером идете в увольнение. Надеюсь, вы используете его с толком.

Брент покраснел, как школьник.

— Постараюсь, сэр.

До штаб-квартиры Организации Объединенных Наций было недалеко — по диагонали до Ист-Ривер и Сорок Второй улицы, — однако поймать такси оказалось очень сложно: количество их сильно сократилось из-за нехватки бензина. А к «делегации адмирала Фудзиты» в последний момент прибавился еще один член — старшина торпедистов Масайори Фудзивара. Аллен отправил его с Брентом в качестве, как он сказал, «советника и телохранителя»: «Он будет прикрывать тебе спину — от арабов можно ждать чего угодно».

Брент не возражал: Фудзивара и вправду был надежнейшим из надежных. Пистолет остался на лодке, а без него Брент чувствовал себя словно раздетым. Но пронести «Оцу» через установленные при входе в ООН рамы-детекторы было невозможно.

Три такси промчались мимо, и тогда старшина стал посреди Вест-авеню, так что четвертому волей-неволей пришлось затормозить. Водитель выругался и закричал, что машина заказана. Фудзивара, хлестнув своим кожаным витым жгутом по ветровому стеклу, схватил его за шиворот. Тотчас выяснилось, что заказ может и подождать. Брент, Бернштейн и Уильямс, не теряя времени, залезли на заднее сиденье, Фудзивара сел впереди. Рядом с элегантными моряками в «синем повседневном» полковник в своем песочном бесформенном комбинезоне смотрелся несколько странно и выпадал из ансамбля. Однако все уже не раз слышали от него: «Пока моя страна воюет, я в штатском ходить не буду».

Тридцатидевятиэтажная башня Секретариата ООН, сотворенная из белого мрамора, зеленого стекла и алюминия, выделялась своим величавым изяществом даже в этом мире великолепных небоскребов, окружавших ее.

Они вылезли из такси на Первой авеню и подошли к семи бронзово-никелевым дверям главного входа в здание Генеральной Ассамблеи. По дороге Уильямс прочел надпись на постаменте бронзовой фигуры:

— «Перекуем мечи на орала»…

— …и поглубже запашем Каддафи, — под общий смех презрительно усмехнулся Бернштейн.

У дверей охранник проверил их документы и пропуска, заглянул в регистрационную книгу и вежливо сообщил, что встреча состоится в зале номер два, что арабская делегация уже прибыла и ожидает их вместе с британским посредником. Он показал на широкий коридор, уходящий из холла влево. Миновав справочную, бронзовую фигуру Посейдона и бронзовую же модель первого спутника, они оказались у цели.

Через массивные дубовые двери офицеры и Фудзивара вошли в длинную комнату с полированным столом посередине, за которым сидело шесть человек: пятеро — в щегольских, но строгих костюмах, а шестой — в великолепном шелковом бурнусе. Трое курили — в комнате стоял характерный душный запах египетского табака.

При появлении делегации со своего места во главе стола поднялся высокий сухощавый господин средних лет и, показывая зубы в улыбке, претендующей на сердечность, заговорил нежнейшим голосом актера Королевского шекспировского театра:

— Меня зовут Невилл Хэтсуэй, я помощник британского представителя при ООН, генеральный секретарь попросил меня тут посидеть, посмотреть что к чему. Он сам ужасно хочет, чтобы дело пошло, ну, и всякое такое.

Брент, разглядывая англичанина, с трудом подавил усмешку: этот облаченный в превосходно сшитый твидовый костюм сухопарый джентльмен с редкими седеющими волосами, прилизанными на прямой пробор, с тоненькими усиками под аристократически горбатым крупным носом и не менее крупным кадыком, казалось, сошел со страниц журнала «Панч». Для того чтобы еще полнее соответствовать представлению о совершенном британце, на переносице у него ненадежно сидело золотое пенсне.

Но вот взгляд его упал на человека, сидевшего рядом, и он узнал Кеннета Розенкранца — американца, изменившего своей стране. Это был рослый, мучнисто-бледный человек лет тридцати с львиной головой, увенчанной гривой густых светло-русых, почти соломенных волос, бесцветными губами и восковыми, как у покойника, щеками. Серо-синие глаза вонзились в Брента двумя лазерными лучами, и в них появилось такое удовлетворение, что казалось: Кеннет сидит не за столом, а в кабине своего истребителя, долго ловил и вот наконец поймал Брента в прицел видоискателя.

При появлении представителей адмирала Фудзиты никто из арабов не встал.

— Рад до смерти, что опять пришлось свидеться, мистер Росс, — с сарказмом произнес Розенкранц.

— Оу, вы знакомы? — сказал Хэтсуэй. — Добрый знак.

Брент, гладя на Розенкранца, чувствовал, как давняя ненависть снова вселяется в его душу, затопляя ее. Да, он знал этого человека — он слишком хорошо его знал. Он вспомнил, как год назад в лазарете «Йонаги» едва не прикончил его в жестокой кулачной драке. А Кеннет, поменяйся они тогда местами, не упустил бы такого случая. Ничего удивительного: это был прирожденный убийца, убийца по профессии и по душевному складу, убивавший из-за денег, но не только поэтому. Брент был уверен, что, лишись Розенкранц своего миллионного жалованья и пятидесяти тысяч долларов в виде премии за каждый сбитый самолет, он все равно продолжал бы убивать, ибо это доставляло ему наслаждение. Ходили слухи, что на фюзеляже его Me-109 изображено семьдесят звездочек — по числу сбитых японских самолетов.

— Да, мистер Хэтсуэй, — ровным голосом сказал Брент. — Мы — старинные приятели. — Он не отрывал глаз от Кеннета. — Давно мы с вами не виделись, капитан. Помнится, у нас оставались кое-какие нерешенные вопросы.

Бесцветные губы дрогнули:

— Как же, как же. Не думай, что я об этом забыл.

— Хорошо. А то я готов освежить вам память — где скажете, когда скажете.

— Скажу, не сомневайся. Встретимся, будь спокоен.

— Прошу садиться, джентльмены, — сказал британец, — и приступим к делу.

Бернштейн кивнул и придвинул стул. Брент и Уильямс последовали его примеру. Хэтсуэй представил первых трех членов арабской делегации — худых смуглых людей с ярко выраженными чертами своей расы. Иман Юнис, так живописно драпировавшийся в свой бурнус, был личным представителем Ясира Арафата. Сириец Джаи Ахмед — Хафеза Асада, Али Сабах — аятоллы Хомейни.

Брент и Бернштейн обменялись в эту минуту быстрым многозначительным взглядом.

Розенкранц, прервав британца, представил пятого и последнего участника переговоров — тучного седого человека за пятьдесят, с толстыми чувственными губами и неподвижными глазами кобры.

— Это капитан Вольфганг Ватц, больше известный по прозвищу «Зебра», один из моих лучших истребителей. За ним числятся десять япошек.

Фудзивара гневно вскинулся, но Брент положил ему руку на плечо.

Ватц кивнул и скривил пухлые яркие губы в самодовольной усмешке.

Брент никогда не видел его, но, разумеется, был о нем наслышан. Этот ас еще в шестнадцать лет стал офицером Люфтваффе и воевал в эскадрилье знаменитого Адольфа Галланда. Теперь он служил Каддафи, был одним из самых высокооплачиваемых пилотов и летал ведомым Розенкранца на ярко размалеванном, полосатом — отсюда и его прозвище — «Мессершмитте». Он пользовался славой безжалостного убийцы, расстреливавшего в воздухе спускавшихся на парашютах летчиков и в воде — моряков на спасательном плоту.

Фудзивара тем временем все же высвободился и встал. Брент, загремев стульями, схватил его и почти силой усадил обратно. Британец так широко раскрыл глаза, что пенсне чуть не соскочило у него с носа, и голосом школьного учителя, урезонивающего шалунов, сказал:

— А ну-ка, тихо! У нас важные дела!

Брент чувствовал, что старшина чуть обмяк под его рукой, но дышал по-прежнему коротко и прерывисто, а лицо его от прилива крови потемнело. Хэтсуэй кивнул Бернштейну как старшему в чине:

— Представьте, полковник, своих коллег, и приступим без канители.

Бернштейн поднялся и назвал фамилии представителей адмирала Фудзиты. Участники переговоров смотрели друг на друга с откровенной и неприкрытой ненавистью. Рукопожатий не было. Брент не ждал от этой встречи ничего хорошего. Что это — в самом деле первый шаг к примирению или хитроумная интрига?

Британец постучал о стол оправой пенсне:

— Как все вы знаете, наша встреча проводится при участии ООН и имеет целью попытку достичь взаимопонимания. Попытаться найти почву для переговоров, которые позволили бы прийти к соглашению и прекратить кровавый… э-э… конфликт, тянущийся уже почти четыре года и не принесший пока победы ни одной из сторон.

Розенкранц поднял руку. Хэтсуэй кивнул.

— Да, мы просили об этой встрече именно потому, что те, кто нас уполномочил, руководствуются стремлением положить конец войне.

— Браво! — воскликнул британец. — Отрадно слышать.

Брент удивился: Розенкранц казался искренним.

— Мы выдвигаем несколько первоначальных условий, — продолжал летчик. — Во-первый, «Йонага» обязуется никогда больше не появляться в Средиземном море, оттуда выводится и «Микаса», Израиль освобождает Западный берег реки Иордан и Голанские высоты. — Брент услышал прерывистый вздох Бернштейна. — Адмирал Фудзита приносит свои извинения за поврежденный над Токийским заливом самолет DC—3. С этого инцидента и началось развитие конфликта.

— Это произошло больше четырех лет назад! — перебил его Брент.

— Да. И при этом пострадали невинные люди.

— А в чем заключалась вина тех тысячи двухсот японских граждан — пассажиров и команды «Маеда Мару», — которых вы удавили в Триполи?

— Справедливое возмездие.

— Джентльмены, — снова постучал Хэтсуэй ободком пенсне. — Мы отвлекаемся от сути вопроса. Давайте…

Никто уже не слышал и не слушал его. Иранец Али Сабах вскочил на ноги и заговорил высоким, пронзительным, как расстроенная скрипка, голосом:

— Я уполномочен лично аятоллой Хомейни сообщить вам, что, если вы не прекратите враждебных действий против свободных сынов Аллаха, мы во имя его примкнем к джихаду, который ведут доблестные войска полковника Каддафи. И тогда нас уже не остановит никто! Мы сотрем вас с лица земли, избавим мир от зла! — Он ткнул пальцем в сторону Бернштейна. — А начнем с евреев!

— Верно! Верно! — вскричал Ватц. — Мы покончим с ними! Доделаем то, что не успел сделать фюрер! — Он показал на татуировку, синевшую на предплечье израильтянина. — Я вижу, ты один из недобитых!

Бернштейн тоже резко поднялся:

— Да, сволочь! Я был в Освенциме! И выжил!

Брент сзади ухватил полковника за ворот комбинезона.

— Джентльмены, да что же это такое! — повторял британец. — Да придите же в себя, опомнитесь! Соглашения достичь нелегко, но отнюдь не невозможно…

Брент продолжал удерживать Бернштейна:

— Одну минуту, полковник, я вас прошу! Ответьте, — крикнул он арабам в наступившей тишине, — в этом случае вы очистите Марианские острова? Выведете свои войска из Индонезии? Снизите цены на нефть? Разрешите свободно торговать на Ближнем Востоке и во всей зоне Средиземноморья? Дадите свободный проход по Персидскому заливу всем судам?

— Вот! — сказал арабам Хэтсуэй. — Вот вам встречное предложение! Ответьте-ка! Это честно, это по правилам.

Однако это был глас вопиющего в пустыне.

Розенкранц громко расхохотался:

— Да ты опупел, малый?! Головку напекло? А бесплатный билетик в Диснейленд тебе не дать?

— Нехорошо так выражаться, сэр! — воздел руки британец. — Полагаю, такой тон на переговорах совершенно недопустим. Никуда не годится! Полагаю, вам следует держаться в рамках.

— И вам следует пойти куда подальше, — сказал ему Розенкранц, передразнивая его британский выговор.

— Балаган какой-то, — негромко сказал Бренту Уильямс. — Они требуют от нас невозможного, а сами на уступки не идут.

Розенкранц через стол взглянул на представителей «Йонаги» и крикнул Бренту:

— В отличную компанию ты попал! Жид, черножопый, макака да и сам ты — полуяпошка!

Уильямс сорвался с места:

— Заткни глотку, сволочь!

Фудзивара тоже уже был на ногах.

— Сам заткнись, грязный ниггер! — крикнул Розенкранц. — Не твоего это ума дело! На переговоры он явился, видали? Лезь обратно на свою пальму!

Уильямс кинулся на него, но Брент успел перехватить моряка. Все вскочили, гремя стульями, и началась общая ожесточенная перебранка.

— Джентльмены, — тщетно вопил Хэтсуэй. — Призываю вас к порядку. Мы должны договориться о мире!

— О мире? — взвился Розенкранц. — Сначала уберите отсюда этого ублюдка! Я с черножопыми вообще не разговариваю!

Брент уже не мог удерживать Уильямса, которого Фудзивара схватил за другую руку.

— Реджи, не надо! — крикнул он. — Брось! Я обещал адмиралу Фудзите, что не будет никаких эксцессов!

— Не знаю я, кому ты что обещал, и Фудзиту твоего в глаза не видел! — с этими словами Уильямс вырвался и бросился на летчика.

Хэтсуэй надавил на кнопку звонка. Розенкранц, нырком уйдя от удара Уильямса, встретил его прямым по корпусу, а Ватц одновременно набросился на него сзади.

— Ну ладно, делать нечего, — и с этими словами Брент ударил немца в правую скулу, отбросив его в сторону.

Арабы уже успели вскочить и тоже кинулись в драку, норовя зайти в тыл к морякам. Бернштейн и Фудзивара с грохотом и звоном перевернули стол вместе с графином и десятком стаканов, перегородив арабам путь.

— Банзай! Банзай! — услышал Брент крик старшины и свистящее гудение его кожаного жгута, тут же заглушенное криками боли.

— Банзай! — подхватил Брент.

Розенкранц и Уильямс обменивались ударами. Ватц, налетев на Брента сзади, оттолкнул его и ударил в голову. Разноцветные огни замелькали у него перед глазами, во рту стало солоно, по спинному хребту словно прошел разряд тока. Но он устоял на ногах и, развернувшись, провел серию, разбив Ватцу нос, выбив зубы и до крови рассадив себе костяшки пальцев. «Зебра» рухнул как подкошенный.

В эту минуту свалился и Уильямс: араб в бурнусе оглушил его сзади тяжелой ножкой сломанного стула. Розенкранц, схватив за горлышко разбитый графин, занес над ним это зубчатое стеклянное лезвие:

— Сейчас, тварь черномазая, я тебе красоту наведу! — зарычал он.

Брент успел перехватить его руку и выкрутить ее назад. Розенкранц, вскрикнув от боли, выронил графин, вывернулся и ударил противника в грудь. Бренту казалось, что в него вонзился раскаленный нож, и он на миг задохнулся. Он пошатнулся, однако справился с дыханием и дважды ударил Кеннета левой рукой в челюсть, а потом нанес апперкот правой с такой силой, что у него что-то хрустнуло в плече, и с уже рассеченных костяшек пальцев еще сильнее закапала кровь. Глаза Розенкранца остекленели, он зашатался.

— Банзай! Банзай! — в один голос крикнули Брент и Фудзивара.

В эту минуту в зал заседаний ворвалась целая толпа охранников с дубинками, растащивших участников переговоров — окровавленных, задыхающихся, но продолжающих выкрикивать брань и угрозы.

— Немедленно очистить помещение! — крикнул старший. — Иначе все будут арестованы! Вон! Все вон отсюда!

Хэтсуэй собирал по столу кусочки разбитого пенсне и приговаривал:

— Нет, джентльмены, благодарю вас, больше я в посредники не пойду, хоть озолотите.

Брент помог Уильямсу подняться и, поддерживая за плечи, повел к дверям, куда угрюмо потянулись и другие.

— Погоди, погоди, наше дело не кончено, — шипел сквозь зубы Розенкранц. Метнув на Брента искаженный ненавистью взгляд, он выкрикнул ему в лицо: — Я тебе вколочу твой «банзай» в задний проход, понял?

— Я убью тебя, — спокойно отвечал тот. — Ни в какой Ливии не спрячешься.

— Приезжай, приезжай, подпевала японская, визу я тебе выхлопочу! — ухмыльнулся летчик.

— Верное решение, джентльмены, единственно правильное. Рвите друг друга на части. Улю-лю! — со смехом заверещал британец, точно науськивал собак на лисьей травле.

Брент, в окружении охранников выходя в холл, услышал, как Уильямс, которого он вел под руку, вдруг, сказал:

— Я ошибся.

— Насчет чего?

— Насчет того, что ты слишком много о себе понимаешь. Пожалуй, ты себя недооцениваешь.

Адмирал Аллен мрачно слушал доклад о «переговорах».

— С самого начала стало ясно, сэр, что они не пойдут ни на какие уступки, — сказал Уильямс.

— А Розенкранц намеренно сорвал встречу, — добавил Брент.

— Они явно зашевелились: блокируются, втягивают в коалицию новых членов и готовят свой кровавый джихад, — сказал Бернштейн.

— Что-то во всем этом было странное: словно арабы пришли на переговоры с явным намерением сорвать их. Действовали как по сценарию, — добавил Брент. — Он задумчиво провел пальцами по виску. — И вот что еще любопытно: иракцев там не было.

— А египтян и иорданцев?

— Тоже. Но они уже примкнули к коалиции.

— Мне показалось, что Розенкранц действовал с намерением произвести впечатление на представителя Хомейни, — устремив глаза вверх, сказал Брент.

— Верно, — поддержал его Уильямс. — Он хотел спровоцировать нас и показать иранцу: вот, мол, разве можно иметь с такими дикарями, с нами то есть, дело?

— Да, конечно, это была провокация, — сказал Бернштейн.

— И она удалась, — продолжал Брент. — Иран подцепили на крючок. Каддафи может теперь смело рассчитывать на аятоллу.

— Согласен, — сказал Бернштейн. — С вашего разрешения, адмирал, пойду писать донесение в наше посольство. Они попросили представить подробный отчет об этой встрече.

— Вы получите новое назначение, полковник? — спросил Аллен.

— Нет, я вернусь на «Йонагу» и сменю Маршалла Каца. Адмирал Фудзита попросил мое начальство прислать меня в его распоряжение.

— Ну, значит, это дело решенное: адмирал не привык к отказам, — сказал Аллен, и сдержанный смешок прошел по кают-компании, немного разрядив тягостно-напряженную атмосферу. — Ну а нам, грешным, надо форсировать подготовку лодки. Уже не вызывает сомнения, что придется иметь дело с могучей коалицией. Мистер Уильямс, «Блэкфин» не упоминался на этой встрече?

— Нет, сэр, но, может быть, эта тема обсуждалась, пока я был в нокауте.

Все рассмеялись.

— Нет, сэр, ни единого слова о лодке сказано не было, — сказал Брент.

— Вот и отлично.

Брент решился задать вопрос, тревоживший всех:

— Сэр, мы пойдем через Панамский канал?

— Конечно. У нас слишком мало времени, чтобы огибать мыс Горн.

— За нами будут следить, сэр, — с сомнением качнул головой Брент. — Они знают, что мы двинемся отсюда, войдем в канал и из него — в Тихий океан.

— Ну и пусть следят. Я надеюсь, они купятся на историю лодки-экспоната, которую перегоняют в японский музей. А не купятся — плевать! — Он хлопнул ладонью по столу. — Тех, кто попытается задержать нас, будем топить!

Поднялся общий одобрительный шум. Брент с трудом удержался, чтобы не крикнуть «Банзай!». Несомненно, Аллен многому научился у адмирала Фудзиты — таким вот, например, энергичным концовкам.

— Завтра, — продолжал Марк Аллен, — проведем учения. Походная вахта, посты по боевому расписанию, артиллерийская тревога, уход от столкновения, отработка срочного погружения, атака в погруженном состоянии и, если успеем, — в надводном. Напоминаю, хотя вы вряд ли это забыли: завтра вечером «вахта левого борта» увольняется на берег. Только офицеры. «Правый борт» — в воскресенье. А команду — опять же повахтенно — отпустим в город на будущей неделе. — Раздался одобрительный шум. — Если вопросов нет, все свободны.

Офицеры потянулись к двери.

— …Кэддингтон, сто шестьдесят, — назвал адрес Брент, откидываясь на сиденье.

Таксист кивнул и рванул машину с места: ею точно выстрелили из катапульты, и она понеслась по Вестсайдскому хайвею к югу.

— Это Гринвич Вилледж?

— Нет, лейтенант: сейчас это место называется «треугольник у канала». Это к югу от «маленькой Италии».

Брент, которому это ничего не говорило, только пожал плечами и сжал зубы: таксист на бешеной скорости пронесся по Вестсайд-хайвей и через несколько секунд уже сворачивал с магистрали на Кэнел-стрит. Потом взял южнее, и они оказались в квартале, густо застроенном очень старыми кирпичными домами.

— Боже, мы приехали в прошлый век, — вырвалось у Брента.

Таксист рассмеялся, не снижая скорости, объехал загораживавший путь автобус и свернул на Вэйрик-стрит, по обе стороны которой тоже тянулись ряды темных и угрюмых домов.

— Бери выше, лейтенант: кое-кому из этих стариков — за двести лет, — показал на них таксист. — Когда-то здесь была сосредоточена вся торговля мясом — и оптовые рынки, и хладобойня, и просто мясные лавки. Вон, видишь, — он ткнул пальцем в сторону высокого дома с окнами только на последнем, восьмом этаже, — там и сейчас какая-то продуктовая фирма. Всякому понятно: раз окна не пробили во всем доме, — значит, так и остался домик офисом или складом.

— Но вон в тех вроде люди живут?

— Там-то? Там — да. Здоровенные квартирки, идут по миллиону и больше, — не прикасаясь к тормозам, он с ревом и визгом покрышек срезал угол, выровнял машину и понесся дальше.

Брент почувствовал, как из желудка к стиснутым зубам поднимается кислая волна тошноты:

— Слушай, чего ты несешься как угорелый? Я никуда не спешу. Дай еще пожить немножко.

— Извини, лейтенант, поедем, если хочешь, помедленнее. Но разве это называется «несешься»? Тут не разгонишься — на каждом углу «коп» стоит.

— Тебе-то чего их бояться: они тебя не то что остановить — увидеть не смогут. Тебя ловить — все равно что снаряд фугасный, разницы никакой.

Таксист засмеялся и сбавил скорость. Брент, разглядывая старинные дома, сохранившие широкие въезды для погрузки и разгрузки и массивные двери холодильных камер-ледников, сказал:

— Так, говоришь, по миллиону и больше?

— Этот квартал — не из дешевых, — снова засмеялся таксист. Он яростно выкрутил руль, притирая автомобиль к обочине напротив мрачного шестиэтажного кирпичного дома, вдавил педаль тормоза в пол и еще футов двадцать шел юзом. — Приехали! Кэддингтон, сто шестьдесят!

Вылезая из машины, Брент мысленно вознес хвалу Господу Богу, богине Аматэрасу и всем ками, какие только вспомнились ему в эту минуту.

Дэйл услышала, как пронзительно, словно подвергшаяся нападению женщина, завизжали за окном тормоза. Она выглянула с шестого этажа и увидела внизу рослую фигуру Брента, выпрыгивавшего из такси. «Ему не терпится», — сказала она сама себе.

Она торопливо подошла к большому зеркалу в гостиной и, переставив поближе торшер, стала пытливо всматриваться в свое отражение, окинула взглядом затянутую в тугие атласные брючки и белую блузку фигуру, быстрыми движениями поправила длинные золотистые волосы, придвинулась вплотную к стеклу. Нет, даже в этом беспощадно ярком свете не заметны были складки на шее, не отвисали ни щеки, ни груди. И все же видно было — видно ей, видно всем и каждому, — сколько ей лет: «гусиные лапки» протянулись от углов глаз. Она чуть натянула кожу, но морщинки не исчезли, а лишь изменили расположение. Как и всем красивым женщинам, годы внушали ужас Дэйл Макинтайр. Она убавила свет до предела — и морщины стали не так заметны. «Так-то лучше», — пробормотала она.

Отступив на шаг, она провела ладонями по груди, спускаясь к талии и бедрам. Фигурой своей она была довольна больше, чем лицом: и просвечивающие сквозь атлас ягодицы, и тугие бедра — все твердое и упругое, как в восемнадцать лет, и так соблазнительно покачиваются при каждом движении. Хороши и крепкие, пышные, остроконечные груди, распиравшие блузку. Ей самой нравилось, как проступают сквозь тонкую ткань тугие соски — для того и был надет этот прозрачный кружевной лифчик. Она провела руками по скользкому шелковистому атласу, прикрывавшему впалый мускулистый живот. «Ах ты, тварь бесстыжая… — пробормотала она. — На молоденького потянуло… — И невольно бросила взгляд на дверь спальни, где виднелась ее кровать. — Ну уж нет, туда я его не пущу… Он в моей девичьей постельке не поместится».

Когда Брент позвонил ей сегодня утром, она чувствовала, что он счастлив, бодр и сгорает от желания видеть ее — и следа не осталось от подавленного, неотступно думающего о самоубийстве человека, которым он стал после той чудовищной бойни в отеле «Империал». Дэйл знала, что тогда ему срочно нужно было сменить обстановку, увидеть новых людей, заняться новым делом и, самое главное, освободиться от мучительного раздвоения. Перевод в Нью-Йорк, на лодку, — это как говорится, «то, что доктор прописал». Слишком часто гибли люди на «Йонаге», слишком многих друзей потерял он там. Дэйл видела, что между ним и моряками авианосца установилась неразрывная связь — каким потерянным, угнетенным взглядом после гибели старшины Куросу смотрел он на мир, на адмирала Фудзиту, на Йоси Мацухару, на других своих сослуживцев. Очевидно, война создает особое мужское братство. Конечно, женщины тоже дружат, создают свои лиги и ассоциации, играют в бридж… Но они не спасают подруг ценой собственной жизни. А она видела, что какая-то часть души Брента умерла вместе со старшиной Куросу. А сколько было таких смертей… Ей вдруг стало холодно, и она зябко обхватила себя за локти.

Внизу гулко хлопнула входная дверь, загудел, подымаясь, лифт, и Дэйл чуть было не бросилась открывать — с самого утра, как только он позвонил, она уже была сама не своя и мечтала поскорее увидеть Брента. Однако усилием воли она удержала свой порыв, заставила себя не торопиться и не показывать свое радостное волнение.

И вот раздался звонок. Потом второй и третий. Дэйл стояла неподвижно, хотя ей хотелось со всех ног кинуться и отпереть дверь. Наконец она взялась за ручку, и на пороге появился Брент Росс — огромный, широкоплечий, неотразимо элегантный в своей синей форме, великолепный, улыбающийся. И очень молодой. Дэйл застыла не в силах вымолвить ни слова. Она молча смотрела на него и чувствовала, как неудержимая радость переполняет все ее существо. Потом отступила на шаг, давая ему пройти, закрыла за ним дверь и поцеловала в губы — крепким, долгим, влажным от уже проснувшейся страсти поцелуем. Он обхватил ее и прижал к себе, провел пальцами вдоль спинного хребта по позвонкам, как по бусинам четок, потом опустил ладони на тугие полушария зада, еще крепче приник к ней, целуя ее шею и ухо.

— Я соскучилась по тебе, Брент, — прерывающимся голосом прошептала она.

— Господи, Дэйл, как давно мы не виделись!

Она с трудом заставила себя вырваться из кольца его рук и повела Брента в гостиную, стены которой были обшиты дубовыми панелями от пола до потолка, усадила на мягкий раскидистый диван, обитый красным бархатом. На маленьком мраморном столике стояла бутылка «Джонни Уокера» с черным ярлыком.

— Как всегда?

— Да.

Она налила ему чистого виски, а себе добавила содовой. Пригубив, он показал стаканом на могучие стропила под потолком, на огромные, не меньше двенадцати футов высотой, окна, на толстые шашки наборного дубового паркета и роскошную мебель:

— В жизни такого не видал. Здесь можно осаду выдержать. Какие балки! Двадцать на двадцать, не меньше.

— Этому дому больше ста лет. Раньше в нем помещалась хладобойня. Ну, не в этой комнате, конечно: здесь были кабинеты, конторы.

— От тесноты эти клерки не страдали.

— Три тысячи квадратных футов.

Она говорила, а он гладил шелковистые пряди, сплошной глянцевитой массой, блестящей как мокрый атлас, падавшие ей на плечи и вспыхивавшие при каждом движении головы, — чуть подергивал их большим и указательным пальцами, перебирал, как драгоценные ожерелья.

— Золотое руно, — сказал он восхищенно. — Язону и его аргонавтам не надо было плавать за ним так далеко.

Поставив на стол стакан, Дэйл снова поцеловала его — еще более крепким и долгим поцелуем, чем при встрече. Могучие руки обхватили ее и прижали к мускулистой груди. Знакомый жар охватил ее, сердце заколотилось, но она оттолкнула Брента:

— Ты неисправим… — Он засмеялся. Поднявшись, она потянула его с дивана. — Пошли, пошли! Я наготовила столько, что хватит всему «Арго» и еще останется богам с Олимпа.

Брент попытался снова усадить ее рядом, но она гибко высвободилась, выскользнула из его объятий.

— Поедим здесь… И вообще, я не голоден.

— Идем-идем! Мальчик растет и должен питаться как следует.

Брент, не слушая Дэйл, притягивал ее к себе все ближе, водя ладонями по ее груди, талии, бедрам, и она почувствовала, что тает и плавится от его прикосновений, как лед под июльским солнцем. Но, собрав остатки решимости, поднялась и повела его в столовую.

Угощение и в самом деле было первоклассным: в меру прожаренный стейк по-нью-йоркски с печеным картофелем и спаржей под соусом оландэз, а на десерт — шоколадный мусс. Брент уплетал за обе щеки, радуя Дэйл: у человека с таким аппетитом мыслей о самоубийстве обычно не возникает.

После обеда они вновь переместились на диван, потягивая бренди и бенедиктин. Брент рассказал ей о «Блэкфине», о мордобое в стенах ООН, об англичанине-посреднике и арабах.

— Затея была обречена на провал с самого начала. Эти высокомерные наглецы понимают только язык силы.

— Ну разумеется. Так всегда было и будет.

— Да, — согласился он, в раздумье почесав подбородок. — Самый старинный и самый убедительный аргумент — кулак. Я — представитель древнейшей профессии.

— Неужели? Несколько тысяч женщин, стоящих сейчас по всему Бродвею, удивились бы, услышав тебя. — Играя своей рюмкой, она сказала: — Знаешь, в моей конторе прошла информация: арабам известно о том, что ты служишь на «Блэкфине». Будь осторожен.

— Да? Выходит, мы никого не обманули?

Дэйл покачала головой, допила свою рюмку.

— Похоже, что никого.

Брент, проглотив остававшийся в рюмке бренди, скользнул рукой по ее бедру. Она не отстранилась и не остановила его.

— Почему мы тратим время на такой вздор, как политика? — сказал он.

— Почему? Должно быть, потому, что люди на другом конце планеты предписывают, как нам жить и жить ли вообще.

— Ты чувствуешь…

— Бессилие? Да! И довольно часто.

— Ну и черт с ними со всеми, — сказал он решительно.

Притянув ее к себе, он впился поцелуем в ее полуоткрытый рот, сразу отыскав трепещущую острую стрелку ее языка. Дэйл почувствовала, как в груди, на шее, во всем теле запульсировала кровь, посылая жаркую волну за волной куда-то в самую глубину ее существа. Брент, целуя ее нос, щеки, глаза, что-то горячо шептал ей на ухо, между тем как рука его поползла с живота Дэйл вниз — туда, где так бешено стучала кровь.

— Зачем на тебе эти чертовы штаны? — Он уже расстегнул пуговицу и теперь занимался молнией.

— Брент…

Опрокинув Дэйл на диван, он всей своей тяжестью навалился сверху, вжимая ее в подушки и не отрываясь от ее губ. Она выгнулась всем телом и застонала, бессознательным движением разомкнула колени. Руки Брента продолжали гладить и сжимать ее груди, талию, бедра, потянув вверх, сорвали блузку и следом — лифчик. Язык его пробежал вокруг напрягшихся сосков, пальцы с силой сжали ягодицы.

Запрокинув голову, изогнувшись, постанывая и чувствуя, как в ответ его нетерпению нарастает мучительное до боли желание в ней самой, Дэйл целовала его виски, волосы, щеки, водила пальцами по его спине и плечам.

— Нет… Нет, Брент, — проговорила она словно в забытьи.

— Ты с ума сошла…

— Нет, не здесь, — Дэйл мягко отстранила его, поднялась, потянула за руку, ведя за собой в спальню.

Утро Брент встретил в полном изнеможении: еще никогда у него не было такой исступленной ночи любви. Когда вчера они переступили порог спальни, она сбросила то немногое, что на ней еще оставалось, и Брент, как ни велико было его вожделение, невольно замер, не сводя с нее широко открытых восхищенных глаз. Ее тело было истинным произведением искусства — совершенным творением великого мастера.

Потом, словно очнувшись, он сорвал с себя одежду и бросился к ней — в нее, в жаркие глубины ее раскинувшегося в кровати тела, будто распятого на кресте блаженства.

На этот раз она не останавливала его, не противилась ему. Далеко за полночь, когда они наконец утолили свой пыл и разомкнули объятия, Брент, соскользнув с кровати, потянулся за своей одеждой, раскиданной по всей комнате в полном беспорядке, но Дэйл вновь притянула его к себе:

— Нет! Не уходи! Я хочу, чтобы ты остался здесь на всю ночь… А утром я хочу приготовить тебе завтрак…

— Дэйл, такси сейчас не поймать… Я опоздаю на лодку.

— Я тебя отвезу.

Ее нежно-требовательная рука коснулась его тела, рождая в нем новое вожделение, и слова замерли у него на устах. С глухим стоном он опять припал к ней. Дэйл, откинув голову, засмеялась, как ребенок, проснувшийся в первое утро Рождества, вскинувшиеся ноги ее снова оплели его поясницу.

…Но сейчас пришло время расставаться. Брент стоял перед зеркалом, натягивая тужурку. Дэйл была уже одета, и из кухни доносился аромат свежесваренного кофе.

— Брент! — услышал он ее голос. — Иди завтракать!

— Ты в самом деле отвезешь меня?

— Разумеется. — Она вплыла в кольцо его рук, сделанное точно по мерке ее тела. Они поцеловались. — А ты придешь ко мне еще?

— Попробуй-ка не пустить меня.

Дэйл рассмеялась — весело прожурчал по камням чистый ручеек.

9

В течение следующей недели творившееся на «Блэкфине» форменное безумие стало постепенно сменяться каким-то порядком: через четыре дня был назначен первый пробный выход в море, на борт приняли и смонтировали новую аппаратуру, включая и скромный компьютер радиоэлектронной разведки с небольшим каталогом «угроз». Инспектора из ВМС США при этом дружно смотрели в другую сторону. Обеим вахтам наконец разрешили «берег». Команду разбили на четверки — двое японцев, двое американцев-«дядек», — тщательно проинструктировали, как себя вести. Ни нарушений дисциплины, ни опозданий из увольнения не было: никто не напился, не сцепился с патрулем.

Брент все свободное время проводил с Дэйл, не покидая ее квартиры — она сделалась их святилищем и убежищем от всего остального мира: здесь они принадлежали только друг другу. Каждое мгновение казалось Бренту неповторимым и единственным в своем роде, и то, как предавалась Дэйл любви, было совершенней шубертовской симфонии: каждый мотив в их близости звучал отдельно, но сплетался с другими, перетекал в них, рос, креп и ширился, пока наконец из многих тем не возникало гармоничное единство, которое возносилось на небывалую высоту и завершалось могущественной и бурной кульминацией. В счастливом изнеможении Брент вытягивался рядом со своей возлюбленной.

А вот ее что-то угнетало: Брент видел это по ее глазам, улавливал по интонациям. Однажды после бурной ночи она проснулась на рассвете от собственного крика — ей приснилось что-то страшное.

Брент крепко держал ее в своих объятиях, а она всхлипывала, прильнув к его щеке своей, мокрой от слез.

— Что с тобой, милая? Что случилось? — допытывался Брент.

Голос изменил ей, и она ответила не сразу:

— А нам?.. Что — нам?..

— О чем ты?

— Что нам делать… в этом мире, которым правит орава кровавых маньяков?..

Брент, хоть вопрос и удивил его, тем более спросонья, после задумчивого минутного молчания ответил:

— Если мы дрогнем, они нас уничтожат.

— Через несколько дней тебя разлучат со мной, оторвут от меня…

— Да.

Минуту она лежала, уставившись в потолок, потом сказала:

— Ну, может быть, это и к лучшему.

Брент, пораженный этими словами, повернулся на бок, чтобы видеть ее лицо:

— Что ты говоришь?

Она провела пальцем по его щеке, по шее, нащупала на груди длинный шрам — след от ножа — и ответила тихо и печально:

— Брент, когда тебе будет столько лет, сколько мне сейчас, мне будет пятьдесят два года…

— Разве это имеет значение?

— Ого, еще какое.

— Почему?

— Ты ведь, наверно, хочешь каких-то прочных и длительных отношений со мной, а?

— Ничего нет в этом мире длительного и прочного, Дэйл.

— Ты хочешь сказать, есть только настоящая минута? Миг, который мы проживаем сейчас?

— Японцы считают, что жизнь — это череда мгновений: каждое надо использовать как можно полней и ни о чем больше не заботиться.

Она со вздохом опустила голову. Поцеловала его.

— Твои японцы мудры, Брент. Да, лучше не загадывать наперед, ни о чем не думать… Извини меня.

Когда красноватый диск солнца с размытыми утренней дымкой очертаниями осветил комнату, Дэйл, выгнув стан, прижалась к Бренту бедрами, рука ее ласкающе скользнула по его животу к межножью. Обхватив ладонями полушария ее зада, Брент с силой притянул ее к себе. Часто и прерывисто задышав, она перевернулась на спину, развела колени, впуская его в себя. И Дэйл, и Брент знали, что любят друг друга в последний раз.

Стальное тело лодки сотрясалось вибрацией — работали четыре мощных двигателя «Фэрбенкс-Морзе», и едкое облачко отработанных газов висело в туманной утренней дымке. Брент, стоявший на мостике рядом с адмиралом Алленом и старшиной второй статьи Гарольдом Сторджисом, опытным рулевым, испытывал смешанное чувство радости и волнения — адмирал назначил на сегодня первый пробный выход «Блэкфина» в море. Двигатели были прогреты, аккумуляторные батареи заряжены, назначена «специальная вахта» для выхода из базы. Двойные швартовы по команде уже были заменены одиночными, четверо матросов готовились к отходу от причальной стенки. Список всех членов экипажа — имена, фамилии, адреса и данные о ближайших родственниках — уже был передан инженерам из «Электрик Боут», час назад сошедшим на берег.

На площадке, приваренной к перископной шахте, стояли с биноклями два впередсмотрящих. Рядом с адмиралом находился на мостике и кэптен Дэвид Джордан. Этот кругленький, тучный лысоватый человек лет пятидесяти с херувимским личиком, отдав подплаву двадцать семь лет жизни, вышел в отставку. Он отличался независимостью характера и суждений, которые облекал, распаляясь, в формы столь энергично-соленые и красочно-непристойные, что ими в завистливом восхищении заслушивались даже главные боцмана — признанные мастера «большого морского загиба». Поговаривали, что именно невоздержанность на язык стоила ему адмиральского звания, хотя он был известен на флоте как редкий знаток лодок и один из лучших американских подводников. На «Блэкфин» он попал довольно сложным путем: Джордан консультировал работавшую на ЦРУ судостроительную фирму «Профайл Боут Уоркс»: та заключила контракт с Департаментом парков, который и нанял его на неопределенный срок и в неопределенном качестве «инструктора и советника».

— Сэр, — сказал он, обернувшись к Аллену. — Сейчас начнется отлив, течение будет очень сильным.

— Да, я вижу, — ответил тот. — Вон как ходят буйки, и у свай — форменный водоворот. — И с юношеской энергией, о которой даже не подозревал Брент, скомандовал: — Сходни убрать!

Боцман отрепетовал команду, и двое матросов вытащили трап на пирс.

Аллен кивнул Бренту и ткнул пальцем вниз. Склонившись над люком, тот прокричал в ходовую рубку:

— Передать в машинное отделение: по местам стоять, к выходу!

— Второй и третий швартовы — принять! — крикнул Аллен.

Два средних причальных троса были сейчас же сняты с кнехтов и переброшены ожидавшим на палубе матросам, которые свернули их бухтой и уложили во вьюшки надстройки.

— Четвертый швартов — принять!

Теперь лодку удерживал у пирса один лишь носовой швартов, и течение уже начало разворачивать корму «Блэкфина». Адмирал все рассчитал правильно и, когда корма отошла от причала, приказал:

— Первый швартов потравить! — и Сторджису: — Самый малый назад!

Старшина со звоном двинул ручку машинного телеграфа, и глубоко под ногами у стоявших на мостике взревели дизеля. Слабина швартова уменьшилась. Аллен повернулся к матросам на палубе:

— Выбрать слабину! Первый швартов принять! — И когда гибкий стальной трос лег на палубу, приказал рулевому: — Лево руля.

— Есть лево руля! — повторил Сторджис, глянув на аксиометр[17].

— Здесь повнимательней, сэр… — произнес Джордан, увидев, как лодка подалась кормой от причала.

Он еще не успел договорить, как сильное течение подхватило и стало разворачивать «Блэкфин».

— Правый табань! Лево руля! Малый вперед! — скомандовал Аллен, с тревогой оглядываясь из-за ветрозащитного экрана на корму.

Снизу раздались звонки машинного телеграфа и крики. Корпус лодки задрожал и затрясся, под винтами вспенилась, словно вскипая, вода, но вот корма остановилась, а потом медленно, одолевая течение, пошла ближе к пирсу.

— Стоп машина! — удовлетворенно крикнул Аллен. — Самый малый назад!

Лодка обогнула причальную стенку, не задев ее, и задним ходом выбралась на середину фарватера.

Внезапно Брент заметил, как из клубящегося впереди тумана вынырнула черная тень.

— По правому борту буксир с баржей, пеленг один-шесть-пять, дальность — тысяча! — крикнул он, и в ту же минуту последовал доклад сигнальщика.

— Отлично, — ответил адмирал, бросив быстрый взгляд на баржу.

— «Медовоз», сэр, — сказал Джордан и пояснил: — Ассенизационная баржа. На ней говна столько, что можно бы Каддафи целый год кормить.

— Вижу, вижу. Мы с ней разминемся, — сказал Аллен и крикнул стоявшим на полубаке людям: — Боцман, специальную вахту — вниз!

В ту же секунду палубная команда исчезла в носовом люке и задраила его за собой.

Джордан, не перестававший беспокойно вертеть головой, сказал вполголоса:

— В этой луже, мать ее так, копошится больше судов, чем на Бродвее — проституток!

Когда лодка оставила за кормой док, а впереди в тумане появился пролив, Аллен крикнул:

— Стоп машина!

Вибрация сразу прекратилась, лодка замедлила ход и слегка закачалась с боку на бок, выпускные газы затрещали в воздухе и забулькали в воде.

— Малый вперед! Право руля. — Аллен взглянув на гирорепитер: — На руле! Держать один-девять-ноль. Впередсмотрящие! Повнимательней! Судов — до дьявола, а видимость почти нулевая, — он крикнул в люк у себя под ногами: — Акустик, не слышу доклада о буксире с баржей по правому борту!

— Запеленговали, сэр, — смущенно промямлили оттуда. — Держим.

— Ну, молодцы, раз держите. Поживей только надо соображать.

— Сильные помехи, сэр, — донеслось снизу.

— Ладно, ладно, не зевайте там! А то мы здесь, как в молоке плывем, видимости никакой.

— Курс один-девять-ноль, скорость восемь, — доложил рулевой.

— Так держать.

— Города, сэр, — сказал Джордан, обводя рукой тонущий в тумане берег: — Эллис-Айленд, Либерти-Айленд, Губернаторский остров и статуя Свободы. Радары просто вязнут в помехах.

— Знаю, — ответил Аллен и крикнул в переговорное устройство: — Штурман! Место!

— Начал прокладывать линии положения, сэр, — раздался снизу металлический тенорок Каденбаха. — Считываю показания РЛС. Расчислить курс для прохода узкостей?

— Нет, отставить. Мы сами сориентируемся. — Аллен показал на редеющий туман. — Ну-ка, Брент, дай-ка мне курс в створ между Эллис-Айленд и Губернаторским островом.

Брент, склонившись над гирорепитером, взглянув на визир дальномера:

— Один-восемь-пять, сэр.

— Отлично. Лево руля на один-восемь-пять.

Брент отрепетовал команду о перемене курса Каденбаху.

— Сэр, — донеслось из рубки. — На радаре — судно, пеленг ноль-три-ноль, дальность две тысячи.

— Вижу танкер! — крикнул впередсмотрящий. — Пеленг ноль-три-ноль, дальность две тысячи.

— Он идет постоянным курсом?

— Никак нет, сэр.

Брент, вскинув к глазам бинокль, уставился на огромный танкер, пересекавший им путь.

— Вижу ясно, сэр. Мы разминемся.

Аллен в сердцах стукнул кулаком по ветрозащитному стеклу.

— Чертов туман! Все одно к одному — туман, первый выход, необученный экипаж!

В эту минуту, словно высшие силы услышали адмирала, туман вдруг рассеялся, и в его раздерганных клочьях заиграло утреннее солнце. Аллен вздохнул с облегчением.

Через несколько минут «Блэкфин» уже шел посреди Аппер-Бей и потом, чуть изменив курс, оказался в Нэрроуз. Прямо по носу лежала гавань Нью-Йорка, а за ней — Атлантика, «оперативный простор», — среда обитания подводной лодки, где ей так привольно маневрировать, погружаться и всплывать, поджидать добычу и где, быть может, суждено будет остаться навсегда.

Когда проходили Нэрроуз, Брент видел слева от себя потоки транспорта — больше всего было автобусов — на Бруклинском Белт-паркуэй, а справа — доки и постройки Стэйтен-Айленда. Потом над головой протянулась великолепная арка моста Верразано, и он почувствовал, что нос «Блэкфина» — уже в море: вода перекатывалась через палубу, лодка тяжело поднималась с волны на волну, словно чуяла родную стихию и нетерпеливо рвалась к ней.

Оставив слева Нортон-Пойнт, а справа острова Хоффман и Суинберн, лодка наконец вышла в открытый океан — многоликий, переменчивый и прихотливо-разнообразный. Сегодня он показался Бренту приветливым: разглядывая бескрайнее пустое пространство, лейтенант видел, как с северо-востока медленно накатывают бесконечные ряды величественных и грузных, маслянисто поблескивающих валов, разбивающихся о корпус лодки, а она, тяжеловесная и низкосидящая, то по самую рубку уходила в воду, становясь похожей на выныривающего кита, то лениво подлетала кверху на покатой волне.

На востоке солнце уже ярко горело в чистой голубизне неба, разгоняя остатки рассветного тумана и окрашивая последние его клочья в нежно-акварельные розовые тона. Однако на севере громоздился, уходя вверх тысяч на тридцать футов, длинный ряд грозовых туч, сбитых порывами ветра в плотную серую пелену. Под ними дождевые облака, подобные сланцевым плитам, бесцельно поливали океан водой. Все остальное небо было чистым: лишь кое-где испуганной овечкой пробегало, подгоняемое ветром, прозрачное перистое облачко. Брент, поворачивая голову из стороны в сторону, впитывал все это в себя и чувствовал, как растет в нем и переполняет его безотчетная радость, которой он не испытывал уже несколько месяцев.

Не стесненные больше берегом волны становились выше, снова и снова строя из зеленоватой воды мгновенно разрушающиеся невысокие утесы.

— Полный вперед!

Набрав шестнадцать узлов скорости, приземистая тяжелая лодка на пределе отрицательной плавучести перестала безвольно качаться вверх-вниз на волнах, а, бросая им вызов, резала носом сине-зеленую воду, отбрасывая в обе стороны высокие фонтаны. Волны перехлестывали через полубак, прокатывались по палубе от форштевня до кормы, сердито били в мостик. Брент крепче вцепился в поручень ограждения, поднял капюшон штормовки. Колючие брызги впивались в лицо сотней маленьких стальных стрел, а солоноватый воздух заполнял легкие, вселяя в него ликование, которое дано изведать лишь тем, кто вступает в единоборство со стихией.

— Сэр, не продуть ли цистерну? — сказал Джордан. — Как бы наша старушка не схватила насморк.

Адмирал крикнул вниз:

— Радар! Что там не поверхности?

— Две цели, сэр: пеленг ноль-девять-семь и ноль-восемь-пять, дальность соответственно — восемнадцать и двадцать миль. И еще одна — пеленг два-один-ноль, дальность сорок, — последовал доклад. — Воздух смотреть?

— Нет, — Аллен нажал кнопку переговорного устройства: — Акустик! Начать поиск в режиме кругового обзора. — Немедленно раздались характерные гудочки подводного поиска. — Пусть попрактикуются, — сказал он Джордану.

Тот пробурчал что-то одобрительное.

Аллен повернулся к Сторджису:

— Самый полный вперед!

Рулевой двинул ручку телеграфа до отказа. Четыре могучих двигателя взревели на более высокой ноте, синие клубы дыма вырвались из выхлопных труб, забурлила вода в туче радужной, пронизанной солнцем пены. Схватка с волнами сделалась еще яростнее, форштевень стал теперь не клинком, а дубиной, пустые цистерны издавали низкое гулкое гудение, похожее на удары большого храмового барабана. Белый бурун за кормой протянулся до самого горизонта, полотнища воды взлетали высоко в небо и потоками обрушивались на мостик — все вымокли до нитки. Брент пригнулся за стеклом, крепче вцепился в него, подпрыгивая на палубе, как в седле несущейся карьером лошади. Очень быстро с непривычки заболели мышцы бедер и икр. Упоение исчезло.

Аллен снова нажал кнопку:

— Центральный пост! Показания питометра![18]

— Гидродинамический лаг показывает двадцать пять узлов, сэр!

— Отлично! Машинное отделение!

— Говорит лейтенант Данлэп, сэр. Двигатели и силовые установки работают нормально.

— Отлично. Центральный! Лейтенант Уильямс! Что у вас?

После небольшой заминки раздался голос старшего помощника:

— Все посты работают нормально.

Бешеная скачка ко всеобщему облегчению прекратилась.

— Я бы посоветовал, сэр, сейчас подзаняться с командой, — сказал Джордан.

— Верно, — Аллен повернулся к Бренту. — Сейчас будем отрабатывать атаки и тревоги до посинения. И разумеется, борьба за живучесть корабля — пожар, пробоина, аварии, отказы и все прочее.

— Всплытие-погружение тоже, сэр?

— Да, но «всухую»: цистерны продувать не будем.

— Правильное решение, сэр, — одобрил Джордан.

И битых четыре часа команду мучили учебными тревогами, снова и снова отрабатывая последовательность действий и доводя их до автоматизма. Аллен и Джордан оставили Брента на мостике, потом он спустился на свой пост, а его место по очереди занимали другие офицеры. Аллен и Джордан методично и скрупулезно следили за работой каждого боевого поста, давали «вводные», что-то занося в черные записные книжечки. Наконец, когда солнце покатилось за горизонт, а экипаж находился при последнем издыхании, адмирал снова вышел на мостик и повернул лодку к дому.

— Милый, прости… Сегодня мы не сможем с тобой увидеться…

Брент до боли стиснул телефонную трубку.

— Почему, Дэйл? Что случилось?

— Меня вызывают в Вашингтон. Срочно. Лечу ближайшим рейсом.

— А когда вернешься?

— Не знаю… Не знаю! — голос ее дрогнул.

— Но контора твоя — в Нью-Йорке?

— Да, Брент.

— Значит, вернешься.

— Вернусь… А когда — неизвестно.

Брент стукнул кулаком по ящику таксофона.

— Мы скоро уходим…

— Да, Брент…

— Напиши мне или дай радиограмму.

— Хорошо. Брент… Я хочу тебе сказать: ты очень много значишь для меня. Ты — все! Пожалуйста, будь осторожен.

— Я все время про тебя думаю, Дэйл.

— И еще, Брент… Знаешь… Я люблю тебя.

Крепко прижав трубку к уху, он стиснул челюсти.

— Я знаю, ты не хочешь, чтобы я произносила эти слова… Мы с тобой оба старались избегать их.

— Нет, я хочу, чтобы ты говорила… — Он вздохнул. — И я люблю тебя, Дэйл.

— Я так счастлива, Брент… Мне так хорошо!

— Когда мы увидимся, я сделаю так, что тебе будет еще лучше!

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

— Брент, мне пора… Мне надо бежать…

Выйдя из будки, Брент сунул руки в карманы штормовки и медленно зашагал назад — на «Блэкфин».

Двое суток спустя лодка совершила свое первое погружение. На мостике стояли Аллен, Джордан, Брент Росс и рулевой Сторджис. Погода была идеальной — чистое небо, безмятежно-спокойное море с еле заметным волнением. Легкий, двухбалльный бриз дул с северо-востока. Нервы у всех были натянуты как струны. «Блэкфин» вышел из нью-йоркской гавани и добрался до квадрата, где глубина была около ста фатомов[19].

— Торопиться поначалу не будем, — сказал Аллен Джордану, и старый подводник кивнул в знак согласия. — Всем постам! По местам стоять, к погружению!

Брент, склонившись к люку, ведущему в рубку, отрепетовал команду. В ту же минуту подводники в каждом отсеке, на каждом боевом посту принялись готовить лодку к погружению, задраивая переборки и клапаны и выполняя десятки других операций, предшествующих уходу лодки на глубину. Аллен склонился над машинным телеграфом:

— Докладывать о готовности!

Аллен и Джордан, добиваясь полной, почти балетной согласованности действий, требовали, чтобы свободные от вахты офицеры лично проверяли готовность каждого отсека к погружению вне зависимости от того, сколько зеленых огоньков зажглось на «рождественской елке».

— Носовой торпедный отсек готов! — раздался голос Фредерика Хассе.

— Центральный пост готов! — доложил Уильямс.

Затем сообщили о готовности штурман Каденбах и старший механик Данлэп.

Аллен произнес новую команду, и прижатые к корпусу носовые горизонтальные рули, похожие на исполинские листья, задрожали и стали подниматься, пока их ведущие кромки не оказались в воде под прямым углом к корпусу.

— Впередсмотрящие — вниз!

Оба матроса торопливо скатились с наблюдательной площадки и юркнули в люк. Аллен, оглядевшись по сторонам, заметил, что рули уже слегка задрали нос лодки над поверхностью воды.

— Ну, с Богом! Очистить мостик!

Первым спустился с мостика в рубку Брент, за ним — Джордан. Оба стали перед компьютером управления торпедами. Еще через несколько мгновений Сторджис занял свой пост у штурвала и пульта управления, акустик Пит Ромеро сел перед гидроакустической станцией, телефонист Рэндольф Дэвидсон надел наушники с микрофоном. Старшина второй статьи Тадаси Такигути склонился над прибором радиолокационного обеспечения. Штурман Чарли Каденбах подошел к маленькому прокладочному столу.

Спускаясь последним, адмирал, взявший сегодня на себя обязанности дежурного по кораблю, всей ладонью нажал на ревун боевой тревоги и крикнул:

— Погружение!

Всю лодку заполнил звук, похожий на те, что издавали когда-то клаксоны первых автомобилей: «Оу-у-у! Оу-у-у!» Адмирал, пятясь по трапу, дернул за штертик[20], с металлическим грохотом захлопнул за собой люк и, энергично крутя стальной штурвальчик задрайки по часовой стрелке, герметически закрыл его. Потом сошел по трапу в рубку. Одновременно матросы на посту погружения передвинули рычаги — с лязгом открылись клапаны вентиляции палубных цистерн.

Для проверки герметичности в лодку под давлением стали нагнетать воздух, и Брент почувствовал, как заложило уши.

— Зеленый! — крикнул матрос, следивший за лампочками на панели: зажглись указатели открытия забортных отверстий и приема балласта.

— Добро, — кивнул адмирал и крикнул в центральный пост: — Продуть носовую цистерну! Погружение на шестьдесят четыре фута. Перископ, значит, высунется на два с половиной фута, — добавил он, обращаясь к Джордану.

— Есть шестьдесят четыре фута! — отозвался энсин Бэттл и, склонившись к своим рулевым-горизонтальщикам, стал что-то им тихо втолковывать.

Аллен обернулся к Чарли Каденбаху, глядевшему на карту и вертевшему в руках параллельную линейку.

— Штурман, глубина под килем?

— Сто десять фатомов, сэр.

Брент слышал, как гудит воздух, вытесняемый из главных цистерн устремившейся туда забортной водой, как зажужжали генераторы. Лодка наклонилась. Вода, забурлив, поглотила мостик и рубку, сомкнулась за зелеными стеклами маленьких иллюминаторов. Лодка погрузилась, и в отсеках мгновенно установилась странная тишина: еще сильнее заложило уши, и несмотря на включенную вентиляцию, в главном посту, тесно заполненном людьми, сразу стало жарко и душно, запахло потом. В красноватом свете походных ламп лица приобрели неестественный розовый оттенок.

— Прошли пятьдесят футов, — крикнул наверх Бэттл.

— Продуть кормовую и выровнять. Средний ход.

— Есть продуть кормовую…

— Так. Перископ поднять!

Уильямс нажал на свисающую с верхней переборки кнопку на длинном проводке — послышался металлический щелчок реле, и стальная труба, погромыхивая подшипниками, скользнула вверх по своей шахте.

— Шестьдесят четыре фута, сэр, — доложил Бэттл.

Аллен согнулся, ухватил вылезшие из шахты ручки, расщелкнул их наподобие перекладины креста, приник к резиновому наглазнику окуляра и стал плавно распрямляться, одновременно поднимая перископ и описывая вместе с ним полную окружность.

— Ничего, — со смешком кивнул он Джордану, сделав шаг от перископа.

С повадкой опытнейшего подводника тот привычно взялся за ручки перископа и взглянул в окуляр. Потом перевел увеличение с полутора единиц до шести, повернулся и стал что-то пристально рассматривать справа по борту.

— Вы не правы, адмирал, — заметил он, уступая тому место. — Взгляните на горизонт: у нас гости.

— А-а, «медовоз», — сказал Аллен.

— Вам не приходилось, сэр, топить транспорт говна? — как ни в чем не бывало осведомился тот.

— Что?

— Почему бы нам не предпринять учебную атаку? Баржа делает не больше пяти узлов. — Он обвел рукой вокруг. — Идеальные условия для совершенствования боевой выучки и огневого мастерства: море тихое, небо чистое, команда… Гм! Ну, о команде и говорить нечего! Давайте-ка засадим дуру в ассенизационную баржу.

Аллен, причмокнув в предвкушении губами, ладонью прижал кнопку, и сейчас же по лодке разнесся сигнал боевой тревоги. Когда Брент подскочил к КУТу[21] и повернул тумблер включения, Аллен уже поднял командирский перископ.

Уильямс как помощник командира, руководящего атакой, стоял напротив Аллена, считывая показания дальности и пеленга на перископе. Дэвид Джордан занял место рядом с рулевым, чутко вслушиваясь в каждую команду, зорко всматриваясь в каждое движение Сторджиса. По знаку адмирала Чарли Каденбах уже скатился по трапу в центральный пост и прокладывал курс «Блэкфина». Дышать в рубке стало чуть легче.

Брент обвел взглядом сосредоточенные лица вокруг: здесь, в тесном — длиной всего шестнадцать и шириной восемь футов — отсеке рубки, на главном командном посту лодки собрались те, кто должен был направлять смертоносный удар. Для того чтобы эти шесть или семь человек, сгрудившихся в стальной каморке, могли произвести торпедный залп, и работал весь остальной экипаж «Блэкфина», беспрекословно повинуясь малейшему знаку высокого седого старика, припавшего к окуляру перископа, и твердо зная, что от него, от его решений зависит — жить им или умереть.

— ГКП готов, — доложил Уильямс.

— Отлично.

— Носовой торпедный отсек готов, первое и второе машинные отделения готовы, носовой аккумуляторный отсек готов, — репетовал Дэвидсон звучавшие в его наушниках доклады БЧ.

Брент глядел на свой КУТ, издававший приглушенное басовитое гудение: он уже оценил достоинства этого незамысловатого счетно-решающего устройства, его умение выдавать варианты решений и схематическую диаграмму атаки, его способность определять положение лодки относительно цели, вычислять гироскопический угол торпеды, наводить ее на цель и по электрическим цепям передавать команду в торпедный отсек.

Верхняя панель компьютера была черного цвета, около четырех футов высотой, с двенадцатью круглыми калиброванными шкалами, ярко светившимися изнутри: «Скорость цели», «Длина цели», «Цель», «Курсовой угол цели», «Лодка», «Курс лодки», «Время» и другие.

Брент вместе с остальными — теми, кто стоял сейчас в рубке, готовясь к атаке, — много часов провел у этого прибора во время учебных тревог. Он научился оживлять двенадцать окошечек и, повернув расположенные под ними восемь маленьких тумблеров, закладывал в машину сведения о предполагаемой цели и о собственных курсе и скорости, а потом ждал, когда вспыхнет красный огонек и машина выдаст решение, которое будет означать неминуемую гибель вражеского судна и мучительную смерть ничего не подозревающего экипажа.

— Лодка к бою готова, — доложил Дэвидсон.

— Добро, — ответил адмирал, не отрываясь от окуляра. — Перископ убрать. — Он отступил от перископа и потянул к себе висевший на верхней переборке микрофон. — Внимание! — сказал он. — Сейчас мы с вами произведем имитацию торпедной атаки на буксируемую из гавани баржу. Хотя залпа не будет и торпед у нас на борту нет, действовать и выполнять команды надлежит как в бою, то есть точно, четко и быстро. — Он обвел всех глазами. — Так, поехали! Право на борт, держать два-шесть-ноль.

— Есть право на борт, держать два-шесть-ноль, — отозвался рулевой.

— Перископ поднять! Старший помощник, приготовиться взять пеленг! — он снова припал к окуляру.

Реджинальд Уильямс, стоявший с противоположной стороны перископа, всматривался туда, где вертикальный волосок перекрестья прицела соответствовал появившемуся наверху азимуту.

— Ноль-восемь-ноль, — прочел он.

Брент вложил эти данные в компьютер.

— Мачтовая антенна у нее короткая, — сказал Аллен. — Высота всего двадцать пять футов. А общая высота от ватерлинии до топа — около сорока пяти. — Его рука скользнула к маленькому колесику сбоку от перископа, повернула его сначала резко, а потом медленно, совмещая раздвоенное изображение в дальномере. — Дальность!

— Восемь-пять-пять-ноль, — сказал Уильямс, читая показания прибора, появившиеся на уровне мачты.

Брент повторил свою операцию.

— Перископ убрать! — скомандовал Аллен, делая шаг назад. — Курсовой угол цели никуда не годится — широкий и плоский. Вправо тридцать!

— Начальная дальность восемь пятьсот, — сказал Брент. — Скорость пять.

Уильямс, сверившись с показаниями своего прибора, кивнул.

— Сколько узлов мы даем в воде?

— Четыре, сэр, — ответил рулевой Сторджис, взглянув на лаг.

— Полный вперед! — крикнул Аллен в люк. — Центральный, глубина шестьдесят пять футов. — Послышались звонки машинного телеграфа, и гул электромоторов усилился. — Эту обсервацию сделаем быстро. Приготовиться! Перископ поднять!

Аллен, обхватив ручки перископа, кружился вместе с ним, стараясь, чтобы линзы были над поверхностью как можно меньше времени. — Дальность! Пеленг! Перископ убрать!

— Ноль-шесть-ноль, сэр! Дальность — шесть пятьсот.

— Так. Наша скорость?

— Девять узлов, сэр.

— Сколько перископ был над водой?

— Девять секунд, сэр, — ответил акустик, глянув на хронометр.

— Так. Отлично. Средний вперед! Первый, второй, третий, четвертый торпедные аппараты — товсь!

Прошла почти целая минута, прежде чем последовал доклад о готовности, и еще несколько минут стояла тишина. Наконец Аллен рявкнул:

— Открыть выходные люки! Последняя обсервация! Перископ поднять! — Снова с шорохом скользнула вверх стальная труба. — Пеленг! Дальность!

— Ноль-семь-ноль, дальность — две пятьсот.

— Курсовой угол — ноль-восемь-пять, — Аллен отступил от перископа. — Убрать!

Брент, колдовавший над КУТом, оторвался от него и с торжеством объявил:

— Есть! — Дальность, замеренная перископом, была введена в компьютер.

Вспыхнула красная лампочка, означавшая, что сработал механизм, вырабатывающий угол гироскопического прибора, и можно было произвести пуск в любую минуту.

— Торпедные аппараты с первого по четвертый… Глубина восемнадцать футов, скорость средняя… Залп!

Уильямс подскочил к пульту управления огнем — длинной металлической коробке с десятью окошечками, четыре из которых светились красным. Под ними шли ряды тумблеров, а еще ниже находилась «залповая кнопка» — поршень, снабженный круглой латунной головкой, изогнутой по форме человеческой руки. Уильямс изобразил, что включает тумблер и нажимает кнопку.

— Первая! — крикнул он в микрофон.

— Есть пуск! — ответил телефонист.

Выждав несколько секунд, Уильямс еще трижды повторил «пуск».

— Все торпеды накрыли цель, — с улыбкой объявил Джордан. — Отказов и отклонений с курса не было, ни одна не взорвалась по дороге. Вам! Вам! Вам! — крикнул он под общий смех. — Поздравляю, ребята! Говновоз пошел ко дну. Смело можете малевать на рубке… Только вот что? Как изобразить потопленный вами груз?

— Штурман! — наклонившись над люком, крикнул Аллен. — Рассчитайте обратный курс!

— Есть, сэр! Предлагаю три-пять-ноль.

— Право руля на три-пять-ноль!

Сторджис, повернув штурвал и взглянув на индикатор перекладки руля, отозвался:

— Есть право на три-пять-ноль!

— Малый ход. По местам стоять, к всплытию!

Команда разнеслась по лодке. Аллен обернулся к Ромеро:

— Акустик, пеленг буксира и баржи.

Пит, плотнее прижав наушники, подался вперед, вглядываясь в экран:

— Пеленг три-ноль-ноль, дальность — тысяча двести ярдов.

— Поднять перископ! — Аллен описал вместе с ним полную окружность, замер, уставившись вправо по носу и удовлетворенно пробурчал: — Молодец, акустик! — Перископ убрать. Всплытие, всплытие, всплытие! — крикнул он в люк.

Раздался ревун, и следом крик Бэттла:

— Продуть носовую цистерну! Вверх — шесть градусов.

Посвистывающий под высоким давлением воздух, вытесняя воду, стал заполнять балластные цистерны. «Блэкфин» вздрогнул и задрал нос.

— В центральном! — крикнул Аллен в люк. — Приготовиться к запуску четырех главных двигателей! Пойдем на шестнадцати узлах. — Повернувшись к Бренту, он мотнул головой в сторону люка. — И вы приготовьтесь, мистер Росс.

Брент поднялся на три ступеньки по трапу, взялся за штурвальчик задрайки, оказавшейся у него прямо над головой. Он слышал, как шумит вода, скатываясь с рубки. Снизу долетел отсчет Бэттла:

— Пять футов… четыре… три…

— Отдраить!

Брент крутанул штурвальчик и чуть-чуть приподнял крышку люка.

— Давление три восьмых дюйма, — крикнул Бэттл, сообщая о том, что давление внутри лодки было немного выше, чем за бортом. — Два фута!

— Открыть люк! Второму машинному отделению — запустить двигатели!

Брент полностью отдраил люк, отодвинул страховочную защелку и, с усилием растянув массивную стальную пружину противовеса, откинул тяжелую бронзовую крышку, звонко лязгнувшую о сталь палубы. Его обдало струей свежего воздуха. Он выбрался наверх, на мостик, с которого еще скатывались потоки воды. За ним последовали Аллен, Джордан, двое впередсмотрящих и рулевой — старший матрос Джей Оверстрит. Он стал к штурвалу, остальные вскинули к глазам бинокли.

— Курс три-пять-ноль. Так держать!

— Есть так держать!

Аллен, оглядев горизонт, крикнул вниз:

— Открыть главный индукционный клапан! — И скомандовал Оверстриту: — Средний вперед!

С глухим стуком открылся индукционный клапан, находившийся ближе к корме между мостиком и «курилкой». Раздался рев включившихся двигателей, и «Блэкфин», обретя новые силы, рванулся вперед.

Затем где-то в недрах лодки раздался резкий металлический лязг и следом пронзительный вопль, который мог бы издать дикий зверь, схваченный стальными челюстями капкана: это по приказу адмирала воздух под высоким давлением устремился в главные балластные цистерны, вытесняя воду. Из кингстонов по обеим сторонам носа ударили пенные струи. Лодка, вздрагивая, стала медленно приподниматься над поверхностью.

Буксир и баржа проплыли по правому борту всего в тысяче ярдов. Джордан помахал вслед:

— Воображаю, как удивились эти моряки.

Брент и адмирал рассмеялись, но в эту минуту снизу донесся голос Тадаси Такигути:

— Сэр, слева по носу в тысяче ярдов еще три судна. Пеленг двух прежних: два-ноль-ноль, дальность — четырнадцать миль, один-три-пять, дальность двадцать три мили, а трех новых — три-пять-пять, дальность соответственно — тридцать одна, тридцать три, тридцать четыре мили. Выходят из Нэрроуз.

— Пеленг на середину фарватера в канале!

— Три-пять-пять, сэр.

— Отлично. Рулевой, больше влево на три-пять-пять.

Джордан показал на лодку, обведя ее рукой от носа до кормы:

— Идем на поверхности, адмирал, полностью всплыли.

Аллен кивнул и приказал прекратить продувание. Истошный вопль раненого зверя наконец смолк.

Из динамика прозвучал голос старшего механика Брукса Данлэпа:

— Прошу разрешения подзарядить батареи, сэр.

— Разрешаю.

Главные двигатели заработали на более низких оборотах: амперы потекли теперь из 4100-киловаттных генераторов «Эллиот» в аккумуляторные батареи. Аллен повернулся к Бренту:

— Твоя вахта? — судя по голосу, он был в приподнятом настроении.

— Так точно, сэр.

— Ну, заступай, лейтенант. Курс три-пять-пять, скорость двенадцать. Я пойду прилягу. Как пришвартуетесь, разбуди.

— Есть разбудить, сэр.

Аллен и Джордан скрылись в люке.

10

Вся следующая неделя была заполнена изнурительными учениями. «Блэкфин» ежедневно выходил в океан или на траверз Лонг-Айленда и отрабатывал атаки, погружения, маневры. Лодке был придан эскадренный миноносец, попеременно выполнявший роли объекта и субъекта нападения. Часами лодка находилась под водой с выключенными двигателями, пережидая имитацию атаки глубинными бомбами, дважды адмирал Аллен клал ее на грунт, и моряки стояли на боевых постах молча, слушая шум винтов эсминца, прочесывавшего этот квадрат в нескольких сотнях футов над их головами и бросавшего глубинные бомбы. Две «накрыли» мостик.

— Ну-ну, ребята, — ухмыльнулся по этому поводу Джордан. — Поздравляю. Считайте, каждый заработал Морской крест и удостоился благодарности императора — посмертно.

Никто не рассмеялся его шутке.

Команда, набираясь опыта и сноровки, стала действовать, как части хорошо пригнанного и смазанного механизма. Однако самого адмирала не раз сбивали с толку противолодочные зигзаги эсминца, и он выставлял перископ не вовремя. Брент, Уильямс, Хассе, Каденбах и Питтмэн по очереди занимали место у командирского перископа. Брент с его прирожденным инстинктом охотника стал относиться к перископу как к продолжению собственных глаз и делал большие успехи, опережая остальных: зигзаги преследователя ни разу не обманули его — он безошибочно определял генеральный курс эсминца.

Хуже всех дела были у Хассе и Питтмэна. Оба отличались медлительностью, и, когда атаку вел кто-нибудь из них, Бренту приходилось подолгу томиться бездельем, стоя перед своим КУТом. В эти минуты мысли его неизменно возвращались к Дэйл: она появлялась перед ним до галлюцинаций зримо и осязаемо, он чувствовал под пальцами ее тонкие шелковистые волосы и ощущал рядом с собой ее тело. Приходилось встряхивать головой, отгоняя наваждение, и пристально вглядываться в КУТ, хотя он давно уже знал наизусть все, что было написано на пластинке, вделанной в переднюю панель прибора:

Главное управление вооружения ВМС США

Изд.З Мод.З

Контракт WXSD—13913 Серия № 240

Инсп. Е.К.В № 291807

Дата выпуска: 1944

«Арма Корп.» Бруклин. Н-Й.

А как-то раз он поймал себя на том, что напряженно размышляет об инспекторе Е.К.В. Кто это был — въедливый старичок или толстая дама средних лет? Да нет, конечно, это очаровательная юная девушка, и возлюбленный ее служил на флоте. Она выполняла свой долг, проверяя надежность этого орудия смерти… И приближала миг желанной встречи. Брент громко расхохотался и покраснел, когда на него обернулись другие офицеры.

На четвертый день погрузили боеприпасы и двадцать четыре торпеды «Марк-48». По Женевским соглашениям между СССР и США все системы наведения были запрещены, и на торпеды были поставлены контактные взрыватели и новые цепи, позволявшие управлять залпом по КУТу. Для пробы одну торпеду с холостой боеголовкой выстрелили из аппарата «Марк-68»: она ушла на нужной глубине и с нужной скоростью, не отклоняясь от курса. Оснащенная газопоршневым двигателем, предназначенная для поражения новых ударных советских субмарин, торпеда обладала дальностью тридцать миль и делала пятьдесят пять узлов.

— Невероятно, — сказал после пуска адмирал Аллен. — Рядом с ней «Марк-14» просто-напросто металлолом.

На пятый день корпус и надстройку лодки обработали новым противорадарным звукопоглощающим материалом — толстым слоем вещества, похожего на упругую густую краску. Его разработали в авиационных исследовательских фирмах для бомбардировщиков-«невидимок».

— Отпугивает радары, как комаров, — сказал в кают-компании Аллен. — Наши флотские ученые модифицировали это покрытие, и теперь оно искажает эхо-сигналы до полной неузнаваемости. Оно оказалось эффективнее тех эхопоглотителей, которые ставят на новейшие атомные лодки.

— С вашего разрешения, сэр, — вежливо возразил Уильямс, — я принимал участие в этих разработках… Эффективность довольно низкая.

— Ваша правда, Реджинальд, — кивнул адмирал. — Не все получилось, как задумывали. И все же оно путает и рассеивает радарное излучение. А у «Блэкфина» такой низкий силуэт, что нащупать нас почти невозможно.

— Почти! — в один голос сказали Брент и Уильямс.

…Брент каждый вечер звонил Дэйл. Трубку никто не брал. Неужели он потерял ее? Неужели она исчезла из его жизни? Но ведь в последний раз она призналась, что любит его… И он сказал, что любит ее. А так ли это? Он не знал — не знал прежде всего потому, что это неуловимое чувство было ему пока неведомо. Конечно, он с каждым днем все сильнее привязывался к ней. Конечно, ему было досадно, тоскливо и грустно, когда он не мог с нею увидеться. Можно ли это назвать любовью? Брент пожал плечами. Какая разница, если на корме одного из ливийских миноносцев уже, наверно, лежит ответ на все его недоуменные вопросы — шестисотфунтовая глубинная бомба?

На шестой день шифровальщик Дон Симпсон вызвал Брента в радиорубку. В руках он растерянно вертел распечатку:

— Бессмыслица какая-то, мистер Росс, — сказал он. — Шестьдесят две группы, и ни одна из наших программ их не берет. Вылезла из шифратора. Наверно, это новый код.

Брент стал изучать депешу. Первую группу составляли пять букв «С», остальные были цифровыми. И время передачи по Гринвичу, напечатанное в верху листка. Его охватило радостное волнение: это и в самом деле был новый код — совершенно секретный, разработанный израильтянами и ЦРУ и предназначенный только для сил, находящихся в прямом подчинении адмирала Фудзиты. Русские и арабские компьютерные дешифраторы с ходу были бессильны разгадать его, но, когда к решению со всей своей неимоверной мощью подключатся центры декодирования в Москве, Дамаске и Триполи, ключ наверняка будет найден. Это вопрос времени, но время в данном случае решает все.

— Шифр «С», — сказал он Дону. — Мой личный и любимый.

Он унес листок к себе в каюту, достал из шкафа маленький, но мощный портативный компьютер, поставил его на стол. Быстро набрал на клавиатуре восьмизначный цифровой код, определяемый соответствующей фазой луны и временем передачи по Гринвичу, и добавил «три». Компьютер в тысячную долю секунды воспринял информацию и высветил на мониторе: «Готов к расшифровке».

Брент набирал цифры, и по дисплею буква за буквой поползли строки:

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

091736Z — 27649

ОТ: КОМ. АВ ЙОНАГА. КОМУ: КОМ. ПЛ БЛЭКФИН

РЕМОНТНО-ВОССТАНОВИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ АРАБСКОМ АВ СУРАБАЕ ЗАВЕРШЕНЫ. ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ ВЫХОД КУРСОМ АТОЛЛ ТОМОНУТО СОЕДИНЕНИЕ ГЛАВНЫМИ СИЛАМИ УДАРНОЙ ГРУППЫ СОСТАВЕ ОДНОГО АВ ДВУХ КР ДВЕНАДЦАТИ ЭМ ДВУХ ТАНКЕРОВ ТРЕХ ПЛАВБАЗ.

ПОЛУЧЕНИЕМ СЕГО БЛЭКФИНУ НЕМЕДЛЕННО ИДТИ КУРСОМ АТОЛЛ ТОМОНУТО ПЕРЕХВАТА И УНИЧТОЖЕНИЯ АРАБСКОГО АВ.

Брент откинулся на спинку кресла и рассмеялся:

— Всего-то? Узнаю Фудзиту. — Смех замолк, когда он вспомнил изречение из «Хага-куре», которое так любил цитировать адмирал: «Размышлять о неизбежности смерти следует ежедневно… Всякому надлежит каждый день предаваться мыслям о смерти от стрелы, копья, меча, гибели в морской пучине и огне, о добровольном уходе из жизни, то есть харакири. Всякий каждый день должен представлять себя мертвым. Таков путь самурая».

Помрачнев и крепко сжав челюсти, он распечатал шифротелеграмму, оторвал полоску бумаги с текстом от рулона и направился в каюту Аллена.

Часом позже за столом в тесной кают-компании собрались все восемь офицеров. Проворный Пабло Фортуно поставил перед каждым по кружке дымящегося кофе и исчез. Адмирал Аллен подошел к висящей на переборке карте:

— Джентльмены, — начал он. — Пришло время показать, что денежное содержание выплачивается нам не за красивые глаза.

Он прочел вслух расшифрованную депешу от Фудзиты, по кают-компании прошел сдержанный шумок. Офицеры подались вперед. Аллен взял указку и повел ею по западной части Тихого океана.

— Атолл Томонуто — западная оконечность Каролинских островов. Появления противника следует ожидать там примерно через пять недель. Состав эскадры вам известен: два авианосца, два крейсера, дюжина миноносцев. Многовато даже для «Йонаги» — шансы неравные. Надо бы их уравнять.

Послышались одобрительные возгласы. Аллен передвинул кончик указки к Марианским островам.

— Здесь, как вам известно, на Сайпане и Тиниане арабы сооружают свои авиабазы. Сами понимаете, угроза для «Йонаги» и для всей Японии создается смертельная. Удастся Каддафи этот шаг — он, не задумываясь, сделает следующий и примется за Соединенные Штаты. Вы все это знаете не хуже меня, а иначе бы вы здесь не сидели. Вопрос формулируется просто: если сумеем пустить на дно авианосец, остальных «Йонага» сможет отогнать и рассеять.

— Всего-навсего «отогнать и рассеять»? — осведомился Хассе.

— Да. Чтобы покончить с этой нечистью навсегда, нужна десантная операция на Сайпан и Тиниан. Силы и средства мы готовим.

— Наши войска брали эти острова во время Второй мировой войны, — заметил Бэттл.

— Как же, — улыбнулся адмирал. — Было дело. Я сам там воевал. — Он снова повернулся к карте. — Мы с лейтенантом Каденбахом прикинули маршрут. Общая протяженность — семь тысяч восемьсот миль. Сначала пойдем к югу от Нью-Йорка к Антильским островам, вот сюда. Потом курсом на юго-запад и проливом Мона между Доминиканской республикой и Пуэрто-Рико войдем в Карибское море.

— С какой путевой скоростью пойдем, сэр? — спросил Питтмэн.

— Двадцать один узел. — Питтмэн присвистнул, а Аллен обратился к Данлэпу: — Что нам на это скажет старший механик?

— Нашим новым «Фэрбенкс-Морзе» такая скорость вполне по плечу, сэр, — ответил тот.

— Итак, снова на юго-запад через Карибское море к Панаме и оттуда — на запад, к Перл-Харбору, где мы заправимся и пополним запасы. — Повернувшись к столу, он постучал указкой о палубу. — Последние двести восемьдесят миль — и мы входим в зону нашего патрулирования на траверзе атолла Томонуто.

— Расчетное время прибытия, сэр?

— Через двадцать суток, считая сегодняшний день.

— Сколько входов в гавань Томонуто? — спросил Роберт Оуэн.

— Два. Но глубоко сидящие суда могут войти и выйти только через один. — Аллен кивнул Чарли Каденбаху, и штурман повесил рядом с картой Тихого океана карту Томонуто. — Если верить лоции, атолл — неимоверной величины: восемнадцать миль длины, около шести с половиной — в самой своей широкой части. Геометрически правильный эллипс. Окружен цепью коралловых рифов, самые крупные из которых представляют собой вытянутые в длину узкие острова. Кое на каких достаточный слой почвы, чтобы там росли кокосовые пальмы. Издали это похоже на мираж в пустыне. Идеальная якорная стоянка. — Он вздохнул. — На Маршалловых, Гилбертовых, Каролинских островах десятки таких естественных и лучших в мире бухточек, и любая может принять какое угодно судно. Когда я в сорок пятом служил под командованием адмирала Нимица, мне самому не раз приходилось отстаиваться на якоре в нескольких таких природных гаванях.

Он двинул указку к разрыву в коралловом поясе:

— Мы расположимся вот здесь, как раз на выходе. Днем будем патрулировать в погруженном состоянии, а ночью всплывать, чтобы подзарядить батареи. При скорости в три узла и минимальной нагрузке на двигатели нам хватит топлива на пять месяцев патрулирования. Гораздо хуже будет с продовольствием. Арабы, конечно, поразительно беспечный народ, но все же миноносец с радиопеленгатором у входа в бухту на якорь поставят вот здесь. Не исключено, что один или два будут патрулировать там же и проводить гидроакустический поиск в пассивном режиме.

— Не хватит нам горючего, сэр, — сказал Бэттл. — Они могут и полгода на якорях проторчать.

— «Йонага» позаботится о том, чтобы они не слишком засиживались на атолле.

— То есть?

— Как только мы войдем в зону патрулирования, сейчас же дадим радиограмму на «Йонагу», и он двинется курсом на юг. Арабам, чтобы не попасть под налеты ее палубной авиации — сами понимаете, каково отбиваться от самолетов, стоя на якорях и не имея возможности маневрировать, — волей-неволей придется выбираться оттуда. — Он откинул со лба длинную седую прядь. — На это весь наш расчет. — Он хлопнул указкой по столу — и раздался резкий, как пистолетный выстрел, звук. — Тут мы и всадим торпеду в авианосец, а повезет — в оба.

Снова послышались возгласы одобрения, которые прервал голос Питтмэна:

— Сэр, а что если события будут развиваться по наихудшему сценарию? Представим, что «Йонага» затонет или не выйдет в точку рандеву. Энсин Бэттл прав: горючее у нас кончится, а от Томонуто до Японии — две тысячи миль.

— Верно. На этот случай ЦРУ вот здесь, на северной оконечности архипелага Палау, держит танкер. Он замаскирован и стоит в Коссоле на якоре. От нашего квадрата это всего триста восемьдесят миль: дойдем и заправимся.

— Правительство Палау даст согласие на наш заход?

— Они посмотрят на это сквозь пальцы. Джентльмены, приказываю готовить лодку к походу. Через час сниматься со швартовов. Все свободны.

Оживленно переговариваясь, офицеры потянулись к выходу из кают-компании. Из камбуза выскочил Пабло Фортуне и метнулся в столовую, где, размахивая руками, принялся пересказывать ошеломительные новости десятку матросов.

…«Блэкфин» в туче водяной пыли и пены шел курсом на юг, делая двадцать один узел. Хотя поход был смертельно опасным, почти самоубийственным, Брент, оказавшись в открытом море на захлестываемом волнами мостике лодки, мчавшейся как бешеный бык, испытывал ликующее чувство. Он засмеялся и крепче вцепился в ветрозащитный экран, а многоликая, переменчивая стихия без передышки обрушивала на стальной корпус новые тяжкие удары волн.

Когда пересекли тридцатую параллель, пришлось еще прибавить ходу, чтобы преодолеть Гольфстрим, скорость которого была три узла. Небо потемнело, и в течение многих дней солнце светило тускло и мутно, и Брент то и дело слышал, как чертыхается штурман Чарли Каденбах, которому никак не удавалось «взять солнце» в рассветных и вечерних сумерках. По Женевским соглашениям, «Блэкфин» не имел права нести на борту современную ИНС[22].

Верхнюю ходовую вахту несли четверо впередсмотрящих — по числу сторон света, — рулевой и вахтенный офицер. Все шестеро были в штормовых куртках и не расставались с биноклями: было вполне вероятно, что арабская субмарина типа «Зулус» или «Виски» подкарауливает их в засаде. На противолодочные зигзаги времени не было, и Аллен, рассудив, что лучшая защита от притаившейся лодки — это скорость, всецело положился на мощь четырех силовых установок «Блэкфина» и на острое зрение вахтенных на мостике. От них требовали постоянной бдительности и настойчиво объясняли приметы опасности — обтекаемый, почти сливающийся с водой темный корпус, тонкий штырь перископа или таинственная полоска, с быстротой молнии мелькнувшая на поверхности воды. Лодка шла без ходовых огней, и мостик ночью освещался лишь слабой лампочкой гирорепитера и красновато-мглистым свечением из открытого люка, ведшего в рубку. В качестве меры предосторожности все водонепроницаемые переборки были задраены, и лодка в любую минуту была готова к срочному погружению. Чуть только радар засекал впереди какое-либо судно, «Блэкфин» отворачивал далеко в сторону, избегая встречи.

Когда вошли в «лошадиные широты», ветер стал резко и беспричинно менять направление: то швырял в лицо сорванные с волн колючие брызги белой пены, похожей на вату из продранного тюфяка, а то гнался за лодкой и тогда не чувствовался вовсе. На подходе к Антильским островам и дальше к юго-западу небо затянула густая пелена кучевых облаков, сбивавшихся в угрюмый ком черно-серых грозовых туч. Море стало похоже на расплавленный свинец. Близился шторм.

К югу от экватора ураган погнал на них огромные водяные горы: лодка таранила их и пробивала насквозь, вздымая высокие, как после взрыва торпеды, столбы воды. Вода прокатывалась вдоль всего корпуса, закрывала его целиком, словно лодка погружалась, захлестывала потоками мостик и через закрытый, но не задраенный люк проникала в рубку. За каждой водяной горой следовала пропасть, в которую соскальзывал «Блэкфин», и обнажавшиеся винты ввинчивались в воздух — тогда все тело лодки сотрясала крупная дрожь: каждый болт, каждая заклепка ходили ходуном. Слетев вниз, как лыжник по склону, субмарина на миг оказывалась в долине между гор, где стихал ветер, но в этом безмолвии вздымавшийся впереди очередной водяной утес внушал еще большую угрозу. И снова лодка, задирая нос, таранила нового врага, и все повторялось сначала.

К счастью, в проливе Мона, между Санто-Доминго и Пуэрто-Рико шторм стал постепенно стихать, перемещаясь к югу и западу и оставляя за собой безмятежно голубое небо и спокойное море. Введя лодку в пролив, ближе к берегу Санто-Доминго, Аллен, чье настроение было под стать благостному штилевому морю, сказал:

— Эспаньола, жемчужина Антильских островов. Живая история: испанские галеоны, груженные золотом, Дрейк, Морган, Кидд, капитан Блад — кто здесь только не плавал!

— А теперь плывет «Блэкфин».

Адмирал рассмеялся:

— Ты прав, Брент. А теперь плывет «Блэкфин».

Лодке потребовалось двое суток, чтобы пересечь Карибское море, потрясшее Брента своей красотой и показавшееся после штормовой Атлантики особенно мирным, теплым и ласковым. Кротость эта, однако, была обманчива: и здесь в считанные минуты начинались яростные штормы. Впрочем, к их лодке море отнеслось благосклонно.

Сияющим утром они входили в Кристобаль, порт на карибской стороне Панамского канала. Миновав волнорез и продвигаясь в залив Лимон, они заметили, что маяк на берегу «окликает» их. На мостик был вызван Пит Ромеро, просигналивший ответ.

— «Вход в канал разрешен, — читал он адмиралу световые сигналы. — Возьмите на борт лоцмана».

В эту же минуту впередсмотрящий крикнул:

— Катер на высокой скорости, пеленг три-два-пять, дальность тысяча!

— Добро. Стоп машина! — приказал адмирал. — Палубной команде приготовиться принять катер с левого борта.

Вдоль лодки скользнул маленький быстроходный катер, и по штормтрапу на палубу, а с нее на мостик поднялся невысокий смуглый человек — явный латиноамериканец — и, топорща дружелюбной улыбкой черные усы, представился:

— Педро Гарсия.

Мельком глянув на гирокомпас, он продолжал:

— Предлагаю курс один-семь-ноль, малый ход.

— Добро, — Аллен кивнул Бренту, который был в этот день дежурным по кораблю.

Тот отдал приказ, и «Блэкфин» медленно двинулся к первому шлюзу. Гарсия, показав на него, произнес с гордостью:

— Ему уже больше семидесяти лет, а все еще остается одним из чудес света. Его строили полмиллиона человек в течение десяти лет.

«Блэкфин» вплыл в огромную шлюзовую камеру — тысяча футов длины на сто десять футов ширины, — и ворота закрылись за ним. Покрытая водорослями вода заполнила камеру, подняв лодку на восемьдесят два фута выше уровня моря.

Потом открылись шлюзовые ворота в противоположном конце, и «Блэкфин», взревев двигателями, двинул к югу, а потом к востоку, петляя между островками и сворачивая в узкие проходы между холмами. Стояла невыносимо влажная и душная жара. Брент то и дело менял курс:

— Да, господин лейтенант, на пятидесятимильном участке двадцать три раза приходится перекладывать рули, — сказал Гарсия, глянув в дальномер.

Наконец они вошли в шлюз «Мирафлорес» и опустились на уровень Тихого океана. Потом был короткий бросок в гавань Бальбоа, где Гарсию подобрал лоцманский катер.

— Vaya con Dios! С богом! — попрощался он, сходя по штормтрапу.

Аллен и Брент помахали ему вслед. Потом адмирал повернулся к лейтенанту:

— Держать один-восемь-ноль и идти средним ходом, пока не оставишь по правому борту этот мыс и острова. Я пойду к штурману. Когда минуешь их, доложи — сообщу курс на Перл-Харбор.

— Есть, сэр, — ответил Брент, и адмирал спустился в рубку.

Двигаясь на северо-запад, курсом на Гавайские острова, по спокойному морю, под затянутым плотной пеленой облаков небом, лодка несколько раз попадала под короткие, но яростные ливни. За все время «Блэкфину» лишь дважды встречались суда, оба были сухогрузами.

В трехстах восьмидесяти милях от Гавайев, на десятый день после выхода из Панамского канала, их заметил гидросамолет базовой патрульной авиации «Мартин», снизился и изящно, как чайка, стал кружить над лодкой. Хотя Брент приказал Дону Симпсону и его помощнику старшине второй статьи Гороку Кумано включить систему связи «мостик — мостик», вызова не последовало. Вместо этого, четырежды облетев лодку, «Мартин» «окликнул» ее — из кабины высунулась рука и моргнул сигнальный фонарь. Когда Пит Ромеро немедленно отозвался условной вспышкой, бомбардировщик ушел к западу и скрылся из виду.

— Какая высокая бдительность! — усмехнулся Аллен. — Научились все-таки.

Через два часа старшина первой статьи Мэтью Данте — светловолосый молодой электронщик из Калифорнии, отвечавший на лодке за радиоэлектронную борьбу — вызвал Брента из радиорубки в центральный пост, к пульту РЛС:

— На сверхвысоких и высоких частотах эфир просто забит всяким мусором — даже какая-то станция из Лос-Анджелеса с позывными KFI поминутно влезает, — но что-то большое пытается пробиться сквозь все это, — отведя один наушник, он показал на экран, где между двух мигающих огоньков ровным красным светом загорелась третья лампочка. — Вот он! Ого! Пять тысяч пятьсот мегагерц. По характеристикам — военный корабль. Пеленг ноль-ноль-пять, дальность один-семь-пять, скорость тридцать два узла, идет на сближение. Помехи сильнейшие, но все-таки послушайте, мистер Росс, — он тронул тумблер, и из прикрепленного на переборке динамика следом за треском разрядов раздались неотчетливые гудки.

— Слышу. Он пеленгует нас?

— Нет, хотя толковому оператору это не составило бы труда. В этом случае гудок стал бы непрерывным. Вы ведь знаете, мистер Росс, что мы можем обнаружить его, прежде чем он получит эхо-сигнал. — Мэтью крепче прижал наушники. — На такой дальности кривизна земной поверхности заставляет его импульсы проходить над нами. Антенна у него, полагаю, футов восемь ширины и на ста футах от ватерлинии. Скорее всего это миноносец класса «Халл»… И все-таки он должен нас подцепить — получить отраженный сигнал… Слабый, но этого достаточно, чтобы засечь нас… Что они, заснули? Или от жары мозги раскисли? Или это наше покрытие так здорово действует? — Он пробежал пальцами по клавиатуре, повернул ручку, и на дисплее вспыхнул зеленый огонек. — В нашем каталоге «угроз» его нет.

— Запрос «свой — чужой» посылали?

— Пока нет. Доложить адмиралу?

— Я сам доложу. Держите его, Данте, — Брент снял трубку телефона и сообщил Аллену о миноносце.

— Наверно, это дозорный корабль, вызванный «Мартином», — ответил тот. — Все-таки после Перл-Харбора американский флот кое-чему научился. Поднимись на мостик, Брент. Нужны твои глаза.

Брент поспешил к трапу.

Общая скорость сближавшихся судов составляла больше пятидесяти узлов, и расстояние между ними через полтора часа сократилось до тридцати миль. «Блэкфин» так и не был обнаружен радарами неизвестного корабля, и адмирал ликовал.

Брент видел в бинокль, как из-за горизонта выплыли сначала антенны радаров на мачте, потом надстройки и наконец узкий, как лезвие ножа, нос.

— Он запеленговал нас, сэр, — доложил Мэтью.

— Запеленговал так запеленговал, — ответил Аллен. — Иначе быть не может. В конце концов, впередсмотрящието у него стоят на марсах.

Внезапно из люка донеслись пронзительные трели звонков, заставившие всех, кто стоял на мостике, взглянуть вниз, в рубку, откуда прозвучал встревоженный голос Данте:

— Сэр, он перешел на восемь тысяч мегагерц — это значит, что заработали радары управления огнем.

— По местам стоять, к погружению! — Скомандовал адмирал, и тотчас по лодке прокатился звук ревуна и затопали по стальным палубам башмаки матросов, разбегавшихся к постам по боевому расписанию.

В динамике раздался радостный голос Данте:

— Сэр, он отключил РЛС управления огнем! И я запросил по системе «свой — чужой!» Это наши!

— Отставить погружение! — крикнул в люк адмирал. — Выключить ревун. Сигнальщик, ответить ему!

Пит Ромеро повернул прожектор в сторону приближающегося корабля и помигал. Световая морзянка миноносца сообщила, что это корабль из состава ВМФ США — «Сомерс». Лодка сбавила ход.

— Эсминец класса «Халл», — сказал Брент.

— Все правильно, мистер Росс, — ответил адмирал, не отрываясь от бинокля. — Он нас принял за лодку типа «Виски» или «Зулус»: издали «Блэкфин» от них не отличишь.

Брент видел: адмирал, хоть и доволен тем, что опасность миновала, как-то необычно бледен и на висках и на лбу у него вздулись синие жилы.

— «Выделен… для вашего… сопровождения… — стал читать Пит Ромеро световую морзянку миноносца. — Держать… мне в кильватер».

«Сомерс» замедлил ход и стал разворачиваться по широкой дуге.

— Сигнальщик, запросить фамилию и звание командира миноносца, — громогласно откашлявшись, приказал Аллен.

Снова замигали с мостиков прожектора, и Пит ответил:

— Коммандер Брюс Дохэни, сэр.

— Сигнальщик, передать на миноносец: «Лодкой „Блэкфин“ командует адмирал Аллен. Приказываю следовать за мной».

На мостике раздался общий смех. «Сомерс» вошел в кильватер лодки.

Спустя несколько часов на горизонте появились зубчатые склоны островов Оаху и Молокай, замелькали многочисленные пароходы и рыбачьи суда, радары зафиксировали интенсивную работу береговых локаторов. По гладкому, как зеркало, морю, под сияющим небом лодка и миноносец, двигавшийся в пятистах ярдах у нее за кормой, вошли в пролив Кайви. Свободные от вахты подводники вылезли на палубу, разглядывая небоскребы Гонолулу. «Блэкфин» взял севернее, к входу в Перл-Харбор. С маяка замигали проблесковые огни.

— Сигнальщик, запросить разрешение на вход в гавань.

Под руками Пита защелкали шторки прожектора.

— Вход разрешен. Следовать на базу подплава к двенадцатому причалу.

— Добро. — Аллен кивнул Бренту.

Согнувшись, тот припал к окуляру дальномера:

— Курс три-пять-пять, сэр.

Брент отдал приказ, и лодка вошла в узкий пролив, ведущий в Перл-Харбор. Впереди зелеными уступами, похожими на крепостные бастионы, высились холмы Оаху, переходившие в горную гряду Кулау, вершины которой были покрыты облаками. На фоне поразительно яркой зелени бетонные коробки небоскребов Гонолулу и Вайкики неприятно резали глаз и казались совершенно неуместными и чужеродными.

«Блэкфин» медленно входил в гавань, оставляя по правому борту мыс Бишопа, казармы морской пехоты, судоремонтную верфь, потом так же медленно свернул еще правее, огибая остров Форда и двигаясь вдоль вереницы белых буйков — надгробий покоящихся на дне кораблей: «Оклахома», «Невада», «Теннеси», «Мэриленд», «Калифорния»… Мимо проплыла белая низкая рубка превращенного в мемориал авианосца «Аризона», и подводники молча проводили ее глазами.

«Сомерс», дав прощальный гудок, отвернул в сторону и пошел к причалам миноносцев. «Блэкфин» еще раз свернул направо — на базу подводных лодок. Через несколько минут он ошвартовался у двенадцатого причала.

Марк Аллен заметно опечалился. Брент подумал было, что настроение ему изменили тягостные воспоминания о гибели американского флота в 1941 году, но оказалось, что дело не в этом.

— Смотри, Брент, — сказал адмирал. — Какое множество кораблей — эсминцы, сторожевики, плавбазы! И все стоят на приколе! Нет горючего, чтобы вывести их в море.

— И их перевооружают, — заметил Брент. — Видите, сэр, на миноносцах демонтируют пусковые установки для торпед-ракет «Асрок» и ракет класса «корабль-воздух». Заменяют на 20-мм зенитные установки «Гатлинг».

— Вижу, — кивнул Аллен. — 20— и 40-мм многоствольные зенитные установки, автоматические 76-мм пушки и пятидюймовки двойного назначения. А плавать не на чем! Мазута нет!

— Все швартовы отданы! — доложил боцман. — Трап спущен!

Аллен побарабанил пальцами по ограждению и стал спускаться с мостика на палубу навстречу группе офицеров, которые гуськом всходили по трапу.

Заправившись топливом «под завязку», заполнив запасами продовольствия каждый дюйм свободного пространства — даже гальюны, — «Блэкфин» на следующее утро вышел из Перл-Харбора курсом на запад, оставив на юге остров Джонсона, а на севере — Уэйк. От редких встреч с другими судами Аллен старательно уклонялся, заблаговременно уходя в сторону, как только радары сообщали об их появлении. Пересекли линию смены дат, прошли к северу от Маршалловых островов и двинулись параллельно Каролинским. Это была зона оживленного судоходства: радар то и дело извещал о появлении очередного малотоннажного судна, курсирующего между островами и атоллами. Лодка каждый раз избегала встречи.

Условия жизни на «Блэкфине» оказались куда более комфортными, чем думал Брент. Члены японо-американского экипажа притерлись друг к другу, втянулись в службу, неся ее привычно, старательно и легко. Два кока и пекарь трижды в день вкусно и сытно кормили экипаж, стараясь потрафить и восточным, и западным пристрастиям. Морозильные камеры были забиты стейками, ростбифами, гамбургерами, рыбой, каждое утро пекарь подавал свежую порцию хлеба, булочек, сдобы и печенья — каждый брал себе что хотел и сколько хотел. Любой мог в любую минуту дня и ночи подойти к холодильнику и закусить рисом, тофу суси, беконом, яйцами, сделать себе сандвич с заранее нарезанной ветчиной, сыром или холодным мясом. Как всегда на военном корабле, в распоряжении экипажа двадцать четыре часа в сутки был горячий кофе или чай.

Приятной неожиданностью для Брента стало и изобилие свежей воды: опреснительные установки давали ее в таком количестве, что не реже двух раз в неделю можно было принимать душ. Постоянно работала стиральная машина. Свободные от вахты моряки любили собираться в столовой или в кормовом торпедном отсеке, превратив их во что-то вроде клуба: там американцы обучали японцев играть в покер, а те их — премудростям го. В кают-компании и в носовом аккумуляторном отсеке каждый вечер крутили по видео новый фильм — на лодке был большой запас кассет.

В то утро, когда лодка пересекла сто пятьдесят пятый градус восточной долготы, Брент стоял утреннюю вахту. На мостик поднялся адмирал, вскинул к глазам бинокль.

— Вот они… Всего в ста милях к югу.

— Что именно, сэр?

В это утро Аллен выглядел просто больным стариком. С тяжелым вздохом он привалился к ветрозащитному экрану.

— Острова Трук. Тихоокеанский Гибралтар — там была во время войны главная база объединенного японского флота. Было принято решение отомстить японцам за Перл-Харбор.

— Если мой школьный учитель истории не наврал, это было поручено 58-му оперативному соединению, — улыбнулся Брент.

— Поручить-то поручили… Дело было в феврале сорок четвертого. Но взять его мы так и не смогли. Устроили из него что-то вроде полигона: бомбили и обстреливали Трук, Маршалловы острова, Джалуит, долбили и ковыряли их день и ночь — учили на нем молодых летчиков и артиллеристов. — Он показал на юго-восток: — И Понапе тоже. А вот с Таравой получилось по-другому. Нам этот остров был не нужен совершенно, — с нахлынувшей от воспоминаний горечью продолжал он. — Я был против и отстаивал свое мнение на всех советах. Но начальству, как всегда, оказалось видней, и вот оно в своей неизреченной мудрости уложило при штурме тысячи отличных ребят, причем большую часть перебили еще в воде, они и на берег-то не успели выбраться. Здесь была форменная бойня! Сам понимаешь, Брент, это ведь почти экватор, жара несусветная… Смрад гниющих трупов чувствовался в море за целую милю… — Он стукнул кулаком по ограждению. — На черта все это делалось?! Мы Таравой так и не воспользовались.

Он замолчал, машинально барабаня пальцами по перилам. Брент видел, что тени прошлого обступают его со всех сторон, томя душу старика печалью.

— Помнишь, я сказал, что в Палау нас будет ждать танкер? — продолжал адмирал.

— Помню.

— Палау мы тоже брали штурмом, и это тоже была пустая и зряшная затея. Я возражал тогда, и меня поддерживал Дуглас Макартур. — Он провел пальцами по лбу, откинув назад густую седую челку. — Из сотни островков на южной оконечности архипелага взяли два — Пелелью и Ангаур, тоже никому не нужных. Еще две тысячи убитых. Никакого толка от этих островов не было, а матери, получившие за своих погибших сыновей медали, так и не узнают никогда, что те погибли ни за понюх табаку.

Брент, не зная, что на это сказать, хранил угрюмое молчание, словно не стоял на мостике, а шагал за катафалком в похоронной процессии.

К атоллу Томонуто лодка приближалась, соблюдая все предосторожности, с севера подбираясь к входу в бухту, находившемуся в юго-западной части. Уйдя из зоны действия локаторов, Аллен вызвал в кают-компанию старшего помощника, штурмана и Брента.

— Пойдем тем же курсом, — сказал адмирал, водя пальцем по карте. — Два-семь-ноль, на север до девятой параллели, а там пошарим по Томонуто радаром.

Чарли Каденбах при этих словах выронил параллельные линейки:

— Сэр, но это всего восемьдесят миль к северу от побережья. Их РЛС РЭБ сейчас же засекут работу наших!

— Засекут. Но делать нечего: нам необходимо знать точное место их якорной стоянки, а в бинокль нам их рассмотреть не дадут. Приблизительно это вот здесь, — он ткнул в середину изображенного на карте атолла. — Довольно далеко от входа в бухту, и это понятно: они не хотят подставлять свои корабли под удачный торпедный залп с дальней дистанции какой-нибудь шальной лодки, которая даже не будет входить в гавань. — Палец его пополз к западу. — Смотрите: Филиппины, Яп, Палау. Между ними все время курсируют десятки мелких судов: мы постоянно пеленгуем их, как только появились на Маршалловых островах. Мы пойдем по этому судоходному пути и обогнем атолл, где будем уже недосягаемы для радаров. Если нас запеленгуют, то примут за одно из этих мелких суденышек, шастающих взад-вперед от острова к острову. А потом мы отключим не только наши радары, но и вообще всю электронику, за исключением РЭБ, которая импульсов не испускает. — Палец прочертил по карте прямую линию к юго-востоку. — И тогда метнемся назад, проскользнем в гавань и начнем патрулирование.

— Сэр… — подал голос старший помощник, — а ливийская воздушная разведка?

— Можно не опасаться, — сказал адмирал. — На Томонуто нет ВПП, а тяжелым Me-109 и Ju-87 для взлета с палубы авианосца нужно, чтобы скорость ветра была не меньше двадцати семи узлов.

Офицеры, тая про себя невысказанные сомнения, молча переглянулись: альтернативы плану адмирала ни у кого из них не было.

В ста восьмидесяти милях от лодки ее РЛС РЭБ засекли работу трех локаторов, ведущих поиск надводных целей.

— Мощные штуки, сэр, — сказал Мэтью Данте стоявшим за его спиной адмиралу и офицерам. — Два ведут поиск в диапазонах «E» и «F»: по моему каталогу «угроз» — это авианосец класса «Маджестик» и испанский «Принсипе де Астуриас». Третий, судя по всему, — дозорный эсминец класса «Джиринг».

— Досадно, черт возьми, — сказал адмирал. — Я-то хотел потопить «Маджестик» на входе и думал, что у нас в запасе еще неделя. Он нас опередил всего на несколько часов.

Когда лодка оказалась в восьмидесяти милях севернее атолла, ее радары детально сообщили обстановку на атолле. Восемнадцать кораблей стояли на якорях в бухте посередине атолла — там, где и думал Аллен. Радар отметил на экране неподвижную цель у входа в бухту — дозорный эсминец.

«Блэкфин» стал осторожно выбираться на запад, стремясь оказаться там, куда не дотягиваются локаторы ливийцев. Потом вся электроника, за исключением РЛС РЭБ, была выключена, взят курс на юго-восток и скорость увеличена до двадцати двух узлов. Уйдя на сто пятьдесят миль, лодка погрузилась.

Девятнадцать часов спустя она появилась у входа в бухту, и Аллен, убедившись, что активный гидроакустический поиск не ведется, в восьми милях от канала приказал всплыть, чтобы подзарядить аккумуляторные батареи. Брент слышал, как впередсмотрящие молились, чтобы антирадарное покрытие корпуса оказалось эффективным.

Стоя бок о бок на мостике, адмирал и Брент смотрели в бинокли, переговариваясь приглушенно, как будто арабы могли их услышать.

— Самоуверенность, граничащая с идиотизмом, — сказал Аллен. — Это же надо додуматься — поставить у входа в гавань один эсминец! Ну и вояки! Брент, передай на «Йонагу», что мы вошли в зону боевого патрулирования. Сколько времени займет передача?

— Если подтверждение придет сразу — тысячную долю секунды.

— Это хорошо. Чем скорее, тем лучше. Но подожди до рассвета, пока не уйдем на глубину, иначе нас могут засечь.

На рассвете лодка погрузилась на шестьдесят четыре фута и начала патрулировать в десяти тысячах ярдов от входа в гавань. Двигатели работали на минимальных оборотах — только для того, чтобы «Блэкфин» слушался рулей и удерживался на заданной глубине. Дежурный по лодке время от времени поднимал перископ и быстро оглядывался по сторонам. Стоявший на якоре миноносец не двигался и явно не подозревал, что поблизости притаилась смерть. Адмирал наконец решился: вызвал Брента к себе и приказал передать на «Йонагу» радиограмму.

— Передавай ТАКАМО.

Этот способ позволял посылать компьютеризованный сигнал мощностью всего в 200 ватт на специальный самолет ВМС США, который барражировал над западной частью Тихого океана. «Дуглас DC—6», получая сигнал, передавал его на авианосец.

Брент отправился в радиорубку и стал за спиной Дона Симпсона:

— Мы готовы, сэр, — сказал тот. — Можно поднимать антенну.

Брент подошел к подножию трапа и, задрав голову, взглянул вверх, в рубку, где стоял у «ночного перископа» Реджинальд Уильямс, дежуривший в этот день по кораблю. Командирский перископ с маленькими линзами 1,4 дюйма было трудно заметить на поверхности, но зато он впускал мало света. У ночного линзы были много крупнее, и он давал более четкое и яркое изображение. Зато его было и проще засечь.

— Мистер Уильямс, — сказал Брент. — Радиорубка готова.

— Отлично. Перископ поднять! — Уильямс, взявшись за ручки, сделал вместе с перископом оборот на триста шестьдесят градусов. — Перископ убрать! Рулевой, по моему сигналу — поднять антенну. Приготовились… Давай!

Брент вскинул кулак, зажужжал электромотор, и хлыст антенны взлетел над поверхностью моря. На пульте перед Симпсоном вспыхнула зеленая лампочка.

— Есть! — крикнул рулевой.

— Передавать! — крикнул Брент.

Симпсон стукнул ключом и в ту же секунду доложил:

— Передано, сэр!

— Передано, мистер Уильямс, — сказал Брент.

— Убрать антенну!

Симпсон плотнее прижал наушники к ушам и с улыбкой повернулся в Бренту:

— Получение подтверждено. «Квитанция», сэр! Чистая работа!

— Четыре секунды, — сказал Брент, и сняв трубку, доложил адмиралу Аллену.

Через четыре дня, за полчаса до рассвета, вахтенный акустик Пит Ромеро позвал Брента:

— Мистер Росс, шум винтов разной величины, сильная кавитация. К выходу из бухты движется крупная группа судов. Дальность одиннадцать-двенадцать тысяч ярдов. Шуму от них — как от девицы, расстающейся с девичеством.

Аллен и Брент поспешили в центральный пост. Адмирал был необычно бледен, тяжело дышал и отдувался. Бренту пришлось даже поддержать его, когда они отдраивали последний люк. В красном свете дежурных ламп лицо адмирала стало совсем мертвенным и голубые жилки под тонкой кожей казались черными. Хриплым голосом он приказал поднять радарную антенну, чтобы разобраться в обстановке.

— Сэр, работает еще около дюжины радаров. По каталогу «угроз» — это крейсера «Лондон» и «Лландафф!» и не менее десяти эсминцев класса «Джиринг».

— Группа слежения — в рубку! — крикнул адмирал.

Взглянув на Брента, он чуть заметно кивнул в сторону трапа, и лейтенант понял его: обычно первым в рубку поднимается командир, но сейчас старику нужна была помощь. Брент взлетел по трапу и почти втащил адмирала через люк в рубку. Пока он, привалившись к ночному перископу, переводил дух, появились и заняли свои места старший помощник Уильямс, рулевой Гарольд Сторджис, акустик Пит Ромеро, телефонист Рэнди Дэвидсон и оператор-локаторщик Тадаси Такигути.

— Готов… готов… готов… — эхом разнеслось по рубке.

— Боевая тревога? Торпедные аппараты на «товсь!», сэр? — спросил старпом.

— Нет. Нет. — Старик потер лоб, начал говорить и осекся. Стиснул челюсти так, что заскрипели зубы. Чувствуя, что все взгляды устремлены на него, глубоко вздохнул, словно собираясь броситься в ледяную воду. — По местам стоять, к всплытию! — произнес он наконец скрипучим голосом и обвел глазами удивленные лица вокруг.

— Виноват, сэр, разрешите напомнить: мы всего в семи тысячах ярдов от дозорного эсминца на выходе из гавани. Никакое антирадарное покрытие не поможет! Хотя тут и пеленговать-то нечего!.. Нас в бинокль увидят.

— Старший помощник! — оборвал его адмирал. — Попрошу меня не учить! — Он снова оглядел стоявших перед ним и взялся за ручки ночного перископа.

Уильямс подошел к командирскому.

Брент не мог найти объяснений поступку адмирала: матрос-первогодок понял бы, что лодка должна оставаться в погруженном состоянии, занять позицию и ждать выхода противника из гавани в канал. Любой подводник полжизни бы отдал за такую великолепную ситуацию, где возможность промаха практически исключена. Адмирал был явно не в себе: он был как-то одновременно и возбужден и расслаблен.

— Сэр… — решился Брент. — У нас идеальная позиция для атаки. Разрешите…

— Нет! Нет! Не разрешаю! — адмирал вдруг покачнулся. Уильям поддержал его, но он сердито вырвал руку, ухватясь за перископ, как пьяный за фонарный столб, и крикнул Бренту: — Какого черта мои подчиненные вздумали мне указывать?! — Он ударил по стальной трубе кулаком. — Молчать! Выполнять приказ! — и он неожиданно для всех крепко выругался.

Все застыли от изумления: во-первых, брань никогда не была у адмирала в ходу, а, во-вторых, принятое им решение было неверно и опасно.

— Поднять перископ! — Стальная труба скользнула вверх. Аллен, расщелкнув ручки, приник к резиновому наглазнику окуляра. — Убрать! Все чисто! — И, склонившись над люком, крикнул на центральный пост: — Всплытие! Всплытие!

Дэвидсон нажал кнопку, и взвыла сирена ревуна.

— Десять градусов вверх! — крикнул энсин Бэттл.

Нагнетаемый под высоким давлением воздух стал вытеснять воду из балластной цистерны, носовые рули поднялись перпендикулярно корпусу. «Блэкфин» устремился на поверхность. Аллен сорвал с переборки микрофон:

— Торпедная атака из надводного положения! Старпом! На КУТ! Лейтенант Росс! Со мной на мостик! Отключить радары! — Он одновременно наставил на Брента взгляд и палец: — Приготовиться отдраить люк!

— Сэр, это безумие! — не выдержал Уильямс. Лицо его было искажено бешенством. — Я протестую!..

— Отставить пререкания! Исполнять приказ! Объявляю вам выговор!

— Сэр, он прав… — вмешался Брент.

— Это что — бунт?! Неповиновение командиру в боевой обстановке?! Всякие сопляки еще будут со мной спорить! Марш к трапу, лейтенант Росс, пока я вас вообще не отстранил от должности! Бегом!

Брент стал подниматься по трапу на мостик. Теперь уже было ясно: Марк Аллен сошел с ума. В таком возрасте лодкой командовать нельзя! Адмирал Фудзита — единственное исключение, которое только подтверждает правило… Но теперь уже слишком поздно… Слишком поздно для них для всех. Еще через мгновение он услышал, как шумит и журчит вода, скатываясь с надстройки, и взялся за штурвальчик задрайки.

— Три фута! — доложил Бэттл.

— Отдраить люк!

— Давление полдюйма! — донеслось с поста погружения.

Брент крутанул задрайку, откинул бронзовую крышку, обдав себя потоками воды, выбрался на палубу и помог вылезти адмиралу. Рука Аллена показалась ему костлявой и безжизненной, как у скелета. Следом выскочили двое впередсмотрящих, заняв свои места на наблюдательной площадке над его головой. Адмирал, хватая ртом воздух, стоял рядом: он навел бинокль на водонепроницаемый ПППЦ[23], автоматически сообщающий данные на КУТ в рубке. Брент вскинул бинокль и взглянул на миноносец — черная махина стояла к ним носом, запирая вход в гавань. Брент повел биноклем на восток — там уже пробивалось слабое розовое свечение: занимался рассвет.

Открылся главный индукционный клапан, взревели двигатели, со свистом задышала турбина, и лодка еще приподнялась над водой. Брент почувствовал, что желудок ему сводит, словно в приступе тошноты. Если впередсмотрящие и акустики на миноносце разом не ослепли и не оглохли, «Блэкфин» сейчас будет засечен.

— Самый малый вперед, держать на два-девять-ноль! — скомандовал Аллен.

Это были его последние слова. Он вдруг резко выпрямился, как будто спинной хребет у него заменила стальная балка, отчаянно схватился за виски, словно там, в черепе, грянул взрыв, и крикнул так пронзительно, что крик этот, перекрывая рев четырех силовых установок, и гудение турбины, и свист воздуха, вытесняющего воду из балластной цистерны, вонзился в уши Бренту. Он резко обернулся к адмиралу: изо рта у того хлестнула желтая струя рвоты, забрызгавшая ветрозащитный экран, штормовку и лицо Брента. Дернувшись всем телом, старик повалился вперед, ударился о сталь щита, рухнул на палубу как подкошенный, еще раз вскрикнул и затих.

— Санинструктор! — не помня себя, завопил в люк Брент. — Санинструктора — на мостик! Ходом!

Спустя несколько секунд Уильямс и японец Чисато Ясуда уже склонялись над безжизненным телом адмирала.

— Пульса нет, — сказал санинструктор. — Сильный сердечный приступ или удар.

— Принимай командование, Реджи, — сказал Брент.

Прежде чем старпом успел ответить, ночную тьму разорвала ярчайшая вспышка залпа — с миноносца ударили две баковые пятидюймовки. Затем оглушительно громыхнуло, и со звуком раздираемого полотна снаряды прошли выше.

— Впередсмотрящие — вниз! — рассыпалась скороговорка команд: Уильямс пришел в себя. — Очистить мостик! По местам стоять, к погружению! Адмирала — вниз, в его каюту! Помочь санинструктору!

Один из впередсмотрящих и Ясуда приподняли неподвижное тело и опустили его в люк, где Аллена подхватили руки Сторджиса и Ромеро, в свою очередь передавшие его в ЦП. Снова осветилось небо, и по правому борту «Блэкфина», окатив всех, кто оставался на мостике, поднялись два высоких столба воды. Когда носовые рули со щелчком закрылись, Брент и впередсмотрящие кинулись к люку.

— Срочное погружение! Вниз! Вниз! Вниз! — кричал Уильямс, последним прыгнув в люк и нажав кнопку ревуна.

Лодка клюнула носом, и вода хлынула на мостик, а с мостика — вниз, в еще незакрытый люк. Уильямс лихорадочно крутил по часовой стрелке штурвал задрайки. Брент ощутил на лице что-то похожее на порыв ветра — это Бэттл открыл клапан цистерны быстрого погружения, впустив в переднюю часть лодки почти восемь тонн воды. Почти одновременно корпус потрясли два грузных удара — снаряды с миноносца легли не дальше двадцати футов справа по носу.

— Держать угол, Бэттл! — крикнул Уильямс. — Прячь корму, пока нам ее не оттяпали!

— Есть держать! — отозвался тот со своего поста. — Угол десять.

— Добро.

Брент занял свое место у КУТа, а Ульямс, широко расставив ноги, склонился к перископу. Последовали доклады с центрального поста, на которые Уильямс отвечал неизменным «добро». Когда совсем близко легли еще два снаряда с миноносца, он крикнул в люк:

— Штурман! Глубина под килем?

— Один-восемь-ноль, — отозвался Каденбах.

— Что за грунт на дне?

— Песок и кораллы.

— Черт… Вниз до один-пять-ноль, лево на борт, самый полный вперед.

Брент услышал, как четыре генератора взвыли на более высокой ноте, и лодка рванулась вперед — это оператор до отказа раскрутил реостаты, отдавая винтам каждый вольт.

— Прошли пятьдесят футов! — доложил Бэттл с поста погружения, и все с облегчением перевели дух: теперь они были недосягаемы для артиллерии эсминца.

— Добро. Штурман, курс на глубину сто фатомов!

Каденбах отозвался в ту же минуту, словно предвидел команду:

— Предлагаю курс один-девять-ноль.

— Держать один-девять-ноль, — кивнул Уильямс рулевому.

— Прошли два-три-пять, — доложил Сторджис.

Тут раздался голос телефониста Дэвидсона:

— Санинструктор Ясуда сообщает: адмирал Аллен скончался.

В рубке стало очень тихо. Брент да, очевидно, и Уильямс не могли поверить в то, что услышали.

— Он уверен? — спросил старпом.

Дэвидсон произнес несколько слов в микрофон, выслушал ответ и доложил:

— Так точно, уверен, сэр! Он считает, что у адмирала было кровоизлияние в мозг. Остановка сердца.

Брент вне себя от горя и гнева, все еще не в силах поверить в смерть Аллена, стукнул кулаком по панели КУТа. Но времени предаваться печали у них не было. Потом — если выкрутятся… Сейчас надо спасать лодку и самих себя.

— Сэр, миноносец запустил двигатели, — раздался голос акустика. Он подался вперед, прижав к ушам наушники, напряженно вглядываясь в экран старой гидроакустической станции «Марк IV», калиброванный лишь от нуля до пяти тысяч ярдов. — Выбирает якорь, я слышу, как лязгает цепь. И ведет постоянный поиск. — Пит вцепился пальцами в наушники. — Очень мощный сигнал… Никогда в жизни такого не слышал.

Уильямс повернулся к люку:

— Штурман! Сколько до «большой глубины»?

— Шесть с половиной миль до ста фатомов, грунт — песчаный, впереди Западно-Каролинская впадина. Семь миль до трехсот фатомов.

— Курс один-девять-ноль, — сказал Сторджис.

— Хорошо. Дашь знать, когда пройдем еще сто футов, — приказал Уильямс.

Рулевой взглянул на приборную панель перед собой. Помимо указателя угла перекладки руля, датчиков управления двигателями, Сторджис постоянно следил за репитерами гирокомпаса, питометра, манометра давления и репитера указателя глубины, калиброванного до шести тысяч футов.

— Снялся с якоря, сэр, — сказал Пит Ромеро. — Скорость десять узлов и возрастает, дальность девять тысяч. Он у нас прямо за кормой: шум винтов сливается с нашей собственной кавитацией — потому я потерял другие суда. Но его мощный ГАС пробивается через все на свете.

— Сколько мы делаем под водой?

— Девять узлов, сэр, — ответил Сторджис, сверившись с питометром, и перевел глаза на глубиномер: — Прошли сто футов.

— Так. — Уильямс склонился над люком и крикнул: — Штурман! Когда восход солнца?

— Пять сорок, сэр, то есть пять минут назад.

— Ч-черт!

В игру вступали новые факторы: авианосцы тоже двинулись и теперь, когда поднялось солнце, можно было ждать и атаки с воздуха. Все, кто стоял в рубке, переглянулись понимающе и невесело.

— Прибавляет хода, сэр, — сказал Пит. — Дальность — семь. — Все слышали, как работает гидролокатор миноносца, нашаривая их под водой. «Пи-и… пи-и… пи-и…» — раздавались, не смолкая ни на миг, частые, резкие, неумолимые гудки.

— Пеленгует?

— Пока нет, мистер Уильямс.

— Прошли сто двадцать футов, — доложил рулевой.

Брент почувствовал, что дифферент на нос стал не таким острым: Бэттл, стоя за спинами рулевых-горизонтальщиков, начал выравнивать лодку. Из люка послышался его голос:

— Прошли сто тридцать, выровняемся на ста пятидесяти.

— Хорошо. Приготовиться к атаке глубинными бомбами! Приготовиться к движению в бесшумном режиме! — сказал Уильямс, и телефонист Дэвидсон сейчас же отрепетовал приказ.

Брент уловил перепад в работе двигателей, перешедших на минимальное число оборотов — их хватало только, чтобы лодка слушалась горизонтальных и вертикальных рулей. Были задраены все люки и водонепроницаемые переборки, закрыты клапаны и фитинговые заглушки трубопроводов, отключена вся система вентиляции. Сразу стало очень жарко, и пронзительно запахло потом людей, испытывающих страх. Открытым остался только люк между рубкой и центральным постом.

— Нагоняет, сэр, и быстро, — сказал Пит Ромеро. — Висит у нас за кормой.

Знакомое сосущее ощущение, всегда появлявшееся у Брента в минуты опасности, возникло и сейчас, и во рту стало кисло. За ним гнались, его преследовали, его хотели подвергнуть мучительной казни люди, которых он не знал и в глаза никогда не видел.

— Глубина под килем — два-три-ноль, — доложил Чарли Каденбах.

— Хорошо. Опустить до двухсот.

В ответ на эту команду послышался удивительно спокойный голос Бэттла, инструктирующего рулевых, и лодка резко пошла вниз.

Брент немного успокоился — исчезло мучительное сосание под ложечкой: лодка скользила в спасительную глубину, в свою природную среду. Чем глубже, тем безопасней, чем толще слой воды над головой, тем прочнее спасительный щит. Там, в пучине океана, нет движения и не раздается ни звука, кроме тех, что производят пришельцы с земли, преследующие себе подобных или скрывающиеся от них. Свет здесь мягкий и рассеянный, либо его нет вовсе, течения слабы, а все жизненные процессы многочисленных и разнообразных обитателей протекают неспешно и негромко, чуть заторможенно, гармонируя с исконным и вечным величавым спокойствием, которое царит здесь, в подводном царстве, и которое сейчас собирался разнести в клочья ливийский миноносец.

— Нащупал, — спокойно сказал Пит.

Все слышали работу эхолотов миноносца, воспринимавших сигналы, отражавшиеся от корпуса лодки. Слышали и шум его винтов.

— Право руля, самый полный ход! — крикнул Уильямс. — Мы его заставим проскочить мимо нас.

Брент знал, что идея хороша в том, конечно, случае, если сработает. Было ясно, что на миноносце сейчас вычисляли курс лодки и свой собственный, чтобы рвануться на перехват. Своим резким броском в сторону Уильямс надеялся спутать их расчеты и заставить сбросить бомбы в пустоту.

Резкие звуки винтов и гудки стали громче и чаще, они гулко отдавались в спертом воздухе отсеков и исходили откуда-то сверху и чуть сзади. Все с тревогой уставились в этом направлении. «Пи-пи-пи» и шум винтов медленно стали отдаляться.

— Прошел мимо, — сказал Пит.

Раздались три, а потом еще два щелчка.

— Черт, — сказал Уильямс. — Гидростатические взрыватели.

Ромеро до отказа прикрутил регулятор громкости. Брент видел, что рука его дрожит.

Пять тяжких ударов одновременно обрушились на лодку, и она запрыгала, как кость в зубах оголодавшего пса, загудела, словно исполинский барабан, заходила ходуном от взрывов, сотрясавших ее корпус. Взметнулась в воздух пыль, на голову Брента посыпались кусочки пробки. Он схватился за панель компьютера.

— Прошли два-семь-ноль, сэр! — крикнул Сторджис.

— Лево на борт! Полный ход! Курс — один-девять-ноль.

— Миноносец лег на курс два-ноль-ноль и поворачивает направо, — доложил Пит.

— Штурман, — крикнул в люк Уильямс. — Что там на дне?

— Глубина шестьдесят фатомов, грунт песчаный.

— Кладите ее на грунт! На брюхо!

Рев двигателей стал еле слышен, и «Блэкфин» плавно заскользил вниз, на дно.

— Поворачивает, сэр! — доложил акустик. — Миноносец возвращается.

— А остальные?

— Шум больших винтов с малым числом оборотов — авианосцы и крейсера ложатся в дрейф. Две группы винтов на высоких оборотах — это еще два миноносца выходят с якорной стоянки.

— Ну, понятно, решили не выводить тяжелые суда, пока не разделаются с нами, — сказал Брент.

— А чтобы поскорее разделаться, выводят еще два ЭМ[24].

— Прошли двести пятьдесят футов, — доложил рулевой.

Казалось, прошло не две-три минуты, а вечность, прежде чем лодка мягко коснулась дна на глубине трехсот семидесяти футов, заглушила двигатели и легла на грунт, безмолвная, как гробовая плита. От перепада давления у Брента заболели уши, он слышал, как поскрипывает, потрескивает, постанывает под чудовищным напором корпус лодки. Пот уже не катился, а ручьями стекал у него по лбу и щекам, воротник и грудь рубашки вымокли насквозь — в отсеках стояла чудовищная духота: больше шестидесяти человек поглощали кислород и выдыхали углекислый газ. Переборки, казалось, нависали над самой головой, и Брент молил о глотке свежего воздуха. Глянув на манометр, он почувствовал, что, несмотря на жару, его пробирает озноб: на каждый квадратный дюйм корпуса давило сто шестьдесят четыре фунта воды. А гудочки радаров попискивали со всех сторон, но тон их звучания изменился: стал более низким. Тут явно было что-то не то.

— Сейчас набросятся, — сказал Уильямс. — Держись!

— Может, и у них ошибки на картах?

— Что ты имеешь в виду?

— Если верить Каденбаху, нам еще несколько миль до глубокой воды. А ведь мы лежим на грунте почти на четырехстах футах. Вот я и думаю: может быть, эта впадина вообще не обозначена на карте?..

— Штурман! — крикнул в люк Уильямс. — Какая здесь глубина по счислимому пути?

— Двести девяносто футов, сэр.

— Чтоб я сдох! Почти сто футов разницы!

— Миноносец возвращается, сэр! — доложил Пит.

— Включи-ка динамик.

Ромеро повернул тумблер, и в ту же минуту в отсек словно ворвался враг: переборки содрогнулись от шума винтов, писка ГАСов, ведущих поиск. Слышался даже свист пара, вой турбин и редукторов, оглушительный плеск разрезаемой носом миноносца воды. Гудки барабанили по корпусу лодки, как крупнокалиберные пули, приближаясь и делаясь все громче. Слышался и шум других винтов.

— Они вытянулись в линию, сэр, — сказал акустик. — Выстроились как на параде. — И с горечью добавил. — Их ГАСы на такой глубине не могут давать такие громкие сигналы. Это новая аппаратура, сэр. Гроша ломаного не стоят все эти Женевские соглашения. Нас обманули, сэр.

— Чего еще ждать от арабов? — зло ответил Уильямс.

Внезапно шум винтов головного миноносца достиг предельной громкости, обрушился на них со всех сторон, обволок, словно дыхание смерти.

— Он прямо у нас над головой.

— Выключи динамик.

Но шум все равно продолжал проникать в отсеки, а потом всю мешанину противоборствующих звуков перекрыл ужасающий грохот. Еще раз. И еще. Это была серия шестисотфунтовых глубинных бомб. «Блэкфин» вздрогнул, дернулся, корпус его застонал и затрещал.

Брент ухватился за панель КУТ. Сквозь парализующий сознание ужас пробилась одна мысль: «Четырнадцать футов». Если бомба разорвется ближе четырнадцати футов от лодки, толща воды не сумеет погасить взрыв и корпус «Блэкфина» просто лопнет, как треснутое яйцо. Нужны еще двести футов глубины… А где ж ты их возьмешь?

Снова — шум винтов над самой головой и новый смертоносный град бомб. Свет в отсеках мигнул.

— Третий эсминец на подходе, сэр, — сказал Ромеро.

Писк, шум винтов, удары — и потом шесть щелчков у самого корпуса. Да, это, кажется, будет поближе… Раздался долгий, переливчатый рев. «Блэкфин» гудел и вибрировал, как исполинский камертон, Бренту показалось, что он попал под огромный колокол. Лодка приподнялась и снова упала на брюхо, взметнув тучу ила. Свет погас, и по темным отсекам пронесся крик ужаса.

— Включить аварийное освещение! — жесткий, повелительный тон Уильямса остановил готовую начаться панику. Тускло замерцали аварийные лампы. — Мы — ниже, чем думают арабы, и их бомбы рвутся у нас над головой. Акустик! — окликнул он Ромеро, задумчиво потирая подбородок. — Ну что они там?

— Идут в строю кильватера, сэр, ходят по кругу. Пеленг ноль-восемь-ноль, дальность головного — тысяча ярдов.

Уильямс повернулся к телефонисту Дэвидсону:

— Передать в машинное отделение, лейтенанту Данлэпу: приготовиться выпустить галлонов пятьсот масла! Лейтенанту Хассе: первый и второй торпедные аппараты — товсь! Лейтенант Росс! — взглянул он на Брента. — Гироскопический угол — ноль, глубина — сто. Произвести залп!

— Реджи… — в замешательстве, негромко ответил Брент. — Они не найдут цели: лягут на брюхо и, если глубина позволит, самоликвидируются.

— Знаю, — сказал Уильямс, не отрываясь от пульта управления стрельбой.

— КУТ готов! — доложил Брент.

— Первый и второй торпедные аппараты готовы! — передал телефонист слова Хассе.

Два глазка на панели вспыхнули красным. Уильямс нажал на кнопку, и лодка содрогнулась всем корпусом.

— Первая торпеда пошла!.. Вторая торпеда пошла!.. — отрепетовал Дэвидсон доклад торпедистов. — Первая — электрически, вторая — вручную.

— Заходят для новой атаки, сэр, — сказал Пит Ромеро, но и без него все слышали по правому борту характерные звуки.

— Передать энсину Хассе: собрать обломки обшивки, плашкоута, настила — все дерево, какое есть под рукой, — спасательные жилеты и все прочее, что может плавать! Заложить в первый торпедный аппарат. По моей команде — выстрелить!

— Есть, сэр! А второй аппарат?

Уильямс, скрипнув зубами, бросил на Брента быстрый взгляд искоса.

— Передать санинструктору Ясуде: пусть накачает кислород в легкие и желудок адмирала…

— Нет! Не смей! — вскрикнул Брент, шагнув к старпому.

Все обернулись к нему.

— Лейтенант Росс, на место! Лодкой командую я!

— Но это немыслимо!.. Это дико…

— Еще слово — и я вас отстраню от должности. Ясно?

Брент в свою очередь заскрежетал зубами. За последний час ему уже дважды грозили этой карой. Он поднял глаза туда, где нарастал шум винтов.

— Ясно.

Уильямс перевел глаза на телефониста и продолжал как ни в чем не бывало:

— …и положит его тело во второй торпедный аппарат.

Спустя несколько минут смертоносный шквал возобновился. Уильямс был прав: глубинные бомбы рвались на дистанции, по крайней мере втрое меньшей, чем было нужно для поражения лодки. Но, во-первых, пока эсминцы оставались над ней, нечего было и думать об атаке на авианосец, а во-вторых, арабы могли изменить тактику и сбросить бомбы, которые сработали бы на большей глубине. Корпус «Блэкфина» и так испытывал страшное давление. Снова погас свет, но тут же зажегся снова.

Когда третий миноносец стал отворачивать, Дэвидсон доложил:

— Первый и второй торпедные аппараты готовы, сэр.

— Передать Данлэпу: пусть выпускает масло. — Уильямс шагнул к панели, нажал кнопку пуска.

Брент содрогнулся вместе с лодкой и всем ее содержимым.

— Передать в носовой торпедный отсек энсину Хассе: пусть соберет еще обломков и всякого мусора и выстрелит ими из первого и второго аппаратов без моей команды! Ручное управление! И поживей!

— На подходе еще эсминцы до двух единиц — крейсер и авианосец! — крикнул Пит.

— Черт бы их взял! — Уильямс несколько раз стукнул кулаком по стальной трубе перископа. — А где второй авианосец?

— Очень шумно, сэр, — покачал головой акустик, — его винтов я не слышу.

— Ладно.

Прошло еще несколько минут. Хассе выпустил торпеды. В отсеке стало еще жарче.

— Просто цирк, сэр, — сказал Ромеро. — Те три эсминца, что атаковали нас, уходят курсом к югу. Дальность две-три тысячи ярдов. Ложатся в дрейф.

— Штурман, — крикнул в люк Уильямс. — Какое течение?

— Экваториальное противотечение, скорость — два узла, — донесся ответ Каденбаха.

— Ладно, — повторил, потирая руки, Уильямс. — Они увидели… — Он на секунду замялся. — Увидели то, что мы выбросили наружу.

— Мы еще поговорим о том, что, — Брент произнес это слово с нажимом, — мы выбросили наружу.

— Поговорим.

— Да, поговорим!

Брент понимал, что принятое командиром решение было единственно правильным, что в подобной ситуации сам адмирал поступил бы так же. Спасение лодки было самым важным — все прочее отходило на задний план. Да, он сознавал все это — и все равно еле сдерживался, чтобы не наброситься на Уильямса, не набить ему морду, пустить кровь, вышибить зубы. К Марку Аллену Брент относился как к отцу. По трагической иронии судьбы он осиротел дважды.

— Уходят, сэр, уходят! — воскликнул Пит. — Уходят курсом на северо-запад: сначала эсминцы, за ними авианосец, а концевым — крейсер.

— А второй авианосец?

— Все еще стоит на якоре. Рядом с ним — крейсер и не меньше пяти эсминцев.

— Отлично! Отлично! Вот его-то мы и долбанем! Дэвидсон! Запросить центральный пост о повреждениях!

Все молча слушали телефониста, репетовавшего доклады командиров БЧ:

— Два кингстона разбиты, трещины на корпусе в четырех местах, трюмный насос под кормовым аккумуляторным отсеком сошел со станины, кожух воздушного компрессора треснул.

— Ясно. Могло быть хуже.

И в самом деле, повреждения были серьезны, но не катастрофичны: силовые установки, гребные валы и рулевые подшипники целы, лопасти не погнуты. Трещины можно заделать, а вышедший из строя кормовой трюмный насос подсоединить к носовому. Воздушный компрессор работал, а на крайний случай хватило бы действия второго, неповрежденного. «Блэкфин» сохранил жизнеспособность и остался грозным боевым кораблем.

Уильямс придвинул к себе микрофон:

— Мы обвели их вокруг пальца. Они думают, что мы — покойники, но скоро убедятся, что это — сильное преувеличение. — Послышались смешки. — Итак, ситуация такова: противник разделился на две ударные группы. Одна двигается курсом на северо-запад, другая пока стоит на якорях, но, я уверен, скоро последует на соединение. Они хотят зажать «Йонагу» в тиски. Наше дело — этому помещать. Когда авианосец снимется с якоря, миноносцы дальнего охранения и сопровождения начнут активный гидроакустический поиск, и житья нам от этого писка не будет. Чтобы нас опять не загнали на мелководье, мы тоже двинемся на северо-запад, держа, можно сказать, в кильватер первой группе. А вторая, по моим расчетам, пойдет следом, обогнув северную оконечность атолла, и — дальше на восток. Постараемся сделать так, чтобы далеко она не ушла. — Снова раздались одобрительные смешки. Уильямс повернулся к Ромеро:

— Акустик! Поиск в режиме кругового обзора!

— Слышу только шум винтов уходящей группы, сэр, — доложил Пит. — Вторая по-прежнему стоит на якорях, двигатели не запускала — это совершенно точно.

— Ну да? — Уильямс повернулся к Дэвидсону. — Отбой бесшумного режима! Отбой атаки глубинными бомбами. Самый малый вперед! Центральный! Подвсплыть до шестидесяти двух футов! Рулевой, держать два-девять-ноль!

Брент услышал гул генераторов: лодка качнулась и стала медленно подниматься. Сторджис переложил руль. Включилась вентиляция, нагнетая воздух в душные отсеки. Все наконец-то вздохнули полной грудью.

— Сэр, прошу прибавить хода, рулей не слушается, — донесся снизу, с поста погружения и всплытия, голос Бэттла.

— Понял. Средний ход.

— Есть держать два-девять-ноль, — сказал Сторджис.

Брент знал, что командир затеял весьма рискованную игру. Снявшись с якоря, ливийцы могли выйти из гавани курсом на юг, но с тем же успехом — на восток, а могли и вовсе оставаться на месте. Уильямс пошел ва-банк: все поставил на то, что группа непременно выйдет и непременно курсом на северо-запад. Что ж, он командует лодкой, ему и принимать решение.

На скорости пять узлов «Блэкфин» слегка задрал нос и, пройдя стофутовую отметку, выровнял корпус, уменьшив угол наклона. Бэттл выполнял приказ и всплывал плавно. Через три минуты лодка была на глубине в шестьдесят восемь футов с нулевым дифферентом. Бэттл постепенно поднял ее до заданной отметки и доложил.

— Добро! — Уильямс повернулся к телефонисту. — Передать: лейтенанта Питтмэна срочно на ГКП! За себя пусть оставит старшину Фудзивару. — Спустя несколько секунд длинный, тощий лейтенант, который по боевому расписанию становился помощником командира электромеханической БЧ по живучести, отдуваясь, взбежал по трапу в рубку. — Мистер Питтмэн, займитесь КУТом.

— А меня куда? — спросил Брент таким тоном, что все оглянулись на него.

— А вы, лейтенант Росс, организуете нам торпедную атаку.

— То есть как? — растерялся Брент. — Но ведь атакует командир лодки?..

— Знаю. Но я решил так. У нас у всех не слишком много боевого опыта, но по результатам учебных стрельб ты был первым. Тебе и карты в руки. Я на время атаки перейду к тебе в помощники. — Он стукнул кулаком по перископу. — Нам нужно потопить этот авианосец — позарез нужно, понимаешь?! — и ты это сделаешь! Еще вопросы, лейтенант Росс? Нет вопросов? Отлично. Перископ поднять!

Брент, все еще не веря своим ушам, повернул колесико, и стальная труба ушла вверх. Уильямс, согнувшись в три погибели, расщелкнул ручки, приник к резиновому наглазнику окуляра и стал распрямляться, одновременно поворачиваясь кругом.

— На северо-западе — дымы. По правому борту на горизонте — атолл. Штурман! — крикнул он в люк. — Решите-ка задачку по счислению места! Мы находимся на юго-западном траверзе Томонуто, я дам два тангенса, а больше ничем помочь не смогу: никаких ориентиров, кроме пальм, нет, а всплывать нельзя. Сможете дать засечку?

— Так точно, сэр! По лоции — мы в десяти тысячах ярдов юго-западнее атолла.

— Приготовились… Брент… — Уильямс глянул в перископ. — Пеленг!

— Ноль-девять-пять, — прочел Брент азимут. Дэвидсон отрепетовал его штурману.

— Так… Пеленг!

— Ноль-три-два.

— Отлично! Перископ убрать!

Через несколько секунд из люка долетел голос Каденбаха:

— Сэр, мы в десяти тысячах ста ярдах от юго-западного побережья атолла.

— Добро. Вот здесь мы и попасемся: бог даст, авианосец выйдет прямо на нас. Лейтенант Росс, сообщите на «Йонагу»: на шестнадцать тридцать с атолла Томонуто курсом два-девять-ноль на скорости примерно двадцать узлов снялась группа в составе: авианосец — один, крейсер — один, эсминцы — пять.

Брент спустился в свою каюту, зашифровал рапорт и передал его Дону Симпсону. Радиограмма, как всегда, ушла в тысячную долю секунды.

Потянулись часы томительного ожидания. Боевую тревогу Уильямс отменил, но группа слежения в полном составе оставалась в рубке. Больше трех часов лодка бродила вдоль западной оконечности атолла, карауля врага. Все молились о том, чтобы догадка Реджинальда Уильямса оказалась верна.

В восемнадцать ровно, когда кроваво-пурпурное солнце стало закатываться за горизонт, вторая группа наконец двинулась к выходу из гавани. Первым это обнаружил Пит Ромеро.

— Гидроакустический контакт! — вскрикнул он. — Выходят со стоянки! Миноносцы! Ведут поиск! Пеленг три-один-ноль, дальность десять тысяч ярдов.

— Боевая тревога! — крикнул Уильямс. — Лейтенант Росс, берите управление! Курс один-один-ноль, скорость три. — Он отступил за перископы — туда, где полагается стоять во время атаки помощнику командира.

— Есть, сэр! Слушай мою команду! — Брент нагнулся над люком. — Глубина?

— Шестьдесят футов, — ответил Бэттл.

— Центральный пост! Потихонечку подвсплыть на два фута. Перископ поднять!

Нагнувшись, Брент стал распрямляться вместе с ночным перископом и, когда тот стал на место, расщелкнул ручки. Линзы оказались над поверхностью воды.

— Глубина шестьдесят два фута, сэр, — доложил Бэттл.

— Добро. — Брент медленно повернул перископ «влево по носу», дал максимальное увеличение и в полумраке, далеко на юго-западе увидел темные движущиеся тени. — РЛС РЭБ?

Старшина-радиометрист Такигути поспешно пробежал пальцами по клавиатуре своего компьютера и впился взглядом в зеленоватое свечение дисплея:

— Пять эсминцев класса «Джиринг», крейсер класса «Лландафф», авианосец класса «Маджестик». Все имеется в нашем каталоге «угроз». Все корабли ведут поиск надводных и воздушных целей.

— Черт! «Маджестик»! — воскликнул Уильямс. — Он-то нам и нужен!

— Ладно-ладно, Реджи, я постараюсь не упустить его и не промазать. Штурман! Глубина под килем?

— Двести фатомов, сэр, и углубляется в миле к западу до трехсот фатомов. Это Западно-Каролинская впадина.

Брент остался доволен сообщением Каденбаха: под ними было много воды — было куда уходить и прятаться от глубинных бомб. Уповая на антирадарное покрытие и на свою счастливую звезду, он не убирал перископ. Тени на горизонте выросли.

— Кажется, Реджи, ты угадал: идут кильватерной колонной, головной — авианосец. Впереди эсминец и по два с каждого борта. Но охранение жиденькое — пришлось растянуться, чтобы прикрыть и крейсер, и «Маджестик». — Он плотнее прижал наглазник. — Черт… Быстро уходят западней. Если не изменят курс, нам их не догнать.

— Они свернут к северу… Они должны свернуть к северу, — как заклинание, твердил Уильямс. — Они идут наперехват «Йонаги», значит, курсом на север.

Брент снова приник к окуляру: корабли стремительно скрывались за горизонтом.

— Наверно, ты прав, Реджи. Будем надеяться, что они отвернут курсом на север. Все равно — выбора у нас нет и ничего другого нам не остается. — Он повернулся к Сторджису: — Право на борт, самый полный вперед, держать два-девять-ноль. Реджи, они идут по дуге. Как только ляжем на новый курс, всплывем и на полной скорости по хорде замкнем концы дуги. Так что если они в самом деле повернут к северу, мы окажемся в той же точке раньше.

— Знающие люди утверждают, мистер Росс, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, — рассмеялся Уильямс.

— Все это — в том случае, если мы угадали их курс. Но, повторяю, выбора у нас нет.

Через пять минут «Блэкфин» лег на курс и всплыл. На мостик поднялись Брент, Уильямс, четверо впередсмотрящих, вахтенный офицер Фредерик Хассе и матрос-рулевой Джей Оверстрит.

Командование снова принял Уильямс, который, перед тем как подняться на мостик, довольно долго сидел над картами вместе с Чарли Каденбахом.

— Если мы не ошиблись в расчетах, то должны будем перехватить их на пересечении сто сорокового меридиана и десятой параллели. Это еще восемьдесят миль. О дьявол! — он в сердцах саданул кулаком по ограждению. — Клянусь, правое яичко бы отдал за радар!

— Нельзя, Реджи: арабы засекут моментально.

— Да я сам знаю! — с досадой ответил Уильямс и крикнул впередсмотрящим: — Не зевать! Глядеть в оба! Радар отключен, вся надежда на вас! — Он описал дугу указательным пальцем, словно матросы могли видеть его в темноте: — Они должны появиться по левому борту!

Еще часа три «Блэкфин» на двадцати четырех узлах мчался по спокойному морю, под полной яркой луной, при отличной видимости. Нос лодки ритмично резал и отбрасывал неустанно накатывавшие с юга волны, вздымая по обе стороны форштевня высокие — до перископа — пенные столбы. Офицеров и рулевого прикрывал стальной щит, впередсмотрящие через несколько минут вымокли до нитки.

Хассе дотронулся до плеча Брента и, когда тот обернулся, показал назад, за корму: тропическое море горело и переливалось фосфоресцирующим светом, как будто под толщей воды пылали костры.

— Японцы бы сказали, что нас провожают ками.

— Факелами освещая нам путь.

Этот мирный диалог был прерван криком впередсмотрящего:

— Слева по носу — судно! Пеленг два-один-ноль, дальность восемь — десять миль.

Все бинокли повернулись вперед и влево. Брент, наведя бинокль на фокус, различил четко вырисовывавшийся на освещенном луной небе черный плоский силуэт миноносца. В нем было что-то невсамделишное: он казался рисованным двухмерным задником декорации в голливудском павильоне.

— Реджи, ты оказался прав. Судя по всему, это головной эсминец дальнего охранения. Однако здорово мы их обогнали. Так рано я их не ожидал найти.

— Они идут на двадцати узлах, а я думал — на двадцати четырех. — Уильямс выпустил бинокль, закачавшийся на ремешке у него на шее. — Ну, Брент, давай принимай командование. Хассе, вы оставайтесь на мостике, нам будут нужны ваши глаза.

Брент нагнулся над люком:

— Группе слежения по местам стоять! Приготовиться к торпедной атаке!

— У них — отличные радары.

— Знаю. Мы зайдем спереди напрямую и погрузимся.

— Вот тут-то и нарвемся на эсминцы.

— Уповай на наше антирадарное покрытие и дрыхнущих арабских акустиков. — Брент показал на север. — Волнение четыре балла, ветер — узлов двенадцать. Волны прикроют наш перископ.

Лодка и арабская ударная группа шли сходящимися курсами, и уже минут через пятнадцать стал виден авианосец. У Брента екнуло под ложечкой, когда в окулярах его бинокля возник громоздкий черный силуэт. Арабы снова изменили курс, отвернув к западу. Семимильная дистанция стремительно возрастала, и «Блэкфину» оставалось только одно — не догонять, а кинуться наперерез.

— Лево на борт, держать два-восемь-ноль! — крикнул Брент. — Самый полный! Данлэп, прибавьте оборотов, выжмите из двигателей все, что только можно!

Лодка плавно скользнула левей, и стальная палуба под ногами Брента завибрировала чаще — старший механик выполнил приказ. Из динамика раздался его голос:

— Двадцать шесть узлов, сэр. Больше она не даст.

— Подшипники валов в порядке?

— В порядке: не греются и не задрались.

Из люка донесся голос Питтмэна, стоявшего в рубке возле КУТа:

— Сэр, захватывать цель? Ваш ПППЦ включился и ведет ее.

— Нет пока, пусть подойдут поближе. — Брент видел, что силуэты на горизонте снова увеличились в размерах. — Семь-восемь миль, — пробормотал он себе под нос.

— Сменили курс, мистер Росс! Приближаются, и очень быстро, — крикнул один из впередсмотрящих.

— Вот и отлично. Радиометрист! Что там у них?

— Ведут постоянный поиск воздушного и надводного пространства, — ответил Такигути.

— Пеленгуют?

— Никак нет. Идут навстречу на большой скорости.

Брент вздохнул с облегчением, хоть и знал, что скоро их засекут без радаров: фосфоресцирующее море выдаст лодку.

— Впередсмотрящие, вниз! Очистить мостик!

Все, кроме него, один за другим скользнули в люк. В последний раз оглядевшись по сторонам, он бросился следом, вдавив всей ладонью кнопку ревуна. Завыла сирена. Брент повернул штурвальчик задрайки и спустился в центральный пост.

— По местам стоять, к погружению! Бэттл! Глубина шестьдесят два фута. Торпедные аппараты — товсь! Рулевой, лево на два-семь-пять, малый вперед, — последнюю команду, относившуюся к Сторджису, он отдал, склонившись к перископу, и тотчас почувствовал, как надавило на барабанные перепонки, услышал, как, перекрывая подвывание дизелей, увлекавших лодку все глубже под воду, пронеслись по отсекам доклады о готовности.

— Шестьдесят два фута, сэр, — раздался голос Бэттла.

— Курс — два-семь-пять, сэр, — доложил Сторджис.

— Поднять перископ! — скомандовал Брент и, когда стальная труба ушла вверх, приник к окуляру.

Быстрый обзор — и он убедился, что головной эсминец охранения пройдет много западней «Блэкфина», но два других, прикрывающих авианосец с правого борта, окажутся совсем близко. Не отрываясь от перископа, он приказал Питу Ромеро:

— Акустик, дайте звук!

Пит единственный, кто сидел в рубке, — потянулся к «Марку IV» и повернул тумблер. В ту же секунду лодка наполнилась громким, частым, всепроникающим писком. Но это было еще не определение дальности до цели, а всего только поиск.

Брент навел линзы перископа на авианосец: на расстоянии четырех миль черная гора, четко выделяясь на фоне освещенного луной неба, надвигалась на них неуклонно. «Блэкфин» был впереди и чуть — всего градусов на десять — правее. Торпедная атака под таким острым углом — дело нелегкое: угол скрадывает размеры цели. Идеальный угол встречи торпеды с целью — в девяносто градусов.

— Впереди — миноносец, за ним — авианосец, концевым идет крейсер. И еще четыре эсминца по два с каждого борта прикрывают, — сказал Брент Уильямсу. — Ну-ка, проверь меня… Итак, «Маджестик»: длина — семьсот футов, высота от топа мачты до ватерлинии — сто пятьдесят, максимальная скорость — двадцать пять узлов.

Уильямс, глянув на прикрепленную к переборке таблицу, кивнул:

— Все верно.

— Приготовиться к первой обсервации! Азимут?

— Два-семь-восемь, — ответил Уильямс.

Брент крутил колесико дальномера, пока обе половинки расщепленного изображения не слились в единое целое.

— Азимут?

— Шесть-три-ноль-ноль.

— Курсовой угол, справа двадцать. Курс ноль-один-ноль! — Получив доклад о том, что наблюдение окончено, он со щелчком сложил ручки перископа, отшагнул от него и скомандовал рулевому: — Право на борт! Держать два-восемь-ноль.

Брент слышал бормотание Питтмэна, считывающего показания КУТа: лейтенант был весь в поту, то и дело нервно сглатывал слюну, и его крупный кадык ерзал по длинной шее взад-вперед, словно он подавился и никак не может проглотить кусок.

— Начальная дальность шесть-два-пять-ноль, скорость девятнадцать, расстояние до цели три-девять-пять-ноль.

Писк стал громче. Брент подумал было, что теперь-то их наверняка засекут, но головной эсминец продолжал неспешно двигаться вперед и уже поравнялся с носом «Блэкфина». Когда лодка даст торпедный залп — а Брент надеялся, что это удастся сделать после прохода головного эсминца, — тому для захода на атаку придется сделать полный поворот. За это время лодка успеет уйти футов на четыреста в глубину. Смертельную опасность представляли эсминцы, прикрывавшие правый борт авианосца и крейсера, но Брент старался пока о них не думать.

Он глянул на часы. Прошло две минуты.

— Торпедные аппараты — товсь! Поднять перископ! Азимут?

— Два-восемь-ноль!

— Отметка дальности?

— Пять-один-три-пять.

— Курсовой угол ноль-три-ноль.

Питтмэн, пыхтел над КУТом.

— Дальность — пять-один-три-ноль, скорость девятнадцать, курс ноль-один-ноль, расстояние до цели два-пять-семь-ноль.

— Головной эсминец пересекает наш курс слева направо. Пеленг второго — три-ноль-пять, дальность пять тысяч ярдов от нас.

Бренту ничего не оставалось, как сделать вид, что эсминцев нет в природе.

— Отключить динамик. Открыть люки торпедных аппаратов с первого по шестой. Перископ поднять!

И все началось сначала, но в последний раз перед залпом:

— Азимут?

— Три-три-три.

— Отметка дальности?

— Три-пять-ноль-ноль.

— Курсовой угол шестьдесят пять. Перископ убрать!

Теперь казалось, что радары пищат и винты глухо ворочаются уже внутри самой лодки, проникнув за обшивку.

— Ой, лампочка зажглась! — в изумлении глядя на экран КУТа, воскликнул Питтмэн. — Он выдал решение — данные для стрельбы.

— Неужели? Ну, и когда дистанция до цели сократится до двух тысяч ярдов?

Питтмэн молчал.

— Ну, отвечайте же! Весь свободный мир замер в ожидании вашего ответа!

— Через тридцать пять секунд, мистер Росс, — наконец ответил Питтмэн.

Глубина двадцать футов, скорость высокая, залп веерообразный с растворением 150 процентов. — Питтмэн глядел непонимающе, и Брент сорвался на крик: — Первая — в корму, следующие четыре — в корпус, шестая проходит у носа. Интервал семь секунд. Ну, решайте!

Но Питтмэн только хватал ртом воздух и беспомощно озирался по сторонам. Уильямс оттолкнул его и сам стал у КУТа:

— Есть! — сказал он. — Гироскопический угол последней торпеды — двадцать три градуса.

— Отлично! — ответил Брент.

Давая растворение (рассеивание) сто пятьдесят процентов, он надеялся компенсировать любые ошибки в расчетах: уж по крайней мере три торпеды станут для авианосца роковыми.

Уильямс шагнул к панели управления огнем, где уже горели красным шесть окошечек. Питтмэн готов был провалиться сквозь землю.

Брент глубоко вздохнул. Существование «Йонаги», жизнь адмирала Фудзиты, Йоси Мацухары и тысяч других дорогих ему людей зависела сейчас от того, что случится в следующие три минуты.

— Внимание на рулях, мистер Бэттл! Сразу после залпа, который займет сорок две секунды, надо будет в темпе дать дифферент на нос и убрать «Блэкфин» поглубже. — Он повернулся к Уильямсу. — Перископ поднять!

Он быстро огляделся. Картинка оставалась прежней, за исключением того, что эсминец у них по правому борту подходил по ветру. Менять расчет было поздно. Он сложил ручки перископа, и стальная труба скользнула вниз, на место.

— Залп!

Уильямс, перекинув тумблер, нажал на кнопку, замкнувшую цепь стрельбы. Послышался свист сжатого воздуха, глухой удар, от которого содрогнулась лодка.

— Первая пошла! — крикнул Дэвидсон, запуская секундомер.

Еще пять раз прозвучали команды и доклады. Через сорок две секунды носовые торпедные аппараты были пусты.

— Путь торпеды?

Питтмэн, уставившись на экран КУТа, дрожащим голосом ответил:

— Один-девять-семь-ноль, сэр!

Брент быстро прикинул в уме: до первого взрыва — одна минута десять секунд.

— Погружение на четыреста футов! Право на борт, курс один-ноль-ноль, полный ход, приготовиться к атаке глубинными бомбами!

Бэттл рванул рукоятку, открывая клапан вентиляции цистерны быстрого погружения: Брента обдало струей воздуха, когда несколько тонн воды хлынули в носовые цистерны. «Блэкфин» резко опустил нос.

— Прошли сто футов, сэр.

— Сколько до цели первой торпеде?

— Семнадцать секунд, сэр, — ответил, взглянув на секундомер, Сторджис.

— Динамик!

Ромеро повернул тумблер, и раздался четкий громкий писк: эсминец слева по носу заглушал все остальные звуки, слышался даже шум его винтов. Потом прибавилось пронзительное гудение на высокой ноте, как будто летела стая комаров. Это шли торпеды. Они слышали свои собственные торпеды!

Потом возник чудовищный грохот — боеголовка первой торпеды ударилась о борт авианосца. Восемьсот фунтов взрывчатки-торпекса, как бумагу, разорвали обшивку и защитный пояс, взметнув высоко в воздух столб воды и обломков. Ударная волна встряхнула лодку. Затем взорвались вторая и третья торпеды. Подводники ликующе закричали.

— Достали! Достали эту сволочь! — Уильямс победно вскинул сжатый кулак. — Молодцы, молодцы! Чистая работа, Брент! Как рукой положил!

— Сэр, головной эсминец меняет курс! Сейчас будет атаковать!

Смех смолк.

— Так, — сказал Уильямс, повернувшись к Бренту. — Отлично сделано. Не менее трех попаданий. Я беру управление. Займись КУТом. Лейтенант Питтмэн, возвращайтесь к своим прямым обязанностям.

Питтмэн юркнул в люк, как испуганная крыса в подпол.

В динамике, вытесняя все остальное, слышались шум винтов и писк радаров, который становился все громче и чаще. Ликующие крики оборвались. Скоро весь корпус лодки стал резонировать.

— Прошли сто пятьдесят футов, сэр, — доложил Сторджис.

Сквозь писк радаров пробивались теперь истошный визг исковерканного металла, треск ломающихся переборок, гул хлынувшей в пробоины воды.

— Слышу шумы разрушающегося корпуса, — сообщил акустик, и его слова были встречены новым взрывом восторга.

Но раздались шум винтов, резкий, частый, нарастающий и усиливающийся писк радаров — и ликующие крики оборвались. Лодка резонировала, отвечая колебаниями корпуса на сигналы и выдавая себя.

— Нащупали.

Послышались щелчки, и спокойную глубь океана вспороли серии глубинных бомб. Четыре взорвались под кормой «Блэкфина», две — над носом. Лодка задергалась и заметалась, как загарпуненный кит, нос ее от тяжких ударов резко ушел вниз градусов на тридцать, и лодку, которая, казалось, как живое существо, корчилась и стонала от боли, швырнуло на глубину. Грянули новые взрывы. Тех, кто не успел ухватиться за что-нибудь, сильным толчком сбило с ног. Послышались крики боли и ужаса. Пит Ромеро не усидел на своем табурете, упал на палубу, а сверху на него свалился радиометрист Такигути. Брент вцепился пальцами в трубу, проходившую по верхней переборке. Погас свет, и корпус лодки затрясся от сильнейшей вибрации.

— Включить аварийное освещение! Продуть кормовую цистерну! — крикнул Уильямс, но ничего не изменилось — то ли его не услышали, то ли матросы, которые должны были выполнить приказ, были ранены, то ли вышло из строя оборудование. Лодка оставалась темной и продолжала опускаться.

Вибрация усилилась. «Блэкфин» содрогался, как в эпилептическом припадке, и эти конвульсии стали сопровождаться звонкими зловеще-ритмичными ударами стали о сталь. Тысяча пятьсот двадцать шесть тонн металла и девятьсот тонн воды, до отказа заполнившей балластные цистерны, неумолимо тянули превратившуюся в стальной гроб лодку носом вниз — на дно, где чудовищное давление сомнет ее, как бумажный кораблик.

Брент уже чувствовал пронзительную боль в ушах и с ужасом предвидел, как лопнут переборки отсеков, как сжатый воздух, раскалившийся до нескольких сотен градусов, сожжет ему легкие, заставит захлебнуться собственной кровью еще до того, как в проломы хлынет забортная вода.

Тускло замерцали красные аварийные лампы.

— Осмотреться в отсеках! Доложить о повреждениях! — кричал Уильямс, и телефонист репетовал команды.

Но ответа не было.

Брент помогал подняться распростертым на палубе Питу и Такигути, и в эту минуту вибрация вдруг прекратилась. Смолкло и гудение генераторов.

— Прошли двести пятьдесят, — спокойно сказал Сторджис.

— Бэттл, ради всего святого, дифферент, дифферент! — крикнул в люк Уильямс.

— Продуваю, сэр. Горизонтальные рули вышли.

Брент почувствовал: лодка немного выровняла киль. Но он знал, что остановить спуск, пока «Блэкфин» не достиг гибельной глубины, почти невозможно. Но, похоже, Бэттл начал продувать цистерну сам, не дожидаясь команды Уильямса, которую мог и не услышать в этом хаосе… Тогда его находчивость и хладнокровие спасут их.

— Сэр, дивизион живучести докладывает: левый гребной вал и винт погнуты. Старшина второй статьи Фукумото заглушил моторы по левому борту. Разгерметизации нет. Два забортных клапана были повреждены, но их уже починили. Первый вспомогательный двигатель сдвинут с опор. Двое мотористов без сознания, у одного сломана рука.

— А аккумуляторы?

— Сведений нет, сэр.

— Добро. Движение в бесшумном режиме!

Лодка еще немного приподняла нос.

— Прошли четыреста.

Послышались гулкие разрывы глубинных бомб, но — где-то гораздо выше. Постепенно «Блэкфин», продувая носовую цистерну, замедлил безостановочное скольжение вглубь. Градус угла снижения стал нулевым Но спасительная глубина все еще в любую минуту могла оказаться губительной.

— Прошли четыреста пятьдесят.

Брент взглянул на манометр: белая стрелка плясала на отметке «220» — двести двадцать фунтов давило на каждый квадратный дюйм корпуса, и давление возрастало. По спинному хребту прополз колючий холодок.

Становилось все жарче, и воздух, пропитанный запахом пота и испарениями немытых тел, сделался неподвижно-густым и вязким. Волосы Брента стали влажными, насквозь вымокшая рубашка липла к телу. По отсеку распространилось зловоние — у кого-то в центральном посту случилась «медвежья болезнь».

— Эй, у кого там очко сыграло?! — крикнул Уильямс. — Привести себя в порядок!

В ответ донеслось смущенное бормотание.

— Глубина пять семьдесят пять, — безмятежным тоном доложил Бэттл.

— Сможете удержать ее на этой отметке?

— Отчего же не удержать, сэр? Удержим.

Брент услышал, как Уильямс пробормотал:

— Этого парня я представлю к награде.

По отсеку пронесся общий вздох облегчения: подводники переглядывались как осужденные на казнь, которым в последний миг сообщили о помиловании. И спасением они были обязаны двоим: энсину Бэттлу и старшине второй статьи Фукумото, которые действовали стремительно и по собственному разумению. Теперь можно будет отсидеться на глубине. Вспыхнул свет.

— Право на борт, средний ход. Больше вправо! Держать один-восемь-ноль! Акустик, включите-ка…

Сквозь удаляющийся шум винтов пробивались другие звуки — это тонул авианосец: гудела вода, посвистывал вытесняемый ею воздух, лопались и ломались переборки. Бренту показалось даже, что он слышит пронзительные вопли гибнущих людей. Возможно ли это? Доходят ли до него отчаянные крики тех, кто бьется в затопленных отсеках, умирая лютой смертью — той самой, которую он мысленно уже примерял на себя? Он старался не слышать этого, отвлечься на что-нибудь. Однако это было невозможно. На «Блэкфине» стояла мертвая тишина: подводники как по команде уставились в свои приборы.

— Идет ко дну, — нарушил молчание Уильямс. — А до него — шесть тысяч футов.

Миноносцы еще порыскали вокруг — явно для очистки совести — и отвернули к северу. Леденящие кровь звуки наконец стихли: агония авианосца прекратилась.

Старший механик Данлэп доложил о том, что лопасть винта погнута, вал искорежен, опорный подшипник руля сгорел. В море, на ходу, ремонт невозможен. У одного из мотористов — сотрясение мозга, у другого сломана рука. На поверхности лодка сможет делать не больше восемнадцати узлов и только шесть — в погруженном состоянии. Уильямс повернул к северу.

И наконец, проведя шестнадцать часов под водой, после тщательного поиска радарами и обзора в перископы, «Блэкфин» осторожно вынырнул, всплыл на белый свет. Когда Брент отдраил люк, свежий воздух ударил ему в голову, как залпом выпитый бокал ледяного шампанского. Стоя на мостике рядом с Уильямсом, он оглядывал безмятежную океанскую гладь, покрытую следами недавней катастрофы — вокруг кормы, насколько хватало глаза, плавали каски, обломки деревянной обшивки и настила, пустые баки из-под горючего, крыло от Ju-87, бутылки, бочки.

— Шансы уравнены, — пробормотал Уильямс. — Смотри! — Он вытянул палец. — Люди!

Брент подкрутил колесико бинокля и увидел спасательный плот, на котором теснились уцелевшие моряки с авианосца. Те, кому места не хватило, плыли рядом, вцепившись в его края.

— Подберем?

— Еще чего. — Уильямс махнул рукой в сторону юго-востока. — Пусть плывут в Томонуто. Погода хорошая, а морские ванны освежают.

Оверстрит и впередсмотрящие прыснули.

— Радио на «Йонагу», — приказал Уильямс. — Потоплен один авианосец, ударное соединение в составе крейсера и пяти эсминцев ушло курсом на Томонуто, скорость неизвестна. «Блэкфин» поврежден. Следуем в Токийский залив.

— Передать ТАКАМО?

— Да.

— Шифровать?

— Не обязательно. Весь мир и так знает, где мы и чем были заняты. Передай стандартным кодом — так будет быстрей.

Брент по переговорному устройству продиктовал Симпсону текст радиограммы и через минуту получил доклад о том, что радио ушло и прием подтвержден.

Уильямс как-то неловко потоптался на месте и сказал:

— Как только можно будет, надо устроить в столовой службу за упокой души адмирала Аллена. Явиться всем свободным от вахты. — Он прикусил губу и с несвойственной ему неуверенностью добавил: — А ты — как хочешь. Смотри сам.

Брент молча смотрел перед собой, все еще испытывая гнев и скорбь. Потом опустил бинокль:

— Самураи сказали бы: «Чтобы меч жил, его надо вынуть из ножен». — Он обеими руками стиснул леер. — Я стараюсь убедить себя, что адмирал, как боевой клинок, сломался в схватке и что самой своей смертью он нам помог. — Он снова поднял бинокль к глазам. — На отпевание приду.

Уильямс кивнул, улыбнулся. Потом медленным, плавным жестом обвел штилевой океан.

— Мы уравняли шансы.

— Да, — проговорил Брент, не отрываясь от бинокля. — Уравняли. Теперь Фудзита ударит по ним. Против «Йонаги» — авианосец, крейсер, десять эсминцев. Шансы равны.

Уильямс издал негромкий смешок.

Примечания

1

Божества синто, древней японской религии, которую наряду с буддизмом исповедуют большинство японцев.

2

Нагрудная эмблема летчиков ВВС и ВМС США.

3

Принятый в медицине способ исчисления пораженной ожогами площади в процентах от общей поверхности тела.

4

Кабинет президента США в Белом доме.

5

Атомная ракетная подводная лодка, вооруженная баллистическими ракетами.

6

Боевой информационный центр.

7

verboten — запрещено (нем.)

8

Универсальный прокладочный прибор.

9

Радионавигационная система.

10

Десантный грузовой транспорт.

11

Десантный войсковой транспорт.

12

Росс перечисляет организации, использующие в своей деятельности террористические методы.

13

на то и война (фр.)

14

курица требует белого вина (фр.)

15

Атомные подводные лодки, вооруженные межконтинентальными баллистическими ракетами.

16

Виски с содовой и льдом.

17

Часть рулевого устройства, указатель угла отклонения пера руля при перекладке руля.

18

Указатель скорости в погруженном состоянии.

19

Морская сажень, равная 1,829 м.

20

Короткий трос маленького сечения, тросик.

21

Компьютер управления торпедами.

22

Инерциальная навигационная система.

23

Передающий прибор пеленга цели.

24

Эскадренных миноносца.

Content

Питер Альбано
АТАКА СЕДЬМОГО АВИАНОСЦА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания