Артур Мэйчен

Белый народ

Пролог

«КОЛДОВСТВО и святость, — сказал Амброз, — лишь это — единственные реальности. Каждая из них — своего рода экстаз, отклонение от обычной жизни».

Котгрейв заинтересованно слушал. В этот полуразвалившийся дом в северном пригороде Лондона его привел приятель. Сквозь старый сад они прошли в комнату, где дремал и размышлял над своими книгами отшельник Амброз.

«Да, — продолжал тот, — волшебство находит подтверждение в своих порождениях. Я думаю, существуют многие, кто едят сухие корки и пьют воду с радостью бесконечно более глубокой, чем обильно насыщаются так называемые „практические“ эпикурейцы».

«Вы говорите о Святых?»

«Да, и о грешниках тоже. Я думаю, что вы впадаете в самую распространенное заблуждение, ограничивая духовную сферу высшей степенью идеальности; но и крайнее беззаконие обязательно имеет свою часть в духовном мире. Обычный человек, как совокупность плоти и чувств, может быть не бoльшим грешником, чем святым. Большинство из нас являются просто нейтральными созданиями, в которых благонравие смешано с пороком. Мы карабкаемся через мир без осознания значения и внутреннего смысла вещей, и, следовательно, наша греховность и наша добропорядочность второразрядны и незначительны».

«Стало быть, вы полагаете, великий грешник будет таким же аскетом, как великий святой?»

«Великие люди всех видов оставляют несовершенные копии и идут к совершенным оригиналам. У меня нет сомнения, что многие из самых замечательных представителей среди святых никогда не делали „хороших поступков“ (используя это понятие в заурядном смысле). И, с другой стороны, те, кто прославились в самых глубинах греха, за всю свою жизнь никогда не сделали никаких „плохих деяний“».

Он на мгновение вышел из комнаты, и Котгрейв, в высшей степени восхищенный, обернулся к своему другу и поблагодарил его за то, что тот устроил их визит к Амброзу.

«Он грандиозен, — сказал Котгрейв. — Я никогда прежде не видел безумцев такого рода».

Амброз возвратился с большим количеством виски и в свободной манере угостил своих гостей. Он явно придерживался твердых норм общества трезвости, поскольку для себя принес сельтерскую воду. Налив ее в стакан, он собирался возобновить свой монолог, когда Котгрейв прервал его:

«Вы знаете, я не могу больше выдержать это, — сказал он, — ваши парадоксы слишком чудовищны. Человек может быть величайшим грешником и все же никогда не сотворить что-нибудь греховное! Как это?»

«Вы совершенно не правы, — ответил Амброз. — Я никогда не выдумываю парадоксов; жаль, но они просто не получаются у меня. Я лишь имел в виду, что человек может понимать изящный вкус Романо Конти, и все же при этом никогда не выпить пива по четыре пенса за кварту. Не более того. И это скорее трюизм, чем парадокс, не так ли? Ваше удивление по поводу моего замечания — следствие того, что вы не осознаете, что такое грех. Да, имеется своего рода связь между Грехом с заглавной буквой, и действиями, которые обычно называются греховными: убийством, воровством, прелюбодеянием и т. д. Почти такая же связь, что имеется между букварем и беллетристикой. Но я верю, что это неправильное представление — оно почти универсально — происходит в основном от нашего взгляда на этот вопрос сквозь социальные очки. Мы полагаем, что человек, совершающий зло по отношению к нам и своим соседям, должен быть очень плохим. Таков он с социальной точки зрения; но разве вы не можете представить того, что Дьявол в его сущности является исключительным уделом и страстью лишь уединенной, индивидуалистичной души? Действительно, среднестатистический убийца — в качестве только убийцы — никоим образом не означает грешника в истинном смысле этого слова. Он — просто дикий зверь, от которого мы должны избавиться, чтобы сохранить собственные шеи от его ножа. Его следует классифицировать скорее как тигра, нежели грешника».

«Это кажется несколько странным».

«По-моему, нет. Убийца убивает не от положительных качеств, а от отрицательных; у него отсутствует кое-что, чем обладают нормальные люди. Дьявол, разумеется, полностью „положителен“ — только его позитивность находится на неправильной стороне. Вы можете поверить мне, что грех в исконном, присущем ему смысле, является очень редким; вероятно, было намного меньше грешников, нежели святых. Да, ваша точка зрения очень хороша для практических, социальных целей; мы, естественно, ощущаем склонность думать, что лицо, причиняющее нам неприятности, должно быть очень значительным грешником! Очень досадно обнаружить свой карман опустошенным, и мы объявляем, что вор — очень большой грешник. По правде говоря, он — просто невоспитанный человек. Конечно, он не может быть святым; но он может быть, и часто таковым и является — бесконечно лучшим созданием, чем тысячи тех, кто никогда не нарушал отдельные законы. Я допускаю, что он служит нам большой помехой, и если мы захватываем его, то вполне надлежащим образом наказываем. Но между его неприятным асоциальным действием и злом имеется чрезвычайно слабая связь».

Становилось поздно. Джентльмен, который привел Котгрейва, вероятно, уже слышал все это прежде, так как он воспринимал их разговор с мягкой и благоразумной улыбкой. Но Котгрейв начал думать, что его новый знакомый из «сумасшедшего» превращается в мудреца.

«Вы знаете, — сказал он, — вы меня чрезвычайно заинтересовали. По вашим словам получается, что мы не понимаем реальную природу зла?»

«Нет, я не думаю, что мы не понимаем этого. Мы переоцениваем зло, и в то же время недооцениваем его. Мы берем наиболее многочисленные нарушения наших социальных установок — самых необходимых и очень важных правил, которые сохраняют человеческое общество в целости, — и нас пугает распространенность „греха“ и „зла“. Но, в действительности, это ерунда. Возьмем, например, воровство. Испытываете ли вы какой-либо ужас при мысли о Робин Гуде, разбойниках с шотландских холмов семнадцатого столетия или современных дельцах?

С другой стороны, мы недооцениваем зло. Мы придаем такое огромное значение „греху“, когда кто-то влезает в наши карманы (или к нашим женам), что совершенно забываем ужасность истинного греха».

«И что же есть грех?» — спросил Котгрейв.

«Думаю, следует ответить на ваш вопрос другим. Каковы были бы ваши ощущения, если бы ваша кошка или собака начали разговаривать с вами человеческим языком? Вас бы поразил ужас, я уверен в этом. А если бы розы в вашем саде запели чудесную песню, вы бы сошли с ума. Или предположите, что камни в мостовой начали раздуваться и расти на ваших глазах, или если галька, которую вы видели ночью, утром дала бы каменистое цветение? Эти примеры могут дать вам некоторое представление о том, что такое настоящий грех».

«Послушайте, — сказал третий человек, до настоящего времени остававшийся безучастным, — вы двое, по-моему, изрядно увлеклись. Но я пойду домой. Я пропустил свой трамвай, и теперь придется идти пешком».

Амброз и Котгрейв, казалось, устроились более основательно, когда тот вышел из дома в туманное раннее утро, освещенное бледным сиянием фонарей.

«Вы удивляете меня, — произнес Котгрейв. — Я никогда не задумывался об этом. Если это действительно так, нужно перевернуть все с ног на голову. Стало быть, истинная сущность греха заключается в…»

«Во взятии неба штурмом, как мне представляется, — сказал Амброз. — Мне кажется, что грех — это просто попытка проникнуть в другую и более высокую сферу запрещенным способом. Вы можете понять, почему это случается столь редко. Есть лишь немногие, кто действительно желают проникнуть в другие сферы, выше или ниже нашей, дозволенными или запрещенными путями. Люди, как это можно заметить, в основной своей массе являются просто вместилищем разных свойств, с определенным сроком жизни. Поэтому существует совсем мало святых, и количество грешников (в исконном смысле, определенном нами) столь же невелико. И тем более редко встречаются гении обоих этих типов. Вообще-то, возможно, быть великим грешником тяжелее, чем великим святым».

«Имеется что-то глубоко неестественное в Грехе? Вы это имеете в виду?»

«Точно. Святость требует столь же огромных или почти таких же больших усилий, но она проявляется в том жизненном пути, который когда-то был естественным. Это стремление восстановить тот экстаз, который существовал перед Падением. Но грех — это усилие, направленное на то, чтобы достичь экстаза и знания, которые принадлежат лишь ангелам, и предпринимая эти попытки, человек становится подобным демону. Я сказал вам, что простой убийца — не истинный грешник, и это верно; но и настоящий грешник иногда может быть убийцей. Жиль де Рец — пример тому. Так что вы видите, что, в то время как добро и зло неестественны для человека, каким он стал в наше время — социальным, цивилизованным существом, — зло неестественно в намного более глубоком смысле, чем добро. Святой прилагает усилия восстановить дар, который человечество утеряло; грешник пробует получить нечто, что никогда не принадлежало людям. Короче говоря, он повторяет Падение».

«Вы католик?» — спросил Котгрейв.

«Да; я член гонимой английской церкви».

«Тогда, как насчет тех текстов, которые, кажется, определяют как грех то, что вы причислили бы к простым и тривиальным нарушениям?»

«Да; но в этих же текстах приводится слово „маги“, не так ли? Кажется, это наталкивает меня на основную мысль. Подумайте: можете ли вы вообразить на мгновение, что ложное утверждение, которое сохранит жизнь невинного человека — грех? Нет; очень хорошо, стало быть, таким образом мы исключаем вовсе не простых лжецов. Прежде всего именно „маги“ используют материальную жизнь, используют трагические инциденты материальной жизни, как инструменты, чтобы получить свои бесконечно нечестивые результаты. Вообще, я должен вам сказать следующее: наши более высокие чувства так притуплены, мы так пропитаны материализмом, что, вероятно, окажемся не в состоянии признать реальную порочность, если столкнемся с ней».

«Разве мы не должны испытать некоторый ужас — типа того, на который вы намекнули, сказав о пении розового куста — просто в присутствии злого человека?»

«Мы ощутили бы его, если бы были естественны: например, дети и женщины чувствуют этот ужас, о котором вы говорите, даже животные испытывают его. Но в большинстве из нас условности, цивилизация и образование закрыли, заглушили и затемнили естественные чувства. Нет, иногда мы можем узнавать зло по его ненависти к добру — нет нужды в глубоком исследовании, чтобы приблизительно определить влияние, которым руководствовался (совершенно несознательно) Китс, написавший свое „Блэквудское обозрение“ — но оно достаточно случайно. Я подозреваю, что, как правило, Иерархи Тофета проходят абсолютно незаметно для окружающих, а, возможно, в некоторых случаях даже как неплохие, но странные люди».

«Только что, говоря о книге Китса, вы использовали слово „несознательно“. Бывает ли когда-нибудь греховность несознательной?»

«Всегда. Это должно быть так. Она в каком-то смысле подобна святости, и гений в греховности схож с другими видами гениальности. Он представляет собой некоторое вознесение или экстаз души; превосходящее усилие, чтобы преодолеть границы обыкновенного. Так, превосходя их, греховность превышает также человеческое понимание. Способность, которая могла бы принять этот грех во внимание, оказывается ниже его. Нет, человек может быть беспредельным и ужасным беззаконником, и никто никогда не догадается об этом. Я скажу вам, что зло в этом определенном и истинном смысле является редким, и я думаю, что оно становится все более редким».

«Мне сложно осознать все это, — признался Котгрейв. — Из того, что вы говорите, я заключаю, что истинное зло отличается по своему происхождению от того, что мы расцениваем как порок?»

«Безусловно. Имеется, без сомнения, аналогия между этими двумя вещами; такое подобие дает нам возможность использовать, совершенно законно, такие термины, как „подножие горы“ и „ножка стола“. Иногда, конечно, об этих двух типах говорят одними и теми же словами. Грубый рудокоп, невоспитанный, неразвитый „человек-тигр“, разогретый квартой или двумя больше его обычной нормы выпивки, приходит домой и забивает раздражающую его неблагоразумную жену до смерти. Он — убийца. И Жиль де Рец был убийцей. Но вы видите пропасть, которая разделяет этих двух людей? Слово „убийца“, если я могу так сказать, „случайно“ выражает одно и то же в каждой из этих ситуаций, но значение их крайне различно. Это похоже на путаницу типа „Хобсон — Джобсон“, или скорее, на то, как будто кто-то предположил, что раз Джаггернаут и Аргонавт имеют что- то общее в звучании, то можно найти их этимологическое родство. Без сомнения, те же самые слабые сходство или аналогия имеют место между всеми „социальными“ грехами и реальными духовными грехами. Возможны некоторые случаи, где существует еще меньшее подобие: например, между школьными учителями и теми наставниками, что ведут к большему — от тени к действительности. Если вы понимаете что-нибудь в богословии, вы осознаете важность всего этого».

«Мне жаль говорить об этом, — заметил Котгрейв, — но я посвятил очень немного времени богословию. В самом деле, я часто задавался вопросом, почему главные богословы требовали название Наука Наук для их учения. Начиная с „теологических“ книг, которые я изучал, я всегда, кажется, интересовался лишь незначительными и очевидными благочестиями или историей Царей Израиля и Иудеи. Впрочем, даже на лекциях я не очень внимательно слушал об этих Царях».

Амброз усмехнулся.

«Нам следует попытаться избежать теологического обсуждения, — сказал он. — Я чувствую, что вы были бы сильным спорщиком в этой области. Но, возможно, даты жизни этих Царей столь значимы для теологии, как гвозди с широкой шляпкой, что использовал этот убийца-рудокоп, для понимания природы зла».

«Тогда возвратимся к нашей главной теме. Как вы думаете, является ли грех темной тайной?»

«Да. Это — адское чудо, в то время как святость божественна. Время от времени оно поднимается до такого уровня, что мы полностью оказываемся не в состоянии подозревать о его существовании; тогда выражение зла подобно звучанию больших педальных труб оргaна — настолько низкое, что мы не можем его услышать. В других случаях грех может скрываться в убежище безумия или просто в странностях. Но вы никогда не должны путать это с обычным социальным отклонением. Помните, как Апостол, говоря о „другой стороне“, проводит различие между „благотворительным“ действием и милосердием. Можно раздать все богатства нищим, и все же остаться лишенным милосердия. Так что запомните: можно избегать любого вида преступления и все же быть грешником».

«Ваши рассуждения кажутся мне очень странными, — сказал Котгрейв, — но, признаюсь, они нравятся мне. Я полагаю, что можно справедливо вывести из вашего утверждения заключение, что реальный грешник, вполне вероятно, мог бы выглядеть в глазах наблюдателя как безобидная персона?»

«Конечно, потому что истинное зло не имеет никакого отношения к общественной жизни или социальным законам, а если и имеет, то лишь случайно и эпизодически. Это одинокая страсть души — или страсть одинокой души — как вам угодно. Если мы случайно осознаем зло и ухватим его значение в полной мере, то, действительно, это наполнит нас ужасом и страхом. Но это чувство очень отличается от страха и отвращения, с которым мы рассматриваем уголовного преступника, так как те чувства в значительной степени или полностью основаны на его деянии, которое мы испытываем на собственной шкуре или кошельке. Мы ненавидим убийство, потому что знаем, что быть убитым или знать, что убит кто- то из наших знакомых — это крайне неприятное чувство. Таким же образом, но с „другой стороны“, мы соприкасаемся со святыми, но мы и наши друзья не „любим“ их. Вы можете убедить себя, что „наслаждались“ бы обществом святого Павла? Думаете ли вы, что „поладили“ бы с сэром Галахедом?

Так обстоит дело и с грешниками, и со святыми. Если вы встретили очень злого человека, и распознали в нем это зло, он, без сомнения, вызвал бы у вас ужасом и страхом. Но нет никакой причины „ненавидеть“ его. Напротив, вполне возможно, что, если бы вы смогли преуспеть в удалении осознания его греха из вашего сознания, вы смогли бы найти общество грешника превосходным. Но вскоре у вас появилась бы причина вернуться назад в ужас. Однако, насколько это чудовищно! Если бы розы и лилии внезапно запели сейчас, в это наступающее утро; если бы мебель начала двигаться в процессии, как в рассказе Де Мопассана!»

«Я рад, что вы возвратились к этому сравнению, — сказал Котгрейв, — потому что я хотел спросить вас, чему соответствуют эти воображаемые изменения неодушевленных вещей у людей? Одним словом, что является человеческим грехом? Вы дали мне, насколько я понимаю, абстрактное определение, но мне бы хотелось узнать конкретный пример».

«Я уже сказал вам, что это бывает очень редко, — сказал Амброз, казалось, желавший избежать прямого ответа. — Материализм нашего времени, который сделал много, чтобы уничтожить святость, возможно, сделал больше, чтобы подавить зло. Мы находим Землю столь удобной, что, кажется, не осталось никаких отклонений, подъемов или низвержений. Я уверен, что современный ученый, решивший „специализироваться“ в Тофете, сведет все к обычным исследованиям антиквариата. Никакой палеонтолог не смог бы показать вам живого птеродактиля».

«И все же вы, я думаю, „специализировались“ на этом, и я уверен, что ваши исследования касались и нашего времени».

«Я вижу, вы действительно заинтересовались. Хорошо, я расскажу вам об одном событии, в которое я оказался немного вовлечен. Если захотите, я могу показать вам кое-что, что подтвердит те любопытные вещи, который мы обсуждали».

Амброз взял свечу и ушел в дальний, плохо освещенный угол комнаты. Котгрейв увидел, как он открыл старое бюро, которое там стояло, и из какой-то секретной ниши вынул пакет. Затем он возвратился к окну, у которого они сидели. Амброз развернул бумажную упаковку и достал зеленую книжку.

«Сбережете ли вы это? — спросил он. — Не оставляйте ее на виду у других. Эта книжка — одна из лучших вещей в моей коллекции, и мне было бы жаль, если бы она была утеряна».

Он погладил причудливый переплет.

«Я знал девочку, которая написала это, — сказал он. — Когда вы прочитаете текст, поймете, что он существенно прояснит ту беседу, что мы вели сегодня вечером. Есть также продолжение, но я не буду о нем рассказывать».

«В одной газете несколько месяцев назад появилась странная статья, — начал он снова с видом человека, который резко меняет тему. — Она была написана доктором — его звали, по-моему, Корин. Он сообщал, что дама, которая наблюдала за своей маленькой дочерью, играющей у окна гостиной, внезапно увидела, как тяжелая оконная рама прогнулась и упала на пальцы ребенка. Женщина потеряла сознание, но слуги вызвали доктора. Когда он перевязал раненные и искалеченные пальцы ребенка, его пригласила мать. Она стонала от боли; обнаружилось, что три пальца ее руки, соответствующей тем, что были повреждены на руке ребенка, раздулись и воспалились, а позже, по словам врача, загноились».

Амброз все еще бережно держал в руках зеленый том.

«Итак, все это описано здесь», — наконец, сказал он, казалось, с трудом расставаясь со своим сокровищем.

«Возвратите книгу, как только прочитаете», — произнес он, когда они вышли из гостиной в старый сад, наполненный слабым ароматом белых лилий.

Когда Котгрейв собрался уходить, на востоке алела широкая полоса, и с возвышенности, на которой он стоял, он увидел жуткое зрелище сонного Лондона.

Зеленая книга

Сафьяновый переплет книги выглядел потертым, ее цвет поблек, но на ней не было никаких пятен и ни одна страница не была смята или порвана, что могло бы служить признаком частого использования. Книга смотрелась так, как будто была куплена во время поездки в Лондон приблизительно семьдесят или восемьдесят лет назад, а затем забыта и лежала отнюдь не под рукой. У нее был старый, легкий, едва уловимый запах, похожий на дух мебели многовековой давности. Форзацные листы внутри переплета были украшены странными цветными рисунками и поблекшей позолотой. Книга имела небольшой формат, но бумага была прекрасной. Многие страницы были густо испещрены набросками, изображавшими малопонятные символы. Рукопись началась следующими словами:

Я нашла эту книгу в ящике старого бюро, которое стоит на чердаке. Это случилось в один очень дождливый день, когда я не могла выйти из дома и решила взять свечу и покопаться в бюро. Почти все полки стола были забиты старыми платьями, но один маленький ящик был вроде бы пуст, и я обнаружила эту книгу спрятанной справа в задней части этого ящика. Мне была нужна подобная книжка, так что я забрала ее, чтобы писать в ней. Теперь она наполнена тайнами. У меня есть очень много других таинственных книг, которые я написала и держу в безопасном месте, а здесь я собираюсь записать множество старых тайн и несколько новых; но некоторые из них я не буду излагать вообще. Мне нельзя сообщать настоящие названия дней и месяцев, которые я узнала год назад, а также способ создания букв Акло, или языка Чиан, или больших красивых Кругов, также как и об Играх Мао и о главных песнях. Я могу написать кое-что обо всех этих вещах, но, по особым причинам, не о способе их создания. И я не должна говорить, кто такие Нимфы, или Куклы, или Джило, или что означают Вулас. Все они представляют собой наиболее загадочные тайны, и я испытываю радость, когда вспоминаю, чем они являются и сколько замечательных языков я узнала. Но там есть некоторые вещи, что я называю тайной тайн, о которых я не осмеливаюсь думать, если не остаюсь в полном одиночестве. Затем я закрываю глаза, поднимаю руки вверх и шепчу слово, и прибывает Алала. Я делаю это только ночью в своей комнате или в особых лесах, известных мне. Но я не должна их описывать, поскольку это тайные леса. Там происходят Церемонии, которые являются самым важным. Некоторые из них более восхитительны, чем другие — это Белые Церемонии, Зеленые Церемонии и Алые Церемонии. Алые Церемонии — лучшие из всех, но есть только одно место, где они могут совершаться должным образом, хотя в других местах у меня удавалась хорошая имитация. Помимо них, я участвовала в танцах и в Комедии, и иногда я совершала Комедию, когда другие смотрели, и они ничего не понимали в этом. Я была очень мала, когда впервые узнала об этих вещах.

Когда я была еще очень маленькой, и мама еще была жива, я с трудом вспоминию события, предшествующие этому, ибо они все перепутались. Но я помню, что когда мне было пять или шесть лет, я услышала, как родители говорят обо мне, думая, что я не замечаю этого. Они говорили о том, насколько странной я стала за год или два до этого, и как няня позвала мою мать, чтобы та послушала мой разговор самой с собой. Я произносила слова, которых никто не мог понять. Я говорила на языке Ксу, но помню лишь очень немногие слова, поскольку они касались маленьких белых людей, которые имели обыкновение смотреть на меня, когда я находилась в своей постели. Они любили разговаривать со мной, и я изучила их язык и беседовала с ними о каком-то большом белом месте, где они жили, где все деревья и трава были белого цвета, и были белые холмы, столь же высокие, как Луна, и холодные ветры. Впоследствии они мне часто снились, но эти люди ушли, когда я была совсем маленькая.

Но когда мне было около пяти, произошло замечательное событие. Няня несла меня на руках через поле золотистой пшеницы, и было очень жарко. Затем мы отправились сквозь лес, а позади нас шел высокий человек, который добрался с нами до места, где находился глубокий водоем. Там было очень много тени, отчего стало совсем темно. Няня поставила меня на мягкий мох под деревом и сказала: «Она не может подойти к пруду». Они оставили меня там, и я сидела в полной тишине и наблюдала. Вдруг из воды и из деревьев вышли два чудесных белых человека, и они начали играть, танцевать и петь. Они были сливочного белого цвета, подобно фигуре из старой слоновой кости в гостиной. Одна была красивая дама с добрыми темными глазами, серьезным лицом и длинными черными волосами. Она очень странно и грустно улыбалась другому человеку, который пришел с ней и смеялся. Они вместе играли и танцевали в кругу около пруда, а также пели песни, пока я не заснула. Возвратившись, няня разбудила меня, и она выглядела в чем-то похожей на ту белую даму. Я рассказала ей все о случившемся и спросила, почему она так выглядит. Сначала она вскрикнула от испуга, а затем стала совершенно бледной. Она положила меня на траву и смотрела на меня, а я видела, что все это время она дрожала. Потом няня сказала, что мне это приснилось, но я знала, что это не так. Тогда она взяла с меня обещание не говорить ни слова об этом кому бы то ни было, а если я сделаю это, меня бросят в черную яму. Мне совсем не было страшно, хотя няня очень боялась. Я никогда не забывала об этом происшествии, поскольку стоило мне закрыть глаза в полной тишине и одиночестве, и я могла увидеть их снова, смутных и отдаленных, но очень прекрасных. Несколько звуков их песни запали мне в голову, но сама я не могла их петь.

Мне было тринадцать, почти четырнадцать, когда со мной приключилось необычное событие, настолько странное, что день, когда оно произошло, всегда считается мной Белым Днем. Моя мать умерла более года назад. По утрам у меня были уроки, но после полудня меня отпускали погулять. В этот день я гуляла по новому маршруту. Небольшой ручей вел меня в новую страну, причем, преодолевая некоторые труднопроходимые места, я порвала свое платье. Путь шел сквозь густой кустарник под низкими ветвями деревьев, через тернистые чащи на склонах холмов, и темный лес, полный вьющегося терновника. Это был длинный, длинный путь. Казалось, будто я шла бесконечно. Мне приходилось проползать по местам, похожими на туннели, где, должно быть, когда-то текли ручьи, но теперь вся вода высохла. Почва была скалистой, кустарники росли вверх по склону, смыкаясь вершинами, так что образовалась полная темнота. Я продолжила свой путь через это темное место; дорога была очень долгой. И я пришла на холм, который никогда прежде не видела. Я находилась в мрачной чаще, полной темных переплетенных ветвей, и они царапали меня, когда я проходила сквозь них. Я расплакалась, так как в течение всего пути мне было больно. Затем я поднималась и поднималась все выше. Наконец, пройдя через густой лес, вся в слезах я добралась до вершины, представлявшей собой большую пустошь, где в траве валялись уродливые серые камни. Там и здесь из-под них пробивались маленькие искривленные чахлые деревца, похожие на змей. Я поднялась прямо на самый верх. Мне никогда не доводилось прежде видеть такие огромные безобразные камни; некоторые торчали из земли, другие выглядели так, как будто их прикатили сюда. Заполненное камнями пространство простиралось так далеко, насколько я могла видеть. За ними лежала странная земля. Это происходило зимой. Все холмы были окружены жутким черным лесом; пейзаж напоминал большую комнату, окна в которой задернуты черными шторами. Форма деревьев казалась совершенно отличной от любой, когда-либо виденной мной прежде. Мне было страшно. Еще за лесом лежали другие заросшие деревьями холмы, но я никогда не видела ни одного из них. Ландшафт в целом имел какой-то мрачный оттенок. Повсюду царили покой и безмолвие. Небо было тяжелым, серым и унылым, подобно зловещему куполу в Глубокой стране Дендо.

Я отправилась в путь по этим ужасным камням, которых там были сотни и сотни. Некоторые напоминали гнусно усмехающиеся лица; мне казалось, что они как будто хотят схватить меня и утащить с ними назад в скалы, чтобы я навсегда осталась там. Другие камни были подобны животным, ползучим, отвратительным тварям, высовывающим свои языки. Третьи были похожи на слова, которые я не могу произносить, а еще одни выглядели как мертвецы, лежащие на траве. Я шла меж них, хотя они пугали меня, и мое сердце было наполнено мрачными песнями, которые они внушали мне. Мне хотелось гримасничать и кривляться, как они, и я продолжала длинный путь, пока, наконец, не полюбила эти камни, и они больше не пугали меня. Я пела песни, приходившие мне в голову; песни, полные слов, которые нельзя произносить или записать. Потом я корчила рожи, подобные физиономиям на камнях, кривлялась так же, как они скручивались, ложилась на землю подобно мертвецам. Затем я подошла к одному камню, который усмехался, положила на него руки и обняла. Так я продолжала двигаться по камням, пока не добралась до круглой насыпи посреди них. Она было даже выше, чем просто насыпь, почти такой же высокой, как наш дом, и выглядела как большой бассейн, перевернутый вверх дном. Насыпь была зеленого цвета, полностью гладкая и круглая. Наверху, подобно столбу, торчал один камень. Я стала подниматься наверх, но склоны насыпи были настолько крутые, что мне пришлось остановиться, иначе я покатилась бы вниз и упала бы на нижние камни и, возможно, погибла. Но мне очень хотелось забраться на самую вершину большой круглой насыпи, так что я легла на живот, взялась руками за траву и стала подтягиваться, шаг за шагом, пока не оказалась наверху. Там я села на камень, стоящий посередине, и осмотрелась вокруг. Мне казалось, что проделанный мною столь длинный путь составлял сотни миль, и я очутилась в какой-то чужой стране, или в одном из тех странных мест, о которых я читала в «Рассказах Джина» и «Арабских Ночах», или словно я в течение многих лет шла далеко за море. Я нашла другой мир, который прежде никто никогда не видел или слышал. У меня было впечатление, будто я каким-то образом пролетела сквозь небо и упала на одну из звезд, о которых читала. Там все было мертвым, холодным и серым, и не ощущалось ни малейшего ветерка. Я сидела на камне и смотрела вокруг и вниз. Казалось, что я нахожусь на башне посередине большого пустынного города, и я не видела вокруг ничего, кроме серых камней на земле. Я не могла разглядеть их формы, но они были такими же, как на протяжении моего длинного пути. Я смотрела на них, и, казалось, что они как будто размещены в виде каких-то рисунков и фигур. Я знала, что никто не мог бы их разложить так, поскольку эти камни выходили прямо из земли и были соединены с нижними скалами. Я внимательно осматривалась, но отчетливо были видны только круги — малые внутри больших, а также пирамиды, купола и шпили. Они окружали то место, где я сидела, и чем больше я смотрела, тем больше замечала большие круги из камней. Я наблюдала так долго, что потом мне стало казаться, что они как будто образовали круговорот, вроде большого колеса, а я вращалась вместе с ними посередине. Моя голова закружилась, все стало туманным и неярким. Я увидела несколько синих искр, а камни выглядели так, будто они подпрыгивали на рессорах, танцевали и скручивались, и так же задвигались все круги. Я снова испугалась и громко заплакала, упав с камня, на котором сидела. Очнувшись, я с радостью убедилась, что все камни на самом деле спокойно лежали на земле. Я спустилась с насыпи и продолжила свой путь. В своем легкомыслии я стала танцевать таким же образом, как эти камни, и, к моей радости, у меня получалось вполне сносно. И я танцевала и пела странные песни, которые приходили в мою голову.

Наконец, я пришла к краю большого холма с плоской вершиной. Камней больше не было, а дорога опять шла вглубь темной чащи. Эта чаща была столь же неприятной, как и тот лес, через который я поднималась вверх, но мне было все равно, поскольку я была очень довольна тем, что видела удивительные танцы и могла им подражать. Я принялась спускаться ползком сквозь заросли кустарника. Высокая крапива обожгла мои ноги, которые стали гореть, но я не обратила на это внимания. Ветви терновника кололи меня, но я только смеялась и пела.

Затем я вышла из чащи в примыкающую к ней долину, в небольшое тайное место, похожее на темный коридор. О нем никто никогда не узнает, потому что оно очень узкое, глубокое и окружено густым лесом. Крутые склоны были покрыты деревьями, буквально висящими на них, и среди этих зарослей круглый год зеленеют папоротники, в то время как на холме они увядают и становятся коричневыми. Здесь у папоротников приятный, насыщенный запах, как у еловой смолы. Долину пересекал небольшой ручеек, настолько малый, что я могла легко перешагнуть через него. Зачерпнув воду руками, я пила ее, и на вкус оно напоминало светлое золотистое вино. Она искрилась и пузырилась, протекая по красивым красным, желтым и зеленым камням, и казалась живой и наполненной всеми цветами сразу. Я пила ее из рук больше и больше, но не могла напиться достаточно, так что я нагнулась и прильнула губами к потоку. Так было намного лучше. Зыбь достигла моих уст и подарила мне поцелуй, и я смеялась, пила снова и снова, представив, что там была нимфа, как на старой картинке. Она жила в воде и целовала меня. Я нагнулась к воде совсем низко, мягко опустила в нее свои губы и прошептала нимфе, что приду сюда еще. Я была уверена, что это не простая вода.

С удовольствием я поднялась на ноги и продолжила свою прогулку. Я вновь танцевала, поднимаясь все выше и выше по долине на окружающие ее холмы. Взобравшись на вершину, я увидела простирающуюся передо мной землю, высокую и крутую, как стена. Там были лишь зеленая стена и небо. Я подумала о «вечном и бесконечном мире, Аминь». Должно быть, я действительно нашла конец света, потому как эта стена была подобна концу всего, словно бы за ней не было вообще ничего, кроме королевства Вур, где светло, когда гаснет свет, и где льет дождь, когда Солнце испаряет воду. Я начала размышлять обо всем своем длинном пути, которым я следовала, о том, как я нашла ручей и шла вдоль него, проходила через кустарники и колючие чащи, сквозь мрачный лес, полный вьющихся терний. О том, как затем я ползла по узким проходам под деревьями, забралась в чащу и увидела серые камни. Как сидела посреди них, когда они вращались, а потом шла по камням и спускалась с холма через полный жгучей крапивы лес и темную долину — обо всем этом долгом, долгом пути. Я задавался вопросом, как мне вернуться домой, если я вообще смогу когда-либо отыскать обратную дорогу, и существует ли еще где-нибудь мой дом, или же он превратился в серые камни, как в «Арабских Ночах».

Я присела на траву и подумала, что мне делать. Я очень устала, а мои ноги горели от ходьбы. По мере того, как я осматривалась вокруг, я заметила, что прямо за высокой стеной травы был прекрасный родник. Вся земля вокруг него была покрыта влажным ярко-зеленым мхом; там росли все виды мха — мох, подобный маленьким красивым папоротникам, а также похожий на пальмы и ели. Все они зеленели, как драгоценные изумруды, а капли воды застыли на них, как алмазы. Посреди находился большой родник, глубокий, сияющий и великолепный, столь прозрачный, что, казалось, я могла бы коснуться красного песка на дне, но он был очень глубоко. Я стояла рядом с родником и смотрела в него, словно в стекло. В середине дна родника красные зерна песка все время двигались и перемешивались, и я видела, как вода там пузырилась, но поверхность была совершенно гладкая. Переполняя родник, вода переливалась через край.

Родник был подобен большой ванне, и его окружал блестящий яркий зеленый мох; он напоминал большой белый драгоценный камень, со всех сторон окруженный зелеными украшениями. Мои ноги были столь горячи и так утомились, что я сняла свои туфли и чулки и опустила ноги в воду. Вода была мягкой и прохладной. Когда я снова встала, то больше не чувствовала усталости и решила, что нужно продолжать идти дальше и дальше, чтобы узнать, что находится с другой стороны стены. Очень медленно я поднялась наверх, все время идя боком. Добравшись до вершины и осмотревшись, я обнаружила, что оказалась в самой удивительной стране, что я когда-либо видела, более странной, чем даже горы серых камней. Она выглядела так, как будто дети поиграли там своими лопатками и совками. Повсюду громоздились холмы и лощины, замки и стены, сделанные из земли и покрытые травой. Там были две насыпи, похожие на большие ульи, круглые и величественные, а за ними выдолбленные бассейны, а затем резко возвышающаяся стена, подобная тем, что я видела однажды на побережье, где были солдаты и большие пушки. Я едва не упала в одну из круглых ям, которая очень неожиданно вынырнула под мои ноги. Я быстро сбежала вниз по склону, остановилась на дне ямы и посмотрела наверх. Смотреть вверх было как-то странно, и мое настроение стало каким-то пафосным. Я видела только серое, тяжелое небо и стенки ямы; все остальное пропало, и яма стала целым миром, и я подумала, что глухой ночью, когда лунное сияние достигает дна, и сверху воет ветер, здесь, должно быть, полно призраков, движущихся теней и бледных тварей. Это место производило такое же впечатление, как загадочный, торжественный, одинокий и заброшенный храм мертвых языческих богов. Мысль об этом напомнила мне о сказке, которую моя няня (та самая, что брала меня в лес, где я видела красивых белых людей) рассказала мне, когда я была совсем маленькая. И я вспомнила, как она рассказывала мне эту историю одной зимней ночью, когда ветер нагибал деревья возле стен дома, воя и стеная в дымоходе ее жилища. Она сказала, что в каком-то месте есть пустая яма, точно такая же, как та, в которой я сейчас стояла. Все боялись попасть в нее или находиться рядом, столь плохое это место. Но однажды какая-то бедная девушка сказала, что она войдет в эту яму. Все пытались остановить ее, но она все-таки пошла. Девушка спустилась в яму и со смехом вернулась, сказав, что там вообще ничего нет, кроме зеленой травы, красных и белых камней и желтых цветов. А вскоре после этого люди увидели, что у нее появились очень красивые изумрудные серьги. Они спросили, откуда взялись эти сериги — ведь она и ее мать были совершенно нищими. Но она рассмеялась и сказала, что ее серьги сделаны вовсе не из изумрудов, а лишь из зеленой травы. Потом как-то люди заметили, что она носит на груди самый алый рубин, что когда- либо видел человеческий глаз. Он был очень большой, как куриное яйцо, и сверкал и искрился подобно раскаленному углю. Они спросили, откуда этот рубин, ведь она и ее мать совсем бедные. Но она опять рассмеялась и сказала, что это не рубин, а лишь просто красный камень. Затем на шее появилось самое прекрасное ожерелье, что когда-либо являлось людскому взору, намного прекраснее, чем у королев. Оно было сделано из сотен больших ярких алмазов, и они сияли, подобно звездам июньской ночью. Вновь люди поинтересовались, откуда такое ожерелье у бедной девушки. Но она смеялась, сказав, что это не алмазы, а только белые камни.

Однажды девушка отправилась в королевский двор, надев на голову корону из кристально чистого золота, — по словам няни, она сияло, как Солнце, и была намного прекраснее, чем корона короля. Ее уши украшали изумруды, большая рубиновая брошка была прикреплена на грудь, а огромное алмазное ожерелье искрилось на ее шее. Король и королева подумали, что она была принцессой из какого-то великого королевства, проделавшая длинный путь. Они сошли с трона и отправились встречать ее. Но кто-то сказал государю, что на самом деле она совсем бедная. Тогда король спросил, почему она носит золотую корону и как она получила ее. Девушка рассмеялась и сказала, что это не золотая корона, а всего лишь желтые цветы, которые она вставила в свои волосы. Король подумал, что это очень странно, и сказал, что она должна остаться при дворе, тогда они увидят, что с ней случится.

Девушка была очень красивая, и все говорили, что ее глаза зеленее изумрудов, губы краснее рубинов, кожа светлее алмазов, а ее волосы сверкают золотом ярче, чем корона. Сын короля сказал, что он женится на ней, и король разрешил ему. Епископ обвенчал их, потом состоялся большой пир, а после этого сын короля вошел в опочивальню своей жены. Но стоило ему положить руку на ручку двери, как он увидел высокого, черного человека с ужасным лицом, стоящего перед дверью, и голос сказал:

«Не рискуй своей жизнью, это моя жена».

Принц упал на пол без чувств. Прибежали слуги и попытались войти в комнату, но не смогли. Тогда они стали рубить дверь топорами, но древесина оказалась твердой, как железо. Наконец, все бросились от этого места, ужаснувшись визгу, смеху, воплям и крикам, которые донеслись из комнаты. На следующий день они вошли туда и обнаружили, что здесь ничего не было, кроме густого черного дыма, поскольку черный человек забрал девушку. На кровати лежали два узла постепенно увядшей травы, несколько красных и белых камней, а также быстро блекнущие желтые цветы.

Я вспомнил этот рассказ няни, стоя внизу глубокой ямы; там было странно и одиноко, и я чувствовала страх. Я не представляла, какие камни и цветы упоминались в этой истории, и боялась, что случайно подберу их. Тогда я подумала, что произнесу заклинание, пришедшее мне в голову, чтобы держаться подальше от черного человека. Я стояла прямо в самом центре ямы и удостоверилась, что возле меня нет ни одного из тех камней или цветов. Затем я обошла это место по кругу, особым образом коснулась глаз, губ и волос и прошептала таинственные слова, которыми няня научила меня сохранять плохие вещи вдалеке от себя. Сделав это, я почувствовала себя в безопасности и выбралась из ямы наверх, продолжив свой путь по всем холмам, впадинам и склонам, пока не прибыла к концу этой страны, который возвышался надо всем остальным. Я могла видеть, что все различные формы земли были размещены в рисунках, в чем-то похожих на фигуры из серых камней, только сам рисунок был другим.

Становилось поздно, воздух затуманился, но с того места, где я находилась, вид напоминал две больших фигуры людей, лежащих на траве. Я продолжила идти и, наконец, вошла в какой-то лес, слишком загадочный, чтобы быть описанным. Никто не знает о том, как пройти туда, а я выяснила это, заметив, как какое-то небольшое животное забежало в лес. Я отправилась по его следам очень узким темным путем, под терниями и кустарниками. Уже почти стемнело, когда я пришла на поляну в центре леса. Там я встретила самый замечательный пейзаж, который я когда-либо видела, но это продолжалось лишь минуту, когда я шла прямо. Пройдя по лесной тропе, я побежала так быстро, как могла, так как этот столь замечательный, странный и красивый вид напугал меня. Но мне уже хотелось домой, и я не знала, что может произойти, если я еще останусь в лесу. Я вся горела и дрожала, мое сердце бешено колотилось, и, выбежав из леса, я издала странные крики, которые не могла сдерживать. Я обрадовалась тому, что большая белая Луна поднялась по круглому холму и показала мне дорогу, так что я стала возвращаться через насыпи и ложбины, вниз по ближайшей долине, сквозь чащу и область серых камней и, наконец, добралась до дома.

Мой отец был занят своей работой, и слуги не сказали ему о том, что меня долго не было дома, хотя они были испуганы и задавались вопросом, что им следует делать. Я объяснила им, что сбилась с дороги, но ничего не сказала о том, где была на самом деле. Всю ночь я пролежала с открытыми глазами, размышляя о том, что видела. Когда я вышла с узкой тропы, весь ландшафт сиял, хотя было уже темно. Он казался столь явным, что всю дорогу домой я была абсолютно уверена, что видела его. Мне хотелось быть совсем одной в своей комнате и радоваться тому, что я видела это. Я закрывала глаза и представляла, что нахожусь там и делаю то, что сделала бы, если бы так не боялась. Но когда я закрывала глаза, этот ландшафт не возвращался в мое сознание, и я начала снова и снова думать о своих приключениях. Я помнила, сколь темным и странным был его конец, и я боялась, что, должно быть, все это было какой-то ошибкой, потому что казалось невозможным, чтобы произойти в действительности. Это напоминало одну из сказок няни, в которые я не верила, хоть я и испугалась, находясь внизу ямы. Истории, которые она рассказывала мне, когда я была маленькой, вновь вернулись в мою голову, и мне было интересно, действительно ли там было то, что, как мне казалось, я видела, и случалась ли какая-нибудь из ее сказок давным-давно на самом деле? Это было очень удивительно; я лежала с открытыми глазами в своей комнате в задней части дома, а Луна сияла с другой стороны по направлению к реке, так что яркий свет не попадал на стену дома. Дома царила полная тишина. Я слышала, что мой отец поднялся наверх, и только после того, как часы пробили двенадцать, дом затих и опустел, как будто в нем не было никого живого. Хотя в моей комнате было темно и сумрачно, бледный мерцающий свет проникал сквозь белые шторы. Когда я встала и выглянула наружу, то увидела большую черную тень от дома, покрывающую сад. Он напоминал темницу, где томятся люди. А за садом все было белым; лес сверкал белым светом, чернели лишь проемы между деревьями. Было тихо и ясно, на небе не было никаких облаков. Мне хотелось подумать о том, что я видела, но мне не удавалось. Поэтому я стала размышлять о няниных рассказах, которые она поведала мне так давно, что, казалось, я уже забыла их. Но они возвратились в мою память и перемешались с чащами, серыми камнями, ямами в земле и потаенным лесом, пока я уже не понимала, что было новым, а что старым, и не сон ли все это. Затем я вспомнила тот давний жаркий летний полдень, когда няня оставила меня одну в тени, и белые люди вышли из воды и деревьев, и стали играть, танцевать и петь. Я подумала о том, что няня рассказывала мне о каких-то подобных вещах еще до того, как я увидела их, только я не могла точно вспомнить, что же она мне говорила. Тогда я задалась вопросом, была ли она белой дамой, поскольку я помнила, что она была очень красивой и белокожей, и у нее были такие же темные глаза и черные волосы; и когда она улыбалась, рассказывая мне сказки, начинающиеся со слов «Давным-давно…» или «Во времена фей…», то выглядела, как должна была выглядеть та дама. Но вряд ли она могла быть дамой, поскольку она, казалось, уходила в лес другим способом, да и человек, который шел за нами, не мог быть кем-то особенным, и мне не удавалось увидеть замечательной тайны в секретном лесу. Я думала о Луне; но она прошла над круглым холмом после того, как я очутилась в центре дикой страны, где почва приобрела форму больших фигур, было множество холмов, таинственных лощин и гладких круглых насыпей. Я пыталась понять все эти вещи, пока, наконец, не испытала сильный испуг. Я боялась, что со мной что-то произошло, и я вспомнила нянину историю о бедной девушке, которая спустилась в глубокую яму, а потом ее унес черный человек. Я знала, что я тоже сошла в такую яму, возможно, даже в ту же самую, и совершила что-то ужасное. Поэтому я снова сделала заклинание, коснувшись глаз, губ и волос особым способом, и сказав древние слова на волшебном языке, так, чтобы убедиться, что меня никто не унесет. Я попыталась снова увидеть секретный лес, мысленно проползти по узкому проходу и увидеть, что я видела там, но, так или иначе, у меня не получилось, и я продолжила размышлять о сказках няни.

В одной из них говорилось о молодом человеке, который однажды отправился на охоту. Весь день он и его собаки охотились повсюду, затем, перейдя реку, зашли в лес, обошли болото, но так и не смогли найти что-нибудь. Охотник рыскал весь день, пока Солнце не опустилось вниз и нырнуло за гору. Молодой человек был сердит, поскольку ничего не нашел, и он собрался поворачивать обратно, когда, едва Солнце коснулось горы, он увидел выходящего из кустов прямо перед ним прекрасного белоснежного оленя. Он приказал своим собакам погнать оленя, но те лишь скулили и отказались преследовать его. Тогда охотник приказал своей лошади скакать за оленем, но та дрожала и стояла, как вкопанная. Молодой человек соскочил с лошади, оставил собак и один погнался за белым оленем. Вскоре наступила полная темнота, небо было черным, без единой сверкающей звезды, а олень убежал далеко во мрак. И хотя у человека было ружье, он не стрелял, потому что хотел захватить оленя и боялся, что потеряет его в ночи. Но он не терял оленя из виду, хотя небо было очень черным, а воздух наполнился туманом. Олень все бежал и бежал, пока молодой человек уже совсем не заблудился. Они двигались сквозь огромный лес, где воздух был наполнен шепотами и туманами, а от гнилых стволов, валявшихся на земле, исходило мрачное сияние. Лишь только человек подумал, что отстал от оленя, он увидел его, такого белого и сверкающего, прямо перед собой, и быстро бросился, чтобы схватить его, но олень как всегда оказался проворнее, и охотник вновь потерпел неудачу. Они прошли весь большой лес, переплыли через реку, переходили вброд черные болота с пузырящейся поверхностью, где воздух был полон блуждающих огоньков. Олень пролетел далеко вниз в скалистые узкие долины, где пахло, как в склепе, а человек шел по его следам. Они промчались через большие горы, и человек чувствовал ветер, спускающийся с неба. Наконец, начало всходить Солнце, и молодой человек обнаружил, что находится в стране, которую никогда не видел прежде; это была красивая долина с ярким потоком, пробегающим через нее, и огромным круглым холмом посередине. Олень стал спускаться по долине к холму, казалось, он утомился и бежал все медленнее и медленнее. И хотя человек тоже устал, он побежал быстрее, уверенный, что наконец захватит оленя. Но как только они добрались до подножия холма, и человек протянул руку, чтобы схватить оленя, тот исчез под землей. Охотник расплакался; ему было очень горько, что он потерял оленя после такой длинной охоты. Но, плача, он вдруг увидел, что в холме есть дверь, как раз перед ним, и он открыл нее. Внутри было совершенно темно, но он вошел туда, полагая, что найдет белого оленя. Внезапно стало светло, там было небо, яркое Солнце, птицы, поющие в деревьях, а также красивый фонтан. На фонтане восседала прекрасная дама — царица фей. Она сказала человеку, что превратилась в оленя, чтобы встретиться с ним, поскольку она очень любила его. Затем из своего волшебного дворца она вынесла большую золотую чашу, покрытую драгоценными камнями, и предложила ему испить вино из этой чаши. И он стал пить, и чем больше он пил, тем больше он хотел пить еще, потому что вино было обворожительным. Потом он поцеловал прекрасную даму, и она стала его женой. Он оставался весь день и всю ночь в холме, где она жила. И когда охотник пробудился, оказалось, что он лежит на земле, рядом с тем местом, где он впервые увидел белого оленя, там же были ждущие его лошадь и собаки, и он увидел, что Солнце опускалось за гору. Он пошел домой и прожил еще долгое время, но никогда больше не целовал никаких других женщин, потому что он поцеловал царицу фей, и никогда не пил обычное вино, поскольку выпил заколдованное вино.

Иногда няня рассказывала мне сказки, которые она узнала от своей очень старой прабабушки, что жила в доме на горе в полном одиночестве. Большинство этих сказок касалось холма, где в давние времена люди имели обыкновение встречаться по ночам. Там они любили играть в разные странные игры и делать удивительные вещи, о которых няня поведала мне, но я не смогла понять их. Сейчас, говорила она, все, кроме ее прабабушки, забыли о том, где находится этот холм. Она рассказала мне одну очень странную история об этом холме, и я с содроганием вспоминала ее. Она сказала, что люди всегда приходили туда летом, когда было очень жарко, и они должны были очень долго танцевать. Сначала была совсем темно, а из-за деревьев казалось еще сумрачнее. Люди прибывали один за другим со всех направлений секретными путями, которых не знал никто из чужаков. Двое людей охраняли врата, и каждый, кто подходил к ним, должен был представить загадочный знак, который няня, насколько смогла, приблизительно показала мне. Приходили люди всех сословий и возрастов: дворяне и деревенские жители, старики и дети, а также малыши, которые сидели и наблюдали. Когда они приходили, должно было быть очень темно, кроме как в одном укромном месте, где сжигали какое-то вещество с сильным и приятным запахом, заставлявшим всех смеяться. Там можно было видеть сверкание углей и красный дым, поднимающийся вверх. Итак, они все входили, и когда прибывал последний, больше не оставалось никакой двери, чтобы никто не смог войти, даже если бы кто-то был снаружи. Однажды чужеземный рыцарь, проделавший длинный путь, заблудился ночью, и лошадь завела его в самую середину дикой страны, где все было в хаотическом беспорядке. Там простирались ужасные болота, повсюду валялись большие камни, под ногами внезапно обнаруживались глубокие ямы, а деревья напоминали виселицы — они протягивали свои большие черные ветви поперек пути. Рыцарь был очень испуган, его лошадь начала упрямиться, и, наконец, остановилась и отказалась идти куда-либо дальше. Рыцарь спешился и попробовал вести лошадь под уздцы, но та не двигалась, и она вся была покрыта испариной, как в агонии. Рыцарю пришлось продолжить путь пешком, идя дальше и дальше по дикой стране, пока, наконец, он не прибыл в темное место, где услышал вопли, пение и крики, подобных которым он никогда прежде не слышал. Эти крики звучали где-то совсем близко, но он не мог войти внутрь и стал звонить. Пока он звонил, кто-то подошел к нему сзади, и, спустя минуту, его рот, руки и ноги были крепко связаны, а сам он лишился чувств. Когда рыцарь пришел в себя, он находился на обочине как раз там, где он потерял дорогу, под сломанным бурей дубом с черным стволом. Его лошадь была привязана к дереву здесь же. Он приехал в город и сообщил местным жителям, что с ним произошло. Некоторые из них поражались этой истории; но другие знали ей объяснение: если кто-нибудь чужой приходил к холму, он не мог отыскать дверь.

Когда все люди собирались внутри холма, они образовывали круг, касаясь друг друга, и кто-то начинал петь в темноте, а кто-то с помощью специального инструмента издавал громоподобный грохот. Всю ночь люди слышали шум далеко за пределами дикой земли. Некоторые из них, кто полагал, что знает причину этого, пробуждаясь глубокой ночью и слыша этот ужасный шум, подобный грому в горах, осеняли свою грудь крестом. Грохот и пение продолжались в течение долгого времени, и люди в кругу начинали понемногу трястись. Песни исполнялись на старом языке, которого теперь никто не знает, а мелодия была очень странной. Няня говорила, что когда ее прабабушка была совсем маленькой девочкой, она знала какого-то человека, немного помнившего эти песни. Няня пробовала напевать эти песни мне, и они звучали так удивительно, что я холодела от страха, а моя плоть содрогалась, как будто я клала руку на мертвеца.

На этих сборищах иногда пел мужчина, а иногда — женщина. Бывало так, что они пели так хорошо, что двое или трое из находившихся там людей с воплями падали на землю и раздирали себя руками. Пение продолжалось, люди в круге в течение долгого времени танцевали, и, наконец, над местом, которое они называли Толе Деол, всходила Луна. Она освещала, как они ритмично двигаются из стороны в сторону, а вокруг них от раскаленных углей вился ароматный густой дым. Затем они ужинали. Еду им приносили мальчик и девочка; мальчик нес большую чашу с вином, а девочка несла хлеб. Они разносили хлеб и чашу по кругу. Вкус этого хлеба и вина совершенно отличался от обычного хлеба и обычного вина, от чего все, кто пробовал их, менялись. Затем присутствующие вставали и снова танцевали. Из какого-то потайного места они извлекали загадочные предметы и начинали странные игры, танцуя кругами в лунном свете. Иногда люди внезапно исчезали и впоследствии о них никогда не слышали, и никто не знал, что с ними произошло. Люди выпивали все больше заколдованного вина, а потом они создавали изображения и поклонялись им.

Как-то раз, когда мы гуляли по местности, где было много глины, няня показала мне, как делались эти изображения. Она спросила меня, хочу ли я узнать, на что были похожи те фигруы на холме, и я согласилась. Тогда она взяла с меня обещание никогда не говорить ни одной живой душе ни слова об этом, а если я сделаю это, то меня бросят в черную яму с мертвецами. Я сказал, что ничего никому не скажу. Она требовала от меня клясться еще и еще, и я несколько раз подтверждала свое обещание. Потом няня взяла мою деревянную лопату, выкопала большое количество глины и положила ее в мое жестяное ведро. Она велела мне говорить, если кто-нибудь встретит нас, что я собираюсь дома слепить глиняные игрушки. Потом мы некоторое время шли к зарослям кустарника, растущего прямо в конце дороги. Няня остановилась, посмотрела взад-вперед вдоль дороги, затем заглянула через изгородь в поле с другой стороны и сказала: «Быстро!». Мы вошли в лес, пролезая среди кустарников, пока не удалились от дороги на порядочное расстояние. Мне хотелось так много узнать о том, что няня собиралась делать с глиной, но прежде она снова заставила меня обещать ничего не говорить об этом. Она опять огляделась сквозь заросли по сторонам, хотя просветы между ветвями были столь узкими, что едва ли кто-то увидел бы нас любой здесь. Итак, мы уселись среди кустов, няня взяла глину из ведра и стала месить ее руками, делая из нее удивительные вещи и вертя их. В течение пары минут она держала свою работу под большим листом щавеля, а затем снова открыла. Потом няня встала и села, все время особым способом вращая куски глины. Она постоянно мягко напевала какие- то рифмы, а ее лицо зарумянилось. Затем она снова села, взяла глину в руки и начала лепить куклу, но не такую, как те, что есть у меня дома. Она сделала самую странную куклу, которую я когда-либо видела. Няня положила ее под кустарник, чтобы глина высохла и затвердела, и все время она пела песни, а ее лицо становилось все более красным.

Мы оставили там куклу спрятанной глубоко в чаще, где никто никогда не нашел бы ее. Несколько дней спустя мы прошли тем же путем, и, придя в ту узкую, темную часть тропы, где лес спускается к берегу реки, няня вновь заставила меня дать ей клятву. Она осмотрелась вокруг так же, как прежде, и мы полезли в заросли кустарника, пока не добрались до места, где был спрятан маленький глиняный человечек. Я очень хорошо помню все это, хотя мне было всего лишь восемь, и с тех пор прошло еще восемь лет. Я помню, что небо было темно-фиолетовым, а в середине чащи, где мы сидели, цвело большое старое дерево. С другой стороны находилась поляна, заросшая таволгой, и когда я думаю о том дне, запах таволги и увядающих цветов, кажется, наполняет мою комнату. Если я закрываю глаза, то могу видеть блестящее синее небо, по которому плывут маленькие белоснежные облака, и няня, которая давно ушла, сидит напротив меня и выглядит, как красивая белая женщина из леса.

Итак, мы сели на землю, няня вытащила глиняную куклу из тайника и сказала, что мы должны «засвидетельствовать ей свое уважение». Она показала мне, что делать, и я должна была все время смотреть на нее. Она производила какие-то разнообразные странные действия с глиняным человечком, и я заметила, что она вся вспотела, хотя мы шли сюда очень медленно. Затем она велела мне «выразить свое почтение», и я делала все то же, что и она, потому что я любила ее, к тому же это была такая интересная игра. Она сказала, что если кого-то очень сильно любить, то глиняный человек глины очень подходит, чтобы делать с ним некоторые вещи. А если кого-то страстно ненавидеть, то кукла тоже годится, только с ней надо делать другие вещи. Мы долго играли с человечком, представляя самые разные действия. Няня сказала, что ее прабабушка все объяснила ей об этих изображениях. Мы не причиним никому вреда — это только игра.

Но потом она рассказала мне историю, касающуюся этих фигур, которая очень напугала меня, и именно ее я вспомнила той ночью, когда лежала с открытыми глазами в своей комнате в полумраке, размышляя о том, что я видела в тайном лесу. По словам няни, когда-то в большом замке жила молодая благородная леди. Она была настолько красива, что все дворяне стремились жениться на ней. Она была самой прекрасной девушкой, что когда-либо видели люди, она была добра к каждому, и все думали хорошо к ней относились. Она была вежлива со всем дворянами, желавшими жениться на ней, однако всегда отказывала им, поскольку не была уверена, что хочет выйти за кого-либо из них. Ее отец — высокородный лорд — был недоволен ее упорством, хотя и очень любил ее. Он спросил у дочери, почему она не выберет какого-нибудь красивого молодого холостяка из тех, кто приезжал в замок. Но она возразила, что ей никто не нравится, и если к ней будут и дальше приставать, она уйдет в монастырь. Тогда все дворяне сказали, что уедут и будут ждать в течение года и одного дня. И когда год и день истекут, они возвратятся и будут просить ее сказать, за кого она выйдет замуж. День был назначен, и дворяне уехали, получив от барышни обещание, что через год и день случится ее свадьба с одним из них.

Но истина заключалась в том, что она была царицей тех людей, что танцевали на холме летними ночами. В эти ночи она запирала дверь своей комнаты и вместе с горничной покидала замок по секретному ходу, известному только им. Они приходили к холму в дикой земле. Дама знала больше секретных вещей, чем кто-либо еще, больше, чем было ведомо людям прежде или после нее, потому что она никому не рассказала о наиболее важных тайнах. Она знала, как совершать всякие ужасные вещи, как убивать молодых людей, и как накладывать проклятия на людей, а также другие вещи, которые я не смогла понять. Ее имя было леди Эвелин, но танцующие люди называли ее Кассап, означающее на древнем языке что-то вроде «очень мудрая». Она была белее, чем кто-либо, более высокая, а ее глаза сияли в темноте, подобно горящим рубинам. Она могла петь песни, которые никто другой не мог петь, и когда она пела их, все опускали головы и поклонялись ей. Эвелин могла делать то, что люди называли таинственное представление, которое было преисполнено чудесным очарованием.

Она сказала высокородному лорду, своему отцу, что хотела бы сходить в лес, чтобы собрать цветы, и он отпустил ее. Эвелин и ее горничная отправились в лес, где никто не бывал, и девица следила, чтобы никто не заметил их. Дама легла под деревьями и, протянув руки, начала петь особую песню. Изо всех частей леса приползли большие змеи, которые шипели и скользили среди деревьев, высовывая свои раздвоенные языки. Они обвились вокруг нее, окружив тело, руки и шею, пока она вся не была обмотана извивающимися змеями, и оставалась видимой только голова. Она что-то шептала и пела им, и они извивались по кругу все быстрее и быстрее, пока она не велела им уходить. И они все уползли обратно в свои норы, а на груди дамы оказался удивительный красивый камень, имеющий форму яйца, раскрашенный в темно-синие, желтые, красные и зеленые цвета, образующие пятна, как на коже змеи. Он назывался колдовской камень. С его помощью можно было делать всякие замечательные вещи, и няня сказала, что ее прабабушка видела колдовской камень собственными глазами. Казалось, он вмещал все сияние мира и имел чешуйчатую поверхность, как у змеи.

Дама была твердо настроена никогда не выходить замуж. Было много благородных господ, кто хотел бы жениться на ней, но самыми настойчивыми были пятеро: сэр Саймон, сэр Джон, сэр Оливер, сэр Ричард и сэр Роланд. Почти все поверили, что она действительно выберет одного из них в качестве мужа в назначенный день; только сэр Саймон, который был самым сообразительным, понял, что она обманывает их всех. Он поклялся, что будет начеку и попытается выяснить о ней что-нибудь. Сэр Саймон был еще очень молод, и лицо у него было гладкое и мягкое, как у девушки. Он притворился, что, как и остальные, не будет приезжать в замок в течение года и дня, сказав, что отправится за море в другие страны. Но в действительности он отъехал недалеко и возвратился, переодевшись в одежду служанки. В замке ему поручили мыть посуду. Он ждал и наблюдал, слушая и ничего не говоря. Он скрывался в темных местах, осматривая ночью замок, и он услышал и увидел вещи, по его мнению, очень странные. Сэр Саймон был очень хитрым, и он сказал девушке, что дожидалась даму, что он на самом деле мужчина, а нарядился так потому, что очень любит ее и хотел бы оказаться с ней в одном доме. Девушке было очень приятно, и она рассказала ему много вещей, что убедило его в том, что леди Эвелин обманывала их. Он высказал служанке еще много лживых уверений в любви, и это позволило ему спрятаться ночью в комнате леди Эвелин за шторами. Он стоял совсем тихо и не двигался, и, наконец, пришла дама. Она наклонилась под кровать и вытащила камень. Там же была специальная ниша, из которой она извлекла восковую фигурку, точно такую же, как ту, что мы с няней слепили из глины. Все время ее глаза горели, подобно рубинам. Она взяла восковую куклу в руки и прижала к груди, шепча и бормоча что-то. Затем она приподняла фигурку вверх и снова положила, и так несколько раз. Потом она произнесла: «Счастлив тот, кто упросил епископа, который вызвал чиновника, который сочетал узами брака человека, у которого появилась жена, которая сделала улей, в котором жила пчела, которая собрала воск, из которого сделана моя истинная любовь». Сказав эти слова, она перелила немного вина из большого сосуда в золотой кубок, бережно положила восковую фигурку в вино и полностью обмыла ее вином. Затем она подошла к шкафу, достала оттуда маленький круглый пирог и положила его на губы куклы, а затем осторожно вытащила ее из кубка и накрыла. Сэр Саймон, все время наблюдавший, хотя ему было очень страшно, увидел, что дама наклонилась, протянула руки и стала шептать и напевать. А потом сэр Саймон увидел возле нее красивого молодого человека, который поцеловал ее в губы. И они вместе пили вино из золотого кубка и ели пирог. Но когда взошло Солнце, там оказалась только восковая кукла, и дама снова спрятала ее под кроватью в нише. Теперь сэр Саймон совершенно отчетливо понял, что собой представляет эта женщина, и он продолжал ждать и наблюдать, пока назначенный срок почти не истек. Однажды ночью, когда он следил за ней из-за штор, он увидел, как она изготовляет несколько кукл из воска. Она сделала пять фигур и спрятала их. Следующей ночью она достала одну из них, подержала ее, наполнила золотой кубок водой, взяла куклу за шею и опустила в воду. Затем она сказала:

Сэр Дик, сэр Дик, ваши дни окончились,

Вы утонете в мутной воде.

А на следующий день в замок пришло известие, что сэр Ричард утонул в реке. Ночью она взяла другую куклу, обвязала фиолетовый шнур вокруг ее шеи и повесила на гвоздь. Затем она промолвила:

Сэр Роланд, ваша жизнь приблизилась к концу,

Я вижу, как вы висите высоко на дереве.

Утром замок обошла новость, что сэр Роланд был повешен грабителями на дереве. А леди Эвелин ночью достала третью куклу и вонзила шило ей в сердце, сказав:

Сэр Нолл, сэр Нолл, так завершается ваша жизнь,

Ваше сердце проткнуто ножом.

На следующий день стало известно, что сэр Оливер подрался в таверне, и какой-то незнакомец нанес ему удар в сердце. Ночью леди Эвелин взяла четвертую куклу и держала ее у раскаленных углей в камине, пока та не расплавилась. Тогда она сказала:

Сэр Джон, обернитесь и обратитесь в глину,

Вы исчахните в огне лихорадки.

Наутро оказалось, что сэр Джон умер в лихорадочном жару. Тогда сэр Саймон вышел из замка, сел на лошадь и поехал к епископу, которому все рассказал. Епископ отправил своих людей, и те схватили леди Эвелин. После этого выяснилось все, что она натворила. И в день, когда она должна была выйти замуж, ее провели по городу в одной рубашке, затем привязали к большому столбу на рынке и в присутствии епископа сожгли заживо вместе с восковым изображением, висящим на ее шее. И люди говорили, что человек из воска кричал в пламени огня.

Я размышляла об этой истории снова и снова, когда лежала с открытыми глазами в своей постели. Мне чудилась леди Эвелин на рынке, объятая желтыми языками огня, пожирающими ее красивое белое тело. Я думала об этом так много, что, казалось, сама попала в эти события. Я воображала, что была этой дамой, что ко мне пришли, чтобы забрать меня и сжечь на глазах у всех жителей города. И я задавалась вопросом, действительно ли те странные вещи, что она совершала, причиняли кому-то вред, и достойна ли она того, чтобы быть сожженной у столба. Я снова и снова пыталась забыть нянины истории и вспомнить тайну, которую я видела в тот полдень, а также что случилось в зачарованном лесу. Но мне удавалось видеть только темноту и какое-то мерцание во мраке, а затем и это ушло, и я видела лишь, как бегу и как над темным круглым холмом взошла большая белая Луна. Потом все старые сказания вновь возвратились в мою память, например, загадочные стихи, которые няня напевала мне; один из них начинался со слов «Баю-бай, Элен устала…». Няня имела обыкновение очень мягко напевать его, когда хотела, чтобы я уснула. Я стала произносить про себя этот стих и заснула.

На следующее утро я чувствовала себя очень утомленной и сонной и была едва в состоянии заниматься на уроках. С радостью я дождалась их окончания и обеда, поскольку мне хотелось выйти на улицу и побыть одной. Стояла теплая погода, и я отправилась к очаровательному торфяному холму у реки. Там я уселась на старый платок моей матери, который специально взяла с собой. Небо было серым, как и вчера, но где-то вдали виднелось своеобразное белое свечение. С того места, где я сидела, я могла смотреть на город; он был тихим, спокойным и светлым, как на картине. Я вспомнила, что именно на этом холме няня научила меня старой игре под названием Троя, в которой нужно было танцевать и кататься на траве. Затем, когда кто-нибудь танцевал и катался достаточно долго, другой человек задавал ему вопросы, а никто не мог помогать отвечающему, хотил он того или нет. И независимо от того, что велели этому человеку, он должен был выполнить это. Няня сказала, что существовало множество таких игр, о которых знали лишь некоторые люди. А во время одной из них люди могли превращаться в кого хотели, причем муж ее прабабушки видел, как одна девушка обратилась в большую змею. Существовала также другая очень древняя игра с танцами, поворотами и извиваниями. Во время нее можно было извлечь из человека душу и спрятать ее настолько, насколько было нужно, а его тело бродило, как пустой истукан.

Но я пришла на тот холм, поскольку хотела поразмыслить о том, что произошло прошлым днем, и о тайне леса. С места, где я сидела, я могла видеть пространства за городом, которые обнаружила для себя, и где маленький ручей провел меня в неизвестную страну. Я представила, что вновь следую за ручьем, и проделала весь путь в уме. Наконец, я мысленно нашла лес, пролезла под кустарниками, и в сумраке увидела нечто, заставившее меня почувствовать, что я как будто наполняюсь огнем. Мне словно бы захотелось танцевать, петь и взлететь ввысь, потому что я изменилась и обрела чудесные свойства. Но то, что я видела вокруг, не изменилось и не постарело, и я снова и снова задавалась вопросом, как такие вещи могли происходить. Были ли нянины истории правдивыми, ведь при дневном свете все казалось совершенно отличным от того, как это выглядело ночью, когда я был напугана и думала, что сгораю заживо. Когда-то я рассказала отцу одну из ее историй, касающихся призраков, и спросила его, было ли это на самом деле. Он ответил мне, что этого никогда не было, и только простые, глупые люди верят в такую чепуху. Он очень рассердился на няню из-за того, что та рассказывает мне такие сказки, отругал ее, и после этого я обещала ей никогда никому не говорить ни слова из того, что она поведала мне. А если я сделаю это, меня ужалит большая черная змея, которая жила в лесном омуте.

Находясь в полном одиночестве на холме, я раздумывала, что же было истинно. Я видела что-то очень удивительное и прекрасное, и я знала нянины истории. И если те черные ветви и яркий свет, поднимающийся к небу от большого круглого холма, не померещились мне в темноте, стало быть, действительно существуют всякие удивительные, прекрасные и ужасные вещи. Думая о них, я тосковала и содрогалась, одновременно горя и холодея. Я смотрела на город, столь тихий и спокойный, подобный маленькой белой картине, и все больше убеждалась, что это было наяву. Долгое время я не могла ни на чем сосредоточиться; мое сердце как-то странно трепетало, казалось, оно все время шептало мне, что я не придумала это. И все же это казалось совершенно невероятным, и я понимала, что мой отец и все остальные скажут, что это вздор. Я и не мечтала поведать им об этом, потому что это было бы бесполезно — надо мной просто посмеются или будут ругать, так что в течение долгого времени я вела себя тихо и старалась не думать и не удивляться своим мыслям. Ночью мне снились необычные сны, и иногда я просыпалась ранним утром, протягивая руки и плача. Мне было страшно, потому что если эта история была правдой, меня должны подстерегать какие-то опасности. И если я не проявлю осторожность, со мной случится какая-то ужасная вещь. Эти старые байки всегда приходили в мою голову по ночам и утрам, и я пересказывала их себе много раз. Я гуляла в местах, где няня рассказывала их мне, и когда вечерами сидела в ее комнате у камина, я представляла, что няня сидит в кресле напротив и приглушенным голосом рассказывает о каком-нибудь замечательном событии, напугавшем бы любого слушателя. Но она предпочитала рассказывать свои истории, когда мы находились далеко от дома, потому что, по ее словам, «стены в доме имеют уши», а ей бы не хотелось, чтобы кто-то подслушал наши тайны. И если она говорила о какой-то великой тайне, мы скрывались в лесной чаще. Мне казалось забавным красться вдоль изгороди, осторожно идти и затем внезапно забегать в лес или густые заросли кустарника, где мы были уверены, что нас никто не видит, и наши секреты останутся только между нами. Время от времени, когда мы прятались подобным образом, няня показывала мне всякие странные вещи. Помню, однажды мы находились в светло-коричневых зарослях, где протекал ручей. Нам было очень уютно и тепло, хотя это происходило в апреле. Солнце палило, и листья еще только распускались. Няня сказала, что покажет мне кое-что забавное и смешное. Она объяснила мне, как можно было поворачивать целый дом вверх дном, и никто не смог бы понять, почему все горшки и сковородки попрыгивают, фарфор бьется, а стулья кувыркаются через себя. Как-то раз я попробовала сделать это на кухне, и оказалось, что у меня получается очень хорошо. Целый ряд тарелок с полки полетел на пол, небольшой кухонный стол наклонялся и переворачивался, на наших глазах, но няня испугалась и так побледнела, что я больше этого не делала, поскольку любила ее. Впоследствии, в той же светло-коричневой роще, она еще показала мне, как совершать гремящие шумы, и я также научилась этому. Потом она учила мне произносить колдовские стихи для разных случаев, рисовать особые знаки, а также другим вещам, в которые ее посвятила прабабушка, когда она была еще маленькой девочкой.

Обо всех этих вещах я раздумывала в дни после странной прогулки, когда, как мне казалось, я увидела большую тайну. Мне бы очень хотелось, чтобы там была няня, и я расспросила бы ее, но она ушла двумя годами ранее, и никто не знал, что с ней случилось и куда она отправилась. Но я всегда буду помнить те дни, если доживу до глубокой старости, потому что все это время я переживала столько странных, удивительных и призрачных ощущений. Одно время я была совершенно уверена в реальности происходящего, а потом мне казалось, что такого никогда не могло случиться, и это повторялось снова и снова. Но я проявляла большую заботу, чтобы не совершать некоторые вещей, которые могли бы быть очень опасными. Так я ждала и удивлялась в течение долгого времени, и хотя у меня по-прежнему не было полной уверенности в реальности своих чувств, я не смела попытаться выяснить все до конца.

Но однажды я совершенно уверилась в том, что все, что говорила няня, было на самом деле. Когда я выяснила это, я находилась в полном одиночестве. Все мое тело дрожало от радости и ужаса, и так быстро, как я только могла, я бросилась в одну из старых чащ, куда мы имели обыкновение ходить — это была то место, где няня сделала маленького человечка из глины. Я прибежала туда, пролезла сквозь кусты и, добравшись до зарослей бузины, закрыла руками лицо и легла на траву. Я лежала без движения в течение двух часов, шепча про себя чудные, жуткие слова, произнося их по много раз. Это было правдой, замечательной и прекрасной, и когда я вспомнила нянины истории и подумала о том, что я действительно видела что-то необычное, мне стало жарко и холодно, воздух, казалось, наполнился ароматом цветов, и раздалось пение. Сначала я хотела сделать глиняную фигурку, подобно той, что когда-то слепила няня. Мне следовало составить хитрый план, осмотреться вокруг и продумать обо всех вещах заранее. Никто не должен и мечтать о чем-либо из того, что я делала или собиралась делать. У меня хватило догадки отнести глину в жестяном ведерке в чащу, где я выполнила все действия, как няня, только я слепила изображение намного изящнее, чем она. Закончив, я делала с ней все, что только могла вообразить, намного больше, чем няня, потому что моя фигурка была гораздо лучше.

Спустя несколько дней, быстро приготовив уроки, я второй раз отправилась по течению маленького ручья, который вел меня в загадочную страну. Я проследовала за ручьем, прошла через кустарники под свисающими ветвями деревьев, по тернистым чащам на холме, и проделала длинный путь сквозь сумрачный лес, полный ползучих колючек. Я пролезала по темным каменистым проходам, где протекал ручей, и, наконец, добралась до чащи, поднимающейся вверх по склону холма. Хотя листья на деревьях уже распустились, все выглядело почти столь же черным, как в первый день, когда я пришла туда. Я медленно поднималась вверх, пока не вышла на открытое пространство, где мой путь пролегал среди удивительных камней. Я снова видела ужасающую мрачность на всем, поскольку, хотя небо было более ярким, окрестности диких холмов по- прежнему оставались темными, растущий на склонах лес выглядел черным и зловещим, а странные камни были столь же серы, как и раньше. Когда я посмотрела на них сверху с большой насыпи, сидя на камне, я увидела все таинственные каменные круги — один в другом. Я должна была сидеть очень тихо и наблюдать за ними, по мере того, как они начали поворачиваться ко мне, и каждый камень танцевал на своем месте. Казалось, они двигались кругами в большом хороводе, и я словно находилась в центре звездной круговерти и слышала, как они мчатся по воздуху. Потом я бродила среди камней, танцевала с ними и пела очень необычные песни. Затем я спустилась вниз, пройдя через другую чащу, и пила из яркого потока во внутренней долине, опуская губы в пузырящуюся воду.

Я продолжала идти, пока не прибыла к глубокому источнику, журчащему среди светлого мха, и там я присела. Я вглядывалась перед собой в загадочную темноту долины, а позади меня была большая высокая стена травы, а все окружал лес, из-за которого долина стала почти недоступной и неизведанной. Я знала, что кроме меня здесь никого нет, и никто не может увидеть меня. Я сняла туфли и чулки и опустила ноги в воду, произнося известные мне слова. Вопреки ожиданию, мне было совсем не холодно, а, наоборот, тепло и очень приятно. Когда мои ноги находились в воде, я чувствовала, что как будто погружаю их в шелк, или как будто их целует нимфа. Посидев у родника, я произнесла другие слова и сделала знаки, а затем вытерла ноги полотенцем, которое специально взяла с собой, и надела чулки и туфли.

Потом я поднялась вверх по крутому склону и пришла к месту, где изобиловали ямы и провалы, а также находились два красивых кургана и округлые земляные валы странных форм. На сей раз я не стала спускаться в яму, а добралась до другого конца и при свете внимательно рассмотрела рисунки. Я вспомнила историю, которую прежде совершенно позабыла. В ней две фигуры назывались Адам и Ева, и только посвященные понимают, что это означает. Я продолжала путь, пока не вошла через найденный ход в тайный лес, который нельзя описывать. Пройдя полпути, я остановилась, развернулась и завязала глаза сложенным вдвое красным шелковым носовым платком, покрытым большими желтыми горошинами. Убедившись, что ничего не вижу — ни веток, ни листьев, ни неба — я очень медленно пошла вперед, шаг за шагом. Мое сердце колотилось все быстрее и быстрее, что-то в горле мешало мне дышать и побуждало меня вскрикнуть, но я твердо сжала губы и продолжала идти. Ветви хватали меня за волосы, а большие колючки царапали меня. Но я продолжала двигаться к концу пути. Там я остановилась, протянула руки и наклонилась. Я прошла по кругу первый раз, ничего не ощущая в своих руках. Я прошла второй раз, и снова ничего не случилось. Тогда я пошла по кругу в третий раз и почувствовала, что вся история была истинной. Мне хотелось, чтобы годы скорее прошли, и мне осталось бы недолго ждать, пока я не стану навек счастлива.

Няня, наверное, была пророком, подобно тем, о которых мы читаем в Библии. Все, что она сказала, начало сбываться, и с тех пор произошли многие другие вещи, которые она предрекла мне. Именно так я узнала, что ее истории были правдивыми, и что я не выдумала эту тайну. Но в тот день случилось еще одно событие. Я второй раз отправилась к секретному месту. Оно находилось у глубокого журчащего родника, и, стоя на мхе, я склонилась над ним и заглянула вглубь. И затем я узнала, кто была той белой дамой, что я давным-давно увидела выходящей из воды в лесу, когда я была совсем маленькой. И я содрогнулась всем телом, поскольку это доказало мне правдивость других вещей. Я вспомнила, что иногда после того, как я видела белых людей в лесу, няня подробно расспрашивала меня о них. Я многократно рассказывала ей о них, и она слушала, долгое время ничего не говоря. Наконец, однажды она промолвила: «Ты увидишь ее вновь». Так я поняла, что произошло и что должно было произойти. И я поняла все, что касается нимф — что могу встречать их в любых местах, и они всегда будут помогать мне. Я должна всегда искать их и находить во всяких странных формах и проявлениях. Без нимф я никогда не могла отыскать тайну, и без них не могли происходить никакие другие загадочные вещи. Няня давно рассказала мне все о них, но в то время она называла их другими именами, и я не понимала, что она подразумевает в своих историях, только догадывалась, что они были очень странные. Было два вида нимф — светлые и темные, и оба были очень прекрасные и чудесные. Некоторые люди видели нимф только одного вида, а некоторые — только второго, но некоторым доводилось видеть и тех, и других. Но обычно темные появлялись первыми, а светлые прибывали впоследствии. Им посвящались очень необычные сказания. Лишь спустя день или два после того, как я вернулась домой из тайного места, я впервые осознала, кто такие нимфы в действительности. Няня когда-то говорила мне, как вызывать их, и я пробовала сделать это. Но не понимая того, что она подразумевала, у меня ничего не получалось, поэтому я решила, что все это был вздор. Теперь я вознамерилась попытаться снова и отправилась в лес, где был пруд, в котором я видела белых людей, и я вновь попробовала вызвать нимф. Пришла темная нимфа Аланна, и она превратила водяной омут в море огня….

Эпилог

«Это очень загадочная история, — сказал Котгрейв, вручая назад зеленую книгу отшельнику Амброзу. — Я достаточно хорошо уловил общий смысл, но есть много вещей, что я совсем не понял. Что она подразумевает, например, на последней странице под словом „нимфы“?»

«Да, в течение всей рукописи встречаются ссылки на некие „приемы“, которые передавались традицией от поколения к поколению. Некоторые из этих приемов только начинают подпадать под внимание науки, которая совершенно другими способами постигла их — или находится на пути к ним. Я интерпретировал бы это упоминание о „нимфах“ как ссылку на один из этих приемов».

«И вы верите, что бывают такие вещи?»

«О, я в этом уверен. Да, я мог бы дать вам убедительные доказательства по этому вопросу. Боюсь, вы пренебрежительно относитесь к алхимии? Жаль, поскольку та символика, что присутствует во всех описанных событиях, очень красива, и, кроме того, если бы вы были знакомы с некоторыми книгами на эту тему, я мог бы подобрать вам высказывания, которые многое объяснили в прочитанной вами рукописи».

«Да; но я хотел бы выяснить, насколько серьезно вы предполагаете существование какой-либо фактической основы под этими фантазиями? Ведь это не только из области поэзии; любопытный сон, который дал волю воображению?»

«Я могу сказать лишь, что для большинства людей, без сомнения, лучше признать все это за сон. Но если вы интересуетесь моей истинной верой — она направлена в совершенно другую сторону. Нет; мне следует говорить не о вере, а, скорее, о знании. Я могу сказать вам, что мне известны случаи, когда люди, будучи уверенными в исходе каких-то „процессов“, абсолютно случайно натыкались на удивлявшие их совершенно неожиданные результаты. В таких случаях, я думаю, не существует никакой возможности „предположения“ или подсознательного действия любого рода. Можно сравнить это с „предположением“ школьника по поводу существования Элига; не веря самому себе, он механически тащится сквозь всяческие отклонения от „нормы“.

Но вы заметили неясность, — продолжал Амброз, — и в этом особом случае, должно быть, следует руководствоваться инстинктом, поскольку автор записей никогда не думала, что ее рукописи попадут в другие руки. Существуют веские доводы того, что такая практика универсальна. Мощные и великолепные лекарства, которыми, по необходимости, могут быть и яды, хранятся в закрытом кабинете. Ребенок может случайно найти ключ и отравиться напитком; но в большинстве случаев поиск знания носит целенаправленный характер, и склянки содержат драгоценные эликсиры для того, кто терпеливо изготовил для себя ключ к истине».

«Вы не хотите сообщить другие подробности об этом деле?»

«Нет, честно говоря, не хочу. Вам стоит остаться не полностью осведомленным в этом вопросе. Но вы поняли, в чем эта рукопись поясняет нашу беседу на прошлой неделе?»

«Жива ли еще эта девочка?»

«Нет. Я был одним из тех, кто нашел ее. Я хорошо знал ее отца; он был адвокатом, и всегда предоставлял ее самой себе. Он думал только о документах и арендах, и новости о судьбе несчастного ребенка оказались для него ужасной неожиданностью. Однажды утром девочка пропала; я предполагаю, что это случилось около года после описанных событий. Были вызваны слуги, и они рассказали все, что знали о ней, предложив единственное „разумное“ истолкование случившегося — совершенно ошибочное. Они обнаружили эту зеленую книгу где-то в ее комнате, а я нашел девочку лежащей на земле перед изображением в месте, которое она описала с таким великим страхом».

«Это было изображение?»

«Да, оно было скрыто окружавшим его колючим кустарником и густым подлеском. Она находилась в дикой пустынной земле; вы знаете об этой стране благодаря тому описанию, что сделала девочка, хотя, конечно, догадываетесь, что она несколько сгустила краски. Воображение ребенка всегда увеличивает высоты и делает пропасти глубже, чем они являются в действительности. К сожалению, она имела дело с чем-то большим, нежели просто воображение. Можно сказать, что картина, в словесном описании которой она преуспела, была бы отличной сценой, какой она явилась бы талантливому художнику. Но это странная, пустынная земля».

«И она была мертва?»

«Да. Она отравила себя — причем, вовремя. Нет; ее нельзя осуждать в обыкновенном смысле. Вы можете припомнить историю, которую я рассказал вам другой ночью о даме, что видела пальцы ее ребенка, разбитые окном?»

«А что это была за статуя?»

«В общем, это было каменным изделием Римской эпохи, которое с веками не почернело, но, напротив, стало ярко-белым. Вокруг статуи наросла чаща и скрыла ее. В Средние века последователи очень старого культа знали, как использовать ее для своих собственных целей. Фактически она была связана с чудовищной мифологией Шабаша. Тот, кто удостаивался созерцать вид той полированной белизны случайно, или, скорее, в результате явной удачи, при второй встрече со статуей требовал, чтобы ему завязали глаза. Это очень существенно».

«И она все еще там?»

«Нет. Я принес инструменты и разнес скульптуру в пыль.

Инерция традиции никогда не удивляла меня, — продолжал Амброз после паузы. — Я мог бы назвать множество английских приходов, где культы, подобные тем, о которых девочка слышала в детстве, все еще существуют и обладают темной и неустанной силой. Нет, для меня эта странная и ужасная „история“ — вовсе не вымысел, поскольку я всегда верил, что у чуда есть душа».

Content

Артур Мэйчен
Белый народ

Пролог

Зеленая книга

Эпилог