Артур Мэйчен. Бэйсуортский отшельник

Среди множества лиц, имевших удовольствие изредка общаться с мистером Дайсоном, был и мистер Эдгар Рассел, безвестный борец с судьбой, занимавший небольшую комнатку на втором этаже дома на Эбиндон Гроув, Ноттинг Хилл. Свернув с улицы и сделав несколько шагов в направлении его дома, посетитель вдруг замечал странную тишину, дремотное оцепенение, от которого ноги сами собой начинали ступать медленнее — таков был общий дух Эбиндон Гроув. Дома прятались за зарослями сирени и золотого дождя; цвел кроваво-красный боярышник, а на одном углу, за стеной, располагался внушительных размеров сад старого дома, повернутого фасадом к другой улице; после июньских дождей всю округу заливал нежный запах цветения, и старые вязы еще хранили память о тех временах, когда под ними простирались заросшие травой поля.

Штукатурные дома на Эбиндон Гроув в основном принадлежали к трудноописуемому архитектурному стилю тридцатипятилетней давности; построены они были вполне прилично и подходили для людей со средними доходами; большей частью они сдавались внаем, и над дверями часто можно было видеть таблички со словами «меблированные комнаты».

Здесь, в довольно симпатичном доме, и поселился мистер Рассел, считавший, что пыльная суета какой-нибудь Граб Стрит сильно уступает виду зеленеющей листвы. Действительно, из окна его комнаты раскрывалась восхитительная панорама окрестных садов, а в летние месяцы цепь тополей скрывала от взгляда угрюмые постройки соседних улиц.

Мистер Рассел жил в основном на хлебе и чае, так как его доходы были крайне малы, но когда Дайсон навещал его, Рассел все же посылал за полдюжиной пива, и Дайсон мог сколько угодно угощаться его табаком.

К большому огорчению хозяйки, первый этаж в ее доме несколько месяцев пустовал. Объявление перед домом уже долгое время сообщало об этом; поднимаясь однажды осенним вечером по ступеням, Дайсон ощутил, что чего-то не хватает, поглядел на окно над дверью и увидел, что табличка пропала.

— Кто-то снял нижний этаж? — спросил он, поздоровавшись с Расселом.

— Да, уже две недели как там живет дама.

— Вот как? — с любопытством спросил Дайсон. — Она молода?

— Кажется, да. Она вдова и носит густую креповую вуаль. Раз или два я встречал ее на лестнице и на улице, но так и не видел ее лица.

— Как обстоят дела? — спросил Дайсон, когда принесли пиво, и над трубками заклубился густой дым. — Работа понемногу продвигается?

— Увы, — ответил молодой человек, на лице которого появилась мрачная гримаса, — если моя жизнь не ад, то уж чистилище во всяком случае. Я пишу, тщательно подбирая слова, взвешивая и оценивая силу каждой буквы, обдумывая тончайшие эффекты языка, зачеркиваю написанное и переписываю все заново, просиживаю целый вечер над одной-единственной страницей. А утром, когда я перечитываю написанное… Ничего не остается, кроме как отправить это в мусорную корзину, или спрятать в стол, если оборот листа остался чистым. Когда мне случается поймать удачную мысль, ее воплощение оказывается банальным и жалким, а когда хорош стиль, за ним скрывается какая-нибудь пошлость. Я работаю как проклятый, Дайсон, и за каждой дописанной строкой стоят чудовищные усилия. Я завидую плотнику из соседнего переулка, который ясно знает, в чем его ремесло. Если ему заказывают стол. он не издает тоскливого вздоха, а если кто-нибудь закажет мне книгу, то я, наверно, сойду с ума.

— Дружище, по-моему, вы воспринимаете все это слишком всерьез. Нужно, чтобы чернила ложились на бумагу легко. А превыше всего — когда вы садитесь писать, надо твердо верить, что вы художник, а то, что вы создаете — произведение искусства. Пусть нас даже подводят идеи — знаете, что сказал один из наших самых изысканных писателей? «Идеи не играют роли — все они здесь, на дне моего портсигара?» Вы курите трубку, но суть от этого не меняется. И в любом случае, у вас должны быть счастливые моменты, которые с лихвой вознаграждают вас за все страдания.

— Возможно, вы и правы. Но эти моменты крайне редки, а ведь есть еще и муки возвышенной мысли, воплощенной в слове так коряво, что этого постыдилась бы и «Газета для семейного чтения». К примеру, позапрошлой ночью я был счастлив в течение двух часов; я лежал и наслаждался своими видениями. По что было утром!

— О чем же вы думали?

— Моя идея казалась мне изумительной: я думал о Бальзаке и «Человеческой комедии», о Золя и семье Ружон-Макар. И тут мне пришло в голову, что я мог бы написать историю улицы. Каждому дому должна быть посвящена книга. Я отчетливо представил себе улицу, увидел каждый ее дом с его психологией и физиологией так отчетливо, словно сто история была написана словами; маленькая улочка предстала передо мной в своем подлинном обличий — места, которое я знаю и которое исходил вдоль и поперек. Что-то около двадцати домов, процветающих и бедных; кусты сирени в лиловых цветах. И в то же время это был символ, via dolorosa (скорбный путь, лат.) оправдавшихся и рухнувших надежд, долгих лет монотонного существования, скудных радостей и бед: скрытых от глаз трагедии. На двери одного из этих домов мне пригрезился красный след крови, а за окном — две бледные качающиеся тени, еле заметные на занавеске. Это были мужчина и женщина, висящие на веревках в глубине вульгарной гостиной, освещенной газовым рожком. Вот что мерещилось мне, но как только перо коснулось бумаги, все это куда-то улетучилось.

— Да, — сказал Дайсон, — я понимаю, о чем вы говорите. Я завидую тем мукам, которые вы испытываете, пытаясь сделать видение реальным, и представляю себе день. когда вы увидите на своей книжной полке двадцать прекрасно изданных книг — завершенную и напечатанную серию. Я бы советовал использовать для переплета твердый пергамент с золотыми буквами. Это единственная обложка, достойная хорошей книги. Когда я гляжу в окно какого-нибудь дорогого магазина и вижу переплеты из тисненого сафьяна с их тщательной отделкой и изысканным контрастом красного и зеленого, я говорю себе: «Это не книги, a bibelots.(безделушки, фр.)» Книга, переплетенная таким образом, подобна готической скульптуре, задрапированной в парчу.

— Увы, — сказал Рассел. — какой смысл обсуждать переплет, когда книга еще не начата.

Разговор тянулся часов до одиннадцати, а затем Дайсон пожелал своему приятелю спокойной ночи. Он знал, как выйти из дома, и в одиночестве спустился по лестнице, когда, к его огромному удивлению, одна из дверей первого этажа приоткрылась, и появившаяся в просвете рука сделала ему приглашающий жест.

Дайсон был не из тех, кто колеблется в подобных ситуациях. Ему моментально представилось будущее приключение; кроме того, он напомнил себе, что никто из рода Дайсонов никогда не отказывал женщине. Он уже собрался тихо и с подобающим уважением к чести дамы войти в комнату, когда раздался тихий, но ясный голос:

— Ступайте вниз и погромче хлопните дверью. Потом поднимайтесь ко мне, но ради Бога — тихо!

Дайсон повиновался, но не без некоторых опасений: на обратном пути он мог встретить хозяйку или служанку. Он крался как кот, но при каждом шаге паркет под его ногами издавал предательский треск; теша себя надеждой, что его никто не заметил, он вернулся к двери, та распахнулась перед ним, и через секунду он уже отвешивал неловкие поклоны в гостиной неизвестной дамы.

— Умоляю вас присесть, сэр. Рекомендую вот этот стул — на нем очень любил отдыхать покойный муж хозяйки. Я бы предложила вам курить, но боюсь, что нас выдаст запах. Я понимаю, мое поведение может показаться необычным, но сегодня я случайно увидела вас, и мне почему-то пришло в голову, что вас не оставит безучастным просьба такого несчастного создания, как я.

Дайсон смущенно посмотрел на стоящую перед ним девушку. Она носила траур, но ее милое улыбающееся лицо и очаровательные глаза плохо сочетались с темным крепом се платья.

— Мадам, — галантно сказал он, — ваш инстинкт не обманул вас. Давайте не будем переживать по поводу светских условностей; для настоящего джентльмена они ничего не значат. Надеюсь, что смогу оказаться вам полезен.

— Вы чрезвычайно любезны — как я, впрочем, и ожидала. Сэр, у меня большой жизненный опыт, и я редко ошибаюсь. Но люди очень часто оказываются настолько злобными, что я не без трепета предприняла этот шаг, который может оказаться для меня роковым.

— Со мной вам нечего бояться, — сказал Дайсон. — Я вырос в обстановке преклонения перед правилами рыцарского отношения к даме и всегда старался помнить благородные традиции своей семьи. Доверьтесь мне и положитесь на мою скромность; я же со своей стороны обещаю вам свою помощь.

— Сэр, я не буду отнимать вашего драгоценного времени на пустой обмен любезностями. Знайте, что я беглянка и скрываюсь здесь; я полностью в вашей власти, ибо стоит вам описать мой облик, и я попаду в руки безжалостного врага.

Секунду Дайсон пытался понять, как такое может быть, но затем повторил свое обещание молчать, заверив, что он будет воплощением духа скромности.

— Хорошо, — сказала дама, — восточная горячность ваших слов очаровательна. Перво-наперво я хочу избавить вас от заблуждения, что я вдова. Мой мрачный наряд — всего лишь дань обстоятельствам, в которые я попала; проще сказать, я решила, что мне будет удобнее путешествовать переодетой. Кажется, у вас в этом доме есть друг, мистер Рассел? Если не ошибаюсь, он застенчив и склонен к уединению.

— Прошу прощения, мадам, — сказал Дайсон, — он вовсе не застенчив, он попросту реалист. Полагаю, вы понимаете, что ни один картезианский монах не может сравниться в стремлении к одиночеству с писателем-реалистом. Так удобнее изучать человеческую природу.

— Да-да, — сказала дама, — все это крайне интересно, но не имеет отношения к нашему случаю. Если позволите, я расскажу вам свою историю.

И с этими словами молодая дама начала свой рассказ.

История белого порошка

— Моя фамилия Лейцестер; мои отец, генерал-майор Ван Лейцестер, заслуженный воин-артиллерист, скончался пять лет назад от болезни печени, вызванной ужасным индийским климатом. Через год мой единственный брат Фрэнсис, блестяще закончив университет, вернулся домой с намерением посвятить свое время изучению юриспруденции.

Он был человеком, испытывавшим полное равнодушие ко всему, что называют удовольствием; хоть он был красивее большинства мужчин, а говорить мог та к жизнерадостно и умно, словно был последним бездельником, он избегал общества и почти все время проводил за книгами, запершись в большой комнате на верхнем этаже нашего дома, где готовил себя к профессии адвоката. Десять часов ежедневного чтения — такова была его норма; с первым проблеском света на востоке он садился за свои книги, позволяя себе только получасовой перерыв на обед в моем обществе и вечернюю прогулку; казалось, он боялся потратить зря хоть одну секунду.

Я полагала, что такие усиленные занятия могут быть вредными, и старалась отвлечь его от поглотивших его книг, но его настойчивость только росла, и время, которое он тратил на занятия, увеличивалось. Я пыталась поговорить с ним серьезно, предлагая ему хоть изредка давать себе отдых — скажем, провести полдня над безвредным романом; в ответ он смеялся и отвечал, что для развлечения изучает феодальное право; упоминания о театре или развлечениях на свежем воздухе только раздражали его. Я вынуждена была согласиться, что выглядит он неплохо, и его усиленные занятия никак не сказываются на его самочувствии, но была уверена, что такой нездоровый образ жизни даст рано или поздно свои плоды.

Я не ошиблась. Что-то беспокойное появилось в выражении его глаз; постепенно он стал апатичными в конце концов признал, что его здоровье пошатнулось; его беспокоили головокружения, а по ночам, весь в холодном поту, он стал просыпаться от кошмаров.

«Я принимаю меры, — сказал он, — так что ты можешь не беспокоиться; вчера после обеда я долго отдыхал, развалясь в пода репном тобой кресле, и исчеркал целый лист бумаги всякой чушью. Нет-нет, я больше не буду злоупотреблять занятиями; через неделю или две я буду в норме».

Несмотря на его уверения, я видела, что ему становится все хуже; он появлялся в гостиной с насупленным лицом, подавленный и унылый; когда мой взгляд падал на него, он старался изобразить оживление, но не мог скрыть лежащую на его лице зловещую печать. Меня пугала нервозность его движений и выражение его глаз, которое я не могла расшифровать. Вопреки его воле, я убедила его показаться врачу, и вскоре он предстал перед нашим старым семейным доктором.

Обследовав своего пациента, доктор Хаберден ободрил меня.

«Не вижу особых причин для беспокойства, — сказал он. — Без сомнения, он слишком много читает, ест кое-как и слишком спешит вернуться к своим книгам. Естественный результат — легкое расстройство пищеварения и нервной системы. Но я думаю — больше того, я уверен, мисс Лейцестер, — что его несложно привести в норму. Я выписал рецепт на лекарство, которое должно очень и очень помочь. Так что у вас нет повода беспокоиться».

Мой брат настоял, чтобы выписанное лекарство изготовили в аптеке неподалеку. Это было странное, старомодное заведение, лишенное того обдуманного кокетства и нарочитого лоска, которые свойственны прилавкам и полкам современных аптек; но Фрэнсис любил старика аптекаря и верил в высокое качество его лекарств. Препарат прислали в положенный срок, и брат стал регулярно принимать его перед обедом и ужином. Это был невинно выглядевший белый порошок, небольшую щепотку которого надо было растворить в стакане холодной воды: я размешивала его, и он исчезал, оставляя воду чистой и бесцветной.

Сначала Фрэнсис как будто пошел на поправку — его лицо перестало выглядеть изможденным, и он казался веселее, чем когда бы то ни было со школьных времен: он радостно говорил об улучшении своего состояния и признавал, что раньше просто терял время.

«Я посвящал юриспруденции слишком много времени, — смеясь, говорил он, — думаю, что ты пришла мне на помощь как раз вовремя. Быть может, я не сразу стану Лордом Канцлером, но это еще не повод забывать об остальной жизни. Скоро мы вместе отправимся отдохнуть. Поедем поразвлечься в Париж; я постараюсь как можно дальше обходить Национальную Библиотеку».

Этот план привел меня в восторг.

«Когда мы поедем? — спросила я. — Я буду готова послезавтра».

«Боюсь, что это слишком рано; кроме того, я толком не знаю Лондона, а человек должен в первую очередь отдать должное достопримечательностям своей собственной страны. Но я думаю, что через неделю или две мы будем готовы, так что вспоминай французский язык. Лично я знаком только с французскими законами, а этого вряд ли достаточно.»

Мы как раз заканчивали обед. Он поднял стакан со своим лекарством и выпил его с таким видом, словно внутри было изысканное вино.

«У этого порошка есть какой-нибудь вкус?» — спросила я.

«Нет. Я бы не догадался, что в стакане есть что-то кроме воды», — сказал он. Встав со стула, он принялся расхаживать взад-вперед по комнате. словно не зная, что ему делать.

«Быть может, выпьем кофе в гостиной? — спросила я. — Или ты желаешь покурить?»

«Нет, — сказал он, — я воздержусь. Превосходный вечер! Погляди на этот закат — такое чувство, что огромный город объят пламенем, и на сто темные дома падает кровавый дождь. Пожалуй, я отправлюсь на прогулку. Думаю, я скоро вернусь, но ни всякий случаи захвачу с собой ключ. Если я больше не увижу тебя сегодня, милая, то спокойной ночи».

Дверь за ним захлопнулась. Когда я увидела, как он легкими шагами идет вниз по улице, помахивая сноси коричневой тростью, я ощутила искреннюю благодарность к доктору Хабердену за такое резкое улучшение.

Кажется, брат вернулся очень поздно, но на следующее утро он был в очень хорошем настроении.

«Я гулял, не особо думая, куда я иду. — сказал он, — наслаждаясь свежим воздухом и с поглядывая па встречных, пока не дошел до более людных кварталов. И неожиданно я встретил Орфорда, своего старого университетского друга. А затем… Затем мы прекрасно провели время. Я наконец понял, что это значит — быть молодым мужчиной, и почувствовал, что у меня в жилах тоже течет кровь. Сегодня я опять встречаюсь с Орфордом; мы проведем вечер в ресторане. Неделю или две я буду развлекаться и слушать полночным бон часов, а затем мы с тобой отправимся путешествовать».

Трансформация моего брата была невероятно быстрой; за несколько дней он превратился в одного из тех бездумно-веселых бездельников, что слоняются по тротуарам западной части Лондона; он сделался завсегдатаем кабачков, стал разбираться в танцах и буквально на глазах начал оплывать жиром. О Париже больше не было сказано ни слова — он явно нашел все необходимое для счастья в Лондоне. Я была довольна, и все же немного волновалась: в его веселости было что-то такое, что определенно мне не нравилось, хоть я и не могла выразить свои чувства в словах. Это накапливалось понемногу — он по-прежнему возвращался рано утром, и ничего конкретного о его развлечениях я не знала. Но однажды во время завтрака я заглянула ему в глаза и вдруг поняла, что передо мной сидит незнакомец.

— О Боже, Фрэнсис! — закричала я. — Фрэнсис, что с тобой?

Рыдания сотрясли мою грудь, и я больше не в силах была говорить. Вся в слезах, я выбежала из комнаты; я ничего не понимала и вместе с тем какой-то своей частью знала все. Я вспомнила тот вечер, когда он впервые отправился на прогулку, и перед моими глазами встала картина закатного неба: облака, похожие на пылающий город, и кровавый дождь.

Я попыталась прогнать эти мысли, убеждая себя, что ничего страшного не произошло, а за ужином решила заставить его назначить дату нашего отъезда в Париж. После того, как мои брат выпил лекарство, которое он продолжал принимать все это время, мы довольно мило поговорили. Я уже собиралась завести речь о нашей поездке, когда слова вдруг застряли у меня в горле, и я ощутила в груди невыносимую ледяную тяжесть — словно меня заживо придавила тяжелая крышка гроба.

Мы ужинали без свечей: лишь слабое мерцание заката освещало комнату, а ее стены и углы скрадывала тень. Я глядела в окно и думала над тем, что сейчас скажу Фрэнсису, а небо в просвете между контурами двух соседних здании пылало багровым огнем, совсем как в тот достопамятный вечер; темные массы облаков, из-под которых прорывались лучи заката, напоминали клубящийся над городом дым, и все это приобретало особо зловещую красоту из-за сверкавшей над самым горизонтом яркой огненной полосы, похожей на поверхность кровавого озера.

Мой взгляд упал на руку брата, лежащую на столе, и я вдруг увидела на его кисти, между большим и указательным пальцами, странную отметину — это было небольшое пятно размером с шестипенсовую монету, похожее на кровоподтек. Но какое-то чувство подсказало мне, что это не кровоподтек. Мой Бог! Если бы человеческая плоть могла пылать огнем, а огонь мог бы быть черным как сажа, то это было бы как раз тем, что предстало перед моими глазами. Не успела я толком ничего об этом подумать, не yen ели мои чувства облечься в слова, как меня охватил темный ужас, и в глубине души я поняла, что вижу клеймо. На мгновение у меня потемнело в глазах, а когда ко мне вернулась способность видеть, я была одна в темной комнате. Я услышала, как мой брат выходит из дома.

Время было уже поздним, но я надела шляпку и побежала к доктору Хабердену. В его приемной, еле освещенной пламенем свечи, которую доктор вынес Особой, дрожащим голосом я рассказала ему обо всем, что творилось с братом начиная с момента, когда он впервые принял лекарство, до сегодняшнего дня.

Когда я закончила свой рассказ, доктор некоторое время изучал меня с сочувственным выражением лица, а затем сказал:

«Дорогая мисс Лейцестер, вы явно были сильно озабочены состоянием вашего брата; я уверен, что вы очень волновались по его поводу. Разве не так?»

«Конечно, я волновалась, — ответила я. — Но последнюю неделю или две я волнуюсь ничуть не меньше».

«Я это вижу. Вы, разумеется, знаете, какая любопытная вещь человеческий мозг?»

«Доктор, я понимаю, что вы хотите сказать, но происходящее со мной — не самообман. Я видела то, о чем говорю, своими глазами».

«Да, разумеется. Но перед этим вы долго глядели на яркие лучи заката, вот и объяснение. Завтра вы все увидите в другом свете, я в этом уверен. Но прошу вас помнить, что я всегда к вашим услугам; без колебаний приходите или посылайте за мной, если что-нибудь вызовет ваше беспокойство».

Не могу сказать, что разговор с доктором успокоил меня. Я по-прежнему была охвачена тоскою и страхом, и по-прежнему не знала, что предпринять. Когда на следующий день я встретила брата, я заметила, что его правая рука, на которой я ясно видела пятно черного огня, обмотана платком.

«Что с твоей рукой, Фрэнсис?» — спросила я спокойным тоном.

«Ничего страшного, — сказал он. — Вчера я порезал палец, и кровь долго не унималась. Так что я замотал его кое-как».

«Если хочешь, я аккуратно забинтую его».

«Спасибо, милая, этого платка достаточно. Как насчет завтрака? Я голоден».

Мы сели за стол. Он практически ничего не ел и не пил, а когда я делала вид, что не смотрю на него, украдкой бросал мясо собаке. Я никогда не видела у него такого выражения глаз; мне пришло в голову, что этот взгляд не имеет в себе ничего человеческого. Он был таким же пугающим и необъяснимым, как и пятно, которое я вчера видела у него на руке, и все это не было иллюзией или обманом чувств.

Вечером я опять отправилась к доктору.

Он недоверчиво покачал головой и на несколько минут погрузился в размышления.

«Вы говорите, что он до сих пор принимает лекарство? Но зачем? Насколько я понял, все описанные вами симптомы давно исчезли. Зачем продолжать лечение, если он уже здоров? А кстати, где приготовили лекарство? В аптеке Сэйса? Я давно уже никого туда не посылал; старик, по-моему, уже не особо соображает, что к чему. Давайте-ка сходим к нему вместе. Попробую с ним поговорить».

Мы вместе дошли до аптеки; старый Сэйс знал доктора Хабердена и с готовностью согласился ответить на наши вопросы.

«Уже несколько недель вы посылаете лекарство по этому рецепту мистеру Лейцестеру», — сказал доктор, протягивая старику исписанный листок бумаги.

Аптекарь неуверенно надел свои огромные очки и трясущейся рукой развернул перед ними бумажку.

«Да-да, — сказал он. — Осталось совсем чуть-чуть. Это довольно редкое лекарство. Раньше у меня был запас, но теперь придется возобновить его, если мистеру Лейцестеру нужно будет еще».

«Не позволите ли мне взглянуть на то, что у вас осталось?» — спросил Хаберден.

Аптекарь протянул ему стеклянную бутылку. Доктор вынул пробку и понюхал содержимое, а затем бросил на аптекаря странный взгляд.

«Где вы это взяли? — спросил он. — И что это? Это вовсе не то. что я прописывал. Да, да с этикеткой все в порядке, но это совсем не то, что значится в рецепте».

«Оно давно хранится у меня, — испуганно ответил старик. — Я получил его по своим обычным каналам. Его редко прописывают, и оно стоит у меня на полке уже несколько лет. Осталось совсем немного».

«Вам лучше отдать его мне, — сказал доктор. — Боюсь, тут что-то не так».

Мы молча вышли из аптеки. Доктор нес под мышкой бутылку, тщательно завернутую в бумагу.

«Доктор Хаберден, — позвала я, когда мы немного прошли, — доктор Хаберден!»

«Да», — откликнулся он, кинув на меня мрачный взгляд.

«Я бы хотела знать, что принимал мой брат по два раза в день в течение последнего месяца».

«Сказать откровенно, мисс Лейцестер, не имею понятия. Поговорим об этом у меня дома».

За всю дальнейшую дорогу мы не проронили ни слова. Когда мы вернулись к доктору, он попросил меня сесть и принялся расхаживать по комнате; его лицо выражало глубокую озабоченность.

«Ну что же, — сказал он наконец, — все это действительно крайне странно. Я разделяю вашу тревогу. Должен сознаться, что сам ничего не могу понять. Давайте не будем сейчас обсуждать все то, что вы рассказали мне вчера и сегодня, но факт остается фактом: в течение последних нескольких недель мистер Лейцестер подвергал свою нервную систему действию совершенно неизвестного мне лекарства. Повторяю, это совсем не то, что я выписал. Остается только одно — попытаться определить, что за вещество находится в этой бутылке».

Он развернул бумагу, осторожно высыпал несколько крупинок порошка на листок и некоторое время внимательно изучал их.

«Похоже на сульфат хинина, — сказал он. — Слоистая консистенция. Но понюхайте, как это пахнет».

Он протянул мне бутылку, и я поднесла ее к лицу. Запах был сильный, густой и тошнотворный.

«Я отправлю это вещество на анализ, — сказал Хаберден. — У меня есть друг, профессиональный химик. Тогда можно будет о чем-то говорить. Нет-нет, прошу вас, не надо опять о том, что вам вчера показалось. Я не могу этого слышать. И советую вам не думать об этом самой».

Вечером мой брат не пошел на свою обычную прогулку.

«Я уже перебесился, — сказал он со странным смешком. — Пора браться за работу. Немного юриспруденции — как раз то, что надо после такой дозы удовольствий».

Ухмыльнувшись, он отправился в свою комнату. Я заметила, что его рука по-прежнему перевязана.

Через несколько дней доктор Хаберден позвонил в нашу дверь.

«У меня никаких новостей, — сказал он. — Чамберса нет в городе, так что я знаю об этом веществе не больше вашего. Но я хотел бы видеть мистера Лейцестсра, если он дома».

«Он у себя в комнате, — сказала я, — я скажу ему, что вы пришли».

«Нет, не надо, я поднимусь к нему сам, и мы немного побеседуем. Я думаю, что мы придавали слишком большое значение этому случаю. Чем бы ни был этот порошок, он ведь помог».

Доктор пошел наверх. Стоя внизу, я слышала, как он постучал в дверь; она открылась и захлопнулась за ним. Затем я целый час ждала в полной тишине, которая под конец стала невыносимо гнетущей. Наконец, сверху долетел шум захлопнувшейся двери, и доктор спустился по лестнице. Я услышала в холле его шаги. У меня перехватило дыхание; мельком я увидела в зеркале свое побелевшее лицо.

Доктор подошел ко мне. В его глазах был неподдельный ужас. Одной рукой он оперся на спинку стула, и я заметила, что его нижняя губа нервно подрагивает. Перед тем, как заговорить, он издал несколько нечленораздельных звуков.

«Я видел этого человека, — сказал он шепотом, — я целый час провел в его обществе. Господи! И я еще жив и в сознании! Я всю свою жизнь имел дело со смертью, всю жизнь ковырялся в распадающихся остатках человеческой плоти. Но только не это! Нет».

Он закрыл лицо ладонями, словно хотел спрятаться от какого-то ужасного зрелища.

«Больше не посылайте за мной, мисс Лейцестер, — сказал он уже спокойнее, — мне нечего делать в этом доме».

Пошатываясь, он пошел прочь. Я некоторое время провожала его взглядом; он медленно шел к своему дому, и по его походке казалось, что он постарел на десять лет.

Мой брат оставался в своей комнате. Через некоторое время он позвал меня — я с трудом узнала его голос — и сказал, что очень занят и просит, чтобы обед оставили возле двери в его комнату. Я велела слугам выполнить его просьбу.

С этого самого дня для меня перестало существовать то произвольное умопостроение, которое люди называют временем: я жила в постоянном ежесекундном ужасе, механически выполняя все рутинные домашние дела и давая редкие распоряжения слугам. Иногда я выбиралась наружу, бродила несколько часов по улицам и возвращалась домой. Но где бы я ни была, дома или на прогулке, перед моим мысленным взором все время вставала запертая дверь комнаты на верхнем этаже, и я с содроганием ожидала мига, когда она откроется.

Я сказала, что не замечала бега времени, но это произошло, наверное, недели через две после визита врача. Я возвращалась домой; после прогулки на душе у меня стало несколько легче, и я чувствовала себя отдохнувшей. Воздух был свежим и чистым; кроны деревьев, покачивающиеся над площадью, походили на зеленые облака; откуда-то долетал запах цветов — все мои чувства были очарованы; я шла вперед быстрым шагом и была почти счастлива. Оказавшись напротив своего дома, я задержалась на тротуаре, чтобы пропустить экипаж, и взглянула на верхние окна. В ту же секунду в ушах у меня раздался шум, подобный реву водопада, мое сердце прыгнуло куда-то вверх, обрушилось вниз, и неописуемый ужас ворвался в мою душу. Как человек, потерявший равновесие, я выбросила вперед руки и удержалась на ногах только чудом — мне показалось, что камни мостовой пришли в движение, и всякая твердая опора ушла из-под моих ног.

Мой взгляд упал на окно моего брата; в этот же момент занавеску откинуло ветром, и я увидела, как что-то живое смотрит из комнаты в мир. Я не могу сказать, что видела лицо или что-то подобное; нечто живое глядело на меня двумя пылающими глазами, а вокруг них было нечто настолько же бесформенное, как и мой ужас, что-то страшное, воплощение и символ всего существующего зла, печать самой тьмы.

Меня затрясло как в лихорадке; от шока мне стало дурно, и в течение пяти минут я не могла сдвинуться с места. Когда ко мне вернулись силы, я кинулась в дом, взбежала вверх по лестнице и стала изо всех сил стучать в дверь.

«Фрэнсис, Фрэнсис! — кричала я, — отзовись ради Бога! Что за чудовище в твоей комнате? Прогони его, прогони его прочь!»

Я услыхала медленные шаркающие шаги и какое-то булькающее покашливание, словно кто-то пытался вернуть себе способность к речи, а затем придушенный и почти неразборчивый голос произнес:

«Тут никого нет. Прошу, не тревожь меня. Я неважно себя чувствую».

Я ощутила свою беспомощность. Я ничего не могла сделать и не понимала, почему Фрэнсис лжет — я слишком отчетливо все видела, чтобы принять это за обман зрения, хоть все и продолжалось не больше секунды. И, больше того, в самый первый, обдавший меня ужасом момент, когда я подняла глаза и увидела откинутую ветром занавеску, я ясно различила, что чудовище пытается вернуть ее на место — но не рукой, а каким-то беспалым черным обрубком, неловким, как звериная лапа.

Я была потрясена до глубины души; я ощущала присутствие чего-то страшного в комнате брата. Я снова позвала его, но никто не отозвался.

Вечером ко мне подошел один из слуг и шепотом сказал, что к еде, которую оставляли перед дверью, уже три дня никто не прикасался. Служанка стучала в дверь, но не получила ответа — единственное, что она слышала, это шаркающие шаги.

Шли дни; еду все так же приносили к дверям брата, но се никто не трогал. Я стучала в дверь и звала брата снова и снова, но он нс откликался. Ко мне стали обращаться слуги — оказалось, они так же встревожены, как и я. Кухарка сказала, что раньше слышала, как брат выходил по ночам из комнаты и бродил по дому; однажды, сказала она, даже хлопнула входная дверь, но уже несколько дней с тех пор никаких звуков не было.

Наконец, наступила развязка. Однажды вечером я сидела в комнате, постепенно погружавшейся в сумрак, и вдруг тишину разорвал пронзительный крик. Я услышала, как кто-то торопливо бежит вниз по лестнице, и через несколько секунд в мою комнату ворвалась дрожащая горничная.

«О, мисс Хелен! — прошептала она, — ради Бога скажите мне, что происходит? Посмотрите мне на руку, мисс Хелен, посмотрите мне на руку!»

Я подвела ее к окну и увидела мокрое черное пятно на ее руке.

«Я ничего не понимаю, — сказала я, — объясни, в чем дело?»

«Я только что убирала в вашей комнате, — сказала она. — И вдруг что-то капнуло на мою руку. Смотрю — а на потолке черное пятно, и оттуда капает…»

Я тяжело посмотрела на нес и закусила губу.

«Идем со мной, — сказала я, — захвати свечу».

Моя спальня была под комнатой брата, и. войдя в нее, я почувствовала, что вся дрожу. Подняв глаза на потолок, я увидела пятно, мокрое и черное, с набухающими каплями, и лужу отвратительной жидкости, въевшейся в белое постельное белье.

Я взбежала вверх по лестнице и громко забарабанила в дверь.

«Фрэнсис, Фрэнсис, мои милый брат! — кричала я, — что с тобой?»

Я прислушалась. За дверью раздалось что-то похожее не то на придушенное покашливание, пето на звук булькающей воды, но ответа не было. Я пробовала звать громче, и с тем же успехом.

Несмотря на то, что сказал мне доктор Хабердсн, я отправилась к нему. Со слезами на глазах я рассказала ему обо всем происшедшем; он сумрачно выслушал меня.

«Ради памяти вашего отца, — сказал он, — я пойду с вами, хотя и бессилен вам помочь».

Мы отправились в путь. Улицы были темны и молчаливы; казалось, их иссушила изнурительная жара последних дней. Газовые фонари давали достаточно света, чтобы увидеть, как побелело лицо доктора, а когда мы оказались у моего дома, я заметила, что его руки дрожат.

Без колебаний мы поднялись наверх. Я держала лампу, а он громким и отчетливым голосом произнес:

«Мистер Лсйцестер, вы меня слышите? Мне необходимо вас видеть. Немедленно откройте!»

Ответа не было; мы услышали прежний булькающий звук.

«Мистер Лейцестер, я жду. Сейчас же откройте дверь, не то я ее взломаю!»

И в третий раз он громко повторил:

«Мистер Лейцестер! Последний раз повторяю — откройте дверь!»

Тишина.

«Все ясно, — сказал доктор, — мы теряем время. Не будете ли вы любезны дать мне кочергу или что-нибудь в этом роде?»

Я сбегала в маленькую комнатку, где хранились различные инструменты, и вернулась с коротким тяжелым ломом.

«Отлично, — сказал доктор, — полагаю, что это подойдет».

Он наклонился и приблизил губы к замочной скважине.

«Мистер Лейцестер! Обращаю ваше внимание на то, что сейчас я взломаю дверь в вашу комнату!»

С этими словами доктор приступил к делу. Раздался глухой удар, край двери затрещал, она неожиданно легко распахнулась, а в следующий миг мы отпрянули, потрясенные протяжным нечеловеческим воплем, раздавшимся в темноте.

«Держите лампу», — сказал доктор Хабердсн. Мы вошли в комнату и быстро огляделись по сторонам. Доктор вздрогнул.

«Там, — сказал он, — вон в том углу».

Я поглядела в ту сторону, и ужас раскаленной стрелой прожег мое сердце. Я увидела на полу темную отвратительную массу, насквозь гнилую и разложившуюся, не жидкую и не твердую, а как бы постоянно плавящуюся и пузырящуюся, похожую на кипящий деготь. В самом ее центре сияли две горящих точки наподобие глаз, и я заметила колебания этой массы, напоминающие движения конечностей — что-то похожее на руку начало подниматься из нее, когда доктор шагнул вперед, поднял лом и стал яростно бить им прямо по горящим точкам.

* * *

Через неделю или две, когда я до некоторой степени пришла в себя и оправилась от шока, доктор Хаберден навестил меня.

«Я продал свою практику, — сказал он, — и завтра отправляюсь в долгое путешествие. Я даже не знаю, вернусь ли я в Англию; скорей всего, я куплю клочок земли в Калифорнии и поселюсь там до конца дней. Я принес вам этот пакет. Вы можете распечатать его и прочесть ответ доктора Чамберса, занимавшегося анализом порошка, который я ему послал. До свидания, мисс Лсйцестср, до свидания».

Как только он вышел, я открыла конверт. Вот рукопись, которая в нем лежала; если позволите, я прочту се вам.

«Мой дорогой Хаберден, — гласило письмо, — я непростительно задержался с ответами на ваши вопросы по поводу присланного мне белого порошка. Сказать по правде, некоторое время я колебался, какой путь мне избрать — ибо в точных науках, как и в теологии, имеется своя ортодоксия, и скажи я вам правду, под угрозой оказалась бы масса укоренившихся предрассудков, в которых мы, тем не менее, находим себе опору. Но все же я решил быть откровенным; первым делом я хочу объяснить одно личное обстоятельство.

Хаберден, много лет вы знаете меня как ученого; мы часто беседовали об этой профессии и много раз говорили о пропасти, которая разверзается под ногами любого, кто пытается приблизиться к истине, минуя эксперимент и наблюдения за материальными объектами. Я помню то презрение, с которым вы упоминали ученых, чуть углубившихся в невидимое и робко намекающих на то, что чувства, возможно, вовсе не являются вечными границами знания, нерушимыми преградами, которых не преодолеть ни одному человеческому существу. Мы от всего сердца хохотали над современными оккультными увлечениями, прячущимися под множеством имен — месмеризма, материализации, спиритуализма, теософии; мы видели во всем этом — как я полагаю, справедливо — нагромождение обманов, убогого фокусничества и жалких трюков, рожденных где-то на задворках грязных лондонских улиц. Но, несмотря на все эти слова, я должен сознаться, что я не материалист — если, разумеется, понимать это слово в его общепринятом смысле. Прошло уже много лет с тех пор, как я убедился — я, скептик — в том, что материализм не имеет ничего общего с истиной. Возможно, сейчас это признание не шокирует вас так, как могло бы, скажем, лет двадцать назад; я уверен, что вы много раз замечали, как самые строгие научные умы выдвигают чисто трансцендентные гипотезы; точно так же я уверен в том, что большая часть современных химиков и биологов подписалась под старым девизом „omnia exeunt in mysterium“ (Все сущее — тайна), что применительно к нашей теме означает — любая отрасль человеческих знаний, прослеженная до своего первоначального источника и до своих конечных рубежей, одинаково приведет нас к тайне. Не стану утомлять вас подробным описанием своего болезненного пути к этим выводам; несколько простых экспериментов вызвали сомнения в убеждениях, на которых я тогда основывался, и поток мыслей, начало которому положили пустяковые, в общем, обстоятельства, завел меня очень далеко. Все мои старые взгляды на устройство Вселенной рухнули, и я оказался в незнакомом и пугающем мире; нечто похожее я испытал, когда впервые в жизни увидел океан. И я понял, что стены цитадели рассудка, которые раньше казалась мне столь неприступными, на самом деле не более чем легкая пелена перед глазами искателя, растворяющаяся в воздухе так же легко, как утренний туман. Я знаю, что вы никогда не стояли на позициях крайнего материализма и полного отрицания всего, выходящего за его узкие рамки, ибо сама логика не дала бы вам дойти до та кого абсурд а; тем не менее, я полагаю, что все нижесказанное покажется вам отталкивающим и странным — особенно с точки зрения общепринятых норм мышления. Но, Хаберден, то, что я говорю вам — правда, или, говоря на привычном для нас обоих научном языке, это экспериментально проверенная истина. Вселенная куда страшнее и прекрасней всего, что мы привыкли о ней думать, это грандиозная тайна, мистическая и невыразимая, а материя — всего лишь наброшенный на нее покров; человек, солнце и другие звезды, цветок на траве, кристалл в лабораторной пробирке — все это настолько же духовно, насколько материально, и в равной степени подвержено внутренним процессам.

Возможно, Хаберден, вы недоумеваете, к чему я клоню; еще минута терпения, и все станет ясно. Вы понимаете, что с подобной точки зрения мир выглядит совершенно иначе, и то, что казалось невероятным и абсурдным, оказывается вполне возможным. Нам приходится совсем другими глазами смотреть на то, что считалось пустыми выдумками и суевериями. Собственно говоря, современная наука делает именно это, правда, несколько лицемерно: она запрещает верить в колдовство, но допускает веру в гипнотизм; призраки считаются персонажами сказок, а телепатию поверяют теориями. Одним словом, достаточно дать суеверию греческое имя, и в него можно верить.

Но впрочем, мое предисловие несколько затянулось. Вы послали мне тщательно запечатанный флакон с небольшим количеством белого порошка, полученного вами у аптекаря, который выписал его одному из ваших пациентов. Я ничуть не удивлен, что этот порошок не поддался вашей собственной попытке провести анализ. Эта субстанция была известна кое-кому много веков назад, но обнаружить се в современной аптеке, на мой взгляд, довольно странно. Я думаю, что аптекарь сказал вам правду — он получил эту странную соль от своего обычного оптового поставщика, а там она стояла на полке лет двадцать или дольше. Дальше мы имеем дело с чистым совпадением: все эти годы соль в бутылке подвергалась определенным перепадам температур, видимо, в диапазоне от сорока до восьмидесяти градусов Цельсия. И эти перепады температур, повторяющиеся год за годом с различной интенсивностью и длительностью нагрева, привели к тому, что начался очень сложный процесс, настолько сложный, что вряд ли современная научная аппаратура позволила бы получить тот же результат. Препарат, который вы мне прислали — нечто весьма не похожее на то, что вы выписали. Это порошок, из которого изготовляли вино шабаша, Vinum Sabbati.

Без сомнения, вам доводилось читать о шабашах ведьм; возможно, вы смеялись над историями, которые вызывали у наших предков ужас — черные кошки, полеты на метле, заговоры от бабкиной коровы и все такое прочее. Поскольку я знаю истину, я часто думаю, что существование этой карикатуры на реальность — просто благословение, ибо она помогает скрыть то, чего лучше не знать вообще.

Если вы потрудитесь прочесть приложение к монографии Пэйна Найта, вы увидите, что это не имело никакого отношения к настоящим шабашам — хотя автор предусмотрительно не сказал всего, что знает. Секреты настоящего шабаша — это секреты древнейших эпох, дожившие до средневековья, тайны чудовищной науки, существовавшей задолго до того, как арийцы пришли в Европу.

Мужчин и женщин, выманенных из дома под благовидным предлогом, встречали существа, достаточно подготовленные для того, чтобы сыграть — что они и делали — роль демонов. Эти демоны переносили своих жертв в пустынное и отдаленное место, известное только прошедшим инициацию. Быть может, это была пещера в склоне какого-нибудь обветренного холма, быть может — глухая чаща огромного леса; в этом тайном убежище и проходил шабаш. В самый темный час ночи там приготовляли Vinum Sabbali, и чашу с этим Граалем Зла предлагали неофитам, чтобы те причастились инфернальных тайн; как хорошо сказал один из старых авторов, sumentes calicem principis inferorum (Чашу — побежденному). Неожиданно каждый из пивших вино обнаруживал себя в обществе удивительного компаньона, существа неземной прелести, призывающего разделить с ним наслаждения, перед которыми померкла бы любая игра воображения; так на шабаше заключался брак.

Очень сложно писать о таких вещах, особенно потому, что существо, покорявшее неофита своей красотой, было не галлюцинацией, а, как ни ужасно это звучит, самим неофитом. Сила Vinum Sabbati была такова, что несколько крупинок белого порошка, брошенных в стакан воды, расщепляли саму основу жизни; троичность человеческой природы распадалась, и змей, который никогда не умирает и лишь спит в любом из нас, делался доступным и уподоблялся внешнему объекту, заключенному в покровы плоти. И тогда, в полночь, грехопадение человека повторялось и возобновлялось, и то ужасающее, что скрыто за мифом о Древе Познания, оживало.

Думаю, здесь можно остановиться. Мы оба знаем, Хаберден, что даже самые простые законы жизни нельзя нарушать безнаказанно: а за этот кощунственный акт, в котором взламывалась и осквернялась сокровеннейшая часть Храма жизни, следовало ужасающее наказание. То, что начиналось с разложения, им же кончалось».

Снизу рукой доктора Хабердена было добавлено:

«Все вышеизложенное абсолютно точно. Ваш брат во всем признался мне тем утром, когда я беседовал с ним в его комнате. Сперва мое внимание привлекла его перевязанная кисть, и я заставил его показать ее мне.

Я врач с многолетним опытом, но мне чуть не сделалось дурно от того, что я увидел; еще страшней оказалась услышанная мной история — трудно было поверить, что сие возможно. Я готов был осудить Господа за то, что он позволил такому существовать в природе, и если бы мои собственные глаза не видели всего сами, я первый сказал бы вам, что этого не может быть. Я не думаю, что мне осталось долго жить, но вы еще молоды и сумеете все позабыть.»

Джозеф Хаберден, доктор медицины

Через два или три месяца я узнала, что доктор Хаберден умер на борту корабля вскоре после того, как отплыл из Англии.

Мисс Лейцестер замолчала и патетически посмотрела на Дайсона, который не смог скрыть некоторого нетерпения. В нескольких путаных словах он выразил интерес к этой необычайной истории, а затем уже более уверенно сказал:

— Но, мисс Лейцестер, как я понял, у вас были какие-то неприятности? Кажется, вы просили меня чем-то вам помочь.

— Ах да, — сказала она. — Я и забыла. Мои собственные проблемы кажутся мне такими незначительными по сравнению с тем, о чем я рассказала. Но поскольку вы так любезны ко мне, я продолжу. Трудно поверить, но некоторые лица подозревают, что я убила своего брата. Эти лица — мои родственники, и их мотивы носят корыстный характер. Они дошли до того, что установили за мной слежку. Да сэр, когда я путешествовала за границу, за мной следили, а вернувшись, я обнаружила, что и здесь за мной ведется тщательно организованное наблюдение. Собравшись с духом, я попыталась скрыться от своих преследователей, и каким-то чудом мне это удалось; я переоделась в одежду, которую вы видите, и некоторое время жила спокойно. Но в последнее время у меня появились основания подозревать, что преследователи настигли меня; если только меня не обмануло зрение, вчера я видела детектива, который следит за всеми моими перемещениями. Вы, сэр, внимательны и наделены отменным зрением; скажите, не заметили ли вы никаких подозрительных лиц возле этого дома?

— Кажется нет, — сказал Дайсон. — Но, может быть, вы опишете мне этого детектива?

— Конечно. Это молодой человек, темноволосый, с темными бакенбардами. Чтобы изменить свою внешность, он нацепил большие очки, но я узнала его по напряженному поведению и нервным взглядам, которые он бросал по сторонам.

Это описание оказалось последней каплей для несчастного Дайсона, который просто изнывал от нетерпения покинуть комнату мисс Лейцестер, и ради этого с удовольствием поклялся бы в чем угодно самой пышной из клятв восемнадцатого века.

— Прошу меня извинить, мисс Лейцестер, — сказал он с холодной вежливостью, — но я ничем не могу вам помочь.

— Ах, — печально сказала она, — видно, я чем-то оскорбила вас. Скажите, в чем я провинилась, и я попрошу у вас извинения.

— Вы ошибаетесь, — сказал Дайсон, берясь за шляпу, — вы ничего не сделали. Но, как я уже сказал, я не в силах вам помочь. Возможно (в тоне Дайсона появилась нотка сарказма), некоторую пользу вам сумеет принести мой друг Рассел.

— Спасибо, я попробую, — ответила она; ее взгляд упал на платок, неловко повязанный вокруг кисти Дайсона, и она вдруг разразилась громким смехом, который показался Дайсону несколько истеричным.

Выйдя на улицу, он пошел пешком. Идти до Бэйсуорта, где он теперь жил, было около пяти миль, и прогулка доставила ему удовольствие — улицы постепенно меняли свой цвет с черного на серый, а потом на смену предрассветной мгле пришло сияние утреннего солнца. То тут, то там ему попадались подгулявшие пешеходы, но ни один из них, похоже, не провел ночь так бездарно, как он.

Войдя в свою комнату, Дайсон подошел к комоду, мельком глянул на напрасно прождавший его всю ночь стакан с щепоткой белого порошка на дне, а потом со вздохом вынул из жилетного кармана часы. До полуночи оставалась еще уйма времени, и надо было решить, чем его занять.

Content

Артур Мэйчен. Бэйсуортский отшельник