Иэн Рэнкин

Не на жизнь, а на смерть

Стая голодных волков мерещится нам за спиной,

А наш настоящий враг носит овечью шкуру.

Малькольм Лаури. «Под вулканом»

Пролог

Она везет домой нож.

Она по собственному опыту знает, что этот момент – самый сокровенный.

Ее рука сжимает прохладную ручку ножа и вонзает его в горло по самую рукоять, пока рука не наталкивается на тело. Плоть ощущает плоть. Сначала жакет или шерстяной свитер, потом – хлопчатобумажная рубашка или майка, потом плоть. Нож раздирает тело, извиваясь, словно пойманный зверь. Ее рука и рукоятка ножа залиты кровью. (Другая рука закрывает рот, подавляя крики.)

И все-таки она чувствует голод. Это неправильно, непонятно, но это так. Она снимает кое-что из одежды; фактически снимает почти все, даже больше, чем необходимо. А затем она делает то, что должна сделать. Нож поворачивается в теле.

Она зажмуривается. Эта часть ей совсем не нравится; не нравилась ни тогда, ни сейчас. Но особенно тогда.

Наконец она впивается зубами в молочно-белый живот и сжимает челюсти, чтобы затем прошептать, как обычно, те же самые слова:

– Это просто игра.

Вечер. Воскресенье. В квартире Джорджа Флайта раздается телефонный звонок. А ведь воскресенье – это день благословенного отдыха: говядина с йоркширским пудингом, телевизор, кипа газет, сползающих с колен… Однако весь этот день Джорджа не покидало странное предчувствие. Даже в пивной, во время ланча, он не смог расслабиться – его глодали изнутри червячки беспокойства, крошечные слепые белые черви, вечно голодные, которых ничем не удавалось насытить. Знакомое ощущение, оно не в первый раз его преследует.

А потом ему достался третий приз в лотерее, которая разыгрывалась в пабе, – небольшое апельсиновое деревце в горшке и белый плюшевый медведь. Даже чертовы слепые черви – и те хохотали над ним, и тогда он окончательно уверился, что день добром не кончится.

А сейчас телефон звонит так настойчиво, словно дело идет о жизни и смерти. Словно плохие новости не могут подождать до завтра, пока не начнется его смена. Несомненно, он догадывался о том, что случилось. Ведь последнее время он только об этом и думал. Ему так не хотелось брать трубку. Но все же пришлось.

– Флайт слушает.

– Еще одна, сэр. Еще одна жертва. Опять Оборотень.

Флайт уставился на безмолвствующий экран. Передавали фрагменты вчерашнего матча чемпионата по регби. Здоровенные парни гонялись за нелепым мячом с таким видом, будто от этого зависела их жизнь. В конце концов, это просто дурацкая игра. Он усадил у телевизора свой идиотский приз, плюшевого медведя. И на кой черт он ему сдался?

– Ладно, – проговорил он, – где?

– …В конце концов, это просто игра.

Ребус усмехнулся и едва заметно кивнул англичанину, сидящему напротив него за столиком. Потом уставился в окно, будто бы не в силах оторваться от зрелища проносящихся мимо во тьме огней. Судя по тому, как привычно англичанин произнес эти слова, ему далеко не впервые в жизни приходится прибегать к подобному нехитрому утешению. Все дорогу от Эдинбурга англичанин был угрюмо молчалив, однако это не мешало ему то и дело вытягивать ноги, упираясь коленями в колени Ребуса и посягая таким образом на и без того тесное пространство под столиком. А пространство самого столика постепенно загромождалось банками из-под пива, неуклонно подползавшими к аккуратной стопочке газет и журналов, которые Ребус взял с собой в дорогу.

– Ваши билеты! – заорал контролер с другого конца вагона.

Обреченно вздохнув, Ребус полез за билетом – уже в третий раз с тех пор, как они сели в поезд. Хотелось бы знать, где удастся обнаружить проклятую бумажку? В Берике, например, Ребус был уверен, что билет находится в кармане рубашки, а он оказался в верхнем кармане пиджака. Потом в Дареме он искал его в пиджаке, в то время как тот таился под одним из журналов на столике. А теперь, десять минут спустя после остановки в Питерборо, билет каким-то загадочным образом перебрался в задний карман брюк. Ребус достал его и стал дожидаться контролера, как и положено законопослушному пассажиру.

Билет англичанина лежал там же, где и всегда, – под одной из пивных банок. Ребус кинул взгляд на заднюю страницу воскресной газеты, хотя каждое слово оттуда он уже успел выучить наизусть. Он держал ее на самом верху стопки, не иначе как из чувства злорадства, наслаждаясь огромными черными буквами заголовка – ШОТЛАНДЦЫ, ПРОЛИВШИЕ СВОЮ КРОВЬ[1], – под которым рассказывалось о вчерашнем сражении за Кубок Калькутты на поле Мюррейфилд. Вот это была игра! Прямо скажем, зрелище не для слабонервных. Англичане продули со счетом 10:13, и теперь Ребус трясся в вечернем воскресном поезде, битком набитом разочарованными английскими болельщиками, направляющимися в Лондон.

Лондон. Не самое лучшее место в мире. Ребус вовсе не горел желанием навещать его почаще. Но на этот раз он отправился не в какую-нибудь там увеселительную поездку, а в сугубо деловую командировку, и, как представитель сыскной полиции графства Лотиан [2], он просто обязан показать себя с лучшей стороны. По этому поводу его шеф выразился весьма лаконично: «Смотри не облажайся, Джон».

Конечно, он постарается сделать все, что от него зависит, сознавая в то же время, что реально вряд ли сможет чем-то помочь. И если его готовность содействовать коллегам означает, что он должен носить чистую рубашку с галстуком, отполированные до зеркального блеска ботинки и солидный пиджак, что ж… Чему быть, того не миновать.

– Ваши билеты, пожалуйста.

Ребус протянул билет. Где-то там, в коридоре, на «ничьей земле» вагона-ресторана, расположенного между первым и вторым классами, несколько голосов принялись вдруг декламировать «Иерусалим» Блейка. Лицо англичанина, сидящего напротив Ребуса, озарила улыбка.

– Это просто игра, – сообщил он банкам из-под пива, громоздящимся на столике, – просто игра.

Поезд прибыл на вокзал Кингз-Кросс с пятиминутным опозданием, в пятнадцать минут двенадцатого. Спешить было некуда. Для него забронировали номер в отеле в центре Лондона – какая любезность со стороны столичной полиции! В кармане пиджака лежал список всевозможных указаний, в очередной раз присланных из Лондона. Он взял с собой совсем немного вещей, будучи уверен, что так называемой «любезности» лондонской полиции хватит ненадолго и он задержится здесь не более чем на два-три дня. За это время они поймут, что он вряд ли сможет оказать им существенную помощь в расследовании. Итак: один небольшой чемоданчик, спортивная сумка и портфель. В чемодане два костюма, ботинки, смена белья, несколько пар носков и две рубашки (с подобранными по цвету галстуками). В спортивной сумке – бритва и мыло, полотенце, две книжки в мягких обложках (одна наполовину прочитанная), дорожный будильник, фотоаппарат со вспышкой и запасной пленкой, футболка, складной зонтик, солнечные очки, транзистор, дневник, Библия, пузырек с парацетамолом и еще один пузырек, аккуратно завернутый в футболку, – с отличным виски «Исли».

Самое необходимое, одним словом. В портфеле лежала бумага для записей, несколько ручек, диктофон, чистые кассеты, ранее записанные кассеты и внушительное досье с ксерокопиями документов из лондонской полиции, вырезками из газет и цветными фотографиями 20 на 25, подшитыми в папку на кольцах. Папка была помечена одним-единственным словом: ОБОРОТЕНЬ.

Ребус не торопился. Вся ночь, а точнее, то, что от нее осталось, была в его распоряжении. В понедельник в десять утра он должен присутствовать на совещании, но эту ночь в столице он мог провести как ему заблагорассудится. Он решил, что предпочтет провести ее в номере отеля. Дождавшись, пока остальные пассажиры покинут поезд, он достал сумку и портфель с багажной полки и прошел к дверям вагона, между которыми была еще одна багажная полка, на которой лежал его чемодан.

Выбравшись на платформу, он остановился на минутку и глубоко вдохнул. Пахло совсем не так, как обычно пахнет на вокзале (а особенно на таком, как Уэверли-Стейшн в Эдинбурге). Здесь не было привычного зловония, и все же здешняя вокзальная атмосфера показалась Ребусу слегка застоявшейся и закисшей. Неожиданно и он почувствовал, что скисает. Но был еще какой-то неуловимый запах, носившийся в воздухе, – сладковатый и в то же время отталкивающий. Он никак не мог понять, о чем напомнил ему этот запах.

В вестибюле вокзала, вместо того чтобы направиться к метро, Ребус завернул в книжную лавочку. Там он купил путеводитель по Лондону и сунул его в портфель. В продаже уже появились утренние газеты, но он проигнорировал их. Сейчас все-таки еще не понедельник, а воскресенье – день, который положено посвятить Богу. Возможно, именно поэтому он захватил с собой Библию. Хотя он не появлялся в церкви вот уже несколько недель… или месяцев. С тех пор, как однажды зашел в собор на Палмерстон-Плейс. Неплохое место, чистое и светлое, но… Слишком далеко от дома, чтобы наведываться туда регулярно. Ребус по старой привычке не доверял массовым организованным действам. С годами это чувство только укрепилось. К тому же он был голоден. Неплохо бы перекусить по дороге к отелю…

Он прошел мимо двух женщин, которые о чем-то оживленно болтали.

– Я услышала об этом по радио буквально двадцать минут назад.

– Он еще кого-то прикончил, правда?

– По крайней мере, так они говорят.

Одна из женщин поежилась.

– Даже подумать об этом страшно. А они уверены, что это он?

– Не совсем, но мы-то знаем, правда?

То-то и оно: истину не скроешь. Так что Ребус прибыл как раз вовремя, чтобы распутать очередной клубок. Еще одно убийство; всего, значит, четыре. Четыре убийства за три месяца. Этот парень, убийца, которого они прозвали Оборотнем, даром времени не теряет. Они прозвали его Оборотнем и написали письмо шефу Ребуса. Нам нужен ваш человек, сообщили они. Посмотрим, что он сможет делать. И тогда шеф, старший суперинтендант Уотсон, передал ему письмо.

– Ты бы взял с собой парочку серебряных пуль, Джон, – сказал он. – Похоже, что ты – их единственная надежда. – Он хмыкнул, сознавая так же ясно, как Ребус, что от того будет мало толку.

Ребус молча покусывал верхнюю губу, сидя напротив начальника. Конечно, он приложит максимум усилий. Он сделает все, что от него зависит. Пока они не убедятся в его непригодности и не отошлют домой.

«Даже если поездка в Лондон не принесет пользы, она даст нам шанс хоть немного отдохнуть друг от друга», – мрачно подумал Ребус.

– Даже если поездка в Лондон не принесет пользы, она даст нам шанс хоть немного отдохнуть друг от друга, – саркастически произнес Уотсон.

Старшего суперинтенданта, уроженца Абердина, прозвали Фермером Уотсоном. Смысл этого прозвища был понятен каждому нижестоящему офицеру эдинбургской полиции. Но как-то раз Ребус, будучи в небольшом подпитии, назвал его так прямо в глаза и с того момента обнаружил, что круг его обязанностей несколько расширился за счет убийственной рутины: кучи бумажной работы, неподобающих его званию слежек, учебных семинаров.

Учебные семинары! Что ж, по крайней мере, Уотсон не был лишен чувства юмора. Последний, к примеру, назывался «Старший офицер как руководитель и наставник». Это был тихий ужас – вся эта психология, как надо относиться к младшим офицерам, как подключать их к работе, как пробуждать их интерес, как устанавливать с ними контакт. Ребус вернулся в участок и попробовал применить полученные знания на практике: целый день возбуждал интерес и культивировал творческие отношения. В конце дня к нему подошел один из офицеров и с улыбкой похлопал по спине:

– Чертовски трудная работенка, а, Джон? Но мне понравилось.

– Убери свою грязную лапу с моей спины, – огрызнулся Ребус, – и не смей называть меня «Джон».

У офицера отвисла челюсть.

– Но ты же сам говорил… – начал он, но так и не закончил фразы. Праздник завершился. Ребус попробовал себя в роли наставника. Попробовал и возненавидел это дело.

Спускаясь по лестнице в метро, он остановился, плюхнул на ступеньку чемодан и портфель, открыл спортивную сумку и, достав из нее транзистор, приложил его к уху, другой рукой пытаясь настроиться на нужную волну. Наконец он поймал сводку новостей и начал слушать, глядя на пробегавших мимо него людей. Некоторые оборачивались, чтобы поглазеть на него, но большинство даже не смотрело в его сторону. Услышав то, что ему было нужно, Ребус выключил приемник и швырнул его обратно в сумку. Потом он расстегнул портфель и достал путеводитель. Пролистывая страницы с перечнем улиц, он начал постепенно осознавать, что Лондон – это огромный город. Огромный и густонаселенный. Что-то около десяти миллионов, так? Всего-навсего две Шотландии. Даже подумать страшно. Десять миллионов душ.

– Десять миллионов плюс одна, – пробурчал Ребус, найдя наконец название, которое он так долго искал.

Комната ужасов

– Не самое приятное в мире зрелище.

Оглянувшись вокруг, инспектор Джордж Флайт попытался понять, что имел в виду сержант – само тело или место преступления. Отдавая должное Оборотню, необходимо отметить, что тот не был особенно привередлив в отношении окружающей обстановки. На этот раз убийство было совершено на берегу реки. Хотя, если честно, Флайт никогда не думал о Ли как о реке. Это скорее напоминало свалку: сюда свозили сломанные тележки из супермаркетов. Один берег грязноватой холодной речушки был заболочен, а другой застроен приземистыми производственными постройками. Вероятно, если идти вдоль Ли от Темзы, можно добраться аж до самого Эдмонтона, а то и дальше: узенькая речушка несла свои черные воды из восточной части Центрального Лондона на север столицы и за ее пределы. Подавляющее большинство лондонцев и не подозревало о ее существовании.

Однако Джорджу Флайту было прекрасно известно о ней. Он вырос в районе Тоттенхэм-Хейл, неподалеку от Ли. Его отец ловил рыбу между шлюзами Стоунбридж и Тоттенхэм. Когда Флайт был мальчишкой, он играл в футбол на болотах, втихаря покуривал с приятелями, прячась в высокой траве, неумело развешивал белье, борясь с налетающим на пустоши ветром, как раз напротив того места, где он сейчас стоял.

Флайт прошел по тропе вдоль берега. Теплыми воскресными вечерами здесь обычно толкся народ. Вдоль берега реки стояли пивные, и приятно было, выйдя на улицу с кружечкой пива в руках, наблюдать за проплывающими мимо судами. Но по ночам только самые отчаянные и храбрые или же пьяные до чертиков рискнули бы пройти по этой тихой и слабоосвещенной дороге. Отчаянные, храбрые и пьяные… И, естественно, местные жители. Джин Купер была местной жительницей. Расставшись с мужем, она поселилась вместе с сестрой в относительно новом небольшом домике у реки. Она работала в винном магазинчике на Ли-Бридж-роуд. Ее рабочий день заканчивался в семь вечера. Дорога вдоль берега реки была для нее кратчайшим путем домой.

Ее тело было обнаружено в девять сорок пять двумя молодыми людьми, направлявшимися в одну из пивных. Они выбежали на дорогу и остановили полицейскую машину. Дальнейшие события развивались в обычном порядке. Прибыл медицинский эксперт. Его встретили детективы из полицейского участка Стоук-Ньюингтона, которые в свою очередь, оценив modus operandi [3], связались с Флайтом.

Когда он появился на месте происшествия, все уже были заняты своим делом и страшно суетились. Тело жертвы было опознано, жители ближайших домов допрошены, даже сестра жертвы уже была найдена. Группа полицейских беседовала с судмедэкспертами. Территорию вокруг тела огородили, натянув специальную ленту, и, чтобы проникнуть внутрь, нужно было сперва прикрыть волосы и натянуть на ноги полиэтиленовые пакеты. Двое фотографов делали снимки, используя осветительную аппаратуру, подключенную к переносному генератору. Рядом с генератором стоял микроавтобус, в котором сидел еще один фотограф, пытаясь вытащить из видеокамеры застрявшую пленку.

– Все эта чертова дешевая пленка, – проворчал он, – когда покупаешь, кажется, что сэкономил, а потом выясняется, что где-нибудь посередине она или перекручена, или искорежена.

– Так не покупай по дешевке, – посоветовал Флайт.

– Спасибо, Шерлок, – съязвил фотограф, понося на чем свет стоит дешевую пленку, продавца и его киоск на Брик-Лейн. Ведь он буквально только что ее купил.

Между тем судмедэксперты, обсудив детали нападения, приблизились к телу и, вооружившись липкой лентой, ножницами и кипой больших полиэтиленовых пакетов, принялись с величайшей осторожностью снимать образцы волос и волокон. Флайт стоял чуть поодаль, наблюдая за ними. В слепяще-белом свете переносной осветительной аппаратуры все происходящее походило на некое зловещее театральное действо, которое разыгрывалось перед застывшим в кромешной тьме Флайтом. Боже правый, каким же терпением надо обладать для подобной работы! Все следует сделать по правилам и при этом не упустить ни единой детали. Флайт даже не успел осмотреть тело. Его черед еще не настал. И возможно, еще не скоро настанет.

Из полицейского «форда-сьерра», припаркованного на Ли-Бридж-роуд, доносились приглушенные рыдания. На заднем сиденье машины женщина-констебль пыталась утешить сестру Джин Купер, уговаривая ее выпить горячего чая с сахаром. Та только-только начинала осознавать, что сестры больше нет. Но Флайт понимал, что это еще не самое страшное: хуже всего ей придется в морге при опознании тела сестры.

С опознанием Джин Купер проблем не будет. Ее сумочка, на первый взгляд не тронутая, валялась чуть поодаль на дороге. Там оказались какие-то письма и ключи от дома с биркой, на которой был написан адрес. Флайту не давали покоя эти ключи. Как это глупо, подумал он, привешивать к ключам свой адрес. Хотя какое это теперь имеет значение. Коль скоро преступление свершилось, его уже нельзя предотвратить. Опять возобновился плач, постепенно переходящий в жалобный вой, поднимавшийся прямо в пылающее оранжевое небо, низко нависшее над болотами и рекой Ли.

Флайт бросил взгляд в сторону тела, а затем решительно зашагал по той тропе, которой накануне прошла Джин Купер, свернув с Ли-Бридж-роуд. Она не успела пройти и пятидесяти ярдов, как на нее напали. Пятьдесят ярдов в сторону от оживленной, ярко освещенной магистрали и менее двадцати – до начала ряда домов. Но этот участок пути в темное время суток освещался только уличным фонарем, давно уже выведенным из строя (может, теперь муниципалитет расстарается и починит его), и рассеянным светом из окон квартир. А темнота, как известно, лучший друг злоумышленника. Идеальный сообщник для самого отвратительного преступления.

У него еще не было стопроцентной уверенности, что убийство – дело рук Оборотня; пока утверждать это рановато. Однако он нутром это чувствовал. Местность вполне подходящая. Колотые раны на теле жертвы выдают почерк преступника. И еще одно: Оборотень не дает о себе знать уже почти три недели. Три недели, в течение которых его след успел остыть, словно мутные воды реки Ли. Но теперь он снова рискнул, нанеся удар поздним вечером, а не ночью, как это бывало раньше. Он мог попасться кому-то на глаза. Из-за необходимости быстро скрыться он мог оставить улику. Господи, сделай так, чтобы он оставил хоть одну зацепку! Флайт погладил себя по животу. Червячки притихли; должно быть, растворились в желудочной кислоте. Он вдруг почувствовал себя хорошо и спокойно – в первый раз за последние несколько дней.

– Простите… – раздался чей-то приглушенный голос, и Флайт посторонился, чтобы пропустить двух аквалангистов, вооруженных мощными фонариками. Не хотел бы я оказаться на месте этих ребят, подумал Флайт. Вода в реке была темная, грязная, леденяще-холодная и по консистенции напоминала суп. Но сейчас в ней придется покопаться. Если убийца случайно что-то туда обронил или бросил нож, его необходимо найти, и как можно быстрее, потому что к началу дня любая улика будет погребена под слоем ила или принесенного течением мусора. Так что время поджимает. Именно по этой причине, едва узнав об очередном убийстве, Флайт, еще до того, как отправиться на место преступления, сразу же дал команду начать расследование. Жена, прощаясь, погладила его по руке: «Постарайся не задерживаться». Но оба они знали, что эти слова бессмысленны – всего лишь привычный ритуал.

Он наблюдал за тем, как первый аквалангист погрузился в воду, завороженный сиянием, исходящим от его фонарика. Второй аквалангист последовал за ним и тоже исчез из поля зрения. Флайт посмотрел на небо. Прямо над ним висела тяжелая пухлая туча. Утром обещали дождь. Дождь смоет следы, волокна, пятна крови и волосы, смешав их с грязью на тропинке. Если они успеют завершить работу до наступления дождя, то им не придется прибегать к помощи пластиковых тентов.

– Джордж!

Флайт обернулся: к нему приближался человек – лет пятидесяти, высокий, с мертвенно-бледным лицом, озаренным широкой ухмылкой – настолько широкой, насколько позволяло его узкое лицо. В левой руке он сжимал объемистую черную сумку, а правую протягивал Флайту для приветствия. Рядом с ним шагала эффектная женщина приблизительно одних лет с Флайтом. На самом деле, если ему не изменяла память, она была моложе его ровно на месяц и один день. Ее звали Изабель Пенни, и она являлась, мягко выражаясь, «ассистенткой» и «секретарем» бледнолицего. Тот факт, что они спали вместе в течение последних восьми или девяти лет, никем и никогда не обсуждался, хотя это не мешало Изабель посвящать Флайта во все подробности их интимной жизни только на том основании, что они когда-то учились вместе в школе и с тех пор поддерживали дружеские отношения.

– Привет, Филип, – сказал Флайт, пожимая руку патологоанатому.

Филип Казнс был не просто патологоанатомом Департамента внутренних дел; он был лучшим патологоанатомом в департаменте, чья безупречная репутация за двадцать пять лет работы, по сведениям Флайта, не была подмочена ни единым опрометчивым шагом. Его наблюдательность, внимание к деталям и упорство помогли ему раскрыть или способствовать раскрытию не одного десятка убийств – от удушения в Стритхеме до отравления члена правительства в Вест-Индии. Те, кто не знал его, полагали, что он выглядит весьма зловеще – мертвенно-бледное лицо, темно-синий костюм… Они и не догадывались о его потрясающем чувстве юмора, доброте или о том, как он буквально завораживал студентов-медиков своими лекциями, пользовавшимися огромной популярностью. Флайту довелось присутствовать на одной из них – что-то по поводу атеросклероза, и, сказать по правде, никогда в жизни он так не веселился.

– А я-то думал, что вы в Африке, – проговорил он, приветствуя Изабель дружеским поцелуем в щеку.

Казнс вздохнул:

– Так оно и было, но Пенни вдруг заскучала по дому. – Он всегда звал ее только по фамилии.

В ответ она игриво хлопнула его по руке.

– Врунишка! – и обратила на Флайта взгляд своих бледно-голубых глаз. – Это все он, – добавила она, – жить не может без своих трупов. У нас впервые в жизни выдался нормальный отпуск. И то ему стало скучно! Представляешь, Джордж?

Флайт улыбнулся и покачал головой:

– Я рад, что вы по крайней мере попытались. Похоже, здесь еще одна жертва Оборотня.

Казнс взглянул через плечо Флайта. Фотографы до сих пор делали снимки, а эксперты копошились вокруг трупа, похожие на мух, облепивших мертвое тело. Казнсу довелось осматривать три предыдущие жертвы Оборотня, и такого рода опыт мог бы сейчас помочь. И не только потому, что он знал, на что в первую очередь обратить внимание, какие именно действия были характерны для Оборотня; он мог также заметить какие-то новые детали, что-то, позволяющее сделать вывод об изменении способа убийства; скажем, о выборе другого орудия преступления или изменении угла, под которым был нанесен удар.

Что касается Флайта, для него психологический портрет Оборотня складывался постепенно, из крошечных деталей, но именно Казнс мог дать точный ответ, как эти детали стыкуются друг с другом.

– Инспектор Флайт?

– Да?

К нему приближался человек в твидовом пиджаке и с бесчисленным количеством сумок в руках. За ним по пятам следовал констебль. Человек в твидовом пиджаке поставил сумки на землю и представился:

– Джон Ребус. – Лицо Флайта осталось непроницаемым. – Инспектор Ребус. – Вперед выдвинулась рука, и Флайт принял ее, почувствовав крепкую хватку незнакомца.

– Ах, ну да, – сказал он, – вы только что прибыли, верно? – Он бросил многозначительный взгляд на сумки. – Мы ждали вас не ранее чем завтра, инспектор.

– Прямо на вокзале я услышал по радио… – Ребус кивнул в сторону освещенной площадки. – Так что я подумал: будет лучше, если я приеду сразу, не теряя времени.

Флайт кивнул, напустив на себя деловой вид. На самом деле он пытался выиграть время, продираясь сквозь дебри тяжеловесного шотландского акцента. Один из судмедэкспертов поднялся с корточек и подошел к ним.

– Здравствуйте, доктор Казнс, – сказал он, прежде чем обернуться к Флайту. – Мы тут уже закончили, так что если доктор Казнс хочет… – Флайт взглянул на Филипа. Тот важно кивнул:

– Идем, Пенни.

Флайт собрался было последовать за ними, но тут вспомнил о вновь прибывшем. Он опять обернулся к нему, скользнув взглядом по его лицу и нелепому простоватому пиджаку. Ребус был похож на героя глупого телесериала про детективов. Сказать по правде, он совсем не вписывался в общую картину происшествия на этой столичной дороге в непроницаемой мгле.

– Хотите взглянуть? – великодушно предложил Флайт. Ребус энергично закивал. – Ладно, можете оставить ваши сумки прямо здесь.

Они зашагали вперед, вслед за Казнсом и Изабель.

– Доктор Филип Казнс, – показал Флайт, – возможно, вы слышали о нем.

Ребус медленно покачал головой. Флайт посмотрел на него с таким видом, будто тот встретил на улице Королеву-Мать и не узнал ее.

– О, – холодно промолвил он. А затем, показав на Изабель, добавил: – А это Изабель Пенни, ассистентка доктора Казнса.

Услышав собственное имя, Изабель с улыбкой повернула голову. От своего спутника она отличалась как солнце от ущербного месяца. У нее было привлекательное лицо: круглое, по-детски наивное, с нежным румянцем на щеках. Высокая, но хорошо сложенная – отец Ребуса назвал бы ее «голенастой». К тому же, не в пример Казнсу, она могла похвастаться здоровым цветом лица. Ребус не мог припомнить, чтобы ему когда-нибудь доводилось видеть патологоанатома со здоровым цветом лица. Он полагал, что все дело в искусственном освещении, при котором они проводят большую часть рабочего времени.

Они подошли к телу. Первое, что успел заметить Ребус, был нацеленный на него глаз видеокамеры, которая через мгновение вновь сфокусировалась на трупе. Флайт беседовал с одним из судмедэкспертов. Оба, не глядя друг на друга, сосредоточенно изучали полоски клейкой ленты, с помощью которой обследовали тело.

– Да, – говорил Флайт, – пока не нужно посылать это в лабораторию. Мы сделаем новое исследование в морге.

Человек кивнул и удалился. Со стороны реки послышался шум. Ребус обернулся и увидел, как на поверхности воды появился аквалангист, оглянулся вокруг и снова нырнул. Ребус знал место, подобное этому, в Эдинбурге – река, протекающая в восточной части города, петляющая между парками, пивоварнями и пустырями. Как-то раз ему довелось расследовать там убийство – у самой воды, под мостом, было обнаружено тело бродяги со следами жестоких побоев. Найти убийцу не составило труда: им оказался другой бродяга. Не поделили жестянку с сидром. Суд вынес решение о непредумышленном убийстве. Но на самом-то деле это было убийство более чем умышленное – совершенное с особой жестокостью. Ребус так и не смог забыть о том несчастном.

– Думаю, нам надо, не теряя времени даром, обернуть ей руки, – заявил доктор Казнс хорошо поставленным голосом сотрудника Департамента внутренних дел. – В морге я хорошенько их рассмотрю.

– Неплохая идея, – сказал Флайт, отправившись за дополнительной порцией полиэтиленовых пакетов.

Ребус наблюдал за работой патологоанатома. Тот вытащил диктофон и время от времени что-то в него наговаривал. Изабель Пенни достала альбом и принялась зарисовывать тело.

– Скорее всего, бедняжка умерла еще до того, как упала на землю, – говорил доктор Казнс, – следы ушибов незначительны. На мой взгляд, она умерла именно на этом месте. Об этом свидетельствует характер следов трупного окоченения.

К тому времени, когда Флайт вернулся с пакетами, Казнс измерил температуру воздуха и температуру тела. Ребус рассеянно наблюдал за действиями патологоанатома. Тропа, на которой они стояли, была длинной и достаточно прямой. Это значило, что убийца непременно заметил бы любого приближавшегося к нему прохожего. А поскольку рядом есть жилые дома и пролегает основное шоссе, крики жертвы наверняка кто-нибудь да слышал. Завтра предстоит опросить жильцов всех домов в округе. На дороге, где было найдено тело, валялся всякий мусор: ржавые консервные банки, пакеты, бумажки, поблекшие обрывки газет. В реке тоже плавал мусор, в том числе и ярко-красная ручка от тележки из супермаркета. В это время вынырнул другой аквалангист, и его голова и плечи закачались над водой. На мосту, там, где реку пересекало шоссе, собрались зеваки, пялившиеся на освещенную площадку. Полицейские пытались оттеснить их, чтобы освободить как можно больше места для оперативной работы.

– Судя по следам грязи на ногах и ушибам, – продолжал доктор, – можно утверждать, что жертва сама упала на землю или ее толкнули лицом вниз. И только потом ее перевернули… – Голос Казнса звучал ровно и безучастно.

Ребус несколько раз глубоко вздохнул и решил, что и так слишком долго оттягивал неизбежное. Он приехал в Лондон исключительно по доброй воле, однако вовсе не ради собственного удовольствия. Но уже поскольку он здесь очутился, было бы глупо не воспользоваться случаем и самому не осмотреть тело. Он отвернулся от реки, аквалангистов, зевак, полицейских, охранявших место преступления. Он отвернулся и от своего багажа, брошенного прямо посреди дороги, и сосредоточил внимание на жертве.

Она лежала на спине с вытянутыми вдоль тела руками и сдвинутыми ногами. Ее колготки и панталоны были спущены до колен, но юбка не задрана, хотя Ребус заметил, что сзади она слегка поддернута. Яркая спортивная куртка была расстегнута, блузка разорвана, но лифчик остался цел. Длинные прямые черные волосы разметались, открывая большие серьги в виде колец. Возможно, женщина была красива несколько лет назад, но время прошлось по ней, уничтожив все следы привлекательности. Убийца довершил работу времени. Лицо и волосы были перепачканы кровью, вытекшей из рваной раны на ее горле. Откуда-то из-под юбки тоже сочилась кровь.

– Переворачиваем ее, – сказал доктор Казнс в диктофон. Так он и сделал, не без помощи Флайта, а потом поднял ее волосы, чтобы обнажить заднюю часть шеи. – Колотая рана, – добавил он в диктофон, – совпадающая с идентичной раной на горле, большей по размеру. Я бы сказал, что это выходное отверстие раны.

Но Ребус уже не слышал патологоанатома. Он в ужасе уставился на то место, где была поддернута юбка. Поясница, ягодицы и задняя поверхность бедер буквально пропитались кровью. Из служебных рапортов он знал, откуда натекло столько крови, но от этого было ничуть не легче перенести тот ужас, который предстал перед его глазами. Он попытался сделать несколько глубоких вдохов. Его никогда не рвало на месте преступления, и он не хотел, чтобы это случилось сейчас.

«Смотри не облажайся», – сказал ему шеф. Тогда это был вопрос чести. Но теперь Ребус понимал, что его задача оказалась гораздо серьезнее, чем просто не ударить в грязь лицом перед лондонскими зазнайками. И заключалась эта задача в том, чтобы поймать извращенца, отвратительного жестокого садиста, и сделать это как можно быстрее – прежде, чем он нанесет новый удар. И если потребуются серебряные пули, он достанет их из-под земли.

Ребуса все еще трясло, когда он стоял у микроавтобуса.

Кто-то протянул ему пластиковый стаканчик с чаем.

– Спасибо.

Конечно, он мог объяснить свою лихорадку промозглой погодой. Хотя на самом деле было не так уж холодно. Пасмурно, ни малейшего ветерка. В любое время года в Лондоне бывает на несколько градусов теплее, чем в Эдинбурге, и ветер здесь не такой холодный и пробирающий до костей. Если бы Ребуса спросили, какая стоит погода, ему пришлось бы честно ответить, что вполне приятная.

Он на миг прикрыл глаза – не от усталости, а просто чтобы не видеть остывающего тела Джин Купер. Но ее зловещий образ словно бы отпечатался на его закрытых веках. Ребус с облегчением отметил, что даже инспектор Джордж Флайт не смог остаться безучастным. Он говорил и двигался неторопливо, напряженно, как если бы из последних сил сдерживал какой-то порыв – желание закричать или стукнуть кулаком. Аквалангисты вылезли из реки ни с чем. Утром они возобновят поиски, но, судя по их голосам, надежды было мало. Флайт слушал их, кивая, Ребус непрестанно наблюдал за ним, выглядывая из-за стакана с чаем.

Джорджу Флайту было под пятьдесят – на несколько лет больше, чем Ребусу. Он был невысок ростом, а если выразиться точнее, приземист и коренаст. Несмотря на намечающееся брюшко, он мог похвастаться мощной мускулатурой. Даже не меряясь с ним силами, Ребус сразу отдал ему пальму первенства. Его темные вьющиеся волосы все еще оставались густыми, слегка поредев только на макушке. На нем была обтягивающая кожаная куртка и джинсы. Большинство мужчин его возраста выглядели нелепо в джинсах, но только не Флайт. Эта одежда как нельзя лучше соответствовала его энергичной деловой манере и походке.

Много лет назад Ребус мысленно разделил всех, кто работает в Департаменте уголовного розыска, на три условные группы: ребята в кожанках и джинсах, которые хотят выглядеть так же круто, как они себя ощущают; хитрецы, щеголяющие в костюмах с галстуками, ищущие уважения и продвижения по службе (порядок произвольный); и наконец, неопределенного вида типы, которые надевают все, что попадется под руку по утрам. Как правило, их гардероб – результат набега на какой-нибудь крупный универмаг. Большинство мужчин из департамента относились к неопределенному типу. Ребус признавал, что и сам он относится к их числу. И все-таки, глядя на себя в боковое зеркальце, он полагал, что смотрится совсем не плохо. Однако тем, кто носит костюмы и галстуки, никогда не удавалось найти общий язык с ребятами в кожанках и джинсах.

Теперь Флайт пожимал руку какому-то внушительному господину, который вынул ее из кармана исключительно ради рукопожатия и слушал Флайта, опустив голову и задумчиво кивая. Казалось, будто он погружен в собственные мысли. На нем были костюм и темное пальто из чистой шерсти. Его наряд смотрелся столь безукоризненно, словно рабочий день только начался. К тому моменту все уже начинали понемногу уставать – людей выдавали помятые лица, несвежая одежда. За исключением двух персон: доктора Казнса и этого господина.

Господин пожал руку и самому доктору Казнсу, и его ассистентке. А потом Флайт повел рукой в сторону микроавтобуса… Нет, в сторону Ребуса! Они направлялись в его сторону! Ребус отодвинул пластиковый стакан от лица и быстро переложил его из правой руки в левую, на случай, если предстоит рукопожатие.

– Это инспектор Ребус, – сказал Флайт.

– А, наш человек с северной окраины, – проговорил внушительный господин со сдержанной снисходительной улыбкой.

Ребус улыбнулся в ответ, но при этом глядел на Флайта.

– Инспектор Ребус, это старший инспектор Говард Лейн.

– Очень приятно. – Рукопожатие. Говард Лейн: прямо как название улицы.

– Итак, – молвил старший инспектор Лейн, – вы приехали сюда, чтобы помочь нам решить эту маленькую проблему?

– Видите ли… – начал Ребус, – я не уверен, что смогу что-то сделать, но все почему-то уверены, что я сделаю все, что от меня зависит.

Повисла пауза, во время которой Лейн улыбнулся, но ничего не сказал. И вдруг Ребуса как громом поразило: они его не понимают! Они стоят тут и улыбаются, не понимая его акцента. Ребус откашлялся и сделал еще одну попытку:

– Я к вашим услугам, сэр.

Лейн снова улыбнулся:

– Превосходно, инспектор, превосходно. Уверен, инспектор Флайт введет вас в курс дела. Устроились нормально?

– Да как бы вам сказать…

– Инспектор Ребус прибыл прямо сюда, сэр, как только узнал об убийстве, – вмешался Флайт. – Он только что приехал в Лондон.

– Неужели? – Лейн сделал вид, будто удивлен, но Ребус заметил, что старший инспектор начинает нервничать. Это была пустая болтовня, а он не мог позволить себе болтать. Его глаза забегали.

– Ну, инспектор, я уверен, мы встретимся снова, – сказал он и добавил, повернувшись к Флайту: – Мне пора, Джордж. Все под контролем? – Флайт едва успел кивнуть. – Ладно, хорошо… – И с этими словами старший инспектор зашагал к машине, сопровождаемый Флайтом. Ребус облегченно вздохнул. Он, как никогда прежде, чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Он понимал, что никому здесь не нужен, и задавал себе вопрос, кому принадлежала эта дурацкая идея послать его сюда для расследования дела Оборотня. Не иначе как парню с весьма извращенным чувством юмора. Его шеф скрепя сердце передал ему письмо.

– Можно подумать, Джон, что ты стал экспертом по серийным убийцам, – пробурчал он, – а у них там, в Лондоне, туговато с этим делом. Так вот, они хотят, чтобы ты покрутился несколько дней в столице, а они поглядят, будет ли от тебя толк, подбросишь ли ты им пару свежих идей.

Накануне Ребус прочел письмо из Лондона, не веря своим глазам. В этом письме упоминалось дело о детоубийце – дело, которое Ребусу удалось раскрыть. Но те преступления совершал не серийный убийца, а человек, движимый жаждой мести.

– Я ничего не знаю о серийных убийцах, – попытался возразить он шефу.

– Но зато побудешь там в неплохой компании, ведь так?

А теперь он стоит здесь, на этом пустыре на северо-востоке Лондона, с чашкой отвратительного чая в руках; в животе урчит, нервы на пределе, даже его багаж, валяющийся на дороге, выглядит таким же жалким и нелепым, как и он сам. Прибыл сюда, чтобы решить неразрешимое. Наш человек с северной окраины. Кому в голову пришла эта дурацкая идея прислать его сюда? Ни одно полицейское управление в стране ни за что не признает собственное поражение; и все же, вызвав его сюда, столичная полиция расписалась в собственной беспомощности.

Когда Лейн уехал, Флайт вроде слегка расслабился. Он даже одарил Ребуса ободряющей улыбкой, перед тем как отдать распоряжения двум парням, работавшим, очевидно, на труповозке. Получив распоряжения, они пошли к своей машине, а затем вернулись с объемистым пластиковым пакетом, свернутым в рулон. Перейдя через ленту заграждения, они остановились перед телом, положив рядом пакет. Это была полупрозрачная сумка около шести футов длиной, с «молнией» по всей длине. Доктор Казнс внимательно следил за тем, как эти двое открыли сумку, погрузили в нее тело и застегнули «молнию». Один из фотографов решил сделать еще пару снимков того места, где лежало тело, пока страшную сумку переносили в машину.

Ребус заметил, что толпа зрителей рассосалась, остались только самые любопытные. Одного из них, в блестящей черной кожаной куртке с еще более блестящей серебряной «молнией» и мотоциклетным шлемом в руках, вяло оттеснял усталый констебль.

Ребус и сам чувствовал себя зрителем, думая о бесконечных телефильмах, в которых детективы на первой минуте толпятся на месте преступления, а уже на пятьдесят девятой или восемьдесят девятой благополучно распутывают убийство. Смех, да и только. Работа в полиции – это… Одним словом, работа: рутина, скука, разочарование и время, время, время… Он посмотрел на часы. Было ровно два. Его отель находится в Центральном Лондоне, где-то у площади Пикадилли. Дорога туда займет минут тридцать-сорок, если, конечно, подвернется свободная патрульная машина.

– Вы едете? – окликнул его Флайт, стоявший в нескольких ярдах от него.

– Можно, – отозвался Ребус, догадываясь, что тот имеет в виду.

Флайт улыбнулся:

– Вот что я вам скажу, инспектор Ребус… Прорвемся.

– «Всем известная шотландская стойкость», – ответил Ребус цитатой из репортажа одной воскресной газеты о матче по регби. Флайт от души расхохотался. Это заставило Ребуса поверить в то, что он не зря приехал сюда. Лед еще не был сломан, но уже тронулся.

– Тогда пошли. У меня своя машина. Попрошу кого-нибудь сунуть ваши вещи в багажник. В моем замок сломан. Кто-то пытался взломать его пару недель назад. – Он взглянул прямо в глаза Ребусу, пожалуй, в первый раз за все это время. – В наши дни нигде не чувствуешь себя в безопасности. Нигде.

На дороге уже намечалось некоторое оживление. Гул голосов, хлопанье дверцами. Некоторые офицеры, конечно, останутся охранять место преступления. Другие же смогут отдохнуть в полицейском участке, а самые счастливые (неслыханная удача, даже трудно представить) – в собственных постелях. Несколько машин будут сопровождать микроавтобус с телом в морг.

Ребус ехал на переднем сиденье машины Флайта. Оба безуспешно пытались придумать тему для разговора и в результате практически всю дорогу молчали, разговорившись только перед концом поездки.

– Имя жертвы удалось установить? – спросил Ребус.

– Джин Купер, – ответил Флайт, – мы нашли в ее сумочке удостоверение личности.

– А почему она оказалась на этой темной тропинке?

– Она возвращалась домой с работы. Работала в винном магазинчике неподалеку. Ее сестра говорит, что она заканчивала в семь.

– В котором часу нашли тело?

– В девять сорок пять.

– Но это же значительный промежуток времени.

– У нас есть свидетели, которые видели ее в «Собаке и утке». Это пивная недалеко от лавки, где она работала. Она иногда заходила туда после работы, чтобы пропустить стаканчик. Барменша вспоминает, что она ушла в девять или что-то около того.

Ребус уставился в окно. На улицах было довольно людно, учитывая столь поздний час. Они проезжали мимо групп оживленной хриплоголосой молодежи.

– Здесь недалеко есть один клуб, «Стоки», – пояснил Флайт, – очень популярный. Но когда он закрывается, автобусы уже не ходят, и поэтому им приходится добираться до дому пешком.

Ребус кивнул, а затем переспросил:

– «Стоки»?

Флайт улыбнулся:

– «Стоки Ньюингтон». Вы, должно быть, проезжали мимо него по пути с Кингз-Кросс.

– А бог его знает, – отозвался Ребус, – для меня все они на одно лицо. Вероятно, водитель такси принял меня за туриста: мы так долго ехали от вокзала, будто добирались до места преступления по лондонской окружной дороге. – Ребус думал, что Флайт засмеется, но тот только выдавил кривую улыбку. Снова воцарилось молчание. – Эта Джин Купер была не замужем? – наконец спросил Ребус.

– Замужем.

– Но у нее нет обручального кольца.

Флайт кивнул.

– Она разошлась с мужем. Жила с сестрой. Детей не было.

– И пошла в одиночестве пропустить стаканчик.

Флайт уставился на Ребуса:

– Что вы сказали?

Ребус пожал плечами:

– Ничего. Просто она любила время от времени поразвлечься. Так она и встретила своего убийцу.

– Возможно.

– В любом случае, знала она его или нет, убийца мог преследовать ее от дверей пивной.

– Мы опросим всех, кто был там, не волнуйтесь.

– Или же, – Ребус рассуждал сам с собой, – убийца ждал ее у реки. Точнее, того, кто там появится. Кто-то должен был его видеть.

– Мы опросим всех, кто живет по соседству, – сказал Флайт. Его тон сделался значительно более жестким.

– Простите, – сказал Ребус, – тяжелый случай. Я забыл всем известную народную мудрость: «Яйца курицу не учат».

Флайт снова обернулся к нему. Они вот-вот должны были повернуть налево и въехать в больничные ворота.

– В курицы я не гожусь, – сказал он, – и вы вправе высказывать любые догадки. Может статься, вам придет в голову то, о чем я еще не подумал.

– Конечно, в Шотландии этого не случилось бы, – сказал Ребус.

– Ах, так? – усмехнувшись, отозвался Флайт. – Интересно, почему же? Вы там у себя на севере слишком цивилизованные, что ли? Помню времена, когда ваши футбольные фанаты были самыми лютыми в мире. А может, они и теперь такие, только прикидываются паиньками.

Ребус покачал головой:

– Нет, я имел в виду, не приключилось бы такой истории с Джин Купер. У нас по воскресеньям не продают спиртное.

Ребус замолчал и уставился в окно, держа свои мысли при себе, мысли, которые теперь текли по очень прямому руслу: пошел ты на фиг. За многие годы эти слова стали для него своего рода заклинанием. Пошел ты на фиг. ПТНФ. Лондонцу вполне хватило двадцати минут пути, чтобы показать, что он на самом деле думает о шотландцах.

Когда Ребус вылезал из машины, он, глянув в заднее стекло, впервые увидел то, что лежало на заднем сиденье машины. Не успел он и рта раскрыть, как Флайт протестующе поднял руку:

– Даже и не спрашивайте, – проворчал он, смущенно хлопая дверцей. – И послушайте, мне правда неудобно за мои слова…

В ответ Ребус пожал плечами и нахмурился. Не может в конце-то концов не быть логического объяснения тому факту, что на заднем сиденье машины инспектора, на которой он ездил на место преступления, все это время находился огромный плюшевый медведь. Будь я проклят, подумал Ребус, если я понимаю, что это значит. А может, медведь мне просто привиделся?…

Морг – это место, где мертвые перестают быть людьми, становясь мешками с мясом, потрохами, кровью и костями. Ребуса никогда не тошнило на месте преступления, но в начале службы в полиции, стоило ему попасть в морг, содержимое его желудка незамедлительно вырывалось наружу, чтобы, в свою очередь, стать объектом исследования.

Работник морга был жизнерадостным маленьким человеком с синевато-багровым родимым пятном в пол-лица. Он, видимо, отлично знал доктора Казнса и поэтому приготовился к прибытию трупа со свитой полицейских. Казнс проверял прозекторскую, в то время как сестру Джин Купер тихо препроводили в приемную для проведения формального опознания. Несколько мучительных секунд, и полицейские уже уводили ее прочь из этого места с подобающими утешениями. Они отвезут ее домой, но Ребус был уверен, что в эту ночь заснуть ей не удастся. По правде говоря, зная, сколько времени может потребоваться скрупулезному полицейскому патологоанатому для проведения вскрытия, он сомневался, удастся ли вообще кому-либо заснуть до утра.

Тем временем мешок с телом внесли в прозекторскую и труп положили на стол, под жужжащие ослепительные лампы. Помещение было стерильным, но достаточно древним. Стены, выложенные кафелем, потрескались. Воздух был пропитан отвратительным запахом каких-то химикатов. Все разговаривали вполголоса, но не из уважения к смерти, а скорее из первобытного страха перед ней. Морг в конечном итоге был одним бесконечным «мементо мори». То, что должно было произойти с телом Джин Купер, послужило бы для всех наглядным примером: невзирая на то, что тело – это храм, его можно запросто осквернить, разграбить, выдать все его сокровенные тайны.

Чья-то рука мягко опустилась на плечо Ребуса. Он ошарашенно повернулся и увидел сзади себя мужчину. Впрочем, слово «мужчина» в данном случае не вполне подходило к объекту. Высокий хмурый парень с коротко остриженной густой шевелюрой и прыщеватым лицом выглядел лет на четырнадцать. Ребус решил, что ему, должно быть, лет двадцать пять.

– Вы – тот самый Джок [4], верно?

Ребус промолчал. ПТНФ.

– Ага, я так и думал. Это вы раскрыли то преступление, правда? – Ухмылка, сопровождавшая вопрос, состояла на три четверти из презрения, а на четверть – из раздражения. – Мы не нуждаемся в помощи.

– А, я вижу, вы уже познакомились с констеблем Лэмом, – сказал Джордж Флайт, – а я только собирался вас представить.

– Я безумно рад, – проговорил Ребус, вперив неподвижный взгляд в прыщавый лоб Лэма. Лэм! [5] Ну и фамилия! Да за всю историю человечества не было случая, чтобы фамилия так не подходила хозяину, подумал Ребус.

Доктор Казнс, стоя над прозекторским столом, громко прочищал горло.

– Господа. – Доктор обращался сразу ко всем присутствующим, намекая тем самым, что готов приступить к работе. В комнате воцарилась тишина. С потолка свисал микрофон – прямо над столом с трупом.

– Эта штука работает? – обратился Казнс к работнику морга. Тот закивал, продолжая в это время раскладывать на подносе позвякивающие металлические инструменты.

Ребус знал названия всех инструментов и их предназначение. Ножи, пилы, дрели. Одни электрические, другие – ручные. Звуки, которые издавали электрические, были ужасны, зато работа с ними спорилась быстрее; ручные издавали не менее кошмарные звуки, но работа с ними затягивалась до бесконечности. Но прежде, чем откроется эта лавка ужасов, предстоит небольшой перерыв. Сначала с тела медленно и осторожно снимут одежду, тщательно упакуют и передадут на судебную экспертизу.

В то время как Ребус вместе со всеми остальными наблюдал за процессом, двое фотографов делали снимки для последующих поколений; один – цветные, другой – черно-белые. Человек с видеокамерой уже сдался, поскольку его дешевую пленку окончательно и бесповоротно заело. А может, он просто использовал этот предлог, чтобы держаться подальше от морга.

Наконец, когда с трупа сняли одежду, Казнс показал на нем несколько участков, которые было необходимо сфотографировать крупным планом. Снова появились судмедэксперты с липкой лентой, чтобы повторить ту процедуру, которая уже проводилась на тропе у реки. Не зря этих парней прозвали «ребятами со скотчем».

Казнс направился к той группе, где стояли Ребус, Флайт и Лэм:

– Полцарства за чашку чая, Джордж.

– Я посмотрю, что можно сделать, Филип. А как насчет Изабель?

Казнс повернулся туда, где Изабель делала новые зарисовки, невзирая на обилие фотографий.

– Пенни, – позвал он, – хочешь чайку? – Ее глаза слегка расширились, и она энергично закивала.

– Хорошо, – сказал Флайт, направляясь к двери. Ребус подумал, что ему, должно быть, уже давно не терпелось уйти, хотя бы даже на время.

– Вот гнусный типчик, – сказал Казнс. Ребусу показалось на какой-то миг, что он имеет в виду Джорджа Флайта, но Казнс махнул рукой в сторону трупа. – Творить такое раз за разом, без всякого мотива, просто ради… Ради удовольствия, я полагаю.

– Мотив есть всегда, сэр, – сказал Ребус, – вы сами только что это сказали. Удовольствие. Это и есть мотив. То, как он убивает. То, что он делает. Есть и другой мотив. Просто мы пока не можем его понять.

Казнс уставился на него. Ребус заметил, что в его глубоко посаженных глазах затеплился едва заметный огонек.

– Ну, инспектор, будем надеяться, что кто-то распознает его, прежде чем будет слишком поздно. Четыре трупа за четыре месяца. Этот человек постоянен как луна.

Ребус улыбнулся:

– Всем известно, оборотни находятся под влиянием луны, не так ли?

Казнс расхохотался. Его глубокий резонирующий смех звучал слегка диковато в этом скорбном помещении. Лэм не засмеялся, даже не улыбнулся. Он вообще не следил за разговором, и это почему-то было приятно Ребусу. Но Лэм не собирался оставаться за бортом.

– Мне кажется, что он просто гавкающий маньяк. Хе-хе. Дошло?

– Ну… – проговорил Казнс с таким видом, словно эта шутка была настолько неуместной, что не стоила даже того, чтобы хоть как-то на нее реагировать. Пришло время продолжить работу. Он обернулся к столу. – Господа, вы закончили? – Эксперты разом закивали. – Бижутерию сняли? – Еще один синхронный кивок. – Хорошо. Тогда, если вы готовы, я думаю, пора приступать.

Начало было не таким уж ужасным. Замеры, физическое описание – рост метр шестьдесят восемь, шатенка, что-то в этом роде. Соскобы из-под ногтей поместили в новую порцию полиэтиленовых пакетов. Ребус дал себе зарок купить акции любой компании, которая их выпускает. На каждое расследование, подобное этому, уходят сотни таких пакетов.

А ситуация тем временем становилась все страшней и страшней – медленно, но неотвратимо. Взяв мазки из вагины Джин Купер, Казнс приступил к более серьезной работе.

– …Большая колотая рана в области горла. Очертания позволяют сделать вывод, что убийца вращал в ней ножом. Нож небольшой. Судя по размеру выходного отверстия раны, я бы предположил, что длина лезвия – около пяти дюймов, может, чуть поменьше, а ширина – около дюйма, с очень острым концом. На коже вокруг входного отверстия раны видны следы от ударов рукоятки ножа. Это свидетельствует о том, что нож вошел в тело с известной силой. На руках и на ногах жертвы отсутствуют следы борьбы, поскольку у жертвы не было времени защищаться. Существует вероятность, что убийца настиг ее сзади. Вокруг губ и на правой щеке размазана помада. Если на нее напали сзади, возможно, убийца закрыл ей рот левой рукой, чтобы она не кричала, размазав таким образом помаду по лицу. Удар был нанесен правой рукой. Рана на горле нанесена под небольшим углом. Это говорит о том, что убийца был выше жертвы.

Казнс снова откашлялся. Ребус подумал, что теперь они могут со спокойным сердцем вычеркнуть из списка подозреваемых работника морга и одного из фотографов. Все остальные в комнате были не ниже метра семидесяти.

Воспользовавшись внезапной паузой, наблюдатели разом зашаркали ногами, закашлялись, разглядывая друг друга и отмечая про себя мертвенную бледность окружающих лиц. Ребуса поразили заключения, сделанные патологоанатомом. Ведь, по идее, это их работа, а не его. Все патологоанатомы, с которыми Ребусу доводилось сталкиваться раньше, выдавали только голые факты, предоставляя Ребусу право самому делать выводы. Но у Казнса, по-видимому, был свой подход. Может, в душе он был неудавшимся детективом. Ребусу до сих пор не верилось, что патологоанатомом можно стать по собственному выбору.

Появился чай в пластиковых стаканчиках на пластиковом подносе, который принес Флайт. Казнс и Изабель Пенни взяли себе по стакану, третий взял сам Флайт. Некоторые офицеры, мучимые жаждой, бросали на них завистливые взгляды, в том числе и Ребус.

– Теперь я намерен осмотреть анальную рану, – проговорил Казнс между глотками.

Чем дальше, тем хуже. Ребус пытался сосредоточиться на словах Казнса, но это было непросто. Тем же ножом было нанесено несколько ударов в анус. На бедрах жертвы, там, где с нее грубо стянули колготки, были заметны ссадины. Ребус покосился в сторону Изабель Пенни, но она оставалась бесстрастной, только щеки покрылись легким румянцем. Может статься, ей доводилось видеть и кое-что пострашнее. Невозможно, ибо нет ничего страшнее этого. Или все же…

– Обратите внимание на живот, – продолжал Казнс, – блузку разорвали специально, чтобы его обнажить, и на коже видны извилистые следы достаточно глубоких надрезов. Но на коже также видна одна особенная отметина без каких бы то ни было следов крови, из чего я заключаю, что акт был осуществлен после нанесения ударов. Фактически после смерти жертвы. Вот эти засохшие пятна на животе около следов от укуса. Данные, полученные во время расследования трех очень схожих дел, показали, что эти пятна имеют одну особенность – это следы слез или капли пота. Теперь я намерен измерить температуру внутри тела.

Ребуса мучила жажда. Ему было жарко, усталость постепенно овладевала его телом, а из-за того, что клонило в сон, все происходящее вокруг казалось какой-то немыслимой игрой воображения. Над головами патологоанатома, его ассистентки и работника морга сияли радужные нимбы. Стены двигались, и Ребус не решался смотреть на них, чтобы не потерять равновесие. Он случайно кинул взгляд в сторону Лэма, и констебль одарил его мерзкой ухмылкой и еще более мерзким подмигиванием.

Потом, когда тело в первый раз вымыли, очистив от бурых пятен крови, Казнс вновь осмотрел его, не найдя ничего нового, и после того, как были взяты отпечатки пальцев, приступил к внутреннему исследованию.

По всему животу был сделан глубокий разрез. Были взяты образцы крови, мочи, содержимого желудка, печени, волос с тела (а также с бровей) и тканей внутренних органов. Все это было передано судмедэкспертам. Когда-то Ребус с трудом выносил эту процедуру. Если причина смерти очевидна, то зачем это все нужно? Но за годы работы он понял, что внешние повреждения, которые видны невооруженным глазом, зачастую не так важны по сравнению с тем, что обнаруживается только под микроскопом или в результате химического анализа. Так что ему волей-неволей приходилось запасаться терпением, которое он пытался проявить и сейчас, подавляя зевок каждые полминуты.

– Я вас не утомил? – вежливо пробормотал Казнс. Он поднял глаза от своей работы и, поймав взгляд Ребуса, улыбнулся.

– Нисколько, – сказал Ребус.

– Ну и отлично. Уверен, мы бы все предпочли лежать у себя дома в постели, нежели находиться здесь, в этой комнате. – Казалось, только работник морга с родимым пятном сомневался в этом утверждении. Казнс начал вводить руку в грудь трупа. – Дольше, чем нужно, я здесь не задержусь.

Дурно присутствующим могло стать не только от представлявшегося их глазам зрелища, подумал Ребус, но и от сопутствовавших ему звуков. Треска разрывающейся плоти – словно мясник сдирает мясо с костей. Бульканья жидкостей и негромкого скрежета режущих инструментов. Если б только заткнуть чем-нибудь уши, все было бы не так отвратительно. Но его слух, как назло, улавливал даже едва слышный шум. В следующий раз он принесет с собой вату и набьет ее в уши. В следующий раз…

…Между тем органы брюшной полости и те, что расположены за грудиной, были удалены и отнесены на отдельный стол, где их промыли из шланга, прежде чем Казнс приступил к иссечению. Его помощник тем временем извлекал мозг при помощи крошечной циркулярной пилы. Ребус зажмурился, но комната все равно продолжала неистово вращаться. Скоро эта пытка закончится, слава богу. Осталось совсем недолго. Но теперь это были не только звуки, верно? Теперь это был еще и запах – запах, который не перепутаешь ни с каким другим. Запах сырого мяса. Он проникал в ноздри, будто аромат сильных духов, наполняя легкие, схватывая горло и растекаясь по небу, пока не превращался в мерзкий привкус во рту. Ребус ощущал его невероятно остро. В его животе тут же началось какое-то смятение, и он принялся незаметно поглаживать его. Но Лэм все равно заметил его движения.

– Вас сейчас вырвет. – Это Лэм, словно злой демон, вырос из-за его плеча. – Вам лучше выйти, – прошипел он. А потом раздался подавленный смешок, похожий на звук заглохшего мотора. Ребус, едва повернув голову, зловеще улыбнулся.

Вскоре все извлеченные органы были зашиты обратно, и Ребус знал, что к тому моменту, когда родственники будут допущены к телу Джин Купер, она, а точнее, ее тело будет выглядеть более или менее естественно.

И, как это всегда бывает по окончании вскрытия, в комнате воцарилась гробовая тишина. Все присутствовавшие были сделаны из того же теста, что и Джин Купер, и теперь они стояли, пораженные мыслью о том, что, оказывается, каждый из них – не личность, не индивидуум, а тело, животное, мешок с требухой. Единственная разница заключалась в том, что их сердца, в отличие от сердца Джин Купер, еще бились. Но в один прекрасный день, и достаточно скоро, это биение прекратится, и наступит конец. И где гарантии, что и они не попадут в эту мясную лавку, на эту скотобойню?

Казнс снял резиновые перчатки, тщательно вымыл руки и вытер их бумажным полотенцем, предложенным услужливым помощником.

– Я думаю, это все, господа, пока Пенни не отпечатает свои записи. Я полагаю, что жертва была убита между девятью и девятью тридцатью вечера. Тот же modus operandi характерен для Оборотня. Думаю, я только что вскрыл его четвертую жертву. Завтра я приведу Энтони Моррисона, пусть он осмотрит следы зубов. Поглядим, что он скажет.

Поскольку все, кроме Ребуса, видимо, знали, о ком идет речь, он решился спросить:

– А кто это такой?

– Дантист, – поспешил ответить Флайт.

– Дантист-патологоанатом, и неплохой, смею заметить, – поправил Казнс. – Он помогал нам в расследовании трех предыдущих убийств. Его анализы следов укусов нам очень пригодились. – Казнс бросил взгляд на Флайта, чтобы тот подтвердил его слова, но Флайт опустил взгляд, словно говоря: «Я бы так не сказал».

– Ладно, – вздохнул Казнс (видимо, он понял молчаливый намек), – в любом случае вам известно о моих находках. Они сейчас у ваших ребят в лаборатории. Здесь вам уже вряд ли что-нибудь пригодится для вашего расследования, – он кивнул в сторону выпотрошенного трупа, – а если так, то я, с вашего позволения, поеду домой спать.

Очевидно, Флайт догадался, что Казнс им недоволен.

– Спасибо, Филип. – Он поднял руку и положил ее на руку патологоанатома. Казнс посмотрел на руку Флайта, потом на его лицо и улыбнулся.

Представление закончилось. Публика начала понемногу расходиться, растворяясь в холодной промозглой тьме пробуждающегося дня. Ребус посмотрел на часы. Четыре тридцать. Он чувствовал себя совершенно разбитым, настолько разбитым, что был готов заснуть на лужайке перед главным корпусом. Но Флайт уже шагал к нему с его багажом в руках.

– Поехали, – сказал он, – я вас подброшу.

В своем расслабленном состоянии Ребус подумал, что это самые добрые, самые замечательные слова, которые кто-либо когда-либо ему говорил в последнее время.

– А вы уверены, что для меня там найдется местечко? – спросил он. – Учитывая мишку, и все такое…

Флайт помолчал, а потом осведомился:

– Так вы предпочитаете идти пешком, инспектор?

Ребус поднял руки вверх, показывая, что сдается, а затем, увидев открытую дверь, забрался на переднее сиденье красной «сьерры». Сиденье показалось ему мягче пуховой перины.

– Вот, – сказал Флайт, протягивая фляжку.

Ребус открутил крышечку и понюхал.

– Это вас не убьет, – добавил Флайт.

Содержимое фляжки пахло виски. Не самым лучшим, не «Исли», конечно, но достаточно сносным виски. Что ж, это поможет ему не уснуть прямо в машине, по дороге к отелю. Ребус чокнулся с ветровым стеклом и отхлебнул горячительного.

Флайт сел за руль, завел машину и, разогревая мотор, взял у Ребуса фляжку и сделал несколько жадных глотков.

– Далеко отсюда до отеля? – спросил Ребус.

– Около двадцати минут езды, учитывая это время суток, – отвечал Флайт, снимая машину с ручного тормоза и пряча фляжку в карман. – Особенно если мы попадем в «красную волну».

– Тогда я разрешаю вам игнорировать все красные сигналы светофора.

Флайт устало рассмеялся. Оба они втихомолку задавались вопросом, с чего начать разговор о вскрытии.

– Может, лучше отложим разговор до утра, а? – предложил Ребус, высказывая общее мнение.

Флайт едва кивнул и тронулся вперед, помахав на прощание Казнсу и Изабель Пенни, которые как раз садились в свою машину. Ребус из окна взирал на констебля Лэма, стоящего около своей фасонистой спортивной машинки. Банально, подумал Ребус. Боже мой, как же это банально. Лэм уставился на Ребуса, в очередной раз одарив его своей презрительной ухмылкой.

ПТНФ, мысленно проговорил Ребус. ПТНФ. Потом он повернулся на сиденье, чтобы получше рассмотреть плюшевого медведя. Флайт наотрез отказывался понять намек, и Ребус, хоть и умирал от любопытства, не собирался лезть на рожон, рискуя своими едва завязавшимися и еще не совсем определившимися отношениями с этим человеком. Некоторые вопросы всегда лучше отложить до утра.

Виски прочистил их ноздри, глотки и легкие. Ребус глубоко вдохнул, видя перед собой маленького работника морга с его синевато-багровым родимым пятном, Изабель Пенни, делающую наброски, подобно какой-нибудь художнице-любительнице, с таким видом, словно она находится где-нибудь в музее, у картины известного художника. Ему было интересно, в чем ее секрет – секрет неколебимого спокойствия, но в то же время он думал, что, скорее всего, этот секрет ему известен. Ее работа стала для нее просто работой. Быть может, однажды и Ребусу удастся почувствовать нечто подобное. И все-таки он надеялся, что этого не произойдет.

Как бы там ни было, по дороге к отелю Флайт и Ребус сказали друг другу еще меньше, чем по дороге в морг. Виски постепенно начинал действовать на голодный желудок Ребуса, да к тому же внутри машины было очень жарко. Он попытался чуть-чуть приоткрыть окно, но порыв пронзительно-холодного ветра, ворвавшегося в машину, только усугубил ситуацию.

Перед его мысленным взором снова разыгралась сцена в прозекторской. Режущие инструменты, органы, вынутые из тела, разрезы и осмотры, глаза Казнса, рассматривающие губчатую ткань внутреннего органа с расстояния не более двух сантиметров. Еще немного, и его лицо прижмется к нему… Изабель Пенни, наблюдающая за всем происходящим, прилежно ведущая записи, разрез от горла до лобка… Мимо него вихрем проносился Лондон. Флайт, верный своему слову, игнорировал некоторые светофоры, а на других все же слегка притормаживал. На улице до сих пор было много машин. Похоже, город никогда не спал. Ночные клубы, вечеринки, бездомные, бродяги… страдающие от бессонницы владельцы собак, все ночные пекарни и лавочки с вывесками «Крендели»; причем на одних было написано «Крендели», а на других – «Кренделя». Какие, на фиг, кренделя? Не та ли это гадость, которую они все время поглощают в фильмах Вуди Аллена?

Образцы ее волос и бровей, черт возьми. Какой от них толк? Они должны сосредоточить свое внимание на убийце, а не на жертве. А эти следы зубов… Как там звали этого дантиста? То есть не дантиста, а зубного патологоанатома. Моррисон. Да, именно так. Моррисон, есть такая улица в Эдинбурге, Моррисон-стрит, недалеко от канала, рядом с пивоварней, где когда-то жили лебеди, всего пара лебедей. Почему их не стало? Неужели их истребили пивовары? В этой красной машине так невыносимо жарко. Ребус чувствовал, что его вот-вот вывернет наизнанку. Поворот ножа в горле. Маленького ножа. Он так явственно его видел. Что-то наподобие кухонного ножа. Острый, кисловатый привкус во рту.

– Почти приехали, – сказал Флайт, – это на Шафтсбери-авеню. А вон там, справа – Сохо. Боже мой, за эти несколько лет мы все-таки навели порядок в этом притоне. Невероятно. Знаете, я тут подумал, там, где нашли тело… В общем, это недалеко от того места, где жили братья Крей. Где-то на Ли-Бридж-роуд. Я тогда еще был совсем неопытным молодым сыщиком. А о них в те времена шла дурная слава…

– Пожалуйста… – сказал Ребус.

– Они обчистили какого-то типа в «Стоки». Джек Маквити, по-моему, так его звали. Они прозвали его «Джек в Шляпе».

– Можете здесь притормозить? – выпалил Ребус.

Флайт с удивлением взглянул на него:

– Что случилось?

– Мне не хватает воздуха. Остаток пути я пройду пешком. Просто остановите машину, пожалуйста.

Флайт поначалу запротестовал, но потом все же притормозил у тротуара. Выйдя из машины, Ребус сразу же почувствовал себя лучше. На его лбу, шее и спине выступил холодный пот. Он глубоко дышал. Флайт поставил его багаж на мостовую.

– Еще раз спасибо, – проговорил Ребус, – я прошу прощения. Просто покажите мне, куда идти.

– Прямо за площадью, – сказал Флайт.

Ребус кивнул:

– Думаю, у них есть ночной портье. – Да, ему определенно стало лучше.

– Сейчас уже без четверти пять, – сказал Флайт, – может, вам посчастливится застать утреннюю смену, заступающую на службу. – Он коротко рассмеялся, а затем, посерьезнев, кивнул Ребусу. – Вы были сегодня на высоте, Джон. Все нормально?

Ребус кивнул в ответ. Джон. Лед в самом деле тронулся? Или это просто дань вежливости?

– Спасибо, – сказал он. Они пожали друг другу руки. – По поводу совещания в десять утра… Все остается в силе?

– Ладно, перенесем его на одиннадцать, договорились? Я пришлю кого-нибудь за вами в отель.

Ребус кивнул и подобрал сумки. Потом наклонился к заднему окну машины:

– Спокойной ночи, мишка.

– Смотрите не потеряйтесь! – крикнул ему Флайт.

Машина тронулась с места и, сделав резкий разворот, с ревом понеслась обратно. Ребус огляделся вокруг. Шафтсбери-авеню. Дома так и наваливались на него со всех сторон. Театры, магазины. Залежи мусора: результат ночных гулянок. Из ближайшего темного проулка с глухим ревом вынырнула мусороуборочная машина. На мусорщиках были оранжевые комбинезоны. Они не обратили никакого внимания на прошмыгнувшего мимо них Ребуса. Когда же это наконец закончится? Вон за тем поворотом? Но до поворота еще далеко, дальше, чем ему показалось на первый взгляд.

Чертов Лондон. Потом он увидел статую Эроса над его фонтаном. Что-то здесь было не так. Площадь Пикадилли выглядела не так, как раньше: фонтан замостили, так что теперь поток машин проносился в двух шагах от Эроса, а не огибал его. На фиг они это сделали? Сзади него притормозила машина, потом поравнялась с ним. Белая, с оранжевой полосой: полицейская машина. Офицер на пассажирском сиденье опустил окно и окликнул его:

– Извините, сэр, куда вы направляетесь?

– Что? – Вопрос застал Ребуса врасплох, и он остановился. Автомобиль тоже остановился, и оттуда появились водитель и пассажир.

– Это ваши сумки, сэр?

Ребус почувствовал, как внутри него закипает ярость. Потом он случайно увидел собственное отражение в окне патрульной машины. Четыре сорок пять утра. Лондонская улица. Небритый всклокоченный, явно невыспавшийся тип с чемоданом, сумкой и портфелем в руках. С портфелем? Кому придет в голову шататься по улицам с портфелем в руках в такую рань? Ребус поставил на землю свой багаж и почесал переносицу. И еще до того, как он успел понять, что происходит, его плечи затряслись, а тело содрогнулось от смеха. Офицеры недоумевающе посмотрели друг на друга. Ребус подавил смех и полез во внутренний карман. Один из офицеров сделал шаг назад.

– Спокойно, сынок, – сказал Ребус, доставая документы, – я на вашей стороне.

Второй офицер, более решительный, взял документы, внимательно изучил их и отдал обратно со словами:

– Далеко же вы забрались от вашего участка, сэр.

– Я и сам знаю, – отвечал Ребус. – Как тебя зовут, сынок?

Констебль смутился:

– Беннет, сэр. Джои Беннет. То есть Джозеф Беннет.

– Ладно, Джои. Можно тебя кое о чем попросить? – Констебль кивнул. – Ты знаешь, где находится отель «Принц Ройял»?

– Да, сэр, – Беннет начал жестикулировать левой рукой, – это в пятидесяти ярдах…

– Постой, – прервал его Ребус, – просто позови меня, ладно? – Молодой человек промолчал. – Согласен, констебль Беннет?

– Да, сэр.

Ребус кивнул. Похоже, он начинает привыкать к Лондону. Он может вступить с ним в схватку и одержать победу.

– Отлично, – сказал он, поворачиваясь в сторону отеля. – О, чуть не забыл, – спохватился Ребус, обернувшись и окинув взглядом обоих полицейских. – И не забудьте про мои сумки. – Повернувшись к ним спиной, Ребус явственно ощутил, как у ребят в буквальном смысле отвисла челюсть. – Да, – поинтересовался он, оглядываясь, – как вы думаете, стоит ли мне сообщить старшему инспектору Лейну, что двое его офицеров подвергли меня унизительной процедуре, в то время как я являюсь его гостем в этом славном городе?

Ребус продолжал идти, не замедляя шага, слыша, как двое офицеров, подобрав его багаж, кинулись следом за ним. Они громко спорили по поводу того, стоит или не стоит оставлять патрульную машину незапертой. Ребус улыбался, несмотря ни на что. Маленькая победа. Немного лукавства, ну и черт с ним. В конце концов, это Лондон. Это Шафтсбери-авеню. А это все равно, что шоу-бизнес.

Добравшись до дому, она прежде всего приняла ванну, после которой ей стало значительно лучше. Из багажника своей машины она принесла мешок для мусора с одеждой, в которой она была тогда: дешевенькие простенькие вещички. Завтра она наведет порядок на заднем дворе и сожжет их.

Она больше не плакала. Она успокоилась. Она всегда успокаивалась потом. Из полиэтиленового пакета она достала другой пакет, с окровавленным ножом. Раковина на кухне была наполнена горячей мыльной водой. Она запихнула оба пакета в мешок для мусора, а нож бросила в раковину. Она тщательно вымыла его, несколько раз меняя воду, мурлыча себе под нос песенку, какой-то неопределенный мотив. Но эти звуки успокаивали и утешали ее, словно мамина колыбельная много лет назад.

Ну вот и все. Это была нелегкая работа, и она была рада, что наконец покончила с ней. Главное в этом деле – предельная сосредоточенность. Стоит хоть на секунду отвлечься, и можно совершить ошибку и, что еще хуже, не заметить этого. Она промыла раковину три раза, отскабливая каждое микроскопическое пятнышко крови, и положила нож в сушилку для посуды. Потом она вышла в коридор и остановилась перед одной из дверей, ища ключ.

Здесь была ее потайная комната, ее картинная галерея. Одна стена комнаты была сплошь увешана картинами, написанными акварелью и маслом. Правда, три из них были непоправимо испорчены. Очень жаль, ибо когда-то она их особенно любила; теперь ей нравился небольшой деревенский пейзаж, выполненный в примитивистском стиле: простенькая неброская цветовая гамма, ручеек на переднем плане, а на заднем сидят мужчина и мальчик, а может, мужчина и девочка, трудно сказать. Это характерно для примитивизма. И даже не спросишь у художника, кого он, собственно, хотел изобразить, поскольку художника давно уже нет на свете.

Она старалась не смотреть на стену напротив. Это была страшная стена. Ей ужасно не нравилось то, что она видела там краешком глаза. Она решила, что больше всего в любимой картине ей нравится размер: примерно двадцать на двадцать пять, не считая помпезной позолоченной рамы в стиле барокко, совершенно не сочетавшейся с самим полотном. Жаль, что у мамы не было никакого вкуса. Небольшой размер и слегка размытые цвета придавали картине особую утонченность, нежность и изящество, которые так нравились ей. Безусловно, эта сцена не отличалась особой правдоподобностью. Все в ней было фальшью и наглой ложью. Никогда не существовало ни ручейка, ни трогательных фигурок отца и ребенка, сидящих подле него. Существовал только леденящий ужас. Вот почему именно Веласкес был ее любимым художником: игра сумрачных отсветов, густые черные тени, черепа, подозрения… Так обнажалось черное сердце.

«Черное сердце». Она удовлетворенно кивнула собственным мыслям. Она могла видеть и ощущать то, что было дано немногим. В этом была ее жизнь. Смысл ее существования. А картина вдруг начала дразнить ее, ручеек изогнулся в кривую злую усмешку бирюзового цвета.

Медленно, продолжая напевать, она взяла ножницы со стула и принялась полосовать ими полотно – сначала ровными вертикальными ударами, потом горизонтальными, потом опять вертикальными, нанося удар за ударом, пока картина не исчезла навсегда.

Подземка

– А это, – сказал Джордж Флайт, – место, где родился Оборотень.

Ребус оглянулся. Не самое лучшее место для рождения: мощенный булыжником тупик, по обеим сторонам которого громоздились трехэтажные строения. Окна домов зарешечены или забиты досками. Черные мешки с мусором выглядели так, словно валялись здесь уже не одну неделю. Некоторые прорвались, и из них, словно из канализационной трубы, вылезало их вонючее содержимое.

– Очень мило, – сказал он.

– Большая часть зданий пустует. Местные рок-группы время от времени устраивают вон в том подвале репетиции и поднимают страшный грохот, когда войдут в раж. – Флайт показал на одно из зарешеченных окон. – А в этом, я думаю, была подпольная швейная мастерская… Но мы никого здесь не видели с тех пор, как вплотную занялись этой улицей.

– Да? – заинтересованно спросил Ребус, но Флайт покачал головой:

– В этом нет ничего особенного, можете мне поверить. Эти ребята используют рабский труд, по большей части нелегальных иммигрантов из Бангладеш. Меньше всего на свете они хотят иметь неприятности с полицией. Скорее всего, они перевезли швейные машины куда-нибудь в другое место.

Ребус кивнул. Он осматривал улицу, пытаясь восстановить в памяти фотографии, которые ему посылали, и определить то место, где было найдено тело.

– Там. – Флайт показал на ворота в железной ограде, и Ребус сразу же вспомнил. Да, это было именно там. Не на уровне мостовой, а на каменных ступеньках, ведущих в подвал. Жертва была найдена на нижних ступеньках, тот же modus operandi, что и прошлой ночью, вплоть до следов от укуса на животе. Ребус открыл свой портфель и, достав досье, открыл его на нужной странице.

– «…Мария Уоткис, тридцать восемь лет. Род занятий: проститутка. Тело найдено во вторник шестнадцатого января работниками муниципалитета. Убийство было совершено предположительно за два или три дня до обнаружения тела. Похоже, была предпринята неудавшаяся попытка спрятать тело».

Флайт качнул головой в сторону одного из мешков для мусора:

– Он вывалил на нее целый мешок с мусором. Ему почти удалось спрятать тело. Если бы не крысы, которые привлекли внимание людей.

– Крысы?

– Целые полчища крыс, по свидетельству очевидцев. Они попировали на славу, чертовы твари.

Ребус стоял на верхних ступеньках лестницы, ведущей в подвал.

– Мы думаем, – продолжал Флайт, – что Оборотень заплатил ей и привел ее сюда. Или она привела его. Она работала в пивной на Олд-стрит, это в двух шагах отсюда. Мы опросили завсегдатаев пивной, но никто не видел, чтобы она с кем-нибудь уходила.

– Может, он был на машине?

– Вполне вероятно. Судя по расстоянию между двумя местами преступления, он наверняка достаточно мобилен.

– В рапорте сказано, что она была замужем.

– Точно. Ее старик, Томми, прекрасно знал, что она шлюха. Но это было ему до фонаря, пока она приносила в дом деньги.

– И он не сообщил о ее исчезновении?

Флайт наморщил нос:

– Только не такой тип, как Томми. У него тогда был очередной запой, парень был практически невменяем, когда мы пришли его проведать. Позже он утверждал, что Мария часто исчезала на несколько дней, что она время от времени сматывалась на море с одним из своих постоянных клиентов.

– Не думаю, что вам удалось найти этих… клиентов?

– Забудьте об этом. – Флайт от души расхохотался, словно это была лучшая шутка недели. – Когда Томми давал показания, ему удалось вспомнить лишь то, что одного из них звали не то Билл, не то Уилл. Как по-вашему, это может помочь?

– Сужает круг подозреваемых, – ответил Ребус, улыбаясь.

– В любом случае, – сказал Флайт, – я сильно сомневаюсь, что Томми обратился бы к нам по поводу исчезновения жены. У нас на него солидное досье. Сказать по правде, он был нашим главным подозреваемым.

– Естественно. – Каждому полицейскому известно это основное правило: львиная доля убийств совершается членами семьи.

– Пару лет назад, – рассказывал Флайт, – Мария была жестоко избита. Даже в больницу попала. Дело рук ее благоверного, Томми. Она встречалась с другим мужиком и не брала с него за это денег. Вам понятно, о чем я? А еще за два года до этого Томми сидел в тюрьме за нападение с отягчающими обстоятельствами. Случай можно было бы квалифицировать как изнасилование, если бы нам удалось заставить жертву дать показания. Но она была испугана до потери пульса. У нас были свидетели, но без ее показаний мы смогли бы повесить на него всего лишь нападение с отягчающими обстоятельствами. Он получил восемь месяцев.

– Выходит, он просто изувер какой-то?

– Выходит, что так.

– И его досье свидетельствует о том, что жестокость направлена в основном против женщин.

Флайт кивнул:

– Сначала все шло как по маслу. Мы думали, что Томми самый подходящий кандидат в убийцы Марии, что на этот раз он попался. Но не тут-то было. Начнем с того, что у него было алиби. Да еще эти следы зубов: согласно показаниям дантиста, они не соответствуют размеру челюсти подозреваемого.

– Вы имеете в виду показания доктора Моррисона?

– Ага, точно. Я называю его дантистом, чтобы поддразнить Филипа. – Флайт почесал подбородок, и рукав его кожаной куртки скрипнул. – Короче говоря, у нас ничего не вышло. А когда произошло второе убийство, мы поняли, что Томми тут ни при чем.

– Вы в этом абсолютно уверены?

– Джон, я ни в чем не могу быть абсолютно уверен, даже в том, какого цвета носки я надел сегодня утром. Иногда я даже не уверен, что я вообще надел носки. Но я практически уверен, что это не Томми Уоткис. Он ловит кайф от победы «Арсенала» [6], а не от глумления над мертвыми женщинами.

Ребус взглянул Флайту в глаза.

– У вас синие носки, – сказал он.

Флайт опустил глаза и, поняв, в чем дело, широко улыбнулся.

– И разных оттенков, – добавил Ребус.

– Так оно и есть, черт возьми.

– Мне все же хотелось бы поговорить с мистером Уоткисом, – сказал Ребус. – Но это не горит, и, разумеется, если вы не будете против.

Флайт пожал плечами:

– Как скажете, Шерлок. Ну что, будем выбираться из этой поганой дыры, или вы хотели еще что-нибудь осмотреть?

– Нет, – сказал Ребус, – давайте выбираться отсюда.

Они зашагали к выходу из тупика, туда, где была припаркована машина Флайта.

– Еще раз, будьте добры… как называется этот район?

– Шордич. Помните детские стишки? «Когда же, когда же я буду богат, колокольчики Шордича звонят»?

Да, Ребус помнил что-то в этом роде. Смутные воспоминания о матери, о том, как он сидел у нее на коленях. А может, это был отец, который пел ему песенку и подбрасывал на коленях. А может, этого никогда не было, и память подкидывает ему ложные воспоминания. Теперь они стояли в самом начале тупика, выходящего на дорогу с оживленным движением. Дома были черны от копоти, окна замызганы. Какие-то конторы, склады. Никаких магазинов, за исключением одного, где продаются профессиональные кухонные принадлежности. Никаких жилых помещений на верхних этажах, по крайней мере на первый взгляд. Никто не услышал бы приглушенный крик во мраке ночи. Никто не увидел бы из немытого окна ускользающего убийцу, забрызганного кровью.

Ребус еще раз окинул взглядом тупик, затем покосился на стену углового здания с табличкой, на которой едва различимыми буквами значилось название тупика: Вулф-стрит [7].

Так вот почему полицейские прозвали убийцу Оборотнем. Не из-за жестокости, с которой были совершены нападения, не из-за следов от укусов, которые он оставлял на теле жертвы, а просто потому, что, как объяснил Флайт, именно этот тупик было принято считать местом его «рождения»; местом, где, как в древних поверьях, человек обернулся волком. Впрочем, не имело особого значения, где преступник, утратив человеческий облик, превратился в дикого зверя. Гораздо большее значение имело то, что он мог быть кем угодно, абсолютно кем угодно в этом мегаполисе с десятью миллионами лиц, десятью миллионами потайных углов.

– Куда теперь? – спросил Ребус, открывая дверцу машины.

– Килмор-роуд [8], – сказал Флайт. Он бросил многозначительный взгляд в сторону Ребуса, признавая непреднамеренную иронию собственных слов.

– Что ж, Килмор-роуд так Килмор-роуд, – пробормотал Ребус, забираясь в машину.

День начался рано. Проснувшись после трехчасового сна и будучи не в силах заснуть опять, Ребус включил радио и, одеваясь, слушал утренние новости. Не зная, что принесет ему день, он оделся достаточно небрежно: брюки карамельного цвета, светлый пиджак, рубашка. Никакого твида. Никаких галстуков. Он хотел было принять ванну, но единственная ванная комната, имевшаяся на его этаже, была заперта. Придется просить ключ у портье. Около лестницы стояла машинка для чистки обуви. Ребус хорошенько отполировал носки своих поношенных черных ботинок, прежде чем спуститься к завтраку.

В столовой было довольно оживленно, посетители по большей части смахивали на предпринимателей или туристов. На одном из свободных столиков были разложены газеты, и Ребус успел взять «Гардиан», прежде чем изнуренная официантка препроводила его к свободному столику, накрытому на одного.

В центре зала стоял стол с подносом, на котором громоздились стаканы с соком, фрукты и овсяные хлопья. На столе у Ребуса появился непрошеный кофейник и подставка для тостов с холодными, едва подрумяненными треугольными кусочками хлеба. Скорее всего, их не обжаривали, а подсушивали под электрической лампочкой, подумал Ребус, размазывая порцию масла по поверхности этого жалкого треугольничка.

Настоящий Английский Завтрак состоял из кусочка бекона, одного теплого помидора (из консервной банки), трех микроскопических шампиньонов, одного несвежего яйца и занятной на вид сосисочки. Ребус расправился со всем предложенным в один присест. Кофе был жидковат, но Ребус тем не менее осушил кофейник и попросил еще. Все это время он просматривал газету, но только со второго раза ему удалось обнаружить информацию о вчерашнем убийстве: кратенький сухой репортаж в нижнем углу четвертой страницы.

Голые факты. Ребус оглянулся вокруг. Сидящие рядом с ним смущенные родители пытались утихомирить своих расшалившихся детей. Не надо, подумал Ребус, не надо затыкать им рот, пусть лучше кричат. Кто знает, что случится завтра? Их могут убить. Родителей тоже могут убить. Его собственная дочь живет где-то в Лондоне вместе с его бывшей женой. Он должен позвонить им. Он обязательно им позвонит. Господин за угловым столиком шумно листал какую-то бульварную газетенку. Внимание Ребуса привлекли огромные буквы заголовка на первой странице: ОБОРОТЕНЬ СНОВА АТАКУЕТ.

Ладно, это уже что-то. Ребус потянулся за последним тостом и обнаружил, что уничтожил все масло. Чья-то рука тяжело опустилась на его плечо, и он, выронив от неожиданности тост, ошарашенно обернулся. За его спиной стоял Джордж Флайт собственной персоной.

– Доброе утро, Джон.

– Привет, Джордж. Спали нормально?

Флайт выдвинул стул напротив Ребуса и тяжело опустился на него, сложив руки на коленях.

– Не очень. А как вы?

– Мне удалось покемарить часа три. – Ребус собирался рассказать о том, как его чуть не арестовали на Шафтсбери-авеню, превратив эту историю в утренний анекдот, но в последний момент передумал. Веселые истории еще наверняка пригодятся им в будущем. – Кофе хотите?

Флайт покачал головой и взглянул на поднос с едой.

– Хотя… стаканчик апельсинового сока не помешает. – Ребус хотел было встать, но Флайт жестом приказал ему сидеть, поднялся, принес стакан, который и осушил залпом. Его глаза сузились. – Не иначе как из концентрата, – сказал он. – Лучше дайте-ка мне вашего кофе.

Ребус налил еще одну чашку.

– Видели? – спросил он, кивая в сторону углового столика. Флайт бросил взгляд в сторону бульварной газетки и улыбнулся.

– Да, они заинтересованы в этой истории не меньше нашего. Разница лишь в том, что от нас зависит дальнейшее развитие событий.

– Не уверен, что оно действительно зависит от нас…

Флайт взглянул на Ребуса, но промолчал, не спеша прихлебывая кофе.

– В одиннадцать часов в Отделе по расследованию убийств состоится совещание. Зная, что мы вряд ли туда попадем, я оставил Лейна командовать парадом. А он это дело любит.

– А что мы будем делать?

– Ну, мы могли бы поехать на реку Ли и опросить жильцов соседних домов. Или отправиться в магазин, где работала миссис Купер. – Лицо Ребуса не выразило особого энтузиазма. – Или я мог бы отвезти вас туда, где произошли три предыдущих убийства… – Ребус воодушевился. – Ладно, – сказал Флайт, – значит, экскурсия по местам преступлений. Допейте кофе, инспектор, впереди длинный день.

– Можно один вопрос? – проговорил Ребус, поднося чашку кофе ко рту. – Чем продиктовано такое повышенное внимание к моей персоне? Неужели вам интересно выступать в роли моего шофера? Или у вас нет дел поважнее?

Флайт внимательно изучил лицо Ребуса. Сказать ему правду или выдумать какую-нибудь историю? Он решил выдумать историю и неопределенно пожал плечами:

– Просто ввожу вас в курс дела, только и всего.

Ребус медленно кивнул, но Флайт понял, что тот не поверил ему.

Подойдя к машине, Ребус заглянул через заднее окно, ища плюшевого медведя.

– Я убил его, – сказал Флайт, отпирая водительскую дверцу. – Идеальное убийство.

– Ну а как там у вас в Эдинбурге?

Ребус знал, что Флайта интересует отнюдь не туристический Эдинбург, город замков и фестивалей. Его интересует криминальный Эдинбург, город, столь непохожий на Лондон.

– Ну… – начал Ребус, – у нас все еще большие проблемы с наркотиками, и ростовщики, похоже, в очередной раз берут реванш, но в остальном у нас на данный момент все спокойно.

– Но ведь именно у вас появился этот детоубийца несколько лет назад, – напомнил Флайт.

Ребус кивнул.

– И вы раскрыли это преступление.

Ребус никак не отреагировал на эти слова. Тогда они умудрились скрыть, что у преступника был личный мотив, а значит, его нельзя было отнести к серийным убийцам.

– Тысячи человеко-часов раскрыли это преступление, – бросил он.

– Начальство так не думает, – сказал Флайт, – они уверены, что вы – серийный гуру.

– Значит, они ошибаются, – отвечал Ребус, – я всего лишь сыщик, такой же, как и вы. И кого вы подразумеваете под словом «начальство»? Чья это была идея?

Флайт покачал головой:

– Я не вполне уверен. То есть… Этим занимались Лейн, старший суперинтендант Пирсон. Но я понятия не имею, кому пришла в голову мысль притащить вас сюда.

– Письмо было подписано Лейном, – сказал Ребус, осознавая, что на самом деле это ровным счетом ничего не значит.

Он наблюдал за пешеходами, снующими по тротуарам. Их автомобиль полз как черепаха. За полчаса им удалось преодолеть всего три мили. Дорожные работы, парковка в два, а то и в три ряда, непрерывная череда светофоров, пешеходных переходов и безумные маневры отчаявшихся водителей здорово осложняли движение. Флайт, казалось, прочел его мысли.

– Через пару минут мы выберемся отсюда, – сказал он. Ему не давали покоя слова, сказанные Ребусом: я всего лишь сыщик, такой же, как и вы. Но Ребусу удалось поймать детоубийцу, не так ли? И звание инспектора он заслужил именно благодаря материалам, собранным им по этому делу. Нет, Ребус просто скромничает, вот и все. А ты должен восхищаться им за это.

Через пару минут они, преодолев еще пятнадцать ярдов и выехав на небольшой перекресток, собрались свернуть в улочку со знаком «Проезд запрещен».

– Настало время немного похулиганить, – Флайт окинул улочку взглядом и резко повернул руль.

Вдоль одной стороны тротуара тянулись торговые ряды. Уличные торговцы оттачивали свое остроумие о равнодушие протекавшей мимо толпы. Никто не обращал ни малейшего внимания на машину, которая, нарушая все правила, ехала вниз по улице с односторонним движением, пока какой-то парень, тащивший тележку через проезжую часть, не перегородил им дорогу. В ту же минуту чей-то увесистый кулак постучал в окно со стороны водителя. Флайт опустил стекло, и в проеме появилась голова – круглая, неестественно розового цвета и к тому же совершенно лысая.

– Ты что задумал, чертов… – Слова застряли у парня в горле. – Ой, это вы, мистер Флайт… Не узнал вашу тачку.

– Привет, Арнольд, – тихо проговорил Флайт, внимательно наблюдая за медленным движением тележки, – как поживаешь?

Человек нервно рассмеялся:

– Я просто паинька, мистер Флайт.

Только тогда Флайт снизошел до того, чтобы повернуть голову в его сторону.

– Ну хорошо, – сказал он. Ребус никогда не думал, что эти два слова могут звучать столь угрожающе. – Продолжай в том же духе, – добавил Флайт, отъезжая.

Ребус вопросительно посмотрел на него, ожидая объяснений.

– Половые преступления, – сказал Флайт. – Оба раза дети. Психиатры говорят, что сейчас он в порядке, но я не уверен. В таких делах стопроцентной уверенности быть не может. Он работает здесь грузчиком вот уже несколько недель. Иногда подбрасывает мне кой-какие сведения. Вы же знаете, как это бывает.

Да уж, можно себе представить. Этот здоровенный детина был у Флайта в руках. Стоило ему только намекнуть кому-нибудь из торговцев о том, что он знает об Арнольде, тот не только потерял бы работу, но и получил бы хорошую взбучку. Может, он и вправду пришел в себя, став, как выражаются психиатры, «полноправным членом общества». Он заплатил за свои преступления и сейчас пытается встать на верный путь. И что? Полицейские, такие, как Флайт, например, и такие, как Ребус (что уж там скрывать!), теперь используют его прошлое против него, превращая его в доносчика.

– У меня около двух дюжин стукачей, – продолжал Флайт, – и конечно, не все такие, как Арнольд. Одни доносят из-за денег, другие – просто потому, что не могут держать рот на замке. Возможность дать важные сведения полиции помогает им возвыситься в собственных глазах, почувствовать, что они хоть что-то собой представляют. В таком месте, как это, просто пропадешь без надежной сети осведомителей.

Ребус молча кивнул, но Флайт, похоже, оседлал своего конька.

– С одной стороны, Лондон слишком велик для того, чтобы его контролировать. Но с другой стороны, он ничтожно мал. Все друг друга знают. Река делит город на северную и южную части, а они, конечно, словно две совершенно разные страны. Каждая часть живет обособленно – разные представления и идеалы, разные люди. В своем районе всех знаешь. Иногда я чувствую себя деревенским бобби на велосипеде… – Флайт взглянул на Ребуса, и тот снова кивнул. А про себя подумал: ну вот, опять эта старая песня о том, что Лондон больше, лучше, круче и важнее, чем все остальные города. Он уже сталкивался с подобным отношением, посещая курсы вместе с ребятами из Скотленд-Ярда или слыша рассказы тех, кто побывал в Лондоне. Флайт производил впечатление человека непредвзятого, а на деле оказался таким же, как все. Ребус и сам в свое время преувеличивал проблемы, с которыми сталкивается полиция в Эдинбурге, чтобы выглядеть более значительным и крутым.

И все же надо смотреть правде в глаза: работа в полиции – это прежде всего бумажная рутина и компьютеры. И только у одного смельчака хватит решимости прямо заявить об этом.

– Уже почти приехали, – сказал Флайт, – Килмор-роуд – третий поворот налево.

Килмор-роуд была частью промышленной зоны: ночью жизнь здесь полностью замирала. Затерянная в лабиринте маленьких улочек, она была расположена в двухстах метрах от станции метро. Ребусу всегда казалось, что станции метро можно встретить в оживленных местах в густонаселенных районах, но эта находилась на узенькой заброшенной улочке, вдали от автострады, автобусов или железнодорожного вокзала.

– Ничего не понимаю, – сказал Ребус.

Флайт в ответ лишь пожал плечами и покачал головой.

Одинокий прохожий, выходящий ночью из метро, непременно должен был миновать ряд пустынных улиц с завешанными окнами, из-за которых доносился вопль телевизоров. Флайт показал Ребусу другой маршрут, пролегающий через промышленную зону и раскинувшийся за ней пустырь – плоский и безжизненный, с одной стойкой ворот и парой оранжевых дорожных знаков, заменяющих недостающую стойку. С другой стороны пустыря высились три многоэтажных и несколько малоэтажных домов. Мэй Джессоп направлялась к одному из этих домов, в котором жили ее родители. Ей было девятнадцать, и у нее была неплохая работа, из-за которой ей частенько приходилось задерживаться в офисе; так что было уже десять часов вечера, когда родители по-настоящему заволновались. А еще через час в дверь постучали. Отец облегченно вздохнул и заторопился к двери. На пороге стоял детектив, который явился, чтобы сообщить им, что только что нашли тело Мэй.

Дальше в том же духе. Казалось, не было никакой связи ни между жертвами, ни между местом преступления, если не считать того, подчеркивал Флайт, что все убийства были совершены к северу от реки, подразумевая под «рекой» Темзу. Но что общего могло быть между проституткой, служащей и помощницей продавца в винном магазине? Ума не приложу, будь я трижды проклят, думал Ребус.

Третье убийство произошло в западной части района Северный Кенсингтон. Поскольку тело было найдено у железнодорожных путей, изначально расследование преступления взяла на себя транспортная полиция. Тело принадлежало Шелли Ричардс, сорока одного года, незамужней и безработной; на данный момент она была единственной цветной жертвой. Проезжая Ноттинг Хилл, Ладброук-Гроув [9] и Северный Кен (так Флайт называл Северный Кенсингтон), Ребус отметил одну бросающуюся в глаза деталь: улица, застроенная великолепными респектабельными особняками, вдруг уступала место трущобам – убогим, усеянным мусором дорожкам, домам с забитыми досками окнами и ютящимися на скамейках бродягами. Богачи и бедняки существуют бок о бок. В Эдинбурге – там все-таки соблюдается определенная дистанция. Но это… Просто немыслимо. Как сказал Флайт, «с одной стороны расовые мятежи, а с другой – дипломаты».

Место, где погибла Шелли Ричардс, было самым заброшенным и унылым. Ребус неловко сбежал вниз по железнодорожной насыпи, перевалился через кирпичную стену и спрыгнул на землю, перепачкав брюки зеленым мхом. Он попытался почистить их, но без особого успеха. Чтобы вернуться к машине, где его ждал Флайт, нужно было пройти под железнодорожным мостом. Шаги Ребуса отзывались гулким эхом, в то время как он старательно огибал лужи и кучи мусора. Внезапно он остановился и прислушался. Странный шум, похожий на чье-то тяжелое дыхание, словно мост над его головой испускает дух. Взглянув наверх, он увидел темные силуэты голубей, примостившихся на опорных балках и негромко воркующих. Так вот, значит, что это был за шум: воркование, а вовсе не дыхание. До него донесся внезапный раскат грома – по мосту промчался поезд, и голуби спорхнули со своего места, забив крыльями прямо над его головой. Ребус поежился и вышел на свет.

Затем они вернулись в Отдел по расследованию убийств, занимавший несколько комнат на верхнем этаже здания. Когда они с Флайтом зашли в самую большую комнату, Ребус подсчитал, что там суетилось никак не меньше двадцати мужчин и женщин. То, что он увидел, было типично для любого полицейского отдела, – офицеры говорили по телефонам или работали за компьютерами, клерки сновали от стола к столу с кипами бумаг. Копировальный аппарат в углу комнаты выплевывал новые порции бумаги, и двое грузчиков втискивали только что доставленный шкаф для документов рядом с тремя другими, уже стоявшими у стены. На другой стене висела подробная карта Лондона с отмеченными местами преступлений, соединенными полосками цветного скотча с пришпиленными рядом фотографиями и детальными описаниями. Оставшееся место на стене занимали график дежурств и диаграмма продвижения хода расследования. Казалось бы, все очень эффективно, но окружавшие Ребуса лица говорили ему об ином: каждый в этой комнате, как бы добросовестно он ни работал, втайне надеялся на Счастливый Случай.

Флайт сразу же настроился на деловую волну и забросал всех вопросами. Как прошло совещание? Что сказал Ламбет? Полицейская лаборатория расположена здесь, в здании, пояснил Флайт Ребусу. Есть какие-нибудь новости по поводу прошлой ночи? Что показал опрос жильцов? Интересно, здесь вообще кто-нибудь хоть что-нибудь знает?

В ответ они только пожимали плечами и качали головами. Они выполняли свою работу, не задумываясь, уповая на Счастливый Случай. А что, если его не будет? Ребус в случай не верил: каждый человек – кузнец собственного счастья.

Небольшой кабинет, примыкавший к главному офису, использовался как коммуникационный центр, откуда в Отдел убийств поступала свежая информация о расследовании. За этим кабинетом были расположены еще два, поменьше. В каждый кабинетик было втиснуто по три стола. Там работали старшие детективы. Оба кабинета были пусты.

– Садитесь, – сказал Флайт, снял трубку и начал набирать номер. В ожидании ответа он хмуро оглядывал стопку бумаг на лотке для входящих документов толщиной сантиметров в десять, которая появилась на его столе за это утро.

– Джино? Привет, – сказал он в трубку, – это Джордж Флайт. Не пришлешь ли мне сэндвичи? С салями и салатом. – Он взглянул на Ребуса, чтобы тот подтвердил его выбор. – С серым хлебом, пожалуйста, Джино. Лучше сделай четыре порции. Спасибо. – Он повесил трубку и набрал новый номер, на этот раз только две цифры, внутренний звонок. – У Джино тут кафе за углом, – объяснил он Ребусу, – он готовит потрясающие сэндвичи и к тому же организует доставку… О, привет. Это инспектор Флайт. Можно нам чаю? Средних размеров чайничек будет то, что надо. Мы в офисе. Сегодня нормальное молоко или опять это сухое дерьмо? Замечательно, спасибо. – Он положил трубку и раскинул руки, как верующий, узревший чудо. – Сегодня ваш счастливый день, Джон. Сегодня у нас в порядке исключения настоящее молоко.

– Так что теперь?

Флайт пожал плечами, потом похлопал ладонью по разбухшему лотку с входящими документами:

– Вы в любой момент можете почитать что-нибудь отсюда, чтобы быть в курсе дела.

– Боюсь, что чтение не принесет мне пользы.

– Напротив, – возразил Флайт, – оно поможет вам ответить на любой из нелепых вопросов, которые так любит задавать начальство. Какого роста была жертва? Какого цвета волосы? Кто нашел ее? Все ответы здесь.

– Ее рост был метр шестьдесят восемь, волосы каштановые. А что касается того, кто нашел ее, меня это волнует как прошлогодний снег.

Флайт рассмеялся, но Ребус даже не улыбнулся.

– Убийцы не появляются из воздуха, – продолжал он, – они вырастают… медленно, как хороший газон. А на это требуется время. Годы ушли на то, чтобы этот парень сделался таким, каков он сейчас. Чем он занимался все эти годы? Скорее всего, он холостяк, но у него наверняка есть работа. А может, даже он живет с женой и детьми. Кому-то наверняка должно быть хоть что-то известно. Может, его жена недоумевает по поводу того, куда он исчезает по ночам, или откуда на носках его ботинок появляется кровь, или куда исчезает ее кухонный нож…

– Ладно, Джон. – Флайт снова раскинул руки, на этот раз миролюбивым жестом. Ребус понял, что, увлекшись, заговорил слишком громко. – Не нервничайте, успокойтесь. Начнем с того, что, когда вы начинаете так болтать, я ни слова не могу разобрать, но мне кажется, я понял вашу мысль. Так что же нам делать?

– Обратиться за помощью к общественности. Нам необходима любая информация, которой располагают люди.

– К нам и так ежедневно поступают десятки телефонных звонков. Анонимные доброжелатели, психи, желающие излить душу; другие хотят настучать на соседа или на кого-то имеют зуб; возможно, у кого-то из них есть небезосновательные подозрения. У старшего суперинтенданта возьмут дюжину интервью в течение дня. Газеты, журналы, радио, телевидение… Мы сообщаем прессе все, что можем, а уж они несут наше слово в народ. У нас, черт возьми, самый лучший пресс-секретарь в стране, который работает не покладая рук, чтобы общественность знала, чем мы тут занимаемся.

В приотворенную дверь постучали, и в кабинет вошла женщина-констебль с подносом в руках. Она поставила поднос на стол Флайта и вышла.

– Разрешите за вами поухаживать? – спросил он, наливая чай в простые белые кружки.

– А как зовут вашего пресс-секретаря? – спросил Ребус. Он тоже знал одного пресс-секретаря, и она тоже была лучшей на своем месте; только не в Лондоне, разумеется, а там, в Эдинбурге…

– Кэт Фаррадэй, – отвечал Флайт, – инспектор Кэт Фаррадэй. – Он понюхал пакет с молоком, прежде чем налить себе в чашку. – Если вы побудете здесь еще какое-то время, то непременно с ней встретитесь. Она просто красотка, наша Кэт. Имейте в виду, если она услышит, что я так о ней говорю, она с меня голову снимет. – Флайт подавился смешком.

– …и на куски разрежет, – раздался чей-то голос из-за двери. Флайт вздрогнул и, пролив чай на рубашку, вскочил на ноги. Теперь дверь была открыта нараспашку и на пороге, опираясь на косяк, стояла платиновая блондинка со сложенными на груди руками и небрежно скрещенными ногами. Взгляд Ребуса был прикован к ее глазам, раскосым, как у кошки; из-за приподнятых уголков глаз лицо казалось уже, чем было на самом деле. У нее были тонкие губы, слегка тронутые ярко-красной помадой. Тяжелый металлический оттенок волос будто отражал внутреннюю суть этой женщины. Она была старше обоих присутствующих мужчин на несколько лет, и если не годы состарили ее, то, вероятно, злоупотребление косметикой. Ее лицо было морщинистым и одутловатым. Ребусу не нравились сильно накрашенные женщины, но большинство мужчин придерживалось иного мнения на этот счет.

– Привет, Кэт, – проговорил Флайт, пытаясь сохранить хотя бы видимость самообладания, – мы тут просто…

– …говорили обо мне. Понятно. – Она выпрямилась и прошла в комнату, протягивая Ребусу руку. – Вы, должно быть, инспектор Ребус, – сказала она, – я все о вас знаю.

– Неужели? – Ребус бросил вопросительный взгляд в сторону Флайта, однако тот не сводил глаз с Кэт Фаррадэй.

– Надеюсь, Джордж не слишком к вам придирается.

Ребус пожал плечами:

– Бывало и похуже.

Ее глаза сверкнули совсем уж по-кошачьи.

– Не сомневаюсь, – сказала она. А затем добавила, слегка понизив голос: – Будьте осторожны, инспектор. Далеко не все здесь так милы, как Джордж. А как бы вы себя чувствовали, если бы какой-нибудь лондонец начал совать нос в ваши дела, а?

– Кэт… – начал Джордж, – вовсе ни к чему…

Она подняла руку, призывая его к тишине:

– Это просто дружеский совет, Джордж. Как инспектор инспектору. Наши проблемы – это наши проблемы, не так ли? – Она взглянула на часы. – Я должна идти. У меня встреча с Пирсоном через пять минут. Было приятно познакомиться, инспектор. Пока, Джордж.

И она вышла из кабинета, не затворив за собой дверь и оставив в воздухе тяжелое облако духов. Несколько минут мужчины молчали. Ребус первым решился нарушить тишину:

– Если мне не изменяет память, вы сказали «красотка», Джордж? Напомните мне, чтобы отныне я никогда не позволял вам устраивать для меня свиданий вслепую.

Был самый разгар рабочего дня. Ребус сидел один в кабинете Флайта, глядя в блокнот, лежавший перед ним на столе. Держа ручку как барабанную палочку, он постукивал ею по краю стола, изучая имена, которые только что написал. Доктор Энтони Моррисон. Томми Уоткис.

Этих людей ему хотелось увидеть. Он провел жирную черту под каждым именем и написал еще два: Рона. Саманта. Их обеих ему тоже хотелось увидеть, но только по другой причине.

Флайт отбыл на нижний этаж, чтобы встретиться со старшим инспектором Лейном. Ребус на встречу приглашен не был. Он взял оставшийся кусочек сэндвича с салями, но после минутного размышления швырнул его в мусорное ведро. Слишком много соли. И вообще, из какого мяса делают эту самую салями? Ему захотелось еще чаю. Флайт вроде набирал один-восемь, чтобы заказать чай, но Ребус решил не рисковать, боясь невзначай выставить себя на посмешище. Будет здорово, если ему удастся пробиться к старшему суперинтенданту Пирсону.

Просто дружеский совет. От Ребуса не ускользнул смысл намека. Он скомкал свой список, бросил его в мусорное ведро следом за сэндвичем. Потом поднялся со стула и направился в главный офис. Он понимал, что должен действовать или хотя бы создавать видимость напряженной деятельности. Его заставили проехать четыреста миль в надежде, что он поможет в расследовании. Но чем? На данный момент он, хоть убей, не видел никаких пробелов в ходе расследования. Они делали все, что могли, но пока безрезультатно. Он был очередной соломинкой, за которую им пришло в голову ухватиться. Еще один шанс приблизить долгожданный Счастливый Случай.

Ребус изучал карту на стене, как вдруг кто-то окликнул его:

– Сэр?

Он обернулся и увидел одного из офицеров отдела.

– Да?

– К вам посетитель, сэр.

– Ко мне?

– Ну… Видите ли, вы сейчас единственный старший детектив в отделе, сэр.

Ребус немного подумал:

– Как его зовут?

Офицер заглянул в бумажку:

– Доктор Фрейзер, сэр.

Ребус еще немного подумал.

– Ладно, – сказал он наконец, направляясь в сторону своего крошечного офиса. – Можете впустить его через пару минут. – Он остановился. – Да, и принесите мне чаю, хорошо?

– Хорошо, – ответил офицер. Он подождал, пока Ребус не вышел из комнаты, потом повернулся к остальным, застывшим за своими столами с улыбками на лицах. – Этот Джок – просто придурок долбанутый, – во всеуслышание объявил он. – Напомните мне, чтобы я пописал в чайник перед тем, как подать ему.

Доктор Фрейзер оказалась женщиной. Более того, женщиной привлекательной. Когда она вошла в кабинет, Ребус даже привстал со своего места, приветствуя ее.

– Инспектор Ребус?

– Верно. А вы, должно быть, доктор Фрейзер?

– Да. – Она улыбнулась, обнажив ряд безупречных зубов, когда Ребус предложил ей присесть. – Но я должна кое-что объяснить.

Ребус кивнул. Он смотрел ей в глаза, опасаясь, что иначе его взгляд непроизвольно скользнет вниз, к ее изящным загорелым ногам – чулками она пренебрегала, – к краю кремовой юбки чуть выше колен, соблазнительно обтягивающей бедра. Одного взгляда было достаточно, чтобы по достоинству оценить ее гибкое тело. Высокая, почти с него ростом, с длинными голыми ногами. На ней был пиджак, подобранный в тон юбке, и простая белая блузка, оттененная ниткой жемчуга. На горле, прямо над жемчугом, был заметен небольшой тоненький шрам. Загорелое лицо, правильно очерченный рот, черные прямые волосы собраны сбоку и пышной волной падают на плечо. На коленях она держала небольшой изящный портфель из мягкой черной кожи и перебирала пальцами ручки, рассказывая Ребусу о себе.

– Вообще-то я не врач. – Ребус выразил легкое удивление. – Я доктор философии, преподаю психологию в колледже.

– И вы – американка, – сказал Ребус.

– На самом деле – канадка.

Да, он должен был догадаться. B ee акценте была слышна мягкая певучесть, отсутствовавшая у большинства американцев, и не было американской гнусавости, столь характерной для туристов, которые останавливаются на Принсес-стрит, чтобы сфотографироваться на фоне памятника Вальтеру Скотту.

– Простите, – сказал он, – так чем я могу быть вам полезен, доктор Фрейзер?

– Понимаете, утром я уже звонила в ваш отдел и объяснила, что меня заинтересовало дело Оборотня.

Теперь Ребус все понял. Еще одна чокнутая с какой-нибудь безумной идеей по поводу Оборотня. В Отделе убийств сразу смекнули, что к чему, и решили подшутить над ним, организовав эту встречу и заранее предупредив Флайта, чтобы тот вовремя смылся. Что ж, шутка удалась. У Ребуса всегда нашлось бы время для привлекательной женщины; и не важно, чокнутая она или нет. В конце концов, ему все равно нечем заняться, не так ли?

– Продолжайте, – сказал он.

– Я хочу попытаться составить портрет Оборотня.

– Портрет?

– Психологический портрет. Наподобие фоторобота, только он скорее будет отражать духовный облик, а не внешний. Мне приходилось заниматься исследованиями в этой области, и я думаю, что, используя ту же методику, смогу помочь вам лучше понять убийцу. – Она помедлила. – Что вы об этом думаете?

– Ума не приложу, зачем вам это надо, доктор Фрейзер.

– Может, я просто представитель вдохновленной общественности. – Она опустила глаза и улыбнулась. – Честно говоря, мне просто хотелось применить свои методы на практике. Пока мне удавалось экспериментировать только со старыми уголовными делами. Теперь я хочу взяться за текущее происшествие.

Ребус откинулся на стуле; вертя в пальцах ручку, сделал вид, что внимательно изучает ее. Когда он поднял глаза, то увидел, что доктор Фрейзер внимательно изучает его. Как-никак, она все-таки психолог. Он положил ручку на место.

– Это не игрушки, – проговорил он, – и здесь не лекционный зал. Четыре женщины мертвы, а маньяк бродит где-то на свободе, и мы сейчас заняты тем, что пытаемся отличить реальные следы убийцы от ложных. С какой стати мы должны уделять вам время, доктор Фрейзер?

Она зарделась, а ее скулы покрылись густым румянцем. Похоже, он застал ее своим вопросом врасплох. Ребусу тоже было нечего добавить, так что на какое-то время в комнате воцарилась тишина. У него пересохло во рту, а горло словно залили смолой. Где же чай?

И вдруг она заговорила:

– Все, что я хочу, это ознакомиться с материалами по делу.

Ребус не смог удержаться от сарказма:

– Всего-то навсего?! – Он похлопал рукой по внушительной стопке бумаг на лотке «для входящих». – Тогда нет проблем, это займет всего пару месяцев.

Она проигнорировала его слова, роясь в портфеле, а затем достала оттуда тоненькую оранжевую папку.

– Вот, – сухо проговорила она, – просто прочтите это. Это займет у вас всего двадцать минут. Это один из составленных мной портретов… Американский серийный убийца. Если вы скажете, что это не поможет вам ни идентифицировать преступника, ни попытаться понять, когда он нанесет очередной удар, будь по-вашему, я сразу же уйду.

Ребус взял папку. О, боже, подумал он, только не психология! Отношение… Подключение… Мотивация. Ребус был сыт по горло этой ерундой еще со времен учебного семинара для старших офицеров. И все-таки он не хотел, чтобы она уходила, не хотел, чтобы весь Отдел убийств потешался над ним за его спиной, не хотел оставаться один в этой комнате. Ребус взял папку, достал аккуратно переплетенный реферат объемом страниц в двадцать пять и начал читать. Она внимательно наблюдала за тем, как он читает. Может, ждала какого-нибудь вопроса? Ребус читал, высоко задрав подбородок, чтобы она не заметила складок обвисшей кожи на шее, и широко расправив плечи, чтобы его не слишком мощная грудь казалась хоть чуточку шире, поминая недобрым словом родителей за то, что не кормили его как следует, когда он был ребенком. Он вырос тощим как щепка, и когда в один прекрасный день начал набирать вес, то за счет жира на животе и ягодицах, а не за счет мускулатуры на руках и на груди.

Ягодицы. Грудь. Руки. Ему стоило больших усилий разбирать написанное, сознавая, что ее тело находится в поле его зрения, прямо над верхней кромкой листа. Он даже не знает, как ее зовут, а возможно, никогда и не узнает. Он нахмурил брови, сделав вид, что погружен в глубокие раздумья, и прочел первую страницу до самого конца.

К пятой странице он заинтересовался, а к десятой пришел к выводу, что, безусловно, здесь что-то есть. Конечно, много умозрительного, сознайся, Джон, все построено на догадках, но все же из некоторых моментов она смогла сделать весьма впечатляющие выводы. И он догадывался почему: она мыслила иначе, нежели детектив. И все же, как ни крути, они плыли в одной лодке и иногда их идеи соприкасались. В худшем случае это будет еще один тупик. А в лучшем… Он сможет в полной мере насладиться обществом приятной женщины во время своего пребывания в Лондоне. Да, именно, обществом приятной женщины! Это напомнило ему о необходимости позвонить своей бывшей жене и договориться о встрече. Он быстро пробежал глазами последние страницы.

– Хорошо, – проговорил он, закрыв реферат, – очень интересно.

Она оживилась:

– И полезно?

Он помедлил с ответом:

– Возможно.

Но она, видимо, ожидала услышать нечто большее.

– Этого достаточно для того, чтобы разрешить мне поохотиться на Оборотня?

Он медленно, раздумчиво кивнул, и ее лицо осветилось улыбкой. Ребус не мог не улыбнуться в ответ. В тот самый момент раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказал Ребус.

Это был Флайт. В руках он держал поднос, залитый чаем.

– Кажется, вы заказывали напитки, – сказал он. Потом бросил взгляд на доктора Фрейзер и остолбенел. Выражение его лица привело Ребуса в восторг. – Боже мой, – произнес Флайт, переводя глаза с женщины на Ребуса, а потом снова на женщину. Он явно не сразу сообразил, что должен как-то объяснить свое поведение. – Они сказали мне, что ты тут не один, но они не… То есть я не… Я не знал… – Он запнулся и застыл с открытым ртом, потом поставил поднос на стол и только тогда повернулся к доктору Фрейзер. – Я инспектор Джордж Флайт, – представился он, протягивая руку.

– Доктор Фрейзер, – отвечала она, – Лиза Фрейзер.

Когда их руки встретились, Флайт бросил многозначительный взгляд в сторону Ребуса. Ребус, чувствуя, что постепенно осваивается в столице, весело, не спеша ему подмигнул:

– Вот вам и «боже мой».

Уходя, она оставила ему две книги. Одна, «Мышление серийного убийцы», представляла собой сборник статей нескольких ученых. Туда входила работа под названием «Скрепляя сделку: варианты мотивации поведения серийного убийцы». Автор – Лиза Фрейзер, Лондонский университет. Лиза. Очень милое имя. Хотя никакого упоминания о докторской степени. Другая книга, написанная гораздо более тяжелым языком, была перенасыщена картами, графиками и диаграммами. Называлась она «Случаи массовых убийств». Автор – Джеральд Кью Макноти.

Макноти? Это, должно быть, какая-то шутка. Но на обложке было написано, что профессор Макноти, будучи канадцем по происхождению, преподает в Колумбийском университете. Ребус никак не мог взять в толк, какое имя могло скрываться за инициалом «Кью». Остаток рабочего дня он провел в офисе, листая книги, уделив особое внимание эссе Лизы Фрейзер (которое он прочел дважды) и главе в книге Макноти, называвшейся «Виды увечий». Он выпил кофе, чаю и две банки апельсиновой шипучки, но, несмотря на это, когда он начал читать, у него пересохло во рту. Погружаясь с головой в эти ужасы, он чувствовал себя перепачканным грязью, от которой будет не так-то просто отмыться. Когда он вышел в туалет в четыре пятнадцать, в главном офисе уже никого не было. Но Ребус этого не заметил. Его мысли бродили где-то далеко-далеко.

Флайт, оставивший его наедине с самим собой практически на весь день, вернулся к шести часам.

– Как насчет того, чтобы пропустить стаканчик? – Ребус покачал головой. Флайт присел на краешек стула. – Что-то случилось?

Ребус махнул рукой в сторону книг. Флайт прочел название той, что лежала сверху.

– Да уж, – сказал он, – не самое приятное в мире чтение, как я погляжу, верно?

– Дело не в этом. Просто это… Зло.

Флайт кивнул:

– Не вешайте нос, Джон. Иначе им все сойдет с рук. Если все так ужасно, мы станем бояться взглянуть правде в глаза, и тогда он будет уверен, что убийство сойдет ему с рук. Или кое-что похуже…

Ребус поднял голову:

– Что может быть хуже убийства?

– Много чего… Что скажете о парне, который пытает и насилует шестимесячного ребенка, снимая все это на видео, чтобы потом продемонстрировать таким же извращенцам?

– Вы шутите, – едва слышно выдавил Ребус, сознавая, что Флайт говорит серьезно.

– Это случилось три месяца назад, – продолжал тот, – мы не поймали ублюдка, но в Скотленд-Ярде осталась кассета – и другие интересные вещицы. Вы когда-нибудь видели порнофильм с педофилами в главных ролях? – Ребус устало покачал головой. Флайт наклонился к нему так, что их головы почти соприкасались. – Не обижайтесь на меня, Джон, – тихо проговорил он, – это делу не поможет. Вы в Лондоне, а не у себя в Шотландии. Здесь даже на втором этаже автобуса средь бела дня небезопасно, не говоря уж о тропе у берега реки, когда стемнеет. И никто этого не видит. Лондон одаривает нас шкурой носорога и временной слепотой. Но мы – вы и я – не можем позволить себе оставаться слепыми. Однако вполне можем позволить себе пропустить стаканчик время от времени. Так вы идете?

Он уже был на ногах и нетерпеливо потирал руки. Лекция закончена. Ребус кивнул и медленно встал.

– Только недолго, ладно? – сказал он. – У меня встреча сегодня вечером.

На встречу пришлось добираться в переполненном метро. Он посмотрел на часы: половина восьмого. Неужели час пик никогда не кончится? В вагоне пахло уксусом и чем-то затхлым. Трое юношей слушали музыку в стереонаушниках; однако это персональное развлечение превратилось в общественное: рев музыки перекрывал грохот несущегося поезда. Ребуса окружали абсолютно пустые лица. Флайт был прав, говоря о временной слепоте. Они закрывают глаза, чтобы не видеть то, что их окружает, чтобы избежать столкновения с монотонностью, клаустрофобией, невыносимой агонией происходящего.

Ребус был изнурен и подавлен. И все же он был туристом, и поэтому даже эти чувства следовало смаковать. Вояж в подземке вместо скучной поездки в такси. К тому же его предупреждали, что таксисты дерут безбожно, и он, сверившись с путеводителем, выяснил, что искомая улица находится в двух шагах от станции метро.

Так Ребус путешествовал по подземелью, изо всех сил стараясь не выглядеть полным идиотом, не глазеть на музыкантов и попрошаек, не задерживаться в битком набитом туннеле, чтобы разглядеть рекламный плакат. Какой-то бродяга вошел в вагон и, когда двери закрылись и поезд тронулся, начал что-то бессвязно бормотать, но его аудитория застыла в немом оцепенении, не видя его в упор, пока на следующей остановке он, обескураженный, не вывалился на платформу. Сквозь шум двигателя Ребус услышал его голос из соседнего вагона. Жутковатая это была пьеса; и актером в ней был не бродяга, а пассажиры – погруженные в себя, равнодушные, безучастные. Интересно, а что они сделают, если на их глазах начнется драка? Или если какой-нибудь здоровяк стащит кошелек у туриста? Скорее всего, ничего. В этой среде не было ни добра, ни зла; здесь был абсолютный духовный вакуум, а для Ребуса это было страшнее всего.

Но он утешал себя тем, что каждая красивая женщина напоминала ему о Лизе Фрейзер. В переполненном вагоне на Центральной линии толпа прижала его к молоденькой блондинке. Ее блузка была расстегнута до самых грудей, и Ребус, глядя на нее сверху вниз, не мог отвести глаз от соблазнительных выпуклостей. Она оторвалась от своей книжки и поймала его взгляд. Ребус отвернулся, смутившись, чувствуя ее испепеляющий взор на своей щеке.

Каждый мужчина – насильник: кто-то уже говорил об этом. Следы соли… следы зубов на… Поезд замедлил ход, а затем остановился: Майл-энд, его остановка.

Блондинка вышла вместе с ним. Он подождал на платформе, пропуская ее вперед (сам не зная, зачем он это делает), а потом заторопился наверх, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Глотнуть выхлопных газов, если быть точным. Три ряда машин застыли в пробке: результат неудачной попытки тягача с полуприцепом выехать задом из ворот какого-то здания. Два раздраженных констебля пытались распутать этот гордиев узел. Ребуса впервые поразило то, как нелепо выглядят их высокие круглые форменные фуражки (служащие отличной мишенью на футбольных матчах). Плоские шотландские фуражки куда более практичны.

Ребус мысленно пожелал констеблям удачи и направился в Гидеон-парк, бывший на самом деле не парком, а улицей, в поисках номера семьдесят восемь – трехэтажного здания, в котором, согласно количеству звонков у входа, каким-то непостижимым образом помещалось четыре квартиры. Он нажал на второй снизу звонок и подождал ответа. Дверь открыла высокая худенькая девочка-подросток с выкрашенными в черный цвет волосами и тремя сережками в каждом ухе. Она улыбнулась и неожиданно обняла его.

– Привет, пап, – сказала она.

Саманта Ребус провела отца по узенькой лестнице на второй этаж в квартиру, где жила с матерью. Если, увидев дочь, Ребус был поражен тем, как она изменилась, то, увидев бывшую жену, он просто не узнал ее. Она никогда не выглядела так хорошо. И хотя в ее волосах были заметны седые пряди, они были коротко, по-современному острижены. Ее лицо было покрыто легким загаром, а глаза молодо блестели. Они посмотрели друг на друга – молча, без слов, а затем быстро обнялись.

– Джон.

– Рона.

В ожидании его прихода она читала книгу. Он взглянул на обложку: «На маяк» Вирджинии Вульф. «Хотя мне больше по душе Том Вулф», – сказала она. Гостиная была маленькой, даже тесной, но благодаря умело развешанным полкам и настенным зеркалам создавался эффект пространства. Ребус испытывал странное чувство, видя знакомые вещи (стул, чехол для диванной подушки, лампу), вещи из его жизни с Роной, в этой крошечной каморке, в то же время воздавая должное внутреннему убранству и уюту жилища. Потом они сели пить чай. Ребус пришел не с пустыми руками: он принес пластинки Саманте и шоколад Роне. Женщины приняли подарки, обменявшись многозначительными взглядами.

Женщины… Саманта давно уже перестала быть ребенком. Несмотря на то, что ее фигура еще оставалась по-детски неразвитой, ее движения, жесты, выражение лица стали вполне взрослыми.

– Прекрасно выглядишь, Рона.

Она помедлила, оценивая его комплимент.

– Спасибо, Джон, – проговорила она наконец. Он подметил, что она не ответила ему: «И ты тоже». Мать и дочь снова обменялись полными взаимного понимания взглядами. Будто за время своего общения они выучились телепатии – так что в течение всего вечера Ребусу приходилось поддерживать разговор, судорожно заполняя неловкие паузы.

Но все это не имело значения. Он рассказывал об Эдинбурге, стараясь не упоминать о службе. Это было непросто, ибо служба в полиции заполняла всю его жизнь. Рона расспрашивала об общих друзьях, и он был вынужден признать, что никого из них не видел. Она говорила о своей преподавательской работе, о столичных ценах на недвижимость. (При этом Ребус сделал вид, что не услышал в ее тоне намека на то, что он, по идее, должен бы позаботиться о более просторной квартире для дочери и бывшей жены. В конце концов, это она потребовала развода, сославшись на единственную причину: по ее словам, она «полюбила мужчину, а вышла замуж за его работу».) Потом Саманта рассказала ему, что учится на секретаршу.

– На секретаршу? – переспросил Ребус, пытаясь выразить заинтересованность. Саманта ответила ему весьма холодно:

– Я уже упоминала об этом в одном из своих писем.

– Да-да…

Снова повисла неловкая пауза. Ребус хотел выпалить: я читал твои письма, Сэмми! Я проглатывал их! И мне стыдно, что я так редко отвечал тебе, но ты ведь знаешь, как я плохо пишу, сколько времени у меня это занимает и как мало остается досуга и сил. Столько преступлений, которые надо раскрыть, столько людей, которые зависят от меня…

Но он, разумеется, ничего не сказал. Женщины сделали вид, будто ничего не произошло, и вновь потекла пустая вежливая беседа. Светская беседа в крошечной гостиной неподалеку от Бау-роуд. Беседа обо всем и ни о чем. Невыносимо. Просто невыносимо. Ребус положил ладони на колени и расправил пальцы, приняв позу человека, который в любой момент готов уйти. Что ж, было приятно повидаться, но меня уже ждут в отеле накрахмаленная постель, холодильник с напитками и автоматическая чистилка ботинок. Он начал подниматься, как вдруг позвонили в дверь. Два коротких, а затем два длинных звонка. Саманта бросилась открывать. Рона улыбнулась.

– Кенни, – объяснила она.

– Кто?

– Молодой человек Саманты… на данный момент.

Ребус медленно кивнул. Все понимающий отец. Сэмми шестнадцать. Она бросила школу. Учится на секретаршу в колледже. У нее не приятель, а «молодой человек».

– А как насчет тебя, Рона? – спросил он.

Она открыла рот, но топот поднимающихся по лестнице ног помешал ей. В комнату ворвалась Саманта с пылающим лицом, держа за руку своего молодого человека. Ребус инстинктивно вскочил.

– Папа, это Кенни.

Кенни был облачен в черную кожаную куртку на «молнии», черные кожаные штаны и ботинки, доходившие чуть ли не до колен. Когда он двигался, кожа громко скрипела. В руке он держал перевернутый мотоциклетный шлем, из которого торчали пальцы черных кожаных перчаток. Два пальца выдавались вперед. Казалось, они показывали прямо на Ребуса. Кенни высвободил руку из цепких коготков Саманты и протянул ее Ребусу:

– Здрасьте.

У него был довольно грубый голос и уверенный тон. Прямые черные волосы, разделенные пробором, и редкие прыщики на шее и на щеках, покрытых вчерашней щетиной. Ребус нехотя пожал его горячую руку.

– Привет, Кенни, – проговорила Рона. И добавила специально для Ребуса: – Кенни работает курьером на мотоцикле.

– О, – проговорил Ребус, снова опускаясь в кресло.

– Ага, верно, – воодушевился Кенни, – я работаю в Сити. – Он повернулся к Роне. – Сегодня у меня был удачный день, Рона, – сказал он и подмигнул. Рона ласково ему улыбнулась. Этот «молодой человек», этот молокосос неполных восемнадцати лет (такой взрослый, такой искушенный по сравнению с Самантой), очевидно, покорил сердце мамаши, равно как и дочки. Он опять повернулся к Ребусу с видом победителя:

– Если повезет, у меня меньше сотни в день не выходит. Конечно, во времена Большого Взрыва было еще лучше. Тогда образовалось много новых фирм, и все выпендривались, типа «мы самые крутые». И все-таки, я считаю, можно и сейчас кой-чего добиться, если не бояться шевелить задницей. Зато люди знают, что на меня можно положиться. Многие клиенты знают меня по имени. Это показывает, что я на правильном пути. – Он плюхнулся на софу рядом с Самантой, и все они уставились на Ребуса, ожидая, что он что-нибудь скажет.

Он знал, чего они от него ждут. Кенни бросил ему вызов: только попробуй теперь скажи мне что-нибудь поперек. Интересно, что он от него хочет, этот недомерок? Чтобы Ребус погладил его по головке? Или дал торжественное разрешение лишить Саманту девственности? Пару советов, как избежать дорожных пробок? Как бы то ни было, Ребус не собирался так легко сдаваться.

– Не очень-то полезно для легких, – сказал он, – все эти выхлопные газы.

Кенни слегка растерялся. Такого поворота он явно не ожидал.

– Я поддерживаю себя в форме, – ответил он. Ремарка Ребуса задела его за живое.

Неплохо, подумал Ребус. Я могу достать этого маленького ублюдка. Он знал, что Рона буравит его взглядом, умоляя остановиться. Но Ребус сосредоточил свое внимание на Кенни.

– У такого паренька, как ты, наверняка большие планы на будущее.

Кенни моментально оживился.

– Ага, – проговорил он, – я даже подумываю о том, чтобы открыть собственное дело. Все, что для этого нужно…

Он замолчал, не сразу осознав, что Ребус назвал его «пареньком», словно он все еще носит шортики и школьную шапочку. Но уже было слишком поздно пытаться что-то исправить, слишком поздно. Ему пришлось продолжать в том же духе, однако теперь его слова звучали как наивные разглагольствования и пустые мечты. Этот легавый, должно быть, долбаный Джок, но такой же вкрадчивый, словно какой-нибудь старый хрыч из Ист-Энда. С ним надо держать ухо востро. А сейчас? Этот Джок, этот кретин в дурацком прикиде, купленном в дешевом универмаге, ударился вдруг в воспоминания о том, как в юности работал мальчиком на побегушках в бакалейной лавке. Он разъезжал по окрестностям на своем тяжелом черном велосипеде с прямоугольной металлической корзиной, приделанной над передним колесом. В корзину помещалась коробка с товарами, и ему оставалось только крутить педали, выполняя очередной заказ.

– …Я воображал, что я богач, – говорил Ребус, по всей видимости приближаясь к кульминации своего рассказа, – но когда я захотел заработать побольше, я понял, что не так-то это просто. Нужно было подождать, пока я подрасту и смогу устроиться на настоящую работу. Но мне так нравилось гонять на велосипеде, выполняя поручения и доставляя заказы старичкам. Иногда они даже баловали меня чаевыми, давали мне яблочко или банку джема.

В комнате воцарилась мертвая тишина. На улице взвыла полицейская сирена. Ребус откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. По его лицу бродила сентиментальная улыбка. И тогда до Кенни дошло: Ребус сравнивает их! Его глаза расширились. Главное, что все давно это поняли. Рона поняла. Сэм тоже. Да он сейчас по стенке размажет этого легавого. Плевать, что он папаша Сэм. Но он сдержал себя и упустил нужный момент. Рона встала, чтобы приготовить еще чаю, и большой ублюдок тоже поднялся со словами, что ему пора идти.

Все произошло так быстро. Кенни все еще никак не мог врубиться, и Ребус прекрасно это видел. Этот жалкий тупой недоносок пытался понять, куда его Ребус, фигурально выражаясь, послал. Ребус знал ответ на этот вопрос: туда, где ему место. Рона, конечно, возненавидела его за это, да и Саманта выглядела слегка обалдевшей. Ну и черт с ними. Он выполнил свой долг, отдал дань уважения. Больше он их не побеспокоит. Пусть себе живут в своей клетушке с этим… молодым человеком, этим прыщавым недоумком. У Ребуса есть дела поважнее. Почитать книги. Сделать кое-какие записи. Впереди напряженный день. Сейчас десять. В одиннадцать он будет в отеле. Ему необходимо выспаться. Восемь часов сна за последние два дня. Не удивительно, что он на всех набрасывается. Он просто переутомился.

Ему стало немного стыдно. Кенни был слишком легкой мишенью. Поддавшись собственному негодованию, он попытался прихлопнуть муху бетонной плитой. Негодованию, Джон, или просто-напросто ревности? Нет, это слишком сложно для смертельно уставшего человека. Для такого человека, как Ребус. Завтра. Завтра, быть может, он сможет ответить на некоторые вопросы. С завтрашнего дня он намерен начать отрабатывать свое проживание в Лондоне. С завтрашнего дня все должно пойти по-другому.

Он снова потряс руку Кенни и заговорщически подмигнул ему на прощанье. Рона проводила его до входной двери. Они вышли в холл, оставив Кенни с Самантой в гостиной за закрытой дверью.

– Не беспокойся, – сказал Ребус, – я сам найду дорогу.

Он начал спускаться вниз по лестнице. Если он не поторопится, Рона непременно затеет с ним спор. А какой в этом смысл?

– Присматривай лучше за Лотарио! [10]– крикнул он снизу, не в силах удержаться от прощальной колкости.

Уже на улице он вспомнил, что Рона всегда была неравнодушна к молоденьким мальчикам. Может, и она… Нет, это недостойная мысль.

– Прости меня, боже, – сказал Ребус, решительно направляясь в сторону подземки.

Что-то пошло не так.

Совершив первое убийство, она испытала ужас, ее мучило чувство вины. Она просила прощения, клялась, что больше не будет убивать.

Но прошел месяц. Ее не нашли. Она слегка воспряла духом, и в ней снова проснулся голод. И она совершила второе убийство. Оно насытило ее на целый месяц. Так и пошло. Но теперь, спустя сутки после четвертого раза, она снова почувствовала непреодолимое желание убивать. Это желание было острым и сильным, как никогда. Конечно, убийство опять сойдет ей с рук. Но игра становится опасной. Прошло еще слишком мало времени. Полиция идет по горячим следам. Общественность взбудоражена. Если она убьет сейчас, то отступит от собственной модели поведения и тем самым даст в руки полицейским ниточку, которую не сможет отследить.

Существует только одно решение. Неверное: она знает, это решение совсем неверное. Она находится не в своей квартире, нет. Но она все равно это сделала. Она отперла дверь и вошла в галерею. Там, на полу, лежало связанное тело. Это тело она спрячет. Полицейские не смогут его найти. Она сознавала, что на этот раз ей придется с ним повозиться. Зато у нее будет больше времени для веселья. Да, нужно спрятать тело, вот и все дела. Это логово – вот ответ на вопрос. И никто его не найдет. В конце концов, это частная квартира, а не общественное место. И бояться не надо. Она обошла тело кругом, наслаждаясь тишиной. Потом поднесла к глазу объектив «Полароида».

– Улыбочку, пожалуйста, – говорит она, щелкая затвором.

Потом ее осеняет новая мысль. Она вставляет новую кассету в фотоаппарат и фотографирует одну из картин, пейзаж. Она уничтожит его, разрежет на мелкие кусочки, как только закончит играть со своей новой игрушкой. Но теперь у нее есть фотография этой картины. На память. Она наблюдает за тем, как изображение проявляется на пластинке, и вдруг начинает неистово царапать поверхность; изображение размазывается, становится неразличимым. Господи, мамочка убила бы ее за это.

– Сука, – говорит она, отворачиваясь от стены с картинами. Ее лицо искажено обидой и гневом. Она берет ножницы и приближается к своей игрушке, встает перед ней на колени, крепко захватывает одной рукой голову и подносит ножницы к лицу, прямо к самому носу. – Сука, – повторяет она, а потом принимается аккуратно чикать ножницами в ноздрях. Ее руки дрожат. – Длинные волосы в носу, – причитает она, – это так неприлично, так неприлично…

Потом она снова встает с колен и подходит к противоположной стене, берет баллончик с краской и энергично его встряхивает. Эта стена – она называет ее «стена Диониса» – вся сплошняком покрыта надписями, сделанными черной краской: СМЕРТЬ ИСКУССТВУ, УБИЙСТВО – ЭТО ИСКУССТВО, ЗАКОНЫ – ДЕРЬМО, К ЧЕРТУ БОГАТЫХ, ДА ЗДРАВСТВУЮТ БЕДНЫЕ. Она обдумывает, что бы еще такое написать на оставшемся месте. Потом щедро распыляет краску по стене.

– Вот это искусство, – говорит она, глядя через плечо на «стену Аполлона» с картинами в рамах, – вот это чертово искусство, будь оно проклято.

Она замечает, что глаза куклы открыты, и бросается к ней, приближая свое лицо к лицу куклы. Глаза снова закрываются. Она осторожно пытается приоткрыть веки пальцами. Их лица так близки, они почти соприкасаются. Этот момент всегда так сокровенен. Ее дыхание учащается. Дыхание куклы тоже. Рот куклы, намертво заклеенный куском липкой ленты, пытается что-то сказать. Ее ноздри расширяются.

– К черту искусство, – шепчет она кукле, – будь оно проклято.

В ее руке опять оказываются ножницы, и она вонзает лезвие в левую ноздрю кукле.

– Длинные волосы в носу, Джонни, это так неприлично, так неприлично… – Она замирает, прислушиваясь к чему-то, словно обдумывая собственные слова. Наконец кивает. – Это точно, – говорит она, улыбаясь, – это точно…

Погоня за Оборотнем

Ребуса разбудил телефонный звонок. Сначала он никак не мог понять, откуда доносится звон, и только потом догадался, что телефон висит на стене, прямо у него над головой. Он вскочил и неловко завозился с трубкой.

– Да?

– Инспектор Ребус? – осведомился чей-то бодрый голос. Сначала он не узнал его. Нащупал на ночном столике часы (принадлежавшие еще его отцу) и уставился на исцарапанный циферблат. Было только семь пятнадцать. – Я вас разбудила? Простите. Это Лиза Фрейзер.

Ребус моментально оживился. По крайней мере, оживился его голос. Хотя инспектор все еще сидел сгорбившись на кровати, его голос бодро проговорил:

– Здравствуйте, доктор Фрейзер. Чем я могу быть вам полезен?

– Я тут изучала материалы по делу Оборотня, которые вы мне дали. Работала почти всю ночь напролет, по правде говоря. Просто не могла уснуть. Это дело так захватило меня. У меня уже есть кое-какие предварительные соображения на этот счет.

Ребус дотронулся до еще теплой постели. Как давно он не спал с женщиной? Как давно он просыпался после ночи любви, ни о чем не жалея?

– Понятно, – сказал он.

Она рассмеялась. Ее смех был похож на переливчатый звон колокольчиков.

– О, инспектор, простите, я вас разбудила. Я перезвоню попозже.

– Нет-нет, все нормально, правда. Вы просто застали меня врасплох, но это не страшно. Мы можем встретиться и поговорить о том, что вы там нашли?

– Конечно.

– Сегодня, правда, я немного занят… А как насчет ужина?

– Это было бы здорово. Где?

Ребус почесал спину.

– Не знаю… Это ваш город, а не мой. Я ведь турист, или вы забыли?

Она снова рассмеялась:

– Я тоже не совсем здешняя, но я поняла ваш намек. Что ж, в таком случае ужин я беру на себя, – твердо сказала она. – И мне кажется, я знаю вполне подходящее место. Я зайду за вами в отель. Семь тридцать?

– Буду ждать с нетерпением.

Какое приятное начало дня, подумал Ребус, ложась обратно в постель и взбивая подушку кулаком. Но стоило ему только закрыть глаза, телефон снова зазвонил.

– Да?

– Я у стойки портье, а ты – ленивый сукин сын. Быстро спускайся вниз, чтобы я смог записать свой завтрак на твой счет.

Клик. Бр-р. Ребус кинул трубку на рычаг и со стоном выполз из постели.

– Ты чего так долго?

– Не думаю, что официанты пришли бы в восторг, увидев голого постояльца в обеденном зале. Вы сегодня рано.

Флайт пожал плечами:

– Дел невпроворот.

Ребус заметил, что Флайт неважно выглядит. Его бледность и черные круги под глазами объяснялись не только недостатком сна. Кожа на лице обвисла так, словно какие-то магниты на полу оттягивали ее вниз. Но он понимал, что и сам выглядит не лучшим образом. Судя по всему, он умудрился простудиться в ванной комнате: побаливала голова и саднило горло. Неужели это правда, что в больших городах люди чаще болеют? В одной из статей, которые ему дала Лиза Фрейзер, утверждалось, что, как правило, серийные убийцы являются продуктом своей среды. Ребус воздерживался от каких-либо комментариев по этому поводу, но чувствовал, что в его носу скопилось больше слизи, чем когда-либо. Надо проверить, достаточно ли у него с собой носовых платков.

– Дел невпроворот, – повторил Флайт.

Они сели за столик. В столовой было тихо, и официантка быстро приняла у них заказ.

– Чем планируешь заняться сегодня? – Флайт спросил об этом только для поддержания разговора, но у Ребуса уже были свои планы, и он не преминул ухватиться за вопрос.

– Ну, во-первых, я бы очень хотел познакомиться со стариком Марии Уоткис, Томми. – Флайт улыбнулся и опустил глаза. – Просто чтобы удовлетворить собственное любопытство, – продолжал Ребус. – И еще мне хотелось бы поговорить с зубным патологоанатомом, доктором Моррисоном.

– Что ж, я знаю, где их найти, – ответил Флайт, – что дальше?

– Это все, пожалуй. Этим вечером я встречаюсь с доктором Фрейзер… – Флайт взглянул на Ребуса с любопытством, его глаза одобрительно расширились. – Собираюсь побеседовать с ней насчет психологического портрета убийцы.

– Ну да, – неуверенно проговорил Флайт.

– Я читал книги, которые она мне дала. Мне кажется, в этом методе что-то есть, Джордж. – Ребус осторожно назвал Флайта по имени, но тот, казалось, ничего против этого не имел.

Принесли кофе. Флайт налил себе чашку и, осушив ее одним глотком, почмокал губами.

– Не думаю, – сказал он.

– Не думаешь что?

– Не думаю, что в этой психологической фигне что-то есть. Сплошные догадки и никаких научных обоснований. Я предпочитаю нечто более ощутимое. Зубной патологоанатом – вот это по-настоящему ощутимо. Это то, что можно…

– Укусить? – улыбнулся Ребус. – Шутка не очень удачная, но я все равно не согласен. Когда в последний раз патологоанатом назвал точное время смерти? Они вечно увиливают от прямого ответа.

– Однако они имеют дело с фактами, уликами, а не с какими-то умозрительными теориями.

Ребус откинулся на стуле. Он вспомнил мистера Рэйберна, героя прочитанного когда-то романа Диккенса «Наш общий друг», школьного учителя, которому были нужны только факты, и ничего кроме фактов.

– Брось ты, Джордж, – сказал он, – на дворе двадцатый век.

– Правильно, – отвечал Флайт, – а это значит, что мы уже не верим гадалкам и прорицателям. – Он снова взглянул на Ребуса. – Или я не прав?

Ребус помедлил с ответом, наливая себе еще кофе. Он почувствовал, как разгораются его щеки. Неужели он краснеет? Так всегда бывало, когда он спорил: даже легких размолвок подчас было достаточно. И поэтому следующую фразу он постарался произнести негромким размеренным тоном:

– Что ты имел в виду?

– Я имел в виду то, что полицейская работа – это кропотливый труд, Джон. – (Все еще по имени; и то хорошо, подумал Ребус.) – С наскока здесь ничего не получится. Я хочу сказать… не позволяй своей головке думать за тебя.

Ребус хотел было возразить, но промолчал, не уверенный, что правильно понял Флайта. Заметив это, Флайт улыбнулся.

– Игра слов, – пояснил он, – голова, головка члена. Или пениса. Не важно. Я просто хочу предупредить тебя, чтобы ты не позволял хорошенькой женщине влиять на твои профессиональные решения.

Ребус сообразил, что возражать бессмысленно. Высказав все, что он думает, Флайт успокоился. Что ж, может быть, он и прав. Может, Ребус хотел увидеться с Лизой Фрейзер не по делу, а просто потому, что она Лиза Фрейзер? И все-таки он обязан заступиться за нее.

– Слушай, – сказал он, – как я уже говорил, я прочел книги, которые она мне дала, и там есть кое-что заслуживающее внимания.

Флайт изобразил на лице гримасу сомнения, лишь подстегнувшую энтузиазм Ребуса. Увлекшись собственным рассказом, Ребус все же понимал, что Флайт сыграл с ним ту же шутку, что и он сам сыграл вчера вечером с посыльным Кенни. Но было слишком поздно: он должен был доказать правоту Лизы Фрейзер, да и свою тоже, хотя многое из прочитанного и ему-то казалось полным бредом, не говоря уж о Флайте.

– Мы имеем дело с человеком, который ненавидит женщин. – Флайт изумленно посмотрел на него, словно это было настолько очевидно, что об этом и говорить-то не следовало. – Или, – поспешно добавил Ребус, – который мстит женщинам то ли потому, что слишком слаб, то ли потому, что боится вымещать свою злобу на мужчинах. – Флайт согласился с такой возможностью кивком головы. – Как правило, так называемые серийные убийцы – люди консервативных убеждений, – продолжал Ребус, не замечая, как его рука бессознательно сжимает нож для масла, – это очень амбициозные, но вместе с тем глубоко разочарованные субъекты. Они чувствуют себя отторгнутыми вышестоящим классом и поэтому нацеливаются на него.

– Что-что? Проститутка, помощница продавца, служащая в конторе? Они что, принадлежат к одному классу? Ты хочешь сказать, что социальный статус Оборотня ниже, чем социальный статус шлюхи? Брось, Джон!

– Это просто общее правило, – настаивал Ребус, в глубине души желая, чтобы этого разговора вовсе не было. Он продолжал крутить нож в руке. – Вспомни, один из первых серийных убийц был французским дворянином… – Его голос начал потихоньку слабеть, а Флайт – терять терпение. – Я просто повторяю то, что прочел вчера. Пойми, университетские умники пишут вовсе не бессмысленные вещи, просто нам пока слишком мало известно о личности Оборотня, чтобы применить их теории на практике.

Флайт допил вторую чашку кофе.

– Ну, продолжай, – сказал он без особого энтузиазма. – Что еще написано в этих заумных книгах?

– Некоторые серийные убийцы жаждут огласки, – сказал Ребус. Он помедлил, вспомнив об одном убийце, который издевался над ним пять лет назад, водя его за нос и заставляя играть по своим правилам. – Если Оборотень даст нам о себе знать, нам будет легче поймать его.

– Возможно. Так что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что нам следует раскинуть сети и расставить ловушки. Пусть инспектор Фаррадэй намекнет прессе, что, по нашим подозрениям, Оборотень – гомосексуалист или трансвестит. Годится любая выдумка, лишь бы это подействовало ему на нервы, покоробило его и заставило вылезти из щели.

Ребус положил нож на стол в ожидании реакции Флайта. Но Флайт не торопился с ответом. Он провел пальцем по краю чашки.

– Неплохая идея, – изрек он наконец, – но мне почему-то кажется, что в книгах об этом ни слова не сказано.

Ребус пожал плечами:

– Ну да, ты прав.

– Так я и думал. Ладно, посмотрим, что скажет Кэт. – Флайт поднялся со стула. – А сейчас, чтобы не терять времени даром, я могу подбросить тебя прямо к Томми Уоткису. Вставай, пошли. Да, кстати, спасибо за завтрак.

– На здоровье, – ответил Ребус. Он видел, что Флайт сильно сомневался в его доводах в защиту психологии. Но, положа руку на сердце, кого он хотел убедить в первую очередь – его или себя? Кого он хотел поразить – Флайта или Лизу Фрейзер?

Когда они пересекали фойе, Ребус со своим неизменным портфелем в руках, Флайт неожиданно обернулся к нему:

– А тебе известно, почему нас, полицейских, прозвали «Старый Билл»? – Ребус молча пожал плечами. – Некоторые говорят, этим прозвищем мы обязаны одному лондонскому межевому знаку. Ты можешь попробовать догадаться сам по пути. – И с этими словами Флайт толкнул вращающуюся дверь, которая служила входом в отель.

Здание Центрального уголовного суда (Олд-Бейли) оказалось не совсем таким, как Ребус себе его представлял. И хотя знаменитый купол со статуей Фемиды с завязанными глазами и весами в руках был по-прежнему на месте, большая часть судебного комплекса представляла собой постройки гораздо более современного дизайна, причем строителей более всего, несомненно, заботила безопасность. Детекторы металла и рентгеновские установки, специальные турникеты, пропускающие в здание только по одному человеку, и кишащие повсюду сотрудники безопасности. Окна покрыты специальной пленкой на случай взрыва: она не даст осколкам полететь в вестибюль. Внутри здания сновали судебные приставы (в основном женщины) в черных развевающихся мантиях, пытаясь отловить заблудившихся присяжных:

– Есть присяжные в зал номер четыре?

– Присяжных в зал номер двенадцать, пожалуйста!

По громкоговорителю то и дело объявлялись имена пропавших присяжных. Суматошное начало очередного судебного дня. Свидетели курили, адвокаты, отягощенные кипами документов, обеспокоенно шептались о чем-то со своими унылыми клиентами, офицеры полиции нервно переминались с ноги на ногу, ожидая, что вот-вот будут вызваны для дачи показаний.

– Здесь мы либо выиграем, либо проиграем, Джон, – сказал Флайт.

Ребус не понял, к чему относятся его слова – к судебным палатам или к вестибюлю. На верхних этажах располагались кабинеты администрации, гардеробы для судей, рестораны. Но именно на этом этаже слушались дела и выносились решения. Двери налево вели в старую часть здания – место мрачное и куда более неприступное, нежели этот светлый мраморный вестибюль, по которому эхо разносило скрип кожаных подошв, перестук каблуков и монотонный гул несмолкающих разговоров.

– Пошли, – сказал Флайт. Он провел Ребуса в один из залов судебных заседаний, переговорив прежде с охранником и одним из клерков.

Если в вестибюле преобладали мрамор и черная кожа, то в зале суда – дерево и зеленая кожа. Они уселись на стулья прямо у двери, присоединившись к констеблю Лэму, который мрачно восседал со скрещенными на груди руками. Не удостоив их даже приветствием, он наклонился к ним и прошептал:

– Мы поймаем этого ублюдка, – а затем снова застыл в своей неловкой позе.

Напротив них сидели скучающие присяжные с ничего не выражающими лицами. У противоположной стены зала суда стоял подсудимый, положив руки на барьер. Это был человек лет сорока, с темной густой шевелюрой, слегка тронутой сединой, и неподвижным лицом, будто бы выточенным из камня. Его рубашка с открытым воротом смотрелась весьма вызывающе. На скамье подсудимых он находился в гордом одиночестве, без единого офицера полиции в качестве охраны.

На некотором расстоянии от него адвокаты перебирали свои бумаги. За их действиями внимательно наблюдали помощники и солиситоры [11]. Адвокат обвиняемого был полным человеком, с уставшим лицом, таким же бесцветным, как его волосы. Он задумчиво грыз дешевую шариковую ручку. А вот у обвинителя был гораздо более уверенный вид – высокий, дородный, строгой одетый, с непременным налетом строгой нравственности на лице. Его авторучка представляла собой замысловатое приспособление, которым он что-то размашисто писал, вызывающе искривив губы, словно актер, исполняющий роль Уинстона Черчилля. Ребус подумал, что его внешность как нельзя лучше соответствует телевизионному образу Королевского адвоката [12].

Прямо над ним возвышалась галерея для публики, с которой доносилось приглушенное шарканье ног. Ребуса всегда беспокоило то, что сидящие на галерее имели возможность таращиться сверху прямо на присяжных, а значит, могли без труда запугать присяжных, а то и опознать. Бывали случаи, когда по окончании слушания дела к присяжным подходил какой-нибудь родственник обвиняемого, сжимая кулак или стискивая в руке пачку банкнотов.

Судья с высокомерным видом просматривал какие-то бумаги, в то время как секретарь что-то шептал в телефонную трубку. К началу разбирательства Ребус понял две вещи: что процесс по делу начался отнюдь не сегодня и что судья изучает материалы, могущие повлиять на его решение.

– Вот, видали? – Лэм протянул Флайту какую-то газетенку. Газетенка была сложена в четыре раза, и Лэм постучал пальцем по нужной колонке, передавая ее своему начальнику. Флайт быстро пробежал колонку глазами, взглядывая на Ребуса, потом отдал ему газету, кисло улыбаясь:

– Держи, эксперт.

Ребус просмотрел отрывок, посвященный успехам, а точнее, их отсутствию в расследовании убийства Джин Купер. Последний абзац сразил его наповал: «Бригада, расследующая так называемые „преступления, совершенные Оборотнем“, не обошлась без помощи эксперта по серийным убийцам, командированного из другого полицейского подразделения».

Ребус уставился в статью невидящим взором. Кэт Фаррадэй не стала бы, верно? Но иначе как они тогда об этом узнали? Он смотрел на страницу, чувствуя на себе взгляды Флайта и Лэма. Он не верил собственным глазам: он, Джон Ребус, – эксперт! Так это или не так (а это, несомненно, не так) – сейчас уже не важно. Важно то, каких от него будут ждать сверхъестественных результатов. Он был уверен в том, что не сможет предоставить им ничего сверхъестественного, и тем самым выставит себя на посмешище. И нет ничего удивительного в том, что теперь его буравят две пары глаз. Ни одному нормальному полицейскому не понравится, когда им командует какой-то «эксперт». Ребус и сам этого терпеть не мог. Ему это совсем не нравилось!

Флайт заметил страдальческое выражение на лице Ребуса, и ему стало жалко парня. Однако Лэм ухмылялся, наслаждаясь его мучениями. Он взял у него газету и сунул ее в карман пиджака.

– Думал, вам будет интересно, – сказал он.

Наконец судья поднял глаза и сосредоточил внимание на присяжных.

– Уважаемые господа присяжные заседатели, – начал он, – мне сообщили, что в показаниях констебля Миллса по делу «Краун против Томаса Уоткиса» содержались сведения, которые могли повлиять на вашу объективность.

Значит, человек на скамье подсудимых был Томми Уоткис, муж Марии. Ребус снова сосредоточился на нем, стараясь выкинуть из головы злополучный отрывок из газетной статьи. У Уоткиса было довольно необычное лицо: лоб гораздо шире скул и подбородка, который странным образом проваливался внутрь. Он был похож на старого боксера с хроническим вывихом челюсти.

А судья тем временем продолжал муссировать вопрос о какой-то дурацкой ошибке в показаниях полицейского, арестовавшего Уоткиса. Парень дал показания, согласно которым он произвел арест со словами: «Привет, Томми, что тут на сей раз стряслось?» – тем самым натолкнув присяжных на мысль, что Уоткис хорошо известен в местном полицейском участке (а этот факт не мог не повлиять на их объективность). Таким образом, судья был вынужден вынести решение о роспуске присяжных.

– Повезло тебе, Томми! – крикнул кто-то с галереи, но тут же осекся под испепеляющим взглядом судьи. Ребус с удивлением отметил, что где-то уже слышал этот голос.

Когда все встали, Ребус сделал несколько шагов вперед и посмотрел наверх, на галерею. Зрители тоже поднялись, и среди них Ребус увидел молодого человека в кожаном костюме и с мотоциклетным шлемом в руках, весело улыбавшегося Уоткису. Юноша вскинул сжатый кулак, приветствуя подсудимого, а затем повернулся к выходу. Это был Кенни, приятель Саманты. Ребус вернулся к тому месту, где стояли Флайт с Лэмом, с любопытством наблюдая за его действиями. Но все его внимание было приковано к скамье подсудимых. На лице Уоткиса было написано колоссальное облегчение. Офицер Лэм, напротив, был готов рвать и метать.

– Повезло же проклятому ирландцу, – прошипел он.

– Томми такой же ирландец, как и ты, Лэм, – флегматично проговорил Флайт.

– В чем его обвиняли? – спросил Ребус, все еще находясь под впечатлением газетной статьи, присутствия Кенни в зале суда и его действий. Судья покидал зал через дверь, обитую зеленой кожей, со стороны скамьи присяжных.

– Как обычно, – отвечал Лэм, быстро успокаиваясь, – изнасилование. Когда его старушка откинула копыта, он захотел подыскать себе другую шлюху. И попытался «убедить» одну девчонку на улице заработать для него пару шиллингов. Когда она отказалась, он вышел из себя и поимел ее. Ублюдок. Мы достанем его на повторном слушании. Я уверен, что это он пришил свою женушку.

– Тогда докажи это, – сказал Флайт. – А пока лучше подумай об одном полицейском, которому необходим хороший пинок под задницу.

– Точно, – согласился Лэм. Он зловеще улыбнулся и, поняв намек, покинул зал суда в поисках незадачливого констебля Миллса.

– Инспектор Флайт.

Навстречу им стремительной походкой приближался обвинитель, сжимая в левой руке кипу книг и документов и протягивая ему правую руку. Флайт принял эту ухоженную руку и пожал ее:

– Здравствуйте, мистер Чамберс. Это инспектор Ребус. Он приехал из Шотландии, чтобы помочь нам в расследовании дела Оборотня.

– Ах да, Оборотень, – заинтересовался Чамберс, – я буду с нетерпением ждать возможности выступить обвинителем по этому делу.

– Надеюсь, мы предоставим вам эту возможность, – сказал Ребус.

– Ну, – молвил Чамберс, – не так-то просто поймать такую рыбку, как наш друг. – Он покосился в сторону скамьи подсудимых, которая теперь была пуста. – Но мы не сдаемся, – вздохнул он, – мы не сдаемся. – Помедлил и добавил, понизив голос, специально для Флайта: – Учти, Джордж, мне совсем не нравится, когда меня сажает в лужу моя собственная команда. Усек?

Флайт покраснел. Чамберс опустил его так, как ни суперинтендант, ни начальник полиции не посмели бы, и он прекрасно осознавал это.

– Всего хорошего, господа, – на ходу попрощался Чамберс, – удачи вам, инспектор Ребус.

– Спасибо! – крикнул Ребус в спину удаляющейся фигуре.

Флайт наблюдал за тем, как Чамберс рывком распахивает двери, а его мантия развевается у него за спиной и косичка парика покачивается из стороны в сторону. Когда двери закрылись за ним, Флайт издал приглушенный смешок:

– Высокомерный хрен. Но он лучший в своем деле.

Ребусу начинало казаться, что в Лондоне не может быть ничего второсортного. Его уже представили «прекрасному» патологоанатому, «лучшему» обвинителю, «самой крутой» команде судмедэкспертов, «классным» аквалангистам. Не было ли все это проявлением столичного высокомерия?

– Я думал, все лучшие юристы ударились теперь в коммерцию, – сказал Ребус.

– Не все. Это только алчные ублюдки, которые работают в Сити. К тому же суд и прочая бодяга – все равно что наркотик для Чамберса и иже с ним. Они актеры, и они неплохо справляются со своей ролью, черт побери.

Да, Ребус знавал в свое время нескольких блестящих адвокатов, которые проигрывали дела не из-за отсутствия необходимой профессиональной подготовки, а скорее из-за стремления покрасоваться. Им удавалось заработать лишь четвертую часть того, что зарабатывали их собратья, обслуживавшие коммерческие корпорации, какие-то пятьдесят тысяч фунтов в год, но они мирились с этим во имя своего народа.

Флайт двинулся по направлению к дверям.

– Чуть не забыл, – сказал он. – Чамберс учился какое-то время в Штатах. Они там учат их быть настоящими актерами. И циничными ублюдками. Мне говорили, что он был лучшим в своем выпуске. Вот почему мне нравится то, что он на нашей стороне. – Флайт помолчал. – Ты все еще хочешь перекинуться парой слов с Томми?

Ребус пожал плечами:

– Почему бы и нет?

Уоткис стоял в вестибюле у одного из широких окон и с наслаждением курил, слушая своего солиситора. Потом они повернулись и начали удаляться.

– Слушай, – сказал Ребус, – я передумал. Давай оставим Уоткиса в покое на какое-то время.

– Ладно, – кивнул Флайт, – ты же у нас эксперт.– Но, увидев его кислое выражение лица, расхохотался. – Расслабься. Я-то знаю, что ты никакой не эксперт.

– Звучит ободряюще, Джордж, – сказал Ребус, даже не подумав обидеться. И, глядя в спину удаляющемуся Уоткису, подумал: не мне одному сегодня пофартило.

Флайт снова рассмеялся. Его так и разбирало любопытство: кого же это Ребус высматривал в зале суда? Но если он не хочет говорить об этом… Что ж, его право. Флайт умел ждать.

– Так что теперь? – спросил он.

Ребус выразительно потер челюсть.

– Мое свидание с дантистом, – ответил он.

Энтони Моррисон, который настаивал на том, чтобы его называли Тони, оказался намного моложе, чем ожидал Ребус. Ему было не более тридцати пяти лет, и его хилая подростковая фигура совершенно не сочеталась с головой взрослого мужчины. Ребус выругал себя за то, что разглядывает его чересчур пристально. Блестящее, гладко выбритое лицо, пучки щетины на подбородке и на щеке – там, где бритва была бессильна выполнить свою работу, аккуратно подстриженные волосы и сосредоточенный взгляд: на улице он принял бы его за шестиклассника. Да, несомненно, как патологоанатом, а тем более дантист-патологоанатом, – этот парень представлял собой полную противоположность Филипу Казнсу.

Узнав о том, что Ребус шотландец, Моррисон пустился в пространные рассуждения о том, чем современная патологическая анатомия обязана шотландцам, «таким, как Глейстер и сэр Сидни Смит», оговорившись, что последний родился на островах Антиподов. Потом он признался, что его отец был шотландцем, хирургом, и поинтересовался, известно ли Ребусу о том, что первая в Англии кафедра судебной медицины была основана именно в Эдинбурге. Ребус, слегка растерявшийся от такого обилия фактов, признался, что в первый раз об этом слышит.

Моррисон отвел их в свой кабинет, подпрыгивая от нетерпения. Но как только он оказался внутри, манера его поведения изменилась, и дантист-патологоанатом разом превратился в профессионала.

– Он снова задал нам задачу, – проговорил он без всякой преамбулы и провел их к стене позади своего стола, где висело несколько черно-белых фотографий размером 20 на 25, демонстрировавших крупным планом следы зубов на животе Джин Купер. Некоторые из них были соединены стрелками с пришпиленными рядом записками, в которых излагались основные результаты изысканий Моррисона.

– Теперь-то я знаю, где искать, – сказал он, – так что мне не составило особого труда установить, что следы зубов те же самые, что встречались на жертвах предыдущих нападений. Однако тут есть одна особенность… – Он взял со стола еще несколько фотографий. – Это тело первой жертвы. Видите, следы зубов менее отчетливы. Они становятся более отчетливыми на телах второй и третьей жертв. А сейчас… – Он показал на стену с фотографиями последней жертвы.

– Они стали еще глубже, – продолжил Ребус.

Моррисон взглянул на него с просиявшим лицом:

– Вы абсолютно правы.

– Это значит, что он становится более жестоким.

– Если мы можем охарактеризовать нападение на того, кто уже мертв, как «жестокое», тогда да, инспектор Ребус, он становится более жестоким, хотя лучше, может, будет сказать «более неуравновешенным». – Ребус и Флайт переглянулись. – Помимо того что изменилась глубина укусов, мне нечего добавить к моим предыдущим выводам. По всей вероятности, зубы искусственные…

– То есть фальшивые? – перебил его Ребус. Моррисон кивнул. – Как вы это определили?

Моррисон снова просиял, словно отличник, которому нравится выпендриваться перед учителями.

– Как же лучше объяснить это вам, непрофессионалу? – Он некоторое время обдумывал этот вопрос. – Ну, в общем, человеческие зубы – например, ваши, инспектор Ребус, – кстати, вам бы неплохо показаться врачу – со временем стираются, особенно по краям. Края искусственных зубов более гладкие, более закругленные. На них меньше потертостей и трещин. Особенно ярко это выражено на передних зубах.

Ребус сжал губы и провел языком по зубам. И правда, какие-то зазубренные, словно тупая пила. Он не был у дантиста уже лет десять, а то и больше, не нуждался в его услугах. А теперь Моррисон отпускает язвительные комментарии в его адрес. Неужели они и вправду так ужасны?

– Итак, – продолжал Моррисон, – именно по этой причине, а также по ряду некоторых других признаков я бы сказал, что у убийцы искусственные зубы. Но они к тому же очень любопытны…

– Да? – Ребус постарался не раскрывать рта, чтобы не показывать Моррисону свои позорные зубы.

– Я уже объяснял это инспектору Флайту. – Моррисон помедлил, давая Флайту возможность подтвердить его слова кивком. – Если вкратце, то объем верхней челюсти намного превышает объем нижней; сделав некоторые измерения, я пришел к выводу, что у человека с такими зубами должна быть необычная форма лица. Я даже сделал несколько набросков, но потом мне пришло в голову кое-что получше. Я рад, что вы зашли ко мне сегодня. – Подойдя к шкафу, он открыл его.

Ребус взглянул на Флайта, но тот только плечами пожал. Моррисон снова повернулся к ним, держа в правой руке какой-то странный предмет, накрытый коричневым бумажным пакетом.

– Смотрите, – сказал он, срывая пакет с предмета, – вот она, голова Оборотня!

В комнате повисла гробовая тишина. С улицы стал отчетливо слышен шум дорожного движения. Ни Ребус, ни Флайт не нашлись сразу что сказать. Они подошли поближе к хихикающему Моррисону, который разглядывал свое творение с неподдельным восторгом. Внезапно снаружи донесся оглушительный визг тормозов.

– Оборотень, – повторил Моррисон. Он держал в руках гипсовый слепок человеческой головы. – Вы можете счесть мою идею нелепой, – сказал Моррисон, – по правде говоря, она достаточно умозрительна, основана на самых простых расчетах. Но челюсти, смею надеяться, заслуживают вашего внимания.

Да, челюсти и в самом деле были весьма занятные. Верхние зубы выступали вперед, растягивая и выпячивая верхнюю губу и кожу под носом. Напротив, нижняя челюсть была вдавлена настолько, что ее и видно-то не было; это напомнило Ребусу сделанные по найденным останкам реконструкции ископаемого человека-неандертальца. Подбородок был узким и заостренным, а скулы, находящиеся на одной линии с носом, резко выступали под глазами, а затем проваливались внутрь, стягивая лицо книзу. Лицо было настолько необычным, что Ребус засомневался, существуют ли такие в реальной жизни. Но ведь это нереальная жизнь, верно? Это всего лишь реконструкция, напрямую зависящая от теоретических умозаключений и углов измерений. Флайт не сводил с гипсового лица восхищенного взгляда, словно хотел навеки сохранить его в памяти. У Ребуса в голове мелькнула мысль, от которой его прошиб холодный пот: Флайт поместит фотографию слепка в газетах и арестует первого бедолагу, чье лицо будет хотя бы отдаленно напоминать эту маску.

– Вам не кажется, что это лицо изуродовано? – спросил Ребус.

– Нет, конечно, – отвечал Моррисон со смешком, – видели бы вы случаи, с которыми мне приходилось сталкиваться. Нет, это лицо нельзя назвать деформированным.

– Приблизительно таким мне всегда представлялся стивенсоновский мистер Хайд, – проговорил Флайт.

Только не упоминай при мне о Хайде, подумал Ребус.

– А вы, инспектор Ребус? – спросил Моррисон, продолжая улыбаться. – Что вы думаете по этому поводу?

Ребус снова уставился на слепок:

– Выглядит как нечто доисторическое.

– Ага! – вскричал Моррисон с неподдельным энтузиазмом. – Именно так я сперва и подумал. Особенно учитывая выступающую верхнюю челюсть.

– А как вы догадались, что это следы верхней челюсти? – спросил Ребус. – Может, на самом деле все наоборот?

– Нет, я уверен, что рассчитал правильно. Следы укусов согласуются друг с другом. Не считая третьей жертвы, конечно…

– Да?

– Именно так, следы на третьей жертве весьма странные. Нижняя челюсть, та, которая поменьше, оставила более длинные, растянутые следы по сравнению с верхней. Как вы видите на этом слепке, убийце потребовалось бы сделать нечеловеческое усилие, чтобы укусить жертву подобным образом.

Он продемонстрировал им положение зубов при таком укусе, широко раскрыв рот, подняв голову и выпятив нижнюю челюсть.

– В других случаях он кусал вот так. – Он снова продемонстрировал, на этот раз ощерившись и щелкнув зубами так, что его верхние зубы накрыли нижние.

Ребус недоуменно покачал головой. Это ничего не проясняло. Наоборот, он все больше запутывался.

– Вы действительно верите в то, что человек, которого мы ищем, выглядит именно так? – проговорил он, кивая в сторону слепка.

– Мужчина или женщина… Да. Конечно, я мог слегка преувеличить с этим слепком, но я более или менее уверен.

Ребус уловил только первое предложение, но этого было достаточно.

– Вы хотите сказать – женщина? – спросил он.

Моррисон театрально пожал плечами:

– Я уже обсуждал это с инспектором Флайтом. Наша единственная улика – следы зубов, а челюсти, похожие на реконструированные мною, могут принадлежать как мужчине, так и женщине. Большая верхняя челюсть, на мой взгляд, судя по ее размеру, должна принадлежать мужчине; она напоминает вашу; но в то же время нижняя челюсть, по-моему, определенно женская. Мужчина с женским подбородком или женщина с мужской верхней челюстью? – Он снова пожал плечами. – Выбирайте сами.

Ребус посмотрел на Флайта, который медленно покачивал головой.

– Нет, – сказал наконец Флайт, – это мужчина.

Ребус никогда не задумывался о том, что за кровавыми убийствами может стоять женщина. Это просто не приходило ему в голову. До этой минуты.

Женщина? Невероятно, но возможно. Флайт отвергал эту возможность, но на каком основании? Ребус прочел накануне вечером, что в последнее время все большее число множественных убийств совершается именно женщинами. Но могла ли женщина нанести такие сильные удары ножом? И как ей удалось одолеть других женщин одного с ней роста и одной комплекции?

– Я хочу сделать фотографии этого слепка, – сказал Флайт. Он взял его из рук Моррисона и внимательно разглядывал.

– Конечно, – кивнул Моррисон, – но запомните: это всего лишь мое представление о том, как выглядит голова убийцы.

– Мы оценили это, Тони. Спасибо за твой труд.

Моррисон скромно пожал плечами. Он жаждал комплимента, и его мечта наконец сбылась.

Ребус видел, что на Флайта спектакль в кабинете дантиста произвел неизгладимое впечатление – страшный слепок с нечеловеческим лицом и так далее. Для него же это было просто шоу, какая-то мелодрама в зале суда, ничего общего с реальными, вескими уликами. Он все еще был уверен, что для поимки Оборотня им необходимо понять, что у того на уме, а не играться с дурацкими гипсовыми слепками.

На уме у него – или у нее?

– Достаточно ли этих укусов для того, чтобы идентифицировать убийцу?

Моррисон обдумал это, а затем кивнул:

– Думаю, да. Если вы покажете мне подозреваемого, я смогу доказать, что он или она и есть Оборотень.

– Но убедит ли это суд? – настаивал Ребус.

Моррисон сложил руки на груди и улыбнулся.

– Я запудрю присяжным мозги научными терминами. – Его лицо снова посерьезнело. – Нет, сами по себе мои показания никогда не будут убедительными. Но как дополнение других показаний… Я думаю, у нас есть небольшой шанс.

– Будем надеяться, что ублюдок доживет до суда, – мрачно проговорил Флайт, – а то у нас бывали неприятные случаи во время содержания под стражей.

– Будем надеяться, что сначала мы его поймаем, – поправил его Ребус.

– А уж в этом, господа, я целиком полагаюсь на вас, – сказал Моррисон, – а я в свою очередь буду с нетерпением ждать возможности продемонстрировать своего друга широкой аудитории. – И с этими словами он принялся раскачивать голову вперед и назад, пока Ребусу не начало казаться, что голова смеется над ними, вращая невидящими глазами.

Провожая их к выходу, Моррисон доверительно положил руку на плечо Ребусу.

– Я серьезно насчет ваших зубов, – сказал он, – вам просто необходимо показаться врачу. Я и сам могу на них взглянуть… Как, вы не против?

Вернувшись в отдел, Ребус направился прямо в туалет и, встав перед грязноватым зеркалом, принялся изучать свои зубы. Что там наболтал ему Моррисон? Его зубы в полном порядке. Ну ладно, на одном какая-то темная линия, может быть, трещинка, некоторые в темных пятнах – слишком много сигарет и чая. Но они выглядят достаточно здоровыми, верно? И ему не нужны ни бормашина, ни шприцы, никакие другие зубоврачебные инструменты. Не нужно ему кресло дантиста, ватные тампоны и прочие радости, связанные с этой процедурой. Тоже мне удовольствие, сидеть с разинутым ртом и плеваться кровью.

Сев за стол в кабинете Флайта, он принялся бездумно что-то чертить в своем блокноте. Ему не давали покоя мысли о Моррисоне. Он что, неврастеник? Или просто чрезмерно активен? Или сумасшедший? Или все дело в том, что он воспринимает окружающий мир как-то не так, как остальные люди?

Среди серийных убийц ничтожно мало женщин. Если верить статистике, им это несвойственно. Но с каких это пор он верит в статистику? С тех пор, как он начал читать книги по психологии, прошлой ночью, в отеле, после того ужасного визита к бывшей жене и Саманте. И Кенни: какая чертовщина связывает его с Томми Уоткисом? «Молодой человек» Саманты. Ухмыляющийся мерзавец. Забудь о нем, Джон. Та часть твоей жизнь давно вышла из-под твоего контроля. При мысли об этом он не мог не улыбнуться: а что в его жизни он реально может контролировать? Работа наполняла его жизнь смыслом, насколько это возможно. Он должен признать собственное поражение, сказать Флайту, что он больше ничем не может им помочь, что он возвращается в Эдинбург, где чувствует себя как рыба в воде среди своих злодеев, своих преступлений: продажа наркотиков, рэкет, насилие в семьях, мошенничество.

А здесь – каждый месяц убийство, постоянное, как луна. Это ведь всего лишь поговорка, верно? Он снял календарь со стены. Виды Италии, подарок Джино из закусочной. В какой фазе была луна? Было ли полнолуние шестнадцатого декабря, когда нашли тело Марии Уоткис? Нет. Но потом выяснилось, что тело пролежало два или три дня до того, как его обнаружили. Полнолуние было одиннадцатого января, в четверг. Фазы луны влияют на активность оборотней в кино, так ведь? Но ведь убийцу назвали Оборотнем, найдя труп на Вулф-стрит, а не потому, что он (или она) убивает при свете полной луны. Ребус все больше запутывался. А может, именно женщины находятся под влиянием лунных фаз из-за своего цикла?

Мэй Джессоп умерла в понедельник, пятого февраля, за четыре дня до полнолуния. Шелли Ричарде умерла в среду, двадцать восьмого февраля, до полнолуния было еще далеко. Моррисон сказал, что ее случай – самый необычный, следы укусов не похожи на другие. А Джин Купер умерла ночью в воскресенье, восемнадцатого марта, за два дня до весеннего равноденствия.

Он швырнул календарь на стол. Не было никакой взаимосвязи, никакого логического объяснения. Кого он пытается обмануть? Это ведь не кино, где главный герой внезапно натыкается на правильный ответ. В жизни легких путей не бывает. Может, Флайт и прав: расследование – это прежде всего рутина и совокупность показаний в суде. Ни психологические выверты, ни изучение волчьего воя на луну не приведут его к истине. Он не может предугадать, когда Оборотень нанесет очередной удар. Он по-прежнему ничего об этом не знает.

Флайт вошел в кабинет, покачиваясь от усталости, и плюхнулся на стул, который издал протестующий скрип.

– Мне наконец удалось пробиться к Кэт, – сказал он. – Я поделился с ней твоими идеями, и она обещала подумать над этим.

– Как это мило с ее стороны.

Флайт свирепо взглянул на него, и Ребус воздел вверх руки, прося прощения. Флайт кивнул в сторону календаря:

– Что ты задумал?

– Не знаю, ничего особенного. Думал, есть какая-то взаимосвязь между календарными датами и нападениями Оборотня.

– Ты имеешь в виду фазы луны, равноденствие, это, что ли? – Флайт заулыбался. Ребус задумчиво кивнул. – Черт возьми, Джон, я уже думал над этим. Более того… – Он достал какую-то папку и протянул ее Ребусу. – Взгляни: я сравнивал цифровые показатели, расстояние между местами преступлений, возможные средства передвижения – Оборотень ведь достаточно мобилен, знаешь, я думаю, у него должна быть машина. Я пытался выяснить, было ли что-то общее между жертвами, узнал, в какие школы они ходили, в какие библиотеки, чем увлекались – спортом, диско или чертовой классикой. И знаешь что? У них нет ничего общего, ровным счетом ничего, если не учитывать тот факт, что все четыре – женщины.

Ребус просматривал содержимое папки. Несомненно, это был впечатляющий труд. Теперь ему стало понятно, что Флайт попал на высокий пост не по счастливой случайности, и не из-за хороших отношений с начальством, и не из-за пробивной силы. Его пост стоил многих лет тяжелой кропотливой работы.

– Я все понял, – сказал Ребус. И, подумав, что этого недостаточно, добавил: – Это впечатляет. Ты кому-нибудь еще это показывал?

Флайт покачал головой:

– Это все теория, Джон. Я пытаюсь ухватиться за соломинку, вот и все. Зачем морочить людям голову? К тому же помнишь историю о мальчишке, который для потехи кричал «Волки! Волки!»? А потом, когда действительно прибежал волк, никто не бросился его спасать, потому что никто уже ему не верил?

Ребус улыбнулся:

– И все же ты проделал колоссальную работу.

– А ты как думал? – спросил Флайт. – Кто я, по-твоему, шимпанзе во мраке? Я неплохой полицейский, Джон. Может, не эксперт, но я никогда и не говорил, что я эксперт.

Ребус открыл рот, чтобы бросить ему ответный упрек, но тут же нахмурился.

– Почему во мраке? – спросил он.

Флайт откинулся назад и расхохотался:

– Фрак, а не мрак, ты, придурок. Мрак и дурак, фрак. Это рифмующийся сленг. Боже мой, Джон, мне придется всему тебя учить. Знаешь что, почему бы нам не поужинать вместе сегодня вечером? Я знаю один неплохой греческий ресторанчик в Уолтхэмстоу. – Флайт помолчал, в его глазах заблестел лукавый огонек. – Он и в самом деле неплох, – сказал он, – потому что я однажды видел, как из окон вылетали пузыри…

Флайт весело улыбался, Ребус начал сосредоточенно думать. Пузыри? У них что, еда газированная? Они подают шампанское? Рифмующийся сленг. Пузыри.

– Пузыри и ацтеки, – сказал он. И, помолчав, добавил: – Греки. Правильно?

– Правильно! – вскричал Флайт. – Ты быстро схватываешь. Так как насчет греческого ужина? Или, может, индийский, тайский или итальянский? Тебе решать.

Но Ребус покачал головой:

– Извини, Джордж, я ведь уже договорился. Раньше…

Флайт изумленно откинул голову назад.

– О нет, – сказал он, – ты встречаешься с ней, верно? С тем… психиатром, черт бы ее взял. Я совсем забыл, ты же говорил мне за завтраком. А вы, шустрые шотландцы, времени даром не теряете, а? Приезжаете сюда, уводите наших женщин… – Флайт говорил это вполне добродушно, но Ребусу показалось, что за его словами и впрямь кроется неподдельная грусть от того, что им никак не удается вместе поужинать.

– Завтра вечером, Джордж, ладно?

– Идет, – ответил Флайт, – завтра вечером мне вполне подходит. Можно дать тебе один совет?

– Какой?

– Не позволяй ей уложить тебя к себе на кушетку.

– Нет, – проговорила доктор Лиза Фрейзер, энергично тряся головой, – это психоаналитики, а вовсе не психологи укладывают пациентов на кушетку. Мы занимаемся совершенно разным делом.

Она выглядела просто потрясающе, но вместе с тем в ее внешности не было ничего сверхъестественного. Неброский костюм, минимум косметики, зачесанные назад волосы, стянутые резинкой. Именно ее сдержанная элегантность была неотразима. В отель она прибыла в назначенное время, и они пошли рука об руку по Шафтсбери-авеню, напомнившей Ребусу о его недавней стычке с офицерами патрульной службы. Был ранний теплый вечер, и Ребусу было приятно идти рядом с ней. Мужчины оборачивались им вслед, ладно, что греха таить, ей вслед. Кто-то даже одобрительно присвистнул. Но Ребусу все равно было приятно. На нем был его неизменный твидовый пиджак и рубашка с открытым воротом, и внезапно он испугался, что она поведет его в какой-нибудь шикарный ресторан, куда не пускают без галстука. Вот будет потеха! А в городе уже вовсю кипела ночная жизнь: подростки потягивали что-то из жестяных баночек и окликали друг друга через проезжую часть улицы. Пабы были переполнены, автобусы немилосердно коптили. Их копоть незаметно осядет на Лизе Фрейзер. Ребус почувствовал себя средневековым рыцарем: он был готов остановить уличное движение, чтобы она смогла пройти по улицам незапятнанной.

С каких это пор ему в голову начали лезть такие мысли? Откуда взялся этот нелепый романтизм? Из каких тайных уголков его души? Ты слишком смущаешься, Джон. Ты чувствуешь себя не в своей тарелке. И уж если психолог этого не заметила, то другие и подавно. Веди себя естественно, спокойно. Будь самим собой.

Она привела его в китайский квартал, расположенный неподалеку от Шафтсбери-авеню, где телефонные будки были похожи на маленькие пагоды, в супермаркетах продавались деликатесы пятидесятилетней выдержки, улицы напоминали старинные переулки Гонконга, а их названия были означены по-китайски, равно как и по-английски. Здесь практически не было туристов, а улицы, по большей части пешеходные, были запружены китайцами, переговаривавшимися между собой пронзительными голосами. Это был другой мир. Такое ожидаешь увидеть скорее в Нью-Йорке, но никак не в Лондоне. И все же, оборачиваясь назад, Ребус видел театры на Шафтсбери-авеню, коптящие красные автобусы, слышал, как панки бранятся между собой ломающимися голосами.

– Вот мы и пришли, – сказала Лиза, останавливаясь у дверей ресторана на углу улицы. Она распахнула дверь, приглашая его проследовать в прохладный зал. К ним сразу же приблизился официант и проводил в полутемную кабинку. Официантка, улыбавшаяся одними глазами, протянула каждому меню. Официант вернулся с картой вин, которую положил перед Ребусом.

– Не хотите выпить чего-нибудь, пока выбираете еду?

Ребус вопросительно взглянул на Лизу Фрейзер.

– Джин с тоником, – ответила она, не раздумывая.

– Два джина с тоником, – сказал Ребус, но тут же пожалел об этом. Он терпеть не мог можжевеловый запах джина.

– Меня очень взволновало это дело, инспектор Ребус.

– Пожалуйста, зовите меня Джон. Мы ведь сейчас не на работе.

Она кивнула:

– Я хотела поблагодарить вас за то, что разрешили мне ознакомиться с материалами по делу. Думаю, что у меня уже вырисовывается интересная картина… – Она сунула руку в сумочку и достала оттуда пачку разноцветных карточек, разложенных по алфавиту и скрепленных большой скрепкой. Карточки были исписаны тоненьким аккуратным почерком. Она уже было собралась начать читать, но Ребус перебил ее:

– Может, сначала мы все-таки сделаем заказ?

Она не сразу поняла его, но потом улыбнулась.

– Простите, – сказала она, – все дело в том, что я…

– Очень взволнованы. Вы уже говорили.

– А разве полицейских не охватывает волнение, когда им кажется, что они нашли ключ к разгадке?

– Практически никогда, – проговорил Ребус, делая вид, что изучает меню. – Мы рождены пессимистами. Нас не охватывает волнение до тех пор, пока виновная сторона не будет водворена за решетку.

– Это любопытно. – Она так до сих пор и не открыла меню. Карточки лежали посредине стола. – Мне-то казалось, что людям вашей профессии просто необходимо быть оптимистами, иначе вы будете все время думать, что вам никогда не удастся раскрыть преступление.

Все еще изучая меню, Ребус решил, что будет лучше, если она закажет за них обоих. Он взглянул на нее.

– Я пытаюсь не думать о том, удастся или не удастся мне раскрыть преступление, – сказал он, – я просто делаю свою работу, медленно, шаг за шагом.

Официант поставил на стол напитки:

– Вы готовы сделать заказ?

– Пока нет, – сказал Ребус, – можно еще пару минут подумать?

Лиза Фрейзер разглядывала его в упор через стол с довольно узкой столешницей. Пальцами правой руки она водила по краю стакана буквально в двух сантиметрах от его левой руки. Ребус чувствовал прикосновение ее коленей. Все остальные столы в зале казались больше, чем этот, и кабинки – более освещенными.

– Фрейзер – это шотландское имя, – сказал он, чтобы заполнить паузу.

– Верно, – ответила она, – мой прадед приехал из городка под названием Киркалди.

Ребус улыбнулся. Она произнесла слово так, как оно писалось.

– Керколди, – поправил он и добавил: – Я родился и вырос недалеко оттуда. В пяти или шести милях, если быть точным.

– Правда? Вот это совпадение! Я там никогда не была, но мой дедушка рассказывал, что там родился Адам Смит.

Ребус кивнул:

– Только не ждите от него слишком многого. Хотя это неплохой крошечный городишко. – Он поднял стакан и покрутил его, наслаждаясь мелодичным позвякиванием льда о стенки.

Лиза наконец принялась изучать меню. И вдруг она заговорила, не поднимая глаз:

– Зачем вы здесь? – Вопрос был настолько неожиданным, что буквально ошарашил Ребуса. Что она имела в виду? Зачем он здесь, в ресторане, или зачем он в Лондоне, или зачем вообще живет на планете Земля?

– Я здесь затем, чтобы найти ответы на некоторые вопросы. – Ему понравился собственный ответ; таким образом он убил сразу трех зайцев. Он поднял стакан: – За психологию.

Она тоже подняла стакан. Лед нежно позвякивал о стекло.

– За то, чтобы постепенно найти ключ к разгадке.

Оба выпили. Она снова уткнулась в меню.

– Итак, – сказала она, – что мы будем есть?

Ребус знал, как управляться палочками, но сегодня вечером, пожалуй, не стоило и пытаться. Он не мог ухватить ни лапшу, ни кусочки утиного мяса, беспрестанно ронял еду на стол и расплескивал соевый соус по всей скатерти. Чем чаще это случалось, тем больше он расстраивался, а чем больше он расстраивался, тем хуже у него получалось. Наконец он сдался и попросил вилку.

– Никакой координации, – объяснил он. Она улыбнулась понимающе (или сочувствующе?) и подлила чаю в его миниатюрную чашечку. Он ощущал, как ей не терпится рассказать ему о том, что ей, по ее мнению, удалось узнать об Оборотне. Пока они расправлялись с крабовым супом, оба поддерживали вежливый светский разговор: о прошлом, о планах на будущее. Ребус поддел вилкой микроскопический кусочек мяса и спросил:

– Так что же вы выяснили?

Она взглянула на него, удостоверяясь, что ее час настал. Он кивнул в знак подтверждения, и тогда она отложила палочки, сняла скрепку с карточек и, откашлявшись, заговорила, лишь иногда заглядывая в записи:

– Ну, во-первых, меня поразили следы соли, обнаруженные на телах жертв. Я знаю, многие думают, что это следы пота, но я убеждена, что это следы слез. Отношения убийцы и его (или ее) жертвы – вещь загадочная и непостижимая. – Ну вот, опять «его или ее». Ее. – На мой взгляд, следы слез говорят о том, убийца испытывал чувство вины, причем не во время подготовки к преступлению, а в самый момент его совершения. Это позволяет нам взглянуть на убийцу несколько по-другому: вполне возможно, что он совершает свои деяния против собственной воли. Не исключено, что человек, которого вы называете Оборотнем, болен шизофренией, а значит, темная сторона его натуры проявляется лишь в определенное время.

Она явно собиралась продолжать, но Ребус чувствовал, что не поспевает за ней, что ему необходимо осмыслить сказанное. Он был вынужден прервать ее:

– Вы хотите сказать, что большую часть времени Оборотень ведет себя как нормальный человек, как вы или я?

Она энергично кивнула:

– Да, вот именно. Я как раз хотела сказать, что за исключением тех периодов, когда он теряет над собой контроль, он абсолютно нормален. Поэтому его так сложно поймать. Ведь он не слоняется по улицам, повесив на грудь табличку «Я – Оборотень»…

Ребус задумчиво кивнул. Он понимал, что, делая вид, будто внимательно слушает ее, он на самом деле не сводит глаз с ее лица, прожигая ее насквозь немигающим взглядом.

– Продолжайте, – попросил он.

Глубоко вздохнув, она отложила карточку и взяла следующую:

– Обратите внимание на то, что Оборотень совершает свои ужасные манипуляции над жертвами уже после их смерти. Обычно серийные убийцы глумятся над еще живыми людьми, так как это дает им ощущение безраздельной власти над жертвой, а для них это – главное. Но Оборотень не такой. Акт убийства для него не имеет особого значения. Он убивает быстро, причиняя минимум страданий. Но и дальнейшие его действия продиктованы отнюдь не садизмом. Скорее всего, Оборотень играет с телом жертвы в какую-то игру, действуя по одному ему ведомому сценарию.

И вот опять все ее слова, ее энергия, ее желание поделиться своими идеями не находили отклика в сердце Ребуса. Как он может сосредоточиться, когда она так близка, так близка и так красива?

– Я не совсем вас понимаю.

– Постараюсь выражаться ясней. – Она отхлебнула глоток чая. К еде Лиза практически не прикоснулась. Горка риса в пиале так и осталась нетронутой. И тогда Ребус понял, что она тоже нервничает, но только по другим причинам. Он понятия не имел, сколько народу в ресторане, но кабинка была их территорией, здесь они были наедине. Ребус глотнул из своей чашечки. Чай, черт побери! Он с удовольствием выпил бы сейчас стакан белого вина.

– Я подумала, вам это будет интересно, – продолжала она. – Патологоанатом, доктор Казнс, уверен, что Оборотень всегда нападает сзади. Это говорит о том, что убийца не склонен к конфликту, причем эта черта характера должна проявляться в повседневной жизни. Существует также вероятность того, что он не может смотреть своим жертвам в глаза, опасаясь, что их страх разрушит его сценарий.

Ребус недоуменно покачал головой. Пришло время откровенно во всем сознаться:

– Я не понимаю вас.

Она удивленно взглянула на него:

– Я хочу сказать, что его поведение – это акт мести и во всех жертвах он видит конкретного человека, которому он мстит. Если бы он столкнулся с погибшими лицом к лицу, его иллюзия была бы разрушена.

Ребус все еще чувствовал некоторую растерянность.

– Значит, все эти женщины – дублерши?

– Да, эти женщины – заместители.

Он кивнул. Это становилось интересным, достаточно интересным для того, чтобы, оторвав взгляд от Лизы Фрейзер, вслушаться в ее слова. Она еще не прочла ему и половины своих записей.

– Об Оборотне пока все, – сказала она, переворачивая очередную карточку. – Выбор места преступления тоже многое говорит о личности преступника, равно как и возраст, пол, расовая принадлежность и социальное положение его жертв. Как вы уже заметили, все они – женщины, по большей части немолодые, среднего возраста, и три из четырех – белые. Должна признаться, эти факты нелегко привести в систему. Видите ли, как только начинает вырисовываться определенная модель, появляется какое-нибудь обстоятельство, которое ее уничтожает: либо убийца нападает на молодую женщину, либо совершает нападение ранним вечером, либо выбирает чернокожую жертву.

Или совершает убийство в полнолуние, домыслил Ребус.

– И вот я задумалась над пространственной моделью нападений, – продолжала Лиза, – это могло бы подсказать нам, где он может нанести следующий удар, или даже помочь установить, где он живет… – Ребус иронически поднял брови. – Не смейтесь, Джон, это доказано в ходе нескольких расследований.

– Не сомневаюсь. Моя ирония относилась к выражению «пространственная модель». – Эту фразу он уже слышал раньше, на ненавистных учебных семинарах.

Она улыбнулась:

– Профессиональный жаргон. У нас много подобных словечек. Я имела в виду места, где были совершены убийства. Тропинка вдоль реки, железнодорожные пути, пустырь около станции метро… Три убийства произошли неподалеку от коммуникационных систем, но опять же, четвертое разрушает эту модель. Все четыре убийства совершены в северной части города. На мой взгляд, здесь есть какая-то взаимосвязь. Но в то же время я убеждена в том, что отсутствие какой бы то ни было модели есть осознанный выбор убийцы. Оборотень хочет удостовериться, что у вас слишком мало фактов, чтобы продолжать расследование. Это свидетельствует об определенной психологической зрелости.

– Да уж, он определенно созрел… даже, я бы сказал, перезрел.

Она засмеялась:

– Я серьезно.

– Знаю.

– Но существует и другая вероятность.

– Какая?

– Оборотень так тщательно заметает следы потому, что знаком с работой полиции.

– Знаком с работой полиции?

Она кивнула:

– Особенно со спецификой расследований серийных убийств.

– Вы хотите сказать, что этот парень – полицейский?

Она снова засмеялась и покачала головой:

– Я хочу сказать, что у него могут быть судимости.

– Да, но… – он вспомнил о папке, которую ему показывал Джордж Флайт всего несколько часов назад, – мы уже проверили около сотни ранее осужденных. Никакого результата.

– Но вы ведь не можете лично побеседовать с каждым, кто был ранее осужден за изнасилование, жестокое нападение или что-то в этом роде.

– Согласен. Но тут есть одна деталь, которую вы, на мой взгляд, упустили, – следы зубов. Это очень существенная деталь. Если Оборотень так умен, как вы утверждаете, то зачем ему оставлять каждый раз такие четкие отпечатки?

Она подула на чай и отхлебнула.

– А может, эти отпечатки – как вы там говорите – отвлекающий маневр?

Ребус обдумал ее слова.

– Возможно, – согласился он, – но тут есть еще кое-что. Сегодня я разговаривал с зубным патологоанатомом. Исследовав следы зубов, он предположил, что Оборотень может оказаться женщиной.

– Шутите? – Ее глаза расширились. – Это очень интересно. Я об этом как-то не подумала.

– Мы тоже. – Он отложил себе в пиалу еще немного риса. – Так скажите мне, почему все-таки он – или она – кусает свои жертвы?

– Я долго ломала над этим голову. – Она перевернула последнюю карточку. – Он кусает их в живот, а женский живот ассоциируется с зарождением и вынашиванием жизни. Может, Оборотень потерял ребенка, а может, его бросила мать, а потом его усыновили… Я не знаю. Большинство серийных убийц выросли в неблагополучных семьях и страдают от детских психических травм.

– Ну да. Я прочел об этом в тех книжках, которые вы мне дали.

– Правда? Вы их читали?

– Вчера вечером.

– И что вы думаете?

– Я думаю, что там много умных, подчас оригинальных мыслей.

– Но что вы думаете по поводу теорий, которые там изложены? Их можно применить на практике?

Ребус пожал плечами:

– Я скажу вам об этом, как только мы поймаем Оборотня.

Она снова потыкала палочками в еду, но так ничего и не съела. Кусочки мяса в ее пиале остыли, покрывшись тонкой желеобразной пленкой.

– А что вы думаете об анальных манипуляциях Оборотня, Джон? У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

Ребус погрузился в раздумья.

– Нет, – выдавил он наконец, – но я догадываюсь, что по этому поводу думает психиатр.

– Да, но я не психиатр, или вы забыли? Я психолог.

– Как я мог забыть? В вашей статье написано о том, что в США на данный момент насчитывается тридцать действующих серийных убийц. Это правда?

– Я написала статью год назад. Сейчас их, наверное, уже больше. Ужасно, не так ли?

Он пожал плечами, пытаясь скрыть невольную дрожь.

– Как вам еда? – спросил он.

– Что? – Она опустила глаза в пиалу. – О, признаться, я не очень хочу есть. Честно говоря, я чувствую себя… такой глупой. Я прямо места себе не находила, прочитав материалы по делу. Мне казалось, я сумею чем-то помочь… но теперь вижу, что толку от моих умозаключений почти никакого. – Она принялась смущенно перебирать карточки.

– Нет, это не так, – возразил Ребус, – это очень впечатляет, правда. В нашем деле важна любая мелочь. Кроме того, вы излагает свои мысли на общедоступном уровне, и мне это нравится. Я боялся, что вы засыплете меня профессиональными терминами. – Ему вдруг вспомнились некоторые словечки из книги Макноти: латентная психопатия, эдипов комплекс, – одним словом, чушь собачья.

– Я могла бы запудрить вам мозги этой терминологией, – сказала она, – но вряд ли бы это нам помогло.

– Точно.

– К тому же этим больше грешат психиатры. Психологи предпочитают иметь дело с мотивацией поведения, социальной адаптацией, многовариантностью личностных проявлений… – Ребус зажал уши руками.

Она снова рассмеялась. Ее было так просто рассмешить. Когда-то, давным-давно, он мог запросто рассмешить Рону, а потом одного пресс-секретаря в Эдинбурге…

– Так что насчет полицейских? – спросил он, отбрасывая прочь ненужные воспоминания. – Что о нас думают психологи?

– Ну… – она откинулась на спинку стула, – вы экстраверты, упрямцы, консерваторы…

– Обязательно Консерваторы? [13]

– С маленькой буквы «к».

– Вчера вечером я прочел, что серийные убийцы тоже, как правило, консервативны.

Она кивнула, улыбаясь.

– О да, – проговорила она, – у вас много общего. Но, назвав полицейских консерваторами, я имела в виду вашу нелюбовь к переменам и новшествам. Вот почему вы с таким недоверием относитесь к психологии. Она разрушает барьеры, которые вы же сами и создали. Ведь это так?

– Ну, здесь с вами можно поспорить, однако я воздержусь. Скажите, принесет ли реальную пользу ваше знакомство с делом Оборотня?

– Пока еще только вхожу во вкус. – Ее руки по-прежнему перебирали карточки. – Необходимо провести кое-какие тесты, проанализировать характер и так далее… Это требует времени. – Она помолчала. – А вы что будете делать?

– Медленно продвигаться вперед – проверять, изучать, принимать к сведению, изучать…

– Мало-помалу, – перебила она.

– Точно, мало-помалу. Не могу сказать, буду ли я и дальше участвовать в расследовании. В конце недели меня могут отослать обратно в Эдинбург.

– А зачем вас вообще прислали сюда?

Подошел официант, чтобы забрать посуду. Ребус откинулся на стуле, вытер губы салфеткой.

– Сэр, не желаете кофе или ликера?

Ребус взглянул на Лизу.

– Пожалуй, я возьму «Гранд Марнье», – сказала она.

– А мне кофе, – сказал Ребус, – нет, погодите, какого черта, мне то же самое. – Официант кивнул и удалился, нагруженный грязной посудой.

– Вы не ответили на мой вопрос, Джон.

– О, все очень просто. Здешние полицейские начальники решили, что я смогу им помочь. Мне довелось расследовать дело о серийном убийце в Эдинбурге.

– Правда? – Она придвинулась к столу и положила локти на скатерть. – Расскажите.

И он рассказал ей обо всем. Это был длинный, обстоятельный рассказ, и он сам не знал, зачем выложил столько подробностей – больше, чем ей следовало бы знать, больше, чем следовало сообщать психологу. Что она о нем подумает? Что он параноик или психопат? Но, увидев, что он полностью завладел ее вниманием, Ребус уже не мог остановиться. Ему так хотелось, чтобы этот блаженный миг длился вечно.

Итак, они выпили еще по чашечке кофе, заплатили по счету и, выйдя из ресторана, решили немного прогуляться – сначала по площади Лестер-сквер, затем, перейдя Чаринг-Кросс-роуд, по Сент-Мартин-Лейн и далее по улице Лонг-Акр до Ковент-Гардена [14]. Они гуляли по Ковент-Гардену, а Ребус все говорил и говорил. Он остановился у ряда телефонных будок, заинтересовавшись объявлениями, которыми были сплошь заклеены внутренние стены: «Коррекция фигуры по методу Стерна»; «Уроки французского»; «Специалист по автоматизации офисов»; «Продам телевизор»; «Нимфетка Труди, отшлепай меня»; «Сеансы садомазохизма»; «Блондинка с пышным бюстом», – все объявления сопровождались телефонными номерами.

Лиза тоже внимательно изучала их.

– Все они – в своем роде психологи, – сказала она, а затем добавила: – То, что вы мне рассказали, Джон… Это потрясающе. Кто-нибудь уже написал об этом?

Ребус пожал плечами:

– Один газетный репортер опубликовал пару статей там, в Эдинбурге. – Имя Джима Стивенса всплыло в памяти Ребуса. Боже мой, неужели он тоже сейчас в Лондоне? Ребус внезапно вспомнил о заметке, которую ему показывал Лэм.

– Я понимаю, – сказала Лиза. – Но неужели никто не записал эту историю с ваших слов, с вашей точки зрения?

– Нет. – Ребуса удивил ее пристальный взгляд. – Вы хотите сделать из меня объект для своих исследований?

– Вовсе нет, – ответила она. – Кстати, мы уже пришли. – Она остановилась у трехэтажного дома на узкой пешеходной улочке, на первом этаже которого располагалась обувная лавка. – Здесь я живу, – сказала она. – Спасибо вам за этот вечер. Все было чудесно.

– Спасибо вам за ужин. Все было очень вкусно.

– Не так уж и вкусно… – Она замолчала. Они стояли друг напротив друга. Ребус нерешительно переминался с ноги на ногу. – А вы найдете дорогу домой? – спросила она. – Показать вам, куда идти?

Ребус оглядел улицу и понял, что потерялся. Он не следил за дорогой во время их прогулки, увлекшись собственным рассказом.

– О, не волнуйтесь за меня. – Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ, но ничего не сказала. – Так это все, – спросил он, – вы даже не предложите мне чашечку кофе?

Она смущенно взглянула на него:

– Вы и вправду хотите кофе?

Он посмотрел ей в глаза.

– Нет, – признался он, – не очень.

Она повернулась к нему спиной и открыла дверь рядом со входом в обувную лавку, которая, судя по вывеске, специализировалась на обуви из искусственной кожи. Около двери, ведущей в парадное, над домофоном висела табличка с шестью фамилиями, и среди них – Л. Фрейзер. Интересно, почему не доктор Фрейзер? Но потом он подумал, что ей не хотелось бы, чтобы к ней стучались день и ночь, принимая ее за врача и требуя медицинского совета. Кому это понравится? В наше время лучше не афишировать род своих занятий.

Она вынула ключ из замочной скважины и застыла в дверном проеме. Каменная лестница парадного, выкрашенная в васильковый цвет, была ярко освещена. Лиза обернулась к Ребусу.

– Ну что ж, – проговорила она, – если вы не хотите кофе, не лучше ли вам просто подняться ко мне…

Позже, когда они уже лежали в постели и ее пальцы бродили по его груди, она объяснила ему, что никогда не видела смысла в долгих любовных прелюдиях, хождениях вокруг да около, когда на самом деле двое хотят только одного – заняться любовью.

Так что она провела его прямо в свою квартиру на втором этаже, а затем в полутемную комнату, разделась и села на постели, подняв колени.

– Ну? – сказала она.

Тогда он разделся и присоединился к ней. И теперь она лежала, раскинув руки над головой и уцепившись за столбики кровати; в свете фонаря, падавшего из окна, очертания ее тела были едва различимы. Ребус провел языком по внутренней поверхности ее ноги, изгибу бедра. Ее кожа пахла жасмином, а вкус напоминал о цветах с еще более пряным запахом. Сначала он чувствовал себя очень неловко. Его собственное тело смущало его; в то время как она – о, она была в прекрасной форме. (Сквош и плавание, сказала она ему потом, плюс строжайшая диета.) Его рука скользила по ее коже, чувствуя каждый изгиб, каждую складочку. Он заметил, что на ее животе кожа слегка увяла, заметил небольшие складки на шее и по сторонам грудей. Ребус выпятил грудь и быстро окинул взглядом собственное тело: на животе еще прощупывались мышцы, но также и избыточный жирок; никакой гибкости, никакого изящества; просто усталое стареющее тело. Сквош и плавание: ему тоже следовало бы заняться спортом, вступить в какой-нибудь клуб здоровья. В Эдинбурге их полным-полно.

Его переполняло желание доставить ей удовольствие. Ее удовольствие стало его единственной целью, и он трудился без устали. В комнате стало жарко. Очень жарко. Они двигались в едином быстром ритме, чувствуя друг друга, угадывая желания друг друга. Когда он нечаянно стукнулся носом о ее подбородок, они оба тихо засмеялись и потерлись лбами. А когда чуть погодя он отправился на кухню в поисках холодильника и глотка чего-нибудь освежающего, она последовала за ним и сунула в рот кубик льда, прежде чем поцеловать его, а потом, ведя по его телу губами и опускаясь все ниже и ниже, встать перед ним на колени.

Вернувшись в постель, они пили ледяное белое вино прямо из бутылки и целовались, а потом снова занялись любовью.

К тому времени напряжение, которое они испытывали поначалу, пропало, и они начали по-настоящему наслаждаться друг другом. Она оказалась сверху, нагнулась над ним, двигаясь все быстрее и быстрее, пока он, обессилев, не откинулся навзничь, закрыв глаза, представляя себе комнату в рассеянном свете, брызги ледяной воды, шелковистость ее кожи.

Или женщина. Оборотень может вполне оказаться женщиной. Оборотень играет с полицией, зная, в чем суть их работы. Женщина? Офицер полиции? На ум пришла Кэт Фаррадэй с ее тевтонским лицом, с ее широкой угловатой челюстью.

Боже, он сейчас здесь, с Лизой, а думает о другой женщине! Его охватило острое чувство вины, ударившее его прямо в живот за секунду до того, как реакция совсем иного рода выгнула его спину и шею, ее руки надавили на его грудь, а ноги крепко обхватили его бедра.

Или женщина. Почему зубы? Ни единой зацепки, кроме этих зубов. Почему? Почему бы не женщина? Почему бы не полицейский? Или… Или…

– Да, да… – хрипло шептала она, и слово, повторенное двадцать, тридцать раз, потеряло всякий смысл. Что «да»? – Да, Джон, да, Джон, да…

Да.

Это был еще один суматошный день – день, который она провела, притворяясь той, кем вовсе не была. Но теперь она снова обрела свободу. Она шла крадучись. Ей начинало нравиться то, как легко ей удавалось скользить между двумя мирами. Ранее тем вечером ее пригласили на вечеринку в Блэкхите. Псевдоэлегантность в стиле эпохи короля Георга, двери, обитые сосновым шпоном, разговоры о ценах на школьное образование, об офисном оборудовании, о процентных ставках и недвижимости за рубежом – и, конечно, об Оборотне. Ее спросили, что она думает по этому поводу. Ее ответ был взвешенным, продуманным, либеральным. Подали охлажденное шабли и изысканное «Шато Монроз» урожая восемьдесят второго года. Не в силах сделать выбор, она взяла по бокалу каждого.

Один из гостей прибыл с опозданием: журналист одной из ежедневных газет. Извинился. Его спросили о том, что будет написано в завтрашних газетах, и он щедро поделился информацией. Сказал, что завтра в одной из заштатных газетенок на первой странице появится заголовок: «ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ ОБОРОТНЯ-ГОМОСЕКСУАЛИСТА». Конечно, он-то знает, что это не более чем уловка, попытка поймать убийцу на крючок. Она тоже об этом знает. Они улыбаются друг другу через стол, и она аккуратно наматывает на вилку немного спагетти. Глупее они ничего не могли придумать: Оборотень-гомосексуалист! Она тихонько хихикает, прикрыв лицо бокалом. За столом заводят разговор об уличном движении, винах, о том, как изменился Блэкхит. Блэкхит… Когда-то здесь хоронили умерших от чумы, укладывая трупы штабелями. Черная Смерть. Черная Степь [15]. Все черным-черно. Она тихо улыбается собственной шутке.

После ужина она взяла такси, но, переехав реку, сошла в самом начале улицы, на которой жила. Она намеревалась пойти прямо домой, но, миновав дверь своего дома, продолжала идти вперед. Не следует этого делать, не следует идти туда, но это так приятно, так приятно. И ее игрушке в галерее, должно быть, сейчас одиноко. В галерее всегда так холодно. Так холодно, что Дед Мороз, того и гляди, откусит твой нос.

Должно быть, так говорила мама. Ее мама. Длинные волосы в носу, Джонни, это так неприлично. Или папа, который напевал глупые песенки, не зная, что она прячется в саду. «Чертово искусство», – бубнит она себе под нос.

Она знает, куда нужно идти. Недалеко. Ближайший перекресток. Таких полно в Лондоне. Светофоры да несколько женщин, слоняющихся взад и вперед, останавливающихся в свете светофоров, чтобы водители могли лучше их разглядеть – их ноги, их белые тела. Если водитель опускает стекло, женщины подходят к машине поближе и наклоняются, чтобы обсудить условия. Профессионально, но не так уж осмотрительно. Она знает, что время от времени полицейские предпринимают вялые попытки прикрыть эту лавочку, но знает также и о том, что они – в числе первых клиентов этих шлюх. Вот почему ей опасно здесь появляться. Опасно, но необходимо: ей нужны новые игрушки, а женщины, подобные этим, частенько исчезают, не так ли? Никто ничего не заподозрит. Никто не забьет тревогу. Кому придет в голову разыскивать шлюху в таком квартале? Будет так же, как с ее первой жертвой. К тому времени, как ее нашли, тело сожрали крысы. Крыски попировали на славу. Она снова хихикает и, проходя мимо одной из женщин, останавливается.

– Привет, солнышко, – говорит женщина. – Хочешь поразвлечься?

– Сколько за ночь?

– Для тебя, солнышко, сотня.

– Хорошо. – С этими словами она направляется в сторону своей улицы, своего дома. Там намного безопасней, нежели здесь. Женщина тяжело шагает позади. Похоже, поняла, что ей положено держаться на некотором расстоянии. Лишь оказавшись у входной двери, вставляя ключ в замок, она позволяет проститутке нагнать себя. Галерея манит ее. Только теперь комната уже не похожа на галерею.

Она похожа на скотобойню.

– А у тебя тут уютно, солнышко.

Она прикладывает палец к губам:

– Никаких разговоров.

Женщина начинает посматривать на нее с подозрением; жалеет, наверное, что вообще пришла сюда. И тогда она подходит к ней и хватает за грудь, неловко целуя ее пухлые губы. Проститутка теряется на какой-то момент, потом выдавливает отрепетированную улыбку.

– Да, ты явно не мужик, – говорит она.

Она кивает, довольная этими словами. Входная дверь теперь заперта. Она подходит к двери, ведущей в галерею, вставляет ключ в замочную скважину и отпирает ее.

– Сюда, солнышко? – Проститутка снимает пальто, перешагивая через порог. Пальто спадает с ее плеч, когда она оказывается в комнате и окидывает ее взглядом. Но теперь уже слишком поздно, слишком поздно…

Она подходит к ней, как опытный врач к пациенту. Одна рука закрывает рот, другая крепко сжимает нож, потом – размах и короткий удар. Ей всегда хотелось знать, видят ли они нож или в ужасе закрывают глаза? Она представляет их с вытаращенными глазами, зачарованно глядящими на острие ножа, которое сначала возносится, а затем летит им прямо в лицо. Но она легко может это проверить, не так ли? Все, что ей нужно, – это правильно расположенное настенное зеркало. Надо учесть это в следующий раз.

Булькай; булькай, захлебывайся кровью. Здесь, в галерее, между стеной Аполлона и стеной Диониса, так чудесно, так необычно. Тело оседает на пол. Настало время немного поработать. Она опускается на колени перед своей новой игрушкой, бормоча: «мамапапамамапапа, мамапапамамапапа».

– Это просто игра, – едва слышно шепчет она, – это просто игра.

В ее голове все еще звучат слова проститутки: «Ты явно не мужчина». Да уж, это точно. Она разражается хриплым коротким смехом. И вдруг снова это чувство. Нет! Только не сейчас! В следующий раз. Нож поворачивается в теле. Она ведь еще не закончила с этой. Она не может убить еще одну этой ночью! Это будет просто безумие. Настоящее безумие. Но оно все равно никуда не исчезает, это абсолютное, всепоглощающее чувство неутолимого голода. На этот раз с зеркалом. Она закрывает глаза рукой, запачканной кровью.

– Хватит! – кричит она. – Прекрати это, папа! Мама! Останови это! Пожалуйста, прекрати!

Но в том-то вся и проблема, и ей об этом прекрасно известно. Никто не в силах это прекратить, это никогда не прекратится. Это будет продолжаться, ночь за ночью. Ночь за ночью. Без пауз, без передышки.

Ночь за ночью…

Утка

– …Вы, должно быть, шутите!

Ребус слишком устал для того, чтобы по-настоящему разозлиться, но в его голосе прозвучало достаточно раздражения; тот, кто позвонил ему, чтобы срочно вызвать его в Глазго, забеспокоился.

– Но это дело должны были рассматривать минимум через две недели!

– Они перенесли рассмотрение, – ответил звонивший.

Ребус застонал. Он откинулся навзничь на кровати в своем номере, прижав к уху трубку, и посмотрел на часы. Восемь тридцать. Он хорошо выспался этой ночью, проснулся в семь, тихо оделся, чтобы не разбудить Лизу, и оставил ей записку, прежде чем уйти. Ему удалось добраться до отеля практически без приключений, но едва он переступил порог номера, раздался телефонный звонок.

– Они перенесли рассмотрение, – продолжал голос в трубке, – на утро сегодняшнего дня. Им нужны ваши показания, инспектор.

Тоже мне новость. Им нужно, чтобы он засвидетельствовал, что видел, как Моррис Джеральд Кафферти (известный в определенных кругах как Большой Джер) взял сто фунтов стерлингов у владельца пивной «Сити Армс» в Грейнджмауте. Просто, как дважды два, но ему нужно быть там, чтобы сказать это. В деле против Кафферти, главаря шайки, промышлявшей рэкетом в сфере игорного бизнеса и попутно занимавшейся предоставлением так называемой «крыши», многое притянуто за уши. По правде говоря, это дело шито белыми нитками.

Он уже смирился с этим. Чему быть, того не миновать. Но как туда добраться?

– Мы уже обо всем позаботились, – сказал голос в трубке. – Мы пытались дозвониться вам вчера вечером, но никто не подходил к телефону. Вылетайте первым же рейсом из Хитроу. В аэропорту Глазго вас будет ждать машина. Обвинитель, скорее всего, позвонит вам около половины четвертого, так что у вас будет достаточно времени. Если все будет нормально, сегодня вечером вы вернетесь в Лондон.

– Большое спасибо, – процедил Ребус.

– Пожалуйста, – бесстрастно ответил голос.

Он выяснил, что до аэропорта можно добраться на метро и что ближайшая станция «Пикадилли-Серкус» находится в двух шагах от отеля. Так что все не так уж плохо, вот только поезд еле тащится и в вагоне нечем дышать. В Хитроу он взял свой билет и, буквально на бегу заглянув в газетный киоск и схватив номер «Глазго геральд», увидел на соседней полке стопку бульварных газет, которые пестрели заголовками: «ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ ОБОРОТНЯ-ГОМОСЕКСУАЛИСТА»; «УБИЙЦА БОЛЕН, ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ, ЕМУ НУЖНА ПОМОЩЬ; КТО ПОЙМАЕТ БЕЗУМЦА?»

Кэт Фаррадэй неплохо потрудилась. Он купил «Геральд», а заодно и все эти газеты и отправился в зал ожидания. Теперь, когда его мозг включился в работу, он заметил, что все люди вокруг читали те же заголовки и напечатанные под ними статьи. Но увидит ли их сам Оборотень? А если так, что он (или она) предпримет? А вдруг в ближайшее время все разом прояснится, а ему, как назло, надо лететь на север, в этот чертов Глазго? Черт бы побрал эту систему правосудия, всех этих судей, адвокатов, солиситоров и иже с ними. Дело Кафферти наверняка перенесли из-за того, что у них там намечается игра в гольф или какие-нибудь дурацкие школьные соревнования. Подумать только, что стоит за всей этой суетой – участие какого-то сопливого недоноска в школьной эстафете! Ребус пытался успокоиться, занимаясь дыхательной гимнастикой. Честно признаться, он совсем не любил летать. С тех самых пор, как служил в Специальном военно-воздушном полку [16] и однажды пришлось прыгнуть с парашютом из вертолета. Господи Иисусе! Как тут можно успокоиться?

– Пассажиры, вылетающие рейсом…

Голос был спокойным и бесстрастным, однако все разом засуетились, повскакивали со своих мест, хватая сумки и устремляясь к объявленному выходу. К какому выходу? Он не расслышал. Это его рейс? Может, ему стоит позвонить заранее, чтобы подождали его в случае чего? Господи, как же он ненавидел летать. Вот почему в воскресенье он приехал в Лондон на поезде. В воскресенье? Сегодня среда. Кажется, будто это было неделю назад. А фактически он провел в Лондоне всего два дня.

Началась посадка. О, господи… Где же билет? Багажа у него нет, так что не о чем волноваться. Он чувствовал, что газеты, свернутые под мышкой, вот-вот выскользнут и разлетятся по полу. Он свернул их поплотней и крепко прижал локтем к телу. Надо успокоиться, надо думать о Кафферти, надо вспомнить все детали, чтобы защита не нашла ни сучка ни задоринки в его рассказе. Придерживаться фактов, позабыв на время об Оборотне, Лизе, Роне, Сэмми, Кенни, Томми Уоткисе, Джордже Флайте… Флайт! Он не успел предупредить Флайта. Они будут его искать. Надо будет им позвонить, как только он прилетит в Глазго. Ему следовало позвонить сейчас, но тогда он может опоздать на посадку. Ладно, к черту. Пора сосредоточиться на Кафферти. Когда он прибудет на место, то успеет просмотреть собственные записи, так что, когда настанет время давать показания, он сможет воспользоваться ими в суде. Было только два свидетеля, верно? Насмерть перепуганный хозяин пивной, которого обвинение еле-еле убедило дать показания, да сам Ребус. Он должен быть сильным, уверенным в себе, а его слова – убедительными. Направляясь на посадку, он взглянул на собственное отражение в настенном зеркале. Он выглядел так, словно всю ночь стоял на ушах. Воспоминание о минувшей ночи заставило его улыбнуться. Все будет в порядке. Он позвонит Лизе, чтобы сказать ей… Сказать что? Спасибо, наверное… Так, теперь наверх, по трапу, а затем в узенький лаз, по бокам которого стоят улыбающиеся стюард и стюардесса.

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро. – Он заметил рядом со стюардом стопку бесплатных газет. Черт возьми, зачем только было тратить деньги в аэропорту!

Проход между креслами тоже был, мягко говоря, нешироким. Ему пришлось протискиваться мимо каких-то бизнесменов, которые деловито запихивали свои пальто, портфели и сумки в багажные полки над сиденьями. Наконец он нашел свое место у окна и, устало плюхнувшись в кресло, защелкнул ремень безопасности. Снаружи аэродромная команда заканчивала приготовления к взлету. Откуда-то издалека донесся рокот взлетевшего самолета. Рядом с Ребусом уселась какая-то толстуха преклонного возраста и, развернув газету так, что половина листа упала ему на правое колено, углубилась в чтение. Она даже не кивнула, отнесясь к нему как к пустому месту.

И вас тоже на фиг, мадам, подумал он, глядя в иллюминатор. Вдруг она громко цокнула языком, заставив его обернуться. Она смотрела на него в упор через очки с толстыми стеклами, одновременно постукивая пальцем по газетному листу.

– В наше время никто не может чувствовать себя в безопасности, – произнесла она. Ребус заглянул в газету и увидел, что она тычет в статью с одним из вымыслов об Оборотне. – Никто! Я теперь свою дочку вечерами никуда не отпускаю. В девять часов чтоб была дома, говорю я, пока они его не поймают. Но все равно… Успокаиваться нельзя. Вы же понимаете, он может оказаться кем угодно.

Ее взгляд недвусмысленно намекал Ребусу, что и он тоже находится под подозрением. Он попытался ободряюще улыбнуться.

– Я вовсе не собиралась никуда ехать, – продолжала она, – но Фрэнк – это мой муж – сказал, что все уже забронировано и деваться некуда.

– Хотите посмотреть Глазго?

– Да нет, у меня там сын. Работает бухгалтером в одной нефтяной компании. Оплатил мне дорогу, чтобы я убедилась, что у него неплохо идут дела. Я за него волнуюсь, он так далеко, и все такое… То есть я хотела сказать, что тамошняя жизнь не сахар, верно? В газетах об этом все время пишут. Там все что угодно может случиться…

Да уж, подумал Ребус, приклеив на лицо улыбку, это вам не Лондон. Раздался звонок, и на табло зажглась надпись «Пристегните ремни», рядом с уже горевшим предупреждением «Не курить». Боже, как же хочется курить, простонал про себя Ребус. Интересно, в каком он салоне – для курящих или для некурящих? Он не мог этого определить, не мог вспомнить, просил ли посадить его в салоне для курящих во время регистрации. Разрешают ли вообще сейчас курить в самолетах? Если Господь разрешил человеку курить на высоте шести тысяч метров, почему бы ему не оделить всех нас более длинными шеями? У его соседки шея, похоже, совсем отсутствовала. Не позавидуешь тому серийному убийце, который попытался бы проткнуть ее ножом…

Господи, какая ужасная мысль, прости меня, Господи, пожалуйста, прости меня… Чтобы искупить свою вину, он попытался сосредоточиться на болтовне попутчицы, которая продолжалась до самого взлета (тут уж она была вынуждена замолчать на минуту-другую). Воспользовавшись ситуацией, Ребус засунул газеты в карман перед собой и, откинувшись на спинку сиденья, быстро и крепко заснул.

Когда Джордж Флайт в очередной раз попытался дозвониться Ребусу в отель из Олд-Бейли, ему сообщили, что тот «поспешно выехал» рано утром, прежде выяснив, как быстрее добраться до аэропорта Хитроу.

– Похоже, что он дал деру, – ехидно проговорил констебль Лэм, – понял, что ему не под силу с нами тягаться… Ничего удивительного.

– Заткнись, Лэм, – огрызнулся Флайт, – здесь что-то не так, ты не находишь? Почему он уехал, никого не предупредив?

– Потому что он Джок, при всем моем к вам уважении, сэр. Испугался небось, что вы выставите ему счет в тройном размере.

Флайт выдавил улыбку, но мысли его были далеко. Прошлым вечером Ребус встречался с психологом, доктором Фрейзер, а сегодня в спешке покинул Лондон. Что случилось? Флайт наморщил нос. Он любил разгадывать подобного рода загадки.

Он зашел в суд, чтобы поговорить с Малькольмом Чамберсом. Чамберс выступал обвинителем по делу, касающемуся одного из осведомителей Флайта. Осведомитель этот был туп как пробка, влип в неприятную историю. Флайт сказал ему, что он вряд ли сможет ему помочь, но по крайней мере попытается. В прошлом, году этот парень дал ему много полезных советов; с его помощью Флайту удалось упрятать за решетку несколько настоящих ублюдков. И теперь Флайт чувствовал, что обязан ему помочь. Он мог бы поговорить с Чамберсом – конечно, не для того, чтобы повлиять на него (об этом не могло быть и речи), но чтобы намекнуть, что информация, которой снабжает их этот человек, представляет большую ценность для полиции и для общества в целом и что если Чамберс будет настаивать на максимально суровом наказании, это не сможет не отразиться на успешной работе полиции и на обществе в целом…

И так далее.

Грязная работенка, но кто-то должен этим заниматься, и к тому же Флайт гордился своей сетью осведомителей. Одна мысль о том, что все может полететь к чертовой матери… Нет, лучше об этом не думать. Ему совсем не хотелось встречаться с Чамберсом, а тем более просить его о чем-либо, особенно после этого фарса с Уоткисом, разыгравшегося на днях в зале суда. Уоткис снова оказался на свободе, трепля языком на каждом углу Ист-Энда и рассказывая гогочущей толпе о том, как дурак констебль сказал ему: «Привет, Томми, что тут опять случилось?» Флайт сильно сомневался, сможет ли Чамберс забыть подобный прокол и не припомнит ли историю ему, Флайту. А, ладно, черт с ним, никуда не денешься, надо побыстрее покончить с неприятным делом.

– Привет, – раздался над его ухом женский голос. Он обернулся и увидел кошачьи глаза и ярко-красные губы Кэт Фаррадэй.

– Привет, Кэт, что ты здесь делаешь?

Она объяснила, что пришла в Олд-Бейли на встречу с известным криминальным журналистом, работающим в весьма влиятельной газете.

– Он пишет о процессе по делу о мошенничестве, – пояснила она, – и будет торчать в зале суда, пока не вынесут приговор.

Флайт кивнул. B ee присутствии он всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Уголком глаза он видел, что Лэм наслаждается его замешательством, и потому попытался сделать вид, будто ему все нипочем, и посмотрел ей прямо в глаза.

– Я видел статьи, которые с твоей подачи напечатали в сегодняшних газетах, – сказал он.

Она скрестила руки на груди:

– Не думаю, что мы с их помощью чего-нибудь добьемся.

– А репортеры догадываются, что мы рассказываем им небылицы?

– Ну, у одного или двух возникли кое-какие подозрения, но у них слишком много читателей, которым не терпится узнать новые подробности из жизни Оборотня. – Она принялась копаться в своей сумке. – К тому же ими командуют издатели, готовые вцепиться в любую сенсацию, которую мы им подкинем. – Она вытащила пачку сигарет и, не предложив никому закурить, закурила сама и, швырнув пачку обратно в сумку, закрыла ее на «молнию».

– Ладно, будем надеяться, что усилия не пропадут даром.

– Ты говорил, это была идея инспектора Ребуса?

– Верно.

– Тогда я сомневаюсь, что Оборотень схватит наживку. Познакомившись с Ребусом, я поняла, что в психологии он не разбирается.

– Нет? – удивился Флайт.

– А он вообще ни в чем не разбирается, – вмешался Лэм.

– Ну зачем же так, – примирительно сказал Флайт. Но Лэм только одарил его своей несносной ухмылкой. Флайт был наполовину растерян, наполовину взбешен. Он-то понимал, что значат ухмылки Лэма: мы то понимаем, почему ты вечно за него заступаешься и что вы двое такие друзья, прямо неразлейвода.

Реплика Лэма вызвала улыбку у Кэт, но заговорила она, обращаясь исключительно к Флайту (она считала ниже собственного достоинства общаться с подчиненными):

– А что, Ребус все еще здесь?

Флайт неопределенно пожал плечами:

– Я сам хотел бы это знать, Кэт. Мне передали, что он сегодня утром умчался в Хитроу, но почему-то без багажа.

– Ну хорошо… – Похоже, эта информация ее ничуть не разочаровала.

Внезапно Флайт замахал рукой, приветствуя Чамберса. Малькольм Чамберс увидел его и подошел к ним легкой пружинящей походкой.

Флайт решил, что настало время представить Кэт.

– Мистер Чамберс, это инспектор Кэт Фаррадэй. Она наш пресс-секретарь по делу об Оборотне.

– А, – отозвался Чамберс, моментально завладев ее рукой, – так, значит, сенсации, напечатанные в сегодняшних газетах, – это ваша заслуга?

– Да, – отвечала Кэт. Ее голос прозвучал неожиданно мягко и женственно; Флайт и не подозревал, что она умеет так разговаривать. – Простите, если они испортили вам завтрак.

И тут случилось невероятное: лицо Чамберса расплылось в улыбке. Флайт уже и забыл, когда адвокат последний раз улыбался за дверьми зала суда. Вот уж действительно, утро, полное сюрпризов!

– Мне показалось, что статьи очень занятные. – Чамберс обернулся к Флайту, считая разговор с Кэт законченным. – Инспектор Флайт, у меня есть для вас десять минут, потом меня ждут в зале суда. Или вы предпочитаете встретиться за обедом?

– Десяти минут вполне достаточно.

– Превосходно. Тогда идемте со мной. – Он взглянул в сторону Лэма, глубоко уязвленного пренебрежением Кэт. – И возьмите с собой своего молодого человека, если он вам нужен.

И Чамберс быстро зашагал по вестибюлю, поскрипывая кожаными подошвами своих ботинок. Флайт подмигнул Кэт и двинулся следом, а за ним молча устремился разъяренный Лэм. Кэт улыбнулась, наслаждаясь бешенством Лэма и тем спектаклем, который Чамберс только что разыграл. Разумеется, она много слышала о нем. Его речи в зале суда единодушно признавались безупречными; у него даже была собственная «группа поддержки», состоявшая из поклонников его ораторского таланта, которые приходили на самые запутанные и скучные разбирательства только для того, чтобы услышать его заключительную речь. По сравнению с ним ее собственная «группа поддержки», представленная кучкой репортеров, не выдерживала сравнения с фанатами Королевского адвоката.

Значит, Ребус отвалил домой? Скатертью дорожка.

– Простите… – Перед ней замаячила чья-то приземистая непонятная фигура.

Кэт прищурилась, отчего ее глаза сузились, как у кошки, и уставилась на пожилую женщину в черной мантии. Женщина улыбалась:

– Вы случайно не присяжная в зал суда номер восемь?

Кэт улыбнулась и покачала головой в ответ.

– Ну ладно… – вздохнула женщина и пошла дальше.

В судебной практике бывают ситуации, когда дело заходит в тупик из-за того, что жюри присяжных не может прийти к единому мнению; такое дело называют «повисшим». Но всегда найдутся судебные приставы, готовые собственными руками повесить некоторых недобросовестных присяжных. Кэт повернулась на своих острых высоких каблуках и отправилась на запланированную встречу. Интересно, не забыл ли Джим Стивене, что должен встретиться с ней? Он был неплохим журналистом, но отличался крайней рассеянностью, которая теперь еще усугублялась тем, что он готовился к новой для себя роли – молодого отца.

В Глазго Ребус не знал, как убить время. Можно было пойти в бар «Подкова», или погулять по Келвинсайду, или дойти до самого Клайда. Можно было даже навестить старых друзей, если предположить, что такие еще остались. Город менялся на глазах. В течение последних лет Эдинбург расползался, терял привычные очертания, а Глазго, напротив, становился все более изысканным и современным: на смену запечатленному в общественном сознании образу беспробудного пьяницы явился образ самоуверенного щеголя.

Но у всякой медали есть оборотная сторона. Город, несомненно, утратил часть своего неповторимого колорита. Сверкающие витрины магазинов, пивные бары и здания офисов казались совершенно безликими. Такие можно встретить в любом цивилизованном городе мира – унылое и монотонное позолоченное однообразие. Не то чтобы Ребус тосковал; это было бы глупо, так как в пятидесятые, шестидесятые да и в начале семидесятых здесь было самое настоящее болото. А люди практически не изменились: грубоватые, но не лишенные своеобразного чувства юмора. Пивные тоже не очень-то изменились, хотя клиенты стали одеваться чуть более респектабельно, да в меню рядом с традиционными блюдами появились лазанья и чили.

В пивной, у стойки бара, Ребус съел два пирога. Не от голода – от безделья. Самолет приземлился по расписанию, машина уже ждала его в аэропорту, до Глазго они доехали очень быстро. В двенадцать часов двадцать минут он уже был в центре города, а в суд его должны были вызвать не раньше трех.

Как убить время?

Он вышел из пивной и, чтобы срезать путь (хотя, по правде говоря, он понятия не имел, куда идет), побрел вниз, по вымощенной булыжником улочке, по направлению к железнодорожным мостам, осыпающимся зданиям складов и пустырю, усеянному мусором. Там шатались какие-то люди, и он быстро смекнул, что принятое за мусор на самом деле было товаром, выставленным на продажу. Он забрел на блошиный рынок, на котором торговали отверженные мира сего. На земле лежали груды сырого нечистого тряпья; рядом стояли продавцы, в полном молчании переминаясь с ноги на ногу; поодаль кто-то грелся у костра. Люди покашливали, но рта никто не раскрывал. Тут же крутилось несколько панков с шикарными разноцветными ирокезами на головах; эти ребята выглядели столь же неуместно на фоне общей серости, как стайка попугаев в клетке с воробьями. Похоже, они не собирались ничего покупать. Местные поглядывали на них с подозрением; и их красноречивые взгляды говорили: катитесь отсюда, чертовы туристы.

Под арками были узкие проходы, по бокам которых располагались торговые ряды и самодельные прилавки. Запах здесь был еще ужаснее, но Ребусу стало интересно: такого разнообразия не сыщешь ни в одном супермаркете. Сломанные очки, старые радиоприемники без верньеров, лампы, поношенные шапки, потускневшие кухонные ножи, кошельки и сумочки, неполные наборы домино и колоды карт. На одном прилавке не было ничего, кроме кучи обмылков (добытых, по всей вероятности, в общественных туалетах). На соседнем продавались вставные челюсти. Какой-то старик с неудержимо трясущимися руками уже нацепил нижнюю челюсть и теперь пытался подобрать верхнюю. Ребус скорчил гримасу и отвернулся. В это время панки обнаружили коробку с солдатиками.

– Эй, приятель, – окликнули они лоточника, – а где оружие? Кинжалы, пушки и все такое?

Лоточник заглянул в открытую коробку:

– А вы, ребята, импровизируйте.

Ребус улыбнулся и пошел дальше. В Лондоне совсем другая жизнь. Повсюду толпы народа, суета, давка… Жизнь бьет ключом. Там постоянно испытываешь какое-то напряжение и стресс: едешь ли на машине по перегруженной дороге, идешь ли в магазин за продуктами или вечером в ресторан. Такое ощущение, что лондонцы пребывают в постоянном цейтноте. А здесь живут настоящие стоики, научившиеся ограждать себя от недоброжелательного внешнего мира шутками, в то время как лондонцы все удары судьбы принимают близко к сердцу. Два совершенно разных мира. Две разные цивилизации. Глазго всегда считался второй столицей Империи. И центром Шотландии на протяжении всего двадцатого века.

– Сигаретки не найдется, мистер?

Это был один из панков. Когда он подошел поближе, Ребус разглядел, что перед ним девушка (а он-то принимал всех этих ребят за представителей сильного пола!). Ничего удивительного, они все похожи, как горошины из одного стручка.

– Нет, извините. Я вот пытаюсь бросить…

Но она уже повернулась к нему спиной в поисках обладателя вожделенной сигареты. Ребус посмотрел на часы. Ровно два. Ему хватит тридцати минут, чтобы добраться отсюда до суда. Панки все еще спорили по поводу недостающего в коробке с солдатиками арсенала.

– Слушай, какая же тут выйдет игра, если не хватает самых важных деталей? Врубаешься, приятель? Самолетов не хватает… И один генерал куда-то запропастился. И доска пополам разорвана. Сколько ты за нее хочешь?

Главный спорщик был высокий тощий парень, и черный наряд только подчеркивал его худобу. «Худой как селедка», – сказал бы о нем отец Ребуса. Интересно, а Оборотень худой или толстый? Дылда или коротышка? Молодой или старый? Есть ли у него работа? Супруг? Или супруга? Знает ли кто-то из близких ему людей правду о нем? Знает и молчит… Когда и где он собирается нанести следующий удар? Лиза так и не смогла ответить ни на один из этих вопросов. Может, Флайт был прав в своих рассуждениях о психологии: сплошные догадки, и больше ничего. Словно игра с недостающими частями, правила которой никому не известны. Иногда в финале ты понимаешь, что играл в совсем другую игру, игру по твоим собственным правилам.

Вот что ему было нужно: новые правила игры в борьбе с Оборотнем. Правила, которые позволят им одержать победу. Статьи в газете – это всего лишь начало, и теперь следующий шаг за Оборотнем.

Может, на этот раз Кафферти удастся выйти сухим из воды. Но только на этот раз. Фигуры расставлены, и им еще предстоит разыграть эту партию.

Было около четырех часов, когда Ребус, дав показания, вышел из зала суда. Он отдал материалы по делу водителю, немолодому лысоватому сержанту, и уселся на переднее сиденье.

– Держите меня в курсе, – сказал он. Водитель кивнул.

– Прямо в аэропорт, инспектор? – Надо же, сколько сарказма в таком, казалось бы, простом вопросе! Ловко этот сержант поставил его на место! И как это ему удалось? Может, дело в местном акценте? Или в том, что между западным и восточным берегами никогда не было особой симпатии; их словно разделяла стена, стена непримиримой молчаливой вражды. Водитель повторил свой вопрос, на этот раз погромче.

– Да, прямо в аэропорт, – так же громко ответил Ребус, – у нас, в эдинбургской полиции, очень напряженный график: сплошные разъезды…

Когда он добрался до своего отеля на Пикадилли, голова буквально раскалывалась. Ему были необходимы покой и тишина. Он так и не сумел связаться ни с Флайтом, ни с Лизой, но они вполне могут подождать до завтра. В данный момент он не хотел ничего.

Ничего, кроме тишины и покоя. Лежать в постели, глядя в потолок и не думая ни о чем.

Начало недели было сплошным кошмаром, но прошла только половина недели. Он принял две таблетки парацетамола, привезенные из дома, запив их тепловатой водой из-под крана, весьма омерзительной на вкус. Значит, это правда, что вода в Лондоне проходит через семь пар почек, прежде чем попасть тебе в стакан? Во рту остался маслянистый привкус; ничего общего с тем острым, свежим вкусом, который имеет вода в Эдинбурге. Семь пар почек. Он окинул унылым взором свой багаж, думая о том, сколько здесь ненужного барахла – барахла, которое ему никогда не понадобится. Даже бутылка виски так и осталась непочатой.

Где-то зазвонил телефон. Это был его телефон, но он стойко игнорировал звонок в течение пятнадцати секунд. Потом застонал, потянулся рукой к стене и, нащупав аппарат, прижал к уху телефонную трубку:

– Дай бог, чтобы у тебя были хорошие новости.

– Ты где пропадал, черт тебя дери? – В голосе Флайта звучало раздражение и беспокойство.

– Тебе тоже добрый вечер, Джордж.

– Произошло еще одно убийство.

Ребус рывком сел, свесив ноги с постели:

– Когда?

– Тело обнаружили около часа назад. И вот еще что… – Он помедлил. – Мы поймали убийцу.

Ребус вскочил:

– Что?!

– Мы поймали его, когда он пытался убежать.

У Ребуса подкосились ноги. Он едва смог выговорить:

– Это в самом деле он?

– Может быть.

– Где ты сейчас?

– В отделе. Мы привезли его сюда. Убийство произошло в доме, в двух шагах от Брик-Лейн. Неподалеку от Вулф-стрит.

– В доме? – Это было неожиданно. Предыдущие убийства происходили на улицах. Но, как сказала Лиза, модель поведения убийцы может постоянно меняться.

– Да, – сказал Флайт, – однако и это еще не все. Мы изъяли у него деньги, которые он украл в доме, кое-какие драгоценности и фотоаппарат.

Ну это уж ни в какие ворота не лезет. Ребус снова сел на кровать.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – сказал он, – но метод…

– На наш взгляд, сходится с предыдущими. Посмотрим, что скажет Филип Казнс. Он уже в пути. Он как раз в это время где-то ужинал.

– Я отправляюсь на место преступления, Джордж. Потом я заеду к тебе.

– Хорошо, – с явным облегчением проговорил Флайт.

Ребус завозился в поисках бумаги и ручки:

– Какой адрес?

– Копперплейт-стрит, дом сто десять.

Ребус нацарапал адрес на обратной стороне своего билета в Глазго.

– Джон?

– Да, Джордж?

– Пожалуйста, в следующий раз не исчезай вот так, не предупредив меня, ладно?

– Договорились. – Ребус помолчал. – Так я поехал?

– Конечно, отчаливай. Увидимся позже.

Ребус положил трубку, и его сразу же охватила смертельная усталость. Голова, руки и ноги словно налились свинцом. Он несколько раз глубоко вздохнул и заставил себя встать, затем подошел к раковине и сполоснул лицо холодной водой и обтер мокрыми руками шею. Взглянув в зеркало на собственное отражение, он едва узнал себя, вздохнул и заслонил лицо руками – как Рой Шейдер в каком-то полузабытом фильме.

– Что ж, пора на сцену.

Водитель такси так и сыпал историями о Джеке Потрошителе, Ричардсоне и Крейзе. Чем ближе они подъезжали к Брик-Лейн, тем цветистее становились подробности о «старине Джеке».

– Он пришил свою первую шлюху на Брик-Лейн. А Ричардсон – тот был законченный ублюдок. Ему нравилось пытать людей на свалке металлолома. Когда он поджаривал током какого-нибудь бедолагу, лампочка у ворот свалки начинала мигать… – Он подавился смешком и дернул головой. – Крейз бывал вон в том пабе на углу. Мой младший тоже туда частенько заглядывал. Пару раз ввязался в драку, и ему здорово набили морду, так что теперь я запретил ему туда ходить. Он работает в Сити, курьером, что ли, на мотоцикле, такие вот дела…

Ребус, который до этого момента сидел развалясь на заднем сиденье, разом встрепенулся и, схватившись за подголовник переднего сиденья, дернулся вперед:

– Курьером на мотоцикле?

– Ага, и притом неплохо зарабатывает. В два раза больше, чем я приношу домой каждую неделю, такие вот дела. Квартиру себе купил в Докландс. Только сейчас это называется «апартаменты на берегу реки». Вот умора! Знаю я тех ребят, что их строили. Все делали тяп-ляп. Шурупа толком не умели завернуть. Перегородки такие тоненькие, что можно увидеть соседей, не говоря уж о том, чтобы услышать.

– Приятель моей дочери тоже работает курьером в Сити.

– Да? Может, я его знаю? Как его зовут?

– Кенни.

– Кенни? – Водитель покачал головой. Ребус уперся взглядом в его шею, заросшую седыми волосами. – Не, что-то не припомню никого по имени Кенни. Кевина помню, это да, пару Крисов, но только не Кенни.

Ребус снова расслабился. Ему только что пришло в голову, что он не знает фамилии Кенни.

– Мы скоро приедем? – спросил он.

– Почти приехали, шеф. Сейчас повернем направо и здорово срежем. Проедем как раз мимо того места, где околачивался Ричардсон.

На узенькой улице, перед домом номер сто десять, уже собралась толпа репортеров, едва сдерживаемая офицерами полиции. Интересно, в Лондоне хоть у кого-нибудь есть садик перед домом? Ребус еще не видел ни одного дома с садом, если не считать шикарных особняков в Кенсингтоне.

– Джон! – Сквозь толпу к нему пробиралась женщина. Ребус махнул полицейским, и ее пропустили.

– Что ты здесь делаешь?

Лиза выглядела слегка помятой.

– Я… услышала новости, – задыхаясь, проговорила она, – и вот… решила приехать.

– Не уверен, что это такая уж хорошая идея, Лиза. – Ребус с содроганием вспомнил труп Джин Купер.

– Ваши комментарии! – заорал один из репортеров. Другие репортеры, охочие до сенсации, присоединились к нему, требуя комментариев.

– Тогда идем, – сказал Ребус и, не желая попасть под ослепляющие вспышки видеокамер, потянул Лизу за руку к двери дома номер сто десять.

Филип Казнс, облаченный в черный костюм с галстуком, выглядел так, словно явился на похороны. Изабель Пенни тоже была в черном платье до пола с длинными обтягивающими рукавами. Но ее вид никак нельзя было назвать похоронным. Она выглядела божественно. Когда Ребус вошел в маленькую гостиную, она улыбнулась ему, и он кивнул ей в ответ.

– Инспектор Ребус, – сказал Казнс, – мне сказали, что вы, скорее всего, приедете.

– Никогда не упускаю шанса осмотреть хороший труп, – сухо ответил Ребус.

Казнс, склонясь над телом, проницательно взглянул на него:

– Ясно.

В комнате стоял невыносимый запах; он забивался в ноздри, проникая аж до самых легких. Ребус всегда остро чувствовал его, но сомневался, чувствуют ли другие то же самое. Этот запах ни с чем не спутаешь – сильный, насыщенный, соленый, густой, как сметана. А за ним таился еще один запах – более неуловимый, легкий, едва ощутимый. Два контрастных запаха – запах жизни и запах смерти. Ребус готов был биться об заклад, что Казнс тоже его чувствовал. А вот Изабель Пенни – вряд ли.

Посредине комнаты лежала женщина средних лет, неловко вывернув руки и ноги. Ее горло было перерезано. Повсюду были заметны следы борьбы – на полу валялись осколки посуды, по стене размазана кровь. Казнс выпрямился и вздохнул.

– Какая топорная работа… – сказал он и посмотрел на Изабель Пенни, которая делала зарисовки в блокноте. – Пенни, ты сегодня потрясающе выглядишь. Не помню, говорил ли я уже тебе об этом?

Она снова улыбнулась, покраснела, но ничего не ответила. Казнс обернулся к Ребусу, не обращая внимания на Лизу Фрейзер.

– Это имитация, – проговорил он со вздохом, – но имитация грубая и неумелая. Он, несомненно, узнал обо всем из газет, которые дали подробные, но неточные описания убийств. Я полагаю, что это неудавшаяся кража со взломом. Он запаниковал, принялся искать нож, а потом решил, что если совершит убийство в стиле нашего друга Оборотня, это может запросто сойти ему с рук. – Он опустил глаза на труп. – Не очень умно с его стороны. Что, стервятники уже слетелись?

Ребус кивнул:

– Когда я приехал, там толпилось около дюжины репортеров. Сейчас, наверное, их стало вдвое больше. Мы оба знаем, что они хотят услышать, так?

– Полагаю, они будут слегка разочарованы. – Казнс посмотрел на часы. – На ужин возвращаться теперь нет смысла. Мы уже пропустили портвейн и сыр. Чертовски изысканный стол. Какая жалость. – Он махнул рукой в сторону трупа. – Вы хотите его осмотреть? Или можно заворачивать?

Ребус улыбнулся. Юмор патологоанатома был черен, словно его костюм, но сейчас любая шутка была уместна. В комнате вдруг явственно запахло сырым мясом и подгорелым соусом. Он покачал головой. Пора выбираться отсюда. Но как только он выйдет наружу, он будет вынужден преступить закон. Флайт возненавидит его за это. Скорее всего, все его за это возненавидят. Но это ничего. Ненависть – это чувство, а если нет чувств, то что тогда? Лиза уже выскочила в коридор, где ее неловко успокаивал офицер полиции. Когда Ребус вышел из комнаты, она потрясла головой и выпрямилась.

– Я в порядке, – сказала она.

– В первый раз всегда так, – ответил Ребус. – Идем, я попробую сыграть с Оборотнем психологическую шутку.

Толпа на улице значительно разрослась – к репортерам и операторам присоединились любопытные. Полицейские решительно сдерживали натиск, сомкнув руки. Как только они вышли, посыпались вопросы: эй вы, там! Можно узнать, кто вы такие? Это ведь вы были у реки, не правда ли? Ваше заявление… что вы можете сказать… Оборотень… Это ведь Оборотень? Это… Всего несколько слов…

Ребус, сопровождаемый Лизой, подошел вплотную к толпе. Один из репортеров склонился к ней и спросил, как ее зовут.

– Лиза. Лиза Фрейзер.

– Вы тоже принимаете участие в расследовании, Лиза?

– Я психолог.

Ребус громко откашлялся. Они разом успокоились: словно свора голодных собак, понявших, что сейчас им кинут кость. Он поднял руки, и все замолчали.

– Короткое заявление, господа, – сказал Ребус.

– Можно вначале узнать, кто вы такой?

Но Ребус покачал головой. Это не имеет никакого значения, верно? Они и так скоро о нем узнают. Сколько полицейских из Шотландии работает по делу Оборотня? Флайт знает, Кэт Фаррадэй – тоже, а репортеры скоро сами все пронюхают. Это не важно. И тут один из них, будучи не в силах сдержаться, спросил:

– Вы поймали его? – Ребус попытался разглядеть смельчака в толпе, но его окружали лица, на которых застыл один и тот же молчаливый вопрос: это был он?

И тогда Ребус кивнул.

– Да, – сказал он с нажимом, – это был Оборотень. Мы поймали его. – Лиза посмотрела на него, вытаращив глаза.

На него обрушилась лавина вопросов. Репортеры истерически вопили, пытаясь перекричать друг друга. Цепь полицейских по-прежнему сдерживала натиск, и никто не догадывался, что можно просто обойти их. Ребус отвернулся и увидел Казнса и Изабель Пенни – они стояли на крыльце дома с застывшими лицами, не веря собственным ушам. Он подмигнул им и пошел вместе с Лизой к ожидавшему его такси. Водитель сложил вечернюю газету и засунул ее под сиденье.

– Вы прямо-таки взбудоражили эту ораву, шеф, – заметил он. – Что вы им сказали?

– Ничего особенного, – ответил Ребус, откидываясь на сиденье и улыбаясь Лизе Фрейзер. – Я просто пустил утку.

– Пустил утку!

Вот, значит, каков Флайт в гневе.

– Пустил утку!

Казалось, он не в силах поверить собственным ушам.

– Ты называешь это «уткой»? Кэт Фаррадэй из сил выбивается, пытаясь успокоить этих ублюдков. Это чертовы стервятники! Половина из них уже готова напечатать этот бред! А ты, оказывается, всего лишь пустил утку? У тебя крыша поехала, Ребус.

Ага, значит, снова «Ребус»? Ладно, переживем. Ребус вспомнил, что они договорились поужинать сегодня вечером, но, учитывая обстоятельства, сомневался, останется ли их договор в силе.

Незадолго до этого Джордж Флайт допрашивал убийцу. Щеки Флайта пылали, распустившийся галстук сбился на сторону, половина пуговиц на рубашке была расстегнута. Он возбужденно мерил шагами пространство их маленького кабинета. Ребус знал, что за закрытой дверью их подслушивают со смешанным чувством ужаса и радости: ужаса перед гневом Флайта, радости – оттого, что этот гнев вымещается исключительно на Ребусе.

– Это уже слишком, – сипел Флайт; он, по-видимому, уже дошел до точки кипения. – Да кто дает тебе право…

Ребус ударил рукой по столу. Его терпение лопнуло.

– Я скажу тебе, кто дает мне право, Джордж. Сам факт существования Оборотня дает мне право делать все, что я считаю правильным.

– «Считаю правильным»! – взвился Флайт. – С меня довольно! Подсунуть газетчикам кусок такого дерьма!.. И это ты считаешь правильным? Ради бога, только не говори мне о том, что ты «не считаешь правильным»!

Ребус тоже перешел на крик:

– Он бродит где-то рядом и смеется над нами до упаду. Потому что, похоже, он предвидит каждый наш ход! И опережает нас!.. – Ребус понизил голос. Флайт наконец прислушался к его словам, а как раз этого он и добивался. – Нам необходимо, чтобы он вышел из себя, Джордж, чтобы он высунул голову из щели, в которой прячется, с намерением посмотреть, что же, черт возьми, происходит. Нам нужно, чтобы он разозлился. Не на мир. На нас. Потому что как только он высунет голову, тут-то мы ее и откусим. Мы уже и так раздразнили его: он, дескать, и голубой, и людоед, и прочее. Теперь мы расскажем всем, что он пойман… – Ребус заговорил еще тише, приближаясь к своему главному доводу: – Не думаю, что он сможет смириться с этим, Джордж. Правда. Мне кажется, он попытается наладить связь с внешним миром. Может, через газеты, может, напрямую с нами. Просто чтобы проявить себя.

– Или убьет снова, – продолжил Флайт, – и таким образом проявит себя.

Ребус покачал головой:

– Если он убьет снова, мы сохраним это в тайне. Ни слова не просочится в прессу. Полная информационная блокада. Дело не получит никакой огласки. Так что все по-прежнему будут уверены, что он пойман. Так или иначе, он будет вынужден выдать себя.

Ребус был абсолютно спокоен. Флайт тоже успокоился; он потирал ладонями раскрасневшиеся щеки и подбородок, глядя в пространство, обдумывая слова Ребуса.

Ребус ни секунды не сомневался в том, что его план сработает. Быть может, придется подождать, но рано или поздно он все равно сработает. Первое правило воздушных десантников: если не удается определить местонахождение врага, заставь его выдать себя. К тому же это был их единственный шанс.

– Джон, а что, если огласка его не волнует? Есть она или нет ее – ему без разницы? – тихо спросил Флайт.

Ребус пожал плечами. Он не знал ответа на этот вопрос. Он опирался лишь на собственный опыт и интуицию.

Наконец Флайт покачал головой.

– Возвращайся в Эдинбург, Джон, – устало проговорил он, – просто возвращайся в Эдинбург.

Ребус уставился на него, не мигая, в ожидании продолжения. Но Джордж Флайт просто подошел к двери, открыл ее и захлопнул за собой.

Ну вот и все. Ребус вздохнул и с шумом выпустил воздух. Возвращайся в Эдинбург. Не об этом ли они мечтали со дня его приезда? Лейн? Лэм и все остальные? Может, и Флайт тоже. Даже сам Ребус. Он же говорил себе, что вряд ли сумеет им помочь. И поскольку он ничего не сделал, почему бы и вправду не отправиться домой?

Ответ был прост: это дело буквально схватило его за горло и теперь уже поздно отступать. Оборотень, бестелесный, безликий, прижал лезвие ножа к его уху, готовый в любой момент полоснуть. А потом еще сам Лондон… С ним тоже кое-что связано. Рона. Сэмми. Сэмми и Кенни. Ребус напомнил себе, что так и не разобрался с этим парнем.

И Лиза.

Прежде всего, конечно, Лиза. Он высадил ее из такси у ее дома. Она была бледна, но повторяла, что уже в норме, настаивая, чтобы он поехал один. Он непременно позвонит ей, чтобы узнать, как она себя чувствует. Что? И сказать ей, что он уезжает? Нет, он не станет плясать под дудку Флайта. Он открыл дверь и вышел в Отдел убийств. Флайта там не было. Все с любопытством посмотрели на него, оторвавшись от своих бумаг, телефонов, настенных карт и фотографий. Он же, напротив, не смотрел ни на кого, а тем более на Лэма, который поглядывал на Ребуса и ухмылялся, закрывшись папкой.

Он обнаружил Флайта в коридоре: тот о чем-то оживленно беседовал с дежурным сержантом, который затем кивнул и удалился. Ребус увидел, как Флайт устало прислонился к стене и принялся снова растирать лицо. Он медленно приблизился, давая ему несколько мгновений покоя и тишины.

– Джордж, – сказал он.

Флайт поднял глаза и вымученно улыбнулся:

– Ты никогда не сдаешься, верно, Джон?

– Прости меня, Джордж. Мне нужно было посоветоваться с тобой, прежде чем пускать такой слух. Наложи на него свое вето, если хочешь.

Флайт издал короткий невеселый смешок:

– Слишком поздно. Уже передали по местному радио. Другие радиостанции тоже времени даром не теряют. К тому же материалы уже в печати. К полуночи история появится во всех новостях. Это твой снежный ком, Джон. Ты пустил его с горы. И нам сейчас остается только стоять и смотреть, как он становится все больше и больше. – Он ткнул Ребусу пальцем в грудь. – Кэт тебя просто по стенке размажет. Все шишки на нее повалятся. Ей придется извиняться, из кожи вон лезть, чтобы снова завоевать их доверие. – Флайт зачем-то покрутил пальцем и ухмыльнулся. – А если кто-то и может это сделать, то только инспектор Фаррадэй. – Он посмотрел на часы. – Да, пора возвращаться в комнату для допросов. Мой ублюдок, наверное, уже заскучал.

– Как продвигается дело?

Флайт пожал плечами:

– Поет, что твоя Грейси Филдс. Его не остановишь. Думает, что мы собираемся повесить на него все предыдущие убийства, так что выбалтывает нам все, что знает, по ходу дела что-то сочиняет, конечно.

– Казнс считает, что это имитация, попытка замазать неудачное ограбление.

Флайт кивнул:

– Иногда мне кажется, что Казнс витает в облаках. Этот парень – мелкий воришка, а никакой не Оборотень. Но вот что интересно: он сказал нам, что толкает краденое нашему общему другу.

– Кому?

– Томми Уоткису.

– А, ну-ну.

– Ну что, идем? – Флайт махнул рукой в сторону лестницы.

Ребус покачал головой:

– Я должен кое-кому позвонить. Увидимся позже.

– Ну как знаешь.

Ребус наблюдал за тем, как Флайт удалялся по коридору. Когда физические и моральные силы на исходе, человеком движет только ослиное упрямство. Флайт был похож на футболиста, отыгрывающего на последнем дыхании дополнительное время. Хотелось бы знать, чем все это закончится.

А они наблюдали за тем, как он возвращается к себе в кабинет. Лэм выглядывал из-за папки с рапортом с особенным любопытством, а его глаза так и светились от удовольствия. Из кабинета донесся какой-то странный шум. Ребус рывком распахнул дверь и увидел на своем столе маленькую заводную игрушку – смешную пластмассовую челюсть на ножках. Ярко-красные губы и сверкающие белые зубы. Ножки маршировали по столу, а челюсти громко клацали, открываясь и закрываясь, открываясь и закрываясь: клац, клац, клац. Клац, клац, клац.

Разъяренный Ребус подошел к столу, схватил игрушку, вцепился в нее зубами и разорвал пополам. Но ножки все еще продолжали маршировать в своем заданном ритме, не останавливаясь, пока не кончился завод. Но Ребус этого не заметил. Он внимательно разглядывал две половинки, верхнюю и нижнюю челюсти. Иногда вещи оказываются совсем не такими, какими могут показаться на первый взгляд. Панк на блошином рынке в Глазго оказался девушкой. А на самом рынке продавались вставные челюсти. Любого размера, на любой вкус. Боже, почему он раньше не догадался!

Ребус быстрыми шагами прошел через отдел. Лэм, который, вне всяких сомнений, и подстроил эту дурацкую шутку, раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но, увидев решительное выражение лица Ребуса, передумал. Ребус промчался по коридору, а затем вниз по лестнице – по направлению к комнате для допросов. Он постучал и вошел. Детектив менял пленку в диктофоне. Флайт стоял, наклонившись над столом, и предлагал сигарету взъерошенному молодому человеку с желтым синяком на лице и выступающими костяшками пальцев.

– Джордж? – Ребусу едва удавалось сдерживать волнение. – Можно тебя буквально на пару слов?

Флайт с шумом отодвинул стул, оставив заключенному всю пачку. Ребус открыл дверь, приглашая Флайта выйти в коридор. Потом он вспомнил о чем-то и взглянул на заключенного.

– Ты знаешь кого-нибудь по имени Кенни? – спросил он.

Молодой человек пожал плечами:

– Кучу.

– Ездит на мотоцикле?

Молодой человек снова пожал плечами и потянулся к пачке за сигаретой. Так как никакого ответа с его стороны не последовало, а Флайт уже ждал в коридоре, Ребусу ничего не оставалось, как затворить дверь.

– Что случилось? – спросил Флайт.

– Может быть, ничего, – ответил Ребус, – помнишь, когда мы были в Олд-Бейли и судья объявил, что дело закрыто, кто-то криками приветствовал подсудимого?

– Кричали с галереи.

– Верно. Так я узнал этот голос. Парень по имени Кенни. Он курьер-мотоциклист.

– И что?

– Он ухаживает за моей дочерью.

– А! И тебя это беспокоит?

Ребус кивнул:

– Да, немного.

– И из-за этого ты хотел меня видеть?

Ребус выдавил слабое подобие улыбки:

– Нет-нет, вовсе не поэтому.

– Тогда что стряслось?

– Сегодня я был в Глазго, давал там показания. У меня было немного свободного времени, и я пошел на блошиный рынок – знаешь, там толкается всякий сброд…

– И?…

– На одном из прилавков продавались вставные челюсти. Верхние и нижние, самые разные, зачастую совершенно разнокалиберные… – Он помедлил, чтобы смысл последних слов дошел до Флайта. – А в Лондоне есть такое место, Джордж?

Флайт кивнул:

– Брик-Лейн, например. Там торгуют по воскресеньям. На центральной улице продают фрукты, овощи, тряпки. Ну а в проулках продается все, что только можно. В основном, конечно, всякий хлам, безделушки. Там интересно побродить, но вряд ли ты там что-нибудь купишь.

– Но там можно купить вставные зубы?

– Да, – сказал Флайт, немного поразмыслив, – не сомневаюсь.

– Значит, он умнее, чем мы думали, так?

– Не хочешь ли ты сказать, что те следы зубов ненастоящие?

– Я хочу сказать, что это не его зубы. Нижний ряд намного меньше верхнего? Получаются довольно-таки странные челюсти, вроде тех, что нам показывал Моррисон, помнишь?

– Еще бы не помнить! Я собираюсь подбросить фотографии Мориссоновой реконструкции газетчикам.

– А может, это именно то, чего добивается Оборотень? Он идет на Брик-Лейн или куда-то в подобное место, покупает там вставные челюсти. Пусть они не совпадают, ему все равно. И с их помощью он оставляет эти чертовы следы.

Флайт недоверчиво покачал головой, но Ребус знал, что он попался.

– Он не может быть настолько умен.

– Нет, может. – Ребус стоял на своем. – С самого начала он обводил нас вокруг пальца… Мы игрушки в его руках, Джордж.

– В таком случае надо подождать воскресенья, – задумчиво проговорил Флайт. – Необходимо обшарить все прилавки на этом чертовом рынке; найти тот, где продаются вставные зубы – там, наверное, их не так уж много, – и подробно расспросить о…

– …о человеке, который купил вставную челюсть, не примерив ее! – расхохотался Ребус. Это было смешно. Это было безумие чистой воды. Но он почему-то был уверен, что их ждет удача, что лоточник наверняка запомнил странного покупателя и даст его описание. Вне всяких сомнений, мало кто купит вставную челюсть, не примерив ее. На данный момент это была их единственная зацепка. И если им повезет, она выведет их на убийцу.

Флайт тоже начал улыбаться, покачивая головой. Ребус протянул ему сжатый кулак, и Флайт с готовностью подставил раскрытую ладонь. Когда Ребус разжал пальцы, на ладонь Флайта упала пластмассовая игрушечная челюсть.

– Заводная, – пояснил Ребус. – Скажи спасибо Лэму. – И, подумав, добавил: – Но я предпочел бы, чтобы он ничего не знал.

Флайт кивнул:

– Как скажешь, Джон. Как скажешь.

Вернувшись в кабинет, Ребус сел за стол перед чистым листом бумаги. Однако он, похоже, перестарался – сам себя перехитрил. Ребус подумал о Лизиных изысканиях: она не исключала, что у Оборотня могла быть судимость. Возможно. Возможно. Или же он был осведомлен о методах работы в полиции. А вдруг он полицейский? Или судмедэксперт? Или журналист? Участник кампании по правам человека. Юрист. Или сценарист чертовых полицейских телесериалов. А может, он просто человек начитанный. В библиотеках и книжных магазинах полно сборников уголовных дел, биографий серийных убийц, описывающих подробности поимки преступников. Если хорошенько проштудировать эти книжки, можно бесконечно долго водить полицию за нос. Как Ребус ни старался, он не мог отмахнуться от лезущих в голову предположений. Вставные зубы могут завести их в тупик. Черт, они просто должны заставить Оборотня выдать себя!

Он бросил ручку на стол и потянулся к телефону. Набрал номер Лизы. Телефон все звонил и звонил, но никто не брал трубку. Может, она приняла снотворное, или вышла пройтись, или просто крепко заснула.

– Ты, хрен безмозглый…

В дверном проеме стояла Кэт Фаррадэй – в своей излюбленной позе, опершись о косяк, скрестив руки на груди, словно давая ему понять, что она уже некоторое время поджидает его.

– Ты, придурочный мозгляк…

Ребус нацепил на лицо улыбку:

– Добрый вечер, инспектор. Чем я могу вам помочь?

– Ну… – сказала она, входя в кабинет, – прежде всего тем, что будешь держать рот на замке и думать головой, а не… Никогда больше не разговаривай с прессой. Никогда! – Она нагнулась так, словно собираясь ударить его головой. Избегая ее острого как бритва взгляда, он уставился на ее волосы. Они тоже, к слову сказать, выглядели весьма взрывоопасно. – Ты меня понял?

– ПТНФ, – выпалил Ребус, прежде чем успел подумать.

– Что?

– Вполне, – ответил он, – вполне.

Она медленно кивнула, хотя его ответ, казалось, не удовлетворил ее, и швырнула на стол газету. Ребус взглянул на первую страницу и увидел большую фотографию: его разговор с репортерами, нервничающую Лизу, стоящую рядом с ним. Заголовок гласил: ОБОРОТЕНЬ ПОЙМАН? Кэт Фаррадэй постучала пальцем по фотографии:

– Кто эта куколка?

Ребус почувствовал, что заливается краской:

– Она психолог. Помогает нам в расследовании.

Кэт взглянула на него с таким видом, будто он внезапно вырос в ее глазах; затем покачала головой и направилась к двери.

– Оставь себе газету, – сказала она, – у нас их будет полным-полно, можешь мне поверить.

Она сидит, держа перед собой раскрытую газету. На полу тоже лежат газеты, целая кипа газет. В ее руках ножницы. В одном из сообщений упоминается имя инспектора полиции: Джон Ребус. Его называют экспертом по розыску серийных убийц. В другом сообщается имя стоящей рядом с ним женщины, это полицейский-психолог Лиза Фрейзер. Она вырезает фотографию, а затем перерезает ее пополам, отделяя Ребуса от Фрейзер. Она проделывает это снова и снова, пока перед ней не образуется две кучки: одна – из фотографий Джона Ребуса, другая – из фотографий Лизы Фрейзер. Она берет одну из фотографий психолога и отрезает ей голову. Потом, с улыбкой на лице, принимается писать письмо. Очень непростое письмо, но это не имеет значения. Времени у нее достаточно.

Более чем достаточно.

Черчилл

Ребус проснулся по будильнику в семь утра, сел на постели и позвонил Лизе. Никакого ответа. А вдруг что-то случилось?

За завтраком он пробежал глазами заголовки газет. Серьезные издания опубликовали передовицы, рассказывающие о поимке Оборотня; однако все они были построены на теоретических рассуждениях: «Мы верим, что полиция… мы полагаем, что… им наконец удалось поймать этого ужасного маньяка». И только бульварные газеты напечатали фотографии, запечатлевшие Ребуса во время его короткой пресс-конференции. Однако даже таблоиды, несмотря на кричащие заголовки, были весьма уклончивы; возможно, потому, что сами в сенсацию не верили. Но мнение газетчиков не важно. Важен лишь Оборотень, где-то там, в неведомом тайном убежище, читающий сейчас о том, как его поймали.

Его. Снова это слово. Ребус мог думать о нем только как о мужчине, в глубине души опасаясь этого стереотипа, сужающего круг подозреваемых. Пока у них нет ни единого намека на то, что Оборотень – женщина. Но необходимо держать ухо востро. А так уж ли важен пол убийцы? Очевидно, да. Тысячи женщин проводят не один час в ожидании того, что с вечеринки или из паба их отвезет домой такси с женщиной-водителем за рулем. Представить страшно, какой поднимется шум, если убийца, которого они так боятся, – женщина! По всему городу люди пытаются как-то защитить себя. Организуют патрули для охраны жилых домов; один такой патруль уже избил какого-то бедолагу, который, заблудившись, случайно забрел в их район. В чем его вина? В том, что он цветной, а в районе живут одни белые? Флайт рассказывал ему о том, как силен расизм в Лондоне, особенно в его юго-восточной части: «Если у тебя загорелая физиономия, лучше не суйся туда, иначе тебе несдобровать». Ребус, благодаря Лэму, уже почувствовал на себе все прелести ксенофобии.

Конечно, в Шотландии такого безобразия и в помине нет. Шотландцы не расисты; шотландцы – религиозные фанатики.

Он отложил газеты и направился в отдел. Было совсем рано, примерно половина девятого. Кое-кто уже трудился за рабочими столами, но большая часть кабинетов еще пустовала. В кабинете Ребуса было душно, и он открыл окна, чтобы проветрить. Погода была приятной, дул слабый ветерок. Где-то в отдалении жужжал принтер, звонили телефоны. С улицы доносилось мерное гудение машин, глухой рокот, и ничего больше. Ребус положил голову на скрещенные руки, вдыхая запах столешницы – запах дерева, лака, карандашных грифелей. Этот запах напомнил ему о начальной школе. Он сам не заметил, как задремал.

Его разбудил гулкий стук в дверь, сопровождаемый вежливым покашливанием:

– Извините, сэр.

Ребус резко поднял голову. В приотворенную дверь просунулась голова женщины-констебля и с любопытством уставилась на него. Он спал с открытым ртом. На его щеке блестел след слюны, а на столе натекла целая лужица.

– Да, – сонно пробормотал он, – в чем дело?

Она сочувственно улыбнулась ему. Не все такие, как Лэм, помни об этом. Расследуя сложное, запутанное дело, поневоле сближаешься с людьми; зачастую они становятся ближе самых закадычных друзей. Даже еще ближе, пожалуй.

– Тут к вам пришли, сэр. То есть пришла женщина, она хочет поговорить с кем-нибудь об убийствах, а кроме вас, здесь больше никого нет.

Ребус посмотрел на часы. Без пятнадцати девять. Недолго удалось поспать. Хорошо. И в порыве доверия к лондонским полицейским он спросил:

– Как я выгляжу?

– Ну… – замялась она, – у вас лицо с одной стороны красное – та щека, на которой вы лежали, а так ничего. – Она снова улыбнулась. Да, улыбка – великое дело в нашем поганом мире.

– Спасибо, – сказал он. – Ладно, пропустите ее.

– Хорошо. – Голова исчезла, но через мгновение вновь появилась. – Может, принести вам кофе или еще что-нибудь?

– Кофе – это то, что надо, – обрадовался Ребус, – спасибо.

– Молоко? Сахар?

– Только молоко.

Голова исчезла. Дверь затворилась. Ребус попытался сделать вид, что жутко занят. Это было совсем нетрудно. На столе громоздилась кипа новых документов: отчеты из лаборатории, результаты (отрицательные) опросов возможных очевидцев по делу об убийстве Джин Купер – опрашивали тех, кто был с ней в пивной в воскресенье вечером. Он взял верхний документ и положил его перед собой. Раздался стук в дверь – такой робкий, что он едва его услышал.

– Войдите, – сказал он.

Дверь медленно приотворилась. На пороге стояла женщина, нерешительно озираясь вокруг; казалось, ее робость вот-вот перерастет в непобедимый страх. На вид ей было около тридцати лет; коротко остриженные каштановые волосы, а в общем внешность была малоприметная. Такую внешность можно охарактеризовать как набор сплошных «не»: не высокая, но и не маленькая; не худая, но ни в коем случае не толстая; лицо невыразительное.

– Здравствуйте, – приветствовал ее Ребус, приподнимаясь со стула. Он указал ей на стул у другого конца стола, наблюдая за тем, как она медленно, словно во сне, закрывает дверь, проверяя, хорошо ли она затворена. Только тогда она осмелилась обернуться и взглянуть на него – или, точнее сказать, в его сторону, явно избегая смотреть ему в глаза, но направив взгляд куда-то ему в подбородок.

– Здравствуйте, – ответила она с видом новобранца, готового ринуться в бой.

Ребус устроился за столом и еще раз предложил ей присесть. Наконец она опустилась на краешек стула, вытянувшись как струна. У Ребуса возникло ощущение, что он проводит собеседование, а она пришла устраиваться на работу.

– Вы, кажется, хотели с кем-то поговорить… – начал он тихим, размеренным голосом.

– Да, – ответила она.

Так, это уже кое-что.

– Я инспектор Ребус. А вы…

– Джен Кроуфорд.

– Итак, Джен, чем я могу вам помочь?

Она сглотнула слюну, уставившись в окно позади него.

– Я по поводу убийств, – сказала она, – в газетах его называют Оборотнем…

Ребус помялся. Может, она просто чокнутая, хотя вроде непохоже. Разнервничалась, наверное, потому и ведет себя как полоумная. Очевидно, у нее есть на то причина.

– Верно, – мягко проговорил Ребус, – газетчики именно так его и прозвали.

– Да-да, и вчера по радио, и сегодня вот в газете… – Она вдруг возбужденно затараторила, доставая из сумочки газетную вырезку. Это была фотография Ребуса и Лизы Фрейзер. – Это вы, правда?

Ребус кивнул.

– Тогда вы, конечно, знаете. То есть, я хотела сказать, должны знать… В газете пишут, что он снова это сделал, а полиция вроде его поймала или не поймала, они не уверены… – Она замолчала. Было слышно только ее тяжелое дыхание. Все это время она не сводила глаз с окна. Ребус молчал, давая ей возможность прийти в себя. Ее глаза начали наполняться слезами. – Никто не знает наверняка, поймали вы его или нет, но я уверена… – Из уголка ее глаза появилась слезинка и покатилась вниз по щеке. – Мне хотелось бы верить… Я не… Я так долго боялась и никому ничего не говорила… Я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, чтобы папа и мама узнали… Я просто хотела сделать вид, что ничего не было, но ведь это глупо, правда? Так что я решила, я подумала, может, я смогу… – Она дернулась со стула, но потом, передумав, сжала руки на груди.

– Сможете что, мисс Кроуфорд?

– Опознать его, – прошептала она, вытаскивая салфетку из рукава блузки и громко сморкаясь. Одна слеза упала ей на колено. – Опознать его, – повторила она, – если он и вправду здесь, если вы действительно его поймали.

Теперь Ребус смотрел на нее не мигая, пока наконец не встретился с ней взглядом. У нее были карие глаза, влажные от слез. Он на своем веку повидал немало чокнутых. Может, у нее тоже не все дома.

– Что вы имеете в виду, Джен?

Она снова высморкалась, перевела взгляд на окно, сглотнула слюну.

– Он чуть не схватил меня, – проговорила она, – я была первой, раньше всех остальных. Он чуть не схватил меня… Я чуть было не стала первой…

И с этими словами она повернула голову. Сначала Ребус не понял зачем. Но потом он увидел. Изогнутый темно-розовый шрам, не больше дюйма длиной, идущий от ее правого уха к белому горлу.

Такой шрам можно получить только от удара ножом.

Первое покушение Оборотня.

– Так что ты думаешь?

Они смотрели друг на друга через стол. На лотке появилась новая порция входящих документов, и внушительная стопка опасно накренилась, готовая в любой момент соскользнуть на пол. Ребус ел сэндвич с сыром и луком, заказанный у Джино. Быстрая, удобная еда. Одним из безусловных достоинств холостяцкой жизни является то, что можно есть все что душе угодно без зазрения совести: лук, пикули, колбасу, сэндвичи с яйцом и помидорами, тосты с бобами в соусе карри и другие деликатесы, столь любезные мужской половине человечества.

– А ты?

Флайт не спеша потягивал из банки кока-колу, время от времени глухо рыгая, не раскрывая рта. Он успел выслушать рассказ Ребуса и встретиться с Джен Кроуфорд. Сейчас ее уже препроводили в другой кабинет – отпаивать чаем и делать официальное заявление под сочувственными взглядами женского персонала. Флайт и Ребус искренне надеялись, что ей не придется иметь дела с Лэмом.

– Ну?

Флайт потер костяшками пальцев свой правый глаз.

– Не знаю, Джон. С этим делом у всех поехала крыша. Ты неожиданно исчезаешь, запудрив мозги прессе, твое фото красуется в передовицах по всей стране, кто-то имитирует почерк убийцы, потом у тебя появляются какие-то безумные идеи по поводу блошиных рынков и вставных челюстей. А теперь еще это… – Он широко раскинул руки, словно умоляя Ребуса поставить мир обратно с головы на ноги и создать хотя бы иллюзию порядка. – Это уже слишком!

Ребус откусил кусок сэндвича, медленно прожевал.

– Но это укладывается в рамки нашей модели, верно? Судя по тому, что я читал о психологии серийного убийцы, его первая попытка, как правило, проваливается. Он еще не совсем готов, детали его плана не разработаны до конца. Стоит жертве вскрикнуть, он тут же начинает паниковать. У него еще не отточена техника. Он не догадывается закрыть жертве рот, так что она может кричать во все горло. Потом он обнаруживает, что человеческая кожа и мышцы гораздо крепче, чем кажутся на первый взгляд. Может, он насмотрелся ужастиков и подумал, что это легко, все равно что резать масло. Поэтому он только поранил ее, не причинив серьезного вреда. Может, нож был недостаточно острым, кто знает… Важно то, что он испугался и убежал.

Флайт слегка пожал плечами.

– И она никуда не обратилась, – заметил он, – вот что странно.

– Но она обратилась сейчас. Скажи мне, Джордж, много ли жертв изнасилований обращается к нам? Кто-то рассказывал мне, что одна из трех. Джен Кроуфорд – маленькая робкая женщина, испуганная до смерти. Все, что она хотела, – это забыть весь этот ужас, но так и не смогла. Ее совесть не позволила ей забыть. Ее совесть привела ее к нам.

– И все-таки мне это не нравится, Джон. Не спрашивай меня почему.

Ребус доел сэндвич и неторопливо вытер руки.

– Инстинкт старого полицейского? – спросил он, не без легкого сарказма.

– Может быть, – отвечал Флайт, не обращая внимания на саркастический тон, – в ней есть что-то подозрительное.

– Поверь мне. Я с ней разговаривал. Я словно пережил все это вместе с ней. И я верю ей, Джордж. Я думаю, это был он. Двадцатого декабря прошлого года. Это была его первая попытка.

– А может, и не первая, – сказал Флайт, – может, есть и другие жертвы, которые до сих пор молчат.

– Может быть. Но она-то пришла к нам. Вот что по-настоящему важно.

– И все-таки я не понимаю, какой нам от этого толк. – Флайт взял со стола лист бумаги и начал читать вслух записи Ребуса, – «…его рост примерно метр восемьдесят, белый, волосы каштановые, как мне кажется. Он быстро убежал, и поэтому я не смогла разглядеть его лицо». – Он положил листок на стол. – Это многое проясняет, не так ли?

Да, хотел ответить Ребус, конечно да. Потому что теперь я уверен, что Оборотень – мужчина, а раньше не был в этом уверен. Но за последние несколько дней он и так здорово осложнил жизнь Флайту, а потому заговорил о другом:

– Визит мисс Кроуфорд может сослужить нам службу, Джордж.

– Какую же службу, скажи мне, ради бога? – Флайт допил кока-колу и метнул банку в металлическое мусорное ведро; она гулко прогрохотала по его стенкам.

Когда грохот наконец прекратился, Ребус заговорил:

– Видишь ли, Оборотень не знает, что мисс Кроуфорд не успела толком его разглядеть. Мы должны убедить ее показаться на публике. Пусть повертится перед телекамерами! «Та, что смогла убежать»! Ну а потом мы, разумеется, заявим, что она дала нам детальное описание ублюдка. Если это его не испугает, то его ничем не проймешь.

– Испугать! Все, что ты делаешь, направлено на то, чтобы испугать его! Но для чего? А вдруг он и в самом деле испугается? Тогда он просто перестанет убивать и мы никогда его не найдем!

– Нет, он не такой, – авторитетно заявил Ребус. – Он не перестанет убивать, потому что это сильнее его. Ты заметил, что убийства стали происходить все чаще и чаще? Может, он уже успел совершить еще одно убийство, но мы пока не обнаружили тело. Он одержимый, Джордж. – Флайт взглянул на него, думая, что он шутит, но Ребус был серьезен, как никогда. – Я в этом убежден.

Флайт встал и подошел к окну:

– Может, на нее напал не он.

– Может быть, – вздохнул Ребус.

– А что, если она откажется показываться на публике?

– Это не имеет значения. Мы в любом случае расскажем обо всем прессе и заявим, что у нас есть детальное его описание.

Флайт резко повернулся к нему:

– Ты веришь ей? Ты не думаешь, что она просто чокнутая?

– Не исключено, однако мне так не кажется. Она очень приятная женщина. Ее описания настолько туманны, что не выглядят придуманными. В конце концов, это случилось три месяца назад. Можем ее проверить, если хочешь.

– Да, я бы очень этого хотел, – проговорил Флайт бесцветным голосом. Видно, ситуация совсем измотала его. – Мне хотелось бы знать о ее прошлом и настоящем, о ее друзьях, семье, медицинской карте…

– Не попросить ли Лизу Фрейзер дать ей какие-нибудь психологические тесты? – предложил Ребус, не в силах сдержать иронии.

Флайт вымученно улыбнулся:

– Нет, хватит и того, что я перечислил. Пусть этим займется Лэм. Тогда у него не будет времени совать нос в наши дела.

– Тебе он тоже не нравится?

– А с чего ты взял, что он мне нравится?

– Забавно, он утверждает, что ты ему вместо отца.

Напряжение, возникшее между ними, начало потихоньку спадать. Ребус чувствовал, что одержал еще одну маленькую победу. Они оба расхохотались: общая неприязнь к Лэму объединила и примирила их друг с другом.

– Ты хороший сыщик, Джон, – сказал Флайт.

Ребус невольно покраснел.

– Иди к черту, старый пердун, – отозвался он.

– Да, вспомнил… – проговорил Флайт, – вчера я велел тебе отправляться домой. У тебя… есть такое намерение?

– У меня этого и в мыслях не было, – ответил Ребус.

Флайт помолчал несколько секунд, а затем кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – очень хорошо. – И, подойдя к двери, добавил: – Постарайся больше не подводить меня, Джон. Это моя территория. Я должен знать, где ты и что ты задумал. – Он постучал себя пальцем по голове. – Я должен знать, что здесь происходит. Договорились?

Ребус кивнул:

– Договорились, Джордж. Я не подведу.

Ребус кивал, держа фигу в кармане. Он привык работать один, и у него мелькало подозрение, что Флайта побуждает держаться поближе к нему отнюдь не только чувство товарищества и личной симпатии. К тому же, если выяснится, что Оборотень – полицейский, никому не поздоровится. Никому.

Ребус снова позвонил Лизе, но опять безрезультатно. Бродя по зданию во время обеденного перерыва, он наткнулся на Джои Беннета, парня, который остановил его на Шафтсбери-авеню той памятной ночью. Сначала Беннет вел себя настороженно, но, узнав его, улыбнулся:

– Ой, здравствуйте, сэр. Это ваше фото напечатали во всех газетах?

Ребус кивнул.

– Это ведь не твой участок, Джои, верно? – спросил он.

– Нет, не совсем, сэр. Я здесь, так сказать, проездом. Привез заключенного. А та женщина, которая на фото рядом с вами… Она выглядит слегка…

– Ты на машине?

Беннет снова насторожился:

– Так точно, сэр.

– И ты сейчас возвращаешься в город?

– Так точно, сэр. В Вест-Энд.

– Хорошо. В таком случае ты не будешь против, если я с тобой подъеду?

– М-м… Нет, сэр, конечно нет. – Беннет улыбнулся, но на этот раз менее уверенно. По пути к машине они столкнулись с Лэмом.

– Что, зубы все еще стучат? – осведомился он, но Ребус был не в настроении отвечать ему. Лэм, нисколько не смутившись, предпринял новую попытку: – Собрались куда-то? – Даже в этом простом вопросе послышалась явная угроза.

Ребус остановился, подошел поближе и заглянул ему в лицо.

– Если вы не имеете ничего против, Лэм, я кое-куда собрался. – Повернулся и последовал за Беннетом.

Лэм смотрел им вслед, оскалив зубы в кривом подобии улыбки.

– Будьте осторожны! – крикнул он. – Может, мне позвонить в отель и попросить упаковать ваш багаж?

В ответ Ребус, не оборачиваясь, лишь отдал салют двумя пальцами и зашагал быстрее, прошептав свое неизменное «ПТНФ». Его слова расслышал Беннет:

– Простите, сэр?

– Ничего, – ответил он, – ничего особенного.

До Блумзбери они добрались за полчаса. Буквально на каждом втором здании висела синяя мемориальная доска, напоминающая о том, что когда-то здесь жил какой-нибудь знаменитый писатель. Некоторые имена были знакомы ему. Наконец он нашел дом, который искал, и распрощался с Беннетом. Это был факультет психологии университетского колледжа на Гоуэр-стрит. Секретарша, единственная живая душа в здании в этот обеденный час, спросила, может ли она ему чем-нибудь помочь.

– Надеюсь, – ответил он. – Я ищу Лизу Фрейзер.

– Лизу? – неуверенно переспросила она. – Ах, Лизу… Господи, прямо не знаю, что вам сказать. Я не видела ее вот уже больше недели. Поищите ее в библиотеке. Или у Диллона.

– У Диллона?

– Это книжный магазинчик, тут, за углом. Лиза проводит там много времени. Она обожает книжные лавки. Возможно, она сейчас там.

Он вышел из здания еще более озадаченный. Ему показалось, что секретарша отвечала очень уклончиво, стремясь уйти от ответа. Но вполне возможно, он преувеличивал, начиная видеть во всем какой-то тайный смысл. Разыскав книжную лавку, он вошел внутрь, хотя слово «магазинчик» было в данном случае явно неуместно. Это был огромный магазин. Книги по психологии, согласно указателю на стене, продавались на четвертом этаже. Столько книг! Нечего и думать, что успеешь прочесть их все за одну коротенькую жизнь. Он шел между рядами, стараясь не задерживаться. Если задержишься, то поневоле заинтересуешься, а если заинтересуешься, то в конечном итоге купишь. У него дома лежало около пятидесяти книг, сваленных в кучу у изголовья кровати в ожидании отпуска – блаженных дней, которые он сможет полностью посвятить им, а не работе в полиции. Ребус собирал книги. Это было его единственное хобби. Не то чтобы он очень ими увлекался. Он не гонялся за новыми изданиями с автографами авторов, и чаще всего он покупал дешевые издания в мягких обложках. В своих пристрастиях он был довольно-таки неразборчив, читая все, что попадалось под руку.

Итак, стараясь не глядеть на обложки книг на прилавках, он наконец добрался до секции психологической литературы. Комнаты располагались анфиладой, но ни в одной из них не было видно Лизы. Однако он набрел на полку, которая, вне всякого сомнения, служила источником пополнения ее собственной библиотеки. Это была полка у кассы; там стояли книги, посвященные преступности и насилию, а среди них – одна из тех, которые она давала ему почитать. Он взял ее, бросил взгляд на ценник и ошарашенно замигал. Ничего себе! А ведь она даже не в твердой обложке! Да, научные книги всегда стоили очень дорого. И это странно: разве студенты, для которых они в первую очередь предназначены, могут себе их позволить? Объяснить этот феномен сумеет только психолог или какой-нибудь хитрый экономист.

Рядом с криминологической секцией располагалась секция книг по оккультизму и черной магии. Тут же продавались разнообразные комплекты карт Таро и тому подобное. Ребуса позабавил сей оригинальный альянс: полицейская работа и фокусы-покусы. Он взял книгу, посвященную ритуалам, и не спеша пролистал ее. Позади него остановилась молодая стройная женщина с огненно-рыжими волосами, в атласном платье. Она взяла с полки комплект карт Таро и понесла их к кассе. На ее лице не было и тени улыбки, но что поделаешь, такие уж сейчас серьезные времена.

Ритуалы. Интересно, имеет ли какое-нибудь отношение к ритуалам поведение Оборотня? До сих пор он пытался найти психологические мотивации его действий; а что, если его жуткие манипуляции – какой-нибудь малоизвестный ритуал? Избиение младенцев, растление невинных, что-то в этом роде. Чарли Менсон с вытатуированной на лбу свастикой. Говорили, что Джек Потрошитель заимствовал элементы масонских обрядов. Безумие. Зло. Порой до исходного ритуала можно докопаться, а порой и нет.

Перерезать горло.

Вырезать анус.

Укусить в живот.

Два конца человеческого тела и что-то вроде средней точки. А вдруг в ритуальных действах Оборотня кроется ключ к разгадке его личности?

Повсюду ключи к разгадке.

Монстр из его прошлого, всплывающий из темных глубин памяти. Дело эдинбургского Душителя в свое время захватило его, но не так сильно, как это. Он думал, что Оборотень может оказаться женщиной. Потом появилась женщина, чтобы сообщить ему, что Оборотень – мужчина. Очень своевременно. Даже слишком своевременно. Неудивительно, что Джорджа Флайта мучают сомнения. Может, Ребусу стоит у него кое-чему поучиться. Флайт во всем действует строго по инструкции, замечая все мельчайшие подробности. Он не станет бегать как помешанный по коридору с игрушечными зубами в потной руке. Он из тех, кто предпочитает сесть и спокойно все обдумать. Именно поэтому он хороший полицейский, намного лучше Ребуса, потому что он не бросается на любую наживку; он последователен в своих действиях, а от таких людей никогда ничего не ускользает.

Ребус покидал книжный магазина Диллона с тяжелым чувством. В правой руке он сжимал пластиковый пакет, набитый только что купленными книгами.

Он пошел вниз по Гоуэр-стрит и Блумзбери-стрит, повернул налево у мигающих светофоров и вдруг оказался прямо перед Британским музеем, в котором, если ему не изменяла память, располагалась Британская библиотека. Разумеется, если она никуда не переехала, а то он читал, что были планы ее переселить.

Но, как выяснилось, Британская библиотека была недоступна для «лиц, не являющихся читателями». Ребус пытался объяснить, что он и есть читатель, однако для того, чтобы считаться читателем, оказывается, необходимо было обладать читательским билетом. Только потом он сообразил, что мог бы, помахав своим удостоверением, заявить, что он расследует дело о маньяке-убийце, но не стал возвращаться; пожав плечами и покачав головой, он отправился бродить по музею.

По залам слонялись толпы туристов и школьников. Глядя на детей, он спрашивал себя, были ли они очарованы так же, как и он когда-то, древнеегипетским и ассирийским залами. Ведь их воображение все еще открыто для фантазии! Величественные барельефы, огромные деревянные ворота, бесконечная череда экспонатов. У знаменитого Розетского камня царило настоящее столпотворение. Разумеется, Ребус много слышал о нем, но до сих пор понятия не имел, как он выглядит. Теперь ему представилась эта возможность. Надписи, сделанные на камне на трех языках, позволяли школьникам, в первый раз увидевшим иероглифы, попытаться понять, что они значат.

Он был готов биться об заклад, что сразу тут ничего не поймешь; даже недели не хватит, чтобы все разобрать. Это кропотливая трудоемкая работа, схожая с работой полицейского; такая же ответственная, как работа минера или каменщика. И все-таки в конечном итоге приходилось надеяться только на Счастливый Случай. Сколько раз полицейские допрашивали Йоркширского Потрошителя и все же были вынуждены отпустить его? Такие вещи случаются гораздо чаще, чем хотелось бы, но публике об этом не следует знать.

Он проходил по залам – залам светлым и просторным, в которых были выставлены древнегреческие вазы и статуэтки, потом, толкнув двустворчатую стеклянную дверь, оказался лицом к лицу со скульптурами с Парфенона (которые непонятно по какой причине с некоторых пор перестали называть «мраморами Элгина» [17]). Ребус прошелся по просторной галерее. У него было чувство, что он попал в некое современное святилище. С другого конца галереи доносились звонкие голоса ребят, которые, присев на корточки перед одной из скульптур, пытались нарисовать ее. Вокруг них ходила учительница, стараясь утихомирить чересчур рьяных художников. Это была Рона. Даже с такого расстояния он узнал ее: по ее походке, наклону головы, по тому, как она складывала руки за спиной, объясняя что-то важное…

Ребус отвернулся и столкнулся нос к носу с мраморной головой лошади. На шее животного отчетливо проступали вздувшиеся вены, а в открытой пасти были видны стершиеся зубы. Такими не укусишь. Вряд ли Рона скажет ему спасибо, если он помешает ее занятиям, подойдя перекинуться словечком. Нет, не скажет. Но что, если она его заметила? Если он сейчас ускользнет, это будет выглядеть как проявление трусости. Черт, а ведь он и вправду трус, разве не так? Лучше смириться с правдой и потихоньку пройти назад, к двери. Наверняка она его не заметила, а если и так, то вряд ли она станет это афишировать. Но ведь он хотел узнать о Кенни, верно? А у кого узнать о нем, как не у Роны? Ответ прост: у кого угодно, только не у нее. Он спросит у Саманты. Да, именно так он и поступит. Спросит у Саманты.

Он на цыпочках прокрался к дверям, а затем быстро прошел к выходу. Ему вдруг показалось, что все эти прекрасные вазы и статуи стали выглядеть ужасно нелепо. Зачем нужно было помещать их под стекло, чтобы тысячи зевак таращились на них, проходя мимо? Не лучше ли смотреть вперед, позабыв о древних временах? Не лучше ли последовать совету Лэма? В Лондоне слишком много призраков. Слишком много. Даже репортер Джим Стивенс где-то здесь, рядом. Ребус бегом пересек музейный двор, остановившись только у ворот. Охранники уставились на него, бросая подозрительные взгляды на пакет с книгами. Это просто книги, хотел сказать он, сознавая, что на самом деле в книге можно спрятать все что угодно. Все что угодно. Он убедился в этом на собственном горьком опыте.

Если на душе скребут кошки, ни в коем случае не сиди на месте. Ребус замахал рукой и буквально с первой попытки поймал такси. Он никак не мог вспомнить название нужной улицы, но это не имело значения.

– Ковент-Гарден, – сказал он водителю. И пока водитель делал резкий разворот там, где, по мнению Ребуса, это было запрещено, он засовывал руку в пакет, чтобы достать оттуда первый приз.

Он бродил по Ковент-Гардену около двадцати минут, с удовольствием глазея на фокусников, выступавших под открытым небом, и пожирателя огня, прежде чем отправиться на поиски Лизиной квартиры. Это оказалось не так уж и сложно; он и сам удивился, с какой быстротой ему удалось найти магазинчик, где продавались воздушные змеи, а затем другой магазинчик, в витрине которого не было ничего, кроме чайников. Он повернул налево, затем направо, затем еще раз направо и оказался на искомой улице, прямо перед обувной лавкой, в которой кипела жизнь. Покупатели, равно как и продавцы, были очень молоды, по виду явно подростки. Откуда-то доносилась джазовая музыка. Кто-то играл на саксофоне. Магнитофон, подумал Ребус, или какой-нибудь уличный музыкант. Он поднял глаза на окно Лизиной квартиры, завешанное ярко-желтыми жалюзи. Интересно, сколько ей на самом деле лет? Трудно сказать.

И только тогда он решился подойти к двери и нажать на кнопку домофона. В селекторе раздалось какое-то невнятное потрескивание и шорох шагов.

– Да?

– Это я, Джон.

– Что? Я вас не слышу! Говорите громче!

– Это я, Джон! – прокричал он, смущенно озираясь вокруг. Но похоже, всем было наплевать. Прохожие таращились на витрину магазина, уплетая какие-то странные на вид сладости, похожие на овощи.

– Джон? – словно она уже успела позабыть о нем. Потом: – Ах, Джон… – Зуммер разразился мерным жужжанием. – Дверь открыта. Поднимайся.

Дверь в ее квартиру тоже была открыта, и он закрыл ее за собой. Лиза прибиралась в своей студии, как она ее называла. В Эдинбурге ее никогда бы так не назвали. Ее назвали бы спаленкой. Но скорее всего, здесь, в Ковент-Гардене, отсутствует такое понятие, как спаленка.

– Я пытался с тобой связаться, – сказал он.

– Я тоже.

– Да?

Она повернулась к нему, уловив насмешливый оттенок в его голосе:

– Они что, ничего тебе не сказали? Я оставила штук пять сообщений этому… как его… Лань?

– Лэм.

– Точно.

Ребус возненавидел Лэма с новой силой.

– Час назад я позвонила, и мне сказали, что ты вернулся домой, в Шотландию, – продолжала она, – я была слегка ошарашена. Решила, что ты уехал, даже не попрощавшись.

Вот ублюдки, подумал Ребус. Они и впрямь его ненавидят, разве не так? Наш человек с северной окраины.

Лиза сложила в аккуратную стопочку газеты, сваленные на полу и на кровати, расправила одеяло и покрывало на диване. Слегка запыхавшись, она встала прямо перед ним. Он обнял ее и притянул к себе.

– Привет, – пробормотал он, целуя ее.

– Привет, – проговорила она, отвечая на поцелуй.

Выскользнув из его объятий, она прошла в нишу, которая служила ей кухней. Зашумела вода, наполняя чайник.

– Ты, конечно, уже видел газеты? – крикнула она.

– Да.

Ее голова высунулась из ниши.

– Представляешь, подруга мне звонит, чтобы сообщить эту потрясающую новость. Просто не верится! Моя фотография на первой полосе!

– Вот ты и прославилась.

– А по-моему, это просто позор – «полицейский-психолог»! Ничего себе! Могли бы хоть узнать сначала. В одной газете меня даже назвали Лиз Фразьер! – Она воткнула вилку в розетку, включила чайник и вернулась в комнату.

Ребус сидел на ручке кресла.

– Ну, как продвигается расследование? – спросила она.

– Появилось несколько очень интересных наметок.

– Да? – Она присела на краешек кровати. – Расскажи.

И он рассказал ей о Джен Кроуфорд и о своей версии с вставными зубами. Лиза предположила, что Джен мог бы помочь гипноз. «Потерянные воспоминания», – сказала она. Но Ребус отдавал себе отчет в том, что такая вещь неприемлема в качестве доказательства. И потом, он на собственной шкуре познал, что такое эти самые «потерянные воспоминания», и одна мысль о той старой истории заставила его содрогнуться.

Они пили китайский чай, который, по его словам, напоминал о сэндвичах с беконом, а затем она включила музыку, что-то нежное, из классики, и в конце концов они обнаружили, что сидят на индийском ковре, прислонившись к дивану; сидят так близко, что их плечи, руки и ноги соприкасаются. Она гладила его по волосам, проводила пальцами по шее.

– То, что произошло между нами прошлой ночью… – начала она. – Ты жалеешь?

– Жалею ли я о том, что произошло? Ты это имела в виду?

Она кивнула.

– О, господи, нет, конечно, – ответил Ребус. – Напротив… – Он помедлил. – А ты?

Она долго молчала, обдумывая ответ.

– Это было здорово, – проговорила она, сосредоточенно хмуря брови.

– Я думал, а вдруг ты меня избегаешь, – признался он.

– А я думала, что это ты меня избегаешь.

– Я искал тебя сегодня утром в университете.

Она откинула голову, чтобы лучше рассмотреть его лицо:

– Правда?

Он кивнул.

– И что тебе сказали?

– Я разговаривал с какой-то секретаршей, – объяснил он, – у нее на шее висели очки на шнурке. На голове пучок.

– Это Миллисент. Что она сказала?

– Сказала, что ты редко там появляешься в последнее время.

– А еще что?

– Что я могу найти тебя в библиотеке или у Диллона. – Он кивнул головой в сторону пакета с книгами, прислоненного к противоположной стене. – Она объяснила, что ты любишь книжные магазины. Так что я искал тебя и там тоже.

Она внимательно изучала его лицо, потом рассмеялась и ущипнула за щеку:

– Она просто чудо, эта Миллисент, правда?

– Если ты так думаешь, то да.

Почему она рассмеялась с таким облегчением? Перестань повсюду выискивать загадки, Джон. Прекрати сию же минуту.

Она поползла по направлению к пакету:

– Так, и что же ты купил?

Честно признаться, он уже и сам не мог вспомнить, за исключением одной книги, которую начал читать в такси. «Хоксмур» [18]. Не слушая ее вопросов, он уставился на ее ягодицы и ноги, открывшиеся, пока она ползла, в неожиданном ракурсе. Точеные лодыжки.

– Ну и ну! – воскликнула она, доставая одну из книжек. – Исенк! [19]

– Одобряешь?

Она немного подумала.

– Видишь ли… Я согласна далеко не со всеми его положениями… Генетическая предрасположенность и тому подобное… Не очень убедительно. – Она достала другую книгу и взвизгнула: – Скиннер! Монстр бихевиоризма! [20] Но что заставило тебя…

Он пожал плечами:

– Я просто вспомнил некоторые имена из тех книжек, что ты дала мне почитать, и подумал, что…

Она уже достала очередную книгу:

– Надо же! «Король Лудд»! [21] А ты читал первые две?

– Ох, – расстроенно проговорил Ребус, – значит, это часть трилогии? Мне просто понравилось название.

Она лукаво покосилась в его сторону и прыснула. Ребус почувствовал, что заливается краской. Она просто смеется над ним! Он отвернулся от нее и принялся изучать узоры на ковре, разглаживая пальцами жесткие волокна.

– О, боже, – сказала она, подползая к нему, – прости меня. Я не хотела… Прости. – Она положила ладони ему на ноги, стоя перед ним на коленях, наклоняя голову, пока ее глаза не встретились с его глазами. Она примирительно улыбалась. – Ну прости, – прошептала она. Он выдавил улыбку, которая означала «ладно». Она склонилась над ним и прижала губы к его губам, скользя рукой по его ноге: вверх, к бедру, и еще выше.

Был уже вечер, когда ему удалось убежать, хотя совершить побег стоило ему большого труда. Так не хотелось выскальзывать из сонных объятий Лизы! Аромат духов, сладкий запах ее волос, ее теплый живот, ее руки, ягодицы… Она не проснулась, когда он соскользнул с кровати и натянул на себя одежду; не проснулась и тогда, когда он, оставив ей записку, подхватил пакет с книгами, открыл дверь, бросил прощальный взгляд в сторону постели и тихонько вышел.

У станции метро «Ковент-Гарден» перед ним возникла дилемма: либо встать в очередь на эскалатор, либо спуститься по причудливой спиральной лестнице. Он выбрал лестницу. Казалось, что спуск никогда не кончится, что виток за витком уводит его в никуда. У него закружилась голова от одной мысли о том, как страшно, должно быть, было спускаться по этому штопору во время войны. Стены были выложены белым кафелем, напоминая общественную уборную. Сверху доносился мерный гул. Глухое эхо шагов и голосов.

Он вспомнил о памятнике Скотту в Эдинбурге с его лестницей – лихо закрученной, но не такой длинной и несравненно более удобной. А потом он очутился внизу, обогнав эскалатор на какую-то долю секунды. Вагон метро был набит битком (как он, собственно, и ожидал). Прямо под надписью «Прослушивание стерео запрещено» какой-то парень в зеленой куртке и с зеленоватыми – прямо под цвет куртки – зубами, включил свой плеер на полную мощность, желая, видимо, чтобы его музыкальные пристрастия оценил весь вагон. У него был пустой, абсолютно ничего не выражающий взгляд. Время от времени он потягивал пиво из банки. Ребус подумывал о том, не сделать ли ему замечание, но решил сдержаться. В конце концов, ему выходить на следующей остановке. Если остальные пассажиры желают молча страдать, ограничиваясь лишь недовольными взглядами, что ж, так тому и быть.

Он с трудом выбрался на платформу на станции «Холборн» только затем, чтобы втиснуться в другой переполненный вагон на Центральной линии. И опять кто-то слушал плеер на немыслимой громкости, но, слава богу, на другом конце вагона, так что до Ребуса доносился лишь приглушенный мерный шорох ударных. Но его это уже не волновало. Ребус становился опытным пассажиром, чей взгляд устремлен в пространство, а не на окружающих, чей мозг свободен от каких бы то ни было мыслей на протяжении всего пути.

Нажав на кнопку звонка, он вспомнил, что явился без приглашения. Быстро что-нибудь придумай, Джон.

Дверь медленно открылась.

– А, это ты… – произнесла она с нескрываемым разочарованием.

– Привет, Рона.

– Чему обязаны такой честью? – Она стояла на пороге, он – на ступеньках, и она не приглашала его войти. Он заметил на ее лице легкий макияж, а ее одежда явно не была домашней; по всей вероятности, она куда-то собралась. Она ждет мужчину.

– Ничего особенного, – ответил он, – просто захотел заскочить на минутку. Мы так и не поговорили в прошлый раз… – Сказать ей о том, что он видел ее в Британском музее? Нет, лучше не говорить.

Она покачала головой:

– Нет, мы поговорили и выяснили, что нам не о чем разговаривать. – В ее голосе не было горечи; она просто констатировала факт. Ребус опустил глаза, разглядывая лестницу.

– Похоже, я не вовремя, – вздохнул он, – извини.

– Не надо извиняться.

– Сэмми дома?

– Нет. Гуляет где-то с Кенни.

Ребус кивнул:

– Ну, желаю тебе приятно провести время.

Боже, неужели он ревнует? Невероятно, спустя все эти годы… Это все из-за макияжа. Рона очень редко пользовалась косметикой. Он уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился:

– Я могу воспользоваться твоей уборной?

Она недоверчиво взглянула на него, ожидая какого-нибудь подвоха, но он улыбнулся с таким наивным простодушием, что она согласилась:

– Ладно, иди. Ты знаешь, где она находится.

Он оставил свой пакет у двери, протиснулся мимо Роны и начал подниматься по лестнице.

– Спасибо, Рона.

Она задержалась внизу; очевидно, решила подождать, пока он вернется, чтобы выпроводить его за дверь. Он прошел по коридору к туалету, открыл и громко захлопнул дверь, потом тихонько приоткрыл ее и на цыпочках прокрался обратно по коридору к маленькому столику, представлявшему собой весьма нелепую конструкцию из зеленого стекла, латуни и болтающихся красных кисточек, на котором стоял телефон. Под столиком были свалены в кучу лондонские телефонные книги, но Ребус нацелился на небольшую книжечку «Адреса и телефоны», которая лежала на столике. Некоторые записи были сделаны почерком Роны. Интересно, кто такие Тони, Тим, Бен и Грэм? Однако большая часть записей была сделана крупным размашистым почерком Саманты. Он открыл букву «К» и нашел то, что искал.

На странице большими буквами было нацарапано: КЕННИ. Под именем шел семизначный номер, и все вместе обведено игривым сердечком. Ребус достал из кармана ручку, блокнот и переписал номер, потом закрыл книжку и, вернувшись на цыпочках в туалет, спустил воду, сполоснул руки и решительно сошел вниз по лестнице. Рона выглядывала на улицу, беспокоясь, что вот-вот явится ее воздыхатель и застанет у нее постороннего мужчину.

– Пока, – сказал он, подхватывая пакет с книгами и направляясь к метро. На углу ее улицы он увидел, как белый «форд-эскорт», свернув с основной дороги, медленно проехал мимо него. За рулем сидел благообразный мужчина с тонким лицом и густыми усами. Ребус остановился на углу, наблюдая за тем, как он затормозил у крыльца ее дома. Заперев дверь, она проворно забралась в машину. Ребус отвернулся прежде, чем она успела обнять и поцеловать мужчину по имени Тони, Тим, Бен или Грэм.

Зайдя в пивную около станции метро, похожую на просторный сарай с выкрашенными в ярко-красный цвет стенами, Ребус вспомнил, что так до сих пор и не попробовал местного пива. Да, он ходил пропустить стаканчик с Флайтом, но заказывал только виски. Он окинул взглядом ряд пивных кранов, в то время как бармен недружелюбно смотрел на него, положив на один кран руку.

– Что, пиво хорошее?

Бармен хмыкнул:

– Это ведь как-никак «Фуллерс», приятель, конечно, хорошее.

– Тогда пинту вот этого, пожалуйста.

Жидкость оказалась водянистой на вид, словно остывший чай, но на вкус – очень даже ничего. Поскольку бармен не сводил с него взгляда, Ребус одобрительно кивнул и вместе с кружкой ушел в дальний угол – туда, где стоял телефон-автомат. Набрав номер отдела, он попросил Флайта.

– Его сейчас нет на месте, – ответили ему.

– Тогда соедините меня с кем-нибудь из Отдела уголовного розыска, с кем-нибудь, кто сможет мне помочь. У меня тут есть один телефонный номер, который я хочу проверить.

На этот счет существовали свои правила и предписания; отношение к ним менялось: порой контроль за соблюдением правил ослабляли, а порой, напротив, усиливали. Для проверки телефонного номера требовались определенные полномочия.

Ребус не сомневался, что у лондонской полиции и Скотленд-Ярда достаточно полномочий, но на всякий случай добавил:

– Это касается дела Оборотня и может стать неплохой зацепкой.

Ему велели назвать номер, который было необходимо проверить, и попросили перезвонить через полчаса.

Он сел за столик и принялся за пиво. Забавно, он еще не выпил и половины пинты, а пиво, похоже, уже ударило в голову. Кто-то оставил на столике мятый, замусоленный номер «Стандард». Ребус попытался сосредоточиться на спортивном обзоре и даже начал решать кроссворд. Потом он перезвонил, и его соединили с кем-то, кого он не знал, а потом еще с кем-то, кого он тоже не знал. В пивную вкатилась шумная орава парней, по виду строительных рабочих. Один из них включил музыкальный автомат, и стены пивной разом содрогнулись от оглушительных аккордов «Рожденного быть свободным» группы «Степпенвульф», но ребята убеждали несговорчивого бармена «еще немного наддать».

– Если вы минутку подождете, инспектор Ребус… С вами хочет переговорить старший инспектор Лейн.

– О, боже, но я… – Слишком поздно, в трубке воцарилась тишина. Ребус отодвинул трубку от лица и скривил лицо в мученическую гримасу.

Потом трубку взял сам Говард Лейн. Ребус заткнул ухо пальцем, прижав другое ухо к трубке.

– А, инспектор Ребус, я хотел сказать вам пару слов. Вас не так-то просто поймать. По поводу вчерашнего инцидента с прессой… – голос Лейна был бесстрастен. – …Вы что, не понимаете, что оказались на волоске от официального выговора? Еще одна выходка в этом роде – и я сам, лично прослежу, чтобы вас отправили домой, в Шотландию, в багажном отделении автобуса «Национальный экспресс»! Вам все ясно?

Ребус внимательно слушал, не говоря ни слова. Ему казалось, что он слышит сдавленный смех Кэт Фаррадэй, сидящей в кабинете Лейна.

– Я спрашиваю: вам все ясно?

– Да, сэр.

– Хорошо. – Шорох бумаги. – Так… вам понадобился некий адрес, так?

– Да, сэр.

– И он может стать зацепкой?

– Да, сэр. – Ребус внезапно засомневался, стоит ли заваривать эту кашу. Дай бог, чтобы игра стоила свеч. Если выяснится, что он в личных целях использовал полномочия лондонской полиции, он в одночасье окажется без работы, с перспективами такими же радужными, как у чистильщика сапог на нудистском пляже.

Но Лейн все же дал ему адрес и даже добавил фамилию Кенни.

– Уоткис, – сказал он, – его адрес: многоэтажный дом Педро-Тауэр, Черчилл-Эстейт. Я думаю, это где-то в Хакни [22].

– Спасибо, сэр, – сказал Ребус.

– Да, кстати, – спохватился Лейн, – вы слушаете, инспектор Ребус?

– Да, сэр?

– Судя по тому, что мне говорили об этом квартале, вам потребуется охрана, если надумаете ехать туда. Понятно?

– Что, неспокойно там, да, сэр?

– «Неспокойно» – это еще мягко сказано, сынок. Мы там тренируем наших десантников. Там просто настоящий Бейрут.

– Спасибо за совет, сэр. – Ребус хотел добавить, что когда-то и сам служил в Специальном военно-воздушном полку и потому сильно сомневается, что столкнется в Педро-Тауэр с трудностями, каких ему не доводилось испытывать на базе СВВП в Херефорде. И здесь и там надо держать ухо востро. Ребята-строители играли в пул [23], громко переговариваясь на кокни с примесью ирландского акцента. Песня «Рожденный быть свободным» умолкла. Ребус допил свою пинту и заказал еще.

Кенни Уоткис. Значит, существует связь, и весьма ощутимая, между Томми Уоткисом и приятелем Саманты. Как такое могло произойти в городе с населением в десять миллионов душ? Ребус вдруг почувствовал, как его охватывает приступ клаустрофобии. Словно рот ему завязали шарфом, а на голову нахлобучили шерстяной мешок.

– Я бы на твоем месте поостерегся, приятель, – сказал ему бармен, когда Ребус протянул руку за второй пинтой, – как бы эта штука тебя не прикончила.

– Если я сам ее раньше не прикончу, – парировал Ребус и поднял кружку к губам, подмигивая бармену.

Водитель такси наотрез отказался везти его в Черчилл-Эстейт:

– Я вас высажу в двух кварталах оттуда и покажу, как дойти, но сам ни за что туда не поеду.

– Идет, – сказал Ребус.

Итак, он доехал на такси до того места, где его высадил водитель, и прошел пешком оставшийся путь. Все выглядело не так уж плохо. На окраинах Эдинбурга он видал кварталы и похуже. Здания из серого бетона, осколки битого стекла под ногами, заколоченные окна и стены, исписанные названиями местных банд. Видимо, банда «Джиз» была здесь самой влиятельной. Но встречались названия настолько причудливые, что Ребус не мог разобрать ни слова. Какие-то ребята катались на скейтбордах на площадке, сконструированной из ящиков, досок и кирпичей. Поистине, голь на выдумки хитра. Ребус остановился на минутку посмотреть на них: судя по всему, эти ребята – настоящие профи.

Ребус подошел к району жилой застройки, состоявшему из четырех многоэтажек. Он искал какой-нибудь опознавательный знак, как вдруг что-то шмякнулось позади него на тротуар. Он опустил глаза. Это был сэндвич, по виду сэндвич с салями. Он поднял голову, окидывая взглядом этажи дома, и как раз вовремя, потому что сверху прямо на него летел какой-то огромный черный предмет.

– Господи! – Он едва успел вскочить в вестибюль, как на тротуар с грохотом обрушился телевизор, разметав осколки стекла, пластмассы и металла. Мальчишки на площадке заревели от восторга. Ребус осторожно высунулся из подъезда и поднял голову: никого. Он тихонько присвистнул. Он был поражен и немного испуган. Несмотря на оглушительный грохот, никто не проявил ни тени любопытства.

Интересно, какая телепередача могла так разозлить кого-то, что он выкинул из окна свой телик?

– Каждый из нас в душе критик, – пробурчал Ребус себе под нос. И добавил: – ПТНФ.

Он услышал, как открылись двери лифта. На площадку вышла молодая женщина: грязные волосы, выкрашенные в соломенный цвет, золотая сережка-«гвоздик» в носу и еще по три – в каждом ухе, на горле татуировка в виде паутины. Она толкала впереди себя детскую складную коляску. Выйди она на минуту раньше, и на ее голову свалился бы телевизор.

– Простите… – начал Ребус, силясь перекричать вопли пассажира коляски.

– Что?

– Это Педро-Тауэр?

– Это там. – Она показала острым ногтем на один из трех соседних домов.

– Спасибо.

Она бросила взгляд туда, где приземлился телевизор.

– Дети хулиганят, – сказала она, – вламываются в квартиру, бросают из окна сэндвич. Прибегает собака, чтобы его сожрать, – и что? Они швыряют в нее чертов телик. Только грязь разводят… – Похоже, эта история ее позабавила, и только.

– Хорошо, что я не люблю салями, – заметил Ребус. Но она уже катила по улице, ловко маневрируя между кучами свежего мусора.

– Если ты сию же минуту не заткнешься, я тебя придушу, клянусь богом! – орала она на своего отпрыска.

Ребус направился на негнущихся ногах к Педро-Тауэр.

Зачем он здесь?

Сначала он думал, что в этом есть какой-то смысл. Но теперь, когда он стоял в вонючем вестибюле Педро-Тауэр, он начал понимать, что он зря сюда приехал. Рона сказала, что Сэмми гуляет где-то с Кенни. Вряд ли они решили провести вечер здесь, разве не так?

Даже если предположить, что Кенни дома, как он отыщет квартиру? Никто из соседей ни слова не скажет сыщику. Его вопросы останутся без ответов; двери, в которые он постучит, захлопнутся перед его носом. Ситуацию, в которой он оказался, очкарики-интеллектуалы называют тупиковой. Конечно, он может подождать. Рано или поздно Кенни вернется домой. Но где его ждать? Здесь? Нет, это будет слишком бросаться в глаза, да и к тому же антураж слишком непривлекательный. Снаружи? Нет, там слишком холодно, слишком открыто, слишком много соглядатаев, глядящих на него из окон своих башен.

И что тогда? Вероятно, это и есть тупик. Он вышел из дома, глядя вверх, на освещенные окна, и уже собирался уходить, как вдруг ночное небо прорезал чей-то оглушительный вопль, донесшийся с другого конца Педро-Тауэр. Он сразу же устремился туда, откуда раздался вопль, застав самый конец потасовки. Женщина, а точнее, девушка, не старше семнадцати-восемнадцати лет, наотмашь лупила правой рукой какого-то мужчину в джинсовом костюме; потом повернулась и решительно зашагала прочь, в то время как он, ощупывая поврежденное лицо, выкрикивал ей вслед непристойности.

Но на самом деле вовсе не эта парочка привлекла его внимание. Он смотрел мимо них, в сторону приземистого, слабо освещенного здания, окруженного кучами мусора и бурьяном. На выцветшей деревянной вывеске, подсвеченной единственной лампочкой, было написано: «Боевой петух». Пивная? В этой дыре? Там не место полицейскому, а тем более шотландцу. Но что, если… Нет, не может быть! Сэмми и Кенни не могут быть там, это невозможно. Его дочь заслуживает лучшего. Самого лучшего.

Но ведь она уверена, что Кенни Уоткис – лучше всех на свете. Может, так оно и есть. Ребус остановился как вкопанный. Какого черта он здесь делает? Хорошо, он не в восторге от Кенни. Когда Кенни заорал в зале суда, он решил, что тот знаком с Томми Уоткисом. А теперь выходит, что эти двое – вроде как родственники, и это объясняет его поведение в суде, не так ли?

В книжках по психологии сказано, что полицейские склонны все видеть в черном цвете. И это правда. Он не мог смириться с тем, что Кенни Уоткис ухаживает за его дочерью. Да будь он хоть самим наследным принцем, Ребус все равно переживал бы.

Сэмми – его дочь. Он практически не виделся с ней с тех пор, как ей минуло тринадцать. Для него она по-прежнему оставалась ребенком, которого он нежил, ласкал и баловал. Но теперь она стала девушкой – амбициозной, напористой, симпатичной, с развитым телом. Она выросла, и от этого никуда не денешься. Это пугало его. Пугало потому, что речь шла о Сэмми, его Сэмми. Пугало потому, что все эти годы его не было рядом – чтобы предостеречь ее, научить бороться, подсказать, что делать.

Пугало потому, что он чувствовал, что стареет.

Да, вот в чем все дело: он стареет. У него шестнадцатилетняя дочь; достаточно взрослая для того, чтобы оставить школу, найти работу, заниматься сексом, выйти замуж. Недостаточно взрослая для того, чтобы ходить в пабы. Правда, это ее не остановит. Недостаточно взрослая для таких восемнадцатилетних тертых калачей, как Кенни Уоткис. Но все равно взрослая; повзрослевшая без отца.

А теперь он стареет.

И он это чувствует.

Он глубоко засунул левую руку в карман пиджака и, крепко сжав правой пакет с книгами, повернулся и зашагал прочь от паба. Рядом с тем местом, где он вышел из такси, была автобусная остановка. Он сядет на автобус и уедет отсюда. И вдруг он заметил, как по узенькой дорожке к нему приближаются ребята на скейтбордах. Один из них особенно выделялся своим мастерством, скользя по дорожке без всяких усилий. Приблизившись к Ребусу, он неожиданно подбросил свою доску в воздух. Аккуратно схватив ее за конец, он взмахнул ею так, что она выгнулась назад. Ребус слишком поздно осознал, в чем была суть этого маневра. Он попытался увернуться, но тяжелая деревянная доска с глухим треском ударила его по голове.

Ребус зашатался и рухнул на колени. Ив ту же секунду они накинулись на него, семь или восемь человек, обшаривая его карманы.

– Ты мне доску расколол, ублюдок! Во, погляди, трещина какая! Твою мать!

С этими словами нога в кроссовке заехала ему прямо в челюсть, и он повалился навзничь. Стараясь изо всех сил не потерять сознание, Ребус даже и не думал о том, чтобы защищаться или позвать на помощь. Потом раздался чей-то окрик:

– Вы чего, вашу мать, творите, а?

И они укатили на своих скейтбордах, отталкиваясь ногами, постепенно набирая скорость, пока скрип их колесиков о гудронированное шоссе не замер вдали. Словно в старом вестерне, подумал Ребус с невольной улыбкой, словно в старом вестерне.

– Ты в порядке, друг? Давай я помогу тебе подняться.

Человек помог ему встать на ноги. Когда взор Ребуса прояснился, он увидел кровь на разбитой губе незнакомца, размазанную по подбородку. Человек заметил его взгляд.

– Моя птичка, – сказал он, дыша перегаром. – Она мне всю морду разбила, мать ее. Врезала будь здоров! Два зуба выбила. Ну и хрен с ними, они все равно были гнилые, теперь не надо идти к дантисту. – Он засмеялся. – Ладно, пошли, отведу тебя к «Петуху». Стаканчик-другой бренди тебе не повредит.

– Деньги все вытащили, – сказал Ребус, прижимая к груди пакет с книгами, будто щит.

– Ну и хрен с ними, – промолвил Добрый Самаритянин.

Они были так добры к нему. Усадили за стол и то и дело угощали выпивкой. Всякий раз, когда на столе появлялся стакан, кто-нибудь говорил: «Это от Билла», или: «А это от Тессы», или: «Это от Джеки», или: «А это от…»

Они были так добры к нему. Скинулись всем миром и наскребли пятерочку, чтобы он смог поймать такси и вернуться в отель. Он сказал им, что он турист, приехал сюда на экскурсию. Вот, умудрился заблудиться, сошел не на той остановке, так все и получилось. И они, добрые души, поверили ему.

Даже в полицию не стали звонить.

– Ну их в болото, этих ублюдков, – презрительно говорили они, – только время терять. Они не появятся до завтрашнего утра и ни фига не сделают. Они прикрывают половину всех безобразий, что здесь творятся, веришь или нет.

Он верил. Он охотно верил им. И на столе появился еще один стакан бренди.

– Самый лучший в мире, верно?

И они играли в карты и в домино – живая, непосредственная толпа. В углу орал телевизор – передавали какую-то музыкальную викторину, – и захлебывался музыкальный автомат, и «однорукий бандит» подмигивал и жужжал и время от времени плевался мелочью. Слава богу, ни Сэмми, ни Кенни здесь не было. Что бы они о нем подумали? Даже представить страшно.

В какой-то момент он извинился и вышел в туалет. На стене висел треугольный осколок зеркала. Щека, челюсть и ухо покраснели и опухли; завтра там, наверное, будут кровоподтеки. Челюсть поноет какое-то время. На том месте, куда ублюдок заехал ногой, горел пурпурно-красный след. Только и всего. Могло быть и хуже. У них не было ни ножей, ни бритвенных лезвий. Его не стали избивать до полусмерти. Это был четкий, профессиональный удар. Этот парень – настоящий профи, судя по тому, как он подбросил доску, поймал ее и взмахнул ею. Чисто сработано. Если Ребус когда-нибудь его поймает, то обязательно воздаст должное его недюжинным способностям.

А потом вобьет его зубы так глубоко в глотку, что они воткнутся ему в кишки.

Он засунул руку в штаны и достал оттуда свой бумажник. Предостережений Лейна и того факта, что он находится на минном поле, было достаточно для того, чтобы он его спрятал. Не для того, чтобы уберечься от грабителей, вовсе нет. Для того, чтобы никто не увидел его удостоверение. Ведь он не просто чужак, он – полицейский… Итак, он заблаговременно спрятал бумажник и удостоверение в трусы, под резинку. Убедившись, что с документами все в порядке, он засунул их обратно. В конце концов, он еще не выбрался из Черчилл-Эстейт. Ночь может оказаться очень долгой.

Он открыл дверь и направился к своему столу. Бренди уже начал действовать. Ребус ощущал приятное оцепенение и расслабленность во всем теле.

– Ну что, порядок, Джок?

Он терпеть не может это прозвище, просто ненавидит, когда его так называют, но все равно улыбается в ответ:

– Ага, порядок. Полный порядок.

– Отлично. Кстати, вот это тебе от Гарри, бармена.

После того, как она отправляет письмо, ей становится намного легче. Она даже выполняет какую-то работу, но вскоре опять начинает ощущать знакомое покалывание. Это уже вошло в привычку. Но в то же время это своего рода искусство. Искусство? К черту искусство. «Так неприлично…» Так неприлично мужчине чертово искусство. К черту мужчин в неприличном искусстве. Они так часто спорили, ссорились, пререкались по пустякам. Нет, это неправда. Ее подводит память: сначала они спорили, а потом вовсе прекратили разговаривать друг с другом. Ее мать. Ее отец. Мать, сильная, властная, полная решимости стать великой художницей, мастером акварели. Каждый день она трудилась у мольберта, не замечая собственную дочь, которая в ней так нуждалась, которая на цыпочках прокрадывалась в студию и тихонько сидела в углу, сжавшись в комок, чтобы ее не заметили. А если мать замечала ее, то тут же с раздражением выгоняла, и по ее щекам текли горькие обжигающие слезы.

– Я тебя никогда не хотела! – кричала мать. – Ты моя ошибка! Почему ты не можешь быть послушной девочкой?

Беги, беги, беги отсюда – прочь из студии, вниз по лестнице, потом через гостиную и вон из дверей. Ее отец, тихий, безобидный, сдержанный, цивилизованный человек, читает газету на заднем дворе, сидя в шезлонге, положив ногу на ногу.

– Ну, как поживает моя сладенькая дочурка?

– Мама на меня кричала.

– Правда? Я уверен, она не со зла. Она просто немного нервничает, когда работает. Иди садись ко мне на коленки, будем вместе читать новости.

Никто никогда не приходил к ним в гости. Ни родственники, ни друзья. Сначала она ходила в школу, но потом они держали ее дома и учили сами. Это был какой-то кошмар, а не учеба. Отец получил деньги после смерти тетушки: достаточно для того, чтобы не умереть с голоду, достаточно для относительно безбедной жизни. Делал вид, что он великий ученый. Но после того, как его несчастные статьи отвергли, он окончательно пал духом. Скандалы ужесточились. Начались побои.

– Просто оставь меня в покое, ладно? Для меня важно только мое искусство, а не ты!

– Искусство? К черту искусство!

– Да как ты смеешь!

А затем – глухой мощный звук. Звук удара. Их было слышно повсюду, во всех углах дома, везде, кроме чердака. Но она не осмеливалась забираться туда. Там… Нет, она просто не могла.

– Я мальчик, – шептала она себе под нос, прячась под своей кроватью, – я мальчик, я мальчик, я мальчик…

– Солнышко, ты где? – Его голос – сама сладость, сама приторность. Словно клубничное мороженое. Или сливочный торт.

Они говорят, что Оборотень – гомосексуалист. Это неправда. Они говорят, что поймали его. Она чуть не вскрикнула от удивления, когда прочитала это. Написала им письмо и отправила по почте. Посмотрим, что они на это скажут! Пусть найдут ее, ей все равно. Ему и ей все равно. Но ему было не все равно, что постепенно она начала завладевать его умом и телом.

Сладость… Лимоны и апельсины, звонят колокола Святого Клементина…

«Так неприлично». Длинные волосы в носу, ее мать говорила об отце, о его волосах в носу. Длинные волосы в носу, Джонни, это так неприлично. Почему она запомнила эту фразу лучше остальных? Длинные. Волосы. В носу. Это. Так. Неприлично. Джонни.

Ее отца звали Джонни.

Ее отец, который кричал матери: к черту искусство. «К черту» было самым грязным словом в их доме. В школе его шептали с таинственным видом, как некое магическое заклинание, чтобы вызывать демонов и всякую другую нечисть.

И сейчас она на улице, хотя в глубине души она прекрасно сознает, что должна отправиться в Галерею Мясника. Там давно уже нужно прибраться. Повсюду валяются куски рваного холста. Рваные и забрызганные кровью. Но это не важно: ее все равно никто не навещает. Ни родственники, ни друзья.

И она находит очередную жертву. Эта глупа как пробка. «Если только ты не Оборотень», – говорит она со смешком. Оборотень тоже смеется. Он? Она? Теперь это не имеет значения. Он и она – единое целое. Рана уже затянулась. Он чувствует себя уверенным и сильным. Но это не очень хорошее чувство. Это плохое чувство. Однако на миг об этом можно забыть.

Назад, в дом.

– A y тебя ничего квартирка, – говорит она. Она улыбается, снимает пальто и вешает на крючок. – Только как-то странно пахнет. У тебя случайно нет утечки газа?

Нет, утечки газа нет. Но утечка есть, это точно. Он засовывает руку в карман и нащупывает там зубы. Конечно, где им еще быть, они всегда там, когда они ему нужны. Чтобы кусать. Так, как его покусали.

– Это просто игра, милая.

Просто игра. Его покусали играючи. В живот. Покусали. Несильно, просто чтобы попугать. Но от этого не стало меньше болеть. Он трогает себя за живот. До сих пор болит, даже сейчас.

– Так где ты меня хочешь, солнышко?

– Здесь будет хорошо, – говорит он, вынимая из кармана ключ и начиная открывать дверь. Зеркало было не совсем удачной идеей. Последняя видела все, что творилось за ее спиной, она чуть было не закричала. Зеркала больше нет. Дверь отперта.

– Запри дверь, ладно? Что у тебя тут, королевская сокровищница?

А Оборотень улыбается ей в ответ, показывая зубы.

Помни об этом, женщина

Он проснулся в своем номере (что само по себе было уже неплохо) с мыслью, что понятия не имеет, как туда попал. Он лежал на своей кровати – одетый, зажав руки между коленями. Рядом с ним валялся пакет, набитый книгами. Было семь часов, и по лучам света, проникавшим через не зашторенное окно, он догадался, что на улице утро, а не вечер. Итак, пока все очень неплохо. Плохо то, что голова раскалывается от боли, – ужасно, когда открываешь глаза, и невыносимо, когда закрываешь. Стоит закрыть глаза, все вокруг начинает бешено вращаться. С открытыми глазами взмываешь куда-то в заоблачное поднебесье.

Он застонал, пытаясь отлепить распухший язык от нёба. Шатаясь, дотащился до раковины и ополоснул лицо холодной водой, потом, набрав пригоршню, сделал пару жадных глотков. У воды был сладковатый привкус хлора. Он старался не думать о почках… О семи парах почек. Опустился на колени над унитазом. Его вырвало. Прямо в эту чертову огромную белую телефонную трубку. Так… Сколько он выпил? Семь стаканов бренди, шесть стаканов рома… дальше он потерял счет. Выдавил дюймовую полоску зубной пасты на щетку и тщательно вычистил зубы и десны. Только тогда он осмелился взглянуть на собственное отражение в зеркале.

Голова болела не только с похмелья. Была еще боль душевная; оттого, что его ограбили. Он потерял двадцать фунтов, а может, и все тридцать. Но бог с ними, с деньгами; было задето его самолюбие, а это гораздо больней. Он хорошо запомнил двоих из этой банды, а еще лучше главаря. Сегодня утром он обратится в местное отделение полиции. Все ясно как божий день: найти и уничтожить. Кого он пытается обмануть, в конце концов? Да они скорее будут защищать собственных ублюдков, нежели помогать чужаку с северных окраин. Наш человек с северной окраины. Джокленд. Джок. Но оставить все, как есть, позволить им уйти – невозможно. Какого черта…

Он потер нижнюю челюсть. Болела, зараза, хотя на вид все было не так уж плохо. На щеке был синяк горчичного цвета, а на подбородке – длинная царапина. Хорошо, что кроссовки сейчас в моде. В начале семидесятых на нем были бы ботинки с металлическими подковами, и тогда Ребус так легко бы не отделался.

У него заканчивалась чистая одежда. Сегодня ему придется либо подкупить что-нибудь из тряпок, либо искать прачечную. Он приехал в Лондон, намереваясь провести здесь два-три дня, не более. Он думал, что, как только местные ребята поймут, что от него мало толку, он уедет домой. Но он по-прежнему торчит в столице, предлагая им новые идеи, пытаясь быть полезным; тем временем его избивают, он превращается в образцового отца, заводит роман с преподавателем психологии.

Он подумал о Лизе, о том, как вела себя секретарша в университетском колледже. Что-то тут было не так. Лиза спала таким крепким сном, сном праведницы. Что это за запах у него в номере? Запах горячего жира, тостов и кофе. Завтрак. Внизу кто-то готовит завтрак, потея у раскаленных сковородок, разбивая яйца над пухлыми сосисками и кусками розовато-серого бекона. Стоило ему подумать о завтраке, как его желудок свело судорогой. Он был голоден, но от одной мысли о жареной пище его начало мутить. Во рту сразу же появился дурной привкус.

Когда он ел в последний раз? Один сэндвич по пути к Лизе. Два пакетика картофельных чипсов в «Боевом петухе». Господи, как есть хочется! Он быстро оделся, соображая, что нужно купить – рубашку, трусы, носки, – и устремился в столовую, сжимая в кулаке три таблетки парацетамола. Пригоршню дурилок.

Его не очень-то хотели обслуживать, но когда он сказал, что будет только хлопья и сок, официантка (каждый день новое лицо) сжалилась над ним и усадила за столик, накрытый на одного.

Он съел два пакетика хлопьев. Ухлопал хлопья. Мрачно улыбнулся и прошествовал к центральному столу, чтобы налить себе еще сока. И побольше. У сока был странный искусственный запах и еще более странный вкус. Но по крайней мере он был холодный, жидкий и с витамином С, который, как известно, снимает головную боль. Официантка принесла ему две свежие газеты. Ни в одной не было ничего заслуживающего внимания. Флайт еще не воспользовался его идеей насчет детального описания преступника. Может, он рассказал обо всем Кэт Фаррадэй, а она не дает делу ход, потому что имеет на него зуб? Все-таки его выходка здорово разозлила ее, не так ли? Может, на этот раз она решила поступить по-своему, чтобы показать ему, кто в доме хозяин. Ну и черт с ней. Если на то пошло, он не видел, чтобы хоть кто-то предложил что-нибудь лучше, высказал хотя бы одну идею. Никто не хочет совершить ошибку; они предпочитают сидеть сложа руки и ничего не делать. Господь всемогущий.

Когда первый утренний посетитель заказал яичницу с беконом и помидорами, Ребус допил апельсиновый сок и поспешно покинул столовую.

Придя в Отдел убийств, он сел за пишущую машинку и принялся печатать детальное описание членов банды. Он и в лучшие времена не отличался способностями к машинописи, но сегодня все еще усугублялось похмельным синдромом и своенравием пишущей машинки. Он никак не мог установить нужный интервал, и табулятор, похоже, не работал, и всякий раз, когда он нажимал не на ту клавишу, машинка начинала противно пищать.

– Иди ты к черту, – ругался он, пытаясь в очередной раз установить нужный интервал.

Наконец детальное описание было готово. Откровенно говоря, оно было похоже на сочинение шестиклассника, но это все же лучше, чем ничего. Он понес отпечатанные листки к себе в кабинет. На его столе лежала записка от Флайта:

«Джон, куда ты опять исчез? Я просмотрел сводки о пропавших без вести. Есть данные о том, что за последние сорок восемь часов в северной части города пропало пять женщин. Если два случая еще можно как-то объяснить, то остальные три более серьезны. Может, ты и прав, аппетит Оборотня растет. От статей в газетах пока никакого толку. Увидимся, когда кончишь трахать свою профессоршу».

Внизу стояла подпись: «Дж. Ф.». Интересно, как Флайт догадался о том, где он был вчера днем? Наивная догадка или хитроумный расчет? Ладно, не имеет значения. Гораздо более важно то, что пропало пять женщин. Если его подозрения оправдываются, то Оборотень начинает терять самоконтроль, а это значит, что он скоро совершит ошибку. Нужно лишь еще немного его раззадорить. Рассказ Джен Кроуфорд в данном случае может послужить неплохой приманкой. Нужно поговорить об этом с Флайтом – и с Фаррадэй. Они должны понять, что медлить больше нельзя. Три без вести пропавшие женщины. Значит, число жертв возросло до семи человек. Семь убийств. Никто не знает, когда закончится этот кошмар. Он снова почесал голову. Похмельный синдром возвращался с неизбежной стремительностью, чтобы нанести второй удар.

– Джон?

Она стояла в дверях с расширенными глазами, дрожа как в лихорадке.

– Лиза? – Он медленно поднялся на ноги. – Лиза, что случилось? Что?

Она рванулась навстречу ему. В ее глазах блестели слезы, а волосы слиплись от пота.

– Слава богу, – проговорила она, прижимаясь к нему, – я думала, я никогда… Я не знала, что делать, куда идти. В отеле сказали, что ты уже ушел. Сержант внизу разрешил мне подняться. Узнал по фотографии в газетах. Моей фотографии… – И тут она громко, отчаянно разрыдалась. Ребус оглаживал ее по спине, успокаивая, пытаясь понять, что же все-таки произошло.

– Лиза, – прошептал он, – расскажи мне обо всем. – Он усадил ее на стул, не прекращая легонько поглаживать ей шею, влажную от пота.

Она втянула на колени сумку, открыла ее и, достав из одного из трех отделений небольшой конверт, молча протянула Ребусу.

– Что это? – спросил он.

– Я получила это сегодня утром, – ответила она. – Пришло на мое имя, на мой адрес.

Ребус внимательно изучил отпечатанное на машинке имя и адрес, марку и штемпель: Лондон ЕС4. Судя по штемпелю, письмо было отправлено вчера утром.

– Он знает, где я живу, Джон. Когда я распечатала письмо сегодня утром, то чуть не умерла от страха. Я выскочила из квартиры, но все это время меня не покидала мысль, что наверняка он следит за мной… – Ее глаза снова начали наполняться слезами, и она запрокинула голову, чтобы удержать их. Сунула руку в сумку и вытащила оттуда пачку бумажных салфеток, чтобы вытереть нос. Ребус молчал. – Он грозится убить меня, – объяснила она.

– Убить?

Она кивнула.

– Он? Кто он? Там об этом сказано?

– О да, и очень четко. Это от Оборотня, Джон. Он говорит, что я буду следующей.

Это была сверхурочная работа, но когда в лаборатории узнали об обстоятельствах, то были рады помочь. Ребус стоял, глубоко засунув руки в карманы, и наблюдал за работой криминалистов. В кармане что-то хрустело. Листки с описанием членов банды: он скомкал их и спрятал до лучших времен. Сейчас у него были дела поважнее.

Ее рассказ был предельно короток и откровенен. Она была напугана до смерти этим письмом, а еще больше тем фактом, что Оборотню известен ее адрес. Попыталась связаться с Ребусом, но не сумела и ударилась в панику, убежала из квартиры, отдавая себе отчет в том, что он может следить за ней, готовый в любой момент нанести удар. К сожалению, как ему объяснили в лаборатории, по пути сюда Лиза нервно сжимала письмо в руке, уничтожив отпечатки пальцев или другие следы, которые могли остаться на конверте; но они тем не менее попытаются сделать все, что от них зависит.

Если письмо и вправду от Оборотня, а не от какого-нибудь чокнутого извращенца, то на конверте и на самом письме должны остаться важные следы: слюна (чтобы приклеить марку и заклеить конверт), волокна, отпечатки пальцев. Наверняка это можно определить. Существуют и другие возможности: можно попытаться определить тип пишущей машинки. Есть ли какие-нибудь особенности письма или опечатки, которые могут послужить ключом к разгадке? А почтовый штемпель? Он запросто может оказаться фальшивым. В прошлом Оборотню здорово удавалось дурить им голову.

Исследования требуют времени. Лаборатория работает эффективно, но с химическими анализами ни в коем случае нельзя торопиться. Лиза тоже пришла в лабораторию, вместе с Джорджем Флайтом. Сейчас они были на другом конце здания – пили чай и обсуждали детали происшествия в четвертый или пятый раз. Ребус с ними не пошел; ему нравилось наблюдать криминалистов за работой. По его мнению, отслеживать весь процесс – долг настоящего сыщика. К тому же его успокаивало зрелище кропотливой, сложной, трудоемкой работы. А ему было просто необходимо успокоиться.

Его план сработал. Он задел Оборотня за живое и тем самым побудил его к действию. Но он должен был понимать, какой опасности подвергает Лизу; в конце концов, ее фото было напечатано во всех газетах, равно как и ее имя. Газетчики даже назвали ее полицейским-психологом – по ошибке, разумеется, – но это написали те же самые люди, которые, в соответствии с ранее намеченным планом, бросали язвительные намеки, что Оборотень может оказаться голубым или транссексуалом. Лиза Фрейзер стала личным врагом Оборотня, и повинен в этом он, Джон Ребус. Глупо, Джон, как же это глупо. Что, если он действительно ее выследил? Значит, теперь он может… Нет, нет, нет, об этом лучше не думать.

Если ее имя и появилось газетах, то адрес, безусловно, нет. Так как же ему удалось узнать ее адрес? Настоящая загадка.

Страшная загадка.

Начнем с того, что ее фамилия не внесена в телефонную книгу. Но, как известно, это не преграда для того, кто обладает соответствующими полномочиями; например, для офицера полиции. Господи! Неужели он серьезно подозревает другого офицера полиции? Ведь проще подозревать преподавателей и студентов университетского колледжа, других психологов – тех, кто хорошо знает Лизу. А также людей, которым не составит труда узнать адрес, располагая именем: чиновников, служащих муниципалитета, налоговой инспекции, членов департамента электроснабжения, почтальонов, соседей, работников многочисленных компьютерных фирм и рекламных агентств, сотрудников публичной библиотеки. Итак, с кого начать?

– Вот, инспектор. – Один из ассистентов протягивал ему фотокопию письма.

– Спасибо, – сказал Ребус.

– Сейчас мы сканируем оригинал: вдруг удастся выявить что-нибудь интересное. Мы сразу же дадим вам знать.

– Хорошо. А как насчет конверта?

– Анализ слюны займет некоторое время. Часа через два у нас появятся какие-то результаты. Там была еще фотография, но копия с нее получится плохая. Мы выяснили, из какой газеты она была вырезана и что вырезали ее достаточно острыми ножницами – очень маленькими, вроде маникюрных, судя по длине надрезов.

Ребус кивал, уставясь на копию письма.

– Еще раз спасибо, – сказал он.

– Никаких проблем.

Никаких проблем? Это неверно; проблем выше крыши. Он пробежал глазами письмо. Буквы были ровными и четкими; очевидно, машинка была новой, современной модели; что-то вроде той, на которой он печатал сегодня утром. А что касается содержания письма…

Я НЕ ГОМОСЕКСУЛИСТ, УСЕКЛА? ОБОРОТНЯ УЗНАЮТ ПО ТОМУ, ЧТО ОН ДЕЛАЕТ. А СДЕЛАЕТ ОН ВОТ ЧТО: УБЬЕТ ТЕБЯ. НЕ БОЙСЯ, БОЛЬНО НЕ БУДЕТ. ОБОРОТЕНЬ НЕ ПРИЧИНЯЕТ БОЛИ; ПРОСТО ДЕЛАЕТ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ. ПОМНИ ОБ ЭТОМ, ЖЕНЧИНА, ОБОРОТЕНЬ ЗНАЕТ ТЕБЯ, ГДЕ ТЫ ЖИВЕШЬ, КАК ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ. ПРОСТО СКАЖИ ПРАВДУ, И С ТОБОЙ НИЧЕ НЕ СЛУЧИТСЯ.

Письмо было отпечатано на стандартном листе формата А4, сложенном в четыре раза, чтобы поместить в конверт. Оборотень вырезал фотографию Лизы из газеты. Потом отрезал голову и нарисовал темный кружок на животе. Фотография обезглавленного тела прилагалась к письму.

– Ублюдок, – рычал Ребус. – Боже, ну ты и ублюдок.

Он взял письмо и, пройдя по коридору, поднялся по лестнице в кабинет, где сидел Флайт. Тот опять растирал руками лицо.

– А где Лиза?

– Вышла в туалет.

– Она…

– Расстроена, но держится молодцом. Врач дал ей какие-то пилюльки. Ну, что у тебя там?

Ребус протянул ему фотокопию. Флайт пробежал ее глазами – быстро, сосредоточенно.

– И что, по-твоему, все это может значить? – спросил он.

Ребус сел на жесткий стул, который все еще хранил тепло Лизиного тела. Протянул руку за письмом, подвинул стул ближе к Флайту, чтобы они могли вместе изучить письмо.

– Тут возникают сомнения, – начал он. – На первый взгляд похоже на работу полуграмотного человека.

– Согласен.

– Однако все не так просто. Взгляни на пунктуацию, Джордж. Ни единой ошибки, все правильно, вплоть до запятой. И посмотри, он использует двоеточие и точку с запятой. Одно с другим не вяжется: он пишет «женчина» вместо «женщина» и в то же время знает, где ставится точка с запятой.

Флайт внимательно посмотрел на письмо:

– Продолжай.

– Так вот, Рона, моя бывшая жена, а она преподавательница, частенько сетовала, что сейчас в школах не учат основам грамматики и пунктуации. По ее словам, нынешние дети растут в полной уверенности, что им никогда не пригодятся ни двоеточие, ни точка с запятой, и понятия не имеют, где они ставятся! Так что я полагаю, что мы имеем дело либо с очень образованным человеком, либо с человеком среднего возраста, получившим образование в те времена, когда в школе еще учили пунктуации.

Флайт улыбнулся краешком рта:

– Опять читал свои психологические книжки, да, Джон?

– Это ведь не черная магия, Джордж. Я опираюсь на здравый смысл и пытаюсь самостоятельно интерпретировать ситуацию. Так я могу продолжать?

– Я весь внимание.

– Так… – Ребус снова принялся водить пальцем по строчкам. – В письме есть нечто, подсказывающее мне, что его написал убийца, а не какой-нибудь псих.

– Да-а? – недоверчиво протянул Флайт.

– Ладно, попробуй сам угадать, почему я так решил.

Он протянул письмо Флайту. Тот усмехнулся и, помедлив некоторое время, взял его:

– Я думаю, дело в том, что он рассказывает об Оборотне от третьего лица.

– Ты просто читаешь мои мысли, Джордж. Именно это я и имел в виду.

Флайт поднял глаза и внимательно посмотрел на него:

– Кстати, Джон, какого черта с тобой стряслось? Ты что, ввязался в драку? Я думал, шотландцы уже несколько лет как не прибегают к боевой раскраске.

Ребус потер ушибленную челюсть:

– Позже расскажу. Но взгляни, в первом предложении он говорит о себе от первого лица. Его явно задел за живое намек на гомосексуальность. Но дальше он говорит об Оборотне от третьего лица. Так обычно поступают серийные убийцы.

– А как насчет описки в слове «гомосексуалист»?

– Может, это и вправду описка, а может, сделано нарочно, чтобы сбить нас со следа. Тот, кто печатает двумя пальцами, мог запросто пропустить одну букву, если он печатал быстро или был чем-то разозлен. – Ребус помолчал, вспомнив о листках в своем кармане. – Я сужу по собственному опыту.

– Согласен.

– А теперь посмотри, что там написано: «Оборотня узнают по тому, что он делает». Во всех книгах сказано, что для таких людей убийство – это способ самовыражения. Вот что значит это предложение.

Флайт шумно вздохнул:

– Все верно, но это не приближает нас к разгадке, так? – Он предложил Ребусу сигарету. – Я хочу сказать, мы можем выстроить сколь угодно четкий психологический портрет этого ублюдка, но это не даст нам ни малейшего намека ни на его имя, ни на его адрес.

Ребус подался вперед на стуле:

– Но мы все время сужаем круг подозреваемых. И очень скоро нам удастся выявить один-единственный возможный тип. Взгляни на последнее предложение…

– «Просто скажи правду, и с тобой ниче не случится», – процитировал Флайт.

– Если не обращать внимания на пропущенные буквы (а это, безусловно, тоже сделано со смыслом), не кажется ли тебе, что сама эта фраза чересчур формальна? Чересчур официальна?

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Я клоню к тому, что так выразился бы кто-то вроде тебя или меня.

– Полицейский? – Флайт резко откинулся на стуле. – Да ладно тебе, Джон, ведь это чушь собачья!

Ребус понизил голос, чтобы он звучал более убедительно:

– Кто-то, кому известен адрес Лизы Фрейзер, Джордж. Подумай об этом. Кто-то, владеющий подобной информацией или знающий, как ее раздобыть. Мы не можем исключать возможность…

Флайт вскочил со стула:

– Извини меня, Джон, нет. Я просто не могу представить себе, что… что за этим может стоять полицейский. Нет, извини, Джон, но это даже не обсуждается.

Ребус пожал плечами:

– Ладно, Джордж, как скажешь… – Но он знал, что заронил зерно сомнения в душе коллеги и когда-нибудь это зерно прорастет.

Флайт снова откинулся на стуле, уверенный, что на этот раз ему удалось одержать победу над Ребусом.

– Какие еще соображения?

Ребус снова внимательно прочитал письмо, посасывая сигарету. Он вспомнил, как в школе, на уроках английского, любил писать краткие пересказы и выводы из текста.

– Да, – сказал он как бы между прочим, – это письмо является, на мой взгляд, своего рода предостережением, предупредительным выстрелом. Он начинает с того, что грозится убить ее, но в конце явно смягчается и говорит, что с ней ничего не случится, если она скажет правду. Мне кажется, он жаждет опровержения. Хочет, чтобы газеты опровергли намеки на его гомосексуальность.

Флайт взглянул на часы:

– Тогда ему грозит другая опасность.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что рассказ Джен Кроуфорд появится в дневных выпусках. Кэт Фаррадэй расстаралась.

– Правда? – Ребус начинал пересматривать свое отношение к Фаррадэй. Может, она не такая уж противная мстительная ворона, какой казалась ему раньше. – Значит, сейчас мы утверждаем, что у нас есть живой свидетель, и он должен с этим смириться. Я считаю, что он запаникует и потеряет остатки того, что у него еще осталось тут. – Ребус постучал себя по голове. – У него окончательно съедет крыша, как сказал бы Лэм.

– Ты уверен?

– Да, я уверен, Джордж. Нам нужно, чтобы все были начеку. Он способен на все.

– Даже думать об этом не хочу.

Ребус внимательно разглядывал письмо:

– Еще один вопрос, Джордж. Что означают буквы и цифры на штемпеле?

– Означает, что почтовое отделение расположено в Сити, – подумав, ответил Флайт, – Фаррингдон-стрит, мост Блэкфрайерс и вся округа. Ладгейт, собор Святого Павла.

– Так, понятно. Он уже не раз заставлял нас идти по ложному следу. Например, мы рассчитываем найти его по следам укусов, а зубы-то оказались почти наверняка вставными. Но теперь, когда мы его раздразнили…

– Ты думаешь, он живет в Сити?

– Живет или работает, а может, просто ездит через Сити на работу по утрам… – Ребус покачал головой. Ему не хотелось рассказывать Флайту о промелькнувшей перед его мысленным взором картине; курьер-мотоциклист, работающий в Сити, мотоциклист, который способен чуть ли не в одно мгновение добраться до любой части Лондона. Как тот человек в кожаном костюме, который в самую первую ночь стоял на мосту через канал.

Такой человек, как Кенни Уоткис.

Но вместо этого он сказал:

– Да, это еще одна часть головоломки.

– Если хочешь знать мое мнение, этих частей что-то слишком много, – заметил Флайт, – и некоторые не всегда совпадают.

– Согласен. – Ребус потушил сигарету. Флайт уже давно докурил свою и собирался зажечь другую. – Но когда появится его описание, мы будем знать наверняка, какие части лишние, верно? – Он по-прежнему изучал письмо. Что-то еще оставалось невыясненным. Но что? В глубине его сознания таилась какая-то мысль или, точнее, смутное воспоминание, потревоженное письмом… Но что это было? Может, если он перестанет об этом думать, оно само вернется к нему – так, как неожиданно всплывают в памяти забытые названия фильмов и имена актеров.

Дверь в кабинет распахнулась.

– Лиза, ну как ты? – Мужчины разом вскочили, чтобы предложить ей сесть, но она остановила их взмахом руки, предпочитая стоять. Не решаясь садиться, они втроем неловко застыли в тесном пространстве кабинетика.

– Меня опять вырвало, – сказала она и улыбнулась. – Вроде уже больше нечем. Думаю, скоро начну блевать вчерашним завтраком.

Они угодливо улыбнулись ей. Ребус подумал, что она выглядит измученной и усталой. Хорошо, что вчера ей удалось выспаться. Он сомневался, что в ближайшее время она вообще сможет нормально спать, с транквилизаторами или без, не важно.

Флайт первым нарушил молчание:

– Я договорился о временной квартире для вас, доктор Фрейзер. Чем меньше народу будет знать об этом, тем лучше. Не волнуйтесь, там вы будете в безопасности. Вам будет обеспечена охрана.

– А как насчет ее квартиры? – осведомился Ребус.

Флайт кивнул:

– Я уже договорился, чтобы два наших человека присматривали за ней. Один внутри, другой снаружи, оба негласно, разумеется. Если Оборотень появится там, они с ним справятся, можешь мне поверить.

– Прекратите разговаривать так, словно меня здесь нет, – вспылила Лиза, – меня это тоже касается!

В кабинете снова повисло неловкое молчание.

– Простите, – сказала Лиза. Она закрыла глаза левой рукой. На пальцах не было ни единого кольца. – Я просто не могу поверить, что так испугалась. Мне очень…

Она снова запрокинула голову, чтобы не дать ходу слезам. Флайт мягко положил руку ей на плечо:

– Все в порядке, доктор Фрейзер. Правда…

Она криво улыбнулась в ответ.

Флайт продолжал говорить, обволакивая ее словами утешения. Но она не слушала его. Она, не мигая, смотрела на Ребуса, а он – на нее. Ребус знал, о чем говорил ее взгляд. Это было самое-самое важное.

Найди Оборотня, найди его, не теряя времени, и убей. Сделай это для меня, Джон. Обязательно сделай это.

Она мигнула, и Ребус потерял контакт. Он медленно, практически незаметно кивнул ей, но этого было достаточно. Она улыбнулась ему, и глаза вдруг разом высохли, и в них засверкали искорки. Флайт почувствовал эту перемену и убрал руку с ее плеча. Он посмотрел на Ребуса, ища объяснения, но Ребус уже уткнулся в письмо, сосредоточившись на первом предложении. Что же тут необычного? А ведь в нем, безусловно, была какая-то ускользающая от него особенность. Какая-то тайна, которую он пока не мог разгадать.

Пока.

Два детектива, один невероятно плотный и коренастый, похожий на форварда-регбиста, другой – высокий, худой и молчаливый, пришли за Лизой в лабораторию, чтобы отвести ее в безопасное место. Невзирая на энергичные протесты Ребуса, ему не разрешили пойти с ней. Да, Флайт шутить не собирался. Но перед тем, как уйти, ребята из лаборатории попросили ее оставить отпечатки пальцев и образцы волокон с одежды – на всякий случай. Охранники вызвались ее сопровождать.

Флайт и Ребус, оба весьма измученные, стояли у автомата с напитками в длинном, ярко освещенном коридоре, бросая в отверстие монетки, чтобы получить по чашке быстрорастворимого кофе и чая.

– Джордж, а ты женат?

Непонятно, то ли его удивил сам вопрос, то ли выбранный Ребусом момент.

– Да, – сказал он, – последние двенадцать лет. Жену зовут Марион. Это вторая. Первая была настоящая мегера. Но это моя вина, а не ее.

Ребус кивнул и аккуратно взял горячий пластиковый стаканчик за ободок.

– Ты говорил, что тоже был женат, – заметил Флайт.

Ребус снова кивнул.

– Верно.

– Так что же произошло?

– Теперь я уже и сам не знаю. Рона говорила, наша жизнь была похожа на континентальный дрейф: такой медленный процесс, что мы и не заметили, как она оказалась на одном острове, а я – на другом. Но было уже слишком поздно. Между нами пролегло чертово бескрайнее море.

Флайт улыбнулся:

– Так ты говорил, она была учительницей?

– Да, она и сейчас работает. Они с дочкой живут в Майл-Энд.

– Майл-Энд? Ну ты даешь! Это же самая настоящая трущоба. Дочери сыщика там не место.

Ребус улыбнулся, уловив иронию, прозвучавшую в его голосе. Пришло время раскрыть карты.

– Честно говоря, Джордж, я тут выяснил, что она встречается с парнем по имени Кенни Уоткис.

– О, боже. Кто? Твоя бывшая или твоя дочь?

– Дочка. Ее зовут Саманта.

– И она встречается с Кенни Уоткисом? А сколько ему лет?

– Он постарше. Ему восемнадцать, девятнадцать, что-то в этом роде. Он курьер-мотоциклист. Работает где-то в Сити.

Флайт кивнул, начиная понимать.

– Так это он кричал в суде? – Он немного помолчал. – Ну, исходя из того, что я знаю о семейке Уоткис, Кенни, должно быть, племянник Томми. У Томми есть брат, Ленни, он сейчас отбывает срок. Ленни просто паинька, не то что Томми. Его посадили за мошенничество, неуплату налогов, подкручивание стрелок на спидометре, подделку банковских чеков. Это, конечно, все мелочи, но эти мелочи накапливаются, и когда мошенник рано или поздно попадается, судья обычно решает, что этого более чем достаточно, и тогда… словом, глазом не успеешь моргнуть, как ты уже за решеткой.

– У нас в Шотландии то же самое, – заметил Ребус.

– Да, я так и думал. Так ты что, хочешь, чтобы я разузнал насчет этого курьера-мотоциклиста?

– Мне уже известно, где он живет. Черчилл-Эстейт, это спальный район в…

Флайт так и прыснул:

– Ой, только не надо объяснять мне, где находится Черчилл-Эстейт. Об этом каждый лондонский полицейский знает. Там тренируют воздушный десант.

– Да, – кивнул Ребус, – Лейн мне говорил.

– Лейн? А он-то здесь при чем?

Ну вот я и проболтался, с досадой подумал Ребус.

– У меня был номер телефона Кенни. Я хотел узнать адрес.

– И Лейн дал его тебе? А как ты объяснил, для чего это тебе нужно?

– Для расследования по делу Оборотня.

Флайт вздрогнул, его лицо исказила гримаса.

– Ты опять забыл, Джон, что ты здесь гость. Прекрати свои выходки, пока не поздно. Когда Лейн узнает…

– Если узнает.

Флайт покачал головой:

– Нет, когда он узнает. Тут не может быть никаких «если», можешь мне поверить. Так вот, когда он узнает, он не станет с тобой церемониться. Он и с твоим начальством не станет церемониться. Он отправится прямо к твоему старшему суперинтенданту в Эдинбурге и наговорит ему с три короба непечатных выражений. С него станется.

Просто делай свое дело, Джон, всплыло в памяти Ребуса. Помни, ты там будешь действовать от имени нашего подразделения.

Ребус подул на кофе. Мысль о том, что кто-то может наговорить «с три короба непечатных выражений» Фермеру Уотсону, показалась ему забавной.

– Я давно мечтаю снова начать патрулировать улицы, – сказал он.

Флайт уставился на него злыми глазами. Улыбка сползла с его лица.

– Существуют определенные правила, Джон. Некоторые можно нарушить, и тебе это сойдет с рук. Но некоторые священны, вырезаны на камне самим Создателем. И одно из них гласит, что ты не должен шутить с таким человеком, как Лейн, ради того, чтобы удовлетворить собственное любопытство. – Флайт был раздосадован не на шутку и пытался припугнуть Ребуса, но угрозы произносил шепотом, чтобы их никто не услышал.

Ребус, которому уже было все равно, шептал ему в ответ, улыбаясь краешком рта:

– Так что же мне теперь делать? Сказать ему правду? «Ой, здрасьте, старший инспектор, тут моя дочка шьется с парнем, который мне не нравится. Дайте мне, пожалуйста, его адрес, а я пойду и набью ему морду». Так, что ли?

Флайт помолчал, а затем нахмурился:

– Шьется?

Теперь он тоже улыбался, хотя и пытался изо всех сил это скрыть. Ребус громко расхохотался.

– Это значит «встречается», – объяснил он, – ты еще скажи, будто не знаешь, что значит «бухой».

– Какой-какой? – проговорил Флайт, начиная смеяться.

– Пьяный, – пояснил Ребус.

Некоторое время они молча потягивали из стаканчиков свои напитки. Ребус благодарил Бога за языковой барьер; если бы не он, не было бы этих спонтанных шуток, способных в один миг разрядить напряжение. Существует два способа снять напряжение: обратить все в шутку или дать в морду. Смех или рукоприкладство. Пару раз они уже были близки к тому, чтобы начать махать кулаками, но вместо этого начинали обмениваться ухмылками.

Так возблагодарим же Создателя за дарованное нам чувство юмора.

– Как бы там ни было, вчера вечером я поехал в Хакни искать Кенни Уоткиса.

– И получил за свои старания? – Флайт кивнул на Ребусовы синяки. Тот пожал плечами. – Поделом тебе. Кто-то говорил мне, что «хакни» – это по-французски «кобыла». Звучит не очень-то по-французски, верно? Но по крайней мере так можно объяснить «наемный экипаж» [24].

Хакни. Кобыла. Лошадь в Британском музее со стертыми зубами. Надо поговорить с Моррисоном по поводу следов от укусов.

Флайт первым осушил свой стаканчик и, швырнув его в мусорное ведро рядом с автоматом, посмотрел на часы.

– Пойду поищу телефон, – сказал он, – надо выяснить, что творится у наших. А вдруг Лэму уже удалось что-нибудь раскопать по поводу этой Джен Кроуфорд.

– «Эта Джен Кроуфорд» – жертва, Джордж. А ты говоришь так, словно она преступница.

– А может, она и есть преступница, – возразил Флайт, – давай-ка кое-что проясним, прежде чем поить ее чаем и гладить по головке. И кстати, когда это ты успел вступить в группу поддержки жертв Оборотня? Что же получается: ты один сострадаешь несчастным, а мы ни черта не понимаем?

– Звучит впечатляюще.

Флайт вздохнул и уставился на носки своих ботинок:

– Слушай, Джон, а ты никогда не задумывался о существовании иной точки зрения?

– Речь идет о дзэн-буддизме, я полагаю?

– Нет, о точке зрения, отличающейся от твоей. Или, выходит, мы тут все идиоты, а ты – единственный во всем мире, кто знает, как раскрыть преступление? Так, что ли?

Ребус отчаянно пытался сохранить спокойствие, но чувствовал, что невольно заливается краской. Ему очень хотелось придумать умный ответ, но ничего не шло в голову. Он промолчал. Флайт одобрительно кивнул.

– Пойдем искать телефон, – сказал он.

И тогда Ребус, набравшись мужества, спросил:

– Джордж, мне нужно знать, кто меня сюда вызвал?

Флайт внимательно посмотрел на него. Казалось, он решал, стоит ли открывать карты. Он даже губы надул, обдумывая этот вопрос, и наконец решился: была не была.

– Я, – ответил он, – это была моя идея.

– Ты? – изумился Ребус.

Флайт кивнул:

– Да, я. Я предложил твою кандидатуру Лейну и Пирсону. Свежие мозги, свежая кровь, что-то в этом роде.

– Но как, скажи на милость, ты обо мне узнал?

– Ну… – Флайт застеснялся, снова опустив глаза вниз и разглядывая ботинки. – Помнишь, я показывал тебе ту папку с материалами по делу? Собирая их, я кое-что почитал о серийных убийцах. Провел некоторые исследования, если хочешь. И случайно наткнулся на дело эдинбургского Душителя, которое ты вел, – в одной из газетных вырезок из Скотленд-Ярда. Я был поражен.

– Ты читал о серийных убийцах? – недоверчиво спросил Ребус.

Флайт кивнул.

– О психологии серийных убийц?

Флайт пожал плечами:

– Ну да, в некотором роде.

– Значит, все это время, когда ты подкалывал меня, что я и Лиза Фрейзер… Нет, это просто невероятно!

Флайт снова засмеялся. Ярый противник психологии вдруг обнаружил свое истинное лицо.

– Я должен был изучить все аспекты, – пояснил он, наблюдая за тем, как Ребус, допив кофе, бросил стаканчик в мусорное ведро. – А теперь идем, мне в самом деле очень нужно позвонить.

Ребус все еще покачивал головой, следуя за Флайтом по коридору. И хотя он делал вид, что настроен вполне добродушно, его мозг лихорадочно работал. Что, если Флайт искусно пускает всем пыль в глаза? Долго ли ему удавалось притворяться? Кто он – полицейский, думающий лишь о поимке убийцы, или… это очередная маска? Флайт шагал по коридору, беспечно насвистывая и пиная ногами воображаемый мяч. Нет, только не он, решил Ребус, только не Джордж Флайт.

Телефон нашли в одном из административных офисов. Там же они обнаружили Филипа Казнса: он восседал за столом, беседуя по телефону с начальством. Он был безупречен в своем респектабельном сером костюме и галстуке цвета бургундского вина.

– Филип!

– О, привет, Джордж. Как дела? – Казнс заметил Ребуса. – А, и вы здесь, инспектор Ребус. Все еще пытаетесь помочь, добрый каледонец? [25]

– Пытаюсь, – ответил Ребус.

– Да уж, не то слово, – подтвердил Флайт. – Что тебя сюда привело, Филип? И где Изабель?

– Боюсь, что Пенни немного зашилась с делами. Ей будет жаль, что вы с ней не встретились, Джордж. Что касается моего визита, я просто хотел перепроверить некоторые факты по делу об убийстве, произошедшем в прошлом декабре; помнишь, в ванной обнаружили тело мужчины?

– Тот случай, что поначалу приняли за самоубийство?

– Точно. – Голос Филипа Казнса был густым и тягучим, словно сгущенное молоко с сахаром. Ребус подумал, что Казнс – само воплощение изысканных манер. – Позже я поеду в суд, – продолжал Казнс, – попытаюсь помочь Малькольму Чамберсу прижать к стенке жену покойного за умышленное убийство. По крайней мере сделаю все, что от меня зависит.

– Чамберсу? – Флайт покачал головой. – В таком случае я тебе не завидую.

– Но ведь полиция и суд играют в одной команде? – недоуменно перебил его Ребус.

– О да, инспектор Ребус, – отвечал Казнс, – вы абсолютно правы. Но Чамберс очень дотошен. Ему нужно, чтобы мои показания были точны как в аптеке, а если он найдет, к чему придраться, то он, вкупе с адвокатом противной стороны, смешает мое имя с грязью. Малькольм Чамберс готов пойти на это. Ему нужна правда, а не буква закона.

– Да уж, – согласился Флайт. – Я помню, как он взъелся на меня за то, что я, давая свидетельские показания, не смог сразу вспомнить, какие часы висели в гостиной. Дело трещало по швам прямо на глазах. – Они с Казнсом обменялись сочувствующими улыбками.

– Я только что услышал о новых уликах по делу Оборотня, – сказал Казнс. – Мне не терпится узнать.

– Все только начинает проясняться, Филип, – ответил Флайт, – определенно начинает проясняться, и исключительно благодаря моему напарнику. – И с этими словами он проворно опустил руку на плечо Ребусу.

– Я в восхищении, – безучастно проговорил Казнс.

– Удачное стечение обстоятельств, – признался Ребус, сочтя этот ответ единственно возможным, хотя и не верил в то, что говорил. Взгляд патологоанатома был холоден как лед, и ему показалось, что температура воздуха в кабинете начала стремительно понижаться.

– Итак, что мы имеем?

– Ну… – начал Флайт, – у нас есть свидетельница, утверждающая, что на нее напал Оборотень, но ей удалось сбежать от него.

– Повезло девушке, – заметил Казнс.

– И… кое-кто, помогающий нам вести расследование по делу, получил этим утром письмо якобы от Оборотня, – продолжал Флайт.

– О, боже правый.

– Мы думаем, что письмо настоящее, – заключил Флайт.

– Ну, это уже кое-что, – сказал Казнс, – непременно расскажу Пенни. Она будет в восторге.

– Филип, нам бы не хотелось, чтобы это стало всем известно…

– Могила, Джордж, ты же меня знаешь. Я буду нем как рыба. Но мне кажется, что Пенни должна обо всем узнать.

– Ну конечно, Изабель ты можешь сказать, это не вопрос, – согласился Флайт. – Только предупреди ее, чтобы она больше никому не проговорилась.

– Можешь на меня рассчитывать, – отозвался Казнс, – я все понимаю. Слово чести. А кто это был, кстати? – Флайт сделал вид, что не понял вопроса. – Кто получил письмо с угрозами?

Флайт открыл было рот, но Ребус остановил его:

– Кое-кто, участвующий в расследовании, как сказал инспектор Флайт. – Он улыбнулся, пытаясь смягчить невольную резкость своего ответа. О да, теперь в его голове кое-что прояснилось: ведь никто не говорил Казнсу, что в письме были угрозы; тогда как он о них узнал?

– Что ж, очень хорошо… – Видимо, Казнс решил больше не расспрашивать о деталях. – А теперь, господа, – он взял со стола две картонные папки, сунул их под мышку и встал, хрустнув коленными суставами, – покорнейше прошу меня извинить, но меня ждут в зале суда номер восемь. Инспектор Ребус, – он протянул Ребусу свободную руку, – судя по всему, дело близится к завершению. Если нам не суждено встретиться вновь, передавайте от меня привет вашему славному городу. – Он повернулся к Флайту. – Увидимся, Джордж. Приходите как-нибудь с Марион к нам на ужин. Надо только предварительно звякнуть Пенни, и мы попытаемся выбрать день, когда все четверо свободны. До свидания.

– Пока, Филип.

– О, чуть не забыл. – Казнс остановился в дверном проходе и умоляюще взглянул на Флайта. – Джордж, у тебя не найдется свободного водителя? В это время дня поймать такси просто немыслимо.

– Так… – Флайт напрягся, обдумывая этот вопрос. – Если ты подождешь минут пять, Филип, я найду возможность тебя отправить… – Он обернулся к Ребусу, который посмотрел на него расширенными глазами. – Лиза ведь не будет возражать, правда, Джон? Я хочу сказать, если они сначала забросят Филипа в Олд-Бейли?

Ребус только плечами пожал.

– Чудесно! – воскликнул Казнс, сжимая руки. – Большое вам спасибо!

– Я отведу тебя, – сказал Флайт, – но сначала я должен позвонить.

Казнс кивнул в сторону коридора:

– А я должен сходить в одно место. Я на секундочку.

Оба посмотрели ему вслед. Флайт улыбался, покачивая головой.

– Знаешь, а он ничуть не изменился с тех пор, как я с ним познакомился, – проговорил он, – все такой же представительный вид аристократа в летах. Годы идут, а он не меняется.

– Да уж, он джентльмен на все сто, – согласился Ребус.

– Но все это – одна видимость, – сказал Флайт. – На самом деле его происхождение ничем не отличается от твоего или моего. – Он обернулся к одному из сотрудников лаборатории. – Ничего, если я от вас позвоню?

И, не дожидаясь ответа, начал набирать номер.

– Алло! – сказал он в трубку. – Это кто? О, привет, Дикин, а Лэм на месте? Дай ему трубку, пожалуйста! Спасибо.

В ожидании ответа Флайт аккуратно снимал пальцами с брюк невидимые ворсинки. Его брюки уже успели залосниться от слишком долгой носки. Ребус заметил, что вся его одежда выглядела весьма поношенной: на воротничке рубашки виднелся черный ободок, да и сам воротничок был явно ему тесен и сдавливал кожу на шее. Ребус поймал себя на мысли, что не может оторвать глаз от ускользнувших от бритвы пучков седых волос на его шее. Словно следы пальцев неведомого душителя. Когда он закончит разговаривать по телефону, Ребус скажет, что он возражает против того, чтобы Казнс ехал с Лизой. Представительный вид. Аристократ. Один из первых серийных убийц тоже был аристократом.

– Лэм? Привет! Ну, что ты выяснил по поводу мисс Кроуфорд? – Флайт слушал, устремив на Ребуса взгляд, готовый в любой момент дать ему понять, если будет что-то интересное. – М-м, ладно. Да, я понимаю. Да. Верно. – В его глазах Ребус читал, что Джен Кроуфорд можно верить, что она сказала правду. Потом его глаза немного расширились. – Ну-ка, повтори? – Он начал слушать более внимательно, переводя взгляд с Ребуса на телефонный аппарат и обратно. – Это уже интересно…

Ребус напрягся. Что там? Что интересно? Но Флайт снова перешел на односложные реплики:

– Угу, м-м. Ладно, проехали. Знаю. Да, я уверен. – Его голос выдавал недовольство и вынужденное смирение. – Спасибо, что сказал. Да. Нет, мы подъедем… ну, я не знаю, примерно через час. Ладно, увидимся.

Его рука с трубкой зависла над аппаратом. Вместо того чтобы повесить ее, Флайт застыл в нерешительности.

Ребус был больше не в силах сдерживать любопытство.

– Что там? – нетерпеливо спросил он. – Что случилось? Что-то не так?

Флайт, словно выходя из какого-то забытья, повесил наконец трубку.

– Да, – отозвался он, – Томми Уоткис сорвался с крючка.

– В каком смысле?

– Лэм только что узнал, что повторного слушания не будет. Мы пока не знаем почему. Может, судья посчитал, что обвинения недостаточно серьезны для того, чтобы снова заваривать кашу, и доложил об этом в Королевскую прокуратуру.

– Нападения на женщину недостаточно, чтобы заваривать кашу? – Мысли о Филипе Казнсе разом улетучились из головы Ребуса.

Флайт пожал плечами:

– Повторные слушания обходятся недешево. Любое слушание недешево. Мы провалили первый раунд и упустили вторую попытку. Так бывает, Джон, и ты это знаешь.

– Да, знаю. Но одна мысль о том, что такой гадине, как Уоткис, все сошло с рук…

– Не волнуйся, он недолго останется чистеньким. Нарушать закон у него в крови. Стоит ему где-то проколоться, и мы возьмем его, а я уж там прослежу, чтобы не произошло никаких накладок, можешь мне поверить.

Ребус вздохнул. Да, такое бывало, и не раз. Мягкий, некомпетентный судья, враждебно или чересчур дружелюбно настроенное жюри присяжных или непоколебимые свидетельские показания. В результате судебный исполнитель решает, что повторное слушание нецелесообразно с финансовой точки зрения. Да, в его практике случалось несколько таких проколов. Воспоминания о них были подобны глухой зубной боли.

– Держу пари, что Чамберс рвет и мечет, – сказал Ребус.

– Да уж, – улыбнулся Флайт, – я думаю, его парик просто дымится.

Что ж, по крайней мере, одного человека должна обрадовать эта новость, подумал Ребус. Кенни Уоткиса. Он будет вне себя от восторга.

– Да, кстати, – вспомнил Ребус. – Как там насчет Джен Кроуфорд?

Флайт снова пожал плечами:

– Похоже, она чиста как стеклышко. Судима не была, психическими расстройствами никогда не страдала, живет тихо как мышь, прекрасные отношения с соседями. Лэм сказал, что она настолько безупречна, что это даже подозрительно.

Да, иногда попадаются и такие, безупречно чистые. Они пугают полицейского, как диковинные звери пугают исследователя в джунглях, внушая безотчетный страх своей непохожестью. Ты обязан подозревать всех, ибо каждому есть что скрывать: учителям, которые, возвращаясь с каникул из Амстердама, провезли контрабандой порнографические видеофильмы; солиситорам, которые принимали кокаин на воскресной вечеринке; только что женившемуся члену парламента, который спал со своей секретаршей; государственному чиновнику, питающему слабость к несовершеннолетним мальчикам; библиотекарше, которая прячет в своем шкафу скелет; ангелоподобным деткам, которые подожгли соседскую кошку.

И иногда твои подозрения оправдываются.

А иногда – нет.

Казнс стоял в дверях, собираясь уходить. Флайт мягко придерживал его за локоть. Ребус вспомнил, что собирался воспротивиться поездке Казнса с Лизой. Но что можно было сказать? Как объяснить, что Казнс, на его взгляд, слишком чист, а потому пугает его? Что ему, Ребусу, неприятны эти холодные ухоженные руки хирурга и представительный вид? Ребус терялся в сомнениях.

После того как Флайт с Филипом Казнсом ушли искать Лизу и ее охранников, Ребус вернулся в лабораторию. Ему не терпелось узнать о результатах первого анализа слюны.

– Мне очень жаль, – сказал один из сотрудников, на вид совсем еще мальчик. Из-под белого халата выглядывала черная майка с названием рок-группы. – Не думаю, что нам здесь повезет. Пока мы нашли только следы воды, обыкновенной воды из-под крана. Тот, кто заклеивал конверт, должно быть, использовал влажную губку, или штемпельную подушечку, или одну из этих старомодных штучек наподобие валика. И никаких следов слюны.

Ребусу стало трудно дышать.

– А как насчет отпечатков пальцев?

– Пока ничего. То, что нам на данный момент удалось обнаружить, совпадает с отпечатками пальцев доктора Фрейзер. И я не думаю, что нам повезет с волокнами или пятнами жира. Мне кажется, автор письма был в перчатках. Никто из нас прежде не сталкивался с такой чистой, безупречной работой.

Он знает, подумал Ребус. Ему прекрасно известно обо всех методах нашей работы. Он так чертовски умен.

– Что ж, все равно спасибо, – поблагодарил он.

Молодой человек поднял брови и развел руками:

– Мы делаем все, что можем.

Ты бы лучше постригся, сынок, подумал Ребус. Слишком уж ты смахиваешь на Кенни Уоткиса. Но сказал, вздыхая, о другом:

– Сделайте все, что от вас зависит. Пожалуйста, сделайте все, что от вас зависит.

Он совсем было собрался уходить, как вдруг его охватил приступ бессильной ярости, дикого разочарования. Оборотень слишком умен. Он перестанет убивать прежде, чем мы найдем его; или же, наоборот, станет убивать снова и снова. Никто не сможет чувствовать себя в безопасности. И прежде всего Лиза.

Лиза.

Оборотень обвинил ее в том, что она якобы сочинила историю, которую придумал Ребус. Но она здесь ни при чем. И если Оборотень все-таки доберется до нее, это будет его вина, не так ли? Куда ее увезли? Ребус не знал. Флайт решил, что так будет безопаснее. При этом Ребусу никак не удавалось избавиться от мысли, что Оборотень может оказаться полицейским. Плотным коротышкой или тощим молчуном, которые поехали вместе с ней. Она доверилась им, думая, что они ее охраняют. А что, если она попала прямо в лапы… Что, если Оборотень именно на это и рассчитывал. Что, если Филип Казнс…

В нише под потолком загремел громкоговоритель:

– Звонок инспектору Ребусу. Пожалуйста, подойдите к приемной. Звонок инспектору Ребусу…

Ребус быстро прошел до конца коридора, а потом через вращающуюся дверь. Он не знал, оставался ли Флайт по-прежнему в здании, но ему было на это наплевать. Его охватила паника: Оборотень, Лиза, Рона, Сэмми. Малышка Сэмми, его дочь. Она уже и так хлебнула немало горестей в своей жизни. И виноват в этом был он. Но он не хотел причинить ей боль еще раз.

Увидев Ребуса, секретарша в приемной подняла трубку и протянула ему. Он схватил ее, и она нажала на кнопку, соединяя его со звонящим.

– Да? – сказал он, едва дыша.

– Папа? – Боже правый, это действительно была Сэмми.

– Сэмми? – Он почти кричал. – Что такое? Что случилось?

– Ой, папа… – Она плакала. Горькое воспоминание внезапно вспыхнуло в его мозгу, опалив его память. Телефонные звонки. Крики.

– Что случилось, Сэмми? Скажи мне!

– Кенни… – Она всхлипнула. – С Кенни что-то случилось…

– Кенни? – Он наморщил лоб. – Что с ним? Он что, попал в аварию?

– Нет, папа. Он… он пропал.

– Сэмми, ты откуда звонишь?

– Из автомата.

– Хорошо, сейчас я тебе продиктую адрес полицейского участка. Я буду ждать тебя здесь. Постарайся поймать такси. Я заплачу, когда ты приедешь. Поняла?

– Папа… – Она с трудом глотала слезы. – Ты должен его найти. Я волнуюсь. Пожалуйста, найди его, папа. Пожалуйста. Пожалуйста!

Когда Джордж Флайт добрался до приемной, Ребус уже ушел. Слушая туманные объяснения секретарши, Флайт рассеянно поглаживал небритый подбородок. Он только что пытался переспорить Лизу Фрейзер, но это оказалось не так-то просто. Эта женщина была так упряма и так чертовски привлекательна. Она сказала ему, что не возражает против охраны, но слышать ничего не хочет ни о каком «безопасном месте», добавив, что у нее запланирована встреча в Олд-Бейли, а точнее, целых две – интервью в связи с какими-то исследованиями.

– Я полгода их добивалась! – сказала она. – И не хочу, чтобы сейчас все пошло прахом!

– Но, моя дорогая, – с расстановкой проговорил Казнс, – мы ведь как раз туда и направляемся. – Флайт знал, что Казнс опаздывает на заседание, нетерпеливо посматривая на часы. И еще ему показалось, что Казнс и Лиза знают друг друга еще со времени убийства на Копперплейт-стрит, что у них много общего, что им не терпится поговорить. И вообще они настроены ехать, не теряя ни минуты.

Итак, он был вынужден принять решение. Что плохого случится, если Лиза заедет в Олд-Бейли? В целом Лондоне не сыщешь места, которое охранялось бы лучше, чем здание Центрального уголовного суда. До ее первого интервью оставалось еще несколько часов, но это ее ничуть не беспокоило. Наоборот, она, по ее словам, была ничуть не против «пошататься» по зданию суда. Более того, похоже, ей это нравилось. Офицеры могут ее сопровождать, подождать ее там, а потом отвезти в любое «безопасное место», какое Флайт сочтет нужным. В этом, собственно, и заключалась суть его спора с Лизой, спора, в котором ее поддерживал Филип Казнс, заявивший: «Аргументы леди вполне обоснованны, ваша честь». В результате спорщики победили: Флайту оставалось только равнодушно пожать плечами и наблюдать за отъезжающим фордом «Гранада». Впереди сидели офицеры, сзади – Филип с Лизой. Как улитки в раковине, подумал он. Как улитки в своей чертовой раковине.

А теперь Ребус куда-то испарился. Ну да ладно, никуда не денется, он обязательно разыщет его. Флайт ничуть не жалел о том, что вызвал его сюда. Но он прекрасно знал, что это было его решение, а не указание вышестоящей инстанции. И если случится какой-нибудь прокол, все шишки повалятся на его голову, это уж как пить дать. Он отдавал себе в этом отчет, как и все остальные. Вот почему он ни на шаг не отходил от Ребуса первые дни: просто чтобы удостовериться, что он не ошибся в этом парне.

Но был ли он по-настоящему в нем уверен? На этот вопрос он не хотел отвечать – даже сейчас, даже самому себе. Ребус был непредсказуем, как птица на ветке, готовая в любой момент вспорхнуть и улететь неведомо куда. К тому же он шотландец, а Флайт никогда не доверял шотландцам; даже после того, как они проголосовали за Англо-шотландскую унию [26]…

– Папа!

Она влетает прямо ему в объятия. Он прижимает ее к себе, замечая, что ему больше не нужно нагибаться, чтобы обнять ее. Да, она выросла, и все же сейчас она, как никогда, кажется ему совсем маленькой. Он целует ее в затылок, вдыхая запах ее чистых волос. Она вся дрожит. Он чувствует, как содрогается ее грудь, как трясутся руки.

– Ш-ш-ш, – говорит он. – Ш-ш-ш, котенок, ш-ш-ш…

Она отстраняется от него, пытаясь улыбнуться, шмыгая носом, и затем говорит:

– Ты раньше часто так меня называл. Котенок. Мама никогда не называла меня так. Только ты.

Он улыбается, поглаживая ее по голове.

– Да, – соглашается он, – твоя мама ругала меня за это. Она говорила, что это звучит так, словно ты – моя собственность, а ты на самом деле – ничья собственность… – Он начинает припоминать. – У твоей мамы были весьма странные идеи, надо признать.

– Она до сих пор такая… – Потом, вспомнив, зачем она здесь, снова заливается слезами. – Я знаю, тебе он не нравится, – говорит она.

– Ерунда, почему ты так…

– Но я люблю его, папочка. – Сердце подпрыгивает в его груди. – И не хочу, чтобы с ним что-то случилось.

– А почему ты думаешь, что с ним должно что-то случиться?

– Потому что в последнее время он вел себя как-то странно, словно у него от меня какие-то секреты. Мама тоже это заметила. Я ничего не выдумываю. Но она сказала мне, что думала, может, он планирует помолвку… – Она видит, как округляются его глаза, и качает головой. – Я этому не поверила. Я чувствовала, что дело в чем-то другом, но не знаю, просто…

Тут Ребус замечает, что они не одни. До сих пор они не обращали внимание на окружающих, слишком занятые друг другом. Однако теперь он видит смущенного дежурного сержанта, двух женщин-констеблей, прижимающих к груди пачки документов и взирающих на них с материнской жалостью в глазах, двух небритых мужчин, развалившихся на стульях у стены в молчаливом ожидании.

– Пошли, Сэмми, – говорит он, – давай поднимемся ко мне в офис.

По пути к Отделу убийств Ребусу вдруг подумалось, что это не самое лучшее место для девочки-подростка. Одни фотографии на стенах чего стоят. Чтобы не пасть духом в таком деле, как дело Оборотня, требуется чувство юмора, и это чувство юмора успешно проявляло себя в карикатурах, соленых шуточках и пародиях на газетные репортажи, которыми пестрела доска объявлений и экраны компьютеров. К тому же следовало учитывать специфику языка, на котором изъяснялись сотрудники отдела; Сэмми вовсе ни к чему, например, слышать разговоры офицеров с судмедэкспертами: «…разорван… разрезал ей правый… они считают, что это был кухонный нож… разрез от уха до уха… вырезал… ее анус… гнусный ублюдок… их и людьми-то нельзя считать…» В отделе оживленно обменивались историями о предыдущих серийных убийствах, об останках самоубийц, которые соскребали с железнодорожных путей, о полицейских собаках, играющих в футбол отрезанной головой.

Нет, в отделе определенно не место его дочери. К тому же всегда существует опасность, что там может околачиваться Лэм.

А потому Ребус нашел свободную комнату для допросов, на время расследования переоборудованную в чулан и забитую картонными коробками, ненужными стульями, сломанными настольными лампами и компьютерными клавиатурами. В углу пылилась громоздкая механическая пишущая машинка. Тут же громоздились компьютеры, упакованные в картонные коробки, и кипы папок с документами, покрытые слоем пыли.

Так что на данный момент это был просто тесный душный склад. Зато там стоял стол и два стула, а с потолка свисала электрическая лампочка. На столе торчали забытая стеклянная пепельница с окурками и два пластмассовых стаканчика с зеленовато-черной плесенью на дне. На полу валялась расплющенная пачка сигарет. Ребус поддал ее ногой, забросив под груду стульев.

– Не бог весть что, – сказал он, – но это мой дом. Садись. Хочешь чего-нибудь?

Казалось, она не поняла вопроса:

– Чего, например?

– Ну, не знаю… Кофе, чаю?

– А можно диетической кока-колы?

Ребус покачал головой.

– А как насчет пива?

Он рассмеялся, поняв, что она подкалывает его. Ему было больно видеть, как она переживает, особенно из-за такого ничтожества, как Кенни.

– Сэмми, а у Кенни есть дядя? – спросил он.

– Дядя Томми?

Ребус кивнул:

– Он самый.

– А что с ним?

– Да так… – сказал Ребус, кладя ногу на ногу, – что ты о нем знаешь?

– О дяде Кенни? Да почти ничего.

– Чем он зарабатывает на жизнь?

– По-моему, Кенни говорил, что он где-то торгует, на рынке, что ли.

Например, на рынке на Брик-Лейн. Продает вставные зубы.

– Или, может, просто доставляет товар на рынок, я не помню.

Доставляет краденый товар? Товар, который получает от воров – вроде того парня, что выдавал себя за Оборотня?

– Как бы там ни было, на жизнь ему хватает.

– А ты откуда знаешь?

– Кажется, Кенни мне говорил. Иначе откуда я узнала бы?

– А где работает Кенни?

– В Сити.

– Да, но в какой фирме?

– Фирме?

– Он ведь курьер, верно? И работает в фирме?

Она покачала головой:

– Он перестал работать на фирме, как только у него появилось достаточно клиентов. Помню, он говорил, что его босс на старой работе кипятком писал… – Она испуганно замолчала, взглянула на него и покраснела. На миг она забыла о том, что разговаривает с отцом, а не просто с каким-то полицейским. – Извини, – сказала она. – Его босс бесился из-за того, что Кенни забирает себе значительную часть заработка. Видишь ли, Кенни знает все кратчайшие пути, где какой дом, и все такое… Многие водители путаются, не могут найти какую-нибудь улочку, особенно если номера домов перепутаны… – Да уж, Ребус и сам подчас недоумевал по поводу нумерации лондонских домов. – Но только не Кенни. Он знает Лондон как свои пять пальцев.

Хорошо знает Лондон: дороги, кратчайшие пути. На мотоцикле можно передвигаться по городу со скоростью света. По всем тропинкам, по всем шоссе. Со скоростью света…

– А какой у него мотоцикл, Сэмми?

– Не знаю. Кажется, какая-то модель «Кавасаки». Один, тот, что полегче, он использует для работы, а на другом ездит по выходным; вот это здоровый мотоцикл.

– А где он их держит? В Черчилл-Эстейт ведь не очень-то много безопасных мест?

– Там неподалеку есть гаражи. Их уже пытались вскрыть, но Кенни поставил железную дверь. Словно Форт Нокс [27]. Я все время издеваюсь над ним по этому поводу. Гараж лучше охраняется, чем его… – Ее голос вдруг упал. – А как ты узнал, что он живет в Черчилл?

– Что?

– Как ты узнал, что Кенни живет в Черчилл? – повторила она, повысив голос.

Ребус пожал плечами:

– По-моему, он мне сам сказал, в тот вечер, когда мы встречались у вас.

Она задумалась, пытаясь вспомнить тот разговор. Но похоже, так ничего и не вспомнила. Ребус тоже размышлял молча.

Словно Форт Нокс. Неплохое место для краденой машины. Или для трупа.

– Итак, – начал он, придвигаясь поближе к столу, – рассказывай, что, по-твоему, произошло. Что он скрывал от тебя, как ты думаешь?

Она уставилась на поверхность стола, медленно качая головой, а потом едва слышно выдавила:

– Я не знаю.

– Может, вы поссорились из-за чего-нибудь? Повздорили?

– Нет.

– Может, он тебя приревновал?

Она порывисто вздохнула:

– Нет.

– Может, у него кто-то есть?

– Нет!

Когда он поймал ее взгляд, то почувствовал легкий укол совести. Он ни на секунду не забывал о том, что она – его дочь; но он не только отец, он – полицейский и вынужден задавать ей эти вопросы. Он пытался сочетать обе роли, чтобы по возможности причинить ей поменьше страданий.

– Нет, конечно, – тихо проговорила она, – я бы узнала, если бы у него кто-то был.

– Ну а друзья; у него были близкие друзья?

– Да, но немного. Он рассказывал мне о них, но ни разу ни с кем меня не познакомил.

– А ты пробовала им звонить? Может, им что-нибудь известно?

– Я знаю только их имена. Ребята, с которыми он вырос, Билли и Джим. Еще парень по имени Арнольд. Он часто упоминал о нем. И какой-то курьер-мотоциклист, по-моему, его зовут Роланд или Рональд, что-то в этом роде.

– Погоди, дай я запишу. – Ребус достал из кармана ручку и блокнот. – Итак, одного зовут Билли, другого – Джим. Дальше?

– Роланд или Рональд, не помню точно. – Она наблюдала за тем, как он пишет. – И Арнольд.

Ребус резко откинулся на стуле:

– Арнольд?

– Ну да.

– Ты когда-нибудь его видела?

– Нет, не думаю.

– А что о нем говорил Кенни?

Она пожала плечами:

– Им приходилось ежедневно сталкиваться. Мне кажется, он тоже работал на рынке. Иногда они вместе ходили выпить.

Неужели это тот самый Арнольд? Лысый осведомитель Флайта? Каковы шансы, что это именно он? Ходят вместе выпить? Не похоже, что они с Кенни закадычные друзья, особенно если предположить, что это именно тот Арнольд.

– Хорошо, – проговорил Ребус, захлопывая блокнот. – У тебя есть фотография Кенни? Хорошая, четкая, желательно новая?

– Я могу принести. Они у меня дома.

– Ладно, я попрошу кого-нибудь отвезти тебя домой. Отдай им фото, чтобы они привезли его мне. Надо распространить описание его внешности. С этого мы и начнем. А я тем временем попытаюсь что-нибудь выведать, посмотрим, что из этого выйдет.

Она улыбнулась:

– Но, папа, это же не твоя территория, правда?

– Нет, это не моя территория. Но знаешь, иногда случается, если смотришь на что-нибудь слишком долго, то перестаешь замечать, что творится у тебя под носом. И тогда необходим свежий взгляд, способный увидеть, что на самом деле происходит. – Он думал о Флайте, о причине, по которой тот вызвал его в столицу. Он также думал о том, достанет ли у него влияния, чтобы организовать поиски Кенни Уоткиса. Без поддержки Флайта ему наверняка не обойтись. Господи, что за мысли лезут ему в голову? Пропал человек! Это нужно расследовать. Да, но существуют десятки всевозможных способов расследования, и он не решил, какому отдать предпочтение в критической ситуации.

– Ты случайно не знаешь, где сейчас его мотоциклы? В гараже или нет?

– Они все еще там, в гараже. Я пошла проверить, когда начала волноваться.

– А ты не заметила, было ли что-нибудь еще в гараже?

Но она не слушала его:

– Он везде ездит только на мотоцикле. Он терпеть не может автобусы и все такое… Он собирался назвать свой большой мотоцикл в мою… В мою честь.

Саманта снова ударилась в слезы. На этот раз Ребус не останавливал ее, хотя ему было больно видеть, как она плачет. Но всегда лучше выплакаться, чем копить в себе слезы, так, что ли, говорят?

Сэмми громко прочищала нос, как вдруг отворилась дверь. В кабинет заглянул Флайт. Его выразительный взгляд все сказал Ребусу: для собственной дочери мог бы найти место получше.

– Да, Джордж? Ты что-то хотел?

– После того как ты ушел из лаборатории, – Флайт выдержал паузу, давая ему понять, что недоволен тем, что Ребус опять скрылся, ничего не сказав и не оставив никакой записки, – они подкинули мне еще кое-что.

– Я буду свободен буквально через минуту.

Флайт кивнул, но его взгляд был направлен в сторону Саманты.

– Ты в порядке, милая?

Она шмыгнула носом:

– Ага, спасибо.

– Кстати, – лукаво сообщил Флайт, – если хочешь подать жалобу на инспектора Ребуса, подойди к дежурному сержанту.

– А ну, проваливай, Джордж, – отмахнулся Ребус.

Сэмми захихикала, пытаясь одновременно вытереть нос, и в результате зашмыгала еще громче. Ребус подмигнул Флайту, который, сделав все, что мог (и Ребус был благодарен ему за это), повернулся, чтобы уйти.

– Вы ведь не все такие уж плохие? – спросила Саманта, когда Флайт вышел.

– Ты о чем?

– Полицейские. Вы не такие уж плохие, как о вас говорят.

– Сэмми, ты ведь сама дочь полицейского. Не забывай об этом. Мало того, ты – честная дочь полицейского. Так держать, хорошо?

Она снова улыбнулась:

– Ты никакой не старик, пап.

Он тоже улыбнулся, но ничего не ответил. По правде говоря, он просто-таки растаял от ее комплимента; не важно, искренне это было сказано или нет. Важно то, что это сказала Сэмми, его родная Сэмми.

– Ладно, – сказал он наконец, – давай-ка раздобудем для тебя машину. И не волнуйся, котенок, мы найдем твоего ненаглядного.

– Ты опять назвал меня котенком.

– Правда? Обещай, что не скажешь маме.

– Не скажу. Пап?

– Что?

Он повернулся к ней, и она порывисто поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – сказала она, – что бы там ни случилось, все равно спасибо.

Флайт сидел в своем маленьком кабинете в Отделе убийств. После тесного чуланчика он показался Ребусу просторным залом.

– Так что там с письмом Оборотня?

– Так что там с исчезновением этого Кенни Уоткиса? – ответил Флайт вопросом на вопрос.

– Расскажи мне свои новости, а потом я расскажу тебе свои.

Флайт взял со стола папку, раскрыл ее, достал два или три листа бумаги с убористым текстом и начал читать:

– Письмо напечатано шрифтом «Гельветика». Весьма необычно для личной переписки, используется преимущественно в газетах и журналах… – Флайт многозначительно посмотрел на Ребуса.

– Репортер? – неуверенно предположил Ребус.

– Сам подумай, сегодня каждый криминальный репортер в Англии знает Лизу Фрейзер в лицо. Что мешает ему выяснить, где она живет?

Ребус молчал.

– Ладно, – вздохнул он наконец, – продолжай.

– «Шрифт „Гельветика“ используется на некоторых моделях электрических пишущих машин; однако чаще всего для печати на принтерах, – Флайт поднял глаза, – об этом свидетельствует плотность шрифта. Шрифт ровный…» – ну и так далее. «Буквы аккуратно выровнены, что свидетельствует о том, что использовался высококачественный компьютер, а также высококачественный принтер, возможно матричный. Однако, – продолжал он, – буква „К“ пропечаталась хуже, чем…»

Флайт сделал паузу, чтобы перевернуть страницу. Ребус слушал его вполуха, да и сам Джордж Флайт читал без явного интереса. Лаборатория всегда предоставляет больше информации, чем это необходимо. Все, что Ребус услышал до сих пор, звучало для него какой-то абракадаброй.

– А это уже интереснее, – сказал Флайт, – «…внутри конверта обнаружены частички какого-то вещества, предположительно краски. Преобладающие цвета: зеленый, желтый, оранжевый. Предполагается, что краска на масляной основе, анализ продолжается».

– Выходит, мы имеем криминального репортера, который вообразил, что он Ван Гог?

Но Флайт не попался на этот крючок. Оставшуюся часть отчета он быстро дочитал про себя.

– Вот и все, собственно, – сказал он. – Оставшийся текст посвящен тому, чего им не удалось обнаружить: никаких пятен, волос или волокон.

– Никаких водяных знаков? – поинтересовался Ребус.

В детективных романах водяные знаки на бумаге частенько приводили сыщика в небольшую лавочку, хозяин которой, эксцентричный старичок, сразу вспоминал, что неделю назад эту бумагу у него купил некто по имени… И все, преступление было раскрыто. Красиво, гладко, без сучка и без задоринки. Но в жизни так редко бывает. Он снова подумал о Лизе – и о Казнсе. Нет, не о Казнсе; это не мог быть Казнс. Да и вряд ли он попытается что-то предпринять с двумя этими гориллами-охранниками за спиной.

– Никаких водяных знаков, – сказал Флайт, – мне очень жаль.

– Да… – сокрушенно вздохнул Ребус, – мы не продвинулись ни на шаг, верно?

Флайт внимательно изучал рапорт, ища хотя бы малейшую зацепку, способную привлечь его внимание. Потом он спросил:

– Так что там случилось с Кенни Уоткисом?

– Исчез при загадочных обстоятельствах. Невелика потеря, сказал бы я, но Сэмми жутко переживает по этому поводу. Я обещал ей, что мы сделаем все, что в наших силах.

– Тебе нельзя в это вмешиваться, Джон. Предоставь это нам.

– А я и не собираюсь вмешиваться, Джордж. Делайте что хотите. – Его голос звучал достаточно искренне, но наученный горьким опытом Флайт не собирался в очередной раз оставаться в дураках. Он ухмыльнулся и покачал головой.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Ну… – Ребус подался вперед на стуле. – Сэмми упомянула об одном из приятелей Кенни; об одном типе по имени Арнольд, который работает на рынке. По крайней мере она думает, что он работает на рынке или поставляет туда товар.

– Ты думаешь, это мой Арнольд? – Флайт помолчал, осмысливая эту возможность. – Очень может быть.

– Слишком много совпадений, как ты считаешь?

– Не так уж много для такого крошечного городишка, как Лондон, – Флайт заметил выражение лица Ребуса. – Да нет же, я не шучу. Все наши мелкие жулики – словно одна большая семья. Все друг друга знают. Если бы здесь была Сицилия, их набралось бы на небольшую деревушку. Вот крупную рыбку нам никак не удается подцепить на крючок. Эти слишком хитры и изворотливы, не шатаются по пабам и не треплют языком после одного-двух стаканов рома.

– Мы можем поговорить с Арнольдом?

– А зачем?

– Возможно, ему что-то известно о Кенни.

– Даже если так, с какой стати он расколется?

– Потому что мы офицеры полиции, Джордж. А он – представитель общественности. Мы защищаем закон и порядок, и он обязан содействовать нам в нашей нелегкой работе. – Ребус подумал и добавил: – Я дам ему двадцать фунтов.

Флайт скептически пожал плечами:

– Это Лондон, Джон. Даже и не мечтай, что отделаешься бесплатной выпивкой. Арнольд подкидывает мне неплохие сведения, но он будет рассчитывать по крайней мере на «пони» [28]. – Флайт явно подкалывал Ребуса, и тот, поняв это, улыбнулся.

– Если Арнольд хочет пони, на Рождество я подарю ему лошадку. И маленькую девочку в придачу, чтобы катать ее верхом. Но только тогда, когда он расскажет нам все, что знает.

– Что ж, это справедливо, – согласился Флайт, – тогда пошли на рынок.

Галерея

Флайт с трудом удерживал в руках полдюжины огромных коричневых бумажных пакетов с плодами (в буквальном смысле этого слова) своих попыток найти Арнольда. Он расспросил уже троих или четверых лоточников. Ребус отказался от бесплатных бананов, апельсинов, груш и винограда, хотя Флайт настойчиво уговаривал его принять подношения.

– Это местный обычай, – сказал он, – они обидятся, если ты откажешься. Это все равно что житель Глазго предлагает тебе выпить. Неужели ты откажешься? Нет, потому что иначе ты смертельно обидишь его. То же самое и с этими ребятами.

– Но что мне делать со всеми этими чертовыми бананами?

– Съесть, – проговорил Флайт. И таинственно добавил: – Если ты, конечно, не Арнольд.

Он отказался объяснить Ребусу, что имел в виду, а тот решил не задумываться над смыслом его слов. Они переходили от лотка к лотку, кое-где задерживаясь. Они напоминали двух домохозяек, которые придирчиво выбирают овощи и фрукты, ощупывая манго и баклажаны, сравнивая цены на разных лотках, перед тем как в конце концов что-то купить.

– Эй, Джордж!

– Черт меня подери, Джордж, где ты пропадал все это время?

– У тебя все нормально, Джордж? Как дела на любовном фронте?

Ребусу казалось, что половина уличных торговцев и большая часть их помощников знакома с Флайтом. Неожиданно Флайт кивнул в сторону одного из лотков – туда, где по улице улепетывал какой-то человек.

– Джим Джессоп, – сказал он. – Пару недель назад его отпустили под залог, а он скрылся от правосудия.

– Может, нам надо…

Но Флайт покачал головой:

– В другой раз, ладно, Джон? Этот маленький мерзавец был чемпионом по бегу на длинные дистанции. Я сегодня почему-то не настроен бегать. А ты?

– Справедливо, – согласился Ребус, отдавая себе отчет в том, что на этой территории он всего лишь турист, сторонний наблюдатель. Это территория Флайта.

Тот уверенно шагал, рассекая толпу, болтая с лоточниками, чувствуя себя здесь как дома. Перекинувшись парой слов с продавцом свежей рыбы, Флайт вернулся с пакетом свежих мидий и морских гребешков и новостями об Арнольде. Он завел Ребуса на тротуар, за лотки, а потом в узенький проулок.

– Превосходные мидии, – сказал он, приподнимая один из пакетов, – просто прелесть. Варятся быстро. Большую часть времени тратишь на то, чтобы отмыть и отчистить их щеткой.

Ребус покачал головой:

– Ты полон сюрпризов, Джордж. Вот уж не думал, что ты у нас повар экстра-класса.

Флайт задумчиво улыбнулся в ответ.

– И морские гребешки, – добавил он, – Марион их обожает. Я подаю их с соусом и свежей форелью. Но и тут все упирается в подготовку. Само приготовление – это ерунда.

Очевидно, Флайту очень нравилось раскрываться перед Ребусом с необычной стороны, хотя он и не сумел бы объяснить почему, как не сумел бы объяснить, почему он так и не сказал Ребусу, что Лиза поехала в Олд-Бейли; он лишь невнятно пробормотал, что посадил ее в машину и что с ней все в порядке. Он был уверен, что поступает правильно; Ребус и так весь на нервах, и если он узнает, что Лиза не в безопасном месте, то, чего доброго, помчится очертя голову прямо в Олд-Бейли, выставив себя дураком «прямо под носом у Фемиды с завязанными глазами». А Флайт все еще чувствовал себя ответственным за Ребуса, хотя и обузой тот был порядочной.

Пройдя по узенькому проулку, они вышли к небольшому жилищному массиву. Дома были относительно новыми, но краска уже успела облупиться с подоконников. Прямо перед ними раскинулась детская площадка, откуда доносились вопли и крики. Бетон в окружении бетона. Кусок трубы, ставший туннелем, пещерой, местом для игры в прятки. Качели, доска да загаженная песочница.

Однако детская фантазия не знает границ: давай играть в больницу, я – доктор, а ты – больной; на неизвестной планете разбился космический корабль; у настоящих ковбоев нет подружек; нет, нет, ты должен меня преследовать, потому что я солдат, а ты – охранник; представь, что это никакая не труба.

Понарошку… Они играли так самозабвенно, словно все было не понарошку, а взаправду. Они не могли стоять спокойно на месте, прервать игру хотя бы на минуту, чтобы перевести дух. Они кричали, прыгали, выдумывая все новые и новые затеи. Ребус даже устал, наблюдая за их возней.

– Вот он, – сказал Флайт, показывая на скамейку у края площадки. Там сидел Арнольд. Он сидел, напряженно выпрямив спину и обхватив колени руками; сосредоточенное выражение его лица не отражало никаких эмоций. С таким лицом посетители зоопарка заглядывают в клетки с дикими животными. Это было заинтересованное выражение лица; несомненно, Арнольд был заинтересован. Один его вид внушал Ребусу отвращение. Но Флайт, очевидно, был настроен благодушно. Он подошел к скамейке и присел рядом с Арнольдом. Тот резко повернулся, и в его глазах мелькнул страх, а рот удивленно округлился. Потом он шумно выпустил воздух.

– Это вы, мистер Флайт. Я вас не узнал. – Он кивнул на пакеты. – По магазинам ходили? Это хорошо.

Его голос был ровным и безжизненным. Ребус читал, что так разговаривают наркоманы. Только пять процентов их мозга участвуют в общении с внешним миром, остальные девяносто пять сосредоточены на собственных переживаниях. Что ж, Арнольд тоже в своем роде наркоман.

– Да, – согласился Флайт, – кое-что прикупил. Помнишь инспектора Ребуса?

Глаза Арнольда, как будто следуя за взглядом Флайта, в конце концов уперлись в Ребуса, который стоял, нарочно отгораживая от него детей.

– Да, – едва слышно проговорил Арнольд, – он сидел в вашей машине в тот день, мистер Флайт.

– Молодец, Арнольд. Правильно. У тебя хорошая память, верно?

– Это выгодное дело, мистер Флайт. Поэтому я так хорошо запоминаю все, что вам рассказываю.

– Да, кстати, Арнольд. – Флайт придвинулся вплотную к нему, так, что их бедра почти соприкасались. Арнольд отодвинул ноги, но глаз от Флайта не отвел. – Если уж мы заговорили о памяти… может, ты сумеешь мне помочь. И инспектору Ребусу тоже.

– Да? – протянул он.

– Мы просто хотели бы знать, не встречался ли ты в последнее время с Кенни, – сказал Флайт, – его что-то совсем не видно, верно? Может, он уехал куда-нибудь в отпуск?

Арнольд взглянул на него невинными, младенческими глазами:

– Это который Кенни?

Флайт рассмеялся:

– Кенни Уоткис, Арнольд. Твой дружок Кенни.

Ребус задержал дыхание. Что, если это другой Арнольд? Что, если Сэмми неправильно запомнила имя? Наконец Арнольд медленно кивнул:

– А, Кенни. Он мне не дружок, мистер Флайт. Просто мы встречаемся время от времени… – Арнольд замолчал. Флайт молча кивал головой, ожидая продолжения. – Иногда мы вместе ходим пропустить стаканчик…

– Тогда что же вас связывает?

Такого вопроса Арнольд явно не ожидал.

– Вы это о чем?

– Я задал тебе простой вопрос, – с улыбкой заметил Флайт. – Что вас с ним связывает? Я бы никогда не подумал, что у вас есть что-то общее.

– Ну мы просто… ну, я не знаю… Болтаем.

– И о чем же вы болтаете? О футболе?

– Иногда и о футболе.

– А за какую команду он болеет?

– Понятия не имею, мистер Флайт.

– Ты болтаешь с ним о футболе и не знаешь, за какую команду он болеет?

– Может, он говорил мне, да я забыл.

Флайт недоверчиво посмотрел на него.

– Что ж, может быть… – согласился он.

Теперь Ребус понял, в чем заключалась его роль. Позволить Флайту вести беседу, а самому помалкивать со зловещим видом, нависая над Арнольдом подобно грозовой туче, грозно взирая сверху вниз на его сияющий розовый череп. Флайт прекрасно знал, что делает. Арнольд начинал нервничать, его тело судорожно подергивалось, голова поворачивалась из стороны в сторону, правое колено ходило ходуном.

– Так, и о чем же вы еще разговариваете? Он ведь любит мотоциклы, да?

– Да, – нехотя ответил Арнольд. Кажется, он начинал осознавать, к чему все эти расспросы.

– Так вы разговариваете о мотоциклах?

– Не люблю мотоциклы. Слишком шумные.

– Слишком шумные? Да, здесь ты, пожалуй, прав. – Флайт кивнул в сторону детской площадки. – Но это место тоже тихим не назовешь. Правда, Арнольд? Но тебе, похоже, здешний шум не мешает. Интересно, почему?

Арнольд повернулся к нему с горящими глазами. Но Флайт встретил его взгляд с заранее заготовленной улыбкой – улыбкой более угрожающей, чем самая ужасная гримаса.

– Получается, что тебе нравится один шум, но не нравится другой. Это справедливо, не так ли? И тебе не нравятся мотоциклы. А о чем еще вы разговариваете с Кенни?

– Да так, просто болтаем, – пролепетал Арнольд. Его лицо исказилось, словно от острой боли. – Разные сплетни, о том, как меняется город, об Ист-Энде. Там раньше стояли такие аккуратненькие коттеджи, было большое поле и огороды. На поле часто устраивали семейные пикники; моей маме приносили помидоры или переросшую картошку. Дети не боялись играть на улицах. И никого не было из Бангладеш или откуда там еще. Настоящие англичане из Ист-Энда. Мама и папа Кенни жили неподалеку. В двух кварталах от моего дома. Конечно, я был постарше. Мы никогда не играли вместе, почти не общались.

– А где жил дядя Томми?

– Он жил вон там. – Арнольд показал куда-то пальцем.

Он вел себя все более и более уверенно. Воспоминания о прошлом не могут причинить вреда, верно? Говоря о прошлом, он никого не заложит, а это большое облегчение, особенно после такого неприятного разговора. Итак, Арнольд разоткровенничался. Эти старые добрые времена. Но за его рассказом Ребус видел более реальную картину: как другие ребята били его, издевались над ним, как отец запирал его в комнате, морил голодом. Как распалась их семья. Как он, робкий, застенчивый, испытывающий трудности в общении мальчик, начал с мелких правонарушений.

– А ты иногда встречаешь Томми? – неожиданно спросил Флайт.

– Томми Уоткиса? Да, встречаю. – Арнольд все еще витал мыслями в прошлом.

– А Кенни с ним видится?

– Ну конечно. Он даже иногда на него работает.

– В смысле? Что-то ему доставляет, да?

– Доставляет, развозит… – Арнольд вдруг замолчал, сообразив, что разговоры о детстве закончились. А это уже было небезопасно.

Флайт подвинулся ближе к Арнольду. Теперь их носы почти соприкасались. Все, что Арнольд мог сделать, – это откинуться на жесткую спинку скамейки. Ему явно было некуда деваться.

– Где он, Арнольд?

– Кто? Томми?

– Ты чертовски хорошо знаешь, кого я имею в виду! Кенни! Быстро говори, где он!

Ребус, стоя вполоборота, увидел, как дети на площадке остановились, с интересом наблюдая за игрой взрослых.

– Будете драться, мистер? – крикнул один из них.

Ребус покачал головой и крикнул ему в ответ:

– Это понарошку.

Флайт продолжал буравить Арнольда взглядом.

– Арнольд, ты меня знаешь, – шипел он, – я всегда играл с тобой по правилам…

– Я это знаю, мистер Флайт.

– Но сейчас я не шучу. Я начинаю терять терпение, ясно? В этом дрянном городе всем на все наплевать. И мне остается умыть руки и стать как все. Усек? Какой мне смысл играть по правилам, когда никто, кроме меня, так не делает? Я скажу тебе, что я собираюсь сделать, Арнольд. Я тебя арестую.

– За что?! – В голосе Арнольда прозвучал неподдельный ужас. Он не сомневался в том, что Флайт не шутит. Ребус тоже был уверен в этом; в противном случае Флайт потрясающий актер, достойный «Оскара».

– За непристойное поведение. Ты собирался заниматься эксгибиционизмом перед этими детьми. Я видел, что ты уже готов. Видел, как твой член выпирает из штанов…

– Нет, нет, – Арнольд тряс головой, – это неправда.

– А прежние судимости, Арнольд? Тоже неправда? Между прочим, инспектор Ребус тоже все видел. Он видел, как ты размахиваешь своим членом, как жезлом на параде. Мы оба тебя видели, и теперь мы все расскажем судье. Кому он, по-твоему, поверит, а? Подумай об этом. Подумай об одиночке. Они запрут тебя в одиночке, чтобы другие заключенные не смогли выбить из тебя все дерьмо. Но это не помешает им мочиться тебе в чай и плевать тебе в еду. Ты ведь знаешь, почем фунт лиха. Ты там уже побывал. А однажды ночью ты услышишь, как откроется дверь. Они придут; может, зеки, а может, вертухаи. Они придут и скрутят тебя. У одного в руках будет обломок зубной щетки, а у другого – ржавое бритвенное лезвие. Так, Арнольд? Так?

Но Арнольд был не в состоянии отвечать. Его колотил жестокий озноб. Он трясся и невнятно лепетал что-то; в уголках его рта пузырилась слюна. Флайт отодвинулся от него на другой край скамейки, поднял глаза и печально взглянул на Ребуса. Ребус многозначительно кивнул. Они затеяли не очень порядочную игру, совсем непорядочную, по правде говоря. Флайт закурил. Ребус отказался от предложенной сигареты. В его мозгу пульсировало всего три слова.

Цель оправдывает средства.

И вдруг Арнольд заговорил. А когда он замолчал, Флайт сунул руку в карман брюк и, выудив оттуда фунтовую монету, бросил ее на скамейку рядом со своей раздавленной жертвой:

– Вот, Арнольд, это тебе за труды. Купи себе чаю или чего ты там захочешь. И держись подальше от детских площадок, ладно? – Флайт подхватил свои пакеты, достал из одного яблоко и швырнул ему на колени. Арнольд содрогнулся. А Флайт, достав другое яблоко, с хрустом надкусил его и зашагал обратно по направлению к рынку.

Цель оправдывает средства.

Вернувшись в отдел, Ребус вспомнил о Лизе. Он внезапно почувствовал тоску по простому человеческому общению, по душевности и теплоте, столь несвойственным миру, в котором он вращался. Он чувствовал, что ему необходимо смыть всю грязь, которая осела у него в душе.

По дороге Флайт предупредил его:

– Не вздумай вмешиваться в это дело, Джон. Предоставь его нам. Держись подальше от всего этого, иначе в суде мы будем выглядеть смехотворно – обиженный полицейский, всякая такая фигня.

– Но я и вправду обижен, – возразил Ребус, – я уверен, что этот тип Кенни спал с моей дочерью!

Флайт внимательно посмотрел ему в лицо, но потом отвел взгляд:

– Я сказал: не вмешивайся в это дело, Джон. А если откажешься играть по нашим правилам, я сам, лично, добьюсь того, что ты скатишься по служебной лестнице, как чертов футбольный мяч. Тебе ясно?

– Вполне.

– Это не угроза, Джон. Это обещание.

– А ты всегда держишь слово, Джордж, верно? Но, похоже, ты кое о чем забыл. Я торчу здесь по твоей вине. Ведь это ты послал за мной.

Флайт кивнул.

– И отошлю тебя обратно так быстро, что ты и глазом моргнуть не успеешь. Ты этого хочешь?

Ребус промолчал. Ответ был хорошо известен им обоим, и Флайт улыбнулся с видом триумфатора. Остаток пути они не разговаривали, думая о несчастном человеке, который сидит у детской площадки, сжимая руками колени, глядя прямо перед собой, раздираемый преступными желаниями.

А теперь Ребус думал о Лизе, о том, как приятно принять вместе с нею душ, чтобы смыть налипшую на них обоих лондонскую грязь. Нельзя ли уговорить Джорджа сказать ее новый адрес? Очень уж хочется ее навестить. Он вспомнил об одном странном разговоре в постели: он спросил, можно ли будет как-нибудь зайти к ней в кабинет в университетском колледже.

– Как-нибудь, со временем, – ответила она, – и имей в виду, что у меня самая обыкновенная комната, ничего общего со всеми этими шикарными кабинетами, которые показывают в сериалах. По правде сказать, это гнусная маленькая дыра, я ее ненавижу.

– И все-таки мне было бы интересно посмотреть, где ты работаешь.

– Я же сказала: со временем. – В ее голосе промелькнуло раздражение. Почему? Почему ей так не хотелось показывать ему свой кабинет? Почему секретарша – Миллисент, как назвала ее Лиза, – отвечала так уклончиво, когда Ребус расспрашивал ее о Лизе? Нет, не просто уклончиво. Неохотно. С явной неохотой, как теперь становилось понятно Ребусу. Какого черта они от него скрывают? Он знал только один способ узнать правду, один-единственный способ. Какого черта? Лиза в безопасности, а ему велено держаться подальше от дела Уоткиса. Так что же мешает ему раскрыть эту тайну? Ребус вскочил на ноги. У него был один ответ: ничего ему не мешает, ровным счетом ничего.

– Ты куда это? – заорал Флайт, увидев в открытую дверь, как Ребус устремился по коридору.

– По личному делу! – обернувшись, прокричал он в ответ.

– Я предупреждал тебя, Джон! Не вмешивайся в эту историю!

– Я и не собираюсь! – Он остановился и, повернувшись, встретился с Флайтом глазами.

– А куда же ты устремился?

– Я же сказал, Джордж, по личному делу! Ты доволен?

– Нет.

– Слушай, – проговорил Ребус, чувствуя, как его захлестывает гнев, как бесконечные мысли, которые он прятал глубоко внутри – мысли о Сэмми, Кенни Уоткисе, Оборотне, об угрозах в адрес Лизы, вскипают в его мозгу. Он сглотнул, тяжело дыша. – Слушай, Джордж, тебе что, нечем заняться? – Он ткнул ему пальцем в грудь. – Помнишь о том, что я сказал? Оборотень может быть полицейским. Почему бы тебе, коль скоро ты у нас такой скрупулезный придира, не расследовать это? Оборотень может скрываться здесь, в этом здании! Он может вести это чертово дело, охотиться за собственной тенью! – Ребус уловил в своем голосе истерические нотки и замолчал, пытаясь обрести контроль хотя бы над собственными голосовыми связками.

– Что, волк в овечьей шкуре?

– Я серьезно. – Ребус помедлил. – Ему может быть известно и то, где ты спрятал Лизу.

– Джон, ради бога, об этом месте знают только три человека. Я и двое парней, которые ее охраняют. Ты не знаешь этих ребят, зато я отлично их знаю. Мы давно работаем вместе, с самого колледжа. Я бы жизнь им доверил. – Флайт помолчал. – А ты мне веришь?

Ребус ничего не сказал. Флайт сощурил глаза и свистнул.

– Ну вот, – сказал он, – ты и ответил на мой вопрос. – Он медленно покачал головой. – Это дело, Джон… Я служу в полиции бог весть сколько лет, но это дело, пожалуй, самое худшее из всех. Словно я близко знал каждую из погибших… – Он снова помолчал, набираясь решимости. Его палец уперся в грудь Ребусу. – Так что даже не смей думать об этом! А я уверен, что ты именно так и думаешь! Это самое настоящее чертово оскорбление!

В коридоре повисло тягостное молчание. Откуда-то доносился стук пишущей машинки. Раздался взрыв смеха. Кто-то, напевая себе под нос, прошел мимо них по коридору. Никто не обратил ровным счетом никакого внимания на их ссору. А они стояли посреди коридора – не друзья, но и не враги, растерянные, не знающие, что делать.

Ребус изучал царапины на линолеуме. Потом спросил:

– Ну что, лекция закончена?

Кажется, Флайт был слегка уязвлен его вопросом.

– Это была никакая не лекция, а… Я просто хотел, чтобы ты взглянул на ситуацию моими глазами.

– Я понимаю, Джордж, понимаю. – Ребус похлопал его по руке и пошел по коридору.

– Я хочу, чтобы ты остался здесь, Джон! – Ребус продолжал идти. – Ты меня слышишь? Я приказываю тебе остаться!

Ребус продолжал идти.

Флайт покачал головой. С него достаточно. Он сыт по горло, еще немного – и он захлебнется.

– Ты уволен, Ребус! – прокричал он, отдавая себе отчет в том, что это последнее предупреждение. Если Ребус не остановится, он будет вынужден сдержать свое слово либо потерять лицо, а он скорее будет проклят, чем потеряет лицо перед этим чертовым упертым Джоком. – Иди, иди, – заорал он, – продолжай идти, с тобой все кончено!

Ребус продолжал идти. Он и сам не знал, что мешало ему остановиться; быть может, глупая гордость, и больше ничего. Глупая необъяснимая гордость! Чувство, заставляющее взрослых мужчин плакать во время футбольного матча, когда исполняют «Цветок Шотландии» – шотландский национальный гимн. Он был уверен в том, что надо что-то делать, и он это сделает во что бы то ни стало; как и его братья шотландцы, которые выигрывают футбольные матчи не потому, что хорошо играют, но потому, что страстно желают победить. Да, такова и его натура: честолюбия больше, чем способностей. Эти слова наверняка напишут на его могиле.

Дойдя до конца коридора, он, не оглядываясь назад, распахнул вращающуюся дверь. До него доносился громовой голос Флайта, вибрирующий от гнева:

– Иди ты к черту, гребаный Джок, ублюдок! Ты меня достал, понял? Ты еще об этом пожалеешь! ПТНФ.

Ребус шагал по направлению к выходу, как вдруг нос к носу столкнулся с Лэмом. Он хотел было проскользнуть мимо, но тот вдруг положил руку ему на грудь.

– Где тут бушует пламя? – спросил он.

Ребус пытался не обращать на него внимания, сделать вид, что его вовсе нету. В данный момент ему меньше всего на свете хотелось разговаривать с этим типом; у него аж кулаки зачесались.

Лэм продолжал болтать, не замечая нависшей над ним опасности:

– А ваша дочка, она нашла вас тогда?

– Что?

Лэм улыбался:

– Она сначала сюда позвонила, и ее соединили со мной. Она показалась мне слегка расстроенной, и я дал ей номер лаборатории.

– О. – Ребус почувствовал, как из него выходит пар. Он нехотя поблагодарил Лэма и, обогнув его, повернулся, чтобы уйти. Но тут Лэм снова заговорил:

– Но голосок у нее сладенький, надо признаться. А я страсть люблю молоденьких. Так сколько ей?

И в ту же секунду локоть Ребуса вломился прямо в его незащищенный живот. Лэм согнулся пополам, судорожно хватая воздух открытым ртом. Ребус удовлетворенно полюбовался делом рук своих: неплохо для старика. Совсем не плохо.

И продолжал идти.

Поскольку он направляется по личному делу, то, выйдя из здания полицейского участка, оглядывается в поисках такси. Один из офицеров полиции, который запомнил его с той самой воскресной ночи убийства у реки, предлагает подбросить его на патрульной машине. Ребус отказывается. Офицер смотрит на него, будто Ребус нанес ему тяжкое оскорбление.

– Все равно спасибо, – примирительно говорит Ребус. Но на самом деле он взбешен. Он злится на Лэма, на самого себя, на дело Оборотня, на этого Кенни Уоткиса, будь он неладен, на Флайта, на Лизу (с какой это стати она так стремилась на Копперплейт-стрит?) и больше всего на Лондон. Куда подевались все эти такси, все эти алчные черные машины, похожие на огромных черных жуков, подстерегающих свою жертву? За последнюю неделю мимо него проносились сотни, тысячи такси, а сейчас все словно сквозь землю провалились. Но он все равно ждет, рассеянно оглядывая дорогу. И по мере того, как он ждет такси, он обретает способность рассуждать и постепенно успокаивается.

На кой черт ему понадобилось куда-то ехать? Он напрашивается на неприятности, буквально вызывает их на собственную голову, подобно кальвинисту в черном одеянии, который умоляет покарать его за грехи. Раз! – и кнут со свистом опускается на спину. Ребус уже давно сыт по горло всеми религиями. Они все весьма горьки на вкус, причем каждая горька по-своему. Неужели нет такой религии, где человеку не нужно испытывать чувство стыда или вины, не нужно сожалеть о том, что он гневается или, наоборот, становится равнодушным, даже более чем равнодушным? Неужели нет такой религии, которая допускает сосуществование добра и зла – и в мире, и в душе отдельно взятого человека? Неужели нет религии для тех, кто верит в Бога, но не верит в религию?

И куда подевались все эти чертовы такси?

– Ну и к дьяволу. – Он подходит к ближайшей патрульной машине и стучит в окно, размахивая своим удостоверением. – Я – инспектор Ребус, – заявляет он. – Не могли бы вы подбросить меня до Гоуэр-стрит?

Здание колледжа показалось Ребусу, как никогда, пустынным; он даже испугался, что секретарша могла запросто уйти пораньше в преддверии надвигающихся выходных. Но нет, она была на месте – словно верный слуга в заброшенном замке. Ребус откашлялся, и она подняла глаза.

– Да? – спросила она. – Чем я могу вам помочь? – Видимо, она не узнала его.

Ребус достал удостоверение и сунул ей под нос.

– Инспектор сыскной полиции Ребус, – веско проговорил он, – Скотленд-Ярд. Я хочу задать вам несколько вопросов о докторе Фрейзер.

В глазах женщины промелькнул ужас. Ребус испугался, что переборщил, и изобразил на лице улыбку: мол, не волнуйтесь, чего вам бояться, я не по вашу душу пришел. Улыбка получилась очень даже миролюбивой. Но ужас в глазах женщины не исчез; напротив, она еще больше всполошилась.

– О, боже, – лепетала она, – О, господи, господи… – Она посмотрела на него. – Как вы сказали? Доктор Фрейзер? Но на факультете нет никакого доктора Фрейзер.

Ребус дал описание Лизы. Женщина резко подняла голову:

– А, Лиза? Вы про Лизу? Но это какая-то ошибка. Лиза здесь не работает. Нет, конечно, боже мой. Хотя вполне может быть, что она время от времени подменяет кого-нибудь, только и всего. О, господи, Скотленд-Ярд… Но, я надеюсь, она не… Что она натворила?

– Она здесь не работает? – Ребусу показалось, что он ослышался. – Тогда кто она?

– Лиза? Одна из наших студенток.

– Студенток?! Но она же… – Он чуть не сказал «слишком старая».

– Одна из наших старших студенток, – пояснила секретарша. – Боже, она что, попала в беду?

– Я уже приходил к вам, – сказал Ребус, – и вы мне ничего не сказали. Почему?

– Приходили? – Она внимательно изучила его лицо. – Да, теперь я вспомнила. Ну, в общем, дело в том, что Лиза попросила меня никому не говорить.

– Почему?

– Из-за ее диплома, объяснила она. Она пишет работу по… Как же это называется? – Она открыла ящик стола и достала оттуда листок бумаги. – Ах да, «Психология расследования тяжких преступлений». Она мне все объяснила. Ей нужен доступ к полицейским расследованиям, а для этого необходимо завоевать доверие. Сами понимаете: полиция, суд, ну и так далее. Она сказала, что притворится преподавателем. Я сказала ей: не делай этого, я предупреждала ее, но она твердила, что у нее нет другого выхода. В полиции никто не стал бы возиться со студенткой, так ведь?

Ребус не нашелся что ответить. Конечно нет, никто не стал бы возиться со студенткой. С какой стати?

– Значит, вы ее прикрывали?

Женщина пожала плечами:

– Лиза – весьма настойчивая молодая особа. Она сказала, что, возможно, мне не придется врать. Я просто буду говорить, что ее нет на месте или что у нее сегодня нет уроков, что-нибудь в этом роде. Она думала, что никому не придет в голову ее проверять.

– А кто-нибудь уже проверял?

– Да, конечно. Вот, например, сегодня мне звонил мужчина, с которым у нее было назначено интервью. Он хотел убедиться, что она действительно преподаватель колледжа, а не какая-нибудь журналистка из «Ноузи паркер».

Сегодня? Интервью сегодня? Что ж, по крайней мере, эту встречу она будет вынуждена отменить.

– А кто был этот человек? – осведомился Ребус. – Вы запомнили?

– Кажется, я записала, – сказала она, взяла толстый блокнот, лежавший у телефона, и принялась листать его. – Он представился, но я не могу вспомнить его имя. По-моему, в Олд-Бейли… Да, точно. Она договорилась встретиться с ним в Олд-Бейли. Как правило, если кто-нибудь называет имя по телефону, я тут же записываю. А сейчас… Очень странно.

– Может, в корзине для мусора? – предположил Ребус.

– Может… – неуверенно протянула она.

Ребус поставил на стол маленькую плетеную корзинку для мусора и внимательно изучил ее содержимое. Конфетные обертки, карандашная стружка, пластиковый стаканчик, скомканные бумажки. Куча каких-то обрывков.

– Нет, слишком большая, – говорила она, пытаясь развернуть одну из скомканных бумажек, или: – Нет, слишком маленькая, – пока наконец Ребус не выудил из корзинки листок и не положил его на стол. Листок был испещрен какими-то рисунками, иероглифами, каракулями, телефонными номерами, адресами и прочей ерундой.

– А! – воскликнула она, ткнув пальцем в угол, где было что-то нацарапано едва различимым бледным карандашом. – Может, это?

Ребус приблизил листок к глазам. Да, именно это он искал, вне всяких сомнений.

– Спасибо, – сказал он.

– О, боже мой, – вздохнула секретарша, – неужели она попала в беду по моей вине? Лиза в беде? Что она сделала, инспектор?

– Она солгала нам, – сказал Ребус, – и поэтому теперь вынуждена скрываться.

– Скрываться? Но она ничего подобного не говорила!

Ребусу показалось, что у этой дамы, мягко говоря, не все дома.

– Дело в том, что она и сама не предполагала, что все так обернется, вплоть до сегодняшнего дня.

Секретарша энергично закивала:

– Да, но ведь она мне звонила около часа назад.

Ребус напрягся и нахмурил брови:

– Звонила?

– Да. Она сказала, что звонит из Олд-Бейли. Хотела узнать, нет ли для нее каких-нибудь сообщений. Сказала, что у нее еще уйма времени до второго интервью.

Не тратя времени на вопросы, Ребус схватил трубку и быстро набрал номер:

– Я хочу поговорить с Джорджем Флайтом.

– Минуточку, пожалуйста… – В трубке раздался щелчок, а потом чей-то голос произнес:

– Отдел убийств, детективный сержант Уолш.

– Это инспектор Ребус.

– Да? – сухо осведомился голос.

– Мне надо поговорить с Флайтом. Это срочно.

– Он на совещании.

– Так позовите его! Я же сказал вам: это срочно.

– Может, ему что-то передать? – цинично осведомился сержант, намекая на то, что уж они-то знают, что его так называемая «срочность» выеденного яйца не стоит.

– Кончай выкобениваться, Уолш! Передай трубку Флайту или кому-нибудь, кто, в отличие от тебя, думает головой, а не задницей!

Еще один щелчок, затем гудки. Повесили трубку. Секретарша смотрела на Ребуса вытаращенными от ужаса глазами. Вероятно, психологи никогда не выходят из себя. Ребус попытался ободряюще улыбнуться, но вместо улыбки вышла какая-то жуткая гримаса. Он слегка поклонился, прежде чем уйти, и она проводила его до самой двери взглядом перепуганного до смерти человека.

Ребус чувствовал, что его лицо горит от гнева. Лиза Фрейзер обманула его, обвела вокруг пальца, как круглого идиота. Боже, что он ей наговорил… Думал, что она и вправду хочет помочь по делу Оборотня, а Лиза всего лишь пишет дипломную работу. Боже, что он ей наговорил… Что толку теперь вспоминать. А вдруг она все записывала на пленку? Или делала заметки в блокноте после того, как он уходил? Теперь уже не важно. Важно то, что она для него была воплощением чистоты и порядочности в этом мире хаоса. Двуликий Янус! Она использовала его! Боже, она даже спала с ним! Интересно, постель входила в диплом как часть эксперимента? Как теперь увериться в обратном? Ее чувства казались ему неподдельными, но… Он открыл ей свою душу, а она ему – свое тело. Не очень равнозначный обмен.

– Сука! – прошипел он, остановившись как вкопанный. – Маленькая лживая сука!

Почему она ничего не сказала ему? Почему не объяснила все как есть? Он бы помог ей, нашел бы для нее время. Нет, не нашел бы. Он лжет самому себе. Студентка? Диплом? Он указал бы ей на дверь. Вместо этого он выслушал ее, поверил ей, многому у нее научился. Да, это правда. Он узнал много нового: о психологии, о мышлении убийцы. Прочел в ее книгах. Да разве это важно? Важно то, что все пошло прахом, когда он узнал, что она обманула его.

– Сука… – Но голос уже немного смягчился, словно рука, сдавившая горло, медленно разжалась. Он сглотнул и сделал несколько глубоких вдохов. Успокойся, Джон. Что толку переживать? Какая теперь разница? Разница есть, отвечал он себе, ибо он все еще неравнодушен к ней. Или был неравнодушен. И надеялся на взаимность…

Нет, кого ты пытаешься обмануть? Посмотри на себя: тебе за сорок, у тебя лишний вес, ты так и не смог подняться выше инспектора, и если Флайт сдержит свое обещание, покатишься вниз. Ты разведен. Твоя дочь пустилась во все тяжкие. Кто-то в Лондоне, вооруженный кухонным ножом, знает, где находится Лиза. Вот где истина… Он хватался за Лизу, как утопающий хватается за соломинку. Старый дурак.

Он стоял у главного входа в здание, и его одолевали сомнения. Стоит ли теперь выяснять отношения или же пустить все на самотек, никогда ее больше не видеть? Раньше ему нравились открытые конфликты: это раззадоривало, подогревало его. Но сегодня… Пожалуй, нет.

Она поехала в Олд-Бейли на интервью с Малькольмом Чамберсом. И сейчас, должно быть, вешает ему лапшу на уши, показывает свои липовые документы, завораживает его словом «доктор». Конечно, все восхищаются Малькольмом Чамберсом. Он умен, на его стороне закон, он загребает деньги лопатой. Ребус знавал полицейских, которые ему в подметки не годились; некоторые с трудом могли досчитать до двух, не говоря уж о трех. Лиза будет очарована Чамберсом. Сначала, возможно, она будет испытывать к нему неприязнь, потом к ее неприязни примешается чувство восхищения, а потом она, чего доброго, влюбится в него. Что ж, удачи ей.

Он решил возвратиться в отдел, сказать всем «до свиданья», собрать вещи и, не мешкая, отправиться домой. Они и без него прекрасно обойдутся. Дело катится в никуда; до тех пор, пока Оборотень не нанес очередной удар. Но с другой стороны, они уже так много знают о преступлении, что, того и гляди, раскусят его, как перезрелый персик. А может, он еще успеет укусить Лизу Фрейзер. Какого дьявола она забыла в Олд-Бейли, когда ей сейчас нужно сидеть в укрытии? Ему необходимо срочно поговорить с Флайтом. Где он мотается, черт бы его побрал?

– А, черт бы вас всех побрал, – пробормотал Ребус, глубоко засовывая руки в карманы.

К нему, громко переговариваясь, направлялись два студента. В их речи звучал ярко выраженный американский акцент. Они были весьма оживлены, как, впрочем, и все студенты, обсуждающие ту или иную научную концепцию, полные решимости перевернуть мир. Они собирались войти в здание; Ребус посторонился, чтобы пропустить их, но они прошли не мимо него, а сквозь него, словно он был всего лишь тенью, какой-то нематериальной субстанцией.

– Ну, это, как его, я думаю, я ей нравлюсь, но я не уверен, что я готов к этому, как его…

Вот тебе и вся концепция, подумал Ребус. С какой стати студенты должны отличаться от всех остальных людей? С какой стати они должны думать и говорить о чем-то другом, кроме секса?

– Ага, – согласился второй.

Ребус подивился про себя, не жарко ли ему в плотной белой толстовке и еще более плотной клетчатой куртке. На улице было душновато.

– Ага, – повторил американец. Его акцент напомнил Ребусу о более мягком канадском акценте Лизы.

– Она мне сказала, – голос американца становился все тише и тише, по мере того как они удалялись в глубь здания, – что ее мать ненавидит американцев, потому что один американец чуть не изнасиловал ее во время войны. Усек?

Усек. Он уже слышал это выражение. Но где? Он засунул руку в карман пиджака и достал оттуда сложенный листок бумаги. Развернул и начал читать: Я НЕ ГОМОСЕКСУЛИСТ, УСЕКЛА? Это была фотокопия письма Оборотня.

Усек. Значит, в письме есть оборот, свойственный заокеанским соседям? Странный способ начинать послание, ничего не скажешь. Усек? Имеется в виду «я тебя предупредил», «берегись». Он начал письмо с этой фразы, рассчитывая на то, что адресат обратит на нее внимание в первую очередь. Но почему именно «усекла»?

Что они знают об Оборотне? Они подозревают, что он знаком с полицейской процедурой. Значит, либо он прежде был судим, либо сам работает в полиции. Они считают преступника мужчиной, если Джен Кроуфорд не врет. Ей показалось, он достаточно высок. В ресторане Лиза пыталась набросать психологический портрет: не любит новшеств, консервативен; большую часть времени не только кажется нормальным, он и является нормальным; и, по ее словам, представляет собой «психологически зрелую личность». И он отправил ей письмо из почтового отделения в восточной части Центрального Лондона. Не там ли это, где расположен Олд-Бейли? Он вспомнил о единственном визите в это старинное здание. Зал суда, Кенни Уоткис на галерее. Встреча с Малькольмом Чамберсом. Что же он сказал тогда Джорджу Флайту?

Флайт, мне не нравится, когда… когда меня сажает в лужу моя собственная команда… Усек… Ты усек, Джордж?

Боже правый! Все части головоломки вдруг разом встали на свои места, и нарисовалась ужасная, невероятная картина.

Ты усек, Джордж? Мне не нравится, когда меня сажает в лужу моя собственная команда.

Малькольм Чамберс учился в Штатах. Об этом ему сказал Флайт. Оказавшись на новом месте, в незнакомой обстановке, волей-неволей перенимаешь особенности разговорной речи. Ты усек? В Лондоне Ребус с трудом пытался избежать искушения заимствовать некоторые обороты речи своих собеседников. Учился в Штатах. А теперь он с Лизой Фрейзер. Со студенткой Лизой, с психологом Лизой, чье фото напечатано во всех газетах. Ты усек? Ох, Оборотень должен ее ненавидеть! Она же психолог, а ведь именно психологи объявили всему миру, что он «голубой», утверждая, что им удалось постичь его душу. Он-то был уверен, что с ним все в порядке. Но на самом деле это было не так. Иначе какая неведомая сила овладевала его разумом?

Олд-Бейли расположен в Сити. Вероятно, Оборотень был крайне раздосадован, если допустил такую ошибку, послав ей письмо с почтовым штемпелем этого района.

Это был Малькольм Чамберс. Малькольм Чамберс – Оборотень. Ребус не мог ничего объяснить, у него не было никаких доказательств, но он все равно это знал. Словно какая-то темная волна накрывала его с головой, обволакивала, душила его. Малькольм Чамберс. Человек, знающий все о полицейской процедуре, человек вне всяких подозрений, человек, чья совесть чиста как хрусталь.

Ребус бежал. Бежал по Гоуэр-стрит, надеясь, что он на правильном пути к Сити. Бежал и одновременно вертел головой в поисках такси. Наконец он заметил черную машину на углу у Британского музея. Но туда уже садились пассажиры, студенты или туристы. Жизнерадостные японцы с камерами на груди. Их было четверо: двое мужчин и две молодые женщины. Ребус сунул голову в заднее окно машины – там уже сидели двое.

– Вон! – заорал он, указывая на тротуар.

– Э, да ты чего, спятил, что ли? – Водитель был так тучен, что едва повернул назад голову.

– Я сказал – вон! – Ребус схватил туриста за руку и потянул. То ли парень оказался худеньким, то ли Ребус обнаружил в себе недюжинную силу, но тот как пушинка вылетел из машины, возмущенно бормоча что-то пронзительным голосом.

– И ты тоже!

Девушка поспешно выбралась из машины, и Ребус плюхнулся на сиденье, захлопнув за собой дверцу.

– Трогай! – завопил он.

– Я не двинусь с места, пока…

Ребус сунул свое удостоверение прямо в стекло, отделявшее задние сиденья от передних.

– Инспектор Ребус! – выкрикнул он. – Речь идет о жизни и смерти! Мне срочно надо в Олд-Бейли! Вы вправе нарушать все правила дорожного движения, потом я сам с этим разберусь. Только заводите побыстрей свою телегу, черт бы вас побрал!

Водитель, не мешкая, включил дальний свет и рванул с места.

– Посигнальте! – скомандовал Ребус. Водитель молча подчинился. Машины, как по команде, расступились, освобождая им путь. Ребус сидел на краю сиденья, вцепившись в него обеими руками, чтобы не очень мотало. – Когда мы там будем?

– В это время дня? Минут через десять-пятнадцать. А что случилось, шеф? Они что, не могут без тебя начать?

Ребус горько усмехнулся. В этом-то вся и проблема. Как раз без него Оборотень может начать в любое время.

– Мне нужно ваше радио, – сказал Ребус.

Водитель опустил стеклянную перегородку.

– Пожалуйста, – ответил он, протягивая Ребусу небольшой микрофон. Он проработал водителем такси двадцать с лишним лет, но такого пассажира еще не встречал.

Честно признаться, он так разволновался, что только на полпути вспомнил, что забыл включить счетчик.

Ребус объяснил Флайту все, как мог, стараясь не впадать в панику. Тот отнесся скептически ко всей истории, но согласился послать в Олд-Бейли своих людей. Ребус не винил его за недоверие. Трудно оправдать необходимость задержания одного из столпов общества, основываясь лишь на интуиции. Ребус вспомнил, что еще говорила Лиза Фрейзер о серийных убийцах: все они – порождение своей среды; это люди с неудовлетворенными амбициями, которые убивают тех, кто стоит выше их на социальной лестнице. К Малькольму Чамберсу это, безусловно, не относится. А что она говорила об Оборотне? Что он не склонен к прямому открытому конфликту, а потому нападает сзади, и что, по-видимому, это проявляется и в повседневной жизни. Ха! К черту теорию. Но теперь Ребус начал сомневаться в собственных догадках. Боже, а если он ошибается? А вдруг теория права? Получается, что у него, а не у Оборотня не все в порядке с головой.

Но потом ему на ум пришли слова Джорджа Флайта: ты можешь выстроить сколь угодно четкий психологический портрет убийцы, но это не даст тебе ни малейшего намека ни на его имя, ни на его адрес. Психология – это хорошо, никто не спорит, но старое доброе полицейское чутье во сто крат надежнее.

– Почти приехали, шеф.

Ребус едва сдерживал дыхание. Успокойся, Джон, успокойся. Однако у входа в Олд-Бейли он не заметил ни одной полицейской машины; ни сирен, ни вооруженных офицеров полиции, только суетящиеся около входа люди. Конец рабочего дня, толкотня, смех, шутки. Ребус, не расплатившись с водителем и не оставив чаевых – «я потом все улажу», толкнул тяжелую стеклянную дверь. За пуленепробиваемым стеклом стояли двое из службы охраны. Ребус сунул им под нос свое удостоверение. Один из них показал в сторону двух вертикальных стеклянных цилиндров, через которые осуществлялся допуск в здание, строго по одному человеку. Ребус подошел к одному из цилиндров и подождал. Ничего не произошло. Потом он вспомнил, нажал на кнопку, и дверь цилиндра открылась. Он вошел внутрь и прождал, казалось, целую вечность, прежде чем скользящая дверь закрылась за ним и дверь впереди него медленно открылась.

У металлоискателя стоял еще один охранник; Ребус, сжимая удостоверение в руке, быстро прошел через металлоискатель, пока наконец не предстал перед пуленепробиваемым стеклом приемной.

– Чем я могу вам помочь? – спросил один из охранников.

– Я ищу Малькольма Чамберса, – ответил Ребус. – Он адвокат. Мне срочно нужно его увидеть.

– Мистер Чамберс? Одну минуту, я проверю.

– Видите ли, я не хочу, чтобы он знал, что я здесь, – предупредил Ребус, – я просто хочу знать, где его можно найти.

– Одну минуту. – Охранник отошел в сторону, чтобы посоветоваться с напарником, потом начал внимательно изучать листок бумаги, прикрепленный к доске объявлений.

Сердце Ребуса бухало как молот. Он чувствовал, что оно вот-вот взорвется. Он не мог терять ни секунды! Надо было что-то делать! Спокойствие, Джон. Меньше суеты, больше дела, как говорил его отец. Но что это значит, черт подери? Неужели суета не имеет никакого отношения к делу?

Охранник возвращался:

– Да, инспектор. Сейчас мистер Чамберс беседует с одной юной леди. Мне сказали, что они наверху.

«Наверху» – это значит в вестибюле перед залами суда. Ребус взлетел вверх по широкой лестнице, прыгая через две ступени. Мрамор. Его окружал сплошной мрамор. И дерево. Истекло. Окна просто огромные. По спиральной лестнице спускались адвокаты в париках, о чем-то увлеченно беседуя. Немолодая женщина с издерганным лицом нервно курила дешевую сигарету, поджидая кого-то. Тихий ад. Мимо Ребуса сплошным потоком двигалась человеческая толпа. Присяжные, чей рабочий день только что закончился. Солиситоры и их клиенты с виноватыми лицами. Женщина поднялась с кресла навстречу сыну. У его солиситора был равнодушно-измученный вид. Вестибюль стремительно пустел; толпа стекала вниз по лестнице, чтобы, пройдя сквозь стеклянные цилиндры, выбраться наконец на улицу.

Метрах в десяти от Ребуса сидели двое, расслабленно скрестив ноги, наслаждаясь сигаретой. Двое, которых Флайт послал охранять Лизу. Ее охранники. Ребус ринулся к ним сломя голову:

– Где она?

Они узнали его и, почуяв что-то неладное, поднялись на ноги:

– Она с каким-то адвокатом…

– Да, но где?!

Один из охранников кивнул в сторону зала суда. Номер восемь! Ну конечно: не там ли должен был давать показания Казнс, а Малькольм Чамберс выступать в качестве адвоката обвинения?

Ребус толкнул двери и вошел в зал, который был абсолютно пуст. Здесь наверняка должен быть еще один выход. Ну конечно, вот он: небольшая дверь, обитая зеленой кожей со стороны скамьи присяжных, ведущая в комнату судей. Он бегом пересек зал суда, взлетел по ступенькам к двери и, распахнув ее, оказался в небольшом светлом коридоре, застеленном ковровой дорожкой. В конце коридора было окно, у окна на столике – цветы в горшке. Коридор был довольно узкий, двери выходили только на одну сторону, другая стена – глухая. Над каждой дверью висела табличка с фамилией судьи. Все двери были заперты. Он нашел крошечную кухоньку, но и там никого не оказалось. Одна дверь слегка подалась, и Ребус заглянул в комнату присяжных. Пусто. Он снова вышел в коридор, дрожа от негодования. К нему приближалась женщина-пристав с чашкой чая в руках:

– Сюда запрещено входить…

– Я – инспектор Ребус, – ответил он, – я ищу адвоката Малькольма Чамберса. Он был здесь с молодой женщиной.

– Они только что ушли.

– Ушли?

Она махнула рукой в глубь коридора:

– Оттуда можно выйти к подземной автостоянке. Туда они и направились. – Ребус хотел было протиснуться мимо нее. – Но теперь вы их вряд ли догоните, – пояснила она, – только если вдруг у них машина не заведется.

Ребус размышлял над ее словами, покусывая нижнюю губу. Времени оставалось в обрез. Необходимо срочно принять решение. Он сорвался с места и побежал в сторону зала суда и, миновав его, выбежал в вестибюль.

– Они уехали! – крикнул он охранникам Лизы. – Срочно сообщите Флайту! Скажите ему, что она в машине Чамберса! – И с этими словами он ринулся вниз по лестнице, к выходу, остановившись только для того, чтобы схватить за рукав сотрудника местной охраны. – Где выезд со стоянки? Где он?

– За углом, с другой стороны здания.

Ребус ткнул пальцем прямо ему в лицо:

– Позвоните на стоянку. Задержите Малькольма Чамберса. – Охранник застыл как вкопанный, уставясь на его палец. – Немедленно!

А потом он снова побежал вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, едва не падая с ног. У центрального выхода стояла толпа; он принялся расталкивать ее, повторяя: «Полиция», «Это срочно».

Никто не сказал ему ни слова. Люди были похожи на стадо безропотных коров, которые ждут, чтобы их подоили. Однако целая вечность прошла, прежде чем ему удалось добраться до стеклянного цилиндра.

– Ну давай же, давай!

Наконец дверь открылась, Ребус выскочил в фойе, а оттуда – на улицу. Добежав до угла, он свернул направо и понесся вдоль здания. Еще один правый поворот, и перед ним показался выезд с подземной автостоянки – асфальтированный спуск в темноту. На поверхность, взвизгнув шинами, выехала машина и, не сбавляя скорости, устремилась вверх по холму, в сторону Ньюгейт-стрит. Это был длинный черный сверкающий «БМВ». А на переднем сиденье – ничего не подозревающая Лиза Фрейзер; она улыбалась, оживленно болтая о чем-то с водителем.

– Лиза! – Но он был слишком далеко, и гул дорожного движения перекрыл его крик. – Лиза!

Прежде чем он успел добежать до машины, она влилась в поток транспорта и исчезла. Ребус вполголоса выругался. Потом оглянулся и увидел, что стоит рядом с припаркованным у обочины «ягуаром», за рулем сидел шофер в ливрее, с любопытством таращась на него в окно. Ребус потянул за ручку, распахнул дверцу и вытащил из машины ошеломленного водителя. Похоже, он уже преуспел в нелегком деле вышвыривания людей из собственных машин.

– Эй! Какого дьявола…

Форменная фуражка шофера покатилась по тротуару, подхваченная порывом ветра. Шофер растерялся, не зная, что спасать в первую очередь – фуражку или машину. Минутной растерянности оказалось вполне достаточно: Ребус завел мотор и съехал с обочины, слыша, как сзади взревели сирены. На небольшом взгорке он резко надавил на сигнал и, сделав левый поворот, выехал на шоссе. Визг тормозов. Оглушительный вой сирен. Пешеходы смотрели на него так, словно он сошел с ума.

– Надо включить фары, – пробормотал он себе под нос, глядя на приборную доску. С трудом нашел нужную кнопку и включил дальний свет. Потом резко вильнул вправо и выехал на середину дороги, обгоняя машины, задев левым боком идущий навстречу двухэтажный автобус, свернув дорожный знак, – хрупкая пластмассовая конструкция взмыла в воздух и рухнула на полосу встречного движения.

Они не могли далеко уехать. Да! Он увидел, как вспыхнули стоп-сигналы «БМВ», притормозившего перед поворотом. Будь он проклят, если они от него уйдут!

– Простите…

Ребус ошарашенно вздрогнул, едва не въехав на мостовую от неожиданности. Взглянув в зеркало заднего вида, он обнаружил на заднем сиденье пожилого господина, раскинувшего руки, в попытке удержать равновесие. Как ни странно, господин был совершенно спокоен. Он наклонился к Ребусу:

– Не могли бы вы сказать мне, что происходит? Меня что, похитили?

Ребус узнал его голос еще до того, как вспомнил его лицо. Это он был судьей в деле Уоткиса. Боже правый, он угнал машину с судьей!

– Если вы меня и вправду похитили, – продолжал судья, – не могли бы вы разрешить мне позвонить жене? А не то у нее отбивные подгорят.

Позвонить! Ребус снова опустил глаза. Прямо под приборной доской, между водительским и пассажирским креслами, он увидел аккуратненький черный телефон.

– Вы не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном? – спросил он, пытаясь изобразить приветливую улыбку.

– Пожалуйста.

Ребус схватил телефон и принялся неловко набирать номер, в результате чего машина неистово завиляла.

– Нажмите кнопку, на которой написано «TRS», – подсказал судья.

– Спасибо, ваша честь.

– Вы знаете, кто я? Мне показалось, что ваше лицо мне знакомо. Мы с вами уже где-то встречались?

Ребус ничего не ответил; набрав номер, он ждал ответа. Казалось, целую вечность никто не брал трубку. А тем временем «БМВ» проворно проскользнул на желтый свет.

– Держитесь крепче, – сказал Ребус, оскаливая зубы. Отчаянно сигналя, он обогнул ряд застывших в ожидании машин и вылетел на перекресток. Едущие справа и слева машины резко затормозили, причем одна из них, не успев затормозить, врезалась в другую; какой-то мотоцикл занесло прямо на грязный тротуар. Но они проскочили. «БМВ», все еще не подозревающий о погоне, был пока хорошо виден, его от них отделяло пять или шесть машин.

Наконец кто-то взял трубку.

– Говорит Ребус. – И добавил для спокойствия судьи: – Инспектор-детектив Ребус. Мне нужно поговорить с Флайтом. Он на месте?

Молчание. В трубке что-то потрескивало; было такое впечатление, что связь вот-вот прервется. Ребус, прижимая трубку щекой к плечу, неистово крутил руль, вписываясь в повороты – сначала в один, потом в другой.

– Джон! Ты где? – задребезжал в трубке отдаленный голос Флайта.

– В машине, – отвечал Ребус, – в машине, которую я угнал. Я преследую Чамберса. У него Лиза Фрейзер. Не думаю, что она догадывается, что он и есть Оборотень.

– Но скажи мне, Джон, ради бога, ты уверен, что это он?

– Спрошу у него, когда поймаю. Ты посылал машины в Олд-Бейли?

– Ну, я послал одну.

– Да, это щедро. – Ребус посмотрел вперед. – О, черт! – Он резко затормозил, но было уже поздно.

Какая-то старушка не спеша трусила по пешеходному переходу, везя за собой хозяйственную сумку на колесиках. Ребус вильнул рулем, но был не в силах обогнуть тележку. Она взвилась, словно пушечное ядро, разметав по воздуху все свое содержимое: яйца, масло, муку, корнфлекс, дождем посыпавшиеся на асфальт. Ребус услышал, как она завизжала. В худшем случае он сломал ей руку. Нет, в худшем случае она умрет от шока.

– Вот черт, – пробормотал он сквозь зубы.

Судья, повернувшись, смотрел в заднее окно.

– Я думаю, с ней ничего страшного не случилось, – успокоил он.

– Джон? – снова задребезжал голос Флайта. – Это кто у тебя там разговаривает?

– Ах да, – вспомнил Ребус, – это судья. Я угнал его «ягуар». – Он включил «дворники», чтобы счистить с ветрового стекла блинную муку.

– Что ты сделал?! – взревел Флайт.

«БМВ» все еще был виден. Но он немного притормозил, вероятно заметив дорожный инцидент с хозяйственной тележкой.

– Не бери в голову, – ответил Ребус, – слушай, подгони сюда патрульные машины. Мы сейчас на… – Он выглянул из окна, силясь разглядеть хоть какой-нибудь опознавательный знак.

– Хай-Холборн, – подсказал судья.

– Спасибо, – поблагодарил Ребус, – мы сейчас на Хай-Холборн, Джордж.

– Подожди минутку, – сказал Флайт.

Раздался приглушенный щелчок (он переключился на другую линию), потом в трубке снова зазвучал его голос.

– Пожалуйста, Джон… – устало проговорил Флайт, – скажи мне, что все эти безобразия – не твоих рук дело. Наши коммутаторы того и гляди взорвутся.

– Пожалуй, все-таки наших, Джордж. Мы перевернули дорожный знак, спровоцировали пару аварий, а минуту назад раскидали по всей мостовой покупки бедной старушки. Да, это наших рук дело.

Флайт едва слышно застонал.

– А что, если это не он, Джон? Что, если ты ошибаешься?

– Тогда я по уши в дерьме, Джордж, и, вероятно, мне придется узнать, что такое пособие по безработице, а то и загреметь в тюрьму. А пока пришли сюда наконец чертову подмогу! – Ребус взглянул на телефонную трубку. – Судья, помогите мне. Как надо?…

– Просто нажмите «Выключить».

Ребус сделал, как было велено, и подсветка на кнопках погасла.

– Спасибо, – сказал он.

Движение постепенно замедлялось, впереди зажегся красный свет.

– Если вы снова надумаете позвонить, – продолжал судья, – я могу вам посоветовать воспользоваться бесконтактным способом связи. Просто наберите номер и не трогайте трубку. Вы сможете прекрасно слышать вашего абонента, а он – вас.

Ребус закивал в знак признательности.

Судья придвинулся вплотную к его уху, выглядывая через его плечо на дорогу.

– Итак, – взволнованно проговорил он, – вы полагаете, что Малькольм Чамберс стоит за всеми этими убийствами?

– Абсолютно верно.

– А какими доказательствами вы располагаете, инспектор?

Ребус рассмеялся и постучал себя по голове:

– Только этими, ваша честь, только этими.

– Замечательно, – сказал судья. Казалось, он что-то обдумывает. – Мне всегда казалось, что Малькольм – весьма странный молодой человек. В суде он безупречен, выдающийся обвинитель, и все такое. Умеет заигрывать с публикой. Но вне зала суда становится другим, совершенно другим. Таким замкнутым, угрюмым, словно его мысли блуждают где-то далеко-далеко.

«Да уж, – подумал Ребус, – надо полагать, его мысли совсем заблудились, раз уж он перешел черту и оказался за гранью».

– Хотите с ним поговорить?

– А вы думаете, я гоняюсь за ним, чтобы заключить с ним пари?

Судья хихикнул и показал пальцем на телефон.

– Я имел в виду, не хотите ли вы поговорить с ним прямо сейчас?

Ребуса прошиб холодный пот.

– Вы что, хотите сказать, у вас есть его номер?

– О да.

Ребус обдумал предложение и покачал головой:

– Нет. У него в машине пассажир. Ни в чем не повинная женщина. Я не хочу, чтобы он запаниковал.

– Понятно, – отозвался судья, откидываясь на сиденье. – Да, я полагаю, вы правы. Я об этом как-то не подумал.

А потом в салоне нежно запиликал звонок. Это был телефон: его дисплей зажегся и замигал. Ребус передал трубку судье.

– Наверное, это вас, – сухо проговорил он.

– Нет, – сказал судья, – положите трубку и нажмите кнопку «Принять». – Ребус так и поступил. Только потом судья заговорил: – Да?

Голос был ясным и четким:

– Эдвард! Это ты меня преследуешь?

Это был голос Чамберса; вероятно, он был в приятном расположении духа. Судья воззрился на Ребуса, который сам не знал, что делать и как ему помочь.

– Малькольм? – спросил судья, стараясь не терять самообладание. – Это ты?

– Надо полагать. Ты буквально в нескольких метрах от меня.

– Правда? А ты на какой дороге?

Голос вдруг изменился и заговорил с плохо скрываемой злобой:

– Кончай валять дурака, Тед! Кто там ведет твою долбаную машину? Это ведь не ты за рулем, у тебя даже прав нет! Кто это?

Судья снова посмотрел на Ребуса, ища поддержки. Они оба затаили дыхание и наконец услышали отдаленный голос Лизы:

– Что происходит? – повторяла она. – Что случилось?

Потом тишину прорезал голос Чамберса.

– Заткнись, сука! Ты свое получишь! – визжал Малькольм. Его голос сделался вдруг необыкновенно высоким, словно у плохого актера, играющего женскую роль; от его воплей у Ребуса зашевелились волосы на голове. – Ты свое получишь! – Затем он снова заговорил в трубку: – Алло? Кто там? Кто это? Я слышу, как ты сопишь, ты, кусок дерьма!

Ребус закусил губу. Ответить или сохранять молчание? Он решил промолчать.

– Ну хорошо, – со вздохом проговорил Чамберс, – сейчас она вылетит вон.

Ребус увидел, как открылась пассажирская дверца «БМВ», свернувшего на тротуар.

– Что вы делаете?! – закричала Лиза. – Нет, нет! Отпустите меня!

– Чамберс! – взревел Ребус, схватив трубку. – Оставь ее в покое!

«БМВ» вырулил обратно на дорогу, дверца захлопнулась. Никакого ответа.

– Эй, привет, – глумливо заговорил наконец Чамберс, – с кем имею честь говорить?

– Меня зовут Ребус. Мы встречались в…

– Джон! – Это был голос Лизы, испуганный, на грани истерики. Глухой звук удара болью отозвался в сердце Ребуса.

– Я сказал, оставь ее в покое! – заорал он.

– Я слышал, – отозвался Чамберс, – но ты сейчас вряд ли можешь мне что-либо приказывать. По правде говоря, теперь, когда я знаю, что вы знакомы, положение делается еще более пикантным, верно, инспектор?

– Ты меня помнишь?

– Я знаю всех, кто так или иначе связан с делом Оборотня. Меня с самого начала заинтересовало это дело – по вполне очевидным причинам. Рядом со мной всегда оказывался кто-нибудь, готовый поделиться всем, что было ему известно.

– И поэтому ты всегда мог опережать нас на один шаг?

– На один шаг? – Чамберс рассмеялся. – Вы себе льстите. Так вот, инспектор, что же нам теперь делать? Вы остановите машину – или я прикончу вашу подружку? А вам известно о том, что она собиралась расспросить меня о психологии судебного процесса? Не могла найти более подходящей темы, маленькая сука… – Ребус отчетливо слышал рыдания Лизы, и они ранили его подобно ножевым ударам. – Фотографии в газетах, – ворковал Чамберс, – рядом с большим боссом, с крутым детективом.

Ребус знал, что не должен позволить Чамберсу замолчать. Если он замолчит, Лиза погибнет. Движение опять замедлилось. Впереди зажглись красные огни светофоров. «БМВ» застыл в нескольких машинах от них; стоящий перед ним автомобиль мешал Чамберсу проскочить на красный свет. А что, если?… Может ли он даже помыслить об этом? Судья, вцепившись в подголовник Ребуса, не сводил глаз со сверкающей черной машины. Машины, которая была так близка… И которая стояла на месте.

– Ну, – раздался голос Чамберса. – Вы подъедете ближе, инспектор, или я ее прикончу?

Ребус напряженно вглядывался в машину Чамберса. Он видел, как Лиза уклоняется от него, пытаясь освободиться. Но тот крепко держал ее левой рукой, а правой, по всей видимости, сжимал руль. Значит, сейчас он не обратит внимания на правую дверцу…

Приняв решение, Ребус осторожно приоткрыл дверь и выскользнул на дорогу. Вокруг отчаянно засигналили. Он не обратил на это никакого внимания. На светофоре по-прежнему горел красный свет. Пригнувшись, он начал быстро продвигаться вперед. Боковое зеркальце! Если Чамберс посмотрит в него, то прекрасно увидит Ребуса. Быстрее, Джон, быстрее.

Желтый.

Черт!

Зеленый.

Приблизившись к «БМВ», он схватился за дверную ручку. Чамберс взглянул на него с ошарашенным видом. А потом стоявшая впереди машина тронулась, Чамберс завел мотор и рванул с места, заставив Ребуса отпустить ручку.

Черт! Разъяренные водители сигналили что есть сил, опускали окна, орали на Ребуса. Он бегом вернулся к «ягуару» и бросился в погоню за Чамберсом. Судья похлопал его по плечу:

– Неплохая попытка, мой мальчик. Неплохая попытка.

И невыносимый хохот Чамберса по телефону:

– Надеюсь, что я вас не покалечил, инспектор.

Ребус взглянул на свою руку, поморщился, сжал пальцы. Черт, он чуть не выдернул их из суставов. Мизинец уже распух. Перелом? Возможно.

– Итак, – сказал Чамберс, – в последний раз я делаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Остановите машину, или я убью доктора Фрейзер.

– Она никакой не доктор, Чамберс, она всего лишь студентка.

Ребус сглотнул: теперь она знает, что ему все известно. Хотя это уже не важно, особенно теперь. Он набрал в легкие побольше воздуха и решительно заявил:

– Можешь ее прикончить!

Судья в ужасе зажал рот рукой, но Ребус покачал головой, подбадривая его.

– Что ты сказал? – спросил Чамберс.

– Я сказал: можешь ее прикончить. Меня это не колышет. Она водила меня за нос целую неделю. Она сама во всем виновата. А после того, как ты убьешь ее, я с удовольствием прикончу тебя, Малькольм Чамберс.

Он снова услышал слабый Лизин голос: «Нет, Джон, нет!» Волнение Ребуса все нарастало, в то время как Чамберс, казалось, постепенно успокаивался. Наконец он проговорил:

– Как угодно, инспектор, как угодно. – Его голос был холоден, как могильная плита. Это был голос автомата, а не человека. Быть может, отчасти в том была вина Ребуса. Ведь это он довел Оборотня до исступления сфабрикованными газетными статьями. Но Чамберс был зол не на Ребуса, а на Лизу. Если бы Ребус явился в Олд-Бейли хоть минутой позже, она сейчас была бы на пути к верной смерти. А теперь трагедии, возможно, удастся избежать… хотя уверенности в этом у Ребуса пока не было.

Ясно одно: Чамберс сумасшедший.

– Он поворачивает на Монмаут-стрит, – сообщил судья дрогнувшим голосом. Казалось, он лишь сейчас начал осознавать вину Чамберса, ужас того, что произошло, и того, что еще могло произойти.

Услышав над головой рокочущий звук, Ребус поднял голову и увидел круживший над ними вертолет. Полицейский вертолет. Ему вторил вой сирен. Наверняка Чамберс тоже их слышал. «БМВ» рванулся вперед, задев боком другую машину, прорываясь в узкий проезд. Поврежденная машина встала как вкопанная. Ребус нажал на тормоз, выкручивая руль, но все же задел ее бампером и разбил правую фару.

– Извините.

– Плевать на машину, – отозвался судья, – главное – не дайте ему уйти.

– Он не уйдет, – сказал Ребус с неожиданной уверенностью. Откуда, черт возьми, она появилась? Как только он подумал об этом, она снова исчезла без следа.

Теперь они ехали по Сент-Мартин-Лейн. Толпа народу; одни идут с работы, другие – в театр. Деловой Вест-Энд. Взглянув вперед, он заметил, что движение заметно поредело без всяких видимых причин. Пешеходы, разинув рот, наблюдали за тем, как сначала «БМВ», а затем «Ягуар» пронеслись по шоссе.

Приближаясь к Трафальгарской площади, Ребус увидел по обеим сторонам дороги полицейских в ярко-желтых жилетах, сдерживающих движение с боковых улиц. Зачем им это делать? Разве что…

Они заблокировали движение! Оставив один-единственный въезд на площадь и перекрыв все выезды, освободили площадь к их прибытию. Через минуту они его возьмут. Благослови тебя Бог, Джордж Флайт!

Ребус снял трубку и прорычал в нее, брызгая слюной:

– Останови машину, Чамберс. Дальше ехать некуда.

Тишина. Они неслись по направлению к Трафальгарской площади, окруженные со всех сторон рядами сигналящих автомобилей, едва сдерживаемых полицией. Ребус тоже давил на клаксон что было сил. Движение в Вест-Энде было буквально парализовано, и все во имя того, чтобы он на своем «ягуаре» смог догнать этот проклятый «БМВ». Он понимал, что многие его коллеги согласились бы руку отдать на отсечение, лишь бы оказаться на его месте. А для него это была прежде всего работа, очередное задание, которое нужно выполнить во что бы то ни стало. Точно так же он преследовал бы каких-нибудь малолетних воришек в подворотнях Эдинбурга.

Да только вот сейчас он гнался отнюдь не за воришкой…

Они уже облетели на бешеной скорости колонну Нельсона. Национальная галерея и другие здания, окружавшие площадь, промелькнули в виде расплывчатых пятен. Судью то и дело швыряло на дверцу за спиной Ребуса.

– Держитесь, – бросил он судье через плечо.

– За что держаться, помилуй бог?

И тогда Ребус засмеялся. Он хохотал во все горло. Потом он понял, что линия связи с Чамберсом все еще работает. Он засмеялся еще громче, снял трубку, сжав правой рукой руль так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Веселишься, Чамберс? – проревел он. – Как говорят в одном дурацком сериале, тебе некуда бежать!

«БМВ» вдруг подбросило, и Ребус услышал, как охнул Чамберс.

– Ты, сука! – Еще один бросок и звуки борьбы. Видимо, Лиза пыталась выбраться, воспользовавшись тем, что Чамберс полностью сосредоточился на этой бешеной езде по кругу.

– Нет!

– Отстань!

– Я тебя…

И затем – душераздирающие крики, высокие, пронзительные, похожие на женские. Еще мгновение – и черная машина вылетела на тротуар, понеслась к автобусной остановке, снесла какую-то металлическую конструкцию, а потом врезалась в стену Национальной галереи.

– Лиза! – закричал Ребус.

Он резко нажал на тормоз и остановил «ягуар». Дверца «БМВ» со скрипом отворилась, оттуда, пошатываясь, выбрался Чамберс и, прихрамывая, пустился бежать, сжимая что-то в правой руке, припадая на раненую ногу. Ребус завозился с собственной дверцей, наконец нашел ручку, побежал к «БМВ» и заглянул внутрь. Лиза сидела ссутулившись на переднем сиденье, пристегнутая ремнем. Она стонала, но крови не было видно. Скорее всего, травма шейных позвонков, не более того. Она открыла глаза:

– Джон?

– Все будет хорошо, Лиза. Держись. Скоро кто-нибудь придет на помощь. – И действительно, к ним приближались полицейские машины, офицеры вбегали на площадь. Ребус оторвал взгляд от машины, ища Чамберса.

– Там! – Это судья, выйдя из машины, показывал куда-то наверх. Ребус проследил за его рукой и увидел, что он показывает на лестницу Национальной галереи. Чамберс уже добрался до верхней ступеньки.

– Чамберс! – заорал Ребус. – Чамберс!

Но тот уже скрылся из виду. Ребус ринулся вверх по ступенькам, чувствуя, словно у него за спиной вдруг выросли крылья. Словно его тело вдруг потеряло вес. Он взлетел по лестнице и ворвался в здание через ближайшую дверь. Женщина в форме, по-видимому сотрудник галереи, лежала на полу вестибюля. Над ней склонился какой-то мужчина. Он показывал в сторону залов галереи:

– Он побежал внутрь!

Куда бы ни побежал Чамберс, Ребус помчался бы за ним. Хоть на край света.

Он бежал, бежал и бежал.

Так, как он когда-то убегал от отца, карабкаясь по ступенькам на чердак, в надежде спрятаться там. Но это ему никогда не удавалось. Даже если ему удавалось спрятаться на чердаке и просидеть там весь день и полночи, голод или жажда заставляли его спуститься вниз. А там его уже ждали они.

Нога болит. Он порезался. У него горит лицо. Теплая струйка крови стекает по подбородку и шее. И он бежит.

Но не все было так уж плохо в его детстве. Он помнит, как мать аккуратно выстригала волосы в носу отца. «Длинные волосы в носу – это так неприлично». Он ведь ни в чем не виноват, верно? Родители хотели дочку; им не нужен был сын. Мать одевала его во все розовое; девчоночьи цвета, девчоночьи платьица. Потом рисовала его портрет – с длинными золотыми кудрями, перенося его образ на свои картины, на свои пейзажи. Маленькая девочка бежит вдоль берега реки. С бантиками в волосах. Бежит.

Мимо одного охранника, потом мимо другого, расталкивая их. Где-то звенит сигнализация. Может, просто воображение разыгралось. Все эти картины. Откуда они? Через дверь, направо, потом еще через одну дверь.

Они держали его дома. Ни в одной школе не могли научить тому, чему могли научить они. Домашнее образование. Домашнее воспитание. Бывали вечера, когда его отец, являясь домой пьяным, сшибал со стен материны полотна и танцевал на них: «Искусство! К черту искусство!» Он топтал ее картины, тихонько хихикая, а она сидела, спрятав лицо в ладонях, и плакала, а потом бросалась к себе в комнату и запирала дверь. В эти ночи пьяный отец вваливался к нему в комнату. Просто чтобы поцеловать на ночь. Сладковатый запах алкоголя изо рта. А за поцелуем следовало то, другое. Страшное. «Открой широко ротик, как велит тебе дантист». Боже, как это больно. Его палец… Язык… Широко, до боли открыть рот… Но еще хуже были эти ужасные звуки: глухое хрюканье, громкое сопение. А потом он делал вид, что это всего лишь игра, вот и все. И чтобы доказать это, отец наклонялся и несильно кусал его за живот, рыча, как медведь. И говорил со смешком: «Видишь? Это просто игра, правда?»

Нет, никакая это не игра. Не игра. Бежать. На чердак. В сад, за сарай, где полно осиных гнезд. Даже их укусы были менее болезненными, чем отцовские. Знала ли об этом его мать? Конечно, знала. Однажды, когда он попытался рассказать ей стыдливым шепотом, она отказалась его слушать: «Нет, твой отец тут ни при чем, ты все выдумываешь, Малькольм». Но ее картины стали более жестокими: поля теперь были пурпурно-черными, вода – кроваво-красной. Люди на берегу, написанные белой краской, стали похожими на скелеты, на бледные привидения.

Ему так долго удавалось прятать это в себе. Но потом, в один прекрасный день, она вернулась к нему. И он опять стал «ею», не в силах сопротивляться ей, ее потребности в… Нет, не в мести, это нельзя было назвать местью. Это было гораздо глубже, чем месть. Это была неутолимая жажда без имени и без названия. Огромная и бесформенная. Это было его предназначение. О да, предназначение.

Сначала сюда, потом туда. Люди в галерее торопятся к нему навстречу. По-прежнему звенит сигнализация. Что-то побрякивает у него в голове, словно детская погремушка. Шш-шш. Шш-шш. Эти картины, мимо которых он пробегает, они просто смешны. Длинные волосы в носу, Джонни. Ни одной так и не удалось сымитировать реальную жизнь, не говоря уж о том, что таится за ее фасадом. Ни одной не удалось отразить мысли ни единого человеческого существа на земле, мысли пещерного троглодита. Но потом он распахивает другую дверь, и все разом меняется. Зал темноты и мрачных теней, черепов и хмурых бескровных лиц. Да, все именно так. Веласкес, Эль Греко, испанские живописцы. Черепа и тени. О, Веласкес.

Почему его мать не научилась писать такие картины? Когда они умерли. (Вместе, в постели. Из-за утечки газа. В полиции сказали, что ребенку повезло, что он остался жив. Повезло, что окно в его комнате было чуть приоткрыто.) Когда они умерли, он забрал из дому только ее картины, все до единой.

«Просто игра».

«Длинные волосы в носу, Джонни». Она подстригала волосы в его носу, пока он спал. Как он молил ее, молил одними глазами, чтобы она воткнула ножницы ему в горло. Она была так осторожна. Чик. Так нежна и осторожна. Чик. Ребенку повезло.

Что они могли знать?

Ребус поднялся по лестнице, прошел через книжный магазин. За ним следовали офицеры полиции. Он дал им знак рассеяться. Все выходы перекрыты. Но он предупредил их, чтобы они соблюдали дистанцию.

Малькольма Чамберса должен был взять он, и никто другой.

Первая галерея была просторной, с красными стенами. Охранник показал ему на дверной проем направо, и Ребус устремился туда. У самой двери висела картина, на которой был изображен обезглавленный труп, весь в крови. Ребус мрачно улыбнулся: эта картина предельно точно отражала его мысли. На оранжевом ковре засохли бурые пятна крови. Но даже без этих следов он без труда определил бы, куда направился Чамберс. Туристы и служители галереи расступались перед ним, показывая дорогу. Его сопровождал неистовый рев сигнализации. Его ноги снова стали свинцовыми, а сердце стучало так громко, что ему казалось, будто все окружающие слышат стук.

Он повернул направо, попав из маленького углового зала в длинную галерею, с противоположной стороны которой находились массивные деревянные двери со стеклянными вставками. Возле этих дверей стоял еще один служитель, держа на весу изрезанную руку. На одной из дверей был заметен кровавый отпечаток. Ребус остановился и заглянул в зал.

В дальнем углу зала, скорчившись, сидел Оборотень. Прямо над его головой висела картина, изображавшая какого-то монаха в плаще с капюшоном. Лицо монаха было скрыто тенью, падавшей от капюшона. Наверное, он молился. В руках он держал череп. По черепу стекала кровь.

Ребус толкнул дверь и вошел в зал. Рядом с этой картиной висела другая, изображавшая Деву Марию. Звезды окружали нимбом ее голову. На месте лица Богоматери была прорезана большая дыра. Фигура, застывшая под картинами, была безмолвна и неподвижна. Ребус сделал несколько шагов вперед. Он бросил взгляд налево и увидел на противоположной стене портреты каких-то знатных особ с несчастными лицами. И у них были для этого все основания: полотна были исполосованы так, что головы были практически отсечены от тел. Теперь он подошел совсем близко. Достаточно близко для того, чтобы разглядеть, что Малькольм сидит рядом с картиной Веласкеса «Непорочное зачатие». Ребус снова улыбнулся: действительно непорочное, ничего не скажешь.

И тут Малькольм Чамберс резко вскинул голову. Его глаза были холодны, лицо изрезано осколками ветрового стекла «БМВ». Когда он заговорил, его голос прозвучал безжизненно и устало:

– Инспектор Ребус.

Ребус кивнул, хотя это и не был вопрос.

– Я часто задаю себе вопрос, – заговорил Чамберс, – почему моя мать никогда не приводила меня сюда? Не помню, чтобы меня вообще куда-нибудь водили. Может, только в Музей мадам Тюссо [29]. А вы были в Музее мадам Тюссо, инспектор? Мне очень нравится комната ужасов. Моя мать туда даже не заходила. – Он засмеялся и оперся на низкое заграждение, пытаясь встать на ноги. – Мне не следовало резать эти картины, правда? Наверняка они бесценны. Какая глупость, если разобраться. В конце концов, это всего лишь картины. Почему картины непременно должны быть бесценными?

Ребус протянул руку, чтобы помочь ему подняться. И в тот самый момент он снова увидел портреты. Исполосованные портреты. Не изорванные, а именно исполосованные. Словно рука того служителя. Исцарапанные не человеческой рукой, а каким-то инструментом.

Слишком поздно. Маленький кухонный ножик в руке Чамберса уже вспарывал рубашку Ребуса. Чамберс, вскочив на ноги, теснил его назад, к портретам на дальней стене. Его безумие придало ему сил. Ребус зацепился ногой за низкое ограждение и, качнувшись, стукнулся затылком о стену. Правой рукой он сжимал рукоять ножа, царапавшего ему живот, схватив руку Чамберса и не давая лезвию проникнуть глубже. Он поднял колено и двинул Чамберсу в пах, а левой рукой зажал ему нос. Чамберс взвыл и слегка ослабил хватку. Ребус выкручивал ему кисть, надеясь заставить бросить нож, но пальцы Чамберса будто окостенели на рукоятке.

Ребус сумел оттолкнуться от стены, и противники теперь боролись на равных, стремясь овладеть ножом. Чамберс выл и плакал; от этих звуков Ребуса пробирала дрожь, хотя он и не собирался сдаваться. У него было ощущение, будто он борется с самою тьмой. Мрачные образы вихрем проносились в его голове: битком набитые вагоны метро, нищие, насильники детей, пустые лица, панки, сутенеры – словно все, что он видел в Лондоне, все, что он пережил здесь, накрыло его с головой гигантской волной. Он не осмеливался заглянуть в лицо Чамберсу, опасаясь, что маска безумия заставит его содрогнуться. Они кружились в смертельном танце так стремительно, что картины на стенах слились в неразличимые сине-серо-черные пятна. Ребус чувствовал, что теряет силы, а Чамберс, наоборот, входил в раж. Да, Ребуса постепенно охватывала усталость, у него кружилась голова, зал бешено вращался, по животу разливалась тупая боль.

Нож, который движется так проворно, с такой пугающей силой – силой, которой Ребус больше не может противостоять. Лишь теперь он осмеливается взглянуть в лицо Чамберсу: глаза вытаращены, подбородок выпячен, губы вызывающе сжаты. Лицо отражает больше, чем просто вызов, больше, чем безумие. Оно принадлежит человеку, бесповоротно решившему пойти до конца. Внезапно Чамберс ловко вырывает руку с ножом из крепкого захвата Ребуса, резко отталкивает его от себя, выпрямляется и обрушивается на него, тяжелый, как глыба, пока Ребус, пятясь, не ударяется спиной о стену, раздавленный телом Чамберса. Это похоже на любовное объятие. Их тела так близки. Чамберс очень тяжел; его щека почти соприкасается с щекой Ребуса. Наконец Ребус, переведя дыхание, отпихивает его. Чамберс отступает, пошатываясь, на середину зала. Из его груди торчит нож, вонзенный по самую рукоятку. Он наклоняет голову и взглядывает вниз; из углов его рта капает темная кровь. Он прикасается к рукоятке ножа. Потом поднимает глаза на Ребуса и улыбается заискивающей улыбкой.

– Так… неприлично. – И с этими словами он обрушивается на колени, а затем падает лицом вперед. Голова с глухим стуком ударяется о ковер. И остается недвижим.

Ребус тяжело дышит. Он отлепляется от стены, подходит к телу, лежащему посредине зала, и носком ботинка переворачивает его на бок. Лицо Чамберса безмятежно, несмотря на следы крови. Ребус прикасается пальцами к собственной рубашке: они влажные от крови. Но это не имеет значения. Важно то, что Оборотень оказался человеком, простым смертным. И вот теперь он умер. Ребус мог бы этим воспользоваться: на мгновение ухватиться за рукоятку и выглядеть победителем Оборотня. Но он не хочет этого делать. Когда они вытащат нож и снимут с него отпечатки пальцев, то обнаружат только отпечатки Чамберса. Никто не придаст этому значения. Такие, как Флайт, все равно будут уверены, что это он убил его. Но Ребус не убивал Оборотня, и теперь он теряется в догадках, что же на самом деле убило его: трусость? Чувство вины? Или что-то другое, гораздо более глубокое и необъяснимое?

«Так… неприлично». Что за непонятный некролог?

– Джон?

Это был голос Флайта. Из-за его спины выглядывали два вооруженных офицера полиции.

– Серебряные пули не понадобятся, Джордж, – пробормотал Ребус.

Он стоял в окружении бессмертных произведений искусства (нанесенный им ущерб будет исчисляться миллионами фунтов стерлингов), оглушенный воем сигнализации, думая о том, что движение в Центральном Лондоне будет парализовано до тех пор, пока не откроют Трафальгарскую площадь.

– Я же говорил, что это будет нетрудно, – сказал он.

С Лизой Фрейзер вроде все обошлось. Шок, пара синяков, небольшая травма шейных позвонков. В больнице решили оставить ее на ночь – на всякий случай. Врачи и Ребусу предложили остаться, но он отказался. Ему дали обезболивающее и наложили швы на живот, уверив его, что рана неглубокая, но лучше перестраховаться. Швы накладывали толстой ниткой черного цвета.

К тому времени, как он добрался до двухэтажного дома Чамберса в Айлингтоне, там уже было полно полицейских, судмедэкспертов, фотографов, сопровождаемых, как это всегда бывает, свитой ассистентов. Ждавшим снаружи репортерам не терпелось услышать заявление; некоторые узнали Ребуса по той импровизированной пресс-конференции у дома на Копперплейт-стрит. Но Ребус, растолкав их, направился прямо к логову Оборотня.

– Джон, как ты? – встретил его вопросом Джордж Флайт. Он был явно выбит из колеи происшедшими событиями.

Ребус улыбнулся:

– Нормально, Джордж. Что вы нашли?

Они стояли в холле. Флайт кивнул в сторону одной из комнат.

– Ты не поверишь, – сказал он, – я сам до сих пор не могу поверить. – От него слегка попахивало виски. Не иначе как он уже начал праздновать.

Ребус вошел в комнату. Там суетились судмедэксперты и фотографы. Какой-то высоченный тип поднялся из-за дивана и посмотрел на Ребуса. Это был Филип Казнс. Он улыбнулся и приветственно кивнул. Рядом с ним стояла Изабель Пенни со своим неизменным альбомом в руках. Но Ребус заметил, что она не рисует; на ее лице не было и тени оживления. Оказывается, ее тоже можно вывести из состояния равновесия.

Зрелище и вправду было чудовищное. Хуже всего был запах. Отвратительный запах и мерное жужжание мух. На одной стене висели картины – очень грубые, безвкусные работы (даже по мнению Ребуса, который не очень в этом разбирался). Они были изодраны в клочки, разбросанные по всему полу. А противоположную стену сплошь покрывали граффити, словно какую-нибудь многоэтажку в Черчилл-Эстейт. Бессмысленный набор фраз: К ЧЕРТУ ИСКУССТВО, ДА ЗДРАВСТВУЮТ БЕДНЫЕ, СМЕРТЬ СВИНЬЯМ. Бред сумасшедшего.

За диваном было обнаружено два тела, третье лежало под столом. Казалось, Чамберс предпринял вялую попытку не столько спрятать их, сколько убрать с глаз долой. Ковер и стены были забрызганы кровью; Ребус определил по запаху, что одно из трех тел пролежало здесь не меньше недели. Сейчас, когда уже все кончено, с этим проще смириться. Но не так-то просто ответить на вопрос: почему? Этот вопрос не давал покоя Флайту.

– Я никак не могу понять его мотив, Джон. Ведь у Чамберса было все. Что ему, черт возьми, понадобилось?… Почему он просто не…

Они стояли в гостиной. Гостиная была чиста и безупречна, как, впрочем, и остальная часть дома. Только та жуткая комната, тот потайной уголок. Если не считать его, дом ничем не отличался от любого другого дома преуспевающего юриста, корпящего за столом над своими книгами, бумагами, компьютерными файлами.

Но Ребуса, честно признаться, мотивы Чамберса по-настоящему не беспокоили. Все равно им никогда не понять, почему он это делал. Он пожал плечами.

– Погоди, пока напечатают его биографию, Джордж, – сказал он, – может, тогда ты найдешь ответ.

Или спроси психолога, добавил он про себя. Он не сомневался в том, что у психологов появятся сотни теорий.

Но Флайт недоверчиво качал головой, потирая лоб, щеки и шею. Он все еще не мог смириться с тем, что все кончено. Ребус дотронулся до его руки. Их глаза встретились. Ребус медленно кивнул и подмигнул ему:

– Жаль, что тебя не было в том «ягуаре», Джордж. Это было потрясающе!

Флайт заставил себя улыбнуться.

– Расскажи это судье, – сказал он. – Расскажи это судье.

В тот вечер Ребус ужинал в доме Джорджа Флайта. Ужин приготовила его жена, Марион. В конце концов осуществилась их мечта поужинать вместе, хотя повод был достаточно мрачный. Некоторое оживление в атмосферу внесло только интервью с каким-то историком-искусствоведом в вечерних новостях. Он говорил об ущербе, причиненном Испанскому залу Национальной галереи:

– Такой громадный ущерб… акт бессмысленного вандализма… бесценные работы… непоправимый вред… тысячи фунтов… наследие.

– Та-та-та, – презрительно передразнил Флайт. – Надеюсь, половину картин можно залатать. Что он несет? Хренота какая-то.

– Джордж!

– Прости, Марион, – примирительно ответил Флайт. Он бросил украдкой взгляд в сторону Ребуса, и тот подмигнул ему.

Позже, когда она отправилась спать, мужчины сели рядом, чтобы выпить по последнему стаканчику бренди.

– Я решил подать в отставку, – сказал Флайт. – Марион мне прямо плешь проела. Да и здоровье уже не то, что раньше.

– Ты ведь это несерьезно, верно?

Но Флайт покачал головой:

– Нет, ничего подобного. Есть одно охранное агентство, мне предложили там место. Платят больше, рабочий день с девяти до пяти. Ну, ты сам знаешь.

Ребус кивнул. Он знавал некоторых своих коллег, настоящих профессионалов, которых, словно мотыльков на свет, влекло в охранные агентства и подобные заведения. Он осушил свой стакан.

– Когда ты уезжаешь? – спросил Флайт.

– Думаю, завтра. Но я вернусь, когда потребуются мои показания.

Флайт кивнул:

– В следующий раз, когда ты приедешь, мы приготовим тебе отдельную спальню.

– Спасибо, Джордж. – Ребус поднялся на ноги.

– Я отвезу тебя в отель, – сказал Флайт. Но Ребус покачал головой.

– Вызови мне такси, – решительно сказал он. – Не хочу, чтобы тебя арестовали за вождение в нетрезвом состоянии. Подумай, как это отразится на твоей пенсии.

Флайт уставился в стакан из-под бренди.

– Пожалуй, ты прав, – согласился он. – Ладно, такси так такси. – Он сунул руку в карман. – Кстати, у меня для тебя маленький подарок.

Он протянул сжатый кулак, и Ребус подставил раскрытую ладонь. В его руку упал листок бумаги. Ребус развернул листок. Это был адрес. Ребус взглянул на Флайта и понимающе кивнул:

– Спасибо, Джордж.

– Только чур без рукоприкладства, ладно, Джон?

– Ладно, – согласился Ребус.

Семья

Той ночью он спал как убитый, но в шесть утра проснулся и тут же сел на постели. Живот горел нестерпимо, словно он только что хватил стопку неразбавленного спирта. Врачи запретили ему пить. Вчера вечером он выпил всего один бокал вина и пару стаканов бренди. Он потер живот, пытаясь таким образом снять боль, потом проглотил пару обезболивающих таблеток, запив их водой из-под крана, и принялся одеваться.

Сонному водителю такси не терпелось поделиться впечатлениями о вчерашнем событии:

– Я тогда как раз был на Уайтхолл [30]. Да, точно. Час с четвертью проторчал в пробке, пока не открыли движение. Час с четвертью, блин. Погони я не видел, но слышал весь этот чертов шум.

Всю дорогу Ребус не проронил ни слова. Наконец добрались до многоэтажного дома в районе Бетнал-Грин. Заплатив по счетчику, Ребус заглянул в листок, который ему дал Флайт. Все правильно: дом номер сорок шесть, четвертый этаж, квартира номер шесть. В лифте воняло уксусом. Из скомканного бумажного пакета, валявшегося в углу, выползала какая-то тестообразная масса. Флайт был прав: без надежной сети стукачей в этом городе пропадешь. С их помощью можно быстро раздобыть любые сведения; но те же самые сведения вполне могут стать доступными преступникам, поскольку у тех тоже есть свои каналы. Ребусу оставалось надеяться, что он не опоздает.

Выйдя из лифта, он быстро пересек небольшую площадку и, подойдя к двери квартиры, возле которой стояли две пустые бутылки из-под молока, подобрал одну бутылку и заторопился обратно к кабине. В тот момент, когда двери начали со скрежетом закрываться, он вставил бутылку в щель. Двери застопорились. Лифт стоял на месте.

Если потребуется быстро уносить ноги, лучше предусмотреть это заранее.

Ребус прошел по узкому коридору к квартире номер шесть и, упершись спиною в стену, с силой ударил дверь ногой. Дверь распахнулась, и он вошел в душную прихожую. Еще одна дверь, еще один удар ногой, и он увидел Кенни Уоткиса.

Уоткис спал на матрасе, валявшемся на полу. Разбуженный Ребусом, он вскочил на ноги. Из одежды на нем были только трусы. Сообразив, кто стоит перед ним, он откинул волосы со лба.

– Б-боже, – пробормотал он дрожащим голосом, – вы что здесь делаете?

– Привет, Кенни, – сказал Ребус, входя в комнату, – я хотел немного с тобой поболтать.

– О чем?

Похоже, Кенни не столько испугало то, что кто-то вломился к нему в квартиру в половине седьмого утра. Зато он явно был испуган тем, кто это сделал и почему.

– О дяде Томми.

– О дяде Томми? – Кенни неуверенно улыбнулся. Подойдя к матрасу, он принялся натягивать изорванные джинсы. – А что с ним?

– Чего ты боишься, Кенни? Почему ты прячешься?

– Прячусь? – Снова эта улыбочка. – Кто сказал, что я прячусь?

Ребус покачал головой и сочувственно улыбнулся:

– Мне тебя жаль, Кенни, правда, искренне жаль. Я знавал сотни таких, как ты. Одни амбиции при полном отсутствии мозгов. Бессмысленный треп, и больше ничего. Я всего неделю в Лондоне и уже знаю, как тебя найти, когда ты мне нужен. Неужели ты думаешь, что Томми это не удастся? Может, ты надеешься, что он успокоится? Нет, он собирается размазать твои мозги по стенке.

– Не мелите ерунды. – Натянув штаны и черную майку, Кенни попытался напустить на себя уверенный вид. Но его выдавали глаза; это были глаза затравленного, загнанного в угол зверя.

Ребус решил облегчить ему жизнь. Он сунул руку в карман и, достав оттуда пачку сигарет, предложил ему закурить, а потом закурил сам. Он снова потер живот. Господи, как больно. Не дай бог, швы разошлись.

– Ты ведь его надувал, верно? – как бы между прочим проговорил Ребус. – Он торговал краденым, а ты был его курьером. Но ты ведь тоже снимал сливки, верно? С каждым разом ты брал все больше и больше, а он об этом ничего не знал. Зачем тебе это было нужно? Копил на квартиру в Докландс? Хотел открыть собственное дело? Может, ты слегка пожадничал, я не знаю. Но Томми начал что-то подозревать. Ты был в суде в тот день, потому что тебе хотелось, чтобы его упрятали за решетку. Только это могло тебя спасти. А когда Томми отпустили, ты еще раз попытался навешать ему лапшу на уши, вопя на галерее. Но время работало против тебя – твои делишки вот-вот должны были выплыть наружу. А когда ты узнал, что дело закрыто… В общем, ты понял, что тебе крышка. И решил убежать. Но, откровенно говоря, Кенни, тебе не удалось убежать далеко.

– А вам-то что до этого? – огрызнулся Кенни. Однако за его раздражением скрывался страх. Ребус был здесь ни при чем – ведь он в игре не участвовал.

– А вот что, – размеренно проговорил Ребус, – держись подальше от Сэмми. Не подходи к ней, даже не пытайся с ней заговорить. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это сесть на поезд, или на автобус, или на что там еще и как можно быстрее убраться из Лондона. Не волнуйся, рано или поздно мы возьмем Томми. Тогда, возможно, ты сможешь вернуться. – Он снова сунул руку в карман и достал оттуда скомканные десять фунтов. Отсчитав четыре фунта, он швырнул их на матрас. – Я предлагаю тебе билет в один конец и настоятельно рекомендую уехать, не мешкая, прямо сейчас.

– А вы меня не обманываете? – недоверчиво спросил Кенни.

– Зачем мне это нужно?

Кенни улыбнулся, на этот раз более уверенно. Посмотрел на деньги.

– Это просто семейные разборки, Ребус, только и всего. Я могу сам о себе позаботиться.

– Неужели? – Ребус покачал головой, оглядывая комнату с отстающими от стен обоями, заколоченным досками окном и единственным матрасом на полу, покрытым скомканной простыней. – Да уж, ничего не скажешь. – Он повернулся, собираясь уйти.

– А знаете, ведь не только я был в этом замешан.

Ребус остановился, но оборачиваться не стал.

– Что? – спросил он, стараясь не проявлять большой заинтересованности.

– Здесь был замешан один легавый. Он тоже входил в долю.

Ребус затаил дыхание. Нужно ли ему об этом знать? Хочет ли он об этом знать? Но Кенни Уоткис не оставил ему выбора.

– Один детектив по имени Лэм, – сказал он.

Ребус тихо выдохнул, но ничего не сказал, и на его лице ничего не отразилось. Он вышел из квартиры, войдя в лифт, отбросил носком ботинка бутылку из-под молока и нажал на кнопку. Лифт медленно, со скрипом поехал вниз.

На улице он помедлил, затушил сигарету и снова принялся растирать живот. Как глупо, что он не догадался захватить с собой пару таблеток. Краем глаза он заметил, что на автостоянке стоит микроавтобус без номера. На передних сиденьях застыли двое с неподвижными лицами. Шесть сорок пять утра. Что они тут забыли? Возможно, они просто собираются на работу, вот и все. Так ведь?

На самом деле Ребус чертовски хорошо знал, зачем они здесь. И теперь у него был выбор. Он мог пройти мимо или же попытаться остановить их. Поколебавшись минуту-другую, он представил себе лицо Саманты и вразвалочку подошел к микроавтобусу. Так как сидящие внутри по-прежнему не обращали на него внимания, он громко постучал в стекло со стороны пассажира. Пассажир взглянул на него с нескрываемой враждебностью, но, увидев, что Ребуса это ничуть не обескуражило, опустил окно:

– Чего?

Ребус сунул ему под нос свое удостоверение.

– Полиция, – рявкнул Ребус, – а теперь валите отсюда. И передайте Томми Уоткису, что мы установили круглосуточное наблюдение за его племянничком. Если с ним что-то случится, мы будем знать, кого нам следует искать. – Ребус сделал шаг назад и внимательно посмотрел на человека, сидящего в машине. – Ты все запомнил или на всякий случай запишешь?

Пассажир что-то проворчал сквозь зубы, поднимая стекло. Водитель уже заводил мотор. Когда они отъезжали, Ребус с наслаждением пнул ногой в бок микроавтобуса. Может, Кенни уедет, а может, решит остаться. Это его дело. Ребус дал ему шанс и решил, что умывает руки.

– Словно Понтий Пилат, – пробормотал он себе под нос, направляясь в сторону основной дороги.

Стоя у фонарного столба в ожидании какого-нибудь транспорта, он увидел, как из дома вышел Кенни Уоткис с вещевым мешком через плечо и, оглянувшись по сторонам, припустил куда-то в подворотню. Ребус удовлетворенно кивнул.

– Вот хороший мальчик, – проговорил он.

В это время рядом с ним резко затормозило такси.

– Повезло тебе, приятель, – сказал ему водитель, – у меня только-только смена началась.

Ребус забрался в такси и, назвав свой отель, откинулся на сиденье, наслаждаясь видом из окна в этот ранний час. Как выяснилось, водитель тоже был в курсе вчерашних событий.

– Эй, приятель, – сказал он, – слышал, что творилось вчера на Трафальгарской площади? Я полтора часа в пробке простоял. Я, конечно, за соблюдение закона и все такое, но нельзя же так, как ты считаешь, а?

Джон Ребус покачал головой и рассмеялся.

На кровати, рядом с портфелем и пакетом с книгами, лежал собранный чемодан. Ребус укладывал в спортивную сумку последние вещи, когда в дверь тихо постучали.

– Войдите.

И она вошла. На ней был нелепый пластиковый фиксирующий воротник, и она неловко улыбалась:

– Глупо, правда? Врачи говорят, что я должна несколько дней носить эту штуку. Но я… – Она заметила сложенные вещи. – Ты что, уже уезжаешь?

Ребус кивнул:

– Я приехал сюда помочь расследовать дело Оборотня. Теперь, когда с ним покончено…

– А как же мы?

Он заглянул ей в лицо.

– А как же мы? – Она опустила глаза. – Хороший вопрос, Лиза. Ты солгала мне. Ты вовсе не пыталась помочь. Тебе нужно было написать твой чертов диплом.

– Мне очень жаль, – проговорила она.

– Мне тоже. Конечно, я могу понять, почему ты так поступила, почему решила, что должна так поступить. Я действительно могу это понять. Но от этого не легче.

Она выпрямилась и кивнула головой.

– Согласна, – сказала она. – Итак, инспектор Ребус, если вы уверены, что я использовала вас, то почему же я тогда явилась сюда прямо из больницы, как вы думаете, а?

Он рывком застегнул «молнию» на сумке. Еще один хороший вопрос.

– Потому что я тебя раскусил, – ответил он.

– Нет, – возразила Лиза, – рано или поздно это должно было случиться. Попробуй угадать еще раз.

Он пожал плечами.

– О, – разочарованно протянула она, – я думала, ты сам мне скажешь. Потому что я не уверена…

Он повернулся к ней и увидел, что она улыбается. Она выглядела так комично в своем воротнике, что он не выдержал и улыбнулся в ответ. А когда она подошла поближе, крепко обнял ее.

– Ох! – вскрикнула она. – Не так сильно, Джон.

Он немного ослабил хватку, но не выпустил ее из объятий. Ребус почувствовал, что слегка раскис; наверное, из-за этих обезболивающих таблеток.

– Как бы там ни было, – сказал он наконец, – от тебя было мало толку.

Она отодвинулась от него. В его глазах мелькнул лукавый огонек.

– Что ты имеешь в виду?

– То, о чем мы говорили в ресторане. Все эти твои карточки… нереализованные амбиции… жертвы, стоящие выше на социальной лестнице… нежелание открытых конфликтов… – Он поскреб подбородок. – Ни одна из твоих характеристик не соответствует Малькольму Чамберсу.

– Я бы так не сказала. Нам надо еще изучить его семейную жизнь, его прошлое… – проговорила она уязвленным тоном. – И я была права насчет шизофрении.

– Так ты по-прежнему корпишь над своим дипломом?

Она попыталась кивнуть; это было нелегко.

– Конечно, – сказала она. – Что касается Чамберса, тут еще непочатый край работы, можешь мне поверить. Надо покопаться в его прошлом. Наверняка найдутся мотивы.

– Ладно, дай мне знать, если удастся что-то выяснить.

– Джон, говорил ли он что-нибудь перед смертью?

Ребус улыбнулся.

– Ничего особенного, – ответил он. – Ничего особенного.

После того как она ушла, заверив, что непременно будет писать и звонить, а по выходным навещать его в Эдинбурге, он подхватил сумки и спустился в вестибюль. У стойки портье стоял Джордж Флайт, заполняя какие-то формы. Ребус положил на стойку ключ от номера.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, во что мне обошелся этот отель? – осведомился Флайт, не поднимая глаз. – В следующий раз остановишься у меня, честное слово. – Он посмотрел на Ребуса. – И все-таки я думаю, ты заслужил его.

Покончив с формами, он вручил их портье, который пробежал их глазами и кивнул, подтвердив, что все в порядке.

– Вы знаете, по какому адресу их отослать, – бросил ему Флайт, направляясь вместе с Ребусом к выходу.

– Черт, никак не соберусь починить этот дурацкий замок, – проворчал он, захлопывая багажник с вещами Ребуса. – Так куда мы едем? На Кингз-Кросс?

Ребус кивнул.

– Только сделаем небольшой крюк, – проговорил он.

Крюк оказался, по мнению Флайта, не таким уж небольшим. Они остановились напротив квартиры Роны на Гидеон-Парк. Флайт поставил машину на стояночный тормоз.

– Зайдешь? – спросил он.

Ребус подумывал об этом, но решительно покачал головой. Что он скажет Сэмми? Ничего утешительного. Если он скажет, что видел Кенни, она, чего доброго, обвинит его в том, что он спугнул ее дружка. Нет, лучше оставить все как есть.

– Джордж, может, попросишь кого-нибудь зайти к ним и сказать, что Кенни уехал из Лондона? Надо непременно подчеркнуть, что он жив-здоров, что с ним ничего не случилось. Я хочу, чтобы она побыстрее о нем забыла.

Флайт задумчиво кивал.

– Я сам это сделаю, – сказал он. – Ты его уже видел?

– Да, этим утром.

– И?…

– И я прибыл как раз вовремя. Думаю, что теперь все будет в порядке.

Флайт заглянул ему в лицо:

– Хочется верить.

– И еще…

– Да?

– Кенни сказал мне, что один из ваших людей замешан в грязных делишках. Этот вахлак с ангельским личиком.

– Лэм?

– Вот именно. Если верить Кенни, Томми ему отстегивал.

Флайт некоторое время молчал, надув губы.

– Возможно, – тихо произнес он. – Не беспокойся, Джон. Я об этом позабочусь.

Ребус промолчал. Он не отрываясь смотрел на окна квартиры Роны в надежде, что Сэмми подойдет к окну и увидит его. Точнее, что он сможет ее увидеть. Но дома никого не было – похоже, леди отбыли на встречу с каким-нибудь Тимом, Тони, Грэмом или Беном.

И ему до этого нет никакого дела.

– Поехали, – сказал он.

И Флайт отвез его на вокзал Кингз-Кросс. Они ехали по улицам, ничем не отличавшимся от улиц в любом другом городе: старинным и современным, дышащим завистью и возбуждением. И злом. Возможно, этого зла не так уж и много. Но оно вполне ощутимо. И непреходяще. Слава богу, оно затронуло всего несколько жизней, подумал Ребус. Слава богу, что его друзья и близкие не пострадали. Слава богу, он едет домой.

– О чем ты думаешь? – спросил Флайт, остановившись на красный сигнал светофора.

– Так, ни о чем, – ответил Ребус.

Он по-прежнему ни о чем не думал, садясь в поезд с кипой газет и журналов. Когда поезд тронулся, напротив него плюхнулся какой-то юнец и тут же выставил на столик четыре здоровенные банки крепкого пива. Жесткий взгляд и коротко остриженные волосы. Он гневно сверкнул глазами в сторону Ребуса и включил плеер. Музыка была такой громкой, что Ребус даже разбирал слова. В руке юнца был зажат билет до Эдинбурга. Юнец положил билет на стол и, потянув за колечко, открыл первую банку. Ребус устало покачал головой и улыбнулся. Гори все синим пламенем. А когда поезд набрал ход, он, поймав его ритм, принялся повторять про себя под мерный перестук колес:

ПТНФ

ПТНФ

ПТНФ

ПТНФ

ПТНФ

ПТНФ

И так до самого дома.

Примечания

1

«Шотландцы, пролившие свою кровь» – патриотическая песня шотландцев на слова Р. Бернса.

2

Лотиан – один из девяти административных районов Шотландии; столица Лотиана – Эдинбург

3

Здесь: способ совершения преступления (лат.)

4

Джок – пренебрежительное прозвище шотландцев у англичан

5

Лэм (lamb) – ягненок (англ.)

6

Арсенал – английская футбольная команда

7

«Вулф» (wolf) – волк (англ.)

8

«Килмор» (kill more) – убить еще раз, совершить новое убийство

9

Ноттинг Хилл, Ладброук-Гроув – районы Лондона

10

Лотарио – жестокий соблазнитель, обманывающий женщин; по имени юного героя пьесы британского поэта и драматурга XVIII в. Николаса Ро «Честный кающийся грешник»

11

Солиситор – адвокат низшего ранга, дающий советы клиенту, подготавливающий дела для барристера и выступающий только в судах низшей инстанции

12

Королевский адвокат – высшее адвокатское звание; присваивается королевской грамотой по рекомендации лорда-канцлера

13

Консерваторы – члены английской политической партии, сложившейся в XVII–XIX вв.

14

Ковент-Гарден – главный лондонский оптовый рынок цветов и овощей (с 1661-го до 1974 г.); место средоточия разнообразных лавок и ресторанов, туристическая зона

15

Blackheath – букв, «черная степь» (англ.)

16

Специальный военно-воздушный полк – авиадесантное подразделение специального назначения; используется преимущественно для подавления волнений населения, особенно в Северной Ирландии

17

«Мраморы Элгина» – коллекция античных скульптур V в. до н. э. с Парфенона, в 1803 г. вывезенных из Афин по указанию британского посла в Константинополе лорда Элгина

18

«Хоксмур» – триллер английского писателя Питера Акройда (род. 1949), названный по имени главного героя – сыщика Скотленд-Ярда

19

Ханс Юрген Исенк (род. 1916 г.) – британский психолог, уроженец Германии

20

Бихевиоризм – ведущее направление американской психологии, в котором предметом изучения является не сознание, а поведение

21

«Король Лудд» – третья часть трилогии американского писателя Э. Синклера. Король Лудд – легендарный британский король

22

Хакни – один из спальных районов Лондона

23

Пул – род бильярдной игры

24

Игра слов: hackney – легкоупряжная порода лошадей; hackney-carriage – наемный экипаж (англ.)

25

Каледонец – шутливое наименование шотландцев (Каледония – латинское название северной части Британских островов)

26

Англо-шотландская уния 1707 г., объединившая Шотландию и Англию в единое королевство

27

Форт Нокс – хранилище золотого запаса США, штат Кентукки

28

«Пони» – двадцать пять фунтов стерлингов (разговорное выражение)

29

Музей мадам Тюссо – лондонский музей восковых фигур

30

Уайтхолл – улица в центральной части Лондона, на которой находятся некоторые важнейшие министерства и другие правительственные учреждения

Content

Иэн Рэнкин
Не на жизнь, а на смерть

Пролог

Комната ужасов

Подземка

Погоня за Оборотнем

Утка

Черчилл

Помни об этом, женщина

Галерея

Семья

Примечания