Лесев Игорь Николаевич

23

Посвящается моей матери Алисе Мирославовне

Глава 1

ПРОИСШЕСТВИЕ В АВТОБУСЕ

9 апреля. Воскресенье. 15.10

Автобус уже подошел к платформе. Я стоял на автовокзале городка Г. с большим красным дорожным рюкзаком и папкой, полной журналов. Меня провожала мама. Мне уже двадцать пять лет, Александр Македонский в этом возрасте покорил полмира, мой дед женился в двадцать два, а к двадцати пяти уже построил свой дом, а меня до сих пор провожает мама. И даже не потому, что я маменькин сынок (впрочем, и это тоже), но так заведено, такова традиция. Еще с семнадцати лет, когда я впервые поехал учиться в Столицу, мама каждый раз меня провожала.

Сегодня все было как обычно. Мы говорили ни о чем, в основном о жизни. Хотя странно, конечно, называть жизнь «ничем», но обычно разговаривают о ней, когда говорить больше не о чем. К нам подошел знакомый водитель (к слову, у нас все водители — знакомые, за восемь лет постоянных поездок и передач по-другому и быть не могло) и поздоровался. Когда водитель отошел, мама сказала, что он «самый лучший, потому что берет меньше всех за передачи». «Самый лучший водитель» постоянно называет меня по фамилии, и это меня страшно бесит. Не потому, что у меня какая-то страшная фамилия, нет, самая обычная, а потому, что делает он это громко, на весь автобус, и притом еще на своем идиотском украинском суржике. Вот и сейчас, подойдя к нам второй раз, он прогорланил на всю платформу:

— Лесков, у тэбэ есть билэт?

— Ага, есть.

— Я серьозно, многа народу, будэш стояты.

— Да есть у него билет, — вставила мама. (Мама постоянно и везде мой «адвокат». Будь я в школе, в больнице, университете или на работе, если рядом мама и кто-то обращается ко мне, в первую очередь отвечает всегда она. Даже удивительно, как я сейчас умудрился первым ответить.) — Нам без билета не положено. (Еще одна особенность моей мамы. Обо мне она всегда говорит во множественном числе, автоматически подразумевая и себя тоже.)

А в целом мама у меня, конечно, хорошая. Иногда, правда, утомляет ее постоянная опека, но делается это исключительно из любви. Вообще, в городках, подобных Г., для женщин весьма важны три вещи: кто твой ребенок, муж и в чем ты ходишь по разбитым грязным улочкам. Так как моя мама зимой купила дубленку и совсем недавно — новые белые сапоги («совсем недорого, такие в Столице стоят баснословных денег!»), с мужем развелась девять лет назад, а я являюсь в семье единственным ребенком, самым актуальным вопросом остается: кто же такой я? А я — всего лишь помощник народного депутата с жалким окладом в девятьсот гривен и живыми семисот пятьюдесятью тремя. Но благодаря моей маме весь Г. думает, что в Столице я чуть ли не на «ты» с министрами и их заместителями, а уж с простыми депутатами вообще каждый день пью на брудершафт. А то, что такая «важная особа», как я, в конце каждого месяца ест исключительно мивину и прочую китайскую дрянь и ко всему постоянно занимает деньги у своих друзей «до получки», — это уже не столь важно, и жителям Г. знать не обязательно. Иными словами, в моей маме погибает потрясающий пиар-менеджер.

Я с трудом впихнул свой рюкзак в переполненное багажное отделение, поцеловал маму и сел на свое место. Место в билете у меня указано второе, а поэтому можно будет в перерыве между чтением журналов смотреть на дорогу. Люди постепенно заполняли весь салон, оставались еще свободные места, но много билетов продано по всему маршруту следования автобуса, к тому же за пределами автовокзала на ближайшей остановке дежурила первая толпа безбилетников. В общем, воскресная пятичасовая толкучка гарантирована.

Мама потихоньку пошла домой вдоль дороги, по которой проследует автобус, а водитель все не спешил отправляться. Он постоянно на кого-то покрикивал, пытался всех рассадить, причем не согласно указанным местам в билетах, а по ведомому лишь ему одному шабашному принципу. Заработок у него и его напарника намечался хороший, вот он и суетился.

— Так, заходять тилькы з билэтамы. Я кажу — з билэтамы! Потим вси остальни! Шо у тэбе? Грошы потим. Зараз тилькы з билэтамы!

Я занял свое второе место, достал журнал «Кино» и стал читать статью о Натали Портман. Оказывается, Портман еврейка, кто бы мог подумать? У входной двери автобуса какие-то родственники провожали пару лет тридцати пяти. Шуму от них было не меньше, чем от самого водителя, поэтому читать дальше стало решительно невозможно. Я закрыл журнал и решил начать чтение после выезда за пределы Г., а пока уставился на удручающий фасад автовокзала и стал думать о завтрашнем собеседовании на работе. В это время меня окликнул водитель:

— Лесков, у тэбе якэ место?

Я вздрогнул. Никак не могу привыкнуть к тому, что этот дебил на весь автобус горланит мою фамилию.

— Второе.

— Пэрэсаджуйся на шостэ.

Я встал и механически пересел на ряд дальше. Тут же на мое место плюхнулась парочка, которую так шумно провожали. Только теперь я подумал, что не мешало бы возмутиться, какого черта я должен сидеть на худшем месте, когда у меня есть билет. Но тут я вспомнил слова мамы о «самом лучшем водителе» и решил не раздувать конфликта. Место уже занято, я сам добровольно пересел, а к тому же денег за передачи это мурло берет меньше остальных. В общем, с меня не убудет.

Наконец «Икарус» запыхтел, обдав провожающих смрадом, и тронулся в путь. Мы быстро нагнали мою маму, которая не спеша двигалась вдоль дороги домой, я помахал ей рукой и вновь принялся за Натали Портман. На первой остановке, еще в черте Г., в автобус набилось почти столько же людей, сколько на самом автовокзале.

К слову, удивительный народ украинцы. Будут пять часов трястись, стоя в духоте и вони, но зато сэкономят несколько гривен. Поразительно.

По мера приближения к Столице водитель подбирал все новых пассажиров и втиснуться в автобус становилось все сложнее. В салоне было душно, и мне представилось, что нахожусь я сейчас не в Европе, а где-то на горной пыльной дороге в Боливии, в окружении боливийских потных крестьян, которые без умолку что-то галдят и чем-то возмущаются. Честно говоря, не знаю, чьи крестьяне грязнее, наши или боливийские.

Через три часа автобус выбрался на нормальную южную трассу и уже чуть быстрее поехал в направлении Столицы. Мы опаздывали по графику минут на сорок. Постепенно темнело.

Вдруг в середине салона кто-то громко закричал. Раздались еще голоса:

— Водитель, стой!

— Стой!

— Остановите автобус! Парню плохо!

— Человек потерял сознание!

В салоне начался невообразимый гам. Автобус резко затормозил и остановился на обочине шоссе. Водитель поднялся с кресла и вместе с помощником стал растерянно смотреть в глубь салона.

— Шо там такэ?

Оттуда наперебой начали кричать:

— Парень потерял сознание!

— Стоял, стоял, и вдруг упал!

— Людыни погано!

— У него эпилепсия!

Мужик, стоявший рядом со мной и бывший явно навеселе, взял инициативу в свои руки:

— Так, тащыть його сюды! Сюды його тащыть, на повитря!

Тем не менее его не слушали. Все обступили эпилептика, но никто не решался к нему прикоснуться. Мужик рядом со мной все не унимался:

— Я кажу, тащыть його сюды! Шо вы сталы як бараны. Тащыть його на повитря!

Больше всего меня удивляла нерешительность водителя. Ты ведь капитан корабля! Какого черта ты встал как немой и хлопаешь глазами?! Но, похоже, капитаном на корабле становился подвыпивший мужик. Еще одна черта украинцев. Им лишь дай покомандовать, а если еще и на грудь примут, тогда сам бог велел. Двое быковатого вида парней (наверное, учащиеся какого-то столичного техникума) вышли из состояния анабиоза и поволокли потерявшего сознание молодого человека (который, к слову, в своей «косухе» мало чем отличался от тех двоих, которые его тащили) к выходу. Пассажиры стали выходить из салона на улицу, освобождая им дорогу.

Стоящая рядом со мной пьянь все никак не могла угомониться и, похоже, вошла в кураж, по крайней мере, команды становились все бестолковее:

— Дайтэ хтось йому воды! Знымить з нього куртку, йому жарко!

Обстановка явно накалялась, меня как умеренного параноика и фаталиста со стажем все больше волновал один вопрос: а вдруг парень умер? Для того чтобы выяснить, так ли это, или все же ничего страшного не произошло, нужен специалист, а не полупьяный горлопан. Я вскочил со своего места и громко спросил:

— В автобусе есть врач или фельдшер? — Мой голос прозвучал на удивление звонко, на какое-то мгновение возня в салоне прекратилась и все уставились на меня.

Неожиданно подала голос женщина, занявшая мое место еще в Г.:

— Я врач! (Дура! Чего ж ты молчала все это время? Или только чужие мест умеешь занимать со своим мужем, или кем он тебе там приходится?!) Его действительно нужно вынести на воздух. — Она подошла к потерявшему сознание парню, но тот, похоже, пришел в себя, и его уже не несли, а просто вели под руки.

В это время мне позвонили на мобильный. Я взял трубку и посмотрел на экран: номер высветился незнакомый. Последние три цифры были «926». Я нажал «Вызов», но раздалось какое-то шипение, и больше ничего слышно не было. Тогда я вышел из автобуса и решил перезвонить сам. Меня волновало, не связан ли звонок с намечающимся на завтра собеседованием. Отойдя чуть подальше от толпы, которая собралась возле эпилептика и врачихи, я заметил указательный знак «Васильков 6 км» и стрелку, указывающую вправо от основного шоссе. Значит, мы уже рядом со Столицей, правда, опаздываем почти на час. Я нашел в меню на мобильном «Принятые звонки» и нажал последний номер. После нескольких гудков вызова кто-то наконец взял трубку.

— Да. — ответил незнакомый мужской голос.

— Добрый вечер. Мне только что звонили с этого номера.

— А-а-а-а, — протянул голос. — Эт я, братишка, ошибся номером, извини.

— Да ничего. Бывает. Всего хорошего, — и я прервал соединение. Блин, значит, не по поводу собеседования.

Я слегка расстроился. На следующей неделе должен решиться вопрос, буду ли я еще одну каденцию помощником народного депутата или же мне придется искать новую работу (под «новой работой» мне с ужасом лезла в голову только вакансия школьного учителя). Конечно, у меня есть еще некоторые поползновения в корне изменить свое существование, и через дальнего родственника я вот уже несколько месяцев пытаюсь попасть на работу в «Лукойл». Но это направление в поиске работы пока напоминает попытки Сталина убедить Рузвельта и Черчилля открыть Второй фронт не в 1944-м, а, скажем, 1942 году. Поэтому ожидание работы в «Лукойле» вполне может растянуться года на три, а пока мне надо хоть где-то закрепиться. Работа в Конторе помощником у депутата С. меня вполне устраивает. Зарплата, конечно, никакая, но и работа ей под стать. Две-три статьи за месяц, свободный график присутствия (вернее, его полное отсутствие), почти свой кабинет (один на двоих, зато большой), интернет и телефон, по которому я наговариваю за месяц сумму, почти эквивалентную месячному заработку. По крайней мере, мой опыт работы в школе говорил мне, что денег там будет на порядок меньше, а нервотрепки и, собственно, самой работы — больше.

— Всэ, залазьтэ, поихалы! — вновь ожил и начал кричать водитель. С парнем все оказалось в порядке, его посадили опять-таки на бывшее моим второе место, врач села рядом, а ее муж/хахаль потопал в глубь автобуса. Постепенно в салоне начался ненадолго приутихший гам, правда, пьяный мужик, еще недавно командовавший спасением эпилептика, притих. Похоже, начал трезветь.

До Столицы прибыли без приключений, я забрал из багажного отсека рюкзак и, сев в маршрутку, поехал к метро. Совсем недавно я получил место в семейном общежитии. Пробивал я его очень давно, больше двух лет, и досталось оно мне с невероятными морально-волевыми усилиями. Как-то в разговоре со мной, еще когда я только начинал работать в Конторе, депутат С. необдуманно пообещал решить мой жилищный вопрос путем поселения меня в элитном парламентском общежитии. Я, понятное дело, безумно обрадовался, тогда еще не подозревая, какой С. по жизни пустотреп. Жил я до этого у бабки на квартире, снимал комнату и отдавал ползарплаты. И время от времени, раз в три-четыре месяца, напоминал при случае С. об обещанной мне комнате. Собственно, все так по-гнилому и шло, пока этой зимой хозяйка не подняла цену на жилье сразу в два раза. Фактически, я оказался на улице и стал донимать своего депутата буквально каждый день. Звонил ему на мобильный, сидел в приемной, писал эсэмэски, привез даже маму к нему. В общем, за один месяц достал его так, что от одного только моего вида у С. была оскомина. В результате я вырвал общежитие. Но поселили меня в такое место, чтобы я уже никогда не захотел у С. когда-нибудь еще чего-то попросить. Вместо отдельной комнаты меня подселили к двум братьям: слесарю и водителю. Ребята, конечно, простые, что называется, из народа, но я их возненавидел сразу. Встают на работу в шесть утра, в полдесятого вечера уже спят. Книг вообще не читают, и сомневаюсь, что на двоих прочитали за всю жизнь хоть одну. Зато зарплата у каждого в три раза больше моей. Ну где, нахрен, справедливость? Сама же комната больше напоминает притон для бездомных. Такие еще по телевизору показывают в криминальных хрониках.

Выйдя на станции «Золотые ворота», я быстрым шагом потопал к себе. Неожиданно из-за поворота появилась низенькая старушка, одетая во все черное и почему-то с пустым здоровенным цинковым ведром в руках (какого черта в центре города с ведром ходить?) . Она шла наперерез, и мне почему-то не захотелось, чтобы она переходила мне дорогу. Я ускорил шаг и стал жаться к правой стороне тротуара, но бабка еще больше срезала угол и теперь уже откровенно шла мне наперерез. Бабка посмотрела на меня каким-то глубоким, странным взглядом. Нужно успеть перебежать перед ней! Но я никуда не побежал и позволил-таки старой карге перейти мне дорогу.

Через 20 минут и поднимался на пятый этаж своей общаги. В коридоре отвратительно пахло пищей, а когда я вошел в свою комнату, то эти два олуха уже спали (только начало десятого, блин!) , а в комнате стояла невыносимая вонь сельской еды и потных носков. Всю дорогу я страшно хотел есть, но аппетит сразу же пропал. Я заставил себя выпить чаю, посмотрел недельное футбольное обозрение и принялся за томик Чехова. Уже давно обнаружил в себе удивительное качество. Все то, что меня заставляли читать в школе и университете, я упорно отторгал. Но как только получал максимум свободы, то сразу же начинал тосковать по принуждению. Например, в школе я настрадался от своего директора, который заставлял читать «Преступление и наказание». Но как только поступил в Университет, сразу же взялся за Достоевского и прочитал почти всего. В Университете я просто ненавидел Мартина Хайдеггера, а еще больше — преподавателя курса истории философии Решаткина. Но через полгода после получения диплома я сам (добровольно!) принялся за «Бытие и время». Теперь вот Чехов. Прочитав несколько рассказов, я вспомнил, что привез с собой «Последний дозор» Лукьяненко. Было уже поздно и хотелось спать, но я решил-таки начать книгу. Отложив Чехова, я взялся за «Дозор». Меня страшно клонило ко сну, и я успел прочитать только пролог. В нем убили некоего Виктора двадцати пяти лет. Хм. Меня тоже зовут Виктор. И мне двадцать пять.

Глава 2

СТРАШНЫЙ СОН

10 апреля. Понедельник, 3.45

Я проснулся от ужасного сна. Мне стало не по себе от того, что он был невероятно реалистичен. Теперь я боялся вновь заснуть и оглядел темную комнату. Братья-селюки спали девственным сном. Один, тот, что поплотнее, от духоты почти раскрылся и тихонько причмокивал. Второй спал совсем тихо. Впервые я обрадовался их присутствию, уставился на потолок и стал вспоминать только что пережитый сон.

Я находился в каком-то просторном помещении. Похоже на спортзал, а может, большой кабак. У стены была длинная скамья, а перед ней три белых пластиковых столика. Такие обычно выносят на улицы летом, для распития за ними пива. Кругом никого не было, и я сел за крайний столик. Неожиданно стали появляться люди, в основном мои старые школьные знакомые. Каждый ко мне подходил, хлопал по плечу, обнимал, поздравлял с достижением успеха (какого?). Я оказался за центральным столиком в центре шумной компании. Все внимание было приковано ко мне, от моих шуток раздавался громкий общий смех, а все тосты посвящались мне и моему успеху (какому, черт, успеху?).

Неожиданно я вновь очутился за крайним столиком, но теперь рядом было всего несколько человек, и они вяло поддерживали со мной разговор, в основном обмениваясь фразами друг с другом, а меня замечали лишь из вежливости. За двумя соседними столиками все так же продолжалась бурная вечеринка, но теперь уже без меня. Мое отсутствие никак не сказалось на их настроении, им было все так же весело.

В следующее мгновение я оказался на длинной лавке, что стояла вдоль стены. Я сидел совершенно один, и всем вокруг до меня не было никакого дела. Все три столика стали значительно дальше, хотя, когда я сюда пришел, они были рядом с лавкой. Кругом была темнота, освещено было только пространство вокруг меня и тех трех столиков. Они стали еще дальше. Теперь до меня доносился только неразборчивый гул, отдельных слов я различить уже не мог.

— Ну что, Витек?

Я резко повернул голову. Рядом со мной сидел Димка Обухов, мой бывший одноклассник. Мне почему-то стало страшно. (Что-то не так!) С Димкой я проучился вместе всего лишь год, в 9 «А» классе. Весь год он по мере своих сил надо мной издевался, и на следующий годя перешел в другую школу. Но зла я на него не держал, да и прошло уже больше десяти лет.

Димка как-то странно улыбался и сидел теперь еще ближе. (Что-то здесь не так!) Откуда-то в руке у него появились большие настенные часы черного цвета. Я их сразу узнал, такие висят у моего деда в комнате на стене. Только почему-то часы были электронные и показывали 16.00. Димка перевел время на 14.00 и протянул их мне, но я вновь их навел на 16.00. Димка снова сбил на 14.00 и стал мне вешать часы на левое плечо. Мне страшно не нравилась цифра 14, и я всячески противился принять эти часы от Димки. Ко всему же меня все время что-то беспокоило. (Он же умер! Димка Обухов умер прошлым летом от пневмонии!) Вот оно что, покойник дарит мне часы. Я решительно не хотел их брать, но Димка уже привязывал часы веревочкой на моем плече за пуговицу к рубашке. Я не выдержал и спросил:

— Это ведь плохой подарок?

— Не-е-ет — прошипел Димка и выпучил свои огромные карие глаза. Он явно испугался, что я откажусь от подарка.

И тут я проснулся. В принципе, обычный неприятный сон. Даже не понятно, почему я назвал его «страшный». Ничего кровожадного в нем не было. Людям время от времени снится что-то подобное. Но меня все равно что-то пугало. Я не просто перехотел спать, теперь я боялся вновь заснуть. (Почему?) Ну, конечно, меня испугала именно реалистичность самого сна. Такое впечатление, что это было наяву и Димка сейчас выйдет из-за шкафа за моей головой с черными часами в руках. Я еще раз осмотрелся вокруг, сельские братья тихонько почмокивали и сопели. Это меня успокоило. Я вновь вернулся к перипетиям сна.

Итак, что во сне меня так испугало? В первую очередь, покойник Димка, который навязчиво дарит мне часы. Первое, что приходит на ум, это предупреждение о смерти, или, скорее, зазывание меня покойником на тот свет. Впрочем, нужно еще будет почитать сонник (точно, моя мама в этом разбирается, расскажу ей сон, она даст более или менее внятную трактовку) , да и не следует забывать, что это всего лишь приснилось. Второе, — это чудовищная реалистичность сна и запоминание даже мелких деталей, что немного странно. Ведь сны обычно быстро забываются, и остается лишь общее впечатление о них, но никак не четкая последовательность в событиях.

Так я лежал, смотрел в потолок и понемногу себя накручивал. Димка во сне был явно недоброжелателен ко мне. Казалось, покойник не предупреждал о чем-то, а навязывал мне некую проблему. Часы. Что бы они могли означать? Время смерти? Слишком очевидно, но не исключено. И эти цифры — 14.00. Димка настойчиво указывал мне на цифру 14, хотя я почему-то переводил часы на 16.00. Он явно что-то желал приблизить. Но что? Так, четырнадцать, четырнадцать. Стоп. Пасха 23-го, а сейчас ночь с девятого на десятое, т.е. до Пасхи как раз получается четырнадцать дней. А я хотел поставить время на 16.00, т.е. дотянуть до 25 апреля. (Да уж, «дотянуть», типун мне на язык.) Итак, что-то связанное со мной и Димкой должно произойти 23-го или 25 апреля. А скорее всего я просто идиот, завтра у меня собеседование и надо бы хоть раз за год прийти на работу вовремя. Поэтому пора спать.

Я повернулся на бок и решил, что неплохо бы подумать о чем-то приятном, чтобы снять напряжение. Мне сразу же вспомнилась парикмахерша с огромной грудью, у которой я стригся позавчера и которая все расспрашивала меня про Столицу. Лицом она не очень, но грудь у нее просто обалдеть, размера третьего, не меньше… Стоп! Автобус сегодня остановился возле указательного знака в Васильков. Но ведь именно в Василькове похоронен Обухов! Он успел жениться несколько лет назад, там и жил до своей смерти. Какое-то странное совпадение. Автобус остановился, потому что парню стало плохо, а я даже подумал, не умер ли он. Так, хорошо. Что у меня еще есть? Если мне кто-то шлет предупреждения, должны быть еще зацепки. То, что парню в переполненном автобусе после нескольких часов простоя стало плохо, не удивительно. Мне там и сидеть хреново было. То, что это произошло возле Василькова — ну и что? Мало ли кто в Василькове похоронен. И то, что приснился бредовый сон, — это также ни о чем не говорит.

Я вновь принялся думать о груди парикмахерши из Г., правда, уже с меньшим удовольствием. Сон меня явно беспокоил, да еще эта незапланированная остановка автобуса возле Василькова, где похоронен Обухов. И тут я вспомнил о звонке. Когда произошла остановка автобуса, мне позвонили, я ничего не мог расслышать, вышел на шоссе и перезвонил тому-то парню. Как выяснилось, тот просто ошибся номером. Вроде ничего странного. Если не считать, что звонок произошел возле Василькова. Я нащупал рукой на журнальном столике мобильный телефон и нажал на панельке меню «Список вызовов». Нашел последний набранный номер — 0671423926. Обычный номер. Хотя… 067 — это номер оператора, тут все понятно. Значит, остается 1423926. 14 — цифра на часах, которую мне настоятельно устанавливал Димка. 23 — это Пасха, которая наступит как раз через 14 дней. А что означает 926? Так, число сейчас уже десятое. Стоп, но звонок был вчера, т. е. 9-го. Ну, хорошо, допустим. Куда я впихну еще «двойку» и «шестерку»? Я вновь повернулся на спину и даже немного расслабился. В какой-то мере я обрадовался, что мой внутренний параноик зашел в тупик. Вдруг я сел на кровати. Точно! Билет! У меня было место 2, но водитель меня пересадил еще в Г. на 6-е место. Теперь все сходится. Номер 1423926 каким-то образом связан с моим сном.

Теперь осталось убедить свое воспаленное воображение, что я таки псих и мне стоит прекратить смотреть фильмы ужасов и порнуху. Я еще раз высветил номер 0671423926 и нажал кнопку «Вызов». Прозвучало гудков семь, я уже думал отменить вызов, как на том конце кто-то сонным голосом ответил:

— Да.

— Бога ради, извините, — как можно вежливее начал я. — Очень важное дело, мне нужен Дима.

— Я Дима.

— Вас зовут Дима? — я был просто в шоке, этого не могло быть! Не может просто быть такого совпадения! — Обухов?

— Какой нахрен Обухов?! Ты на часы смотришь?! — Тут же раздались короткие гудки. Парень кинул трубку. Я его явно разозлил, но меня это сейчас волновало меньше всего. Его, как и Обухова, зовут Дима. У меня на глазах выступили слезы.

Глава 3

УБОРЩИЦА

10 апреля. Понедельник

Заснул я только под утро. Димка с часами во сне ко мне больше не приходил, а утром меня не смогли поднять даже грохот кастрюли, свист чайника и громкое чавканье слесаря и водителя. К слову, зовут их Коля и Сережа (называют они друг друга, соответственно, Мыкола и Сэрожа), но я, честно говоря, за месяц так еще и не разобрал, кто из них кто. На работу я вновь опоздал, впрочем, как всегда, и выяснилось, что никакого собеседования нет и быть не должно. Мой коллега, Сущенко (старше меня почти в два раза, такой себе заносчивый тип), попросту соврал, когда позвонил в Г. и таким незамысловатым способом добился, чтобы я пораньше приехал в Столицу. Ему просто надоело самому выходить на дежурство. Дежурством мы называем нашу работу. А так как работы, собственно, почти никогда нет, то все обязанности заключаются в систематическом расписывании в вахтенном журнале на проходной (нужно приходить к 9.00, но раньше одиннадцати мы редко появляемся) и мариновании в кабинете до пяти. Потому что начальство раз в полгода может проверить, а где это Сущенко с Лесковым околачиваются. Вот мы и ввели поочередное дежурство.

От завтрака, как и вчера от ужина, я тоже отказался. В этом общежитии решительно невозможно питаться, пропадает любой зверский аппетит. Даже не знаю, что страшней — умереть молодым или прожить несколько лет в такой общаге, да еще с такими соседями. Подумав о смерти, я тут же вспомнил о сне. Во время умывания я начал вновь сопоставлять все знаки, которые углядел на протяжении вчерашнего вечера со своим ночным сном. Итак, у меня есть три исходных данных, которые собственно, меня и напугали. Во-первых, это сон, в котором приснился покойник и подарил мне часы. Во-вторых, незапланированная остановка автобуса, в котором я ехал накануне сна, возле Василькова, где похоронен приснившийся покойник. И, в-третьих, это набор чисел, дат и номеров, которые мне повстречались вчера вечером и, собственно, в самом сне. При этом основой всего является сон, без него что-либо анализировать не имеет смысла. И какой вывод я хочу сделать? Мне пришло предупреждение (какое?) с того света, и я должен паниковать только из-за того, что мне приснилось что-то неприятное? Это же бред.

Приехав на работу, я не застал Сущенко в кабинете, хотя было уже начало двенадцатого. Я вспомнил, что ночью решил рассказать сон маме, но передумал. Зачем ее волновать ерундой? Вместо этого вошел в Интернет и через поисковую систему набрал запрос «Толкование сновидений». Поисковая система выдала 15985 документов, с ума сойти, это можно год просматривать. При том, что множество запросов были связаны с Фрейдом и психоанализом, а в данном случае меня это не интересовало. Необходимо более точный запрос сделать. К «Толкованию сновидений» я добавил «Сонник». Количество документов, выданных поисковой системой, уменьшилось до полутора тысяч. Компьютер начал выдавать то, что я пытался найти. «Сонник, гороскопы, гадания», «Маг Дагомир, сонник», «Толкование снов, сонник» и т.д. Меня заинтересовало название документа «Сонник Миллера». В университете я неоднократно встречал эту фамилию, правда «Миллер» мало чем отличается от нашего «Иванов», но в любом случае доверия вызывает больше, чем какой-то «Маг Дагомир».

Сайт оказался объемным, и я начал смотреть, какие бывают сновидения. Так, «компенсационные», «творческие», это не то, «фактические». Я стал читать, что обозначают «фактические сны»: «Эти сны, в большинстве своем, обычные воспоминания, повторное переживание уже случившихся с нами событий…» Я быстро пробежал глазами дальше, фактические сновидения мне тоже не подходили. Ничего подобного в своем сне я раньше не переживал.

Я продолжил читать классификацию Миллера. «Повторяющиеся», «сны с продолжением» (не дай боже, он мне еще продолжаться будет) , «физиологические», «предупреждающие», стоп, это как раз то. Только я принялся читать о предупреждающих снах, как в кабинет без стука вошла уборщица и ехидно поздоровалась:

— Доброе утро. Виктор Николаевич. (Старая карга решила меня поддеть очередным опозданием, был уже час дня.)

— Здравствуйте, — ответил я и выдавил улыбку. — Что-то вы сегодня поздно.

— Ждала, Виктор Николаевич, когда вы на работу придете, ключа от вашего кабинета у меня ведь нет. А я уже с семи здесь.

— С документами в комитетах проволочка была, еле вырвался, — чтобы от нее отцепиться, я за почти три года работы в Конторе никогда не выдумывал особо оригинальных отмазок. «Работа с документами» или «только из библиотеки» универсально работали как на моего шефа, так и на любого начальника отдела, в том числе и на уборщицу. Мы все знали, что я вру, но делали вид, что так и было на самом деле.

Если за целый месяц я не смог запомнить, как звали моих соседей по комнате, хотя знал точно, что один из них Сэрожа, а другой Мыкола, то в случае с уборщицей я даже приблизительно не знал ее имени и отчества. Она была просто уборщицей.

— Пришла с ведром, а воды набрать забыла.

Только сейчас я заметил, что она зашла в кабинет с пустым ведром. Я тут же вспомнил вчерашнюю бабку, которая переходила мне дорогу тоже с пустым ведром. И тут же отметил, что уборщица, как и та бабка, тоже одета во все черное, какую-то серовато-черную кофту, черную юбку и черные же колготы.

— Что это у вас такое траурное одеяние, во все черное оделись? — Я постарался это сказать непринужденно, вроде как в шутку.

Уборщица остановилась с ведром в дверях и посмотрела на меня с каким-то странным непониманием:

— Я уже второй месяц так хожу, Виктор Николаевич. Мужа схоронила в прошлом месяце. — Она еще несколько секунд постояла в дверях, ожидая от меня каких-то слов соболезнования, но, так ничего и не дождавшись, пошла за водой.

Получилось как-то некрасиво. Впрочем, сам виноват. Мужа, значит, схоронила, как-то не хотим мы замечать чужого несчастья, а оно вот, рядом ходит. Пока я раздумывал, как сгладить дурацкую ситуацию, в которую сам же и угодил, вернулась уборщица с ведром воды и молча принялась мыть пол. Меня смущало, что я не знал, как ее зовут, потому что хотел обратиться к ней с одним, на мой взгляд, важным вопросом. Наконец я решился.

— Да, моя бабушка тоже похоронила мужа в прошлом году, тоскует по нему. Хороший у меня дед был, — мысленно я попросил у деда прощения, потому что он если и нездоров, то уж точно не умер, но как-то надо было зацепиться за разговор и задать-таки свой вопрос. — А как вашего мужа звали?

Уборщица перестала мыть и удивленно посмотрела на меня. Она все никак не могла понять, чего это я с ней за пятнадцать минут понедельника наговорил больше, чем за последние полгода.

— А вы, Виктор Николаевич, хоть знаете, как меня зовут? Или вам сегодня поболтать не с кем? А вы знаете, что я в школе проработала больше, чем вам лет? — Тут она начала плакать, чего я совсем не ожидал. Я окончательно растерялся и сидел весь бледный. А уборщица все не унималась. — Сорок пять лет корячусь, работаю не покладая рук, и никто спасибо не скажет, на Восьмое марта даже открытки не подарит. (При этих ее словах я окончательно почувствовал себя подонком, 8 марта было месяц назад, и я мог, действительно, подарить ей хотя бы шоколадку.) Зато начальников полный рой, каждый норовит упрекнуть, накричать… Что же это, господи-боже, делается на этом свете, где же это справедливость?

Уборщица уже вымыла весь кабинет, но, видимо, вошла во вкус и продолжала уже драить пол по второму кругу. Ей явно понравилось изображать из себя человека, обделенного судьбой, да и где она найдет еще такого благодарного слушателя? Мне ситуация решительно не нравилась, да к тому же я не получил ответа на заданный вопрос.

— Вы извините меня, если я что-то не то сказал, это не со злости. — И тут же добавил, как пионер: — Честное слово.

— Ничего, я привыкла к людским обидам. — Похоже, уборщица уже сама догадалась, что третий раз мыть кабинет будет чересчур. Она для проформы протерла два стола, подоконник и, собрав свой нехитрый инвентарь, направилась к двери.

Не кинет же она в меня ведро?

— Так как покойного мужа звали?

Мы в третий раз в течение уборки кабинета встретились глазами. Мне показалось, что она поверила, что спрашиваю я не из праздного любопытства.

— Андрей Павлович, — и она вышла в коридор, закрыв за собой дверь.

Фууух. Ну слава богу, что не Дмитрий Павлович, не Андрей Дмитриевич, и фамилия, надеюсь, у него не Дмитриев была. А все-таки я порядочная скотина, у человека горе произошло, а меня волнует только мой дурацкий сон и чтобы ее покойного мужа звали не Дмитрий… Я расслабился, уже подумал позакрывать сайты о сновидениях, как вдруг меня осенило. Сорвавшись с места, я бросился за уборщицей в коридор.

— Извините еще раз! А умер ваш муж какого числа? — Я подумал, что она сейчас вновь начнет причитать, а может, просто пошлет меня. Но услышал тихий ответ:

— Двадцать третьего. Только он не сам умер, его убили.

Глава 4

РАЗГОВОР С МАМОЙ

10 апреля. Понедельник

Убили. Двадцать третьего? Я сидел в кресле в своем кабинете и думал непонятно о чем. Похоже, у меня было скучное детство, если я сейчас пытаюсь связать убийство мужа уборщицы со своим сном. Нужно было больше детективов читать и поменьше играть в солдатиков. Ну да ладно, если представить, что я не псих, что тогда моя фантазия накопает? Итак, в моем сне Димка Обухов установил на часах цифру 14. Я ее, без всяких на то оснований, приплюсовал к вчерашней дате «9» и получил 23-е число — день Пасхи. Хотя спал я уже десятого, т.е. получается 24-е. Да, но знаки я получать начал еще девятого. Теперь вот уборщица. Ее мужа, и узнал я это совершенно случайно, т.е. тоже своего рода знак, убили 23-го. Таким образом, все вокруг меня указывает на число 23. Хорошо, но почему я решил, что это будет именно апрель? Только исходя из того, что ближайшее 23-е будет в апреле? А может, это год указан? Связь-то слишком уж натянута у меня. Впрочем, хорошо. Таки предположим, что это будет двадцать третье число, и именно апрель сего года. Что тогда должно произойти? Пока я получил только одну более или менее внятную наводку — убийство. Получается, складывается интересная цепочка: Димка Обухов — 23 апреля — убийство. При этом Обухов может непосредственно и не входить в это звено, быть может, он лишь знак предупреждения.

Тут я вспомнил о предупреждающих сновидениях, о которых до сих пор не прочитал, и принялся за них вновь. «Эти сны, как правило, основаны на подсознательном знании того или иного факта и попытке подсознания передать эти сведения сознанию. Например, человеку снится, что он едет в машине и у нею внезапно отказывают тормоза. Все дело в том, что подсознательно он давно уже ощущал, что тормоза пора проверить, но повседневные дела и заботы не давали этой мысли сформироваться окончательно…» Я оторвался от чтения и задумался. Я ведь знал, что Димка Обухов похоронен в Василькове, и когда произошла остановка автобуса, я об этом не думал, потому как волновало меня больше опоздание в Столицу, пятичасовая духота в салоне и сегодняшнее собеседование, которого так и не было. А уже во сне я вспомнил об Обухове по той причине, что вынужденная остановка произошла рядом с местом его захоронения. Это все хорошо, ну а тогда как объяснить число 23, которое меня преследует уже второй день?

Прочитав о предупреждающих снах, я обратил внимание на последнюю классификацию — «вещие сны». «Это самый загадочный и непонятный тип сновидений. И единственное, что можно сказать о них совершенно определенно — это то, что они существуют. Помните: вещие сны приходят во второй половине сна, когда тело и сознание уже отдохнули». И больше ничего о вещих снах написано не было. Как-то негусто: они «существуют», и все. А дальше понимай, как хочешь. И что значит «вторая половина сна», как ее определить? Я проснулся около трех часов ночи и смог заснуть второй раз только под утро, так это какая, значит, половина сна? В общем, пока только одни вопросы.

От размышлений меня оторвал телефонный звонок. Я снял трубку:

— Да.

— Привет, сынок, как у тебя дела? Хорошо доехал? — звонила мама, ее голос меня сразу успокоил.

— Привет, ма, нормально доехал, сейчас вот на работе.

— Ну, это я поняла. Как твое собеседование?

— А его не было и не будет. Сущенко все наврал, чтобы я вышел на работу.

— Ну чего ж он такой бессовестный? Так побыл бы еще рядом со мной.

— Да ему просто влом одному сидеть за двоих, вот и соврал. Я тебе сразу говорил.

— А как твои перспективы закрепиться на работе?

— Ма, ну говорил же тебе сто раз, не-зна-ю! — Мое ближайшее трудоустройство является сейчас нашей больной темой, и мы по очереди друг друга этим достаем. — Выборы мы проиграли, сейчас будет сокращение штата.

— А ты к шефу уже ходил, узнавал свои перспективы?

— Еще нет. — Я депутата С. терпеть не мог, за три года он мне ужасно осточертел. — Обязательно схожу на днях.

— У тебя все на днях! — Мама стала говорить криком. — Пойдешь, когда уже будет поздно, окажешься на улице! Ты этого добиваешься?!

Честно говоря, порой мне кажется, что ее больше волнует то, как она объяснит всем своим соседям, подружкам и знакомым, почему я вернулся в Г., чем, собственно, мои реальные проблемы с работой.

— Мама, не кричи! — я тоже повысил голос. — Ты позвонила, чтобы испортить мне настроение?!

— Мне порой волком выть хочется, что у меня такой безалаберный и бестолковый сын, который без мамы ничего решить не может! Тебе уже двадцать пять лет, а ты не можешь поговорить с шефом о своем будущем!

Я почувствовал, что мама сейчас на грани нервного срыва и готова бросить трубку. Честно говоря, я сейчас и сам хотел бросить трубку, но ведь знаю, что она будет потом плакать, а у меня будет паскудное настроение. Поэтому, пока не поздно, я решил сменить тему.

— Ма, я поговорю с С., честное слово. Слушай, мне этой ночью Димка Обухов приснился.

И хотя я не видел сейчас ее лица, сразу понял, что мама как-то напряглась. Вообще моя мама весьма открытый и прямолинейный человек, а такие люди совершенно не умеют врать. Не то чтобы они не пытались врать, нет, но у них это совершенно не получается.

— Да? И что тебе именно приснилось? — мама постаралась задать вопрос как можно более непринужденно, но я почувствовал, что она уже забыла нашу ругань о моей работе и сейчас пытается выяснить все детали моего сна.

— Он пришел ко мне во сне и пытался подарить мне часы. При этом был каким-то злобным и все время указывал на часах цифру 14. Ты ведь знаешь, как я относился к Димке в школе, он меня всегда не любил и во сне тоже со злорадством пришел. Я тут приплюсовал эти 14 к вчерашней дате, получилось 23 апреля, как раз Пасха. Вот и подумал, может, что-то нехорошее должно со мной произойти в этот день? — О других знаках, указывающих на 23-е число, я ей говорить не стал, и про убитого мужа уборщицы тоже не сказал — и так много лишнего наговорил.

— Не говори глупостей, ничего с тобой не случится, особенно в такой святой день, как Пасха. И вообще, когда снится покойник, — это хороший знак. Я сейчас посмотрю сонник, а ты мне перезвонишь через час и поймешь, что ничего страшного в этом сне нет. — Мне показалось, что мама больше успокаивает саму себя, — И сходи обязательно к шефу. Ну все, целую. И не забивай голову всякой ерундой. Перезвонишь мне через час.

— Пока, ма.

Тут же я вспомнил, что сам еще не читал в Интернете толкование снов о покойнике. В алфавитном каталоге я кликнул на литеру «П» и быстро нашел заголовок «Покойник, мертвец, труп». Кликнул на название, мне высветился небольшой абзац. «Видеть во сне умершего — неблагоприятный знак. После такого сна следует ждать получения печальных известий от тех, кто сейчас далеко от тебя». Дальше описывалось, в каком ракурсе приснился покойник, лежащим в гробу или нет, был это близкий человек и клал ли ты ему во сне на глаза монеты. Ничего о том, что покойник дарит тебе часы и ухмыляется в ответ, в соннике сказано не было. Но однозначно говорилось о том, что это неблагоприятный знак. Собственно, я и не сомневался.

Опять зазвонил телефон. Это снова была мама, прошло только минут десять, как мы закончили говорить.

— Звоню тебя успокоить. Слушай. — И мама стала зачитывать толкование сна с участием покойника. — «Увидеть во сне покойника — к добру. Это указывает на скорое выздоровление от старой болезни. Покойник, дарящий часы, — правильное распределение своего времени…». Мама читала дальше, но я ее слушал уже вполуха. Она мне врала. Зачем? Только что я читал обратное, и однозначно, что и было написано в соннике Миллера: покойник — дурной знак.

— Я тебя успокоила?

— Что? А, да, — теперь уже и я соврал. — Слышь, ма, а Обухов точно умер от пневмонии?

— Конечно, от пневмонии, что у тебя за вопросы?! Наберешь в голову какой-то ерунды и ходишь с ней. Лучше бы о работе своей подумал. — Мама опять заводилась, но мне показалось, что теперь она хочет специально сменить тему и не говорить о смерти Димки. Я почувствовал, что затронул тему, о которой мама знала намного больше, чем хотела говорить. Но повторять вопрос не было никакого смысла, все бы закончилось криком и брошенной трубкой.

— Ладно, ма, я буду работать. Ты меня отвлекаешь.

— Работать он будет — как ни позвоню, он ничего не делает, а тут «работать». Ладно, пока. И сходи обязательно к шефу.

— Пока, мам.

Я положил трубку и вновь задумался. Что-то с этим Обуховым не так. Умер он прошлым летом, в июне. Может, летом люди и умирают от пневмонии, не знаю, я ведь не врач, но все же это простудное заболевание, и чтобы летом? Странно все это.

Тут опять раздался звонок.

— Да! — голос от постоянных звонков у меня был раздраженным.

И снова звонила мама.

— Сынок, ты знаешь, что сделай…

Я ее перебил:

— Мам, я же работаю! Ну сколько можно звонть?

— Не кричи на мать. Сходи сегодня в церков и поставь две свечки. Одну за упокой Димки, а вторую за свое здоровье. Это так, на всякий случай.

— Ма, в какую церковь? У меня дел полно. И молитв я никаких не знаю, зачем этот цирк?

— Тебе трудно сходить? Это еще никому не повредило. Сходи, прошу тебя.

— Ну ладно, схожу. Только я ведь не знаю, куда какую свечку ставить. Вдруг спутаю, и ту, что за здоровье, поставлю за упокой?

— Ничего не спутаешь. Спросишь у батюшки или у бабушки, которая свечки продает. Тебе все объяснят. Сходишь? — В ее голосе четко читалась просьба.

— Да схожу, схожу, — пробурчал я уже для проформы, почувствовав, что и в самом деле не помешает сходить.

— Ну ладно, не буду тебя отвлекать от твоей «важной» работы. Все, целую, — и мама повесила трубку.

Глава 5

ЦЕРКОВЬ

10 апреля. Понедельник

Сущенко на работе так и не появился. Позвонил и сказал, что у него «проблема с ногой» (Боже, а с чем у него нет проблем?), о собеседовании добавил, что то были слухи и что он обязательно придет на дежурство завтра. Досидев в кабинете до обеда и решив, что на сегодня работы достаточно, я таки пошел в церковь.

Надо сказать, что религиозного воспитания у меня практически никакого, дед мой — потомственный коммунист, к тому же некрещеный, сам я работаю в атеистической Конторе, да и с мамой мы крестились в один день, когда мне было семнадцать лет, а ей уже сорок три. При этом крещение-то было достаточно спонтанным и сумбурным. Я пришел из школы и не успел раздеться, как мама с порога сказала, что мы буквально сейчас идем к батюшке на дом креститься. Все дело в том, что мама в то время разводилась с отчимом — она его любила, а он был подонком, который к тому же нас обокрал. Положа руку на сердце, я был весьма рад этому разводу, мне надоели его постоянные попойки и дебоши в доме. Мама очень тяжело переносила тот период в своей жизни, да к тому же отчим уходил не просто так, а к другой женщине, что всегда больно бьет по самолюбию. Мама называла ее исключительно «дрянной сучкой» и «ведьмой», и сначала я думал, что в ней играет ее естественная злость и ненависть к человеку, разбившему нашу и без того не очень прочную семью. Но когда я под нашей входной дверью наткнулся на разбитое яйцо и какой-то порошок, то начал воспринимать ведьмой тетку, уведшую мужа у моей матери, вполне буквально. С тех пор моей маме стали не чужды гадания с ее подружками (все как одна — разведенки) на картах, чтение всяких газет, наподобие «Нострадамуса», и регулярное посещение церкви. Как последнее соотносится с оккультизмом, я, честно говоря, представляю с трудом, но меня до недавнего времени это и не интересовало.

Чего хватает в Столице, так это церквей. Выбрал я одно из красивейших церковных сооружений города, расположенное возле университета, в котором я учился, — Владимирский собор. Весьма внушительные размеры церкви, ее привычный желтый фасад доселе интересовали меня исключительно сточки зрения архитектурной и культурной ценности. Не скажу, что когда-нибудь стремился обойти все церкви города, но именно в этой бывал неоднократно. Впервые я шел в церковь с какой-то конкретной целью, до этого ни разу ни на каком религиозном празднике в церкви я не был и, как ни странно, свечки тоже собирался поставить впервые.

Пройдя центральные двери, я после яркого солнечного света очутился в полумраке, кругом было достаточно много народу — туристов и верующих, пришедших помолиться, тех и других приблизительно поровну. Определил я это по количеству не спеша молящихся старушек и остальных людей, праздно шатающихся рядом с ними по периметру церкви и рассматривающих иконы и росписи на стенах.

Слева от меня находился длинный прилавок, за которым бабушка торговала религиозными книгами, крестиками, иконками и свечками. Я направился к прилавку. Свечки стоили от 50 копеек до 7 гривен за штуку.

— Добрый день.

— Здравствуйте. Что-то желаете купить?

— Да. Дайте мне две свечки за… — Я замялся, размышляя, какие лучше взять, самые дорогие отпадали однозначно, но и за 50 копеек брать было как-то несолидно. — …полторы гривны.

Я протянул десятку и получил две свечки. Когда бабушка отсчитывала мне сдачу, я спросил:

— А куда нужно ставить свечку за упокой?

— По левую сторону, в самом конце у траурной Божьей Матери. Вы увидите, она вся в черном одеянии..

— А за здравие где ставить?

— Везде можно.

Я поблагодарил и направился в сторону траурной Божьей Матери. Там уже стояли и, наверное, молились средних лет женщина и старушка. Свечек было намного больше, чем в других колоннадках, меня это даже удивило. И я вдруг решил их сосчитать. Раз, два… семь… тринадцать… двадцать один, двадцать два… Не может бытъ!.. Двадцать три. Я еще раз пересчитал, уже внимательней. Их было по-прежнему двадцать три. Я стоял в нерешительности, у меня вновь испортилось настроение. Как только я начинал понемногу расслабляться и забывать свой сон, как получал очередной знак, указывающий на это проклятое число 23. И тут меня осенило, ведь это до меня 23 свечки, а вместе с моей их будет уже двадцать четыре! И тогда Димка успокоится! Я зажег от близлежащей свечки свою и поставил ее в ближайшую к себе лунку. При таком количестве свечек моя оказалась как бы в стороне, я только сейчас это заметил, но переставлять ее поближе к остальным было бы глупо. Для нагрузки я решил еще и помолиться, но понял, что не знаю ни одной молитвы. Я заметил над самой Божьей Матерью написанную на табличке молитву, но из-за полумрака и контактных линз я различал только отдельные слова, которые были ближе ко мне: «…Господи… упокой… сынов твоих…» Тогда я решил помолиться от себя, как уж получится. «Димка, я не держу на тебя никакого зла. И ты меня прости, если когда чем-то обидел тебя. Пусть твоя душа найдет покой. Аминь». Как-то коротко получилось, но хоть так. Я еще раз посмотрел на женщину и старушку, они все так же стояли и, опустив глаза, молились. Я направился в противоположную сторону церкви поставить свечку за свое здоровье. Пройдя к алтарю, я друг остановился и оглянулся. Женщина и старушка все еще стояли возле траурной Божьей Матери. Только теперь они повернулись в мою сторону и на меня глядели две испуганные пары глаз. Я проследил за их взором, и у меня все похолодело. Внизу, у основания колоннадки, лежала поставленная мной свечка. По-видимому, я ее забыл прижечь, но углубление в лунке ведь достаточно большое, как она могла упасть? А в колоннадке свечек опять стало двадцать три. Димка не принимает моего прощения? Тут же я заметил, как старушка перекрестила меня. Я не стал дальше на них смотреть и решил завершить начатое. Отлично, теперь осталось только, чтобы еще поставленная свечка за мое здоровье упала, тогда совсем будет замечательно. Я специально выбрал колоннадку, где стояло наименьшее количество свечек (главное, чтобы не 23), тщательно прижег лунку и поставил свечку. Выдумывать «молитву за свое здоровье» на этот раз, я решил, не стоит, а вместо этого подошел к табличке, где эту самую молитву решил прочитать. Но мне не повезло, стоял я возле некоего архангела Михаила, и молитва на табличке касалась благоденствия и успеха для близких людей. Тогда я опять выдал про себя молитву, только уже о своем здоровье, получилось еще короче, чем в случае с Димкой, и быстрым шагом вышел из церкви.

Все получилось опять через жопу. Мама моя права. Я не в состоянии не только зайти к шефу и поговорить с ним о своем будущем, но даже нормально поставить две свечки в церкви! Навстречу мне шла женщина в темных очках и летнем красном платье. Она б еще в купальнике вышла… В этот момент кто-то завизжал, послышался визг тормозов, и, прежде чем оглянуться, я сделал шаг в сторону. Это меня спасло. Из-за спины на меня неслась черная «Волга». Выехав на встречную полосу, машина, чтобы избежать столкновения, резко вывернула на тротуар. Снеся металлическое ограждение, «Волга» пронеслась в нескольких сантиметрах от меня, обдав горячим воздухом. Зацепив газетный киоск, «Волга» окончательно успокоилась, уткнувшись в фонарный столб. Все это произошло в считанные секунды и сопровождалось скрежетом металла, звоном разбивающегося стекла и диким визгом какой-то девицы. Самое чудовищное было то, что я оказался в эпицентре события. Вокруг собралось огромное количество людей, кто-то стал вызывать по телефону «скорую».

Я же стоял в центре образовавшегося амфитеатра, сразу за «Волгой», и совершенно очумелыми глазами смотрел по сторонам.

— Парень, с тобой все в порядке?

— У него шок. Присядьте, сейчас приедет «скорая».

— Посмотрите, что там с водителем.

Начался гам, подобие которого я вчера наблюдал в автобусе. Я посмотрел на «Волгу» — водитель, похоже, потерял сознание, а может, и еще хуже. Автоматически посмотрел на номер машины — 1023 ДО. Что, блин, за номер такой? Сейчас ведь пятизначные номера. 1023. Сегодня десятое, ну а 23 — и так понятно. А ДО? Ну конечно, Димка Обухов.

— Попейте водички, — какая-то девушка протягивала мне бутылку с минеральной водой.

Я вышел из ступора. Направился к толпе, которая тут же расступилась передо мной, и быстрым шагом направился в сторону своей общаги. Со спины я услышал обрывки фраз:

— Парень только что из церкви вышел.

— Повезло, вовремя надумал в святое место зайти…

Трясти меня начало только возле общежития. Я осознал, что чуть не погиб нелепой смертью. Хотя когда смерть бывает «лепой»? Зайдя в комнату, решил поздороваться со своими соседями. Воняло по-прежнему сильно.

— Як справы? Що сьогодни нового? — это меня спросил тот, что потолще, кажется, его все-таки Мыкола зовут.

— Да нормально, работы полно.

— А чого такый блидый?

Сам ты «блидый», лопух сельский.

— Да утомился сегодня, весь день в кабинете.

— А-а-а…

Мне опять не хотелось есть. Но теперь не из-за постоянной вони, я к ней уже начинаю привыкать, а из-за пережитого стресса. Через полчаса мои сожители легли спать, а я улегся читать Лукьяненко. Четвертая часть его «Дозора» — полное говно, сразу видно, что мужик погнался за длинным рублем. Ну разве можно представить, чтобы Достоевский решил написать, скажем, «Идиот-2 — новые приключения Мышкина»? Этим, собственно, и отличаются Писатели от сезонного ширпотреба: первые никогда не эксплуатируют одну и ту же идею.

Во время чтения я пытался не думать о происшедшем со мною за день. Но содержание книги этому не способствовало. Да и волнует меня сейчас больше не трагедия, которую мне чудом удалось избежать, а предстоящая ночь. Меня неумолимо тянуло в сон. Я посмотрел на часы — без двадцати полночь. Боялся я сейчас только одного. Чтобы мне опять не приснился Димка Обухов.

Глава 6

ФОТОГРАФИЯ 1123

11 апреля. Вторник

Проспал всю ночь как убитый. Димка мне больше не снился, я вообще не помню, что мне снилось этой ночью. Меня не разбудили даже мои соседи, которые в сохранении особой утренней тишины ранее замечены не были. Умывшись и перекусив бутербродами, я стал собираться на работу. Был десятый час, т.е. уже опоздал. Запищал телефон, я получил эсэмэску: «привет как съездил в г.? в субботу едем на дачу готовься». Это был Игорь, мой лучший друг. Правда, в последнее время мы значительно меньше стали общаться, как-то незаметно начали расхолиться по жизни. Еще год назад мы по три раза в день звонили друг другу на работу и как минимум раз в неделю встречались.

Едем на дачу? Наверное, на дачу его новой девушки. Все потому, что у Игоря нет никакой дачи. Как, собственно, и квартиры в Киеве. Он, как и я, не житель Столицы, а лишь пытается им стать. К слову, нужно будет выяснить, как точно зовут его девушку, он с ней уже полгода, а я до сих пор не могу запомнить ее имени. А дача — это классно, мне просто необходимо сейчас развеяться.

На работу я дошел без приключений. Дорогу переходил исключительно на зеленый свет, под балконами домов пытался не идти, в метро на платформе не заступал за белую ограничительную линию, в общем, соблюдал все правила, как настоящий инженер по технике безопасности. На проходной охранник ключ мне не дал, сказал, что есть Сущенко. Интересно, чего это он сегодня к одиннадцати?

Открыв дверь в кабинет, я изобразил на лице приветливую улыбку.

— Доброе утро, Александр Иванович. По какому поводу так рано?

— Здравствуйте, Виктор, — мы пожали друг другу руки. — Вот решил заскочить на дежурство, может, наши объявятся.

(«Наши» — это секретарь идеологического отдела и заведующий идеологическим отделом, т.е. непосредственные наши начальники. Разницы в их обязанностях за три года я так и не узнал, подозреваю, что ее вообще нет. В целом интересен идеологический отдел тем, что в нем два начальника и двое подчиненных. А когда нам с Сущенко становилось просто невыносимо скучно, мы пытались найти наших начальников, чтобы получить какое-то внятное задание. К слову, найти их было не так-то просто, ходили они на работу еще реже нас.)

— Ага, объявятся. Они только раз в месяц возле сберкассы объявляются.

После обмена традиционными приветствиями, вопросами о здоровье и перспективах на будущее, мы плавно перешли к разговору о политике. Политика — это вечная тема Сущенко, разговоры о ней он готов вести всегда, и, похоже, за три года нашего с ним знакомства в моем лице он нашел достойного собеседника. Мы поспорили, кто же все-таки станет премьер-министром, затем в очередной раз согласились, что наш президент — тряпка, прошлись немного по внешней политике России, и приблизительно через час Сущенко ушел домой. Его «рабочий день» закончился. Я решил позвонить Игорю.

— СП-Центр «Колесо» слушает, — трубку взяла девушка. Игорь работает в автоцентре, чего-то там устанавливает в машинах. Правда, что такое «СП» я так и не знаю.

— Добрый день, можно Игоря?

— Да, сейчас, — трубку положили на стол.

Прошло больше минуты, наконец Игорь взял трубку:

— Алло.

— Привет, как дела?

— Нормально, работаю. А у тебя как?

Меня страшно достает подобный обмен приветствиями. Но ничего лучшего еще не придумано, а Игорю, пожалуй, было все равно. Не говорить же вместо «привет» «приветик»?

— Так что там с дачей?

— В субботу едем на шашлыки на дачу родителей Юли. (Ага, ее Юля зовут.) Будем мы трое и мой ученик, его, кстати, тоже Витя зовут.

— Интересно, а ученицы у тебя там к такому случаю нет?

— Ученицы нет, он парень хороший, тебе понравится.

— Ну, ты меня успокоил. Что мне брать с собой?

— Да в субботу в маркете все возьмем, там по ходу решим.

Мы еще немного поболтали о всякой ерунде, а я все думал, рассказать ли ему мой сон. Еще каких-то полгода назад я бы без раздумий позвонил ему среди ночи и начал рассказывать о своих фобиях, теперь же все изменилось.

— Алло! — голос Игоря отвлек меня от размышлений — ты со мной разговариваешь или в Интернете сидишь?

— Да с тобой, понятно, я еще комп даже не включил. (Тут я соврал, компьютер я всегда включаю раньше, чем снимаю куртку.)

— У тебя еще что-то? У меня тут машина стоит.

— Да нет, Игорек, вроде бы все. Созвонимся на днях. Пока.

— Пока.

Я не стал рассказывать Игорю ни о своем сне, ни о том, как вчера меня чуть не сбила «Волга». Почему-то не захотелось. Работы по-прежнему не было никакой, и чтобы отвлечься от произошедшего за последние два дня, я стал размышлять, чем лучше заняться: смотреть порно или играть в компьютерную «стрелялку». Выбрал первое. Быстренько зашторил два окна (кабинет у меня на первом этаже, незачем прохожих эпатировать), закрыл изнутри кабинет на ключ (сотрудники намного хуже прохожих) и открыл свой любимый порносайт www.89.com. В ссылке «фото» выбрал раздел «хард» и стал наблюдать, как медленно загружается первое окно. На мониторе стали выделяться сначала кубики, затем кубики стали насыщенного яркого цвета и, наконец, они начали превращаться в маленькие фотографии. Я кликнул на первую, и в новом окне фотография стала открываться во весь экран. На мониторе появилась макушка, черные волосы, прикрытые глаза, маленький нос, дальше — тело женщины. Одета она была в яркое красное платье. У женщины было симпатичное лицо, правда, глаза были полностью закрыты, зато под платьем проступала большая оголенная грудь. Фотография мне понравилась, и я решил ее сохранить. Тут же кликнул в верхнем левом углу значок «Сохранить», и компьютер выдал мне количество уже имеющихся у меня фотографий и номер текущей — 1123. Я уже собрался нажать «Сохранить как…», но вдруг вспомнил, что фотографий у меня в компьютере не больше пятисот. Какого черта высветилось 1123? Я тут же посмотрел номер последней сохраненной фотографии, так и есть, 488, стер число 1123 и набрал 489. Кликнул «Сохранить», но компьютер опять высветил цифры 1123, и под этим номером сохранил фото. Идиотизм. Я закрыл большую фотографию и кликнул следующий квадратик. В новом окне появилась какая-то совершенно голая потрепанная блондинка. На остальных открытых мною фотографиях была эта же блондинка, которая в разных позах удовлетворяла своего партнера (а может, он ее удовлетворял, это уже как посмотреть). Я вновь кликнул на самую первую фотографию, но опять появилась та же блондинка, только была она еще в лифчике и трусиках. Никакой брюнетки в красном платье не было. Бред какой-то. Я сохранил в компьютере одну фотографию блондинки в самой пикантной позе, и порядковый номер фото высветился: 489. Последующие фотографии сохранялись в тех же порядковых номерах, особняком стояла только фотография 1123.

Продолжать смотреть порнографию мне постепенно расхотелось. Я вернулся к сохраненной фотографии 1123 и кликнул на нее. Компьютер мне выдал «Ошибка в программе. Документ невозможно открыть». Я еще несколько раз попробовал открыть фотографию, но ничего не получилось. Мои фобии опять стали вылезать наружу. Вчера была черная «Волга» 1023 ДО, сегодня фото 1123. Может, пора к врачу обратиться? И эта женщина… Стоп, вчера перед самой аварией я тоже увидел женщину в красном платье. А затем я чуть не погиб под колесами машины. Женщина в красном платье предвещает беду? Я посмотрел на часы, было начало третьего. Сегодня нужно просто пораньше прийти домой, нигде не напиться, не задерживаться допоздна, не бродить по злачным местам. Прийти в общагу, лечь на кровать, почитать книгу, посмотреть телевизор. Вот и все. Один профилактический день.

Я не спеша выключил компьютер, надел куртку и, выйдя в коридор, закрыл за собой дверь. В этот момент в кабинете зазвонил телефон. Я стоял за дверью в нерешительности. Вернуться — плохая примета. К черту, ничего важного там нет: мама, Сущенко или Игорек звонят. А может, это из «Лукойла» по поводу новой работы? Но у них только мой мобильный, а он у меня в кармане. Я повернул ключ на второй оборот, а телефон продолжал трезвонить. Да, но ведь плохая примета — это когда что-то забыл и возвращаешься, а я ничего не забыл, меня просто возвращает обратно звонок телефона. Последний довод меня убедил. Я открыл дверь, подбежал к телефону и взял трубку. Но услышал лишь длинный гудок вызова. Дольше телиться надо было. Я вновь закрыл дверь и уже направился по коридору к выходу, как в моем кабинете вновь зазвонил телефон. Я стоял в нерешительности несколько секунд, затем плюнул на пол и пошел на проходную сдавать ключ. Второй раз в кабинет я решил не возвращаться.

Глава 7

СТРАННЫЕ ВСТРЕЧИ

11 апреля. Вторник

Просто отсидеться в общаге. Этой ночью мне ничего не снилось, за оставшиеся полдня ничего не случится и весь этот надуманный бред закончится. До общежития я решил дойти пешком, по времени это выходило столько же, сколько занимает поездка в метро, но зато никакой толкотни, потных маргинальных лиц и духоты. От Контрактовой площади я поднялся по Андреевскому спуску до Софиевской площади, повернул направо, вышел на Львовскую площадь и оказался в десяти минутах ходьбы от своего общежития. Было уже начало шестого, но людей по дороге мне встречалось до странности мало. Так обычно бывает в июле, когда почти весь Город на море и дачах, но никак не в середине апреля. Я подошел к светофору и стал ждать зеленого света. Через дорогу я увидел идущую брюнетку. В груди у меня сразу же похолодело. Она была одета точно так же, как на той злосчастной порнофотографии 1123, в ярко-красное платье. Тут же я вспомнил вчерашнюю женщину, увиденную мной перед аварией «Волги». Сейчас я готов был поклясться, что это был один и тот же человек. Прямо напротив меня была арка, куда брюнетка в красном платье и завернула. Я стоял как вкопанный, а напротив меня черной пастью зияла зловещая арка. Наконец зажегся зеленый свет, а я все не решил, что мне делать. Перейти дорогу здесь или в другом месте? Я перешел здесь. Но вместо того чтобы повернуть направо, в сторону общежития, двинулся прямо в арку следом за женщиной. За аркой следовал небольшой внутренний дворик, а дальше еще одна арка. В ней мелькнуло красное платье, я ускорил шаг. Постепенно стало смеркаться. Наконец, я вышел на какую-то улицу (раньше я здесь не был) со старыми желтыми домами. Брюнетка была уже на середине улицы (как она успела?) и подошла к автобусной остановке. Я не спеша направился в ее сторону. Мимо меня медленно проехал большой черный автобус с тонированными стеклами. Автобус на остановке открыл двери, женщина вошла в него, но автобус продолжал стоять с открытыми дверями. От меня до автобуса было метров двести, людей на остановке больше не было (их вообще нет на всей улице!) , и получалось, что автобус ждет меня. Я сначала ускорил шаг, но чем ближе был к автобусу, тем постепенно замедлял движение. Меня что-то смущало. Подойдя к двери, за первыми тремя ступеньками я увидел зияющую черноту. Ни женщины, ни пассажиров видно не было. Сделав движение в сторону двери, я посмотрел наверх и тут же отпрянул. Номер маршрута! Он был 1123! Все тот же чертов 1123! Из дверного проема на меня дыхнуло земельной духотой, тут же двери со скрипом закрылись, автобус заурчал и так же медленно поехал прочь. Я остался стоять один на остановке.

Если я должен умереть 23-го, почему же смерть пытается прийти раньше?

Я пошел обратно к арке, пора было уходить из этого странного места (где же люди?) и добираться до общежития. Мельком впереди я увидел силуэт, присмотрелся и остолбенел! Прямо перед аркой стоял и смотрел на меня мой лучший друг Игорь Шест. В первое мгновение я безумно обрадовался, мне сейчас просто необходима была психологическая поддержка хоть кого-то, а уж лучшего друга… Но что он здесь делает в рабочее время? Я несколько часов назад с ним разговаривал, у него ведь полно работы. Впрочем, этот вопрос меня сейчас волновал меньше всего. Я замахал ему рукой и максимально ускорил шаг. Но Шест, как только увидел, что я его заметил, как-то по-странному, не разворачиваясь, а продолжая смотреть на меня, засеменил в черный проем арки. Казалось, что он даже не передвигает ноги, а просто парит в воздухе или едет на роликах. Так — спиной вперед и глядя на меня — Игорь и шел, пока не скрылся в арке. Мне показалось, что выражение лица у него было недовольное. Я в нерешительности остановился. Может, обознался? Да нет, это точно был он. Я побежал за ним и остановился только во внутреннем дворике. Никого не было. Я прошел вторую арку и вышел на оживленный проспект перед Львовской площадью. Людей было, как обычно, много, непонятно только, где все они находились двадцать минут назад. Игоря нигде видно не было. Я повернул в сторону общежития.

Лежа на прогнутой кровати, я размышлял о случившемся. Итак, сон — это хорошо, но реальность начинает пугать куда больше. Вчера меня чуть не сбила машина, но это можно списать на случай. Такое случается не со всеми, но, тем не менее, на каждом шагу. При том, не сбила же меня машина. Сегодня случай с этой женщиной в красном платье. По большому счету, ничего фатального не произошло. Я сам пошел следом за женщиной и побоялся сесть следом за ней в автобус. Что здесь такого? Другое дело, что женщина весьма напоминала ту, которую я встретил вчера перед аварией, и ту, что была изображена на фотографии в Интернете. Да и номер фотографии совпадал с номером маршрута автобуса, что само по себе весьма странно. Что это все такое? Женщина в красном однозначно предвещает беду, и если бы я сел в автобус, скорее всего родные и близкие читали бы обо мне некролог.

К слову, о близких. Что на той злосчастной улице делал мой друг Игорь Шест, и почему он от меня убежал? До недавнего времени я считал, что во всей этой истории был замешан только Дима Обухов, который никогда не был мне другом, теперь же появляется весьма живой Игорь Шест. Может, я действительно обознался, встретил парня, похожего на Игоря, вот и все. Завтра позвоню Игорю на работу и выясню.

Я взялся за томик Чехова (Лукьяненко отложил до лучших времен) и начал читать очередной рассказ.

Стоп! И как я собираюсь это выяснить? Ответ Игоря ведь очевиден: «Был на работе». Да скорее всего я обознался, и мы вместе над этим посмеемся, но если нет? Если это действительно был он? Что я ожидаю услышать? «Мне, братишка, влом было тебя ждать, вот я и убежал»? Да еще и таким странным образом, задом наперед. Прямой вопрос задавать Игорю не стоит, мы ведь в субботу едем на дачу, там за водкой можно будет осторожно поднять эту тему.

Я заметил, что читаю одно и то же предложение несколько раз подряд, так и не вникая в суть написанного. К черту этого Чехова, я отложил книгу и стал смотреть на белый потолок. Прямо надо мной была огромная трещина. Сосед напротив начал причмокивать во сне.

Ну, хорошо, допустим, это был Игорь. Что он там мог делать? Наблюдать за мной? Собственно, человек, которого я увидел и которому махал рукой, этим и занимался. А что в это время делал я? Чуть не залез в автобус 1123 вслед за женщиной в красном платье. Скорее всего, Игорь, если это был он, как раз за этим и наблюдал. Он ждал, войду я в автобус или нет. А когда увидел, что я его обнаружил, скрылся. И это его злобное выражение лица. Впрочем, это я уже надумываю. До него было метров пятьдесят, я не мог точно разглядеть его лица, особенно в сумраке, да еще и в своих контактных линзах.

Ладно, чего мне ждать завтра? Ну, во-первых, числа 1223. Сейчас уже среда, 12-е. Во-вторых, женщину в красном платье. Она предупреждает о какой-то неприятности, а числа 0923, 1023 и 1123 доселе напоминали о приближении 23-го, т.е. Пасхи. Все это было как-то связано с покойным Димкой Обуховым. Теперь же фигурирует (пока только предположительно) еще и Игорь Шест. Так, что еще мне известно? Уборщица? Нет, не думаю, что она имеет ко всему этому какое-то отношение. Она всего лишь выступила в роли знака, невольно сообщив мне о смерти своего мужа, убитого именно 23-го числа. Моя мама? Вот это скорее всего. Она что-то знает о Димке Обухове, при этом знает что-то нехорошее. И скрывает это от меня.

Итак, зацепок пока две. Игорь и мама. С первым легче. Его при желании можно увидеть в любой день, к тому же в субботу мы с ним едем на дачу. С мамой сложнее. Увидеть ее я собираюсь только ближе к Пасхе, т.е. числа 20-21-го, когда приеду в Г. Но к этому времени что-то выяснить и предотвратить беду, которая, похоже, должна со мной случиться, будет уже поздно. Можно, правда, съездить в Васильков и найти маму Обухова, она живет сейчас там, и попытаться что-то выяснить. Хотя, конечно, идея в целом глупая. Разговаривать с женщиной, которая чуть меньше года назад похоронила своего молодого сына, только из-за того, что этот умерший сын приснился, — по меньшей мере неэтично, если не сказать, что здесь вообще цинизмом отдает. Впрочем, какой у меня, собственно, выход? Продолжать дальше получать знаки и медленно сходить сума? А с Игорем надо поговорить обязательно, но не по телефону. Вживую.

Глава 8

РАЗГОВОРЫ

12 апреля. Среда

День начался паршиво. На работу, как обычно, пришел к одиннадцати, и тут же в кабинете зазвонил телефон. Я с порога ушел снять трубку:

— Да.

— Витя? — говорила секретарша шефа.

— Да.

— Ты один? Александр Иванович есть рядом?

Понятно, что Сущенко еще не было.

— Нет, он в библиотеке, работает с документами. Скоро должен быть.

— Понятно. Тут вас двоих Алексей Иосифович к себе вызывает. Сначала ты сходи, а потом передашь Сущенко, когда он придет (ага, если он придет) , чтобы тоже подошел.

— Мне прямо сейчас идти или дождаться Сущенко?

— Прямо сейчас иди, — и секретарша положила трубку.

Алексей Иосифович Мартовский — второй секретарь нашей Конторы, де-юре он решает все кадровые вопросы, но без моего шефа С. самостоятельно ничего предпринять не может. Если Мартовский меня вызывает, а раньше я лишь раз был в его кабинете, когда получал премию, то значит, что «мои перспективы» с С. уже были обговорены и сейчас меня проинформируют о принятом решении. Я позвонил Сущенко, сказал, чтобы тот собирался побыстрее на работу, и не спеша побрел по коридорам к Мартовскому. На 99% я был уверен, что меня будут увольнять.

Продержав меня минут десять для проформы в приемной (хотя никого у Мартовского в кабинете не было), секретарша дала знак, что можно войти. В просторном кабинете стоял здоровенный стол буквой Т, во главе которого сидел маленький и пухленький Мартовский. Сейчас он мне показался еще меньше и толще обычного. Я подавил в себе желание улыбнуться.

— Здравствуйте, Виктор Николаевич, присаживайтесь, — Мартовский наконец решил выйти из-за стола и протянул мне руку.

— Здравствуйте, — я уселся не на крайний стул у стола, куда мне указал Мартовский, а придвинулся поближе к нему. Еще не хватало тут миниатюру из чеховских рассказов изображать.

Мартовский уселся во главе стола, выждал паузу и начал:

— Тяжелые времена настают, Виктор Николаевич, выборы мы проиграли, будем затягивать пояса. Вынуждены сокращать штат наполовину, оставляем только самых необходимых людей. Вот такие дела, Виктор Николаевич, — и Мартовский выжидающе посмотрел на меня.

А я тем временем вновь подавил в себе желание рассмеяться, но уже с большим трудом. Не дождавшись от меня ни слова. Мартовский спросил теперь прямо:

— Вы что-то себе уже подыскивали?

— Да нет, — тут уже я соврал, увольнением пахло последние полгода, и я все же не полный идиот, чтобы этого не замечать. Другое дело, что пока ничего конкретно я так и не решил со своим будущим трудоустройством.

— Ну ничего, до пятнадцатого мая у вас еще есть время, если ничего не найдете, мы вам поможем.

Да тут бы дожить до 15 мая. При этой мысли мне сразу расхотелось смеяться. Я вспомнил свои приключения за последние три дня. Тут я заметил, что Мартовский что-то произнес и смотрит на меня.

— Извините, что вы сказали?

— Кто вы, по диплому?

— Магистр политологии. (Вот он куда клонит.)

— Так-так-так… — Мартовский скрестил перед собой пальцы и задумчиво уставился в потолок. — Магистр политологии, по-ли-то-ло-ги-и. Ну ладно, я разузнаю, куда бы вас можно пристроить. Хорошо?

Последнюю фразу можно было расценивать как «до свидания». Понятно, что ничего «разузнавать» Мартовский не собирался, но лоха надо лелеять, что-то оптимистичное он должен же был на прощанье сказать. Я поднялся и стал выкарабкиваться из-за длинного стола к двери. Мартовский тоже встал, подождал, пока я вылезу окончательно, и еще раз протянул мне руку.

— Всего хорошего, Виктор Николаевич.

— Всего хорошего.

Итак, я фактически безработный. Похоже, в скором времени стану еще и безжилищным, общага хоть и убогая, но ведомственная, и никто держать меня там просто так не будет. Зато появилось время разобраться со всей этой чертовщиной из моего сна, правда, работой я и раньше обременен не был. С такими мыслями я спустился с третьего этажа на первый и проследовал в пока еще свой кабинет. Кабинет представляет собой полужилую комнату, вещей моих здесь не меньше, чем в самой общаге. Поэтому в самое ближайшее время предстояло решить вопрос, куда все это добро девать, особенно если учитывать, что и с общагой перспективы неясны.

Вскоре пришел Сущенко. Я ему пересказал свой разговор с Мартовским и тем самым дал понять, на что ему стоит настраиваться.

— Виктор, ну я пошел. Вы только меня дождитесь, хорошо?

— Конечно, я сегодня весь день на работе.

Сущенко пошел к Мартовскому, а я стал думать, чем заняться. Позвонить маме? Или позвонить дяде, спросить как там дела с «Лукойлом» продвигаются? Или… Или позвонить Игорю? С этим увольнением я совсем забыл о вчерашнем вечере. Хотя, стоп, я решил вчера, что не буду у него ничего спрашивать по телефону. Послезавтра едем на дачу, там все и выясню. Я вспомнил про вчерашнюю фотографию 1123. Вошел в папку «Пленум» (там у меня порно хранится), открыл раздел фото и… не обнаружил фотографии! Последняя сохраненная фотография была под номером 512, никакой 1123 не было! Может, кто-то залез в компьютер и стер ее? Ага, Сущенко, которого сутки на работе не было. Или уборщица, которая даже не умеет включать компьютер.

В это время запищал телефон. Звонила мама.

— Сынок, привет! Как твои дела?

— Привет, ма. Да так, пятнадцатого меня рассчитают.

— Как рассчитают?! На каком основании?! Ты с С. говорил?! — мама быстро переходила на крик.

— Мам, я тебе сто раз говорил, что у нас намечалось сокращение и что я под него скорее всего попадаю. Вот и попал.

— Что значит «попал»?! Ты думаешь, что говоришь?! Ты вообще где работать теперь собираешься?! — мама уже откровенно кричала, и это меня страшно выводило из колеи.

Я тоже стал повышать голос:

— Ма, не надо орать! Вместо того чтобы меня как-то подбодрить, ты капаешь мне на мозги!

— «Орать»! Ты как с матерью разговариваешь?! — мама уже точно орала, ее голос из телефонной трубки разносился по всему кабинету. — Ты безалаберный оболтус, лентяй! Для чего я тебя пять лет проучила, чтобы тебя тут же уволили с первой работы?!

— Ма, меня не уволили, а сократили, и не «тут же», а через три года. Сокращение тотальное, половину сотрудников сокращают.

— Но почему-то ты попал именно в ту половину, которую сокращают! И что теперь? Мама должна приехать в Столицу и найти тебе новую работу?! Тебе уже двадцать пять лет!

— Мама, я сам себе найду работу! И нечего звонить мне и панику поднимать!

— Пока что ты сам себе высраться не можешь!

Мы оба были на взводе. Бросить в любой момент трубку готовы были и мама, и я.

Но неожиданно мама ровным голосом спросила:

— Ты в церковь ходил?

Я тут же забыл про все свои неприятности на работе. В голове мигом промелькнули события с упавшей в церкви свечкой, чуть не наехавшей на меня «Волгой», женщиной в красном платье и человеком, так похожем на Игоря Шеста.

— Да, ходил. Ма, а как Димка умер?

— Ты уже спрашивал. От пневмонии.

— Летом от пневмонии?

— Пневмонией можно заболеть в любое время года.

— И Димка, значит, умер от пневмонии?

— Ты не слышишь, что я тебе говорю? Дима Обухов умер от пневмонии, — последнюю фразу мама произнесла, четко выговаривая каждое слово, как будто убеждала не только меня, но и себя. — Еще какие-то вопросы ко мне есть?

— А может, Димку убили?

— Ты что, совсем идиот?! — Мама опять вспылила, но это была уже другая злость, не та, что еще несколько минут назад лилась на меня по поводу работы. Мама чего-то испугалась. — Ты бы лучше работу новую искал, а не ерунду всякую спрашивал!

В это время дверь в кабинет открылась и появился Сущенко. Я не хотел, чтобы он слышал мою перебранку с мамой.

— Ма, ну ладно. Мне надо работать.

— Ага, «работать». Где, на бирже труда? Ну ладно, я позвоню сегодня Юре в Москву, спрошу, какие у нас перспективы с «Лукойлом». Все, пока!

— Пока, ма!

— И не бери себе в голову всякую ерунду, — мама положила трубку.

Последняя ее фраза явно относилась не к теме работы. А Сущенко тем временем не спешил садиться за свой стол. Он дождался, когда я закончу разговор, а затем начал разгуливать по кабинету взад и вперед, пересказывая мне историю своего увольнения. В целом она была схожа с моей, разнились детали, но я его почти не слушал. Мне его монолог стал совершенно неинтересен, для проформы я задавал какие-то вопросы, поддакивал, но все больше думал о своем. Что мне сегодня делать? Съездить к Игорю. Он сейчас занят с машинами, буду его только отвлекать. Да и ерунда это все. А может, съездить в Васильков? Найти там маму Обухова, поговорить с ней о Димке. В молодости наши матери дружили, это я точно знаю. Но как я ее найду?

— Как вы считаете? — Сущенко все не унимался и совершенно не замечал, что я его совсем не слушаю.

— Я считаю, Александр Иванович, что это полное безобразие.

Сущенко перестал двигаться по кабинету и с недоумением уставился на меня. Я явно ляпнул мимо. Но уже через мгновение Сущенко чему-то улыбнулся, сказал о моем «загадочном юморе» и продолжил наш «диалог» о своем увольнении. А я вернулся к своим размышлениям.

Через телефонный справочник? Но они переехали в Васильков года полтора-два назад, ее фамилии там может просто не быть. Спросить прямо у мамы? Во-первых, она не скажет, а во-вторых, скорее всего сама не знает. Они последние лет пятнадцать почти не общались. Так как же?

Сущенко надоело ходить по кабинету, и он уселся за стол. Говорить при этом, понятное дело, не перестал. А я вдруг вспомнил, что мама говорила, будто Димка Обухов вроде бы успел жениться на Соне. Соня училась со мной и Димой в параллельном классе, и из ее класса я после школы поддерживал связь только с одним человеком — Саней Харламовым. Но Саня уже несколько лет работает в Москве и приезжает в Г. только летом. Как его, черт подери, найти?

— …Такие вот дела. Ладно, Виктор, я уже пойду, вы еще здесь будете? — Сущенко стал надевать куртку, и я понял, что он, слава богу, решил идти домой.

— Да, еще посижу немного.

— Вы завтра будете?

— Да, скорее всего.

— Ну, до завтра.

— До завтра.

Как только дверь за ним закрылась, я тут же взялся за телефон и набрал маму. Ограничивать себя в междугородных переговорах теперь не было никакого смысла, все равно увольняют.

— Что еще случилось? — по длинному звонку мама поняла, что это межгород, а именно — я.

— Да ничего нового. Слушай, ма, мне нужен телефон Сани Харламова, если я вдруг к дяде в Москву поеду, мне нужны ведь будут дополнительные связи. (Тут я откровенно соврал. К дяде в Москву я точно не собирался ехать, а уж если бы и поехал, то не стал бы там искать Харламова, не настолько уж мы были близки.)

— Не знаю я телефона. И чего это ты вдруг о нем вспомнил? Как он в Г. приезжает, что-то не припоминаю, чтобы ты с ним особо отношения поддерживал.

— Ну так то в Г., а это Москва.

— Не знаю, говорю тебе, я его телефона.

— Ну ты ведь можешь позвонить его матери и узнать?

— А потом тебе перезванивать? Ты знаешь, сколько я уже в этом месяце за переговоры должна заплатить!?

— Ма, я сам тебе перезвоню. Через двадцать минут, хорошо? Может, он мне что-то с работой подскажет. (Это было в точку.)

— Ну хорошо, — мама сдалась, — перезвони минут через пятнадцать.

Но уже через десять минут мама позвонила сама. Это ее натура такая. Никогда не будет чего-то ждать, если это можно сделать самой.

— Алло, дозвонилась я до Ольги Савельевны, дала она мне телефон, где он живет на квартире. Записывай: 8 107 495 — это код Москвы. И сам номер: 1661223. Записал?

— Да, — мое «да» вышло сиплым.

— Что у тебя с голосом?

— Да ничего, першит немного. Все, спасибо. Пока, — и я положил трубку.

Я тут же вспомнил сонник Миллера. «Видеть во сне умершего — неблагоприятный знак. После такого сна следует ждать получения печальных известий от тех, кто сейчас далеко от тебя». Саня был явно далеко от меня. Последние четыре цифры 1223 были уже понятны — сегодняшнее число и неумолимо приближающееся 23-е.

Нужно было еще выяснить, на что указывают первые три цифры — 166.

Я вновь придвинул телефон, набрал код Москвы, а затем и сам номер квартиры. В разгар рабочего дня он вряд ли будет дома, но попробовать стоит. Я насчитал пять гудков и уже собрался положить трубку, как вдруг услышал гулкое:

— Да.

Вместо того чтобы поздороваться, я спросил:

— А ты чего не на работе среди бела дня?

На том конце провода я уловил явное замешательство.

— Э-э-э… Это кто?

— Сань, это я — Витя Лесков. Помнишь?

— Витя? Лесков? — Саня не на шутку удивился. (Последний раз я его видел пять лет назад, когда учился на третьем курсе Университета и ездил к нему в общагу, где он мне помогал с заданием по экономике, что-то о мультипликаторе рассказывал. С тех пор я ему даже бутылки пива за помощь не выставил и ни разу не позвонил. Но Харламов в школьные времена дружил с Обуховым, и это сейчас было важнее, чем какие-то угрызения совести по поводу своей неблагодарности.) — Не ожидал твоего звонка. А ты сейчас где?

— Да все по-прежнему, в Столице.

— Мать говоила, что ты все еще в Контоле аботаешь? — он с детства на выговаривал букву «р».

Тут уже моя очередь была запнуться. Формально, конечно, еще работаю, но рассказывать сейчас, что только до 15-го, а после ничего не ясно, как-то не хотелось. Поэтому решил отделаться общим:

— Да, все там же.

— А что ж вы так на выбоах неудачно выступили?

А какое твое нахрен дело?

— Да были определенные трудности, сам понимаешь. Слушай, ты знаешь, что Димка Обухов умер?

На том конце повисла пауза.

— Да, а что? — голос у Харламова стал строже, хотя он и до этого особо приветливым не был. Я понял, что напрямую он ничего мне говорить не будет. В детстве я часто жаловался маме на Димку, иногда перепадало за дружбу с ним и Харламову. И хотя Саня меня никогда не обижал, но в детстве недолюбливал точно. А потому я не видел ни малейшего повода, чтобы вывести его на откровенный разговор, к тому же еще и по телефону. Пришлось в который раз за сегодняшний день откровенно врать:

— Мама передала мне какие-то справки на имя Димки. Мне нужно их передать его матери, она сможет по ним получить материальную помощь. А я адреса ее в Василькове не знаю, вот решил у тебя спросить. — И, зная, что Харламов — экономист и банковский служащий — сейчас начнет расспрашивать что за справки, тут же добавил: — Горе все-таки в семье, единственный ребенок. Сейчас ей любая помощь не помешает.

Это сработало. По крайней мере, тон его голоса стал мягче, появились нотки сострадания.

— Я до сих пол не могу повеить, что он… — тут Харламов хотел сказать «умер», но, вспомнив, что у него получится «умел», изменил концовку, — …что его больше нет.

— Знаешь, Саня, я ведь его особо в детстве не любил, но как это узнал, у меня внутри как что-то оборвалось. Все-таки толковый парень был, жаль, что так все получилось.

— Нельзя так говоить, но он сам виноват.

Виноват? В чем? Что умер от пневмонии? Может, его точно убили?

— Ну, по крайней мере, в Г. мы чужим говорим, что он умер от пневмонии, — употребив слово «чужие», я автоматически вписал себя в круг своих, посвященных, и Харламов, похоже, это скушал. — Убийство — это всегда страшно.

— Какое убийство?

Тут я промахнулся. Так его что, все-таки не убили? Уже ничего не пойму. Может, самоубийство?

— Я, Саня, такую смерть называю убийством.

На том конце опять повисла пауза.

— Ты плав, Витя. (Боже ты мой, Харламов в кои-то веки назвал меня «Витя»!) Налкота — это настоящее убийство.

Наркота?! Обухов был наркоманом? Ничего себе!

Харламова, что называется, прорвало:

— Я сколько ему лаз говоил — бъасай эту дъянь. Мать мне его сколько плакалась. Специально они в Васильков из Г. уехали, чтобы вылвать его из компании налкоманов. Не спасли…

Я его перебил:

— Так что, Сань, адрес знаешь?

— Сейчас подожди. Блокнот надо найти, — он начал шуршать какими-то бумажками. — У тебя вообще со влеменем как, не много наговоил?

— Да не волнуйся. Контора платит.

— А… вот… Нашел. Записывай. Улица Гагаина, 23.

Ну понятно, как же без двадцати трех.

— А дальше?

— Это все.

— Подожди, а номер квартиры какой?

— Это частный дом.

— А телефон?

— Нет там телефона, нужно ехать туда ближе к вечелу, чтобы застать Татьяну Александловну или Соню.

— Угу, понятно. Значит, Гагарина, 23?

— Да, Гагаина, 23.

— Ну ладно, Саня, рад был тебя слышать.

— Давай, пока.

Непонятно только одно. Если мама знает что-то об Обухове, зачем от меня скрывать, что он умер от наркоты, и выдумывать вместо этого какую-то пневмонию? А может, мама сама не в курсе? Не знаю, не похоже, надо будет выяснить.

Я откинулся в кресле. Гагарина, 23. Поеду завтра.

Глава 9

СТРАННОСТЬ

12 апреля. Среда

Позвонить Игорю или нет? Мне почему-то страшно этого не хотелось. Я таки решил, что сделаю это завтра. Посмотрел на часы, было начало четвертого. Может, сходить в кино, немного развеяться перед завтрашней не самой приятной поездкой. Вообще походы в кинотеатры по будним дням то еще занятие, но, собственно, чем еще можно заняться? Я выключил компьютер, позакрывал форточки, надел куртку и вышел в коридор. Пошарил по карманам, но ключа от кабинета не нашел. Вновь вернулся в кабинет, ключ лежал на столе. Когда стал закрывать дверь, зазвонил телефон. Вспомнив, что уже раз вернулся за ключами, решил плюнуть на предрассудки и во второй раз.

Это был Игорь:

— Алло, привет! С кем это ты весь день говоришь, дозвониться до тебя не могу!

— Привет! Да так, то мама, то Сущенко. Весь день покоя не дают, — я специально свел все телефонные разговоры на нейтральных для Игоря людей, не хотел, чтобы он заподозрил что-то.

Но Игорь продолжал любопытствовать:

— О чем говорили?

Это уже было в некоторой степени нагло с его стороны, но как для друга еще терпимо.

— Да обсуждали проблемы с работой, меня пятнадцатого мая увольняют.

— Еще о чем говорили?

Нy ни хрена себе! Тебе что, мало тем для разговора? Что ты, черт подери, пытаешься узнать от меня?

Но Игорь, видимо, и сам понял свою оплошность и перевел разговор на мое увольнение. И чем дольше мы говорили, тем больше я чувствовал, что ему глубоко плевать на мою работу. Он все время пытался услышать от меня что-то другое. Я окончательно решил для себя, что насчет вчерашнего вечера по телефону спрашивать не стоит.

Но Игорь вдруг сам поднял разговор:

— Чем вчера занимался?

Ему сейчас не надо прямо врать, он что-то знает. Нельзя его спугнуть. Но и правду о том, что я видел человека, похожего на него, говорить нельзя. Я еще ничего не знаю, нужно выдержать паузу до субботы.

— Игорек, не поверишь… Со мной вчера какой-то бжик приключился. Такое даже по телефону говорить нельзя, подумаешь, что я свихнулся. В общем, на шашлыках расскажу.

— Да ладно, говори сейчас.

Вот прицепился.

— Сейчас будет неинтересно, я тебе еще предысторию рассказать должен. А это надолго. Так что, дружище, жди субботы.

— Ну давай хоть в двух словах, — Игорь не унимался.

— Так, все, Игорек, в субботу. И только под водочку, на трезвяк такое нельзя.

— А что ты завтра делать будешь?

— Да ничего, на работу выйду, может, порнушку посмотрю или еще чем-то займусь.

— Приезжай завтра ко мне на работу.

— Зачем?

— Дело есть. Водки выпьем, поговорим.

Очень странно. Обычно Игорь загружен на работе от и до, часто, когда я ему звоню, он просит перезвонить, потому что у него «очередная машина». А тут — бери и приезжай. Очень странно.

— Игорек, мы же в субботу встречаемся, давай побережем наши молодые печенки еще один день.

— Много пить не будем, у меня разговор есть.

— Ну а телефон людям для чего дан? — Я второй раз за наш разговор пытался от него отцепиться, и это становилось уже чересчур явно.

Игорь это тоже уловил и неожиданно выпалил:

— А знаешь что, я сейчас уже освободился (это в полпятого!) , давай я к тебе приеду, дело важной срочности.

Такой навязчивости от Игоря я никогда не видел. Обычно в нашей компании чаще наглел я, а сейчас происходило все наоборот. Но волновало меня вовсе не это. По большому счету, мне особо и делать-то нечего было, но я страшно не хотел видеть сейчас Игоря. Что-то внутри мне подсказывало не встречаться с ним.

— Нет, Игорек, сейчас не получится тоже. У меня дела. Я только не пойму, чего тебе так неймется? Уже волноваться начинаю за твои намерения относительно меня, — последнюю фразу я сказал как бы в шутку, но на Игоря это подействовало неожиданным образом.

— Да брось, парниша, ты чего? Просто водки хочется выпить — и всех делов. И ты прав, давай отложим нашу встречу на субботу. — И тут же он добавил: — Но чтобы в субботу был!

— Да, конечно, буду, куда я денусь. Ты видел ненормального, который бы на шашлыки отказался ехать? Буду, там и поговорим. — Я произносил эти дежурные фразы, хотя что-то в конце нашего разговора меня взволновало. Но что? Парниша! Это дебильное слово любил говорить Димка Обухов!

— Хорошо, Дима, пока! — Я оговорился случайно, просто в этот момент думал об Обухове, но, на мое удивление, Игорь на это отреагировал так, как будто его и впрямь зовут Дима.

— Пока, Витек, значит, до субботы.

Я положил трубку. Меня теперь волновал вопрос, каким образом связаны между собой Дима Обухов и Игорь Шест. То, что их детство прошло в разных местах, и то, что они никогда друг друга не знали, — это очевидно. Но, тем не менее, какая-то невидимая нить между ними есть. Единственное связывающее звено между ними это я, так как знаю обоих, вернее, одного уже только знал.

В это время опять зазвонил телефон. Я схватил трубку и гаркнул:

— Да!

Это был снова Игорь.

— Как ты меня назвал?

Я прикинулся валенком, хотя сразу понял, о чем он говорит.

— Игорек, выбирай из двух вариантов, лопух или зануда. Что тебе больше нравится? Разрешаю выбрать сразу все. — Еще недавно подобная шутка считалась бы ударной, сейчас же Игорь даже не рассмеялся.

Он немного помолчал и, наконец, выдавил:

— Понятно.

— Игорек, ты о чем?

— Да ничего. А куда ты завтра едешь?

Я же ему не говорил, что собираюсь куда-то ехать!

— Ну, блин, начинается по новой! Сказал же, что на работу завтра еду. Только не начинай опять про завтрашнюю встречу и водочку. Мы уже договорились на субботу, — я опять включил шуточно-игривый тон.

Но Игорь даже не подыгрывал мне, а был до необычайности серьезен:

— Конечно, на субботу. Так завтра на работе будешь… Угу… Ну давай до субботы, — и положил трубку.

Как он вообще может быть связан с Обуховым? Да просто никак! Я надумал какой-то чуши и вместо того чтобы вновь сблизиться с Игорем, сам от него отдаляюсь, выискивая каждый день какие-то дурацкие цифры. Может, действительно, плюнуть на эту поездку в Васильков и поехать завтра к Игорю на работу?

Я встал из-за стола, надел куртку и осмотрелся кругом, чтобы опять что-нибудь не забыть и не возвращаться. Посмотрел на телефон, он молчал. Я вышел в коридор и закрыл дверь на ключ. Поднял глаза наверх и увидел «166». Ну, конечно, номер моего кабинета сто шестьдесят шестой. Вот и недостающая комбинация телефонного номера Харламова — 1661223. Но со мной ведь ничего плохого не приключилось сегодня в кабинете. В это время за дверью вновь зазвонил телефон. Второй день подряд не брать трубку будет уже глупо. Но и возвращаться не хотелось, у меня и так в последние дни с плохими приметами перебор. Я решил досчитать число гудков до восьми, беспроигрышный вариант. Если звонок очень важный, человек обычно максимально долго не кладет трубку, а если так — языком только потрепаться, то вызовов будет не больше пяти-шести. Было уже четыре гудка, теперь пятый, шестой (хм, может, действительно что-то важное?), седьмой и… Все. Гудков больше не было. Довольный, я пошел по коридору к выходу, но тут опять зазвонил телефон. Я плюнул на все, вернулся в кабинет и взял трубку.

— Я слушаю.

— У тебя шампуров нет? — это был опять Игорь, как же он мне надоел за сегодняшний день.

— Нет, и никогда не было, ты же знаешь.

— Только что звонила Юля, сказала, что не может найти свои шампуры, вот я тебе и решил перезвонить, может, спросишь у кого в общаге?

— Ладно, спрошу, но я там никого не знаю. Вряд ли мне их кто-то даст. Слушай, а ты только что мне не звонил?

— Нет, я же сказал, что только что говорил с Юлей. А что, кто-то звонил?

Умно.

— Да, я из туалета возвращался и не успел взять трубку.

— Ты уже домой валишь?

— Нет, еще в инете посижу.

— Угу. Ну, давай.

— Пока.

Не поеду я завтра к нему на работу.

На улице было немного прохладно, но наступление настоящего летнего тепла уже чувствовалось отчетливо. Я не спеша направился в общагу, делать было особо нечего. Как и вчера, я поднялся по Андреевскому спуску и повернул направо в сторону Львовской площади. Когда я дошел до пешеходного перехода, сразу вспомнил о женщине в красном платье. Людей кругом было полно, но никого в красном. В этом городе люди вообще как-то серо одеваются, кругом одни темные оттенки. Переходя дорогу, я посмотрел прямо и от неожиданности даже остановился. Никакой арки напротив пешеходного перехода не было! Вчера здесь был проход во внутренний дворик, а сейчас дом со сплошной стеной! Просигналила машина, я вспомнил, что стою на проезжей части дороги, и быстренько добежал до тротуара. Уставился на дом уже там. Может, я ошибся? Да, я точно ошибся, иначе как это объяснить? Но дорогу до общаги я перехожу только в одном месте, именно на этой «зебре», другой здесь попросту нет. И вчера прямо передо мной здесь была арка, за ней дворик, а затем какая-то улица.

Я решил обойти дом, чтобы посмотреть, что находится за ним. Он оказался длинным, а сзади, вплотную к нему, стоял следующий дом. Оба дома стояли буквой «Г». Их фасады прямо выходили на Львовскую площадь, поэтому внутренний дворик и та улица могли быть только с другой стороны. Я обошел и второй дом, но прямо за ним был совершенно другой, большой, в отличие от моего вчерашнего, двор. Никакой второй арки, выходящей опять же на мою вчерашнюю улицу, не было. Как не было и первой. Я прошел еще несколько домов и вышел на широкий проспект, который не имел ничего общего со вчерашней улицей из желтых старых домов. Получается, я или ошибся, или у меня уже бред начался. Можно не найти целый дом с аркой, но не найти улицы в центре города — это уже слишком. Где-то я вчера ведь был! Я вернулся обратно на Львовскую площадь. Попытался обойти дом, стоящий напротив пешеходного перехода, с другой стороны, но там шла сплошная застройка, дома плотно прилегали друг к другу. А сразу за ними начиналась моя улица, ведущая прямо к общежитию. Туда я и пошел.

Глава 10

ПОЕЗДКА

13 апреля. Четверг

Утро выдалось теплым и по-настоящему весенним. Меня даже не разбудили мои соседи. В кои-то веки я сделал зарядку, долго стоял перед зеркалом и зализывал непослушную челку, она все время ложилась не в ту сторону, куда я хотел. Настроение у меня было отличное. Я надел свои любимые голубые джинсы, белый пуловер, белые же кроссовки и вышел на улицу. Посмотрел на часы, было начало девятого, даже не помню, когда последний раз я так рано выходил куда-то. Но больше всего меня радовало то, что минувшую ночь я проспал отменно. Мне ничего не снилось, вернее, я совершенно не помню своих снов. Более того, спал я исключительно на спине, как будто это не я потерял работу и не я последние несколько дней думал исключительно о смерти. Именно в эти минуты все мною пережитое казалось надуманными фобиями, миражом богатого воображения, не больше. С такими мыслями я спустился к близлежащей дорожной развилке возле своего общежития и уже собирался повернуть во внутренние дворы, чтобы быстрее дойти до метро, как увидел то, что мне мигом испортило все утреннее настроение. Прямо посреди развилки стояла и смотрела в мою сторону та самая брюнетка в красном платье. Лицо ее было симпатичным, с правильными чертами, но глаза… с ее глазами было что-то не то. Как будто она слишком переборщила с тенями. Я автоматически подошел чуть ближе и остановился. На меня смотрело лицо с пустыми глазницами. Да нет, она просто кареглазая, не может человек вот так, без глаз, ходить по городу. Тем не менее я не решился подойти ближе. Вырисовывалась интересная картина, мы смотрели друг на друга (если можно так выразиться о девушке без глаз), я стоял значительно выше ее, так как дорога круто шла вниз к развилке. Людей на улице не было совершенно, к чему я уже начал понемногу привыкать. В этот момент из-за поворота вынырнула черная «Волга» и совершенно бесшумно задним ходом подкатила прямо к девушке. Опять черная «Волга». Брюнетка открыла заднюю дверцу, села в машину, и та так же бесшумно и медленно направилась ко мне. Я отпрянул, но никуда бежать не стал. «Волга» остановилась напротив меня, и вновь открылась задняя дверца. Я вспомнил эту брюнетку на порнофотографии, вспомнил, какое у нее шикарное тело, мне чертовски захотелось увидеть ее обнаженную грудь, заняться прямо сейчас в машине с ней сексом… Я сделал движение по направлению к машине, из открытого проема меня обдал запах слащавого аромата.

В этот момент в голове у меня прогремел голос мамы: «Витя, стой на месте!»

Это меня отрезвило, я сначала остановился, а затем сделал два шага назад. С заднего сиденья «Волги» раздалось ядовитое шипение, старческая рука, облаченная в красный рукав, появилась на свет и закрыла дверцу изнутри. Машина тихо тронулась и поехала в направлении Львовской площади. Я посмотрел на номер «Волги»: 81-04А, странный номер. Никаких цифр 23 не было, это уже хорошо. Но тут же меня прошиб озноб. В 1981 году я родился, то есть, если к первым двум цифрам приписать 19, то получится год моего рождения, а 04 — это четвертый месяц, на что и указывает литера «А» — апрель. Но родился я в октябре, значит, апрель… это месяц смерти.

Я по-прежнему брел к метро. Настроение уже было паскудное, вся утренняя бравада куда-то подевалась. Подстать менялась и погода. Небо затягивали низкие грозовые тучи, в Столице явно намечался сильный дождь. Я спустился в метро и доехал до станции «Либидская», там сел на маршрутку и поехал на Теремки. Именно от Теремков следовало добираться на Васильков, ловить маршрутное такси или попутную машину. Уже на Либидской небо было значительно светлее, но над северной частью Столицы, пожалуй, уже шел дождь.

До Теремков я добрался быстро и так же быстро остановил маршрутку, которая ехала на Васильков. Маршрутка была почти пустая, люди в это время в основном ехали на работу в Столицу, вечером будет все наоборот. Я спросил у водителя:

— Сколько времени ехать до Василькова?

— Двадцять пять хвылын.

— А где вы останавливаетесь?

— Биля Центрального автовокзалу.

— А не знаете, улица Гагарина от него далеко?

— Хлопець, там спытаешь, я нэ знаю, я з Столыци.

Ага, ты так же со Столицы, как я с Парижа.

— А кладбище Васильковское далеко?

— Будэм биля нього проезжать, побачыш. И не видволикай мэнэ, я не справочнэ бюро.

Водителя я достал изрядно, но мне нужно было хоть что-то выяснить. В конце концов, от него не убудет.

— Не ходи сегодня на кладбище.

Я обернулся, сзади сидела бабка, одетая во все черное. Как только я ее увидел, меня изнутри обдало холодком. Обычно украинские бабки и так страшненькие, особенно те, что из сел. Но эта была просто безобразна. Худосочное ссохшееся лицо, маленькие глазки и оттопыренная нижняя губа, которая постоянно дергалась. Но больше всего вызывал отвращение ее нос, вернее, его отсутствие. А там, где ему было положено находиться, была глубокая впадина и из нее торчала вата и какая-то деревянная палка, обозначающая контур носа. Зрелище было просто ужасное, да еще к тому же бабка находилась прямо за мною, в каком-то полуметре. При этом голос у нее был не под стать ее внешности, грудной, как будто ей было не за шестьдесят, а всего лишь лет тридцать.

Она вновь повторила:

— Не ходи сегодня на кладбище. — И еще раз: — Не ходи сегодня на кладбище. Ха-ха-ха, ох ха-ха-ха! — Она начала заливисто смеяться, периодически повторяя одну и ту же фразу.

Я сидел бледный, не в силах пошевельнуться. Меня начало трясти, захотелось ударить эту тварь, остановить маршрутку и без остановки бежать обратно в Столицу, в свою общагу, зарыться там с головой в одеяло и никогда больше оттуда не высовываться.

— Так, всэ, прыихалы, — водитель остановил маршрутку и повернулся в мою сторону. Я посмотрел в окно, кругом было поле, мы стояли на оживленной южной трассе. — Всэ, кажу, вылазь. — Он обращался к бабке. — Я що тэбэ казав, щоб нормально сэбэ вэла. Вылазь, кажу.

На удивление, бабка его послушала и пошла к выходу, правда, все еще продолжала смеяться и смотрела исключительно на меня. Как только она открыла дверь, смех ее тут же прекратился. Она еще раз посмотрела на меня и сказала:

— Не ходи сегодня на кладбище, оно само придет к тебе, — и медленно закрыла дверь.

— Да иды вжэ, зовсим мэни хлопця запугала, — водитель нажал на газ. — Нэнормальная якась, зразу браты нэ хтив, так на тоби. — Он посмотрел через плечо на меня и добавил: — Да ты нэ бийся, зовсим, бачу, блидый сыдыш.

Просто старая идиотка, таких везде хватает. Погода тем временем продолжала портиться, на улице поднимался ветер, небо становилось черным. А мне еще предстояло искать эту чертову улицу Гагарина. При том, что еще не было даже полудня и мать Обухова, а также Соня скорее всего на работе. Я как раз стал думать, ехать ли сразу в Столицу, если никого не застану дома, или же подождать их в Василькове до вечера, как меня окликнул водитель:

— Ось воно!

Я сразу не сообразил и потому переспросил:

— Что?

— Кладовыщэ, ты ж запытував про нього.

Я посмотрел вправо и увидел надгробия и кресты. Кладбище было довольно-таки большим, оно начиналось за лесопосадкой и тянулось вдоль дороги, от чего его размеры казались еще большими. Где-то здесь похоронен Димка. Оказывается, та злополучная остановка автобуса произошла рядом с этим местом. Действительно, когда в это воскресенье остановился «Икарус» и я прочитал табличку «Васильков 6 км», это означало, что до Василькова шесть километров. Но кладбище начинается сразу перед Васильковом, значит, до него тогда еще ближе.

Мы ехали минут пять, а кладбище все не кончалось. Уже появилась табличка «Васильков», а кресты по правую сторону маршрутки все еще были видны. Наконец, появились первые дома, сначала частные одноэтажные, а затем и обычные панельные пятиэтажки. По лобовому стеклу маршрутки забили первые капли дождя. Они все усиливались и постепенно превратились в сплошной поток воды, начался ливень с сильными порывами ветра. Спереди показался автовокзал. Я приехал в Васильков.

Глава 11

ПОД ДОЖДЕМ

13 апреля. Четверг

Как я понял, автовокзал располагался почти в центре Василькова. Это было типичное совковое двухэтажное обветшалое здание с большими уродливыми окнами и грязно-синей крышей. Перед главным фасадом (если у этой руины вообще был фасад) стояли две коричневого цвета лавки, которые безжалостно заливало из-под дырявого карниза. Сидеть на них зимой холодно, летом жарко, в дождливую погоду просто невозможно, поэтому для чего их тут поставили, непонятно. Зато когда я вошел внутрь автовокзала, то обнаружил в просторном зале всего лишь один ряд прибитых друг к другу пластиковых сидений. Все они были заняты (кто от дождя прятался, кто своего автобуса ждал, а кто и просто спал, и, похоже, именно не в первый раз в этом месте), а те, кому не хватило сидений, зябко жались по углам автовокзала. Так получилось, что в центре зала оказался я один (даже ряд с сиденьями был в стороне) и все присутствующие с любопытством уставились на меня. Помимо того что у меня не было никакого багажа, так я еще и одет был в полностью светлые тона, что весьма контрастировало с черно-серым одеянием остальной публики и все усиливающимся ливнем на улице. Ни одного приветливого лица я так и не увидел. Постояв нерешительно в центре, я направился к одному работающему окошку кассы. За ним сидела полная женщина лет 45-50.

— Добрый день! — Тетка подняла на меня глаза, но ничего в ответ не сказала. Ну и подавись, сволочь. — Вы не подскажете, как найти улицу Гагарина?

— По-пэршэ, я нэ справочна, а по-другэ, я не розумию росийськои мовы.

— Ну, во-первых, в украинском языке нет никакого слова «справочна», а есть «довидка», а во-вторых, чтобы понимать хоть один язык, нужно жрать поменьше, а то скоро с рабочего места на бульдозере будут вывозить, — с этими словами я развернулся и пошел прочь от окошка, и вообще с автовокзала.

За спиной начиналась вонь, кассирша явно заводила ее охотно поддержавшую и все слышавшую публику:

— Ты подывысь, гавно якэ знайшлось! «Нужно жрать поменьше»…

— Понавчалы на свою голову.

— Хамло такэ! И цэ ж надо, вырядылося в такый дощ!

— Да-а-а-а. Молодежь зараз нияка…

Дальнейших характеристик в свой адрес я не слышал, так как вышел на улицу. Ливень вроде бы превратился просто в сильный дождь, но прекращаться в самое ближайшее время он явно не собирался. Возвращаться обратно в зал автовокзала смысла теперь не было никакого, балаган моего имени там только начался и, похоже, еще не скоро закончится. И если кто-то из присутствующих и решится указать мне улицу Гагарина, то в одночасье станет там изгоем и вынужден будет выйти под дождь вместе со мной.

На небольшой площади перед автовокзалом не было ни одного такси, что само по себе странно, даже если учитывать такую непогоду. В какую сторону мне идти, я решительно не знал. Постояв еще несколько секунд, я двинулся в сторону пятиэтажек, по моему расчету, там должно быть больше прохожих, а потому можно будет у кого-то спросить улицу Гагарина. Хотя живут Обуховы, скорее всего, в частном доме, его дешевле купить, чем квартиру, а денег за ними больших вроде бы не водилось. Я прошел уже около километра, но ни одного прохожего мне так и не попалось. По городу даже машины редко ходили, не то что люди под дождем. К слову, вымок я основательно, с меня просто текло одним потоком, очень жалко было кроссовки, мама купила мне их всего лишь на прошлой неделе, как раз когда я возвращался из Г. в Столицу.

Из подъезда старого четырехэтажного дома выскочила девушка в плаще-накидке и с зонтиком и быстро пошла в моем направлении. Когда она поравнялась со мной, я спросил:

— Извините, вы… — но девушка быстро прошла мимо, даже не замедлив шаг. Я секунду помешкал и тут же ринулся за ней, крича на ходу: — Девушка, подождите! Мне нужна ваша помощь!

Девушка, тварь такая, напротив, только ускорила шаг, и я уже еле поспевал за ней. В конце концов, я не выдержал и побежал. Девушка оказалась весьма симпатичной, с черными короткими волосами и строгими чертами лица. Я схватил ее за локоть и тут же получил зонтиком по лицу. Я успел увернуться, но острие зонтика все равно задело щеку, которая тут же запылала жгучей болью.

— Отпустите меня, я буду кричать!

— Да я вас не держу, мне нужна улица Гагарина, где это?

— Я не знаю! — И она тут же с той же скоростью потопала дальше.

Я остался стоять под дождем, мокрый, с ободранной щекой. Васильков я уже ненавидел. Интересно, здесь все такие истерички? Я развернулся и пошел обратно к пятиэтажкам, только шел уже куда медленнее, от дождя прятаться смысла не было никакого, я промок до нитки. Как только я вновь поравнялся с четырехэтажным домом, из того же подъезда вышел человек, правда, это была уже женщина лет пятидесяти. В руках она тоже держала зонт (хотя чего удивляться, дождь на улице) и также двигалась в моем направлении. Ну что, еще раз рискнуть и получить зонтиком по морде? Я сразу представил свой внешний вид: мокрый, со взлохмаченными волосами и окровавленной щекой, и тут же передумал к ней подходить. Ну, вообще, к черту эту Гагарина, найду какую-то маршрутку и вернусь в Столицу.

Но неожиданно женщина первой обратилась ко мне:

— Молодой человек, у вас щека порезана. С вами все в порядке?

Надо же, может, она тоже не местная?

— Ничего страшного, расцарапал случайно. А вы не подскажите, где здесь улица Гагарина?

— Вы идете в противоположном направлении. Вам вон туда, — и она показала рукой в сторону, откуда я приехал со Столицы.

— Это недалеко от Васильковского кладбища?

— Да, там близко будет. Идите ко мне под зонтик, я проведу вас до магазина. — Я нагнулся к ней под зонтик, но предлагать его понести самому, хотя я был выше ее ростом, не стал, это было бы нагло. — А вы откуда к нам приехали?

— Я со Столицы, к маме своего друга приехал в гости, адрес есть, а города совсем не знаю, еще и под дождь попал.

— А почему к маме друга, а не к самому другу приехали?

— Он умер прошлым летом, вот решил его мать навестить.

— Какой ужас, а как друга звали, может, я знаю?

— Вряд ли, они переехали сюда сравнительно недавно, года два назад.

— И все же как? — Женщина-таки решила выяснить имя Димки. Я посмотрел ей в глаза и за внешне приятной и благовидной улыбкой уловил еле заметное напряжение. Губы женщины по-прежнему улыбались, но глаза, я эти глаза уже точно где-то видел! И при этом совсем недавно! Но где?!

— Тимур Мамаев, — я соврал и не сводил глаз с ее лица.

Ее глаза потускнели, улыбка чуть дрогнула, но тут же лицо ее вновь приобрело прежнюю приветливость.

— Нет, этого мальчика я не знаю. Но помню, что прошлым летом на улице, которую вы назвали, умер сын моей знакомой. Подождите, как же его звали? — Она подняла брови кверху, на лбу ее образовались складки, женщина даже чуть замедлила шаг. — Кажется, Дима, а фамилия, О… О… — женщина с выжиданием посмотрела на меня, но я на уловку не поддался. — Обухов, точно! — И лицо ее просияло сначала в радостной улыбке, а затем, как бы вспомнив, что человек все-таки умер, она скорчила сострадательную гримасу.

Кто ты, черт подери, такая и что тебе от меня нужно?!

Женщина тем временем взяла меня под локоть и еще ближе придвинулась ко мне.

— Ну и времена сейчас пошли, молодежь умирает… — последнее слово она чуть мелодично протянула, с такой интонацией можно говорить о любви к зефиру, но никак не о смерти молодежи.

— А как вас зовут? — при этом я специально нарочито приветливо улыбнулся.

Женщина тут же улыбнулась мне в ответ:

— О, у меня очень старинное имя. Я совершенно ненавижу отчеств, это старит, поэтому разрешаю всем называть меня просто по имени — Анилегна.

— Анилегна? Первый раз такое имя слышу, весьма странно звучит.

— Знаете, у древних это было весьма распространенное имя, такое же, как, например, сейчас Игорь или Витя — и она с улыбкой посмотрела на меня. Но в ее улыбке я прочитал скорее ухмылку. Игорь или Витя? Она случайно для примера назвала имена моего лучшего друга и мое? — А как вас зовут?

Врать и скрывать свое настоящее имя смысла не было, при этом я стал подозревать, что она про меня знает намного больше, чем могла бы знать просто случайная прохожая.

— У меня не такое редкое имя, как у вас, — Виктор.

— О, у вас старинное латинское имя, оно обозначает «победитель» Вы победитель по жизни?

— Не сказал бы, обычно победители столько проблем не собирают вокруг себя.

— У вас большие проблемы, Виктор, — последнюю фразу Анилегна сказала совсем тихо и явно не в форме вопроса.

В это время мы подошли к большому металлическому ларьку с надписью «Ритуальные услуги». Анилегна направилась к входной двери, при этом совершенно не отпуская мой локоть.

Я замялся:

— Вы, кажется, в магазин собирались.

— Мне, Виктор, нужно именно в этот магазин, извините, я вас не предупредила. Вы чего-то испугались?

— Да нет… Ну хорошо, я пойду, мне ведь нужна улица Гагарина.

— Виктор, я сейчас буду идти мимо нее и вам покажу, где это. Самому вам трудно будет ее найти по такой погоде. Мне только надо купить венок на могилку. И мне не будет страшно одной на кладбище идти, и вам там близко будет, хорошо?

Ничего хорошего я в этом не видел. Женщина, которая вначале мне так понравилась, сейчас стала сильно меня пугать. Помимо того что она знает Обухова, она еще и венок собирается по такой погоде тащить на кладбище. В придачу еще и меня пытается с собой взять «по дороге». С другой стороны, Васильков — городок маленький, и узнать здесь о смерти молодого парня не так уж и сложно. Правда, она сказала, что умер сын подруги, а Обуховы на момент смерти Димки прожили здесь не больше года, но разве за год не можно обрести подругу? А то, что Анилегна покупает венок, ну так что с того, сейчас ведь не ночь, чтобы ее поход на кладбище казался подозрительным. Может, в другой день она занята на работе или сегодня какая-то для нее знаменательная дата.

Анилегна мои раздумья оценила по-своему:

— Виктор, давайте так… Если вы боитесь зайти в ритуальный магазин, вот вам зонтик и подождите меня здесь. Я буду очень скоро. — И прежде чем я успел что-то возразить, она вручила мне зонтик, который я машинально взял. Анилегна скрылась за скрипучей дверью магазинчика, и тут же ее голова высунулась под дождь:

— Виктор, обязательно напомните мне, чтобы я вас напоила чаем, — она мне заговорщицки подмигнула и вновь скрылась в дверях ритуального магазина. Я остался стоять на улице с зонтиком в руках.

Что вообще происходит? Я посреди недели стою под дождем в Василькове возле входа в ритуальный магазин и собираюсь идти… В это время из-за спины ко мне кто-то подбежал, резко схватил сзади за мокрый пуловер и потащил в сторону. Я подумал, что меня грабят, резко развернулся и при этом одновременно нагнулся, ожидая удара в голову.

Вместо удара мне закрыли рот маленькой ладонью и быстро с надрывом прошептали:

— Немедленно уходите отсюда! Сейчас же! — Передо мною стояла все та же ненормальная девушка, которая всего двадцать минут назад ударила меня зонтиком по щеке. Зонтик все еще был при ней, правда, в закрытом виде. Видя мое полное замешательство, девушка добавила: — Эта женщина — ведьма. Вам грозит страшная опасность! — с этими словами она взяла меня за руку и потащила быстрыми шагами прочь от ларька.

Я особо сопротивляться не стал, последние слова на меня подействовали, хотя, похоже, нормальных людей в Василькове точно нет. Мы завернули за первый дом и вошли в небольшой каштановый сквер. Только сейчас я заметил, что все еще держу в руках зонтик Анилегны.

— Постойте. Я должен вернуться и отдать этой женщине ее зонтик. И куда вы меня тащите?! — я потянул девушку за руку и заставил ее остановиться. Она посмотрела на меня, как будто я сказал какую-то несусветную глупость.

— Забудьте про зонтик. Если вы сейчас туда вернетесь, вы больше никогда не попадете домой, — девушка говорила весьма пафосно, но в ее словах, надо отдать ей должное, не было фальши, хотя довериться я ей все равно не мог. Она могла быть просто сумасшедшей, да ко всему же именно она еще совсем недавно ударила меня без явной причины зонтиком по лицу. Это доверия к ней не прибавляло. В любом случае, вместо того чтобы без проблем найти улицу Гагарина, я встретил двух ненормальных, да к тому же еще из одного подъезда.

— Идемте туда, — девушка указала рукой на беседку в скверике. Мы направились к беседке. Постепенно начало смеркаться.

Глава 12

БЕГСТВО

13 апреля. Четверг

Скамейки в беседке все были мокрые, ветер приносил через оконные отверстия капли дождя, потому на них мы садиться не стали — не столько из-за боязни еще больше промокнуть (в первую очередь это касалось меня), сколько из-за холода. Я только сейчас почувствовал, как продрог. С необычайной силой захотелось чая, который еще совсем недавно предлагала мне Анилегна.

— Слушайте меня внимательно. Вам грозит опасность, с вами должно произойти что-то страшное. Вы меня понимаете? Вам необходимо сегодня же вернуться домой и быть там как можно дольше, быть может, несколько недель.

Что подразумевала девушка под домом: мамину квартиру в Г. или мою общагу в столице, — я уточнять не стал. Меня интересовал сейчас ряд других вопросов.

— Девушка, вы меня извините, но вы в своем уме? Сначала вы меня бьете на улице зонтиком, затем тащите в эту беседку и рассказываете про некую опасность. Как вы прикажете на все это мне реагировать? Вы даже не сказали, как вас зовут.

— Меня зовут Алиса. — Еще одно колоритное имя, ну хоть не Анилегна, и то уже хорошо. — А верить мне или нет, это уже вам решать. Я только хочу помочь, так как знаю эту женщину. Она разрушает судьбы людей и сейчас на очереди вы.

— «На очереди»? К ней нужно предварительно записываться? — попытка шутки не удалась, Алиса даже не выдавила подобие улыбки.

— Ангелина Заварова — ужасная женщина. В Василькове ее знают исключительно как ведьму и гадалку. За последние пять лет в подъезде, в котором она живет, умерли три человека — две женщины и мужчина. Все они были убиты. Также развелись две семьи. У молодоженов родился неполноценный слепой ребенок. Еще двое детей тяжело заболели, у одного из них совсем недавно обнаружили малокровие. Четыре семьи за последние несколько лет продали свои квартиры и уехали отсюда. Еще одна квартира пустует, так как хозяева не могут продать ее, но и не желают жить в одном подъезде с этой женщиной. И это только в подъезде, где она живет, в остальном доме ситуация почти схожая. Наш дом как будто проклятый, родители запрещают ходить сюда в гости своим детям из других домов, все боятся встретить эту женщину на улице, она приносит людям горе и несчастье. Все, что она говорит, сбывается, а говорит она только чудовищные вещи… — Алиса говорила очень быстро, но, тем не менее, слова не глотала, произносила их четко, похоже, она боялась, что я сейчас плюну на все это и уйду.

Я ее перебил:

— Послушайте, о ком вы говорите? Женщина, от которой вы меня только что оттащили, назвалась мне Анилегной, да и никаких особо страшных вещей она мне не рассказывала.

— Анилегна — это перевернутое имя Ангелина. На древнегреческом имя Ангелина обозначает «вестница». Анилегна — это проклятое имя, оно означает «вестница беды». Древние греки, а затем и славяне всегда скрывали настоящие имена своих детей от чужих людей, они боялись сглаза, поэтому у детей всегда было два имени, истинное и публичное. Истинное имя могли знать только посвященные, оно дается при крещении, в повседневной жизни люди пользуются только публичным именем.

— Интересно, а если человек некрещеный?

— Тогда его истинное имя одновременно является и публичным. У такого человека попросту одно имя. — Алиса строго посмотрела на меня. — Вы ведь, надеюсь, крещеный?

— Алиса, у меня дед коммунист… — я начал говорить какую-то ерунду о левых традициях в своей семье, о своей атеистической работе, но все это было не к месту. Лицо у Алисы осунулось и побледнело, она смотрела на меня немигающими глазами и, казалось, совершено не слушала, о чем я говорю.

— Анилегна спрашивала ваше имя?

— Что?

— Эта женщина спросила, как вас зовут?

— Ну, в отличие от вас, да.

— И вы ей сказали правду?

— А что я должен был сказать вежливой женщине, которая, к слову, не била меня зонтиком, а укрыла под ним и согласилась показать дорогу? — я не сдержался от маленького укола Алисе.

— Вы… вы не понимаете… Вы сказали проклятой женщине свое имя… Вы погубили себя… — последние слова Алиса выговорила с трудом, лицо ее начало содрогаться, на нем появились крупные слезы. Она попыталась вытереть слезы рукавом, но они текли не переставая, и она закрыла лицо ладонями.

Тут я не выдержал и вскипел:

— Девушка, а вам-то какого черта обо мне беспокоиться?! «Проклятая женщина», «погубили себя», — я стал откровенно ее передразнивать, — ну даже если вы не сумасшедшая, и эта Ангелина или как там ее, Анилегна, действительно ведьма, вам-то что? Я вообще в ваш городок по другому случаю заехал, у меня своих проблем полно, мне только еще ваших васильковских ведьм не хватает!

Алиса убрала руки от лица и посмотрела на меня заплаканными глазами.

— Я теперь тоже умру. Очень скоро, — сказала она это тихо, еле шевеля губами, но я все расслышал.

— Умрешь, деточка, умрешь, милая, — этот грудной красивый голос нельзя было спутать.

Я резко развернулся. У входа в беседку стояла Анилегна с черным венком и приветливо улыбалась. Ее приятный голос и милая улыбка контрастировали со смыслом сказанного и с теми искусственными цветами, которые она держала в руке.

Дождь немного стих, но все равно был достаточно плотным. И, что удивительно, Анилегна стояла перед нами совершенно с сухой головой, в то время как ее зонтик я держал сейчас в руке.

Алиса схватила меня за руку, и мы вдвоем попятились вглубь беседки. Девушку изрядно трясло, она жалась к моему плечу и никак не могла побороть дрожь. Честно говоря, мне тоже было страшно, но я все еще надеялся, что просто попал на васильковских сумасшедших. В конце концов, я сюда приехал встретиться с матерью Обухова, а не бегать от ведьм.

— Анилегна, извините, что я вас не дождался и забыл вернуть ваш зонтик. Возникли форс-мажорные обстоятельства, но зонтик, вот он, — я облокотил его о мокрую скамейку.

— Витенька, ну что ты. Я совершенно на тебя не сержусь, хотя этот зонтик для меня особенный. Дай мне его сюда, — и Анилегна протянула ко мне руку.

— Не иди к ней, — зашептала мне на ухо Алиса, — умоляю!

— Витенька, ты же видишь, что эта милая девушка больна. У нее глубокое психическое расстройство, я ведь ее знаю уже много лет. Подойди ко мне и дай мне зонтик, — Анилегна сделала шаг вперед и практически полностью закрыла выход из беседки.

— Нет! Не надо, не подходите! — Алиса уже почти кричала, эта женщина явно ее пугала.

— У этой девочки в прошлом году умерла мама, хорошая была женщина. Вот миленькая и не смогла нормально пережить это горе, совсем бедняжка умом тронулась, — с этими словами Анилегна сделала еще один шаг вперед, практически уже войдя в беседку.

Глаза! Это те самые глаза! Я вспомнил, где я их видел. В это воскресенье на выходе из метро «Золотые ворота», в тот самый вечер, когда все это началось. Бабка с пустым ведром переходила мне дорогу. Анилегна выглядела намного моложе той древней бабки, но я готов был поклясться, что это был один и тот же человек! Я не знал, как это могло быть, но таких глаз я раньше не встречал. Ярко-серого цвета зрачки с по-старчески пожелтевшими белками.

— Зачем же вы ей говорите, что она скоро умрет? Как-то жестоко по отношению к сиротке, не находите?

Мой вопрос слегка озадачил Анилегну. Она загадочно заулыбалась, ища какое-то оправдание ранее сказанным словам. А я уже окончательно уверовал, что Анилегна если и не ведьма, то, по крайней мере, паршивый человек. И прежде, чем она успела что-либо сказать мне в ответ, я ногой подбросил к своей руке зонтик и со всей силы запустил его в лицо ведьмы. Анилегна, пусть и гадалка, но этого явно не предвидела и лишь в последний момент успела прикрыть лицо руками. Большой зонт плашмя ударил ее по рукам и отлетел на улицу.

Я подхватил за талию Алису и одновременно с ней выпрыгнул в оконный проем беседки. Приземлился я крайне неудачно, умудрившись подвернуть ногу с высоты не больше метра. Алиса совершенно не ожидала, что я выкину ее в окно, а потому и вовсе растянулась во весь рост на мокром асфальте. Как только мы оказались в парке на улице, я схватил Алису за руку, поднял ее с асфальта, и мы как можно быстрее побежали от беседки. У нас за спиной послышалось мерзкое шипение, точно такое же я слышал сегодня утром из черной «Волги», но оборачиваться побоялся.

Пробежав метров двести, я попросил Алису сбавить шаг, у меня сильно болела нога, к тому же я заметно хромал. В конце концов, не будет же пожилая женщина, пусть и ведьма, гнаться за нами через весь парк? Боль становилась все сильнее, и мы с бега перешли на ускоренный шаг.

— Алиса, откуда вы знаете эту женщину?

— Она моя соседка по площадке — живет напротив моей квартиры.

— А ваша мама, она действительно… — я не договорил, по лицу Алисы вновь потекли крупные слезы. — Извините.

Дальше мы шли молча. Дождь стал значительно слабее, на улице потемнело, был уже шестой час. Мы по-прежнему держались с Алисой за руки, но теперь мне было просто приятно. Я еще раз взглянул на нее: черные мокрые волосы прилипли к щеке, а глаза были широко раскрыты — девушка действительно весьма симпатична. Я нарушил молчание:

— Алиса, а куда мы идем? Мне вообще-то нужна улица Гагарина.

— Она предсказала ее смерть, — Алиса, казалось, не услышала моего вопроса, но я не стал ее перебивать. Похоже, ей необходимо было выговориться. — Эта женщина приехала в Васильков пятнадцать лет назад, но жила она до недавнего времени в частном доме. К нам, в нашу пятиэтажку, она переехала позапрошлым летом, с тех пор все эти беды и начались. Люди стали ссориться, семьи разводиться, дети болеть, а некоторые люди стали погибать. Мою маму убили прошлым летом, а эта женщина… — на глазах у Алисы вновь выступили слезы, и я крепче сжал ее ладонь, — эта женщина за неделю предсказала мне ее смерть.

— Каким образом? — голос получился у меня сиплым, и я тихо кашлянул.

— Она позвонила в дверь, хотя мама мне всегда говорила, чтобы я эту женщину никогда не впускала в дом, — Алиса вновь заплакала и уже зашмыгала носом, — а я, я просто не посмотрела в дверной глазок. — Я остановился и вытер своим мокрым рукавом сначала глаза девушки, а затем щеки и нос. Лишь после этого она смогла продолжить. — Я открыла дверь, а на пороге стояла она с пустым ведром.

— Ведро было большое и цинковое?

Алиса с недоумением посмотрела на меня. Я явно ляпнул ненужное.

— Не помню. Какая разница? Она стояла на пороге и не решалась переступить его, хотя я сделала шаг назад, когда открыла дверь. Мне мама рассказывала, что если ведьму не пригласить в дом, она не может перейти порог сама. Анилегна, а тогда она для меня была еще Ангелина Заварова, не дождавшись моего приглашения зайти в дом, сказала из-за порога: «Деточка, тебе открытка пришла. Возьми». И протянула мне открытку. А я… — Алиса вновь начала всхлипывать, — я взяла ее прямо через порог.

— А что в открытке было написано?

— Стихотворение.

— Ты его помнишь? — я впервые Алису назвал на «ты».

Алиса молча расстегнула свою куртку, достала из внутреннего кармана открытку и протянула ее мне. Открытка была самой обычной, такие продаются в любом киоске «Союзпечати». На голубом фоне был изображен яркий букет белых роз. Хотя… Я машинально сосчитал количество роз, их было девять. У меня возник вопрос, но сейчас задавать его было неуместно, девушка и так была на взводе, рассказывая о смерти матери. Я перевернул открытку, там гелевой ручкой черного цвета было красивым почерком выведено следующее стихотворение:

Осталось времени неделя

И два счастливых дня.

Скиталец будет наказуем,

И ты совсем одна.

Я еще раз перечитал стишок. На первый взгляд, это был какой-то сумбур, в котором совершенно не виделось никакого предсказания смерти.

— Алиса, ты помнишь день недели, когда Анилегна передала тебе эту открытку?

— Да, это была пятница. По телевизору как раз шло «Поле чудес».

Боже ты мой, эту передачу еще кто-то смотрит!

— А маму твою убили в воскресенье или в понедельник? — этот вопрос дался мне с трудом, но я должен был его задать.

— В понедельник… Утром… Она шла на смену… — Алиса в который раз стала плакать.

А я для себя фактически раскрыл смысл всего стихотворения. Первые две строчки «Осталось времени неделя и два счастливых дня» очевидны. Здесь напрямую предсказывается количество дней до смерти Алисиной мамы — неделя и два дня, то есть девять дней. Об этом, кстати, говорит и количество белых роз (белый цвет — цвет смерти) на лицевой части открытки — девять, так что на ранее незаданный Алисе вопрос я уже получил ответ. Ведьма передала открытку Алисе вечером в пятницу («Поле чудес» показывают вечером), а ее мама была убита утром в понедельник, ровно через неделю. С последней строчкой вроде тоже все ясно. Анилегна передала открытку лично Алисе и при этом сказала, что она предназначена именно ей. Поэтому последняя строчка стихотворения «И ты совсем одна» означает последующее одиночество Алисы.

Непонятно только, что обозначает предпоследняя строчка «Скиталец будет наказуем»? Кто такой этот скиталец?

Я решился на очередной жестокий вопрос:

— А как твоя мама была убита?

На удивление, Алиса перестала плакать и заговорила холодным ровным голосом:

— Это произошло утром, в начале седьмого. Моя мама работала проводником в поезде и шла на утреннюю смену. В лесопосадке возле железнодорожного полотна на нее напал подросток. Он просто хотел ее ограбить. А мама стала сопротивляться, и он пырнул ее ножом. Врачи потом сказали, что сам удар был не смертельным, но у мамы именно в тот момент начался приступ астмы, а лекарство было в сумке, которую грабитель забрал с собой… — Алиса снова начала плакать, но уже не навзрыд, плач был тихий и горький. — Там было всего двадцать три гривны (ну конечно, сколько же еще?!)… А его поймали в тот же день, он всего на два года старше меня.

— А чем он занимался, кто его родители?

— Я не знаю, он, кажется, из детдома был. Притом приехал в Васильков откуда-то с востока.

— Восточной Украины?

— Нет, из Узбекистана или Казахстана, какая разница? — Алиса со слезами посмотрела мне прямо в глаза.

— Алиса, в Средней Азии беспризорных детей обязательно кто-то берет на попечение из родственников, даже самых дальних, иначе они считаются неприкаянными, то есть скитальцами, ты понимаешь? Этот подросток, убивший твою маму за двадцать три гривны, и есть тот самый «скиталец» из стихотворения на открытке. А строчка «Скиталец будет наказуем» обозначает то, что он сейчас в тюрьме.

Мы продолжали брести в неизвестном направлении.

Глава 13

ПРОЩАНИЕ

13 апреля. Четверг. Вечер

Было начало восьмого. Дождь на время прекратился, но я по-прежнему ощущал себя насквозь мокрым. Девушке, шедшей рядом со мной, было, похоже, все равно, она ушла в себя и переживала случившееся в ее семье год назад горе. Прошел уже целый день, как я приехал в Васильков, но вместо того чтобы найти мать Обухова, я встретил странную Анилегну и не менее странную Алису. В поиске же улицы Гагарина я не продвинулся вперед ни на шаг.

— Алиса, давай ты мне покажешь улицу Гагарина.

Девушка остановилась.

— Гагарина? Я слышала это название, но точно не знаю, где она. Кажется, в Старом городе.

— В Василькове еще и Старый город есть?

— Конечно, наш городок не многим моложе Столицы, у нас все тут есть, — Алиса вымученно улыбнулась.

— Старый город — это возле кладбища?

— Нет, это противоположная сторона города.

— Странно, а мне Анилегна сказала, что Гагарина недалеко от кладбища…

— Видимо, она очень хотела затащить сегодня тебя на кладбище.

— Зачем ей это?

— Я не знаю.

— Слушай, а почему тебя волнует то, что я Анилегне сказал свое имя, ведь, судя по всему, это мои, а не твои проблемы?

На это Алиса протянула мне еще одну открытку. На ней тоже был изображен букет цветов, но уже желтого цвета. Какие именно это были цветы, я не знал, так как, кроме роз, кактусов и ромашек, никаких других толком не различаю. Количество цветов я считать не стал, так как их было слишком много, да к тому же они были маленькие, какие-то даже неказистые. Я перевернул открытку и увидел то, что и ожидал увидеть, — очередное стихотворение. Я прочел его.

У красоты смертельный лик,

И слезы неба будут долго.

Когда прощаться будешь с ним,

Вернешься к той, по ком скорбишь.

Очередной слабо рифмованный бред. Неужели все это следует воспринимать серьезно? Хотя, если вспомнить, почему я вообще здесь, то не так уж и мало психов на этой земле. По крайней мере, Алиса — это тот человек, который не станет смотреть на меня очумелыми глазами, если я ей буду рассказывать о своем сне и Димке Обухове, о женщине с порносайта в красном платье и без глаз, о своем лучшем друге, которого я встретил на несуществующей улице… В общем, похоже, я нашел ненормальную по интересам. В конце концов, у девушки горе, и даже если Анилегна права и Алиса действительно не в ладах с рассудком, по крайней мере, она не ходит под вечер на кладбище в дождь. В любом случае странно из двух ненормальных выбирать более ненормальную. Но Алиса хотя бы красивая…

— Почему ты молчишь? — Алиса отвлекла меня от моих размышлений.

Черт, я совсем забыл о стишке!

— Обычный ненормальный стишок, ничего более. Не знаю, что тебя в нем так испугало.

— Ты разве не понимаешь, о чем в нем говорится?

— А о чем в нем говорится? Какой-то бред о смертельном лике, о слезах неба (хотя и дураку понятно, что имеется в виду дождь, который льет уже без перерыва целый день) , о какой-то скорби. Что ты хочешь от меня услышать?

— Сегодня утром Анилегна позвонила мне в дверь и сказала, чтобы я не забыла взять с собою эти две открытки. У меня началась истерика, я эти открытки выкинула еще прошлым летом, сразу после похорон мамы. Мне кажется, если бы я тогда их не взяла у Анилегны, с мамой бы ничего и не случилось. А когда я сегодня выбежала на улицу, то обнаружила эти открытки у себя в куртке. Как они могли там оказаться?

— Подожди, но ты мне только об одной открытке рассказывала. Откуда вторая взялась?

— Мне Анилегна прислала вторую письмом сразу после похорон мамы.

— А с чего ты взяла, что вторую открытку тебе прислала именно Анилегна?

— А кто еще это мог сделать?! — почти выкрикнула Алиса.

Действительно. Ерунду спросил.

— Ну а что тебя в стихе пугает?

— В нем говорится, что я скоро умру.

Я прочитал стих еще раз.

— Слушай, Алиса. Кроме весьма пространного намека на дождь во второй строке, который, к слову, весной идет очень часто, ничего общего с тем, что происходит сейчас и твоей будущей смертью я не вижу. — Хотя, по правде говоря, я и сам стал понимать содержание стихотворения. Намек на смерь Алисы, притом весьма скорую, присутствует.

— Виктор, строчка «У красоты смертельный лик» — это о тебе, ты ведь красивый парень, — Алиса говорила скороговоркой, но начало мне чертовски понравилось, хотя сейчас явно не время было заниматься самолюбованием. — Вторую строчку ты уже сам расшифровал, в ней говорится о непрекращающемся дожде, который сейчас идет. Третья и четвертая строчки прямо указывают на то, что после прощания с тобой я встречусь с той, по ком скорблю, то есть со своей матерью. Все ведь очевидно, разве ты этого не видишь?

Логика присутствовала, но я еще раз попытался разуверить Алису в том, во что поверил уже сам:

— Алиса, это всего лишь графомания, к тому же не очень удачная. Тебе не кажется, что Анилегна просто пытается свести тебя с ума, а ты только слепо веришь во все эти бредни?

— Ты сам не веришь в свои доводы, — я почувствовал, как Алиса взяла меня за руку. — Давай не будем прощаться, хотя бы сегодня, хорошо? — Она посмотрела на меня с такой мольбой, что у меня самого чуть не выступили слезы.

— Ну, хорошо… — я замялся, — но, Алиса, мне надо сегодня увидеть одну женщину, я, собственно, из-за нее и приехал в Васильков.

— Давай ты это сделаешь завтра, пожалуйста.

Странно, как быстро такая хрупкая девушка смогла довериться фактически не знакомому ей человеку. Но я не мог позволить поддаться на ее уговоры, по большому счету, я и сам подозревал, что жить мне если и чуть дольше, чем Алисе, то ненамного. По крайней мере, до Пасхи.

— Алиса, мы сейчас найдем эту чертову улицу Гагарина, я задам вопросы матери своего… своего одноклассника, и все остальное время мы будем вместе. — Я сжал крепко ее руку.

— Хорошо, только пообещай, что ты не оставишь меня одну сегодня.

— Обещаю.

— Нам лучше доехать на такси, будет намного быстрее.

Мы вышли на дорогу ловить машину. Движение на дороге было небольшим, по-видимому, мы забрели в какую-то отдаленную часть города, так как ранее встречавшиеся нам в основном старые четырехэтажные хрущевки сменились на одноэтажные частные дома сельского типа, Алиса замахала рукой, и я увидел, как возле нас остановился зеленый «москвич».

— Довезите нас, пожалуйста, до улицы Гагарина.

— Так это в другую сторону, мне не по дороге — водитель явно не был настроен «грачевать».

Тут вмешался я:

— Десять гривен.

— За двадцать довезу.

Вот сука! В моем Г. в любую точку такси за пять возят, а частник и за трешку довезет. Здесь же расценки должны быть схожими, видимо, просек гаденыш, что я не местный.

— Договорились.

Я попытался сделать отрешенное лицо, но получилось плохо. Двадцатку было жалко. Мы уселись на заднее сиденье, и Алиса по-прежнему не отпускала моей руки. Водитель развернул свой «москвич», и мы поехали вновь к центру Василькова. Уже стемнело, но по силуэту я узнал здание автовокзала, а чуть погодя мы проехали и дом, где живет Алиса.

Постепенно меня стал волновать один вопрос, который я таки задал:

— Слушай, а где я буду сегодня ночевать?

— У меня, — девушка посмотрела на меня такими широко открытыми глазами, что я понял, что под «ночевать» подразумевается исключительно сон в ее квартире, и не более.

— Нам еще далеко ехать? — я обратился к водителю.

— Уже почти приехали, следующая улица.

Следующая улица оказалась без асфальта, мы ехали по каким-то кочкам и камням. Машину изрядно трясло. Кругом была сплошная темень, силуэты маленьких одноэтажных домов угадывались лишь из-за света горевших внутри них ламп.

— Все, Гагарина.

— А дом двадцать три — это где?

— Это в конец улицы, сейчас подъедем.

Я с сожалением отдал двадцатку, и мы выбрались из машины. Дождь по-прежнему моросил, хотя был уже не таким сильным, просто монотонным. Меня начали изрядно волновать два вопроса. А вдруг сейчас мамы Димки или Сони нет дома, как тогда мы с Алисой будем отсюда выбираться? И второй: если там сейчас все дома, как меня там встретят, да еще и с незнакомой девушкой?

«Москвич» уже успел развернуться, но я ему замахал рукой и подбежал к водительскому окошку:

— Извините, а вы не подождете нас пять минут? Если там никого нет дома, мы с вами до центра уедем.

— Нет, я тороплюсь. — И тут же, сволочь, добавил: — Ну, если за отдельную плату.

Еще давать этой твари деньги я настроен не был, но и возвращаться отсюда пешком, пусть и вместе с Алисой, особого желания не было.

— А вы не подскажете номер вызова такси?

— Не подскажу. — Сразу было видно, если он и знает номер, то не скажет. По-видимому, жители Василькова сплошь если не психи, то жлобы.

Я обратился к своей спутнице:

— Алиса, а ты не знаешь?

— Нет.

Водитель вновь завел мотор, и я тут же хлопнул ладонью по машине:

— Да подожди ты! — На «вы» к этому козлу желания обращаться уже не было.

Я повернулся к Алисе:

— У тебя дома городской телефон есть?

Алиса утвердительно кивнула.

— Давай ты сейчас с ним поедешь к себе, вызовешь такси и на нем приедешь сюда. Я буду тебя ждать здесь или в двадцать третьем доме. Так мы намного быстрее сможем решить все наши вопросы на сегодняшний день.

— Но ты ведь обещал не оставлять меня одну сегодня.

— Обещал. Но ведь дождь еще не кончился, — я улыбнулся и взял Алису за плечи. — Ну, лапка, верь мне. Нам намного опаснее будет возвращаться с этой улицы пешком. Через каких-то двадцать-тридцать минут мы будем вновь вместе.

На глазах у Алисы вновь выступили слезы:

— Честно?

На меня обрушился порыв нежности. Я прижал Алису к себе, а затем поцеловал ее в губы:

— Да.

Девушка обняла меня своими тонкими ручками за шею и вся прильнула ко мне. Через свой мокрый пуловер я ощущал, как быстро бьется ее сердце. За такой короткий период я стал самым близким для этого милого человечка. Мне вдруг не захотелось никуда ее отпускать, а так стоять с ней под дождем, обнимать и любить ее, забыть про все свои проблемы, про Обухова, про работу, про все на свете, а просто быть всегда с Алисой.

— Ну что вы там решили? — голос водителя в эту минуту мне показался особенно мерзким.

Я отстранил Алису от себя, а она, в свою очередь, с явным усилием убрала руки с моей шеи, но ее тело до последнего прижималось ко мне. Усадив Алису на заднее сиденье, я закрыл за ней дверь. Водитель завел машину, а Алиса высунула голову из окна и спросила:

— Витя, ты веришь в счастье?

— Нет никакого счастья. Есть только привычка. — «Москвич» рванул с места, а я махнул Алисе рукой. Я продолжал смотреть машине вслед, пока два маленьких красных огонька не скрылись за поворотом. Мне стало безумно одиноко.

Глава 14

СОНЯ

13 апреля. Четверг. Поздний вечер

Я огляделся по сторонам. Где именно был дом 23, водитель так и не показал. По обе стороны дороги просматривалось два дома, но только в одном из них горел свет. Я направился к нему. Как только подошел к калитке, сразу же залаяла собака. Похоже, дворняга, но открыть калитку и проверить я не решился. Меня всегда бесит, почему в таким домах звонки только возле входной двери, зато пройти к ним нет никакой возможности по причине наличия во дворе собаки. Неужели так сложно провести звонок к калитке, не понимаю.

Я позвал хозяев:

— Извините, кто-нибудь есть в доме?!

— Хто там?

— Меня зовут Виктор, я ищу дом Обуховых.

Из дома вышла тетка лет сорока пяти в белой ночнушке и надетой поверх коричневой кофте. Еще одна особенность сельских и околосельских жителей — ложиться спать чуть ли не с первыми сумерками.

— Нэ чую, говорить громшэ, що вам надо?

— Я говорю, мне нужен дом двадцать три, Обуховы там живут, не подскажете, где это? (Эта тетка точно была не матерью Обухова.)

— Кого трэба?

Она совсем нахрен глухая?!

— Гагарина, двадцать три! Где это?! — я уже почти кричал.

— Чого вы кричытэ, цэ напроты.

Перечница старая.

— Спасибо!

Я развернулся и пошел к дому через дорогу, но тетка меня окликнула в шину:

— Подождыть, а навищо воны вам?

Я остановился и оглянулся:

— В смысле? Я наведаться заехал, знаю их давно.

— Кого цэ их? Танька на свому гори зовсим з розуму поихала. Щэ ий тилькы гостей не выстачало.

Что за дура фамильярная? «Танька», «гостей не выстачало»… Какое твое старособачье дело?

— Я давний знакомый Татьяны Александровны, — на имени и отчестве Димкиной матери я нарочно сделал ударение, — и очень хорошо знал ее сына. Поэтому считаю возможным приехать навестить его мать и жену.

После слова «жена» мне показалось, что у тетки округлились глаза и она даже слегка отпрянула. Но, пожалуй, мне только показалось. Да и тетке, похоже, стало немного неловко, и она сделала попытку как-то смягчить разговор:

— Да я ничого, просто вже пизно для гостей, да и Татяны (ну хоть уже не «Танька») схожа нэмае вдома. А так, звисно, трэба навищаты людыну, стильки смэртэй пэрэжыты…

Почему смертей? Еще кто-то, кроме Димки, умер? Может, муж? Но он вместе с семьей не жил уже лет двадцать. Тогда кто?

Но я спрашивать не стал, а лишь еще раз уточнил:

— Так, значит, в доме напротив?

— Да. Чэрэз дорогу.

Я развернулся и пошел к дому, но меня неожиданно вновь окликнули:

— Стийтэ! Вы щось обронылы биля калыткы.

Да что нахрен еще такое?!

Я вновь остановился и повернулся к тетке. Та в свою очередь открыла калитку и подобрала возле нее какой-то небольшой прямоугольный предмет. Я вернулся назад и увидел в руках у женщины открытку с желтыми цветами. Черт! Это была та самая вторая открытка, которую показывала мне Алиса. Но я ведь, вроде, бы отдал ее! Хотя, не помню, может, машинально положил в карман.

В какой карман? Тот, что в джинсах, — и при этом открытка не помялась?

— О, це схожэ открытка. Яки гарни жовти квиточки. Трымайте, — и она протянула открытку мне, хотя стояла уже вновь за калиткой, пусть и открытой. — Тилькы нэ даруйте йийи дивчыни, бо жовтый колир — колир розлукы.

Покаркай мне, собака.

— Спасибо. Наверное, выпала. Всего хорошего, — и я направился к дому Обухова. За спиной чувствовался буравящий меня взгляд тетки.

Вблизи дом оказался не таким уж и маленьким. Одноэтажный, из белого кирпича, с двумя большими окнами, которые выходили на улицу, ко всему же обнесенный высокой металлической оградой. Возле дома был небольшой участок земли, вдали виднелся маленький сарай, а возле самого дома стояла зеленая (как мне показалось в темноте) беседка. Света нигде видно не было. К слову, в соседних домах тоже, от этого не только дом, но и вся улица выглядели особенно зловеще.

Я подошел к калитке и негромко окликнул:

— Кто-то есть в доме?!

За моей спиной погас свет, и вся улица погрузилась в темноту. Я оглянулся, это через дорогу та придурковатая тетка выключила в доме свет, наверное, легла уже спать.

Я еще раз позвал, на этот раз громче:

— Хозяева!..

В ответ была лишь тишина. Собаки, похоже, в доме нет, иначе уже давно бы лаяла. Я нащупал на внутренней стороне калитки засов и с трудом его отодвинул. Он шел туго. Затем надавил на калитку, и та с омерзительным скрипом открылась. Сразу видно, что настоящего хозяина в доме нет, все запущенно, начиная с проржавевшей калитки. Перед тем как войти во двор, я достал из кармана мобильный и посмотрел время. Часы показывали 21.23. Алиса должна приехать минут через 15-20. А вообще, почему я, дурак, не обменялся с ней мобильными номерами? Нужно же иногда и головой думать. Я вошел во двор и по заросшей тропинке прошел к дому. Возле обитой чем-то черным входной дверью стояло пустое цинковое ведро. Видимо, для мусора. Я нащупал рукой звонок и нажал на кнопку, хотя было и так понятно, что хозяев дома нет и осталось только дождаться Алису. Вместо привычного звонка по всему двору раздалось громкое троекратное «ку-ку, ку-ку, ку-ку». На фоне гробовой тишины получилось весьма неуместно. Я немного подождал и нажал еще раз: — «ку-ку, ку-ку, ку-ку».

— Ви-и-итя, это ты…

У меня похолодела спина, и я резко оглянулся на голос. Из беседки вышла какая-то девушка в ночной белой сорочке до пят. Я попятился, хотя девушка не двигалась в моем направлении.

— Ви-итя, это-о я, — девушка сильно тянула слова, как будто они вылетали у нее из живота.

Я попытался как можно бодрее спросить в ответ: «Кто это — я?», — но вместо этого получился какой-то сиплый невразумительный стон. Хотя девушка, похоже, вопрос поняла.

— Со-оня…

Ну, конечно, кто же это еще может быть? Это же Соня! Жена Обухова. Правда, выглядит она не очень, ну а что я хочу, в двадцать пять лет стать вдовой…

Я сразу приободрился и успокоился. Ко мне вернулся дар речи, по крайней мере, я перестал сипеть.

— Соня, привет! А я тебя сразу не узнал. Вот, по командировке заехал в Васильков и решил вас проведать, да уже подумал, что никого нет дома. Хорошо, что ты здесь. А где Татьяна Александровна?

— Она бу-удет потом… Хорошо, что ты при-ишел… — Соня говорила тихо, но я все отчетливо слышал, а слова она по-прежнему продолжала тянуть. — Ты хо-очешь войти в до-ом?

Что за странный вопрос?

— Ну, неплохо было бы. Так Татьяна Александровна будет сегодня? Она на работе?

Вместо ответа Соня мне сказала:

— Во-озьми в беседке ключи и откро-ой дверь в дом.

Я направился в направлении Сони к беседке, но прежде чем успел взглянуть ей в лицо (все-таки столько лет ее не видел, последний раз еще в школе), она повернулась ко мне плечом, и я не успел ее разглядеть. Ключи лежали на столе (когда-то Игорь Швец мне говорил, что не следует класть ключи на стол — плохая примета), я их взял, а затем протянул Соне.

— Я о-очень устала, откро-ой сам.

Я направился к двери и стал подбирать ключи к замкам, так как в связке их было три (третий, видимо, от сарая), а замков в двери два. Наконец, я открыл дверь и посторонился, пропуская вперед Соню.

А какого она черта делала в одной ночнушке в беседке при запертых дверях в доме?

— Захо-оди первым, — Соня жестом указала, чтобы я вошел в дом.

Я прошел на маленькую веранду и стал ждать Соню, не зная, разуваться мне или нет. Но Соня порог не переступала.

— Мне мо-ожно во-ойти?

Что, блин, у нее за вопросы?

— Конечно, можно, это же твой дом. Входи.

И Соня вошла в дом. Я посмотрел на ее ноги и ужаснулся.

Боже, все это время она была босая! Похоже, совсем свихнулась после смерти Димки.

— Соня, а где у вас тут выключатель, а то темно, как в могиле.

— Иде-ем в комнату-у, там вклю-ючишь торшер, у меня глаза бо-олят от све-ета… — и Соня направилась через веранду и кухню (комнаты в доме проходные) в комнату, а я за ней.

Первая комната, а их, судя по всему, было две, оказалась просторной, в темноте угадывался силуэт большого стола, стоявшего в самом центре. Соня жестом показала мне налево, там я разглядел торшер и рядом с ним кресло.

Я направился к нему и включил торшер. Помимо стола в комнате стоял большой сервант, диван, а также старый телевизор. На стене висел огромный ковер с замысловатыми узорами, а на нем (черт!) — те самые черные часы из моего сна! Я сел в кресло и повернул голову в сторону часов, не в силах оторвать от них взгляда.

— Хорошие ча-асы, правда? — голос Сони меня отвлек от воспоминаний о моем сне.

— Да, необычные такие. Такое впечатление, как будто я их уже где-то видел, — я машинально посмотрел на мобильник, хотя время можно было узнать по настенным часам. Было без пятнадцати десять. Алиса, должно быть, уже на подъезде к дому.

Поерзав немного в кресле, я решил начать разговор с соболезнования.

— Как же так могло произойти-то, а? Даже не верится. И хоть мы с Димкой особо не дружили, но я до сих пор не могу прийти в себя от этого известия.

Соня ничего не ответила на мою тираду, более того, она отошла в глубь комнаты и села за стол с самой дальней стороны таким образом, что я в полумраке не мог рассмотреть ее лица. В комнате повисло неловкое молчание, нарушаемое только громким тиканьем черных настенных часов.

— Соня, а ты вообще чем в Василькове занимаешься?

Но в ответ я получил очередную порцию молчания. Соня не двигалась, не отвечала на мои вопросы, а просто сидела на стуле в самом дальнем углу стола и смотрела в мою сторону.

Может, она точно умом тронулась?

— Зачем ты сю-у-уда при-иехал?

— Я же сказал, у меня здесь командировка, вот и приехал навестить. Мне этого не стоило делать?

Но ответа на свой вопрос я вновь не получил. Соня явно как-то странно себя вела.

— Кра-асивая открытка цвета ра-азлуки.

Я только сейчас заметил, что все время держал в руке открытку Алисы. В этот же момент по всему дому разнеслось «ку-ку-ку», кто-то звонил в дверь. От неожиданности я вздрогнул.

Наверное, пришла Димкина мама.

Но Соня продолжала сидеть на месте, никак не реагируя на звонок в дверь. Вновь разнеслось «ку-ку-ку».

— Ты не откроешь дверь? — я обратился к Соне.

Она, наконец, поднялась со стула, но все равно не спешила идти открывать дверь.

— Соня, кто-то звонит в дверь. Может, это Татьяна Александровна?

И только после этих слов Соня какой-то неестественной походкой направилась через кухню к веранде. Двигалась она действительно странно, почти не передвигая ногами и совершенно не раскачиваясь в стороны, как будто она была на роликах и ее кто-то тянул веревкой. Я в очередной раз для себя отметил, что Соня сделала неестественную амплитуду, когда, выходя из комнаты, как можно дальше удалилась от лучей падавшего света торшера.

Может, у нее что-то с лицом и она стесняется мне его показать?

Как только Соня вышла, мне стало отчего-то страшно. Такое впечатление, как будто все время никого и не было рядом, а я каким-то образом попал в совершенно неприветливый и чужой мне дом. Более того, сам дом казался совершенно нежилым. Я чуть наклонил торшер в сторону телевизора и обнаружил на экране толстенный слой пыли, пыль также была на серванте и деревянных ручках кресла, в котором я сидел. Затем я повернул торшер в сторону стола и только сейчас увидел на нем высокую вазу желтого цвета, а в ней — два искусственных цветка. Странно, я всегда думал, что четное количество цветов ставится только на могилы, но никак не в доме. Хотя кто поймет этих Обуховых.

Соня почему-то задерживалась, и чтобы как-то отвлечься от тревожащих мыслей, я решил еще раз прочесть стихотворение на открытке.

У красоты смертельный лик,

И слезы неба будут долго.

Ты злую глупость совершил,

И к двадцати трем ты вновь один.

Я прочитал еще один раз, затем еще и еще. Содержание открытки было совершенно другим! Вернее, другими были только последние две строчки стихотворения. Теперь оно было адресовано явно лицу мужского пола, то есть адресатом вполне мог быть я. И опять это число 23, которое меня постоянно преследует. Я резко посмотрел на часы за своей спиной, было без пяти минут одиннадцать. Стихотворение точно написано для меня. И что значит «злую глупость совершил»? Но времени на раздумья у меня не было. На пороге появилась Соня.

Глава 15

БЕЗ СОЗНАНИЯ

13 апреля. Четверг. Вечер — 14 апреля. Пятница. Ночь

Соня стояла в проеме двери и смотрела на меня. Звонки в дверь прекратились, но на веранде слышался какой-то шорох и тяжелое дыхание. Как будто кто-то с трудом разувался.

— Кто-то пришел?

Но на мой вопрос Соня не ответила. Напротив, ее тело наклонилось ко мне, и она двинулась на меня. Я машинально наклонил торшер в ее сторону и тут же закричал. На меня смотрело перекошенное иссиня-белое озлобленное лицо, лишь слегка напоминающее лик прежней Сони. Лицо и руки у нее были покрыты темными синяками, нос и подбородок были вытянутыми, как у покойников, а сами глаза покрыты затекшей желтой пеленой. Чудовище, некогда бывшее Соней, вытянуло вперед руки и двигалось в мою сторону, мой крик его (или ее?) не остановил. Я вскочил и забежал за стол. Соня продолжала стремительно двигаться в мою сторону, машинально откидывая ногами стулья, попадавшиеся ей на пути.

С веранды послышался ответный крик. Но я на него уже не обратил внимания, так как Соня вскочила на стол, разделяющий нас, и быстро засеменила по нему в мою сторону. Моментально была опрокинута ваза с двумя искусственными цветками, и один из них прилетел ко мне. Я потянул за края скатерть в попытке сбросить Соню со стола, но только усугубил ситуацию, притянув чудовище еще ближе к себе.

— Иди-и сюда-а… — Соня зашипела, и от этого стало совсем жутко.

Было ясно, что это чудовище ничего общего, помимо оболочки, с прежней Соней не имеет. Я дико закричал второй раз и кинулся в соседнюю комнату. Это была спальня и одновременно тупик дома. Я оказался в западне, но, прежде чем я бросился обратно к двери, чтобы закрыть ее, меня опередили. На пороге уже стояла Соня и, неестественно вывернув назад руки, умудрилась закрыть огромные белые двери в спальню. Какого-то черта в углу стояла швабра, и, прежде чем я успел об этом подумать, Соня дотянулась до нее рукой и вставила швабру в дверные ручки. В комнате сразу стало темно. Бежать теперь было некуда.

За дверью послышались крики:

— Кто здесь?! Я сейчас вызову милицию!

Ага, вызовешь. Особенно когда в доме нет телефона.

Но тут я вспомнил о своем мобильном и стал искать его в кармане. Наконец, я его достал и осветил им дверь. Там Сони не оказалось. Но прежде чем я успел осветить всю комнату и найти взглядом это чудовище, в мою шею впились две холодные костлявые руки.

— Умри-и-и-и…

Задыхаясь, я посмотрел направо и встретился взглядом с желтоватыми белками Сони. В это же время в дверь начали стучать, но я уже плохо соображал. Мне не хватало воздуха и сил, чтобы вырваться из смертельных объятий.

— Димка дал мне время до двадцать третьего… — я это еле прохрипел, но почувствовал, что хватка Сони ослабла. Тем не менее дышать было все еще тяжело, и отпускать она меня пока еще не собиралась. Но моя фраза приостановила чудовище. — Соня, ты ведь не посмеешь ослушаться своего мужа, — теперь я уже говорил четко и с неким упреком. — Немедленно меня отпусти, ты ведь послушная жена Димы. Соня, ты теперь Обухова и должна слушаться своего мужа. Иначе будешь наказана.

Наконец, Соня меня отпустила и просто стояла рядом, не зная, что ей делать. Что делать дальше, не знал и я. Понятно было только то, что инициативу нельзя выпускать из своих рук, если я, конечно, не хочу умереть. Я покосился в сторону двери. Надо вынуть из ручек швабру! Тем временем стук в дверь прекратился.

— Соня! Ты уже взрослая девушка, а ведешь себя так, как будто мы с тобой все еще в детском садике. Так же нельзя! У меня на днях был разговор с Димкой, мы договорились наш вопрос решить двадцать третьего, это же он сказал. А ты его решила ослушаться, ну так же нельзя!

Я постарался сделать шаг в сторону, но Соня тут же зашипела и машинально потянулась рукой к моей шее. Я сразу же остановился, и она опустила руку. Сука, еще не доверяет мне.

— И вообще, ты хочешь еще Димку увидеть?

Этот вопрос я задал опрометчиво. Соня тут же как-то неестественно прогнулась назад, как будто пыталась сделать мостик, и начала шипеть, иногда выговаривая имя Димки.

— Ди-имка… Ди-имка… шшс-с-с-с… Ди-имка… Убить Лескова, ну-уж-жно уби-ить Ле-ескова…

Последнюю фразу я расслышал уже хорошо. Больше разговоры не пройдут. Я кинулся к двери, но успевшая нагнать меня Соня кинулась мне на спину. Ее пальцы еще сильнее впились мне в горло, я уронил мобильный, и комната тут же погрузилась в темноту. Правой рукой я нащупал на стене выключатель и, оседая на пол, успел включить свет. Дышать мне становилось все труднее, из последних сил я вьггащил швабру из дверных ручек и толкнул дверь. Большая комната ударила ярким освещением (видимо, посетитель не удовлетворился светом одного торшера). Прямо посередине комнаты (чуть левее стола) на коленях стояла женщина и держала в руках большой платок с землей. Перед ней горела свечка. Еще две свечки горели справа и слева от женщины. Я начал терять сознание и откуда-то из глубины услышал приглушенный крик:

— В этом доме день мертвым, ночь живым! Изыди, Соня, в свой мрак ночи! Твое время еще не пришло!

Тут же пальцы на моей шее разомкнулись, Соня вскочила и кинулась в окно. Раздался треск разбитого стекла, и в черном проеме исчезло белое пятно ночной рубашки. Я потерял сознание.

Очнулся я уже на диване. У моего изголовья сидела женщина и что-то невнятно шептала. Она еще не заметила, что я пришел в себя, а я тем временем прищурился, делая вид, что еще лежу без сознания, и попытался ее разглядеть. Женщине было далеко за пятьдесят, она была невысокого роста, чуть полновата и казалась какой-то заторможенной. Все ее движения казались замедленными. На ней была длинная черная юбка и какая-то невзрачная темная кофта. А голова обмотана черной лентой — признак траура (к которому я понемногу стал привыкать). Я смотрел на нее и не узнавал, неужели это была Татьяна Александровна, мать Обухова? Боже, она не могла так измениться! Я помнил ее энергичной, полноватой женщиной, которая всегда на мои ябеды на Димку отвечала дежурной фразой: «Мальчишки должны сами разбираться» Да уж, разобрались…

— Витя, ты уже очнулся? — Голос у нее был сухой и сдавленный, совсем не похожий на тот, что я помнил в детстве.

— Да, добрый вечер, Татьяна Александровна, — я попытался сесть на диване, но у меня это не получилось, резко заныла шея, видимо, эта сучка Соня отдавила мне там все мышцы.

— Лежи, не двигайся. Тебе надо набраться сил, еще рано. Да и ночь уже, а не вечер, — мать Обухова даже, кажется, улыбнулась.

А чего, еще рано? И — стоп! Как «уже ночь»?! Меня же ждет Алиса!

Я в очередной раз потянулся и, превозмогая боль, сел на диван.

— Татьяна Александровна, никто не звонил в дверь, пока я был без сознания?

— Нет, Витя. Никто. Ты ложись, набирайся сил. Будешь до восхода солнца здесь, куда тебе идти. Ночь на улице.

— Меня девушка ждет там, я договорился, что вас наведаю и поеду с ней. Она, наверное, уже вся извелась в ожидании меня.

Я сделал попытку встать, но Татьяна Александровна остановила меня жестом:

— Витя, нет там уже никого. (Что значит — «уже»?) Но если ты так волнуешься, я пойду и посмотрю, если там стоит какая-то девушка, я приглашу ее в дом, хорошо?

— Давайте я сам.

— Да куда ты в таком состоянии пойдешь, ты без сил совсем. Я сейчас вернусь, — и Обухова направилась к выходу.

Я услышал, как на веранде открылась дверь, а затем щелкнул дверной замок. Странно, зачем, выходя на минуту из дому, запирать меня в доме? На столе лежал мой мобильный, я дотянулся до него рукой и посмотрел на часы, было десять минут второго ночи. Получается, я без сознания был больше двух часов. Хорошо же меня приложила Сонечка…

Дверной замок щелкнул опять, кто-то открыл ключом дверь. Я весь напрягся в ожидании. На веранде, а затем и на кухне послышались шаги. На пороге появилась Татьяна Александровна. Она была одна.

Глава 16

ОБЛАВА

14 апреля. Пятница. Ночь

— Я же говорила тебе, никого там нет. Уехала твоя Алиса домой, завтра ее увидишь, — Татьяна Александровна прошла в комнату и вновь уселась на стуле возле меня.

Меня передернуло, я почувствовал невидимое напряжение и какое-то подспудное беспокойство.

— А откуда вы знаете, что ее зовут Алиса, я вам не говорил ее имени.

— Говорил, Витя, говорил, — и мать Обухова вновь сделала попытку улыбнуться. — А может, в забытье сказал, я уже и не помню. Ты много сегодня имен выкрикивал, маму свою вспоминал, Димку…

После упоминания о Димке голос у Татьяны Александровны дрогнул, а ее глаза налились слезами.

— Сыночек мой, Димочка… — но тут же Обухова резко дернула головой и вытерла лицо неизвестно откуда взявшимся платком. — Извини Витя, тяжело мне без него. Год почти прошел, а я не могу…

Я совершенно не знал, что сказать. В голову лезла всякая ерунда вроде «да не расстраивайтесь вы так» или «с кем не бывает». Наконец, я взял ее за руку и неожиданно для себя тоже заплакал. Мне вдруг стало так обидно на весь белый свет за то, что я без работы, без жилья, без Алисы, в которую успел влюбиться, а ее сейчас нет рядом, за все свои последние беды. Татьяна Александровна расценила мои слезы совершенно по-другому, притянулась ко мне, и мы вместе стали рыдать, правда, каждый о своем.

— Ничего, Витенька, ничего. Мы все еще исправим, все исправим… — мать Димки стала тихонько причитать, при этом поглаживая меня рукой по голове.

Что именно можно исправить в смерти Димки, я не знал, хотя вполне можно понять мать, убитую горем. У нее теперь свои тараканы в голове, и я совершенно не собираюсь вторгаться в ее песочный мир. Это горе с ней теперь навсегда, а мне не мешает вспомнить о цели поездки в Васильков.

— Витя, ты хочешь чаю? Или уже будешь спать ложиться?

Только сейчас я почувствовал, как же я чудовищно проголодался.

— Да, чай, с удовольствием. И, если можно, с какими-нибудь бутербродами. К черту скромность!

— Сейчас. Витенька, посмотрим, что у нас есть, — и Татьяна Александровна слегка заторможенной походкой направилась на кухню.

— Вам помочь?

Из кухни раздалось приглушенное: «Не надо, я сама».

Тем временем я вновь стал разглядывать комнату, только уже при полном освещении. Ваза с двумя искусственными цветками вновь стояла на столе, похоже, Обухова водрузила их на место. Правее от входа в комнату, где меня душила Соня, стояла этажерка со старыми советскими книгами, а над ней висела большая черно-белая фотография Димки в красивой деревянной рамке. Напротив меня стоял старый телевизор, хотя, похоже, все же цветной. Экран был весь запыленный, и я с трудом в нем отражался. Мое внимание привлек сервант, вернее, его содержимое. Раньше, при тусклом свете торшера и в присутствии Сони, я лишь заметил, что все стекла на нем тоже были покрыты толстым слоем пыли. Но теперь я увидел, что внутри самого серванта за всевозможными фужерами и рюмками находились вырезанные из картона вставки, которые закрывали все зеркала. А помимо серванта в доме я больше вообще не увидел ни одного зеркала. Может, примета такая нехорошая? За моей спиной по-прежнему висел огромный ковер с повешенными поверх него механическими черными часами. Я готов был поклясться, что именно такие видел в своем злосчастном сне.

На пороге появилась Татьяна Александровна с подносом, на котором были две кружки чая, блюдце с печеньем и бутерброды со шпротами. Мы пересели за стол и, вместо того чтобы начать «чаепитничать» под медленный разговор, я накинулся на бутерброды. Татьяна Александровна молча смотрела, как я уминаю провизию, иногда отпивая маленькими глотками чай из своей кружки. Лишь после третьего съеденного бутерброда я стал немного походить на человека и потянулся к печенью.

— Ты не стесняйся, ешь. Я еще нарежу батона. Извини за скромный стол, больше ничего на скорую руку в доме не нашла.

— Да что вы, Татьяна Александровна! И так все замечательно. И очень даже вкусно. И почему Соня меня попыталась убить?

Переход получился быстрым, и для Димкиной матери даже неожиданным. Татьяна Александровна отодвинула от себя чашку с чаем и тупым взглядом уставилась на меня. Она какое-то время продолжала смотреть немигающими глазами, и тут на ее лице появилась (или мне померещилось?) чуть заметная ухмылка.

Почему меня пыталось убить чудовище, лишь слегка напоминающее жену покойного Димы? Почему в доме завешены все зеркала, как будто здесь находится покойник, хотя Обухов умер почти год назад? И почему мы сейчас сидим с Димкиной мамой и усиленно делаем вид, как будто ничего не произошло? И…

Неожиданно я вскочил на ноги и выкрикнул:

— И где Алиса?!

Димкина мама даже не вздрогнула. Она по-прежнему продолжала смотреть на меня, только ухмылка на ее лице стала еще отчетливее. Наконец, она сказала ровным, не терпящим возражения, голосом:

— Сядь, Витя. Сядь и слушай меня.

Татьяна Александровна продолжала смотреть на меня не мигая, а я не знал, что делать. Бежать? Боже, куда?! Сейчас ведь ночь, а за разбитым окном где-то рядом бродит это чудовище Соня. Довериться Димкиной маме? Да ведь очевидно, что она тоже ненормальная. Я решил пока сесть на стул и выслушать ее, но сел не рядом, а за противоположный конец стола. За мной зиял темнотой открытый проем двери, ведущей в комнату, где меня пыталась убить Соня, а по левую руку был еще один проем темноты — разбитое окно, куда выпрыгнуло чудовище.

Тем временем Татьяна Александровна начала говорить:

— Когда-то мы с твоей мамой, Витя, были лучшими школьными подругами. Мы очень много времени проводили вместе, часто бывали другу друга в гостях, вместе ходили на танцы, сейчас вы их называете дискотеками… Но больше всего мы обожали фантазировать. Мы вместе хотели стать милиционерами, затем вместе решили убежать из дома и поехать устроиться работать на БАМе, покорять Сибирь… (на хрена она мне это все рассказывает?) А потом, когда мы уже с твоей мамой учились в выпускном классе, у нас появилась новая девочка. Никто не знал, откуда она взялась. Мы никогда не видели ее родителей, в школу ее привела какая-то старушка, она объяснила, что родители ее приедут в Г. позже, они находятся в каком-то дальнем гарнизоне. Девочка пробыла в нашем классе чуть больше трех месяцев, а затем куда-то пропала. Родителей ее так никто и не увидел, пропала куда-то вместе с девушкой и старушка. Но все это произошло потом. Наш класс сразу же как-то чудовищно преобразился. С появлением этой девочки стали происходить какие-то странные случаи. У детей стали разводиться родители, мы стали все агрессивными и злыми, но, самое главное, мы разругались с твоей матерью. Эта девочка… — тут Татьяна Александровна запнулась. Видимо, воспоминания захлестнули ее с новой силой, я почувствовал, как у нее стал слегка дрожать голос. — Эта девочка очень любила писать странные стихи и дарить их своим одноклассникам. Сначала нам казалось, что это весьма мило, но затем… Затем это стало всех раздражать, кто-то попытался ударить или оскорбить девочку, но большинство стали просто ее избегать, и даже бояться. Получили по стихотворению и мы с твоей мамой.

— Девочку звали Ангелина?

Татьяна Александровна вздрогнула и посмотрела на меня удивленными глазами:

— Откуда ты знаешь? Тебе мама про нее рассказала?

— Никто мне про нее не рассказывал. Я сегодня с ней познакомился. Только представилась она мне Анилегной.

Димкина мама вновь как-то опустошенно заулыбалась и тихонько запричитала:

— Время пришло, Витенька… Время пришло…

— Так что там со стихотворениями? — мой голос прозвучал неестественно громко для этого злосчастного дома, и Татьяна Александровна в который уже раз вздрогнула.

— Стихотворения? Ах, да, стихотворения… В них, Витенька, — и Обухова с обескураживающей улыбкой посмотрела на меня, — были предсказания о Димкиной и твоей смерти.

Я побледнел, а кожа на руках покрылась крупными пупырышками:

— Но я ведь еще не умер.

Татьяна Александровна ничего мне на это не ответила, зато по-прежнему продолжала на меня смотреть с идиотской улыбкой. Неожиданно Обухова стала читать по памяти вслух:

Мы малые дети — и ты, и я,

И вырастем раньше, чем будет беда.

Родишь ты сынишку, он будет плохим,

При жизни ты будешь несчастней других.

Когда он уйдет, ты захочешь вернуть

И сделаешь так, совершив страшный путь.

Проклясть не забудь одного малыша,

Которого любит «сестричка» твоя.

Он будет хорошим — твой будет плохим.

Он будет счастливым — твой будет больным.

Но ты повернешь и проделаешь вспять,

Душа никому не нужна просто так.

— И что это было такое?

— Это стихотворение, которое подарила мне Анилегна.

— Ее, кажется, Ангелина зовут.

— Витенька, называй ее, пожалуйста, Анилегна.

— А Диму будем называть Амид?

Я добился своего. Глаза Обуховой вспыхнули двумя огоньками гнева, она вскочила со стула и начала кричать:

— Не смей так говорить про Димку, дрянной мальчишка! Он ушел из-за тебя — ты во всем виноват! Ты и будешь расплачиваться, ты и твоя мамаша! Я верну своего сынулю!!!

— Да? И каким образом? Убьете меня для этого?

Обухова немного остыла. По крайней мере, она вновь загадочно заулыбалась.

— Ну что ты, Витенька. Прости старую несчастную дуру. Я сама не знаю, что говорю. Несчастна я, не слушай мою ерунду, — говоря это, Татьяна Александровна начала коситься в сторону окна. Я проследил за ее взглядом и она это заметила.

— Отодвинься от окна, Витенька, тебя может продуть. Димка мой так и схватил пневмонию.

— Да? А я думал он от передоза умер.

Глаза Обуховой вновь налились ненавистью, но в этот раз она быстро ее подавила.

— Витенька, ну что ты такое говоришь. Я просто беспокоюсь за тебя. Да и Соня там в саду бродит, она совсем одичала после ухода Димки.

Почему она вместо «смерти» постоянно говорит «уход»?

Обухова медленно начала обходить стол и постепенно приближаться ко мне.

— Татьяна Александровна, сядьте на место. Я хочу с вами поговорить.

— Как скажешь, Витенька, — и Димкина мама тут же вернулась на свой стул.

Меня стала беспокоить ее неожиданная покладистость. Она чего-то боится, и боится серьезно. И это касается непосредственно меня. Но чего? Чтобы на меня вновь не набросилась Соня? Может быть. А может… А может, она боится, чтобы я не убежал в открытое окно?

Я демонстративно приподнялся и подал корпус в сторону окна и тут же заметил, как стала подниматься и Татьяна Александровна. Я сел обратно на стул. Так и есть, она очень сильно хочет, чтобы я оставался в доме. Бежать! Отсюда просто необходимо как можно быстрее бежать!

— Татьяна Александровна, а прочитайте, пожалуйста, стихотворение, которое было написано Анилегной для моей мамы.

— У меня его нет, Витенька.

— Ну, а о чем там говорилось?

— Я не знаю, Витенька, твоя мама никогда мне его не показывала.

— А вы просили ее?

— Просила. И Анилегну просила потом уже рассказать, что она ей написала.

— И что Анилегна говорила?

— Сказала, что сама узнаю, когда время пробьет.

— Угу. Понятно.

Неожиданно я почувствовал, что меня со страшной силой стало клонить ко сну. Голова стала тяжелеть, а веки сами по себе слипаться. Я резко тряхнул головой, но сон согнал лишь на несколько мгновений. Такого у меня еще не было.

— Ты устал, Витенька, что мы все разговоры да разговоры. Давай я тебе постелю, — и Татьяна Александровна вновь стала приподниматься.

— Погодите, давайте еще немного поговорим. Минут пятнадцать-двадцать, если вы, конечно, не против? — Татьяна Александровна замерла в нерешительности. — А затем я у вас лягу спать, хорошо?

— Конечно, Витенька, — и Обухова вновь примостилась на стуле, но уже не так удобно, а как-то ближе к краю. Теперь она посмотрела украдкой на часы, а затем вновь краем глаза покосилась на проем разбитого окна.

Нас по-прежнему разделял стол, а до окна мне было не больше трех метров, правда, если прыгать в него, надо будет быстро подтянуться на подоконнике, а он здесь весьма высокий. Все осложнялось тем, что меня чудовищно тянуло в сон. Глаза мои вновь начали слипаться, а голова казалась просто какой-то невероятно тяжелой. Да и все тело быстро становилось ватным. Эта тварь мне подсыпала снотворного. Дальше медлить было нельзя.

— Димка, это ты?! — я расплылся в улыбке и вскочил со стула, смотря в дверной проем кухни.

Обухова тоже вскочила со стула и растерянно, ничего не понимающим взглядом тоже стала смотреть на кухню. Там никого не было. В этот же момент я двумя прыжками подбежал к подоконнику и попытался на него вскочить.

С первой попытки у меня не получилось, руки совсем не слушались.

В этот же миг за моей спиной раздался жуткий крик:

— Не уйде-е-е-ешь!!!

Сзади раздался грохот падающих стульев и тяжелое дыхание приближающейся Обуховой. Оглядываться я не стал. Ногой с трудом нащупал батарею и, упершись в нее, подтянулся на подоконнике и тут же попытался сигануть в окно, выставив вперед руки. Сделал я это как-то нерешительно, на подоконнике было полно битого стекла, и я не хотел порезать руки. В это же время я почувствовал, что в мою ногу вцепились две руки, которые потянули меня обратно в комнату.

— Назад, гаденыш, не уйдешь!

Голос Обуховой узнавался с трудом, в нем было столько ненависти и ярости, что я из последних сил уцепился за оконную раму и второй ногой ударил ее по лицу. Удар получился не сильным, но, похоже, болезненным, по крайней мере, я почувствовал, что хватка немного ослабла. Я еще раз дернул ногу и, как только окончательно освободился, выпрыгнул в окно. Упал я на куст крыжовника, расцарапав окончательно и так окровавленные руки. Досталось и лицу. Свежий воздух и очередная порция боли на некоторое время отогнали сон и общее бессилие организма.

Я поднялся и огляделся. Вокруг меня была сплошная темень. Свет на землю падал только из двух окон за моей спиной. Чтобы выбежать на улицу Гагарина, откуда я, собственно, и пришел, нужно было обежать дом по периметру, а возле входной двери меня может ждать Обухова. Поэтому я двинулся по огороду к высокому черному забору. Каждый шаг мне давался все с большим трудом, да к тому же еще земля была мокрой. Уже возле самого забора я оглянулся на крик. В оконном проеме виднелся силуэт сгорбленной Обуховой.

— Соня! Дитя ночи! Не дай ему уйти! Твое время пришло! Соня, спаси Диму!

В тот же миг мое внимание привлекло что-то около беседки. Мне показалось, что там мелькнула белая ночнушка. Соня возле беседки! Слава богу, что я не стал бежать на Гагарина! Я заторопился к забору и через несколько секунд был уже возле него. Сил у меня почти не осталось. Меня так клонило в сон, что хотелось завалиться прямо в огороде под забором, и пусть со мной делают, что хотят. Я действительно стал оседать, быстро засыпал, похоже, снотворное вступало в полную силу.

«Сыночек!!! Не спи!!!» — в голове у меня громом раздался голос мамы. На некоторое время я взбодрился, поняв, что это мой самый последний резерв. Меня хватит еще на несколько минут. Я приподнялся и обхватил руками пару досок забора. Он был слишком высоким, мне его не перелезть. Не хватит даже сил, чтобы подтянуться. Неожиданно одна доска пошла в сторону. Забор оказался слишком старым, все гвозди в нем давно были прогнившими, поэтому даже совершенно обессилевшему человеку удалось бы раздвинуть доски. За ними я увидел небольшие деревья, похоже, это были яблони, а еще чуть дальше массивное двухэтажное здание. Это был или детский сад, или школа, впрочем, мне было безразлично.

За спиной, где-то посреди огорода, раздалось шуршание, а затем и шипение:

— Ви-итя-я… Где-е ты-ы?

Спутать было невозможно, это была Соня. Необходимо было торопиться, но в таком состоянии я никуда от нее убежать не мог. И тем не менее не ждать же ее под забором? Я раздвинул доски в заборе еще шире, чтобы можно было пролезть, и уже просунул голову, как вдруг остановился.

А какого черта?

Я снял пуловер, свернул его в комок и забросил со всех сил в сад, как можно ближе к тому двухэтажному зданию. Дырку в заборе оставил чуть меньше, но все равно не закрыл, чтобы был виден проем. Затем встал на корточки и пополз вдоль забора к обуховскому сараю. Без пуловера стало чертовски холодно, и это дало возможность еще немного отогнать от себя сон. Хотя приятного было мало. Я дополз до кустов смородины, лег прямо в здоровенную лужу и стал выжидать.

Время шло безумно медленно, я весь дрожал от холода, у меня ныло тело и по-прежнему хотелось спать, даже в грязной холодной луже. У дырки в заборе никто не появлялся и ничего не происходило. Я уже хотел выбраться из лужи, как вдруг краем глаза уловил белый силуэт. Буквально в трех-четырех метрах левее меня из-за моей спины выбрела Соня и, тихо шурша ногами и по-прежнему почти их не переставляя, медленно прошла мимо меня. Мое сердце бешено забилось. Соня сразу за моим кустом свернула вплотную к забору и стала вглядываться в темноте в каждую кочку на земле. Снова раздалось шипение, тварь была недовольна результатами поиска.

Наконец она дошла до дырки в заборе, и ее шипение стало еще более яростным:

— Не уй-йде-ешь…

Костлявые руки Сони отодвинули чуть шире доски, и чудовище прошмыгнуло за забор в сад.

Мне следовало выбираться из лужи, здесь было небезопасно. В любой момент Соня или мать Димки могли оказаться в саду. Весь грязный и продрогший, я, по-прежнему на корточках, прошмыгнул под навес к сараю — встать в полный рост сил уже не было. Огляделся. Слева от сарая стоял покосившийся туалет, возле него, судя по железной изгороди, был курятник. Туда лезть точно не стоило, кудахтанье кур может меня выдать.

В это время за забором вновь раздалось шипение и до меня донеслось протяжное «Ви-итя-я». Похоже, Соня нашла мой пуловер. Следовало торопиться. Я продолжил осмотр. Сразу за курятником начинался сам сарай, так как все остальное было только пристройкой к нему. Под навесом я увидел три двери. Последняя, самая дальняя, больше всего походила на душевую, поэтому отпадала сразу. Необходимо выбрать из двух дверей одну, потому что сил осмотреть все у меня просто не оставалось.

А теперь, похоже, не оставалось еще и времени. За моей спиной зажегся мощный ручной фонарик, и я еле успел пригнуться. Возле дома стояла Татьяна Александровна и фонарем обводила своды сарая.

— Витенька, мальчик. Выходи, не бойся. Ты ведь не хочешь попасть в руки Сони?

Обухова по выбитой дорожке направилась к сараю, параллельно светя фонарем и на огород. Тропинка заканчивалась прямо напротив первой двери в сарай, которая просвечивалась, поэтому выбора у меня уже не было. Я пополз к единственно оставшейся для меня второй двери. На ней я увидел огромный амбарный замок, и меня охватило отчаяние. Но тут же оно сменилось надеждой — замок висел только на петлях двери, дверь фактически была открытой. Я ухватился за ручку… и не смог открыть дверь! Эта чертова дверь совершенно не поддавалась! Приближался шум шагов. Я прошмыгнул за трухлявую третью дверь в сарае и действительно оказался в маленькой кабинке душевой. Путь для меня оказался отрезанным, я загнал себя в тупик.

Через толстые щели душевой я увидел сначала яркий свет, а затем и силуэт Татьяны Александровны. В этом ярком свете он мне показался особенно зловещим. Обухова подошла к туалету и открыла дверь. Затем осветила курятник. Наконец она направилась к самому сараю. Открыла первую дверь и очень тщательно осветила все помещение. Похоже, оно было небольшим, так как она не заходила вовнутрь. Затем подошла ко второй двери. Потянула ручку, затем дернула ее сильнее, и только с третьей попытки ей удалось открыть дверь настежь. Во вторую дверь она уже вошла, видимо, там было где спрятаться. Послышался звон банок и скрежет передвигаемой мебели. У меня бешено забилось сердце. Обуховой оставалось проверить только душевую.

В этот момент под навесом раздалось шипение. Тут же из комнаты с фонарем вышла мать Димки и направила фонарь в сторону Сони, та зашипела еще больше.

— Ты нашла его?

— О-он в де-етски-ий са-ад убе-ежа-ал…

— Дура безмозглая! Он не мог никуда убежать, я его лошадиной дозой снотворного напоила. Он сейчас где-то в кустах спит, иди и найди его!

— Я на-ашла-а во-от э-это-о… — и Соня протянула Татьяне Александровне мой некогда белый пуловер.

Татьяна Александровна взяла пуловер в руки.

— Где ты его нашла?

— В са-аду-у…

— Так чего ты, дура, вернулась сюда, а не продолжила поиски?! Ты хочешь, чтобы мой сын вернулся?! Или ты хочешь вернуться к нему обратно?!

На крики Димкиной матери раздалось очередное злобное шипение.

— Пошипи мне, тварь тупая! Пошли, мразь, в сад, и поживее иди, гниль мертвая! Не найдем Лескова сегодня, отправлю тебя туда, откуда вытащила!

Они обе направились к забору, как вдруг Обухова остановилась и посветила в сторону душевой фонарем.

— Я осмо-отре-ела-а сара-ай с само-ого на-ачала-а… Та-ам его-о не-ет…

В этот момент я стал терять сознание от напряжения. Наконец Обухова прекратила светить в сторону душевой и, развернувшись, пошла с Соней к дыре в заборе. Самое главное, Димкина мать не закрыла вторую дверь в сарае! Как только они скрылись из виду, я выполз из душевой и дополз до второй двери. Я залез в помещение, пол был каменный и холодный. Рядом что-то запищало. Сраные мыши. А может, и крыса. Я достал из кармана мобильный. Впервые я с радостью отметил наличие на мобильном телефоне чехла. Иначе он должен был бы уже после всех луж полететь ко всем чертям.

Я осветил помещение. Оно было небольшим, к тому же заставленным всякой рухлядью. Скорее всего, это была мастерская. Помимо двух столов здесь стоял громадный шкаф, какая-то старая советская стиральная машина, которая занимала кучу места, несколько стульев и огромное количество стеклянных банок. На столах и полках были тиски, море отверток, плоскогубцев и другого подобного барахла. Но, самое досадное, здесь совершенно негде было спрятаться. Я уже почти засыпал, а в эту мастерскую мать Димки зайдет еще минимум раз, хотя бы для того, чтобы закрыть дверь.

Я начал пятиться, решив заползти как можно дальше в огород и упасть где-нибудь в кустах, как наткнулся ногой на стремянку. Посветив вверх, я увидел, что здесь есть чердак. И вход находится как раз под стремянкой, ее даже не надо было передвигать. Оставался только один пустяк — взобраться по лестнице наверх. Я облокотился о лестницу и поднялся во весь рост. Голова закружилась, в глазах поплыли черные круги. Я сделал первый шаг, а затем и второй. Руки сильно дрожали, но если я сейчас упаду, то сил подняться второй раз уже не будет. Всего я насчитал на стремянке шесть ступенек, значит, оставалось сделать еще четыре шага. Третий и четвертый получилось сделать одним махом, но затем лестница начала шататься. Стремянка была не расставлена, а просто упиралась в шкаф, поэтому держать равновесие было тяжело. Наконец я сделал еще один шаг, но дотянуться до чердачной крышки все еще не мог, потолок был высокий. Оставалось сделать последний шаг, но нужно было держаться за шкаф двумя руками, иначе я точно упаду. Я положил мобильный обратно в джинсы, и мастерская погрузилась в темноту. Я сделал последний шаг и уперся руками в деревянную крышку чердака. На удивление, она поддалась легко, и я отодвинул ее в сторону. Оставалось самое последнее, но и почти невозможное. Мне нужно было подтянуть почти все тело в чердачный проем. Став на самом верху стремянки на цыпочки, я просунул как можно дальше руки в чердачный проем и нащупал какой-то металлический штекер. Я дернул его несколько раз, похоже, он был прибит намертво, а потому его можно использовать в качестве упора. Набрав воздуха в легкие, я со всей оставшейся силы оттолкнулся от стремянки и с помощью штекера подтянул почти треть тела в чердачный проем. Теперь нужно было действовать очень быстро. Силы начали стремительно меня покидать, поэтому я или смогу полностью просунуться на чердак, или упаду на пол, где меня найдут эти обуховские твари. Извиваясь как змея, я еще раз подтянулся и, наконец, просунулся уже до пояса. Дело было сделано! Совершив последнее усилие, я полностью пролез на чердак и, повернувшись, задвинул за собой крышку.

Теперь больше всего на свете мне хотелось просто отключиться. Но нужна была хотя бы еще минута. Я достал мобильный и осветил чердак, он показался мне огромным. Видимо, его площадь распространялась над всем сараем. Осматривать весь чердак времени и сил у меня уже не было, поэтому я пополз в первую попавшуюся сторону, как можно дальше от проема. По дороге мне попадались какие-то старые игрушки, древняя обувь, затем пошли банки, и, наконец, я дополз до каких-то мешков с чем-то мягким. Судя по запаху, в них скорее всего было сено. Я залез за первые два мешка и нащупал рукой протертое и колючее старое одеяло. Натянув его на себя, я услышал, как в кармане у меня запищал телефон. Но достать из кармана мобильный у меня уже не было сил. Я закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 17

СТРАШНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

Предположительно, 14 апреля. Пятница

Кругом была темнота. Еще было очень холодно. Я всхлипывал и звал маму, но никто не откликался. Вокруг мет образовался небольшой кружок света, и я увидел, что вновь стал маленьким восьмилетним мальчиком. Мне было очень холодно, дул какой-то мерзкий ветерок, а я был в одних штанишках. На переднем кармане мама вышила мне зайчика, это мои любимые штаны, я очень ими горжусь.

Сзади меня что-то прокатилось, я вздрогнул и обернулся на звук. Но кругом была одна темнота. Из темноты вновь раздался какой-то звук, на этот раз громче и значительно ближе. Теперь казалось, что этот шум начал превращаться в какой-то грохот, как будто по брусчатке ехал грузовик, груженный арматурой. А я смотрел в темноту и дрожал теперь уже не только от холода, но и от страха. Но еще больше я боялся шагнуть в темноту, там было так страшно! А грохот становился все громче и все ближе.

«Сыночек! Сынулик мой!» — это был голос мамы. Она где-то здесь, она рядом!

— Мама! Мама! — я звал маму, надеясь, что она придет в круг света и заберет меня из этого страшного места, но мой голос заглушал надвигающийся грохот. — Мамулька! Мамулечка! — я начал громко плакать, мне стало очень-очень страшно.

Я хотел прижаться к маме, чтобы она меня спасла. Она ведь может, она все может. Пусть только придет и заберет меня отсюда.

Грохот стал невыносимым. Что-то огромное и страшное катилось прямо на меня, я перестал слышать свой голос. И вдруг в моем сознании я услышал самый близкий на свете голос: «Сынок, беги!»

Я сделал шаг в темноту и побежал.

Но неожиданно все закончилось. И грохот, и темнота. Я вновь стал большим и сидел наливочке в парке Шевченко, ожидая Алису. Она опаздывала, она всегда опаздывает. Но вот она пришла. Мы поцеловались, взялись за руки и заговорили о нашей предстоящей свадьбе. Алиса хотела быть в белом, а я был против.

— Почему ты против, белый цвет мне так идет.

— Я не знаю, я просто не хочу белый. Он… он плохой.

— Витя, значит, и я плохая? Я у тебя плохая?

— Ну что ты, разве плохим Алисам дарят букет цветов, — и я протянул ей огромный букет черных роз.

— Боже, Витя! Какой прекрасный венок! Спасибо, что ты мне его подарил, — и Алиса надела его себе на шею и легла на скамейку, скрестив на груди руки.

Мне стало неуютно. Откуда взялся венок? Я не хотел дарить Алисе венок, я ведь ее люблю, я ей буду дарить всегда только цветы. Я посмотрел еще раз на Алису, теперь она была вся в белом, с черным венком на шее. Она лежала неподвижно, закрыв глаза, а у лавочки куда-то пропала спинка.

— Ты слышишь меня? Я не хотел тебе дарить венок!

Алиса не шевелилась.

— Алиса! — я дернул ее за плечо, но безрезультатно. — Хватит притворяться!

Я нагнулся к лицу Алисы и зашептал:

— Алиса, лапка моя, ну не пугай меня так. Давай ты встанешь и мы пойдем отсюда…

Неожиданно глаза Алисы раскрылись, но там зияла пустота. Я в ужасе отпрянул, но Алиса схватила меня за руку и стала приподниматься, при этом скалясь на меня непонятно откуда взявшимися желтыми зубами.

— Это-о ты-ы мне-е ве-ено-ок по-ода-ари-ил… ты-ы, Ле-еско-ов… — Алиса тянула слова, и от этого становилось еще страшнее. — За-аче-ем ты-ы оста-ави-ил меня-а одну-у?

Наконец я вырвал руку и отпрянул в сторону. На месте Алисы передо мной стояла Соня. Вместо свадебного платья на ней была белая ночная рубашка, правда, вся в каких-то грязных земляных пятнах. Соня протянула ко мне свои костлявые руки и стала медленно, с шипением приближаться. Вокруг снова стало темно, свет освещал лишь лавочку и нас с Соней. Я сделал шаг назад и уперся в темноту. Она меня не выпускала! Соня неумолимо приближалась ко мне и за каждым ее шагом надвигалась темнота. Свет все сужался, и вместе с приближением костлявых рук я чувствовал приближение смерти.

— Умри-и вме-есто-о Димки-и!

Холодные костлявые руки коснулись моей шеи. Мне стало тяжело дышать, из последних сил я закричал…

Я проснулся, что-то давило мне на грудь и было по-прежнему темно. Еще ночь? Или я проспал целые сутки и наступила уже следующая ночь? Боковым зрением я уловил лучики света, и тут же вспомнил, где я нахожусь. Дышать было все еще тяжело, я был завален несколькими мешками, и один из них больно упирался мне в грудь. Или в мешках не только сено, или мешок сена — это все же тяжело. Я попытался скинуть с себя мешки, но у меня не получилось поднять даже руку. Все мои конечности затекли. Видимо, после того как я погрузился в сон, я не поменял позы. Сейчас необходимо в первую очередь размяться, чтобы я мог элементарно передвигаться. Я попытался сжать руку в кулак, в первый раз не получилось, по всей руке пошли колики. Я повторил попытку, на этот раз получилось, но пальцы в кулаке все равно не слушались. То же самое я проделал и с другой рукой. Наконец получилось сначала согнуть руки в кистях, а затем и в локтях. Набрав воздуха в легкие, я скинул два мешка в сторону, но самый тяжелый по-прежнему упирался мне в грудь. Что там, черт подери, лежит? Я сделал еще одно усилие, дернулся всем телом вправо, и мешок с каким-то хрустом съехал в сторону. Мне сразу стало легче дышать. Теперь силы быстро приходили ко мне. Я смог повернуть вправо-влево затекшую шею, руки уже полностью сгибались, с ногами и вовсе таких проблем не было, я сразу легко стал на коленки. И тут же упал обратно! Прямо на меня уставилось в озлобленной ухмылке лицо Сони! Меня охватили дрожь и паника. Кошмар из только что снившегося мне сна стал явью! Соня смотрела на меня немигающими глазами и как-то странно чуть заметно раскачивалась из стороны в сторону.

Прошла, может, минута или две, но ничего не происходило. Мы все так же смотрели друг на друга, я — очумело, Соня — с какой-то зловещей улыбкой. Мое сердце продолжало все еще бешено колотиться, но мышление постепенно стало переходить из лихорадочного в логическое. Прыгнуть в окно? Бля, нет тут никакого окна! Чего она ждет? Теперь мне показалось, что Соня смотрит не совсем на меня, а немного в сторону. У меня начала вновь затекать рука, я двинул локтем в сторону и попал по мешку, который сдавливал мне грудь, в нем опять что-то хрустнуло, а Соня и на это никак не прореагировала. Говорить я все еще боялся, но тем не менее начал очень медленно подниматься. Когда я стал во весь рост и из-за мешков увидел ноги Сони, меня моментально пробил холодный пот. Ее ноги не касались пола! Я присмотрелся к ее голове внимательнее и только сейчас увидел черный капроновый шнурок, обмотанный вокруг ее шеи. Соня была повешена! Или сама повесилась. Хотя разницы сейчас не было никакой. Теперь я понял, почему ее тело неестественно раскачивалось в разные стороны, — оно просто болталось, как боксерская груша. Можно пройти мимо нее к чердачному ходу, спуститься вниз в сарай и постараться незамеченным убраться из этого чертового дома куда подальше.

Я сделал нерешительный шаг вперед, но сделать второй не получилось. Мне ужасно страшно стало приближаться к телу покойницы, чердак был не таким широким, а по бокам крыша значительно снижалась, и для того чтобы пройти к чердачному проему, мне необходимо было чуть ли не вплотную наклониться к Соне. Я пересилил себя и смог к ней приблизиться. Белки ее были практически желтыми, а черные зрачки смотрели в ту сторону, откуда я только что пришел. Всегда думал, что у повешенных глаза закатываются, почему у нее они смотрят прямо? Я машинально проследил за ее мертвым взглядом, и мои глаза снова остановились на том проклятом мешке. Что там? Я остановился в нерешительности. С одной стороны, мне хотелось быстрее добраться до выхода, и тем более не стоять рядом с покойницей. А с другой, во мне взыграло чувство здравого самосохранения. Я приехал в Васильков и совершенно ничего для себя не разрешил. Напротив, приобрел дополнительный ворох проблем, и, даже сбежав сейчас отсюда, такие проблемы просто так никуда не денутся. Неужели Татьяна Александровна или Анилегна не смогут найти меня в Столице? А если они сунутся к маме в Г.? Как только я вспомнил о маме, тут же решительно развернулся и направился обратно к мешку.

Мешок был явно тяжелее остальных, за которыми я укрывался. Значит, скорее всего, сам на себя я его закинуть не мог. Тогда… Так, перед отключкой я машинально прикрылся другими мешками, и, учитывая, что на чердаке и так темно, меня можно было не заметить. Таким образом, этот мешок мог оказаться на мне чисто случайно, его кто-то (а это могла быть или мать Димки Обухова или Соня) просто бросил на кучу других мешков. В любом случае, не думаю, что если бы меня обнаружили, я бы смог вообще проснуться. Сам мешок был туго перевязан черным капроновым шнурком (а второй на Соне) . Я только начал возиться с узлом, как почувствовал, что сзади меня произошло что-то еле заметное. Я резко оглянулся — вроде ничего нового, Соня по-прежнему висела на шнурке. Вот только… Вот только амплитуда ее раскачки, кажется, стала чуть большей. Я продолжал развязывать мешок, у меня это уже почти получилось. Сзади теперь раздался еле заметный скрип. Я еще раз оглянулся, но руки продолжали машинально развязывать мешок. Соня теперь явно раскачивалась в стороны значительно больше, как будто кто-то ее подталкивал. Наконец, я смог полностью развязать узел и быстро скинул шнурок. Поскрипывания сзади стали еще громче, но теперь я даже не оглядывался. Я понял, что времени у меня очень мало, нужно торопиться. Развязав мешок, сначала я увидел кучу соломы, даже успел удивиться. Начав ее быстро выкидывать, я еще раз оглянулся. Соня теперь раскачивалась из стороны в сторону, почти доставая ногами до стен чердака. А я тем временем опустошил уже больше половины мешка, но выгребал лишь одну солому. Наконец я наткнулся на что-то шершавое. Достав предмет из мешка, я увидел, что это тетрадь. Открыв первую страницу и приблизив ее к самым глазам (на чердаке стало темнее, видимо, уже наступил вечер), я прочитал написанное неразборчивым детским почерком; «Привет! Я Дима Обухов, севодня мне исполняется 13 лет. У меня все хорошо. Решил теперь вести дневник. 23 апреля 1993 г.»

Это был дневник Димки! Я сунул его под мышку и продолжил копание в мешке. Скрип за моей спиной стал еще сильнее. Дальше мне стал попадаться какой-то хлам, детские игрушки, плюшевый утенок, все это я в спешке выбрасывал на пол. Тут же я достал металлическую модель танка Т-34, и… и это был мой танк! Я не мог ошибиться. Передний кусок брони, защищающий резиновые гусеницы (а они, к слову, обе были на месте), был отломан наискось, когда-то я этот танк бомбил батарейками. Похоже, Димка у меня украл его еще в детстве, хотя не стоит удивляться, что я его нашел именно здесь. Дальше стали попадаться какие-то школьные учебники, но одна книга оказалась значительно тяжелее других. Я вытер с нее толстый слой пыли и прочитал название: «Библия». Переплет почти не держал страниц, часть из них вывалилась прямо мне под ноги. Я уже готов был отбросить Библию на пол к другим книгам, как заметил в ней бумажную закладку. Открыв, я увидел жирно обведенный красным стих. Прищурившись, я прочитал; «23 Я говорю тебе: отпусти сына Моего, чтобы он совершил мне служение; а если не отпустишь его, то вот, Я убью сына твоего, первенца твоего».

В правом верхнем углу было написано; «Исход, гл. 4». Вырвав страницу и засунув ее в дневник Димки, я продолжал рыться в мешке. В это время на соседнем дворе прокричал петух. Тут же откликнулся петух с курятника Татьяны Александровны, а за моей спиной стал раздаваться глухой стук, как будто очень медленно били часы. Оглянувшись еще раз, я увидел, что Соня раскачалась до такой степени, что стала биться ногами о сужающуюся по бокам крышу сарая. От этого стука стало совсем жутко, и я еще быстрее стал копаться в мешке. Он уже был почти пустым. Исход. Пора исходить отсюда. Подожди. Исход, глава четвертая, стих двадцать третий. Четвертая — это четвертый месяц — апрель, а стих 23… Черт, все в это двадцать третье упирается!

На самом дне мешка была какая-то большая металлическая коробка. Она оказалась тяжелой, одной рукой достать ее не получилось. Открыв ее, я обнаружил три конверта с какими-то пометками. На первом конверте была красивым ровным почерком выведена фамилия; «Обухов». Я открыл конверт, в нем оказался пучок русых волос. Димкины, он был русым. Я взял второй конверт и присмотрелся к надписи. Тем же почерком была выведена моя фамилия: «Лесков». В конверте лежали волосы, весьма похожие на мои, с небольшой проседью, которая у меня появилась еще с семнадцати лет. Боже, откуда?! Наконец, я пригляделся к надписи на третьем конверте. Стало уже совсем темно, и четко букв было не разглядеть, но надпись была очень короткой. Я попытался подсветить мобильным, но тот оказался разряженным. Наконец я еще раз вплотную пригнулся к конверту и с трудом, но все же прочитал надпись: «Шест». Только теперь я заметил, что стука за моей спиной больше не было. Меня охватила паника.

Глава 18

СТРАХ И ГОЛОД

14 апреля. Пятница. Поздний вечер

В моих руках была коробка, тетрадь и металлическая модель танка Т-34. Из одежды на мне были лишь грязные, некогда голубые джинсы и не менее грязные кроссовки. Я стоял спиной к покойнице, силясь повернуться к ней лицом. Больше всего меня пугало не отсутствие звука за спиной, а то, что, развернувшись, я не увижу Соню. Вернее, увижу ее не висящей на шнурке, а стоящей передо мной, с ее ужасной ухмылкой и мощными костлявыми пальцами. От одной мысли о ее пальцах на моей шее свело мышцы. За это короткое время я успел привыкнуть к постоянному страху и физическому насилию, но я по-прежнему не желал умирать.

Я медленно развернулся всем корпусом и увидел: Соня все так же висела на шнурке, только совершенно не болталась. Глаза ее были полностью закрыты, голова и руки обвисли, она напоминала самую настоящую покойницу.

Я очень медленно сделал шаг в ее сторону. Ничего не изменилось. Я сделал еще один шаг, тем самым еще немного приблизившись к выходу с чердака. Соня все так же не двигалась. Неужели она умерла? Я сделал еще один более уверенный шаг, меня всего охватило чувство еле уловимого облегчения. Эта сука сдохла…

Соня резко вздернула голову и открыла глаза! Из ее рта раздалось такое знакомое и ужасное шипение:

— Ле-еско-ов!

Я вскрикнул. Руки покойницы поднялись выше головы и ухватились за шнурок, на котором висело ее тело. Соня стала подтягиваться по шнурку к крюку. Шипение из ее пасти становилось все громче и злобнее. Ждать, когда этот монстр окончательно освободится, было нельзя. Я сорвался с места и со всей силы вонзил пушку от танка покойнице в глаз. Из него тут же полилась тягучая, как мазут, темно-бордовая кровь. Соня начала извиваться, как змея, и при этом, отпустив шнурок, пыталась ухватить меня за шею. Я стремительно прошмыгнул мимо нее, но она все же успела схватить меня за волосы и потянуть к себе. Я резко дернул головой, часть волос осталась в руке чудовища, я тут же откинул чердачную крышку и кубарем спустился по лестнице в мастерскую сарая.

— Добрый вечер, Витенька.

Прямо передо мною стояла Обухова. В руках она держала огромный кухонный нож с деревянной ручкой. Прямо у меня над головой послышалось шуршание, похоже, Соня уже освободилась и в самое ближайшее время ее следовало ждать здесь. Именно на это и рассчитывала мать Димки, загородив мне ножом выход из мастерской.

— Не спеши, Витенька, побудь еще немножко с нами.

— Татьяна Александровна, — голос у меня оказался на удивление ровным и мягким, — я только что вызвал милицию, незачем вам усугублять и без того ваше безрадостное положение.

Обухова застыла в нерешительности. А действительно, какого черта я раньше не вызвал милицию, когда еще труба не села? Хм. И что бы я им сказал? Меня хочет убить мама моего одноклассника и его жена-покойница?

— Не ври, Витенька, никуда ты не звонил. Да и не поверит ведь тебе, солнышко, никто.

Татьяна Александровна ехидно заулыбалась, а у меня над головой послышался отчетливый шорох. На меня из чердачного проема посыпались какие-то пыльные опилки, я чуть заметно приподнял голову. Медлить было нельзя. Но Обухова успела прочитать мои мысли.

— Не дергайся, Витенька, тебе еще рано умирать.

Мать Димки сделала шаг в глубь мастерской и свободной от ножа рукой стала закрывать входную дверь. Краем глаза я уловил, как из чердачного проема над моей головой высунулась мертвецки-бледная нога.

Мне еще рано умирать, мне еще рано умирать…

Я сделал шаг по направлению к матери Димки. Она отступила назад, но при этом нож отвела чуть в сторону. Мне вдруг вспомнился хриплый голос Высоцкого с его песней «Охота на волков». Ну конечно, рвануть на флажки, она не пырнет меня, я ведь пока нужен ей живым. Я сделал еще один шаг, теперь более уверенный, Обухова отступила еще назад и прижалась вплотную к двери. Нож она все еще держала перед собой, но опустила его еще ниже, она явно не знала, что с ним делать. Мы встретились взглядами. Она поняла, что я буду ломиться напролом и не боюсь ее ножа. Гораздо страшнее было то, что сейчас спускалось с чердака. Я приготовился к прыжку, и в этот же момент мне на спину обрушилась Соня. Она оказалась неестественно тяжелой для своего среднего роста, я сделал несколько шагов по направлению к двери и стал оседать. Тварь на мне истошно зашипела и вцепилась своими длиннющими синими пальцами в мою шею, полностью сдавив кадык. Я стал задыхаться и схватил за запястье Татьяну Александровну.

— Успокойся, Витенька, веди себя, миленький, спокойно, — Обухова стала причитать, но даже не пыталась помочь, как тогда, в доме. Правда, тут же добавила более грубым голосом, обращенным уже к Соне: — Осторожно, не задуши его.

Я стоял на корточках, в глазах у меня стали появляться большие черные круги, через несколько секунд я потеряю сознание. В этот момент я увидел в руке Обуховой кухонный нож, она совсем забыла о нем и держала его скорее как указку, показывая Соне, чтобы та была поаккуратнее со мной. Я выхватил его у нее из рук и тут же полоснул ножом Соню по руке. Схватка твари не ослабла ни на грамм, Соня только еще яростнее зашипела.

— Не балуй, Витенька. Зачем тебе нож, отдай его мне, — Обухова наклонилась ко мне, намереваясь забрать нож обратно.

Тогда я со всей силы всадил его ей в бедро, при этом так глубоко, что, похоже, достал до кости. Татьяна Александровна истошно завизжала и упала боком на пол. Здоровенный нож торчал у нее в ноге.

— Ах ты, дрянной ублюдок!!! Мразь!!! Что, сучонок, сделал!!! А-а-а-а!!!

Ее крики были настолько яростными и оглушительными, что Соня на мгновение перестала меня душить и с недоумением уставилась на свою хозяйку. Этого мне хватило. Я схватил Соню за волосы, резко дернулся вбок и скинул ее прямо на Обухову. Бросок получился удачным, Соня всем своим телом упала прямо на выставленную ногу Обуховой, из которой торчал нож. Татьяна Александровна завыла от очередной порции боли.

— Что ты делаешь, дрянь?!! Не дай ему уйти, держи его!!!

Но было уже поздно. Я вскочил на ноги, схватил железную коробку с тетрадью, которые оказались возле окровавленной нога Обуховой, и рывком открыл дверь, оказавшись в коридоре сарая. Я ринулся бежать, но увидел, что на ручке двери болтается висячий замок со вставленными в него ключами. Машинально бросив все свои находки на каменный пол, я вставил замок в скобу двери. Оказалось, как раз вовремя. В этот же миг на дверь изнутри мастерской обрушились мощные удары. Чудовище, именуемое Соней, ломилось наружу. Мне оставалось закрыть замок на ключ, но… но его, нахрен, нет! Блядь, в замке только что была целая связка ключей, где они?!! Я посмотрел под ноги, было уже темно и пола толком не видно. Видимо, когда я переставлял замок в скобу, связка соскочила вниз. Ключи были где-то под ногами, но я не мог нагнуться и искать их руками. Удары в дверь становились все сильнее, если я отпущу дверь, замок может слететь с петель, и тогда мне точно конец. Я стал шарить ногами по сторонам. Никакого характерного побрякивания я не слышал. Где эти сраные ключи?!! Я прижал плечом дверь и полез за мобильным, чтобы подсветить. Нажал на первую попавшуюся кнопку, мобильный жалобно пискнул, на секунду вспыхнул и тут же разрядился окончательно. Но этого мне хватило. Связка ключей лежала прямо под дверью, в то время как я шарил ногами по бокам от нее. Осталось только поднять ключи и закрыть эту парочку в мастерской. Я стал медленно приседать за ключами, по-прежнему подпирая дверь плечом. Что-то не так! До ключей оставалось несколько сантиметров. Что-то не так! Мои пальцы уже нащупали кольцо, на которое были нацеплены ключи. Неожиданно меня поразила мертвая тишина. Тишина была всепроникающая, глобальная. Не было слышно ни проезжающих вдалеке машин, ни шума ветра, ни чириканья птиц. Но самое странное, и при этом пугающее — за дверью мастерской было тоже тихо. Только сейчас я заметил, что в дверь никто уже не ломится, а Татьяна Александровна перестала не только кричать, но даже стонать, хотя у нее в ноге был большой кухонный нож.

И в этот момент тишина прекратилась.

— Убей его, он нам больше не нужен!

За диким криком Обуховой тут же раздался чудовищный удар в дверь. Как будто били не руками или ногами, а каким-то осадным орудием. Дверь чуть не сошла с петель и по инерции ударила меня в висок. Это было даже больнее удушения. Еще один такой удар, и меня больше не надо будет убивать. Пересилив желание взяться двумя руками за ушибленную голову, которая безумно ныла, я схватил ключи и поднялся к замку. Тут же прошел еще один удар, связка чуть не выпала у меня из рук, а вместо удара по голове дверь прищемила мне указательный палец. Это оказалось еще больнее.

— Да что же вы, суки, творите?!!

В бешенстве я стал вставлять поочередно ключи в замок, которые, как назло, один за другим не подходили. К тому же еще и замок был настолько ржавый, что непонятно было, подошел бы ему его собственный ключ. Наконец, что-то приятно звякнуло, один из ключей подошел. Я сделал еще один оборот, раздался третий удар в дверь, но замок висел крепко. Правда, дверь ходила ходуном, и такие удары долго она не выдержит, нужно было спешить.

Из мастерской раздался озлобленный крик Татьяны Александровны:

— Гаденыш, ты умрешь этой ночью! Тебя уже никто не спасет! Ты слышишь меня?!! Никто!!!

Я поднял с пола коробку и дневник Димки и выбежал на бетонную дорожку, ведущую к дому Обуховых. Свежий воздух меня взбодрил и вернул трезвость мышления. За спиной раздавался шум ударов в дверь и приглушенные крики Обуховой. Времени у меня было не много. Первым желанием было сорваться на все четыре стороны отсюда и бежать, бежать, пока хватит сил, искать где-то спасения. Но я тут же подавил это желание и стал лихорадочно мыслить, быстро семеня к дому Обуховых.

Куда бежать? Я в незнакомом городе, сейчас поздний вечер, почти ночь. И в каком я виде? Я на секунду приостановился, оглядев себя. Грязные джинсы, все в земле, крови и соломе и почти такие же кроссовки, хотя еще вчера я мог сказать, что они были белыми. И больше ничего. Голый торс был в земле, ссадинах и крови. Куда в таком виде можно бежать? Только в милицию или психушку. Я остановился перед крыльцом дома, дверь была открыта нараспашку, и внутри горел свет. Удары за моей спиной все еще раздавались, значит, они еще не выбрались. Я решился. Пройдя веранду, я оказался на кухне и тут же вспомнил, что ничего не ел почти сутки, и, если не считать бутербродов прошлого вечера, которыми меня кормила Обухова, нормально я не ел уже два дня.

Я открыл холодильник, в лицо мне ударил неприятный запах: видимо, Обухова не утруждает себя готовкой вкусной и здоровой пищи. На полках стояли полуоткрытые банки с каким-то не очень аппетитным мясом и подозрительными салатами. На боковой дверце я обнаружил полбатона колбасы, понюхал ее (вроде ничего) и достал из холодильника. Рядом лежал чуть заплесневелый сыр, его я тоже достал. Все остальное съедобным мне не показалось.

Засунув колбасу в карман, а сыр водрузив на коробку с тетрадью, я проследовал еще в одну комнату и оказался в гостиной, где висели те самые черные часы из моего сна. Они в этот момент показывали 23.23. Ну конечно, а сколько же еще? Я ухмыльнулся и огляделся в поисках какого-нибудь комода или шкафа. И то и другое нашлось в последней комнате дома, где меня душила Соня.

Сначала я открыл шкаф и стал перебирать вещи. На верхних полках были наволочки и пододеяльники, а снизу в основном нижнее белье совершенно безобразного фасона: какие-то необъятные панталоны, лифчики и ночные сорочки. В другом разделе шкафа была все та же женская одежда, только уже верхняя — все те же безобразные юбки, кофточки, на вешалках висели изъеденное молью коричневое пальто, серая шубка и еще какая-то непонятная дрянь.

Я принялся за комод, но и там меня ждало разочарование. В первых двух верхних отсеках были полотенца, чулки и почему-то бухгалтерские тетради. А нижний долго не открывался, и когда я с трудом его выдвинул, меня ожидала груда плотно утрамбованных советских книг, в основном про партизан и красных командиров.

Я уже решил довольствоваться только сыром и колбасой, так как времени в доме провел непростительно много. Но тут мой взгляд привлекла большая картонная коробка, стоявшая на шкафу. Снизу ее было почти не заметно, и потому я ее увидел, лишь когда оторвал взгляд от нижнего отсека комода с партизанами. Я подставил стул и опустил ее на кровать. Ну, слава богу! В коробке оказалось то, что я искал, — одежда покойного Димки. Времени примерять и выбирать у меня не было. Бесцеремонно вывалив все на кровать, я стал быстро разгребать его шмотки. Мое внимание привлек черный свитер с тонкой красной полосой на груди. Я натянул его на себя и тут же ощутил, что все-таки крупнее Димки на порядок. Рукава мне были коротки, да и в плечах было тесновато.

Оставив все в беспорядке на кровати, я вышел в гостиную и направился к выходу. Но тут же остановился. Мне показалось или нет? Я больше не слышал ударов из сарая! Я подошел к разбитому окну и прислушался. Ударов действительно было больше не слышно. Меня вновь охватила паника.

Спокойно. Они ведь не знают, что я в доме. Хотя, стоп. Дом они должны проверить в первую очередь. Через дверь бежать нельзя, может, они уже там. Я поставил коробку с тетрадью на подоконник и потянулся к окну. Но так же неожиданно я соскочил вниз и ринулся обратно в спальню. Стащил рывком с кровати покрывало и достал байковое одеяло. Одеяло тут же свернул и только тогда вернулся с ним к окну. Коробку с дневником Димки я засунул в середину одеяла. Оставалось только решить последний на сегодня вопрос, куда бежать. Первой мыслью было ринуться через калитку на улицу, а там уже куда подальше. Но если возле калитки меня уже поджидают? Да и искать они будут в первую очередь именно начиная с улицы. Тогда… Тогда обратно к той дырке в заборе, ведущей к детсаду.

Приняв решение, я выпрыгнул из разбитого окна наружу и, приседая, быстро засеменил по огороду в направлении кустов крыжовника и видневшегося впереди забора, в котором была дыра. Справа от меня был зловещий сарай, в котором, быть может, все еще были два эти чудовища. Дойдя до забора, я долго не мог найти лаза, как вдруг услышал где-то сверху шипение и приглушенный шепот:

— Он в доме, я видела его силуэт в окне. Пойди и убей его, он нам больше не нужен.

Я посмотрел на звук вверх и замер: с чердака по крыше курятника тихо сползало тело покойницы в белой ночнушке. При этом она спускалась совершенно неестественно — головою вниз. Из чердачного среза (вот как они выбрались, прорезали дыру в деревянной стене!) виднелась голова Татьяны Александровны. Она, по понятным причинам, никуда слезть не могла. Очутившись на бетонной дорожке, Соня быстро засеменила своим неестественным шагом к дому.

Оставаться под сараем было больше нельзя. Я нашел дыру и очутился в детсаду. Только теперь я позволил себе выпрямиться во весь рост и побежать прочь. Вдали завыла собака, затем еще одна. Затем еще и еще. Вой собак становился все ближе и ближе, и я остановился. Черт! Здесь в каждом частном доме должна быть собака. Только я выйду на улицу или на частный участок, стану прямой наводкой для Сони и Обуховой, которая сидит на чердаке за забором. Бежать напролом — это действительно выдать себя. Я огляделся, впереди были карусели, видимо, там располагалась детская площадка. Слева стоял большой черный дом — скорее всего, сам детсад. А справа росли невысокие деревья, похоже, яблони, и среди них виднелись небольшие строения. Я подбежал поближе, это оказались фанерные домики для ребятни, с маленькими окошками и вырезами в виде дверей. Домиков было пять или шесть, и мне они больше напоминали будки для собак, чем дома. Я подошел к одному из них, расстелил внутри одеяло и с трудом влез внутрь. Из двух вырезанных окон сквозило, но больше я уже никуда бежать не хотел. Из кармана я достал колбасу и вприкуску с сыром съел все полбатона. Поднялся ветер. Я захотел к маме и тихонько заплакал. А затем уснул.

Глава 19

ДНЕВНИК

15 апреля. Суббота

«…Нам нужно встретиться. Чувак, нам нужно встретиться. Иначе замерзнешь. Нам нужно срочно встретиться… Чувак… Ты замерзнешь. Нам нужно встретиться…»

В голове еще звучал монотонно-навязчивый голос Игоря Шеста, но проснулся я не от него, а от дикого холода. Все тело сводило судорогой, руки стали бледно-голубого цвета с отчетливо проявляющейся синевой, как у настоящего покойника. В моем детском домике стало светло, похоже, было раннее утро, часов 6 или 7. С неба раздавалось беспрерывное карканье ворон, из окошка отчетливо виднелась их черная злобная стая.

Помимо страданий от холода у меня ко всему разболелся желудок. Последние дни я стал есть всякую дрянь, да к тому же нерегулярно, от случая к случаю, вот он теперь и взбунтовался. Я вытянул одеяло из-под себя и накинул его на плечи, стало чуть лучше, хотя теперь больше страдала задница.

Нужно было решать, что делать дальше. Вылезти на улицу (хотя я и находился почти на улице) не хотелось из-за одной только мысли, что тут же станет еще холоднее, — я хоть и убого, но как-то согревал себя. Впрочем, сидеть практически под самым домом Обуховых было тоже небезопасно. Но, с другой стороны, если они меня за ночь не обнаружили, значит, я действительно неплохо спрятался. Помимо прочего меня стал волновать вопрос, куда теперь податься. В Столицу? Там зацепка — только Шест (с которым, черт возьми, я должен был поехать сегодня на шашлыки!). В Г., где могу причинить вред моей маме? Или остаться в Василькове, где меня пытаются убить две особы (одна из которых труп) плюс ведьма Анилегна, и попытаться разыскать Алису? В любом случае, помимо того, что необходимо четко определить для себя дальнейший план, нужно еще и узнать, как со всей этой нечистью бороться.

Пока я размышлял над планом своих действий, почувствовал, что мне давит в бок что-то упругое. Я повернулся и увидел металлическую коробку, которую вчера вечером взял на чердаке. Рядом с ней валялся дневник Димки Обухова. Я рассмотрел коробку внимательнее. Самая обычная, похоже, в таких еще при Союзе хранили украшения или документы, хотя сейчас в таких продают чай в супермаркетах. Я попытался ее открыть, но крышка не поддавалась, по краям была сплошная ржавчина. Судя по всему, без отвертки или ножа ее сложно будет открыть. Можно попробовать с помощью камня, но тогда я наделаю много шума, а привлекать внимание, находясь недалеко от дома двух тварей, мне не хотелось. Сама коробка была в меру тяжелой. Я встряхнул ее, ничего не загремело, похоже, она было забита чем-то до отказа. Отложив коробку, я взялся за дневник. Он представлял собою общую тетрадь из 64 страниц, с загнутыми от времени уголками листов. Я стал читать.

Начал Димка вести дневник с 1993 года, и первую запись я прочитал еще на чердаке: «Привет! Я Дима Обухов, севодня мне исполняется 13 лет. У меня все хорошо. Решил теперь вести дневник. 23 апреля 1993 г.». Хм, когда-то я тоже делал такие дурацкие записи, хотя до дневника так дело и не дошло. Я стал читать дальше.

«25 апреля 1993 г. Пачемуто грусно. Уже всетаки тринадцать. Весь день ругался с мамой, заставляла меня уроки учить. А я ушел на весь день с ребятами на аэродром. Лазили по самолетам. Завтра в школу».

Я прервал чтение и улыбнулся. Вспомнил, что я тоже там лазал по старым заброшенным самолетам. Правда, у меня была совсем другая компания. Я продолжил чтение.

«26 апреля 1993 г. Опаздал на первый урок и физик поставил двойку. Потом я с Саней играл в морской бой и он выгнал миня с класса, хотя Саня тоже играл, а его нет. Паскуда такая. (Я так и не понял, кто «паскуда», Саня или физик?) На алгебре НЗ поставила еще одну двойку. (О! Наша математик, Нина Захаровна!) Я не давал дневник и она тоже выгнала. Впервые севодня с пацанами из 10 «Б» курил сигареты. Все горло жжет. Сийчас уже дома, щас иду гулять с ребятами».

Я начал читать быстрее, так как все записи были однотипными: гулял, поругался с мамой, пошел в школу, веселились на дискотеке и т.д. Ничего интересного, помимо того, что вести дневник он начал именно с 23 апреля, я не обнаружил. Обо мне в дневнике упоминаний тоже никаких пока не было, так как я приехал в Г. только в конце 9-го класса, т.е. через год. Но вот меня привлекла одна запись, датированная 17 августа 1993 года: «Черт! Этож надо так влюбиться. Как пацан. И что мне типерь делать???»

Я вернулся чуть назад. Все лето Димка провел у бабушки в Г. в частом доме и у себя на квартире вместе с матерью. Если какие-то девчонки и упоминались, то лишь вскользь, никаких намеков на «влюбился». Я стал читать дальше.

«20 августа 1993 г. Она очень красивая. И такая хорошая, что я боюсь все время что она обратит свое внимание на когото другова. Ее надо чемто удивить, чтото придумаю».

Все последующие записи касались этой загадочной особы, и при этом совершенно не упоминалось ее имя. Ни разу!

«22 августа 1993 г. Миха и Андрон звали с собой на ставок купаться. Я отказался. Мы поругалися. А мне пливать, хочу увидишь седня Ее. Может Она опять согласится погулять со мной.

23 августа 1993 г. Мы были в лесопосадке. Гуляли много часов. Так хорошо. Как же я Ее люблю. Все боюсь поцеловать. Может я не умею.

24 августа 1993 г. Она не хочет со мною идти погулять в центр города. Может Она меня стисняется? Или просто сама стиснительная? Мы все время гуляем по укромных уголкам. Хотя мне все равно. Лишь бы с ней».

Хм. Ни имени, ни возраста. Из Димкиных записей непонятно даже, где он с ней познакомился и откуда она взялась. Впрочем, если хочет поцеловать, значит, девушка, учитывая возраст самого Димки, весьма юная. Более того, эта юная особа почему-то не хочет с Димкой гулять по центру Г. и вообще избегает людей. Кроме самого Димки. Я продолжил чтение.

«28 августа 1993 г. Скора в школу. А если она уедит? Все время боюсь что она уедит. Хотя нидолжна. Она обещала. Буду только исполнять ее желания».

Хм. Интересно. Какие желания?

«30 августа 1993 г. Я в панике! Она попросила новый белый ситцевый платок. Чтобы я его купил в универмаге. Но у меня ведь совсем нет денег. Мамка не даст, итак кричит, что я все время шляюсь где папало. Я спросил зачем ей платок, говорит нада. А не будет, она уйдет!

31 августа 1993 г. Седня был скандал. Мамка кричала что убьет миня или отдаст в тюрьму. Я взял в шкафу без спросу у нее деньги и купил платок. А прадавщица с универмага позванила мамке и спросила, чего это я платок покупал, хотя я ей сказал, что маме на день рожденье. И какая ей разница? Мама пришла с работы и устроила скандал. Кричала что я вор, хотя платок совсем недорого стоит. Кричала, что нам есть нечево. А я всякую дрянь покупаю. Но мне все равно. Завтра вручу платок Ей.

1 сентября 1993 г. Совсем нехотел идти в школу, но Она позванила и сказала, чтобы я шел. Сказала что так надо. А я хотел встретиться с ней вместо школы. Но уроков седня не было, только линейка и расписание дали. Потом мы сразу встретились в парке. Она сказала, что платок очень хороший, но воровать деньги у мамы это плохо и их нужно зарабатывать. Я сначала расстроился, потому что не знаю как, но Она сказала что научит. А потом она меня поцеловала! Первый раз! Я так ее люблю!!!»

Дальше события стали разворачиваться еще интереснее.

«4 сентября 1993 г. Почему Она не говорит мне как Ее зовут? Я столько раз спрашивал. А Она все время твердит, что еще рано, я узнаю потом. А седня спросила, не трус ли я. Я сказал нет. Тогда Она сказала, что мы завтра пойдем гулять ночью. Теперь все время думаю, как улизнуть из дому, чтобы мамка не знала.

5 сентября 1993 г. Мамке я сказал, что переночую у бабки. Мы поругались, но она меня отпустила. До 11 часов я пробыл у бабки, а потом пошел на мост, мы договорились там встретиться. Я прождал полчаса, а Ее все не было, а потом я страшно перепугался. Она видимо хотела меня напугать и оделась в одну белую ночнушку и совершенно босая! А на плече у нее была какая-то тряпичная сумочка. Хотя она была очень красива, я даже подумал, что у нас произойдет это. Но мы пошли по пустынному шоссе в сторону от города. Я начал пугаться и сказал, что мы можем пойти в любую другую сторону, потому что впереди кладбище. Но Она сказала, что со мной ничего не боится и взяла меня под руку. А когда стал виднеться кладбещенский забор, Она сказала, что хочит туда. Мне было очень страшно, но я не мог туда не пойти. Мы стали ходить среди могил, кругом было темно и очень тихо. Я долго храбрился, но мне становилось все страшнее, а Она как будто чтото искала. Я сказал, что пошли обратно, что она простудит ноги, а она ответила, что тут земля теплая. А потом мы подошли к какойто свежей могиле, вокруг нее было много венков и небыло еще надгробия. Она на могиле растилила белый ситцевый платок который я ей подарил и сказала, чтобы я набрал земли с могилы в него. Я почемуто не захотел этого делать, но Она сказала, что как только я это сделаю, мы уйдем отсюда. Я быстро набрал земли в платок и отдал его Ей, а потом ушли. Мы попрощались на мосту. Она меня снова поцеловала, но мне было уже не так приятно. Не надо было идти на кладбище.

6 сентября 1993 г. Утром бабка меня не пустила в школу. Я рвал и поднялась температура. Решил седня с ней не видеться. Болтал по телефону с Михой».

О следующих двух неделях в дневнике записей не было. А потом пошли какие-то рваные фразы.

«21 сентября 1993 г. Она снова позвонила и спросила, смелый ли я. Я сказал, что на кладбище больше не пойду. Она сказала, чтобы я совершил ради нее подвиг, а я сказал что заболел и положил трубку. Не хочу пока ее видеть.

22 сентября 1993 г. Я сидел на биологии и рисовал крестики в тетради. А когда посмотрел в окно, Она стояла прямо под ним и смотрела на меня. Я почемуто испугался. И не такая уж она и красивая.

23 сентября 1993 г. Она вновь звонила несколько раз после школы, хотела встретиться. А я сказал, что у меня много уроков, а сам пошел с Михой, Саней и Андроном на аэродром. А когда мы лазили в самолетах, мне показалось, что она стояла в лесу среди деревьев. Я очень испугался и пригласил пацанов к себе в гости, хотя хотел только, чтобы они меня провели.

24 сентября 1993 г. Мамка заставила поздно вечером вынести мусор, я не хотел, сказал что завтра перед школой вынесу. Но она стала кричать и мне пришлось. А когда я возвращался назад, перед подъездом стояла Она. В маленькой юбке и обтягивающей футболке. Извинилась, за то, что повела меня на кладбище и пообещала больше этого не делать. Я сказал, что не обижаюсь, а она в знак любви и дружбы предложила скрепить наши слова символом. Я не понял что именно она предложила и согласился. Тогда она взяла мою правую руку и проколола иглой мой безымянный палец. Я вскрикнул, но она не выпустила моей руки и достав с шеи какую-то колбу, накапала туда крови. А чтобы я не вырывался, стала целовать меня в губы. Но мне все равно было неприятно, у Нее неприятный запах изо рта. Я вырвался и сказал, что она дура и пусть больше не приходит ко мне. Она осталась стоять возле подъезда, а я теперь дома с перевязанным пальцем. Он очень сильно болит».

Я вновь прервался и вспомнил свою первую подростковую любовь. Похоже, мне повезло больше. По крайней мере, на кладбище меня никто не водил и пальцы мне не колол. Впрочем, я пока не видел никакой связи между моими нынешними проблемами и теми мальчишескими неприятностями, в которые вляпался Димка Обухов в далеком 1993 году.

«29 сентября 1993 г. Мне позвонила Она. Сказала, что не хочет быть навязчивой, и пытается сохранить отношения в последний раз. Сказала, что хочет со мною встретиться и сделать это. Я замялся, а она назначила встречу на воскресенье и я согласился. В последний раз. А заодно и стану мужчиной».

Следующая запись датировалась воскресеньем, а именно 3 октября:

«Боже, зачем я пошел на встречу! Как стыдно. Она заставила меня сделать это именно на тот платок с землей! Тварь! Я ненавижу ее! Не хочу ее больше видеть!»

Последующие десять дней вновь ни одной записи. Хм. «Заставила сделать это именно на тот платок с землей». Похоже, Димка переспал не с этой странной девочкой, а с платком и землей с могилы. А вот последующие записи был еще интересней.

«12 октября 1993 г. Я ее увидел с Андроном в парке. Потом в школе ему сказал, чтобы он ее сторонился, что она ненормальная, а он затеял драку и долго психовал. Ну и пошел к черту. Пусть гуляет с дурой по кладбищам.

15 октября 1993 г. Андрона не было второй день в школе, приходила в класс его мама. Плакала. Спрашивала, знаем ли мы что-то об ее Андрее. Меня зауч и какой-то милиционер в костюме спрашивали потом, из-за чего я дрался с Андроном. Я сказал, что он забрал мою жвачку и мы подрались. Хотя подозреваю, что Андрон ввязался в темную историю из-за нее.

17 октября 1993 г. За все выходные Андрона так и не нашли. Видел его мать. Она все время рыдает, очень жалко. Но рассказывать про Нее кому-то боюсь. Мне все равно никто не поверит.

19 октября 1993 г. Это просто ужас! Вчера вечером шел от бабки домой и возле моста увидел как обнимается парочка. Мне стало интересно и я подкрался ближе, а когда подошел то офигел. Это была Она, в такой же белой ночнушке и без ничего. А рядом с ней стоял, как мне показалось Миха. Он был повернут ко мне спиной, но куртка точно такая же как у него. Они целовались в губы, а когда Она оторвалась, то стала смотреть в мою сторону. Мне показалось, что она увидела меня и даже страшно улыбнулась. Я побежал домой и позвонил Михе. Его мама сказала, что он еще не дома и она сама волнуется. А утром я узнал в школе, что Миха пропал. Все стали говорить, что в городе появился маньяк. Снова приезжала милиция в школу и расспрашивала с Михиного класса, кто его видел и где в последний раз. Меня не спрашивали. Домой к нам звонили из милиции, спрашивали у меня и мамы, когда я видел последний раз Миху. Я сказал, что позавчера в школе, хотя очень хотел рассказать, что вчера на мосту. Но тогда выяснилось бы, что я знаю с кем пропал и Андрон и тогда бы меня во всем обвинили».

За октябрь записей больше не было. А потом начался сплошной сумбур.

«3 ноября 1993 г. Она угрожала, сказала, что будет больно. Я плакал…

5 ноября 1993 г. Мне страшно возвращаться со школы. Она подкидывает страшные стихи.

8 ноября 1993 г. Все говорят, что пропала девочка с 5-й школы. Я сначала обрадовался, подумал что может это Она. Но в газете увидел фотку пропавшей, не она.

17 ноября 1993 г. Пропала еще одна девочка. На уроках классная читала нам технику безопасности, говорила, чтобы мы не подходили к незнакомым людям. Мне очень страшно.

21 ноября 1993 г. Она мне звонила. Говорила, чтобы я никому ничего не рассказывал. Иначе я умру. Сказала, что скоро уедет из Г.».

Дальше записи обрывались. Было вырвано страниц двадцать, а затем начиналось жирными: «1998 ГОД — С МОИМ НОВЫМ СЧАСТЬЕМ!!!» Получается, что Обухов дневник не вел целых пять лет. Или вел, но последние страницы за 1993 год были вырваны. Я начал читать записи с 1998 года, но на дневник все это мало было похоже.

«Таня Ю — трахнуть суку

Леся Кравцова — трахнуть сучечку (сиськи супер)

Олька Амбал — трахнуть суку

Ира — может не дать. Пизда».

Дальше шел список, которые, как я понял, были уже трахнуты.

«Таня Голубь — дала!!!

Светка село — трахнул сучку

Сонька М — трахнул

Люда парикмахерша — дала (2р)».

Список продолжался еще какими-то каракулями-расценками на сбор мотоцикла, опять были какие-то женские имена, клички и полно мата. Среди трахнутых внимание привлекла только «Сонька М», похоже, это и была будущая жена Обухова. По крайней мере, в школе у нее была фамилия Мамонова, так что похоже, что Димка ее трахнул задолго до свадьбы. Все остальные записи скорее напоминали ежедневник с планами, что купить, с кем встретиться, ну и, конечно, с кем трахнуться. Ничего общего с тем запуганным подростком здесь не наблюдалось.

Я еще раз вернулся к записям за 1993 год. Меня вновь привлекла запись за 5 ноября: «Мне страшно возвращаться со школы. Она подкидывает страшные стихи». Страшные стихи. И Алиса, и Татьяна Александровна мне говорили о стихах. О зловещих стихах, предвещающих смерть людей. И писала их Анилегна.

Глава 20

ДВОЙНОЕ СВИДАНИЕ

15 апреля. Суббота

Совсем рядом залаяла собака. Я вздрогнул и отложил дневник в сторону. Мне показалось, что я услышал приближающиеся шаги. Я прислушался, но собака залаяла вновь, да к тому же громче и ближе. И тут же стихла. Никаких шагов слышно не было, видимо, мне показалось.

В этот же миг кто-то сильно ударил по крыше домика и заорал:

— Попался!

От страха я передернулся и замер на месте. Бой сердца ощущался в висках, а мои глаза в этот момент напоминали, пожалуй, два больших блюдца. Невозможно стало даже дышать.

— А ну вылазь отсюда! — заорал грубый мужской голос (но не женский!!!).

Я скосил глаза в сторону окошка и увидел здоровенную фигуру, которая полностью заслоняла лаз из домика. Внутрь домика проникла огромная волосатая рука и потянулась в сторону моей шеи, ухватилась сначала за одеяло, а затем и за ворот Димкиного свитера. Тут же чудовищная сила потащила меня наружу и выдернула из домика.

— Ну что, наркоман, в милицию потопали!

Я посмотрел вверх и увидел каких-то невероятных размеров дворника, в старомодной фуфайке, черных брюках с давно пропавшей стрелкой и грязных коричневых туфлях. Рядом с ним стояла и время от времени погавкивала облезлая, под стать своему хозяину, дворняга: тоже большая, злая и вся грязная.

— Или тебя, сучонок, прямо на месте удавить? А? — дворник замахнулся на меня своей громадной ручищей. — Отвечай, падло, что делал тут?

Хоть у меня и был довольно-таки потрепанный и очумелый вид, все же на наркомана я не был похож. И дворник это тоже стал понемногу замечать.

— А одеяло чего сюда притащил? — тон его был все еще хамский, но оскорбления уже не сыпались.

— Одеяло я никуда не тащил, потому как я, в принципе, ничего не таскаю, а ношу. Это раз, — я медленно поднялся и отряхнулся. — Здесь я потому, что меня вчера вечером ограбили я идти мне было некуда, так как я приехал с другого города. Это два. А в милицию я пойду с вами с удовольствием, так как хочется выяснить, как вы охраняете детский сад, если здесь возможны грабежи людей, и почему применяете рукоприкладство наряду с нецензурной лексикой к пострадавшим гражданам. Это три.

Моя тирада с фандоринско-акунинскими «это раз, это два» произвела на дворника просто феноменальное воздействие. Здоровенный детина стоял в полной растерянности и не знал, что ему делать. В результате крайней оказалась дворняга. Не зная, на ком выместить злость, дворник стал орать на собаку.

— А ну пшла! Растявкалась, сволота! — Он пнул дворнягу, и та, завыв, отбежала чуть в сторону, низко опустив голову. Но далеко не убежала, видимо, привыкла к своему дурному хозяину.

— А я подумал, что наркоман забрался в домик, — совсем уже мягко, но все еще растерянно сказал дворник. Похоже, слова о коллективном походе в милицию его смутили.

— Наркоманы такие же члены нашего общества, как и другие граждане страны. Более того, данная категория людей является психологически ущербной и глубоко ранимой субстанцией гражданского организма. Наличие агрессии и оскорбительного поведения к обозначенной группе может вызвать деструктивную реакцию с их стороны. Потому необходимо быть корректным и вежливым ко всем людям на Земле.

Чем дольше я нес весь этот бред, тем больше округлялись глаза у дворника. Похоже, нужно было сворачиваться, иначе этот идиот начнет думать, что я ненормальный. По крайней мере, по выражению его лица было видно, что он вообще ничего не понимает.

Чтобы не выпускать инициативу из своих рук, я продолжил уже более нормально, но все тем же официозно-менторским тоном:

— Я вас попрошу достать мою шкатулку, — так я назвал металлическую коробку, — и реквизитный журнал, — а это уже дневник Обухова, — из домика.

Я смотрел не мигая на дворника до тех пор, пока он не развернулся и не выгреб своей ручищей мои вещи и не отдал их мне. Додуматься, как меня могли ограбить, но при этом оставить «шкатулку», он, видимо, был не в состоянии. А уж о словосочетании «реквизитный журнал», я думаю, он постарался забыть сразу же, его мозг и так работал вот уже несколько минут на износ.

— Уважаемый, и последний вопрос. Как мне отсюда добраться до автовокзала?

Мой «последний вопрос» дворника обрадовал, он явно хотел от меня поскорее избавиться.

— Вон так. Вон туда, направо. За дом, туда, — дворник активно жестикулировал, употребляя при этом набор бессвязных междометий. — И там дальше пройдешь… Те… Повернете направо. Там остановка. Сядешь туда. Сядете в двадцать третью маршрутку. Она до автовокзала прямо…

23 маршрутка! Ну какая же еще?!

— А пешком далеко идти?

— Да это… Как-то… Не очень… Далеко. Минут двадцать. Или пятьдесят.

Совсем, блядь, одно и то же!

— Угу. Понятно. Ну, спасибо. Вы мне помогли, — я кивнул и пошел в сторону детского сада, куда мне указал дворник.

Чего-то более внятного от него добиться было сложно.

Что теперь делать? Екать к маме в Г. и выяснять, что все же произошло в городе 13 лет назад? Кто такая Анилегна, какие у мамы отношения в молодости были с Обуховой, куда пропали четыре ребенка, о которых упоминал Димка в своем дневнике, и как это все связано со мной? Или ехать в Столицу и найти Игоря Шеста, который тоже как-то замешан во всей этой истории? Или остаться в Василькове, где… От одной только мысли, что мне нужно остаться в этом ужасном городишке, с Обуховой, Соней и Анилегной вместе взятыми, я остановился на месте и весь передернулся. Эту мысль я отбросил как бредовую. Что меня здесь держит? Алиса! Единственный человечек, который стал близок за такое короткое время и которого я, дурак, отпустил от себя. Я решил окончательно. Пока не найду Алису, никуда из Василькова не уеду.

Выйдя из ограждения детсада, я побрел в направлении, которое указал мне дворник. Улица шла перпендикулярно улице Гагарина, на которой жили Обуховы, и потому я ускорил шаг, желая быстрее пройти этот район частных домов. Было уже около 10 часов утра, но во дворах я не встретил еще ни одного человека, что было само по себе странно. Еще странней для меня был вопрос, откуда здесь вообще может взяться маршрутная остановка, когда дорога представляла из себя сплошные ямы и безобразное болотное месиво из земли и когда-то давно накиданного гравия. Постепенно я ускорял шаг. Что-то меня стало пугать. Кругом по-прежнему не было ни души, но я стал ощущать еще чье-то присутствие. Кроссовки, соприкасаясь с гравием, издавали неприятно громкий звук, но чтобы не шуметь, нужно было идти чуть медленнее, я же, напротив, лишь ускорял шаг. Где эта сраная остановка? И где люди? И когда уже улица закончится? Я чувствовал, что во мне загорается панический ужас, еще немного, и я кинусь бежать. Но я не понимал природу страха — что меня так пугает?

Постепенно улица стала неестественно петлять и сужаться, дома по ее бокам попадались все более убогие, многие с заколоченными окнами (почему-то в форме правильного креста). Вдали за ними виднелись сплошные огороды и неухоженные сады, я явно шел не в центр города, а, скорее, на его глухую окраину. И улица… Она становилась все более необычной, бесконечно длинной и замысловато-извилистой. За все время моего следования с ней не пересеклась ни одна дорога, как будто путь здесь был только один. Я с трудом заставил себя остановиться. Зачем я иду прямо на 23 маршрут? Нужно повернуть обратно. И тут я понял, почему я иду прямо. За моей спиной послышался шорох гравия. Кто-то шел за мною следом. Кто? Я не стал проверять, а ускорил движение по улице. Шорох за моей спиной усилился и даже как будто приблизился. Я еще прибавил, идя своим широким размашистым шагом. Но теперь я уже слышал равномерное поскрипывание гравия за своей спиной. Сомнений не было — за мной бежали! Я побежал тоже. И тут же увидел впереди остановку. Самую обычную, с одной лавкой и небольшим облупленным бетонным навесом. Таких остановок десятки тысяч по всему бывшему Советскому Союзу. Но… Я в ужасе остановился. На остановке стояла девушка в красном платье! Та самая, которую я видел после выхода из церкви, когда меня чуть не сбила «Волга», она же была на порнофото, на загадочной улице, где я встретил Шеста, и все в той же «Волге», когда я отправлялся в Васильков. Девушка, встречи с которой предвещают серьезные неприятности, стояла на остановке 23 маршрутки и смотрела в мою сторону. Грохот гравия за моей спиной стал громче.

В это время подъехал автобус, какой-то квадратный бобик. На таких обычно возят крестьян на картошку (а еще покойников в гробу в заднем отсеке). Бобик подъехал почему-то задним ходом. Открылась дверь, и девушка в красном платье вошла в него. В этот же момент я оглянулся и непроизвольно ринулся к автобусу. За моей спиной прямо на меня бежала Соня в своей грязно-белой ночнушке, с вытянутыми вперед руками и с мерзким шипением. Я добежал до бобика и остановился в нерешительности перед открытой дверью. Больше всего на свете мне сейчас хотелось ринуться внутрь салона и крикнуть водителю, чтобы он жал на газ. А может, это простое совпадение, что девушка в красном платье зашла в автобус?!! Соня была уже совсем близко. Я поставил ногу на подножку автобуса и подался вперед, как вдруг почувствовал запах, который не забыть никогда в жизни. Это был все тот же приторно-гнилой запах земли, как и тогда, в том автобусе, на не найденной мною впоследствии улице в Столице. Тот же запах доносился из «Волги», перед самой поездкой в Васильков. Тогда от попадания в автобус и машину меня остановили сила воли и голос мамы. Теперь же меня гнал в этот же автобус (пусть он и другой по форме) страх надвигающейся беды. Но я осознал окончательно — входить внутрь нельзя. Иначе я больше никогда из него не выйду.

Я сделал движение назад, и в этот же момент меня схватила за руку костлявая кисть в красном рукаве:

— Добро пожаловать, — на меня прямо в упор уставились пустые глазницы девушки в красном платье. — Витя, тебе сюда, — девушка стала втягивать меня в автобус.

Сзади приближалось шипение Сони, — похоже, я погиб. Я вспомнил маму. Она ведь не переживет мою смерть. Мамочка, прости меня. Я не сберег себя. Соня набежала сзади и вцепилась мне в шею, помогая безглазой затащить меня в автобус. Я изо всех сил ударил безглазую тварь металлической коробкой по лицу, коробка разлетелась на две части, из нее выпали блокнот, туго перевязанный шпагатом, колбочки, волосы и пакетики. Одна из колбочек с красной жидкостью, похожей на кровь, разбилась о косяк автобусного проема, и ее содержимое прыснуло твари в красном платье прямо в лицо. Та тут же отпустила мою руку и шарахнулась внутрь автобуса. Похоже, жидкость попала и на Соню, по крайней мере, она громко зашипела и тоже отпрянула от меня.

Я стоял в какой-то мокрой дряни, вонючих порошках, земле и волосах. В нескольких метрах от меня громко шипела Соня, в глубине автобуса было тихо. Но все это, похоже, ненадолго. Я присел и схватил желтый блокнот, весь в крови и еще какой-то дряни, в другой руке у меня оставался прочитанный дневник Димки. Подбежав к изгороди забора, я перемахнул в чей-то заброшенный сад и побежал в сторону лесопосадки. Из содержимого жестяной коробки у меня теперь остался только блокнот. Но теперь я точно знал: именно здесь кроется ключ к разгадке всех происшествий.

Через час я стоял на столичной трассе и ловил попутную машину. Я возвращался в Васильков, чтобы посетить два места: квартиру Алисы и могилу Обухова.

Глава 21

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

15 апреля. Суббота

— Сколько с меня?

— А сколько не жалко, столько и давай, — водитель белого фургона ехидно улыбнулся. Я порылся в бумажнике и протянул ему пятерку (хотя пять гривен тоже было жалко).

— Спасибо, что подвезли.

Водитель разочарованно посмотрел на купюру и, сухо сказав «пока», захлопнул дверцу машины. От помощника народного депутата С., о чем я ему не преминул сообщить во время нашей короткой поездки, он явно ожидал получить больше. Но такова уж наша жизнь, от которой мы чаще получаем меньше, чем желаем.

Я вновь стоял перед автовокзалом Василькова, теперь он мне показался уже не таким уродливым, как в первый раз. Быть может, оттого, что светило солнце и было не так мерзко и холодно, как вчера. А может, и потому, что я уже знал, что меня ожидает в этом городке, и, по сравнению с ним, автовокзал действительно был не столь противен.

Первым делом я решил найти квартиру Алисы и выяснить, почему она так и не явилась за мной к Обуховым. Хотя, с другой стороны, ничего хорошего из ее возвращения не вышло бы, и даже хорошо, что ее не было. Но это все размышления задним числом, на самом деле я очень переживал за Алису, и в голову мне лезли самые ужасные мысли. Пытаясь отгонять их в глубь сознания, я представлял себе, что она могла заблудиться или просто испугаться ехать на ночь глядя непонятно куда. Да и, в конце концов, кто я для нее? Она меня знает всего несколько часов, как, впрочем, и я ее. Может, она просто заснула или ее не пустили род… Нет у нее родителей, Лесков. И не приехала она потому, что произошло что-то очень серьезное. И нехрен из себя дурачка изображать. Мерзкая мысль опять прорвалась наружу и четко сформировалась в моей голове, убив ростки оптимизма, которые стали теплиться во мне. Меня опять охватило уныние.

Я вновь шел в сторону пятиэтажек, именно в той части города я впервые встретил Алису, а затем и Анилегну. Я четко помнил четырехэтажный дом и подъезд, в котором они обе живут, правда, совершенно не знал этажа и номера квартиры Алисы. Впрочем, для чего-то полезного нужны же соседи в домах? Вот только не хотелось бы, чтобы первой соседкой, открывшей мне дверь, оказалась Анилегна…

Мои размышления прервались увиденным зрелищем. Издалека мне показалось, что во дворе дома, к которому я приближался, собрались местные пацаны. Только странно было, почему их так много. Когда же я подошел чуть ближе, выяснилось, что никакие это не пацаны, а вполне взрослые люди, старики, женщины и мужчины. Среди них были и дети. И все как-то по-серому одеты, в основном в темных тонах. Сомнений не было, я подходил именно к тому дому, где и жила Алиса (и Анилегна). Толпа людей стояла именно возле того подъезда, из которого мне навстречу вчера выбежала девушка с зонтиком и которую я теперь искал.

Сначала я даже обрадовался, что здесь так много людей. Но тут же увидел духовой оркестр, и сердце защемило. Я попал на похороны! Боже! Неужели?.. Хотя стоп! Алису я видел последний раз вчера поздним вечером. Даже если бы с ней что-то и произошло, ее не могли бы хоронишь на следующий день. Это просто невозможно! Похоже, это всего лишь неприятное совпадение. От этих мыслей я успокоился и даже заулыбался. Мне стало легче на душе, что хоронят не мою Алису, а постороннего человека. Тут же я уловил на себе злобный взгляд какой-то женщины и перестал улыбаться. Со стороны мое поведение явно выглядело вызывающим, улыбаться на похоронах было неуместно.

Я состроил на лице кислую мину и, подойдя к одному из музыкантов, шепотом проговорил:

— Здравствуйте. Кого хоронят?

Мне было плевать, кого хоронят, я спросил лишь для того, чтобы выяснить, как долго все это мероприятие будет происходить и когда я смогу зайти в подъезд. Одновременно я внимательно рассматривал людей, вполне вероятно, что среди них могла оказаться и Алиса.

— Девушку какую-то, — музыкант потянулся к трубе, так как толпа активно зашуршала и направила все взгляды в сторону открытой двери подъезда.

В этот же миг во мне все оборвалось. Я испуганно, почти обреченно, все еще не веря словам музыканта, стал выяснять, кого же все-таки хоронят:

— Какую девушку? Как девушку? Не могут хоронить деву… Как ее зовут?

На меня стали озираться люди, а музыкант отмахнулся от меня. Он дунул в трубу, и оркестр заиграл похоронный марш. Из подъезда показался мальчик с венком, а за ним люди, выносившие гроб. Я стал терять контроль, чего ранее за собой не замечал. Подбежав к ближайшей ко мне женщине, я сбивчивым голосом стал спрашивать, кого все-таки хоронят. Та посмотрела на меня сначала несколько удивленно, а затем злобно и медленно повернула голову к гробу, так ничего мне и не ответив.

— Я спросил, кого хоронят?! — почти прокричал я ей на ухо свой вопрос, пытаясь заглушить отвратительный похоронный марш, который я ненавидел еще с детства.

Теперь на меня посмотрели почти все и стали перешептываться между собой. Я услышал вопрос «кто это?» и слово «ненормальный». Женщина вновь мне ничего не ответила, лишь сделала несколько шагов в сторону. В этот же момент заголосили бабки. Похоже, это были те самые профессиональные «рыдательницы», которые плачут и воют на похоронах в обмен на послепохоронный ужин.

Но мое внимание привлек уже другой момент.

— Почему гроб закрытый?! — Я стал перед мальчиком с венком и фактически перекрыл похоронной процессии движение. Со всех сторон на меня зашипели. — Почему хоронят человека в закрытом гробу?!!

В этот же момент из толпы выбежал здоровенный мужик и, схватив меня за ухо, под одобрительное мычание толпы потащил к углу дома. За уши меня не таскали даже в школе, я попытался вырваться, но здоровяк только сильнее сдавил мое ухо. Такого унижения я не переживал уже очень давно. От боли и обиды у меня выступили слезы. Я еще раз попытался вырваться, но только разъярил мужика еще больше. Тот схватил второй рукой мою шею и, заведя за дом, яростно толкнул меня к стене. От удара головой о неровный цементный выступ в глазах у меня появились черные круги, а из носа потекла кровь.

— Ты что, щенок, вытворяешь?! — мужик пригнулся к моему лицу и тут же ударил кулаком по спине.

Я стал оседать, так паскудно мне не было даже этой ночью.

— Василий, не надо. Хватит, — за спиной у мужика послышался женский голос.

— Да я этого гада сейчас прибью прямо тут!

И Василий ударил меня кулаком в висок. Черные круги сомкнулись над моей головой.

Я лежал на своей кровати в общежитии и обнимал девушку. Левой рукой я ласкал ее грудь, а правой почему-то поддерживал ее голову. Грудь девушки была не очень большой, но зато упругой. Мне было очень приятно, хотя я почему-то не решался взглянуть на ее лицо.

— Витя, не надо. Уходи отсюда, — голос Алисы прозвучал необычно сдавленно. Но все-таки это была она. Я продолжил ласку, хотя меня что-то насторожило.

— Витя, тебе надо уходить отсюда, — голос Алисы стал еще менее узнаваемым, с каким-то старческим хрипением. Моя рука, что поддерживала голову Алисы, затекла и стала почему-то влажной. Я попытался ее убрать.

— Не делай этого, Витя, — теперь это точно был голос не Алисы, и при этом я его уже где-то слышал. Совсем недавно слышал. Я медленно поднял глаза вверх, увидел подбородок, милые губки, носик, глаза — это была Алиса. А дальше я увидел окровавленный лоб и пустоту на том месте, где должна была быть верхняя часть черепа. Ее глаза с ужасом смотрели на меня, а рот в это же время улыбался.

— Как хорошо, что ты опять со мной, — голос был неузнаваем, хотя и произносилось это Алисой. Но это говорила не она! Рот ее расплылся в загадочной улыбке…

— Как хорошо, что ты опять со мной, — голос прозвучал откуда-то извне, неожиданно проникнув в самую глубину моего сна.

Надо мною нагнулась Алиса и нежно гладила мою голову. Никакой крови и повреждения черепа у нее не было. Ее лицо выражало усталость, а глаза говорили об озабоченности, видимо, моим здоровьем. Я попытался подняться, но тут же ощутил тупую боль в висках, и в глазах вновь поплыли черные круги.

— Лежи, Витенька, — Алиса обхватила своими маленькими ладошками мои плечи, и моя голова упала на большую взбитую подушку. Девушка поднялась с края дивана и куда-то вышла, а я стал смотреть в потолок, автоматически выискивая трещины, как это часто делаю в своей общаге. Где-то в глубине квартиры, похоже, на кухне, шумным потоком полилась вода, а через полминуты надо мной появилась Алиса и положила мокрое полотенце мне на лоб. Голова тут же ощутила приятную прохладу, боль чуть стихла, и я смог уже нормально рассмотреть Алису. Похоже, она была одета точно так же, как и вчера, по крайней мере, на ней были те же самые черные джинсы, в которых я ее уже видел, и обтягивающий голубой пуловер, за которым четко обозначались два небольших холмика. Я увидел, что Алиса заметила, куда я смотрю, и тут же смущенно отвел взгляд в сторону.

— Я рад, что тебя нашел, — произнести это нормально я не смог, а скорее просипел и тут же прокашлялся. В горле начало першить.

— Витенька, теперь мы будем вместе, — Алиса опять села на край дивана и стала гладить меня по щеке.

Мне стало безумно приятно, я прижал ладонь к ее руке.

— Лап, что вчера произошло?

— Ничего страшного, Витенька, мы убежали от Анилегны.

— Я это помню. Я про другое. Что случилось, почему ты не смогла приехать за мной?

Мне показалось, что Алиса немного смутилась.

— У меня, Витенька, не получилось. Давай разговор об этом отложим на потом, тебе сейчас нужен покой, — и Алиса вновь продолжила гладить меня по щеке.

А мне вдруг вспомнилось, что вчера Алиса ни разу не назвала меня Витенькой.

— А как я здесь оказался?

— Я увидела тебя без сознания возле подъезда и перенесла тебя сюда.

— Ты? Одна меня перенесла?

Я посмотрел на хрупкое тело Алисы, и мне показалось, что она вновь смутилась.

— Нет, не одна. Попросила соседа с первого этажа.

— На меня возле подъезда налетел какой-то ненормальный… — я запнулся, вспомнив причину, почему он на меня налетел, — были чьи-то похороны… и я подумал, что хоронят тебя. Я стал вести себя неадекватно. Хотя, конечно, не настолько, чтобы меня избивал какой-то буйный… — я опять запнулся, вспоминая все перипетии недавнего происшествия. — Алиса, а кого сегодня хоронили?

Алиса внимательно смотрела прямо мне в глаза и не спешила отвечать. Наконец встала и подошла к косяку двери.

— Хоронили Анилегну. Она внезапно умерла, — проговорила она это весьма холодно.

Отношение Алисы к Анилегне мне было известно. Но удивляло меня другое: как могли хоронить человека на следующий день, когда я его видел живым (и при этом весьма здоровым) еще вечером накануне? Я не знаком со всеми тонкостями фиксирования госорганами смерти отдельно взятого гражданина, но мне кажется, что в таком случае обязательно проводится вскрытие и фиксируется причина смерти человека, оформляются какие-то бумаги, например свидетельство о смерти и т.д. В конце концов, заказать гроб, венки, транспорт, оркестр, вырыть могилу, созвать гостей (или как они там называются на похоронах?), подготовить поминки — на все это требуется время, и организовать это все со вчерашнего позднего вечера (когда я последний раз живой видел Анилегну, было приблизительно семь часов вечера, и вовсе не обязательно, что она умерла тут же, как только мы с Алисой убежали из беседки) попросту невозможно.

— Алиса, как ее могли хоронить сегодня, если мы ее живой видели еще вчера?

— Я не знаю, Витенька, она умерла, и ее похоронили. Ты что-то кушать хочешь?

И Алиса, не дождавшись моего ответа, вышла из комнаты.

Решив отложить выяснение причины скоропостижной смерти Анилегны и ее не менее скоропостижных похорон на потом, я присел на диване. Голова все еще гудела, но с каждой минутой становилось все лучше, и я действительно почувствовал чудовищный голод.

Я оглядел комнату. Она оказалась весьма просторной и совершенно не похожей на типичные квартиры современной молодежи. В центре комнаты стоял не очень большой, но довольно высокий круглый стол, на котором была расстелена большая бархатная скатерть темно-зеленого цвета, ее края доходили почти до самого пола. Вокруг стола находились на равном удалении друг от друга пять необычно высоких деревянных стульев, их расположение напоминало пятиконечную звезду. Сразу бросилось в глаза, что в комнате не было телевизора — обязательного атрибута любого дома. Впрочем, скорее всего, телевизор есть или в другой комнате, или на кухне. Помимо отсутствия телевизора других признаков современной цивилизации (магнитофон, телефон, и т.д.) тоже не было заметно. Справа от стола находилось окно, завешенное бордовыми шторами, которые создавали тихий полумрак. Сразу за столом стояло огромное, до самого потолка, трюмо. На его полках размещалась целая коллекция фарфоровых статуэток, и все они были в виде детишек (мальчик в тельняшке, девочка читает книгу, мальчик играет с собакой, девочка со школьным ранцем и т.д.). Левее от трюмо находился не менее старинный комод, на котором тоже было несколько фарфоровых статуэток (конечно же, в виде детишек), а также необычно красивые аптечные весы и набор прямых колб (такие я воровал в школе в классе химии). Еще левее комода, у самой стены, находился большой настоящий сундук, именно такой я представлял себе, когда в детстве читал Стивенсона и Сабатини. В антикварном магазине за него дали бы бешеные деньги. Впрочем, как и за всю остальную мебель этой комнаты. Сразу за диваном, на котором я сидел, стоял высокий красный торшер, возле него было одно белое кресло (второго в комнате видно не было, что странно, обычно кресел должно быть два), а перед креслом — совсем маленький журнальный столик, на котором лежало несколько книг.

Увидев книги, я вспомнил про Димкин дневник и желтый блокнот из жестяной коробки, которую я нашел на чердаке Обуховых. Я подошел к журнальному столику и нагнулся к книгам, рассчитывая найти среди них свои тетради. Их там не оказалось. Сами книги оказались такими же старинными, как и все в этой комнате. Я нагнулся чуть ниже, пытаясь прочитать название первой книги: «Теория смерти и методика оживления…»

— Что ты ищешь?

Я резко отпрянул от столика. Алиса неожиданно меня испугала.

— Я вчера нашел дневник одного человека и еще один блокнот, подумал, что они на столике лежат, — мое сердце все еще взволновано билось.

— Нет, Витенька, я у тебя сегодня не видела никаких дневников и блокнотов, наверное, ты их потерял.

Алиса подошла к журнальному столику и повернулась ко мне лицом, став так, чтобы я не видел книги за ней. Почему-то я не поверил ее словам.

— Очень жаль, мне кажется, там была важная для нас информация, — я смотрел Алисе в лицо.

— Ты успел прочитать, что там было написано?

— Нет, — я соврал лишь частично, содержимое желтого блокнота, выпавшего из жестяной коробки, я действительно прочитать не успел.

— А откуда знаешь, что там был дневник Димы Обухова?

— Я успел прочитать только первую фразу, мне не до чтения было этой ночью.

Алиса внимательно смотрела мне в глаза. Наконец, она улыбнулась.

— Пошли. Я приготовила тебе еду.

— А что за книги на журнальном столике?

Алиса тут же повернулась ко мне спиной и с легкостью взяла в руки сразу все (их оказалось четыре) казавшиеся массивными книги.

— Вот эти? — она протянула их мне (я опять удивился ее силе, держать на вытянутых руках такие большие книги было бы тяжело и мужчине, а она это проделала без видимого труда). Но при этом Алиса держала книги, повернув их корешками к себе, и прочитать название верхней было решительно невозможно. — Так, рухлядь. Наследство от бабушки, — Алиса еще раз улыбнулась и вышла с ними из комнаты.

Мне все это казалось странным. Такое впечатление, как будто Алиса за эту ночь стала другой. Но больше всего меня смутила часть названия одной из книг, которое я успел прочитать, — «Теория смерти и методика оживления…». Я последовал за Алисой в коридор. Справа зияла чернота, видимо, еще одна комната, наверное, спальня. Я прошел чуть дальше на свет и очутился на кухне, которая ярко контрастировала с комнатой, где я только что был.

Кухня оказалась самой обычной, такой же, как миллионы кухонь по всему бывшему Союзу, площадью в девять квадратных метров. Белая кухонная мебель, белый холодильник, белая газовая плита и белый же тюль на окнах. На кухонном столе громоздился длинный стеллаж, на котором висело девять ножей (я автоматически сосчитал) — от самого маленького до почти тесака, — пожалуй, ножи и выделялись из общего антуража типичной кухни, как будто Алисин папа был мясником. Кстати, надо спросить, есть ли у нее отец, — она мне ничего не говорила о нем.

Я почувствовал взгляд и обернулся. На пороге стояла Алиса, уже без книг, и пристально смотрела на меня.

— Есть суп, есть жаркое. С чего начнешь? — Алиса улыбнулась.

— Со всего. Я просто умираю с голода.

— Я тебе не дам умереть с голода, — Алиса еще раз улыбнулась и поставила на стол одну тарелку.

— А ты разве не составишь мне компанию?

— Нет, Витенька, я не голодна. Поешь один.

Алиса открыла холодильник и достала оттуда не очень аппетитно выглядящую (она была в копоти) кастрюлю с супом. Второй рукой она достала еще одну кастрюлю поменьше, видимо, с жарким. Я опять удивился, что она без труда поднимает две кастрюли своими хрупкими пальчиками.

— Ну уж нет, есть мы будем вдвоем. Иначе я подумаю, что ты хочешь меня отравить.

Моя шутка явно не удалась, потому что Алиса застыла с двумя кастрюлями прямо передо мной и как-то странно посмотрела на меня.

— Да я пошутил, лап, ты чего? — я кисло улыбнулся и, чтобы сгладить неловкость, взял у нее две кастрюли, намереваясь поставить их на плиту.

И чуть не уронил обе! Они были набиты до отказа, и их совершенно невозможно держать одной рукой за маленькие ручки. Резко поставив их на плиту, я стал тереть пальцы, которые заломило от тяжести. Как она поднимает их без труда?!

Алиса подвинула кастрюли ровно на конфорки и зажгла огонь.

— Алиса, а где у тебя руки можно помыть?

— По коридору направо, там и туалет, и ванная комната рядом.

Я вышел из кухни и, пройдя в темноте, нащупал выключатель. Сначала зашел в туалет (запах стоял неприятный), а после зашел в ванную. В ванной были какие-то тюбики, зубной порошок, но больше всего меня удивило, что на веревке висели коричневые бесформенные чулки, такие носят бабки, но уж никак не молодые красивые девушки. Да и зубной порошок… Такое впечатление, как будто здесь живет не Алиса, а действительно какая-то старушка. Никаких наклеек, подзарядок для мобильного, тампонов, да чего угодно, что напоминало бы о существовании современной молодой девушки, я нигде не встретил. А еще было удивительно, что в ванной я не обнаружил зеркала. Не видел зеркал я и в комнате, и на кухне. Странно.

— Ты все нашел? — раздался голос Алисы из кухни. — Поторапливайся, уже все нагрето.

Кстати, а когда она успела приготовить еду, если вчера до ночи провела время со мной? Неужели она сегодня утром готовила суп и жаркое, оставив меня у Обуховой и даже не попытавшись за мной приехать?

— Да, уже иду, — я вытер руки и вышел в коридор.

Луч света из ванной проник в комнату напротив, и мое внимание привлек один предмет. Я приоткрыл дверь пошире и быстро прокрался в спальню. Комната была совсем небольшой, свет освещал ее лишь наполовину. В дальнем углу я разглядел кровать, а перед ней стоял стул, прислоненный к стене. Именно под стулом и лежало то, что меня так заинтересовало. Из большой стопки старых газет, в самом низу, выглядывал желтый корешок с красными пятнами. Я его спутать не мог ни с чем. Это был блокнот, который выпал сегодня из жестяной коробки! Но зачем Алиса обманула меня? Я оглянулся в сторону кухни, там Алиса гремела тарелками, быстро приблизился к стулу и достал из-под него блокнот. Там же среди газет лежал и дневник Обухова, который, впрочем, мне был уже не нужен. Я засунул блокнот за пояс и развернулся, чтобы тихо выйти на кухню. Но тут я обнаружил еще одну находку, от которой у меня похолодела спина. К внутренней стене косяка комнаты был аккуратно прислонен черный зонтик Анилегны!

— Витенька, ты где? — в прихожей раздался голос Алисы.

Глава 22

КУЛИНАРНЫЕ РЕЦЕПТЫ

15 апреля. Суббота

В детстве я часто играл в войнушку. Жизнь в военном гарнизоне с постоянным мельканием зеленых бушлатов и кирзовых сапог, а также исключительно милитаристские игрушки — все это способствовало подобным развлечениям. При этом играть можно было где угодно: в тайге, школе, воинской части, на полигоне и даже в квартире. Главное соблюдать основной принцип всех войнушек — умение мгновенно спрятаться в любом месте и так же мгновенно появиться там, где враг тебя не ожидает. Сотни тысяч мальчишек гарнизонного детства прошли через эти игры…

— Витенька, ты где? — в дверном проеме появился силуэт Алисы.

Я смотрел на нее сквозь прищуренные веки, в это мгновение ее силуэт показался мне особенно чужим.

— Витенька, ты тут? — Алиса нажала выключатель, и комнату залил матовый желтоватый свет. — Витенька?

Я вспомнил! Витенькой меня называла Анилегна!

Девушка прошла в спальню, посмотрела под кроватью, открыла шкаф и осмотрела висящую в нем верхнюю одежду (краем глаза я заметил старческое зеленое пальто фасона 60-х годов), затем подошла к окну и посмотрела за шторы. Наконец молча вышла, по дороге выключив свет, и направилась в большую комнату. Все это время я лежал под покрывалом, упершись боком в проем между стеной, чтобы создавать как можно меньше неровностей на кровати. На голове у меня лежала подушка, таким же образом я раз двадцать прятался от своего гарнизонного друга Лешки Девитайкина у него в квартире, и он постоянно покупался на один и тот же трюк. Правда, сейчас попасться в таком положении хотелось куда меньше.

Я услышал щелчок выключателя в большой комнате и в это же мгновение вскочил с кровати. Ни в коем случае нельзя было привлечь внимание Алисы скрипом кровати. У меня было несколько секунд, чтобы наскоро поправить одеяло и незаметно прошмыгнуть на кухню. Я подошел к дверному проему и осторожно посмотрел через прихожую в направлении большой комнаты. Девушка стояла на пороге, повернувшись ко мне спиной, и, видимо, недоумевала, куда я мог подеваться. Я ждал. Наконец ее рука потянулась влево, я напрягся, в комнате погас свет — и в ту же секунду я забежал на кухню. Похоже, в детстве Алиса не играла в войнушку, потому что, по правилам, я ее уже победил. Осталось только выяснить, по каким правилам играет она.

Я сел за стол перед тарелкой невероятно густого супа. Иногда создается такое впечатление, что супы на всей Земле умеет готовить только моя мама. Постоянно в гостях я натыкаюсь не на суп, а на черт знает что — то там будет плавать вареный лук, который я ненавижу, то суп напоминает кашу (как этот) , то в него положат чернослив или еще какую-то дрянь… Неужели нельзя просто сварить картошку с крупой, бросить кусок мяса и при этом не жалеть воды?

Я почувствовал, что за моей спиной кто-то стоит, и как можно более раскованно произнес:

— Лап, эт ты такое приготовила? — я повернулся на табуретке к вошедшей и шутливо поморщился, указывая глазами на тарелку с супом.

Алиса стояла вытянувшись во весь рост и смотрела на меня стеклянными глазами. На мою реплику она никак не отреагировала. Собственно, удивляться было нечему, я ее озадачил своим внезапным исчезновением и таким же внезапным появлением. Главное теперь было не выдать себя и сыграть роль до конца.

— Витенька, где ты был? — голос Алисы прозвучал вкрадчиво, и при этом с нотками, требующими немедленного конкретного ответа. Я понял, что если сейчас начну мямлить или по-дурацки отшучиваться, вроде: «В Хабаровск бегал», — могу сгореть тут же на месте.

— Вообще-то в туалете.

— Почему ты не откликнулся, когда я тебя звала?

— И как ты это себе представляешь: я какаю и одновременно кричу тебе «па-да-жди»? — последнее слово я проговорил с выпученными глазами. И чтобы окончательно перехватить инициативу в свои руки и съехать с темы моего отсутствия, я подошел к Алисе и обнял ее за плечи. — Лап, ну что случилось?

Алиса еще несколько секунд колебалась, выбирая, поверить мне или нет. А мне этих секунд хватило, чтобы понять, что я обнимаю чужого себе человека.

— Я очень волнуюсь, когда тебя нет со мною слишком долго, — Алиса проговорила это нежным, почти детским голосом, но я отчетливо уловил еле заметную фальшь.

Впрочем, и я в свои двадцать пять кое-чего умею, особенно в том, что касается обмана девушек.

— Аля, я обещаю, что мы будем вместе. Ты веришь мне? — я впервые назвал ее Алей, но сделал это с такой интонацией, что кем бы Алиса ни являлась на самом деле, в эту минуту она просто не могла бы мне не поверить.

Девушка еще раз прижалась ко мне, но вдруг, о чем-то вспомнив, быстро проговорила:

— Витенька, быстренько садись за стол и кушай, все ведь стынет.

От ее «Витеньки» мне становилось все более противно. Алиса манерой разговора все больше напоминала мне не только Анилегну, но и просто какую-то старушку. Впрочем, вопросы нужно было решать по порядку. Проблема с моим исчезновением, похоже, исчерпана. Осталось выяснить, что вчера на самом деле произошло с Алисой, кого сегодня хоронили, почему Алиса скрыла от меня раздобытые мной тетради, и, самое главное, откуда у нее в квартире зонт Анилегны. Но прежде всего сейчас необходимо было без подозрения отказаться от предложенной мне еды. Я действительно ужасно хотел есть, но опыт «кормежки» у Обуховой давал о себе знать. И самое главное: я не доверяю Алисе!

— Лап, ты только не вздумай обижаться, но я терпеть не могу густые супы. Я, честно говоря, вообще не большой любитель первого.

— Не выдумывай, садись и ешь. Я специально для тебя приготовила.

Я уже не сомневаюсь, что «специально для меня».

— Ну, Аля, я честно говорю, суп не хочу и не буду. Ну не могу я его есть, — я обнял Алису за талию и поцеловал в щеку.

— Давай так, ты съешь несколько ложек, и все. Договорились?

Настырная бабенка.

— Тогда так. Я съем несколько ложек, но ты сначала съешь целую тарелку. И не говори, что ты не голодна, покажи сначала своим примером, как нужно есть, — я выжидательно улыбнулся ей в лицо.

Есть мне хотелось страшно, и если бы сейчас Алиса съела хотя бы ложку супа, меня от тарелки было бы не оторвать.

Но вместо этого Алиса молча убрала тарелку со стола и лишь потом проговорила:

— Вот хитрюга. Ладно, не хочешь есть суп, не ешь. Заставлять тебя не буду. Ага, я вижу. Но жаркое, будь добр, съешь, и без всяких условий. Иначе я на тебя рассержусь по-настоящему.

— Жаркое поем с удовольствием. Солнышко, надеюсь, ты со мной вместе будешь его есть?

— Нет, — ответ Алисы прозвучал так стремительно, что я понял, что и жаркое есть мне не следует. Отлично, тогда просто сдохну с голода.

— Ну, смотри. Сиди, сиди, — я подскочил к плите и схватил кастрюлю с жарким, — я сам все сделаю. — В тот же момент я опрокинул кастрюлю с ароматным свиным жарким прямо за плиту. Кастрюля упала с противным грохотом, и в тот же момент закричала Алиса:

— Что ты наделал?!

Я изобразил ошарашенное лицо и с причитаниями «я сейчас все уберу» стал делать вид, что ищу какую-то тряпку или полотенце, которые, к слову, были на виду.

На самом деле я смотрел по сторонам, чего бы действительно поесть. В результате я открыл холодильник, который, к моему разочарованию, оказался почти пустым. На верхней полке в целлофановом пакетике было завернуто полбатона колбасы (до боли знакомое зрелище, похоже, в Василькове мне суждено было есть только колбасу), на полке дверцы холодильника — четыре яйца, а чуть ниже несколько банок непонятно с чем. Я достал колбасу, а среди банок отыскал варенье, сел за стол и стал с аппетитом есть. Колбаса с вареньем, боже, до чего я докатился!

— Ты это специально сделал? — Алиса по-прежнему стояла посреди кухни, туго соображая, что произошло.

— Ы-ы, — я промычал, не в силах оторваться от колбасы, — не расстраивайся.

Но Алиса, похоже, расстроилась всерьез. Она села на второй табурет и стала смотреть, как я с аппетитом уминаю ее колбасу.

Перебив кое-как чувство голода, я обнаружил, что ко мне стали возвращаться другие, за последнее время несколько подзабытые чувства, в первую очередь, самосохранения и страха. Итак, что же произошло за минувшую ночь? Я посмотрел в кухонное окно и увидел, что на улице было уже темно. Наверное, около девяти вечера. Алиса стала другой. Помимо того что она обманывает, она еще что-то скрывает и чего-то от меня хочет.

— Лап, расскажи, что произошло с тобой вчера вечером, когда мы расстались? — я задал вопрос, а сам, почти не слушая ответ, углубился в свои мысли. Действительно, зачем… Но тут меня от размышлений отвлек ее рассказ.

— Когда мы расстались с тобой там, — Алиса сделала еле уловимую паузу после «там», — на улице, я пошла домой. Дома я…

Дальше я ее не слушал. Как пошла? Я ведь ее посадил на машину, она поехала домой, а не пошла!

Я перебил рассказ Алисы встречным вопросом:

— Гастроном, у которого мы расстались вчера, он до скольких работает?

— Кажется, до девяти, — Алиса даже бровью не повела, — ты что-то хотел, Витенька?

— Да думаю, может, пива взять, — я улыбнулся.

— Он уже закрыт, Витенька, начало десятого, — Алиса тоже улыбнулась.

Как славно. Вот только не расставались мы с тобой ни у какого гастронома.

— Ну и черт с ним, с пивом этим. Продолжай, извини, что перебил.

Алиса продолжила свой рассказ о том, как она пришла домой и как волновалась за меня, а я смотрел на нее и задавался вопросом, кто этот человек. Мой взгляд снова привлекла ее одежда, в первую очередь — джинсы. Они были не просто грязными, но к тому же сильно мятыми. Вчера Алиса в них выглядела вполне ухоженно, по крайней мере, в глаза не бросалась явная неряшливость. Почему она не переоденется?

— …Ты не боишься?

— Чего? — я оторвался от своих размышлений, расслышав лишь последнюю фразу Алисы.

— Пойти туда и решить все это раз и навсегда?

— Куда «туда»?

— На Васильковское кладбище. Нам надо посетить могилку Димочки, и тогда все это закончится.

Алиса смотрела на меня ласковым взглядом, как будто только что предложила сходить не на кладбище, а в ночной клуб.

— На кладбище? Зачем? — я напрягся не от неожиданного предложения Алисы, а, скорее, от той манеры, в которой это было сказано. «Могилку Димочки». И, самое главное! Я не говорил с Алисой о Димке Обухове!

— Ну как же? Ты меня невнимательно слушал. Нам нужно пойти на могилку этого мальчика, чтобы его душа смогла окончательно успокоиться, и тебя не будут преследовать больше эти кошмары, — Алиса взяла меня за руку и заискивающе посмотрела мне в глаза. — Не бойся, мой хороший. Мы ведь теперь всегда будем вместе, — и Алиса заулыбалась.

Было начало двенадцатого. Я сидел на диване в большой комнате и делал вид, что внимательно листаю старую советскую книгу «О вкусной и здоровой пище». Алиса уже минут сорок копошилась в спальне за закрытой дверью «по женским делам», категорически не разрешив мне посмотреть, чем она там занимается. На мою просьбу дать почитать какой-нибудь журнал, она смущенно смогла предложить лишь кулинарную книгу, сказав, что журналы не читает. Несколько раз «ходив в туалет», я приближался к входной двери, — та была заперта на ключ изнутри, и ключа, понятное дело, в замке не было. Из окна я определил, что нахожусь на четвертом этаже, внизу — асфальтовая дорожка. Оставалось просматривать рецепты и ждать выхода Алисы. Мы готовились к походу на кладбище.

Глава 23

ТУВИНСКАЯ ИСТОРИЯ

16 апреля. Воскресенье. Ночь

— Я рада, что смогла тебя так быстро уговорить пойти со мной, — Алиса вышла из спальни с тряпичной сумкой в руках и в том самом безобразном ядовито-зеленом пальто.

Вид у нее был странный даже для Василькова. С такими сумками, какую она держала сейчас в руке, ездят старушки в украинских электричках. А пальто… Мало того что оно было уродливо само по себе, так еще на несколько размеров больше и висело на Алисе, как на вешалке.

— Что в сумке? — я отложил кулинарную книгу, которая уже успела изрядно отдавить мне колени.

— Всякие, Витенька, религиозные атрибуты, необходимые для того, чтобы упокоилась душенька Димочки. — Алиса подошла к журнальному столику и заглянула под него. — Витенька, а ты не заходил в эту комнату?

Угу, обнаружила пропажу желтого блокнота.

— Нет, ты же меня туда не пускаешь. — Я втянул живот, чтобы блокнот нельзя было заметить под свитером. — Алиса, ты пойдешь в таком виде?

— Витенька, а что не так?

— Да все так, но, может, ты вместо этого пальто наденешь свою вчерашнюю куртку?

— Я… Я ее вчера в химчистку сдала. (Ага, болоньевую куртку в химчистку. В одиннадцать вечера.) Да и холодно сейчас по ночам, Витенька. А нехуй по ночам по кладбищам шляться.

— Как знаешь, — я поднялся с дивана. — Так что все-таки в сумке?

— Витенька, всему свое время, на кладбище узнаешь.

— Звучит очень оптимистично.

— Не язви, — Алиса подошла и, сев ко мне на колени, стала целовать меня в шею.

Я весь напрягся и втянул живот еще больше, ее бедро упиралось прямо в блокнот. Алиса продолжала целовать меня все так же нежно и очень медленно, и это стало меня заводить, голова пошла кругом, я безумно захотел секса. Я впился в ее губы, мои руки пролезли под Алисин свитерок и нащупали лифчик. Просунув руки под лиф, я ощутил два упругих теплых холмика. Биение сердца ощущалось в висках. Я стал терять контроль, мне было уже наплевать, что Алиса увидит желтый блокнот, если я сниму свитер. Она стала расстегивать мои джинсы, а я еще сильнее сжимал ее груди. Только бы сразу не кончить! Импульсы наслаждения лавинообразно накатывались в мозг. Только сразу не кончить! Мне стало плевать на все, я сейчас желал тело, которое сидело на мне! Сквозь застилавшую глаза пелену я увидел, что Алиса что-то держит в одной руке, второй продолжая массировать мой член.

— Что это? — я скорее прохрипел, чем спросил, так хорошо мне было в этот момент.

— Ничего, Витенька, не отвлекайся, — голос Алисы был тоже сдавлен.

Краем глаза я увидел что-то белое…

Дурман прошел сразу! Алиса держала на ладони развернутый белый ситцевый платок, на котором лежала какая-то отталкивающе-противная коричневая земля!

Тут в моей голове пронеслась запись Димки Обухова из его дневника: «Она заставила меня сделать это прямо на платок с землей»!

Я резко отстранил Алису от себя и вскочил. Платок упал, а земля рассыпалась по паркетному полу.

В первое мгновение во взгляде Алисы я увидел злобные искорки, которые, впрочем, тут же сменились видимым удивлением, а затем и сожалением.

— Витенька, что с тобой? — Алиса потянулась ко мне, но я сделал шаг назад.

В этот же момент из-под моего свитера прямо на землю, разбросанную по всему полу, выпал желтый блокнот. Наши взгляды встретились. Похоже, игры закончились.

— Ты любознательный мальчишка, — Алиса эту фразу произнесла скорее не мне, а просто рассуждая вслух. — Ну что же, Витенька, придется все начинать здесь.

— Что «здесь», Алиса?

— Не называй меня Алисой, ты знаешь, что это не мое имя.

У меня похолодело внутри. Все, о чем я догадывался в этот вечер и чему находил одно подтверждение за другим, вдруг материализовалось в одной-единственной фразе: «Не называй меня Алисой». И все же я до последнего надеялся, что передо мной Алиса, но…

— Ангелина — тоже красивое имя.

— Называй меня, солнышко, Анилегной.

— Я пока еще сам буду решать, как вас называть, — как-то само собой я перешел с ней на «вы».

— Хорошо, Витенька, пока можешь называть меня так, — Анилегна сделала ударение на слово «пока».

Как-то сразу на меня навалились чудовищная усталость и апатия. За последние дни я ни разу нормально не спал, ел отвратительную еду, постоянный страх настолько завладел каждой минутой моей жизни, что стал вызывать уже не чувство самосохранения, а скорее, напротив, отвращение к себе самому. Мне надоело бороться за свою жизнь. Еще несколько часов назад я возвращался в Васильков, чтобы спасти, как я думал (а может, мне только казалось) , любимого человека. Теперь же мне надоело спасать даже свою жизнь. Зачем? Ради чего? Что у меня есть в этой жизни такого, ради чего необходимо не сдаваться, бороться? Идеалы? Друзья? Любимый человек?

Я отодвинул от стола стул и с усталостью опустился на него:

— Вы переселились в тело Алисы?

— Я гулу, Витенька. Ни в кого я не переселяюсь, меня сами впускают в себя, называя свое имя.

— Кто вы?

Мне было все равно, кто такая гулу, я спросил лишь для того, чтобы не молчать, не слышать дальше свои депрессивные мысли.

— Когда-то давно, Витенька, у меня были папа Даж и мама Томпан. И жили мы в устье большой реки Бий-Хем. Мой папа был безумным поэтом, его боялись люди во всей округе, называя его грязным человеком, поэтом грязи и лжи. Из-за его стихов все избегали и ненавидели нашу семью и потому мы жили вдали от людских поселений, на границе с Хам-Сырскими озерами. Около этих озер происходили странные вещи. На редких охотников, смевших заходить туда, нападали остервенелые звери, тайга редко выпускала путников из своих объятий, а в отражении Хам-Сырских озер человек мог увидеть свою кончину. К ним раз в год ходил только мой отец, сочинял там стихи и приносил подаяния озерам. Кроме меня, в семье было еще два брата и две сестры. А я, Витенька, была самой младшей. Но уже в четыре года я научилась не только запоминать стихи своего отца, но и сама сочинять. Местные скитальцы от аратов говорили моей матери, чтобы она избавилась от меня, иначе все араты будут навек прокляты. Но отец Даж запретил Томпан показывать меня аратам, а когда мне исполнилось шесть лет, стал забирать с собой в тайгу надолго, где мы вместе сочиняли стихи. Летом 1914 года, когда мне исполнилось восемнадцать лет, Даж повел меня на юг, в Хем-Бельдир. Именно в том году торжественно закладывались первые камни в честь основания нового города Белоцарска, и Даж велел написать мне стих пророчества аратов.

— Что же вы написали? — мне понемногу становился интересен рассказ Анилегны, хотя я понятия не имел, кто такие араты, где находятся эти Хам-Сырские озера и какое все это имеет отношение к Алисе.

— Я написала стих-салым, Витенька.

И Анилегна прочла мне странные строки:

Тубасы будут медлить долго,

Сосед обманет Урянхай.

Задушат деток прокаженных.

Тайга поглотит Улус-Тан.

— Угу. Замечательное стихотворение. А что такое «салым»?

— «Салым» на тюркском — «судьба».

— И что произошло дальше?

— А дальше, Витенька, верховный шаман Урянхая Манаджап настоял на встрече с Дажом. Он сказал ему, что я в своем стихе-салыме совершила таварлыгу.

— Угу. Значит в салыме совершена была таварлыга. Все понятно.

— «Таварлыга», Витенька, на тувинском — «неконтролируемая ошибка».

Я все больше стал успокаиваться. Чем дальше я слушал весь этот бред, тем решительней убеждался, что разговариваю с сумасшедшей. Никакая это нe Анилегна, более того, все это вообще настоящий маразм. Я имею дело с натуральной буйнопомешанной, в которую имел неосторожность влюбиться. Да и, в конце концов, кто такая была та, вчерашняя женщина, назвавшая себя Анилегной? Обычная прохожая, которая вежливо указала мне дорогу, пустила под свой зонт (в отличие от Алисы), и, между прочим, именно она предупреждала меня вчера, что Алиса не совсем нормальная. А я, как полный идиот, испугался вчера женщины, швырнул в нее зонтик и убежал навстречу приключениям с Алисой…

— Так что там Манаджап?

Я осмотрел комнату, нет ли где на виду ножниц или ножа, все же нужно с шизофрениками вести себя осторожней.

— Манаджап сказал моему отцу, что пророчество сбудется лишь тогда, когда жена Дажа убьет всех своих детей собственными руками. Только тогда сбудется пророчество, и араты будут прокляты.

— Значит, своими руками? — я скорчил умную гримасу, но, видимо, перестарался.

— Тебе, Витенька, неинтересно узнать, кто такие гулу? Несколько минут назад ты сам задал этот вопрос, будь же терпелив и вежлив, мой хороший, — Алиса произнесла это таким вкрадчивым голосом, что я опять засомневался в ее сумасшествии. — Манаджап знал, что Томпан безумно любит двоих своих сыновей и двоих дочерей, в то время как Даж уже посвятил всю свою жизнь мне. И, таким образом, ни Томпан, ни Даж не допустят, чтобы проклятие аратов сбылось.

— Но оно все равно сбылось, — я весело подмигнул Алисе.

— Конечно, Витенька. Ведь если бы оно не сбылось, я бы не стала гулу, а давно бы уже умерла и сейчас не разговаривала бы с тобой. Весной 1918 года началась Гражданская война, а через три года к нам в дом ворвалась отступавшая от отрядов аратов банда Бердыева. Они попросили, чтобы кто-то из сыновей Дажа провел их к границам Монголии, минуя засады аратов. Но отец собирался идти на север к Хам-Сырским озерам и на этот раз ему нужна была вся его семья. Он отказал Бердыеву в его просьбе. Тогда казаки Бердыева изнасиловали меня, моих сестер и мать, а Дажа с братьями жестоко избили прутами, отрезали уши и выкололи глаза. Затем нас заперли в избе, и Бердыев велел сжечь всю нашу семью живьем. Когда изба наполнилась дымом, Даж велел Томпан, чтобы та ради великого сострадания избавила от мук огня своих детей и задушила их собственноручно. Томпан плакала, но не могла ослушаться своего мужа и по очереди задушила своих изуродованных сыновей и дочерей. Когда Томпан задушила меня, Даж обнял свою жену, поцеловал ее в лоб и со светлой улыбкой свернул ей шею. Затем Даж взял мое тело на руки и стал стучать в дверь, умоляя Бердыева выпустить его с дочерью, клянясь, что взамен покажет его банде тропу в Монголию.

Во всем этом рассказе меня удивляло две вещи, зачем Даж умолял выпустить его с уже мертвой дочерью и как он собирался показывать разбойнику Бердыеву дорогу в Монголию, когда ему выкололи глаза. Тем не менее никаких вопросов я задавать не стал, а продолжал слушать пусть и странный, но все же интересный рассказ человека, подозреваемого мною в психическом расстройстве.

Алиса поднялась с дивана и стала прохаживаться по комнате, продолжая свой рассказ уже более высоким голосом:

— Даж взял меня на руки и сказал Бердыеву, что сейчас прямо на юг в Монголию идти опасно — там находятся засады аратов. А потому необходимо идти на север, к Хам-Сырским озерам, только так можно обойти отряды аратов и потом повернуть обратно в Монголию. Мы шли шесть суток на север. Из более чем тридцати человек банды Бердыева осталось только двенадцать. Каждое утро отряд недосчитывался нескольких человек. Люди пропадали ночью. Сначала Бердыев думал, что они просто убегают, и на третьей ночевке он велел выставить сменные караулы. Но и они стали пропадать. Все очень нервничали, часто грозились убить Дажа. Больше всего их раздражало, что он нес мое мертвое тело в глубь тайги. Даж сказал, что донесет меня до Хам-Сырских озер и только там похоронит, а если они силой отнимут меня у него, он проклянет их всех и никто не сможет вернуться из тайги. На седьмые сутки мы вышли к озерам. От меня исходил неприятный запах, я разлагалась прямо на руках отца, но все к этому времени были настолько подавлены волей Дажа, что боялись возразить ему хоть в чем-то. Мы дошли до дальнего озера Чазакаш. Даж сказал, что совершит здесь обряд омовения и поведет их в Монголию.

— И что произошло дальше?

— А дальше, Витенька, Даж совершил омовение, и я стала гулу.

— Каким образом?

— Душа, Витенька, по христианской традиции, отлетает из тела на третий день. Но если тело не хоронить, а регулярно соприкасаться с ним, причем тому, кто был ему близок при жизни, душа никуда не отлетает, а становится гулу, заложницей телесной оболочки.

— Паразитом?

— Можно и так сказать, Витенька.

Алиса перестала ходить по комнате и, остановившись, посмотрела на меня. От ее взгляда мне стало холодно, я тоже поднялся со стула.

— Красивая история, в психлечебнице ее оценят. Я, правда, так и не услышал, как ты стала гулу. — я снова перешел на «ты».

— Даж начал читать в полночь безумные стихи, приказав отряду заснуть. Всем. Кроме Бердыева.

— А Бердыев что делал?

— Бердыев, Витенька, совершил главную ошибку в своей жизни. Он назвал Дажу свое имя.

— И ты стала гулу?

— Да, Витенька.

— Как?

— Как, Витенька? А как стать гулу и оживить самого любимого человека, написано в этом желтом блокнотике, — и Алиса указала взглядом на блокнот, лежащий под моими ногами.

— А почему ты все время называешь меня по имени?

— Готовлю, Витенька, тебя.

— К чему?

Незаметно для себя я стал верить в рассказ о гулу.

— К омовению. Скоро в твоем теле, Витенька, будет жить новый гулу. Тело должно принять его ласково, так же ласково, как звучит твое имя, Витенька.

— Новый гулу? — мой голос прозвучал сдавленно. — Димка Обухов? Но вы ведь сами сказали, чтобы стать гулу, нужно все это время не хоронить человека, и его близкий должен постоянно соприкасаться с ним. Димку ведь почти год уже как похоронили.

Я все время называл Алису то на «ты», то на «вы», уже сам запутался, кто на самом деле передо мною стоит.

— А его, Витенька, и не хоронили. Он уже стал гулу.

За моей спиной послышался скрежет открываемого дверного замка. В прихожей послышались тихие шаги. Я оглянулся. На пороге стоял Игорь Шест.

Глава 24

БЫВШИЕ ДРУЗЬЯ

16 апреля. Воскресенье. Ночь

Тук, тук, тук. Тук, тук, тук. Тук, тук, тук. Господи, что происходит? В квартире находятся девушка, которую я полюбил, и мой лучший друг! Отчего же я так боюсь?! Ну же, Алиса сейчас рассмеется и скажет, что хотела меня найти, но каким-то невероятным образом встретила Игорька, и они вдвоем решили меня разыграть. А Игорек сейчас рассмеется и…

— Привет, парниша!

Парниша… Я мгновенно мысленно перенесся в школьное время, в свой 9 «А» класс. Во мне взыграла вся гамма эмоций отвращения того маленького Вити Лескова, который так ненавидел Обухова, ненавидел его презрительно-насмешливое «парниша», ненавидел эту мерзкую улыбку… Я смотрел на Шеста. Да, Игорь не умел так гадко ухмыляться. Я поймал себя на мысли, что подумал об Игоре в прошедшем времени. Это та самая противная улыбка из моего детства. Это Обухов.

Я оглянулся в сторону Алисы (или Анилегны, я уже не знал, кем ее считать). Она сидела на корточках и аккуратно заметала маленькой щеточкой землю на ситцевый платок.

Улыбнувшись, она проговорила:

— Витенька, все будет хорошо. Не переживай, деточка.

От ее слов мне стало еще паскудней. Я лихорадочно думал, что мне делать, и с каждой секундой приближался к мысли о безысходности своего положения. Тем временем Алиса собрала землю на платок и аккуратно положила его на стол передо мной. Затем она нагнулась к сумке, с которой еще минут сорок назад собиралась пойти со мной на кладбище, и стала доставать из нее и также аккуратно складывать на столе предметы: белую веревку с узелками (кажется, их было шесть), две колбы, здоровенную цыганскую иглу, куриное яйцо и какой-то прозрачный пакет с порошком.

Я стал обреченно озираться, пытаясь найти хоть призрачную зацепку, позволившую бы надеяться на спасение. Может, Шест входную дверь не запер?! Я развернулся к выходу, но тут же получил сильный удар кулаком в грудь и отлетел к столу, падая вместе с подвернувшимся по пути стулом.

— Дима, осторожней, это ведь твое последнее тело, — Алиса с ласковым укором обратилась к Шесту, а моя рука тем временем нащупала желтый блокнот, и я незаметно заткнул его за пояс.

— Уважаемые твари, — я по-прежнему лежал на полу, но в моем голосе непонятно откуда появились чуть заметные нотки уверенности, — извините, что прерываю ваш милый разговор, но у меня возник один весьма важный вопрос, ответить на который будет исключительно в ваших интересах. — Алиса и Игорь Шест уставились на меня. Останавливаться было нельзя, я тут же продолжил: — Итак, из ранее услышанной мною душераздирающей истории, которую соизволили рассказать мне вы, Алиса, ах, извините, Анилегна, я понял, что вы некие загадочные гулу, которые переселяются из одного тела в другое. Я даже поверил вам, уж больно убедительно вы аргументируете свои доводы. — Мой псевдоакадемический язык производил на слушателей определенный эффект, по крайней мере, они молчали и внимательно меня слушали. — Так же я понял, что вы, Анилегна, сейчас неким загадочным образом вселились в тело Алисы, а вы, — я поднялся с пола и встал возле стола, — вовсе не мой друг Игорь Шест, а мой старый школьный знакомый Дмитрий Обухов. — Чем дольше я вел свой монолог, тем больше смелел и стал ходить по комнате взад-вперед, впрочем, держась подальше от обоих. — Сейчас вы собираетесь провести некий таинственный обряд, и Дмитрий Обухов по завершению процедуры предположительно должен переселиться в мое тело. Я все верно излагаю? — Я повернулся в сторону Алисы, судя по всему, именно она являлась главным организующим лицом.

— Несколько упрощенно, Витенька, но суть ты ухватил верно, — улыбнулась мне Алиса.

Вообще, за последние несколько часов ее постоянные улыбки и обращение «Витенька» стали меня откровенно раздражать.

— Замечательно, — манерно улыбнулся я. — Но неожиданно возникла одна маленькая, но исключительно принципиальная незадачка, моя тувинская принцесса.

Я с наслаждением увидел, как улыбка медленно сползла с лица Алисы.

— Не дерзи, Витенька, — проговорила Алиса все в той же вежливо-ласковой манере, но уже без своей осточертевшей улыбки, — уходить ведь можно по-разному, когда с муками, а когда и без них. Уход. Обухова тоже подменяла слово «смерть» уходом.

— Может, начнем, — это второй раз за все время отозвался Шест, если, конечно, не считать удара кулаком в грудь.

— Подожди, Дима. Витенька сейчас нам хочет рассказать про таинственную незадачку. Да, Витенька? — Алиса уже смотрела на меня. — Только я тебя попрошу, Витенька, не хамить мне, и, если тебе действительно есть что сказать, говори по существу. Хорошо, Витенька?

— Хорошо, Анилегночка, — я не смог удержаться, чтобы не передразнить ее.

Алиса на этот раз смолчала, но я чувствовал, что терпение у нее уже на исходе. Что касается Шеста, то ему, похоже, было все равно, что я говорю. Он откровенно скучал и ждал лишь знака от Алисы, когда начинать обряд.

— Так вот… — я сделал выжидательную паузу. — А я смотрю, вы, гулу, такие же обидчивые, как и нормальные люди, — я подмигнул Алисе, но, похоже, перегнул палку.

— Дерзость, Витенька, очень жестоко наказывается. Тебя, солнышко, уже поздно наказывать, это следствие неправильного воспитания тебя твоей мамочкой. Будет ей, Витенька, двойное горе. — Алиса махнула Шесту. — Начинаем, Дима, ему нечего нам сказать.

Шест двинулся ко мне, а я отбежал в угол и прижался к шкафу.

— Очень своевременно, тварь, ты вспомнила о моей маме. — Я смотрел на Алису, хотя ко мне со злобной гримасой приближался Шест. — Незадачка заключается в том, сука, — в мою шею впились грубые пальцы Шеста, и тут же стало тяжело дышать, — что меня зовут не Витя!

Я ожидал, что меня тут же отпустят, но ничего такого не произошло. Вернее, происходило необратимое: Шест по-прежнему продолжал меня душить, а я почти не сопротивлялся.

— Подожди, Дима, — Алиса таки переварила сказанное мною. Хватка Шеста ослабла, но он не сразу отпустил мою шею, по крайней мере, в его глазах читалось видимое сожаление. — Витенька, если ты врешь, а я подозреваю именно это, твой уход будет произведен третьим способом, самым болезненным и неприятным. От первого и самого приятного ты сам отказался, когда еще не было Димы. Поверь, Витенька, уход через удушье не самый страшный способ впустить в себя гулу. А теперь я хочу услышать очень четкое и аргументированное доказательство того, что ты только что произнес. — Алиса смотрела на меня внимательным пронзительным взглядом, она окончательно потеряла черты милой привлекательной девушки, и уже не только манерой говорить, но и даже внешне стала чуть походить на старушку.

— Аргументы хочешь? — я стал массировать шею. А вот аргументов у меня как раз и нет. — Аргумент у меня один. Назвала меня мама вовсе не Виктором, а другим именем. И запись в роддоме Г. была сделана, соответственно, другая. Но моя бабушка, весьма тираничный человек, ты, Димка, должен это помнить, заставила переименовать меня в Виктора. И все бы было ничего, но вот крестили меня в шестнадцать лет именно под тем именем, которым меня мама назвала изначально, — я с выжиданием посмотрел на Алису.

В комнате образовалась затянувшаяся молчаливая пауза. Алиса принимала решение.

— Дима, держи его крепко. Мы сейчас очень быстро проверим, сказал ли он правду, — и Алиса быстрым шагом удалилась в соседнюю комнату.

По крайней мере, Витенькой она меня больше не назвала.

— Димон, Анилегна знает, как меня зовут. Она специально затеяла обряд, чтобы ты оставил маму без опеки, — быстро зашептал я Шесту на ухо. — Ты в опасности. Анилегна против тебя.

— Молчи, парниша, — Шест с такой силой вывернул мне запястье, что я взвыл от боли.

— Ты Соню видел? Ее также обманули, как обманывают сейчас тебя, она почти ничего не соображает. Ты хочешь стать таким же?

Шест ослабил свою хватку.

— Не разговаривай с ним, — из спальни раздался голос Алисы, она там чем-то хлопала, — я уже иду.

— Димон, ты помнишь, что ты вел дневник с восьмого класса? И как ты описывал в нем, что познакомился в Г. с девушкой? — Услышав про дневник. Шест окончательно отпустил мою руку и позволил мне выпрямиться. — Ты думаешь, откуда я про него знаю? Мне его вчера показала сама Анилегна. Она хочет, чтобы ты покинул тело Шеста, но в мое ты не сможешь попасть, потому что меня действительно зовут не Виктор. Как только ты погибнешь, она убьет Татьяну Александровну и займет ее тело.

Все это я выдумывал скороговоркой, попеременно озираясь.

Я еще раз сказал, уже четко выговаривая каждое слово:

— Дима, твой дневник лежит в спальне прямо под стулом. Я говорю правду. Пойди и посмотри.

Шест смотрел не мигая, и я стал подозревать, что он если и умнее Сони, то ненамного. Я тоже уставился на него с нарочито возбужденным выражением лица. Больше говорить было нельзя, оставалось надеяться, что он мне поверит. И он мне поверил, но все же с Соней я сравнил его зря. Шест схватил меня за рукав и большими шагами потащил прямо в спальню.

На пороге появилась Алиса с черной катушкой ниток и куском мела и заслонила вход в комнату:

— Дима, куда ты его ведешь?

Но вместо Димы ответил я:

— Димон, дневник прямо под стулом!

Шест оттолкнул Алису и заглянул в спальню. По искаженному выражению его лица я понял, что дневник он обнаружил.

— Дима, что он тебе наговорил? Какой днев… — но Алиса не договорила.

Шест наотмашь ударил ее по лицу, и та отлетела к стене, ударившись головой о косяк двери. Шест с яростным сопением набросился на Алису. Но за результатом их схватки я наблюдать не стал. Необходимо было убираться из квартиры.

Я подбежал к входной двери, но та, к моему чудовищному разочарованию, была заперта. Я в отчаянии стал озираться по сторонам, лихорадочно соображая, где может находиться чертов ключ.

Из прихожей до меня донеслось:

— Дурак, твой дневник я нашла у Лескова, когда волочила его сюда!

Я решил бежать на кухню и прыгать с балкона, а там будь что будет (хотя ясно, что будет, если прыгнуть с четвертого этажа), но тут увидел ключ. Он так одиноко и банально висел на гвоздике, возле самой двери, что у меня не было ни малейших сомнений — это тот самый ключ, который может подарить мне еще одно утро. Схватив его, я с первой же попытки открыл дверь.

— Не дай ему уйти!

Возня в спальне прекратилась тут же, как только я открыл входную дверь. Теперь голос Алисы был мне чудовищно омерзителен. Я уже не помнил, этот ли голос говорил мне вчера ласковые слова, или я его откровенно путаю с голосом Анилегны. Я еще раз оглянулся назад и вдруг увидел у стенки прихожей что-то черное. У меня защемило сердце. Я узнал сумочку Алисы. Той, еще вчерашней, настоящей Алисы. Похоже, это единственное, что от нее осталось в этой квартире (а то, что это квартира Анилегны, а не Алисы, я уже почти не сомневался). Схватив сумочку, я рванул по лестничной площадке вниз. Уже в проходе между вторым и первым этажом я услышал быстрый топот ног над головой. За мной началась погоня!

Улица обдала меня пьянящей свежестью. Я бежал по дороге в сторону автовокзала. На моем лице сияла улыбка, я радовался жизни, ощущая физическую свободу. На хрен из этого блядского Василькова. На хрен, на хрен, на хрен! Но за спиной я отчетливо расслышал цоканье туфель и чуть более мягкие удары кроссовок о мокрый асфальт. Я оглянулся. Эти двое не только продолжали бежать за мной, но и весьма быстро приближались. И это при том, что бегаю я оче-ень быстро! Я начал паниковать. Расстояние между нами стремительно сокращалось. Шест и Алиса бежали без остановок чудовищно быстро, а я стал выдыхаться и уставать. В голове у меня промелькнула мысль о том, что, будь сейчас день, парень с женской сумочкой в руках, удирающий от девушки и еще одного парня, вызвал бы у прохожих весьма прогнозируемую реакцию. Впрочем, и полное отсутствие людей меня тоже не радовало. Меня настигали!

— Сильно спешишь? — раздался голос с правого бока. Я оглянулся — вровень со мной ехало такси, и из водительской кабинки высовывалась самодовольная морда водителя.

Я без слов открыл заднюю дверцу «жигулей» и запрыгнул на ходу в машину:

— Давай, поехали!

Но водитель не спешил давать газу, а ехал с той же скоростью, с которой я бежал. Оглянувшись в заднее окно, я увидел, что Шест и Алиса уже совсем рядом с «жигулями». Быстро порывшись в карманах джинсов, я выгреб оттуда три помятые двадцатки, пятерку, еще несколько монет и протянул все это водителю.

— Э-ээ, не-е, братец. Вылазь, — паскудный водила еще больше сбавил скорость.

— Блядь, это все, что у меня есть!

— А меня не ебет. Вылазь давай!

Я открыл сумочку Алисы и начал рыться в ней, ища кошелек. Докатился! Там было все, что угодно, — помада, духи, гребешок, записная книжка, даже маленький атлас мира! Все, кроме кошелька. Я с отчаянием закрыл сумку, как вдруг обнаружил в ней еще один отдел, уже внешний. Просунув руку в него, я нащупал совсем маленький женский кошелек. Первый отсек — визитки! Не то! Второй — письмо! Черт, опять не то! Третий… Я увидел деньги! Я выгреб все сразу. Пять синих двухсоток, две сотки по сто гривен, еще несколько двадцаток, все остальное — купюры с меньшим номиналом. Отсчитав три синие купюры, я сунул их водиле.

По капоту ударила рука Шеста, но было уже поздно — «жигули» стремительно набирали скорость.

— Куда едем, командир? — таксист весело улыбался мне в смотровое зеркальце.

— В Столицу, — я с тяжелым вздохом откинулся на заднем сиденье. За стеклом промелькнул дорожный знак «Столица 23 км». Конечно же, двадцать три. Только двадцать три. С моего лица сползла грустная улыбка. До Пасхи оставалась ровно неделя.

Глава 25

ВОЗВРАЩЕНИЕ

16 апреля. Воскресенье

— …давно?

Я вышел из оцепенения.

— Что вы спросили?

— Говорю, давно гопстопом занимаешься? — водитель, плотного телосложения крепыш с гладко выбритым затылком, вот уже несколько минут что-то мне говорил. — Хотя, вижу, что недавно. Морда у тебя совсем не бандитская. Я недавно сам откинулся, э-эх, не советую, парниша.

Меня передернуло.

— Что вы сказали?

— Откинулся, говорю. С зоны, значит, вышел.

— Я это понял. А как вы меня назвали?

Таксист развернулся ко мне всем корпусом и, совсем не глядя на дорогу, процедил:

— Малой, ты стартануть на меня решил?

— Вы меня неправильно поняли. Мне показалось, что вы назвали меня парнишей. Так меня друг в детстве называл.

Похоже, таксист попался не очень простой, и неприятностей на ровном месте мне точно сейчас не было нужно.

— Ну ты следи, малой, за базаром. Чтобы я тебя правильно понимал.

Я промолчал, и в салоне воцарилась тишина.

Впрочем, вскоре водила заговорил вновь:

— Сколько филок срубил?

— Чего срубил?

— Ты, пацан, совсем дупля не вяжешь. Сколько бабла в сумке?

Что такое «бабло», я уже знал.

— Все что было, все отдал.

— Малой, будешь матушке своей пиздеть. А я тебя или мусорам сдам, или сам захуячу тут в лесу. Сколько бабла в сумке?

— Сейчас посмотрю. — Я стал рыться в сумке, делая вид, что ищу деньги, хотя точно знал, что оставалось чуть более шести сотен гривен. Особых навыков разговаривать с бандитами у меня не было, но, по крайней мере, я был уверен, что если даже я ему отдам все деньги, до Столицы он меня вряд ли довезет. Я искал хоть что-то, газовый баллончик, перочинный нож, но ничего такого в сумке не было. Я заметил, что машина сбавляет ход.

— Мы останавливаемся?

— Да, пацан, поссать надо.

Неожиданно для самого себя я выхватил из сумочки Алисы карандаш для век и приставил его к шее водителя, а второй рукой схватил его за сноп волос:

— Поссать, говоришь, хочешь? Если машина сейчас остановится, будешь через шею ссать. Ты мне веришь?

Водила молчал, хотя машина перестала сбавлять скорость. Тогда я нажал карандашом на шею еще сильнее и увидел в зеркале обзора, как у таксиста скривилась от боли физиономия.

— Ты чего, малой? Я действительно ссать хочу. Не нервничай, малыш…

— Ты, сука, слышал, что я тебя спросил?!

Еще немного, и я бы ему точно проткнул тупым карандашом шею.

— Понял-понял, малой.

— Я рад, что ты меня правильно понял. Теперь набрал скорость и едешь на Столицу. Через пятнадцать минут мы уже должны в нее въезжать.

— Малой, не нервничай так… За пятнадцать минут мы никак не успеем. Убери заточку от шеи, нахрен нам двоим проблемы…

— Рот закрой и смотри на дорогу.

Теперь нужно было подумать, что делать дальше. То, что этот урод думает, будто в руке я держу заточку, а не карандаш для век, конечно, замечательно. Только карандаш от этого заточкой все равно не становится. Въехать в Столицу с этим выродком тоже опасно, эта мразь может перед любым патрулем специально нарушить правила, и тогда мне долго придется объяснять, откуда у меня женская сумочка и при каких обстоятельствах меня с ней видел таксист. Да и водила в себе уверен и меня совершенно не боится. Тем временем мы проехали уже поселок Чабаны, через несколько километров начиналась Столица, и там же находился первый пост автоинспекции. Все, что я к этому моменту надумал, это не сбавлять скорость движения (чтобы не дать возможности таксисту напасть на меня) и не въезжать на этой машине в город (чтобы нас не остановила милиция). Проблема заключалась только в том, что первый пункт моего плана кардинально противоречил второму.

Я увидел на бардачке таксиста офицерскую линейку.

— Куришь?

— Закурить решил, малой? Нервишки шалят?

Водила осторожно потянулся к нагрудному карману и достал из него пачку сигарет.

— Держи, малой, — он протянул пачку мне.

— И спички.

Водила засунул себе в рот одну сигарету и полез в бардачок за зажигалкой.

— Может, еще покурить за тебя? — Он ухмыльнулся и протянул мне зажигалку вместе с пачкой сигарет.

— И линейку.

— Может, тебе еще станцевать сидя?!

Но линейку передал.

Зажигалку и сигареты я кинул на сиденье, а офицерскую линейку стал быстро ломать на маленькие кусочки левой рукой, а правой по-прежнему продолжал держать карандаш у шеи таксиста, создавая минимальную видимость угрозы для его жизни.

— Ты что там мутишь, малой?

— Рот закрой и смотри на дорогу.

Я закончил ломать линейку.

— Теперь карту.

— Не понял?

— Дорожную карту подал мне быстро! И скорость не сбавляй.

Водитель подал мне карту, которая лежала рядом с ним на переднем сиденье. Я стал ее рвать — одной рукой было чертовски неудобно — и заворачивать в нее куски офицерской линейки.

— Ты что, гаденыш, с моей картой делаешь?! — водила стал поворачивать голову в мою сторону.

Нужно было действовать быстрее: моя «заточка» становилась таксисту до фонаря.

— Я тебе, сука, заплатил шестьсот шестьдесят пять гривен, купишь новую.

В голове пронеслось число 666, вместе с монетами наверняка еще гривна набиралась. Думаю, ему эти деньги счастья не принесут. Я поджег карту с линейкой, повалил молочный едкий дым. Именно такие дымовушки мы с ребятами поджигали в школьных туалетах, срывая контрольные по алгебре и физике.

— Ты что творишь?! — истошно заорал таксист.

Мы проехали белую стелу с надписью «Столица». Через несколько сот метров должен стоять патруль автоинспекции. Я бросил горящую дымовушку прямо под ноги таксисту, тот с воплями и матюками попытался затушить ее ногами, от чего дыма в салоне стало еще больше. Машина с визгом затормозила, я открыл дверцу и, схватив в руки сумочку Алисы, бросился наутек в чернеющую лесопосадку. Ни о какой погоне за мной со стороны таксиста и речи быть не могло, ублюдок был занят тушением «жигулей».

Минут через сорок я выбрался на трассу, весь помятый, грязный и мокрый. В руках у меня по-прежнему красовалась дамская сумочка, с которой я мог привлечь внимание милиции. Впрочем, и без сумочки мой внешний вид давал основания любому тупорылому менту города задержать меня «до выяснения». Тем не менее сумочку я не собирался выкидывать, — помимо памяти о той, настоящей Алисе, я рассчитывал найти здесь вещи, которые смогут помочь мне остановить Анилегну с ее колоритной компанией.

У строения с надписью «Шиномонтаж» горел свет в рядом стоящем ларьке, который, видимо, работал круглосуточно. Купив пакет (в него я тут же засунул дамскую сумочку и, таким образом, стал относительно похож на нормального прохожего), два сникерса, чипсы и пепси, я поймал такси (в этот раз уже столичное) и отправился к себе в общагу. В ней я не был всего лишь три дня, с утра четверга, но казалось, что я отсутствовал целую вечность.

Я постучал в темное окно двери, но мне никто не ответил. Было уже начало четвертого, вахтерша, понятное дело, крепко спала, и мне пришлось стучать минут пять, прежде чем я увидел, как в ее комнате зажегся свет, а затем недовольный голос проворчал: «Хто там?»

— Это я, Лесков, — за дверью вновь образовалась тишина, вахтерша с трудом соображала, какой такой Лесков, и почему он ее будит во второй половине ночи.

— А-а-а, Лесков, — послышался скрежет отпираемого засова, — проходь.

— Извините, что я вас разбудил, — с этими словами я потопал к себе на пятый этаж.

— Та ничого, я нэ спала.

Войдя тихонько в свою комнату и включив настольную лампу, я окунулся в такую знакомую мне атмосферу. В комнате так же воняло, два соседа-селюка тихонько посапывали (один из них периодически почмокивал во сне), на моей кровати был родной бардак из книг, тетрадей и одежды. Никогда еще я не чувствовал такого радостного состояния от пребывания в общаге, которую еще несколько дней назад так ненавидел. На земле есть места, где намного хуже, чем здесь. Стоит лишь недолго побывать там. И при этом вовсе не обязательно ехать в Сомали или Афганистан.

Очистив кое-как кровать, я лег и стал разгребать свою поклажу. Для начала достал из-за пазухи желтый блокнот и быстро его перелистал. Он пестрел кучей формул, схем, каких-то описаний и терминов с набором этимологических и этнических комментариев, от которых меня тут же потянуло в сон. Решив отложить чтение блокнота на завтра, когда я действительно смогу выспаться и ясно соображать, я взялся за сумочку Алисы.

Помимо косметики, которая, впрочем, мне весьма помогла, — я вспомнил, как применил карандаш для век, — маленького атласа мира и рекламных проспектов, в сумочке оказались ключи от квартиры с биркой «21». Видимо, это был номер квартиры Алисы. И Алиса говорила, что живет с Анилегной на одной площадке. На площадке я заметил только три квартиры, значит, номер квартиры… Я задумался. Номер чьей квартиры? Формально я был в квартире Алисы, но там, кроме этой сумочки и одежды, которая была уже на Анилегне/Алисе, не было ничего, что говорило бы о том, что это жилье именно молодой девушки. Предположим, я был в квартире Анилегны. А потому номер ее квартиры мог быть минимум 19 (двадцать один минус два), максимум «23» (двадцать один плюс два). При этом у меня возникла уверенность, что был я именно в квартире № 23.

На дне сумочки я обнаружил открытку, которую мне показывала Алиса, с изображением девяти белых роз и стихом:

Осталось времени неделя,

И два счастливых дня.

Скиталец будет наказуем,

И ты совсем одна.

Эту открытку получила мама Алисы и вскоре была убита. Я прочел стихотворение еще раз. Мне стало вдруг очень жаль женщину, которую я никогда не знал и не видел и которая уже умерла. Но судьба ее дочери оказалась еще ужасней и трагичней, чем смерть.

Наконец я достал кошелек Алисы. Пересчитал оставшиеся деньги, их осталось 716 гривен и 23 копейки. Я еще раз тщательно осмотрел кошелек и сумочку, надеясь найти еще хоть одну монету или купюру, но ничего больше не было. Знаки продолжали меня осаждать. 7 — это количество оставшихся дней до Пасхи, 16 — сегодняшнее число, 23 — дата неумолимо приближающейся Пасхи.

Я расстроился. События последних дней в Василькове практически не дарили мне никаких знаков, хотя, может, они и были, но мне, занятому проблемой своего выживания, было тогда не до них. Теперь же, окунувшись на несколько часов в свою старую атмосферу и успев психологически немного расслабиться, получать томительные знаки приближающейся смерти было особенно противно.

Неожиданно моя рука наткнулась еще на что-то. Из сумки я достал очередную открытку, хотя несколько минут назад, когда я перерывал всю сумочку уже во второй раз, там была только одна открытка.

Я достал вторую открытку. Это была та самая открытка с желтым букетом цветов, которую Анилегна вручила Алисе после похорон ее матери. Самое странное, что я ее вернул Алисе, но перед домом Обуховых мне вручила ее соседка, и концовка стиха на ней оказалась совсем другой. Я прочел стих:

У матери смертельный лик,

И слезы неба будут долго,

Когда прощаться будешь с ней,

Вернешься к той, по ком скорбишь.

Мне стало очень плохо. Я помнил тот стих наизусть, помнил и вторую его концовку, которую я прочитал в доме Обуховых. Но этот был другим! Изменены всего два слова. В первой строчке вместо слова «красоты», было написано «матери». И в третьей вместо «прощаться будешь с ним», теперь было написано «прощаться будешь с ней». Стихотворение приобретало совсем иной смысл.

«У матери смертельный лик»? Что это значит? И «Вернешься к той, по ком скорбишь?» По ком я скорблю? Скорбят только по умершим. Я ни по ком не скорблю! Только разве по Алисе…

Настроение стало совсем паскудным. Я взглянул на устроенный мною бедлам из вещей Алисы. На груде косметики, денег и открыток рядом с кошельком лежала аккуратно сложенная несколько раз бумажка в клеточку. Это было то самое письмо, которое я видел в такси, когда бежал из Василькова, и которое все не было возможности прочитать. Я развернул письмо, написанное размашистыми круглыми буквами, и стал читать.

«Мой милый, нежный Витя!

Прошло всего лишь несколько часов, как я встретила тебя. Но поверь, мой хороший, ты стал самым дорогим, что появилось в моей жизни. Последний год я боялась, я высыхала, я медленно умирала, все, — понимаешь, все! — было мне чужим, ненавистным. Мне было тяжело. И я не знала, для чего живу.

Но теперь у меня есть ты. Ты, Витя! Моя опора, мой нежный человек! Ты сильный, смелый, ты самый-самый настоящий! Теперь я знаю, для чего и для кого мне жить!

Я вот сейчас пишу и все думаю, как ты там один, на той темной улице, ждешь меня, борешься ради меня, и надеюсь, что и ты любишь меня. Ведь любовь — настоящая любовь — она бессмертна!

Все, мой дорогой! В дверь звонят. Это такси. Я еду к тебе, любимый!»

Письмо логично обрывалось, но тут же со следующего абзаца следовала дописка. Правда, почерк изменился, буквы стали менее размашистыми и округлыми, хотя схожесть нового почерка с предыдущим была очевидна.

«Витенька! Это было не такси. Похоже, миленький, я не успеваю сегодня приехать к тебе. Нежно целую. Твоя Алиса!»

Мне стало противно. В первую очередь за себя. Зачем, зачем я тогда отпустил Алису одну?! Она ведь мне говорила, убеждала меня, показывала эти чертовы стихи…

Я сидел на кровати, прижавшись головой к стене, и винил в смерти Алисы только себя. А то, что она умерла, сомнений у меня больше не было. Дописку в письме Алисы сделала уже Анилегна. По крайней мере, последняя строчка стихотворения стала мне понятной. Теперь я знал, по ком скорблю.

Глава 26

СХВАТКА

16 апреля. Воскресенье

За последние трое суток у меня помимо прочего страшно болели глаза. Из-за страшного напряжения, связанного с постоянной борьбой за выживание, я как-то не придавал этому большого значения. Но теперь, после первого небольшого расслабления в общаге (которое, впрочем, было вскоре прервано письмом и открытками из сумочки Алисы), боль в глазах вновь дала о себе знать. Вот уже почти четверо суток я не снимал контактные линзы, хотя их желательно надевать не больше чем на 10-12 часов. Поборов жгучее желание тут же упасть головой на подушку и заснуть, я решил-таки помыть на ночь руки, чтобы можно было снять линзы и дать отдохнуть глазам.

Коридор откликался мертвым гулом, принимая мои порванные шаркающие тапки за инородное тело. Зайдя в туалет, который одновременно был и душевой, я почувствовал, что каждое мое движение стало еще более громким и неприятным, — коридорный паркет сменился на туалетный кафель, весь пропитанный хлоркой. Прямо на меня смотрело большое голое окно, пугая своей зловещей безмолвной чернотой. Где-то за ним был Васильков с Анилегной, Обуховыми…

Включив воду и тщательно намылив грязные руки, я посмотрел на себя в зеркало. Отразилось измученное лицо с царапиной от зонтика на правой щеке и синяком на виске от удара об стену. Больше всего меня расстроило появление небольшого герпеса на нижней губе, опять же на правой ее стороне. Я повернулся левой стороной лица к зеркалу. Без царапины, синяка и герпеса очень даже ничего. Довольный, я умылся и попытался стряхнуть пепел с головы, видимо, появившийся после моего «поджога» машины таксиста. Пепел с головы никуда не делся. Я присмотрелся, и тут же с моего лица исчезла довольная гримаса — это был не пепел, а целая копна седых волос! Сказать что у меня их не было раньше, будет неправдой, но теперь я стал седым практически на треть! И это в двадцать пять лет!

Закончив умываться, я уже было собрался закрутить кран, как что-то меня насторожило. Кто-то за моей спиной в душевой включил воду. Когда я входил сюда, вода нигде не текла! Я медленно повернулся. Передо мной была белая дверь душевой, за которой действительно сильным потоком лилась вода. Я посмотрел на выключатель и на щели под дверью душевой — свет в кабинке не горел. Но кто-то же включил воду?! Меня охватил озноб.

Первым желанием было сломя голову броситься из туалета, из общежития, вообще из города куда угодно, лишь бы… Что лишь бы? И куда броситься?

Я подошел к душевой вплотную и включил свет. Оставалось сделать самую малость — открыть дверь и убедиться, что там никого нет. Наверное, просто кто-то из жильцов забыл выключить воду, когда принимал душ. Ага, воду забыл выключить, а вот свет — нет. Я дотронулся до дверной ручки. А зачем мне вообще смотреть, кто там забыл выключить воду? Да мне вообще насрать, идет там вода или нет! Пусть хоть на хрен всю общагу затопят, я здесь не комендантом и не слесарем работаю! Я повернул ручку до упора. Осталось только открыть дверь. Открыть дверь, выключить эту сраную воду, пойти снять линзы и завалиться спать. Все очень просто. Я потянул ручку на себя… и тут же ее отпустил обратно, развернулся и быстрыми шагами проследовал к выходу. В моей голове пронеслась пословица: меньше знаешь — лучше спишь. В конце концов, народная мудрость на то и мудрость, чтобы иногда к ней прислушиваться.

Я вышел в коридор и уже почти полностью закрыл за собой дверь в туалет, как приостановился и стал слушать. Никакого шума воды больше не было! Кто-то там все-таки был, раз ее выключил?! Я захлопнул дверь в туалет и быстро потопал к себе в комнату. Закрыв изнутри дверь на ключ и оставив ключ в замке, я снял линзы, поставил давно разрядившийся мобильный на подзарядку и наконец-то лег в такую теплую и мягкую постель. Еще немного поворочавшись и в который раз обрадовавшись, что ночую в комнате не один (хотя еще совсем недавно меня просто тошнило от моих соседей), я провалился в глубокий сон. О том, кто мог быть в душевой, я постарался не думать.

Меня разбудила тишина. Я проснулся сразу, без вялых и полудремных попыток подъема. В комнате было так тихо, что просто звенело в ушах. Без линз я почти ничего не видел, все предметы вокруг были бесформенными пятнами. В комнате было темно, похоже, я проспал совсем немного. По крайней мере, за окном даже не намечался рассвет.

Я потянул руку к журнальному столику возле кровати и, с трудом нащупав очки, надел их. Сразу появилась резкость, но полумрак был очень плотным. Сколько же я спал? Я потянулся к мобильному и обалдел. Часы показывали 23.16! Я проспал почти сутки! И опять эти двадцать три! А шестнадцать? Ах да, шестнадцатое же еще.

Повернув голову к противоположной стене, я стал искать глазами своих соседей. Но никого не было, обе кровати аккуратно застелены! И это очень удивляло — у одного селюка вообще не было покрывала, а у другого было, но он им почти никогда не пользовался. А теперь были застелены обе кровати. И где они? Завтра ведь понедельник, а им на автобазу нужно в восемь утра. Может, гуляют? Я тут же вспомнил, что ни разу не видел, чтобы они не спали после десяти вечера. А может, из села еще не приехали? Последняя мысль была полным бредом, потому что я их видел в комнате этой ночью.

Потянувшись к настольной лампе и чуть не опрокинув ее, я нажал выключатель. Комнату на мгновение озарил яркий свет, и тут же все погасло. Похоже, что только у меня одного на всей планете эти долбанные лампочки перегорают не реже раза в месяц. Я потянулся к мобильному, на панели мигало: «Непринятые вызовы — 14» — внизу виднелся конвертик с цифрой 6 — количество эсэмэсок. Я автоматически поиграл в уме с цифрами 14 и 6, но, похоже, иногда мне еще могут попадаться «просто цифры». По крайней мере, числа 23 из них не получалось.

Я просмотрел непринятые вызовы. Одиннадцать из них были от мамы, которая наверняка чудовищно волновалась за меня, воображая, куда я мог пропасть на три дня. Оставшиеся три звонка были с разных номеров — один с работы от Сущенко (ему-то что надо?) , один без имени, какой-то 0504171250, а последний от — Игоря Шеста. Я посмотрел время и дату звонка — 14 апреля, 1.53 — вот, значит, кто мне звонил последним, когда я уже был на чердаке у Обуховых.

Я вернулся к номеру 0504171250. Включил всю свою фантазию, но ничего путного в голову не лезло. Смущало и одновременно радовало, что и здесь не было числа 23, от которого у меня уже развилась настоящая паранойя. Четыре, семнадцать, двенадцать… Я разбирал цифры по отдельности, но это по-прежнему ни о чем мне не говорило. Хм. Семнадцать. Сегодня еще 16-е, а вот завтра, уже, вернее, меньше чем через час, наступит 17 апреля. Предположим. А почему я решил, что именно апреля? Четыре. Даже 04. Впереди перед 17 стоят цифры 04. Апрель — четвертый месяц. Хорошо, пусть. Что тогда обозначают числа 12 и 50 (и вообще, почему я их разъединяю, может, это одно число 1250?). Ну, допустим, 12 — это двенадцать часов, а 50 — пятьдесят минут. То есть получается завтрашнее число и время 12.50. Так, хорошо. А что тогда обозначает 05? Ну, ноль — это ноль, ничто. Остается тогда 5. Пять, пять… Пять — это, например, пятиконечная звезда. Предположим, указана дата и даже точное время чего-то. А 05 должно обозначать тогда место. Где в Столице пятиконечная звезда или то, чего в принципе пять? Если бы я жил в Москве, можно было бы санитарам сдаваться в районе Красной площади, по крайней мере, там есть пятиконечные звезды. А в Столице где такая звезда?

Я решил позвонить по этому номеру и нажал «Вызов». В ухо мне прожужжал женский голос: «Абонент вне зоны доступа. Перезвоните, пожалуйста, позже». Только я плюнул на номер и взялся за эсэмэски, как тут же вспомнил, где неоднократно видел в Столице пятиконечную звезду.

Мое самое любимое место города — Замковая гора, и там, среди заброшенных могилок старого еврейского кладбища, находится старинный (при этом чудовищно загаженный) склеп. Это место облюбовали малолетние алкоголики, псевдосатанисты и парни вроде меня, желающие уединиться с девушкой в красивом и малолюдном месте в самом центре громадного города. Правда, мое любимое место чуть дальше от склепа, возле глухого обрыва, где вообще редко кто бывает. В прошлом и позапрошлом году я даже там праздновал свой день рождения, кстати, с непременным присутствием Шеста. И именно на фасаде (если там вообще есть фасад) склепа я и видел нарисованную черной краской пятиконечную звезду. Пойти завтра туда к без десяти часу? Похоже, более идиотской мысли за последнее время у меня не возникало. Определить из пустого набора цифр время и место, куда мне зачем-то надо пойти…

Я бросил возиться с телефонным номером и принялся читать эсэмэски.

«Привет, как дела? Почему не звонишь? Честная». Я посмотрел на дату: 14 апреля. «Честная» — это толстушка из чата, проблема наших периодических отношений заключается в том, что мы друг от друга хотим несколько разных вещей: я — разово — ее тело, а она — гарантий, что мы будем вместе больше одного раза. До сих пор не удовлетворены оба.

«Привет. Про шашлык не забыл? Чем занимаешься?» Это был уже Игорь Шест. Дата отправки та же, что и у Честной, — 14 апреля. Хм, он уже тогда успел стать гулу?

Следующая эсэмэска была весьма лаконичной: «Перезвони». Моя бывшая девушка Катя. В среднем раз в полгода мы по очереди появляемся в жизни друг друга, пытаемся завязать отношения, но все заканчивается стандартно — поцелуи, кино, пиво, секс, упреки, расставание. Дата эсэмэски все та же — 14 апреля.

«Ты чего не отвечаешь? Шампуры уже есть». Вновь был Шест. Я посмотрел на дату — та же, 14 апреля.

«Ваш счет пополнен на 10 гривен. Акция "Твой мобильный век"». Сообщение было от оператора. Дата та же — 14 апреля.

Я открыл последнее сообщение. «Жди в гости. Дима». Меня бросило в озноб. Я посмотрел на дату — 16 апреля. Время отправки — 22.46. Спокойно, это только эсэмэс. Я взглянул на время: 23.39. Получается, эту смс-ку я получил перед самым пробуждением! И тут я понял, почему я проснулся. Не от тишины. В комнате со мной был кто-то еще.

— Кто здесь? — спросил я совсем не громко, дрогнувшим голосом. И тишина, которая до этого заполняла комнату, прервалась.

— Я, — голос прозвучал за моей спиной, где-то из-за шкафа. И комната опять погрузилась в тишину.

Я медленно приподнялся с кровати и посмотрел в сторону входной двери, откуда раздался голос. Но так ничего в кромешной темноте и не рассмотрел. Близоруко щурясь, я потянулся к мобильному, чтобы хоть как-то осветить помещение, но как назло рука его никак не могла нащупать. Постепенно мои глаза привыкли к потемкам, я разглядел входную дверь, прикрывающий ее тюль, шкаф… Да, шкаф. Он стал чуть шире. Кто-то стоял, не двигаясь, возле шкафа и смотрел на меня. Наконец, моя рука нащупала телефон, я нажал первую попавшуюся клавишу и направил слабый луч света настоящую фигуру. Это был Шест. Или, скорее всего, гулу в теле Шеста.

Я лихорадочно стал соображать, как спастись. Прыгать из окна нельзя — пятый этаж. Дверь заблокирована. Кричать? Точно, закричать. Это же общага, кругом полно людей. Я тут же вспомнил всех соседей, которых я видел в ближайших комнатах, — матери-одиночки, сантехники-алкоголики и водители-селюки, которые не отзовутся, даже если их самих начнут резать.

— Я получил твою эсэмэску, — я сделал секундную паузу, — Дима. — Но Шест ничего не ответил. — А как ты вошел сюда, дверь ведь заперта изнутри? — Но опять на мой вопрос не прозвучало никакого ответа.

Шест стоял молча и не двигался. Тогда я тоже замолчал. А действительно, как он вошел?

— Тебе нужно уснуть.

— Что? — я переспросил, хотя отчетливо услышал, что он сказал. Мое сердце учащенно забилось.

— Тебе надо уснуть, — и Шест, наконец, направился в мою сторону. — Не бойся, Витя, я тебе помогу, — голос и интонация Шеста не были агрессивными, скорее, командно-вежливыми настолько, насколько это умел когда-то делать Дима Обухов.

Шест приблизился ко мне вплотную. Все мое тело сковал страх, я не был уверен, что смог бы сейчас, даже если бы захотел, закричать. Я сумел заставить себя еще раз нажать на кнопку телефона, и лицо Шеста попало под луч света. Меня всего передернуло. Его лицо было в больших синих пятнах, а мой нос уловил вполне отчетливый запах гниения. Шест выглядел очень плохо. Он наклонился прямо над моей головой, от чего запах стал просто невыносим, и проговорил еще раз:

— Ты сейчас уснешь. Только прочитаешь одно стихотворение. И уснешь.

— А если я не смогу уснуть?

— Тогда я тебе помогу.

— Ты меня успокоил.

Шест протянул мне потрепанный листок бумаги.

— Что это?

— Стих. Читай. Прямо сейчас.

— Димка, в темноте читать неудобно. Понимаешь? Букв не видно.

Шест уставился на меня тупым взглядом. От прежнего Игоря Шеста ничего уже не осталось, передо мной стоял самый натуральный Дима Обухов, который как при жизни, так, похоже, и сейчас особым умом не отличался. Наконец он с трудом поднялся и, быстро пройдя к двери, нажал выключатель. Комнату озарил яркий белый свет. Только теперь я увидел, как чудовищно выглядел Шест. Его лицо, руки, тело были в иссиня-черных пятнах. Белки превратились в два тягучих ядовито-желтых овала. Все движения Шеста были исключительно выверенными.

— Читай. Теперь читай.

Я развернул листок, который вручил мне Шест, и стал читать стих, написанный красивым почерком: «Сегодня большой упадок…»

— Вслух читай, — Шест приблизился ко мне вплотную и встал над головой.

— «С-сегодня б-большой упадок…», — я начал бубнить себе под нос, еле выговаривая слова.

Обухов положил мне руку на плечо, от чего мне стало безумно противно, и крепко сжал его. Боль была настолько сильной, что я чуть не выронил листок со стихотворением. Похоже, физической силы у этой твари оставалось достаточно.

— Витя, читай стихотворение. Я могу сделать так, чтобы ты его прочитал, ощущая очень сильную боль. Но ты ведь толковый парень? Читай, Витя, — Шест убрал руку с моего плеча. Боль сразу же отступила, но читать вслух стих мне расхотелось еще больше.

Я поправил очки на носу и начал:

— «Сегодня большой…»

В это время зазвонил мой мобильный. Я посмотрел на Шеста, тот никак не отреагировал.

— Одну секунду, — я взял телефон, но вместо того чтобы отключить его, как мог подумать Шест, я нажал кнопку вызова. — Да.

— Сыночка, где ты? Почему ты три дня не берешь трубку? Я вся извелась. С тобой все в порядке? — Звонила мама, ее материнское чутье подсказывало, что со мной в последние дни было как раз не все в порядке.

— Все в порядке. Это Анилегна, — последнюю фразу я адресовал уже Шесту, но произнес в трубку.

Шест смотрел на меня, пытаясь что-то сообразить, моя мама на том конце телефона молчала. Никаких вопросов вроде: «Какая Анилегна?» — или: «Ты в своем уме?» — не последовало. Она знает, кто такая Анилегна. Я продолжил говорить в трубку: — Анилегна, слушай. Тут ко мне пришел Игорь Шест, в которого вселился Дима Обухов. Ну, в общем, Обухов стал гулу. Так вот, сам Шест выглядит очень плохо. И хочет, чтобы я прямо сейчас вслух прочитал какое-то стихотворение, а потом заснул.

На том конце по-прежнему была тишина (я даже испугался, не прервалась ли связь), которая вскоре была нарушена голосом мамы. Мама говорила очень взволнованно, я это чувствовал, но при этом в ее интонации не было совершенно никаких ноток истеричности. Пожалуй, так говорит хирург, требуя у медсестры очередной инструмент во время сложной операции.

— Сынок, не вздумай читать это стихотворение. Ни при каких обстоятельствах. Прочти сейчас ему то, что я тебе продиктую.

— Ага. Сначала это стихотворение, а только затем то, что хочет Обухов? — я это проговорил опять больше для Шеста, увидев в его взгляде недобрые намерения.

Мама все поняла и никак не прокомментировала последней моей фразы. Мне в ухо доносились хлопанья шкафчиков стенки, мама что-то торопливо искала.

Наконец она проговорила:

— Сынок, слушай внимательно и повторяй за мной каждую строчку стихотворения.

— М-м-м… Подожди. — Я чуть не сказал «мама». — А через громкоговоритель можно? Димка услышит.

— Давай попробуем.

Я нажал функцию «Громкая связь», и по комнате стал разноситься голос мамы:

Настало время исходить,

И спать не нужно тем, кто рядом.

Душа у гулу не болит,

А смерть спасением бывает.

Твои запреты все мертвы,

И одиночество фатально.

Не надо счастьем дорожить —

Его у гулу не бывает.

Тебя любили понарошку

Четыре ситцевых платка.

Детишки будут плакать вечно,

Уйди — приказываю я.

Реакция Шеста оказалась неожиданной. Он попятился от трубки, из который разносился голос мамы, дошел до противоположной кровати и, упав на нее, стал мычать.

— Сына, уходи оттуда! — я не сразу понял, что это кричала мне моя мама.

Шест как-то неестественно приподнялся и в полусогнутом положении стал приближаться ко мне с вытянутой рукой:

— Читай!

Я ногой опрокинул на него журнальный столик и, схватив стул, с размаху ударил Шеста по спине. Тот захрипел, но не упал. Сила в этом разлагающемся теле была все еще чудовищная. Тогда, отбежав к кухонному столу, я схватил утюг (где бы ему еще находиться, как не на кухонном столе) и с размаху ударил Шеста в висок. Острие утюга размозжило черепную коробку и, съехав кровавой полосой по щеке, выбило ему глаз. Откуда-то изнутри тела Игоря Шеста раздался приглушенный вой — гулу умирал. Из его головы медленно потекла темная густая кровавая жижа, больше напоминающая мазут. Размахнувшись, я еще раз ударил Шеста по голове. Только теперь он осел на одно колено, но все еще продолжал ползти ко мне, издавая нечленораздельное булькающее шипение. Я замахнулся, чтобы ударить третий раз, но остановился на замахе. Шест перестал ползти. Его рука все еще продолжала судорожно искать что-то в воздухе, рот был широко открыт, сопение участилось. И вдруг его стало рвать. Такого омерзительного зрелища я не видел никогда в своей жизни. Шеста рвало на пол кусками внутренних органов, которые были перемешаны с пищей и кровью. Меня стошнило тоже. Вся комната наполнилась невообразимой вонью, я, доковыляв до окна и раскрыв его, стал судорожно глотать воздух. За моей спиной лежало обезображенное и быстро разлагающееся тело Игоря Шеста.

Глава 27

ТРУСОСТЬ

17 апреля. Понедельник. Ночь

Бесконечная струя воды текла мне на голову и плечи. Уже второй час я сидел на полу душевой, меня всего трясло, а мысли превращались в сплошной сумбур. Мой мозг судорожно пытался сосредоточиться на чем-то позитивном, вычленить самое главное и начать логически составлять по крупинке план действий. Но все попытки сосредоточиться и думать разбивались об одну бетонную мысль — я убийца! Все, что было до этого: знаки, видения, побеги — было страшно, но не криминально. По крайней мере, с моей стороны. Но что теперь делать, когда в моей комнате лежит мертвое тело?! Тело моего друга! Кто мне поверит, что я убил не Игоря Шеста, а гулу Обухова? И кто поверит, что умер он не столько от ударов утюгом, а от услышанного стиха? Кому мне теперь рассказывать, что я защищался от Обухова, который похоронен год назад и который пытался занять мое тело? Боже, боже! Вот теперь я вляпался по-настоящему!

Постепенно у меня стали затекать конечности, дышать в душевой становилось все труднее, пары воды с хлоркой проникали в дыхательные пути. Процесс самобичевания подходил к концу, по крайней мере, вопросы о «фатальном несчастье» и «почему со мной» исчезли. Во-первых, у меня есть главный союзник — моя мама, которая, похоже, знает обо всей этой чертовщине не меньше меня. Значит, я уже не один. Во-вторых… Я запнулся в «во-вторых». Мое психологическое состояние еще не настолько наладилось, чтобы я с ходу разложил все плюсы происшедшего (хотя какие к черту плюсы в том, что у тебя в комнате лежит труп человека?). Во-вторых, у меня еще есть время. По крайней мере, до пяти вечера, когда придут селюки с работы и обнаружат Шеста в комнате. Хотя, конечно, странно, что их вообще нет сейчас в комнате, такое случается в первый раз с тех пор, как я живу с ними. Но тему загадочного исчезновения своих соседей я решил отложить на потом. Помимо них хватало других вопросов. В-третьих, одним гулу стало меньше, что само по себе должно уменьшить ворох проблем. Хотя и тех васильковских баб с головой хватает, но тем не менее.

Я поменял позу на более удобную и стал рассуждать о негативах происшедшего. Здесь перечисление пошло значительно быстрее. Во-первых, по факту, я совершил убийство, за которое, если поймают, обязательно посадят. Во-вторых, посадят надолго, потому что убийство — это не батон из гастронома спереть. В-третьих, предположительно, меня объявят в розыск сегодня вечером, то есть у меня есть еще часов 10-12, а если селюки в комнате так ц не объявятся, тогда еще и дополнительное время появится. Хотя эти засранцы могут прийти и утром, тогда развязка настанет еще раньше. В-четвертых, меня…

В это время я подумал о матери Игоря Шеста. Прошлой осенью я ездил к нему в гости в его село, где с ней и познакомился. Милая открытая женщина, сельская учительница… Теперь она узнает о смерти сына, и ей скажут, что убил его я. Мне стало противно. А соседи и знакомые моей мамы по Г.? На мне теперь вечно будет клеймо убийцы!

Я решительно поднялся. В моей голове зародилась страшная мысль. А что если похоронить Игоря самому? Закопать его. Чтобы никто не нашел.

Я стал ходить по душевой кабинке взад и вперед, и даже не заметил, что стал размышлять вслух:

— Точно. Скрыть тело. И все. Игоря не было, я его не видел. Он пропал. Просто пропал. Стоп. А на вахте? А если видели, как он входил ко мне? Так, это минус. Хорошо, что еще? — Я остановился и стал опять под теплую струю. — А как? Как я его вынесу? И как я его вывезу без машины? Не на такси же труп везти. Расчленить.

Меня передернуло. Нет. Этого я не сделаю. Я просто не смогу. Лучше бежать. В Россию. На Дальний Восток. Построю избу в тайге. На берегу Амура. Стану лесничим, я с детства мечтал им стать. Мне вспомнилось школьное сочинение на тему «Кем я хочу быть?», которое я писал в 6 классе. Все мальчишки хотели быть космонавтами, летчиками и военными, и лишь я один написал, что хочу стать лесничим. Классная отдала сочинение моей маме, и та заставила меня вечером написать, что я хочу стать летчиком. Вспомнив эту историю, я улыбнулся. Как давно все это было. А теперь я раздумываю, куда деть труп своего лучшего друга.

Во время всех этих бестолковых размышлений меня осенила одна неприятная, но очень важная мысль. О чем я переживаю?! Меня уже вторую неделю пытается убить целая свора нелюдей, и все идет к тому, что 23-го это случится!

Я резко поднялся и выключил воду. Сидеть в душевой до тех пор, пока сюда не нагрянет милиция или какая-нибудь тварь из Василькова, было глупо.

Выйдя в предбанник, я надел джинсы и футболку. И только сейчас заметил, что на белой футболке был темно-бордовый кровяной развод. Я тут же стянул ее обратно, мне не хотелось соприкасаться с кровью гулу. Открыв дверь, я посмотрел в зеркало над раковиной. Без контактных линз я увидел лишь расплывчатый контур головы и голого торса. Еще прошлой ночью я так же стоял перед этим зеркалом и боялся посмотреть, кто был в душевой, из которой я только что вышел. Быть может, там и был как раз Шест. А может, и не было никого.

Я медленно вышел в коридор и в нерешительности остановился. Нужно было заставить себя вернуться в комнату, где лежал труп Игоря Шеста. За несколько часов, проведенных в душевой, я так толком и не решил, что же мне делать дальше.

Медленно дойдя до своей комнаты, я остановился перед дверью. На меня смотрел номер комнаты — «517». Ну, семнадцать, понятно, — сегодняшнее число. А пятерка? Пять дней осталось до 23-го. А может, ничего этого не было? Мне все приснилось?

Я открыл дверь и вошел внутрь. В лицо ударил немного подзабытый разлагающийся запах плоти, который отбросил окончательные сомнения по поводу того, что все это произошло со мной наяву. Но, странно, тела нигде видно не было! Может, он остался жив? Я испуганно стал озираться. Шеста по-прежнему нигде не было. Я обрадовался: да, проблема остается по-прежнему серьезной, но зато не надо никуда бежать, прятаться от милиции и… У меня пробежал холодок по спине. Я увидел Шеста — он лежал скрюченным в огромной луже крови сразу за моей кроватью. Через всю комнату тянулась кровавая полоса его внутренних органов и пищи, которую он выблевал еще при мне. Судя по всему, когда я выбежал из комнаты, он еще не умер и продолжал какое-то время лихорадочно двигаться. Все мои успокоительные мысли мгновенно улетучились. В комнате находился труп.

Стараясь не смотреть в его сторону, я открыл шкаф и стал искать чистую одежду. На соседний диван я вывалил джинсы, футболки и несколько свитеров. С джинсами все было понятно — у меня их только двое, из которых одни как раз на мне, а вторые, чистые, — на диване. Поковырявшись в свитерах, я выбрал вязаный, белого цвета. Вязаный — повязанный. Мерзкая мысль отбила желание надевать на себя этот свитер. Но и другие, похуже, мне надевать не захотелось. Я вернулся к шкафу. На меня одиноко смотрел черный костюм, в нем я хожу в кабинет к депутату С, а также за зарплатой. Надев белую рубашку и костюм и обувшись в туфли, я взглянул на себя в зеркало. На меня смотрело белое пятно в костюме, оставалось вставить линзы и собрать кое-какие вещи с собой.

Для начала я пересчитал деньги в кошельке: вместе с Алисиными выходило чуть более 800 гривен, на какое-то время должно хватить.

Я приблизился к трупу и поднял желтый блокнот — помимо старых кровавых пятен теперь на нем была еще и свежая кровь гулу Обухова (которого, впрочем, я по-прежнему называл Шестом).

Засунув блокнот в карман пиджака, я взял мобильный телефон, лежавший на моей кровати. На панели значилось семь непринятых вызовов, я посмотрел, от кого: шесть от мамы, а один опять все тот же загадочный номер 0504171250.

Я нажал кнопку вызова, вспомнив тут же, что предыдущий раз дозвониться по этому номеру не удалось. А потом начались неприятности. Но на этот раз вызов высветился на экране. Насчитав пять гудков, я решил отключить телефон, но вдруг в трубке раздался голос: «Лес-сков-в, с-сегодня в двен-надц-цать пят-тьдес-сят. А с-сейч-час-с убегай оттуда. Они-и при-ибли-ижаютс-ся», — и тут же раздались короткие гудки.

Страшный замогильный голос, отдаленно напоминающий манеру разговора Сони, прошипел мне странную и в то же время тревожную информацию.

Они приближаются? Кто они? Анилегна? Обухова? Соня? Я оглянулся на труп. Мне показалось, что он стал лежать чуть менее скрюченно. Так, вставить линзы и валить отсюда!

В это время мне показалось, что я услышал еле слышный шорох в коридоре. Я колебался лишь мгновение, а уже в следующую секунду запрыгнул в шкаф. Тут же я услышал, как очень тихо отворилась входная дверь комнаты и кто-то остановился на пороге. Я затаил дыхание, ни секунды не сомневаясь, что это пришли по мою душу.

Какое-то время вокруг стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь учащенным биением моего сердца. Мне казалось, что его стук было слышен даже на первом этаже.

Наконец тишина была прервана приглушенным ругательством:

— С-сука! Гаденыш! — В комнате послышались шаги и тяжелое дыхание. — Димочка, сыночек мой. Эта мразь убила мою сыночку! Димочка — у-у-у! — Я узнал голос Обуховой, это завывала она. Тут же в комнате послышалось шипение, и всхлипывающий голос Обуховой обратился к кому-то: — Его надо найти! Найти этого ублюдка и отомстить! За нашего Димочку-у-у-у. — Похоже, в моей комнате собралась вся семейка Обуховых. Но тут же я услышал новые крики Татьяны Александровны: — Соня, Сонечка! Он еще там. Он еще не ушел! Димочка еще там! — В голосе Обуховой послышались неподдельные нотки надежды. — Нам нужно тело, Сонечка! Соня, нам нужно тело прямо сейчас!

В ответ на ее возгласы шипение только усилилось. Соня почти не говорила членораздельно, а лишь беспрерывно шипела, напоминая потревоженную змею.

В этот момент моя рука нащупала что-то прохладное и продолговатое по форме. Я аккуратно провел рукой по нащупанному предмету и чуть не закричал. Моя рука сжимала чью-то ладонь. Я скосил глаза и увидел голову своего соседа-селюка. Глаза и рот у него были приоткрыты, это был толстячок Мыкола. Вот, значит, куда они подевались. То, что во втором шкафу труп Сэрожи, я уже не сомневался.

— Будь здесь, — от моей страшной находки меня оторвал голос Обуховой.

Опять послышались шаги по комнате, а затем в коридоре раздался стук в дверь. Похоже, Обухова стучала в дверь напротив, где жила мать-одиночка со своей юродивой дочерью лет одиннадцати. Боже, только не открывайте! Соседку напротив я терпеть не мог, она никогда не отвечала на мои «здравствуйте», а дочка ее и вправду была неполноценной, так же, как ее мать, никогда не здоровалась, разговаривала заторможено, весьма полновата, да к тому же и косоглазая. Но все это было сущей мелочью по сравнению с тем, что сейчас задумала Обухова.

Татьяна Александровна весьма настойчиво стучала в дверь, пока, наконец, не раздался истерический голос соседки, который я услышал даже в шкафу:

— Кому там робыты нэма що?

— Немедленно откройте дверь, вы в опасности! — голос Обуховой был решительный и одновременно ласковый.

Послышался скрежет открывающихся замков, и уже на весь коридор раздался голос соседки:

— Чотыре часа ночи, вы чого в дверь стучытэ?! У мэнэ дытына спыть!

— Милая моя, не стоит так нервничать. Вашему ребенку угрожает опасность. В общежитии началась эпидемия, — Обухова несла какую-то ахинею, но при этом смогла заставить себя слушать.

— Яка опасность? Яка эпидемия? — голос соседки стал взволнованным.

— Милая, посмотрите, что с мальчиком происходит из пятьсот семнадцатой, идите, идите за мной. — По голосу я понял, что Обухова завлекает соседку в комнату. — Да идите же, не бойтесь!

В коридоре раздалась возня и крик соседки:

— Що вы робытэ?! Видпустыть!

Наконец возня перенеслась в мою комнату, и тут же раздалось яростное шипение. На помощь Обуховой пришла Соня.

— Не задуши ее. Еще рано, — это уже Обухова обращалась к Соне.

Опять послышался шум борьбы и короткий визг соседки.

— Будешь кричать, убью твоего ребенка, — Обухова обращалась к соседке. — Ты сейчас прочитаешь стихотворение, и мы тебя отпустим. Ты все поняла?

— Хто вы таки?!

Крик тут же был подавлен, по крайней мере, я расслышал хрип и кашель соседки.

— Милая, я вижу, ты не понимаешь меня. У меня очень мало времени остается. Соня, держи ее.

Опять раздались шаги в коридоре, и через полминуты Обухова вошла тяжело дыша. В комнате тут же раздался визг и крик «Видпустыть дытыну!» — подавленный очередным удушающим объятьем Сони.

По скрежету кровати и тяжелому сопению я понял, что Обухова положила спящую девочку соседки на кровать.

— Милая, если не успокоишься, я ее задушу на твоих глазах. Прямо сейчас ты должна вслух прочитать стихотворение. И все. Потом я тебя отпущу. Ты меня поняла?

В ответ ничего не послышалось, и я догадался, что соседка, видимо, кивнула.

— Ложись вот сюда. Рядом с мальчиком на пол. Будешь лежа читать. Так. Выпей это.

— Що цэ?

— Я сказала, пей! Пей давай. Умница. Видишь, жива. Совсем не отрава. Так, милая. Теперь землицей с ситцевого платочка на тебя немножко посыплем. Вот тут и тут. Лежи, милая, лежи. Не бойся. Ничего страшного не происходит. Сейчас прочитаешь стишок и пойдешь спать с дочуркой. Так… — Обухова причитала каким-то маниакальным голосом, а соседка лишь всхлипывала, но была уже полностью подавлена и все выполняла безоговорочно.

Вдруг проснулась дочка соседки.

— Мама, ты дэ?

Тут же раздалось шипение Сони и мольба женщины:

— Тилькы ребенку ничого нэ робыть! Ради бога! Умоляю!

— Не бойся, милая, все будет хорошо. Читай стишок. Давай, милая. Начинай. Нет времени.

И я услышал слова, которые должен был произнести сам несколько часов назад:

Сегодня большой упадок,

Сегодня мой дух разбит.

Мое самолюбие смято,

Мой гений сегодня молчит.

Какая плохая погода,

Какая тугая печаль,

Нет мочи держаться за завтра.

Впускаю в себя я тебя.

Войди в меня, гула умерший,

Войди и живи за меня.

Пусть завтра настанет сегодня,

Сегодня во мне тишина.

После последних слов соседки я услышал сухой приказ Обуховой: «Давай», — и истошное сопение женщины — не было никаких сомнений: ее душили. Девочка плакала и все время звала маму. А я, как настоящий трус, сидел в шкафу, облокотившись о труп своего соседа, и не в силах был даже пошевельнуться. Оставалась единственная надежда на то, что всю эту гнусную сцену насилия услышит кто-то из соседей за стенами и как-то отреагирует.

Но случилось, как всегда, самое паскудное. У меня в кармане зазвонил чертов мобильный.

Возня в комнате на миг прекратилась. Даже девочка перестала плакать. Я ударом ноги распахнул дверь шкафа и выскочил на середину комнаты. Перед моими глазами предстала страшная картина. Возле кухонного стола на спине лежала задушенная соседка, а на ней — животом вниз — тело Шеста. У изголовья двух трупов присела Обухова, Соня стояла чуть поодаль, а девочка сидела на кровати задушенного соседа. И все они с явным изумлением смотрели на меня.

— Беги отсюда! — прокричал я так, что шаг назад сделала даже Соня.

Мой крик был адресован не Соне, а девочке. И тут же я сам кинулся из комнаты в коридор. Вслед я не услышал ни слова, ни крика, похоже, мое появление из шкафа оказалось самым настоящим шоком для Обуховых.

Пришел я в себя только в каком-то темном переулке. Из ниоткуда раздались слова «Агаты Кристи»: «Сегодня хуже, чем вчера…» Я не сразу сообразил, что это вызов на мобильном телефоне.

— Да.

— Витенька, далеко собрался?

Я брезгливо отшвырнул телефон в сторону. Это был голос Обуховой. Откуда она знает мой номер? Я нагнулся к телефону и… блядь, телефон был полностью разбит! Отлично, теперь я еще и без мобильного.

Я брел по ночному городу. Без куртки, без контактных линз, без мобильного телефона. И все время думал о девочке-толстушке, которую оставил в своей комнате наедине с двумя монстрами.

Глава 28

ЖЕЛТЫЙ БЛОКНОТ

17 апреля. Понедельник

«Безумные стихи являются проводниками между телом человека и гулу, который всегда пытается попасть в тело живого человека. Гулу — проклятая душа-призрак, не способная существовать вне биологического организма. Гулу погибает вне тела.

Появление гулу.

Гулу появляется на четвертые сутки в непохороненном теле и способен жить в своем родном теле до полного его разложения или до переселения в другой живой организм. Обязательным для появления гулу является частое соприкосновение тела умершего с живым телом матери или любящего его человека — сюзереном. В этот период необходимо проклясть душу умершего путем систематического чтения стиха-образователя. Стих-образователъ удерживает душу умершего в организме и способствует ее преобразованию в гулу. Однако с постепенным разложением тела умершего происходит и смерть гулу. Поэтому для оживления гулу необходимо его переселение в другой живой организм.

Переселение гулу.

Гулу может переселяться не ранее чем на третий день своего преобразования или на шестой день биологической смерти организма. Для длительного переселения гулу можно использовать только один организм-носитель, который изначально выбирается матерью или любящим умершего человеком — сюзереном. Основное условие выбора — будущий гулу еще при жизни должен знать выбранного сюзереном человека и питать к нему негативные чувства. Негативные эмоции (страх, ненависть, зависть, злоба) способствуют переселению гулу в новую оболочку. Организм-носитель способен содержать в себе гулу на протяжении 10-12 лет, после чего он изнашивается и начинает умирать. Вместе с ним умирает и гулу. Гулу может продлить свое существование путем переселения в более здоровый молодой организм подростка или даже ребенка. Тем не менее дальнейшие переселения гулу быстрее изнашивают новые организмы-носители и приводят к более быстрому их разложению и конечному распаду.

Гулу может переселяться и во временные организмы-носители, которые предназначены для продления существования гулу. Временные организмы-носители способны выдерживать присутствие гулу от нескольких недель до нескольких месяцев, в зависимости от силы и молодости организма-носителя. Во время присутствия во временном организме-носителе гулу необходимо искать способы переселения в основной организм-носитель. В случае преждевременной смерти основного организма-носителя гулу, не успевший в него переселиться, через некоторое время умирает.

Для переселения гулу необходимо:

1. Белый ситцевый платок.

2. Земля со свежей могилы умершего ребенка (до 10 лет).

3. Кровь (женщина) или сперма (мужчина) организма, в который собирается переселиться гулу.

4. 2 трупа мальчика + 2 трупа девочек — четырех компенсантов переселения гулу в основной организм-носитель. Убийство четырех детей необходимо совершить не менее чем за двадцать дней до переселения гулу в основной организм-носитель. Убийства детей совершает мать или любящий человек гулу — его сюзерен. В случае существования гулу во временном организме-носителе убийства детей может совершить сам гулу. Но в таком случае время существования гулу ограничивается несколькими десятками часов — не более 20. Если гулу не находит организма-носителя, он погибает.

5. Стих-оживление гулу.

6. Истинное имя организма-носителя.

7. Стих-созерцание.

Способы переселения гулу:

А. Основной. Применяется во время нахождения гулу в своем умершем организме при переселении в новый организм-носитель. Сюзерен гулу обездвиживает выбранное им тело-носитель и заставляет его владельца вслух прочесть стих-оживление с последующим называнием своего имени и просьбой войти в себя гулу. Во время переселения сюзерен извлекает у тела-носителя кровь (если это женщина) или сперму (мужчина) и смазывает ею губы двух тел гулу — его прошлого, уже умершего, и будущего — живого. На голову, плечи и живот тела-носителя сыпется четыре холмика земли с могилы умершего ребенка. После чего сюзерен удушает тело-носитель и соприкасает два трупа губами друг к другу. В это время сюзерену необходимо прочесть стих-созерцание, и гулу обретает свое новое тело.

Б. Последующий. Способ возможен к применению лишь в том случае, когда гулу уже обрел самостоятельность и находится во временном организме-носителе. Гулу сам, без помощи сюзерена, проводит обряд с будущим телом-носителем по той же схеме и в той же последовательности, что описаны в Основном способе».

— Повторить?

Я оторвался от чтения и, близоруко щурясь, посмотрел пьяными глазами на уставшего официанта.

— Конечно. И рыбки еще.

Вот уже несколько часов я сидел в каком-то злачном кабаке, работающем круглосуточно на Контрактовой площади, и наливался пивом. Здесь было тепло и пусто. Что, собственно, и не удивительно — в начале шестого утра даже алкаши не ходят по пивнушкам. И все это время я просматривал желтый блокнот, на который у меня наконец-то нашлось время. Сначала я пытался читать все подряд, но непонятный язык и такие же не менее непонятные формулы этому совершенно не способствовали. Но в самом конце блокнота я нашел то, что, собственно, и искал, — красивым понятным почерком (и, самое главное, на русском языке) было написано о гулу и способа, как ими становятся. Этот почерк я неоднократно уже встречал на открытках Алисы, а потому был уверен, что писала это Анилегна, скорее всего, для кого-то, например для Обуховой. Запись, скорее, напоминала некий методический материал или руководство по практическому применению. По крайней мере, все было описано настолько доходчивым и живым языком, что мне, даже после пятого бокала пива, все было ясно.

Официант поставил на грязный столик очередной бокал и блюдечко с рыбкой к нему, и я продолжил чтение.

«Есть три Безумных стихотворения, которые необходимо озвучить для оживления гулу: стих-образователь, стих-оживление и стих-созерцание. Первое из них является базовым — со времени смерти тела сюзерен произносит над ним стих-образователь в течение первых трех дней по четыре раза в сутки (один раз каждые шесть часов), а в последующие три дня — двенадцать раз в сутки (по разу каждые два часа). С четвертого дня тело умершего (губы, веки, плечи и живот) окропляются кровью четырех убитых детей, а лоб, плечи и живот посыпаются землей со свежей могилы похороненного ребенка. Окропление происходит дважды в сутки — утром и вечером. На шестые сутки душа умершего преобразуется в гулу.

Стих-оживление является согласием организма-носителя принять гулу в себя и произносится, соответственно, только будущим телом гулу. Стих-оживление может быть произнесен будущим телом гулу добровольно, по принуждению или способом обмана. В случае отказа произнести стих-оживление гулу не способен переселиться в новое тело-носитель.

Стих-созерцание предназначен для убийства души тела-носителя и произносится исключительно сюзереном гулу.

С попаданием гулу в тело-носитель происходит полное подчинение ему всей нервной системы организма. Однако гулу не способен охватить весь предыдущий мыслительный процесс занятого организма, и потому гулу присуща лишь память, которую он перенес из предыдущего тела».

Я оторвался от чтения. Вот почему и Шест, и Алиса не в состоянии были ответить на мои наводящие вопросы. Они попросту не могли знать жизни своих предыдущих хозяев. Я кисло улыбнулся. Словосочетание «предыдущих хозяев» вышло несколько циничным по отношению к моему погибшему лучшему другу и девушке, которую я успел полюбить.

Постепенно я охмелел до полной одури, содержание желтого блокнота уже не казалось скверным, а само чтение становилось даже интересным. Не менее интересным, чем мои размышления по поводу прочитанного. Значит, Обухов — гулу, который хочет в меня переселиться? И если я умру, он умрет тоже. Ха-ха. Димон всегда был неудачником. Сдох раньше меня, так теперь я его еще и после смерти обойду. Мое лицо расползлось в пропитанной пивом улыбке. Со стороны это, наверное, выглядело странно — молодой парень в костюме и белой рубашке глушит ранним утром дешевое пиво и сам себе улыбается. А как я его обойду? Моя улыбка немного сползла. Умру раньше него? Я совсем перестал улыбаться. Дурак ты, Лесков…

В зал вошла женщина и села за самый крайний столик лицом ко мне. Впрочем, из-за отсутствия контактных линз самого ее лица я не видел. Сплошное светлое пятно вместо лица. Я стал глупо улыбаться вошедшей. Я вдруг почувствовал жгучее желание с кем-то поболтать, и меня даже не остановило то, что она могла оказаться уродкой или старушкой. Плевать. Бывают моменты, когда хочется поговорить даже с собакой.

А женщина продолжала сидеть прямо на деревянной скамье и явно смотрела в мою сторону. И при этом совершенно не двигалась. Я стал искать взглядом официанта, решив угостить ее пивом. Как назло, чертов официант куда-то подевался. Может, уснул? Я еще раз улыбнулся девушке/женщине, на этот раз более открыто. Если бы она тоже была близорукой и, так же как я, осталась без контактных линз и очков, то все равно заметила бы мою улыбку. Но она продолжала сидеть неподвижно и смотреть в мою сторону.

— Аффициант! — я почти правильно проговорил слово, несколько дольше приличного протянув «ф».

Думаю, если тетка осмелилась зайти в такой кабак, как этот, то видела посетителей и похлеще. Однако официант не спешил появляться. Я отхлебнул из бокала кислого пива и еще раз улыбнулся девушке (я все же решил, пусть это будет девушка). Та по-прежнему сидела неподвижно. А почему она куртку не снимает? Я еще раз сделал глоток пива. Красную куртку. И еще один глоток пива, на этот раз уже без улыбки. И где этот сраный официант?! Девушка все так же смотрела в мою сторону, ничего не заказывая, не куря и по-прежнему совершенно не двигаясь. Я в очередной раз нагнулся к бокалу пива и, изо всех сил прищурившись, исподлобья глянул в ее сторону. На ней была не куртка! Девушка сидела в летнем красном платье! Я мигом протрезвел. Сомнений не было, в углу зала сидела та, кто приносит с собою беду. Моя рука закрыла желтый блокнот. Чтение на сегодня было окончено.

Глава 29

ЛЮБИТЕЛЬНИЦА СОБАК

17 апреля. Понедельник

— Сколько вы хотите за этот костюм?

— Четыре восемьсот.

— Это очень дорого. У меня есть только четыреста гривен.

— У вас есть пять тысяч гривен и еще двести долларов. Доллары тратить нельзя, а с пяти тысяч я дам вам сдачу сто шестьдесят гривен — и этот костюм ваш.

Костюм был шикарный, белого цвета, с золотистыми стразами на воротнике и манжетах. Он мне безумно понравился сразу же, как я только его увидел.

— Но как же я проживу месяц на сто шестьдесят гривен?

— А вам не надо будет жить целый месяц.

Я отдал деньги мужчине и купил костюм. Почему-то покупка происходила в моей комнате в общаге. Мужчина тут же ушел, оставив мне костюм и сдачу. А я стал думать, почему сдача составила 160 гривен, а не 200. Куда делись 40 гривен?

В коридоре запели дети: «Сорок дней, дин-дон, сорок дней, дин-дон. Мы счастливы сорок дней, дин-дон».

Я выглянул в коридор. Два маленьких мальчика и две девочки держались за руки и пели песенку про сорок дней. Увидев меня, они заулыбались и замахали мне рукой:

— Витенька, Витенька! Какой у тебя красивый белый костюм! Иди к нам. Сегодня сорок дней.

— Но у меня еще сто шестьдесят гривен осталось.

— Отдай их нам. Зачем тянуть? — детишки весело мне заулыбались.

Я полез в карман, чтобы отдать им деньги, и моя рука упала на стол.

Я проснулся от этого. И стал ошарашено щуриться по сторонам, соображая, где нахожусь. Передо мной, как из тумана, выплывали пустые столы и лавки — я был все в том же кабаке. Боже, я уснул прямо перед ней! Но, что самое удивительное, никакой женщины в красном платье нигде не было. Кругом вообще ни души не было. Может, она мне приснилась — как и этот дурацкий сон про костюм? Я взглянул на стол, и у меня сжалось сердце. На столе не было блокнота! Я посмотрел под стол, под лавку — там тоже его не оказалось. Она его украла?!

— Официант! — я практически протрезвел, в голове был неприятный бодун, а горло першило. Сколько я спал? Минуты три, не больше. — Официант!

— Что вы кричите? Я сейчас подойду.

— Официант! — его «сейчас» меня не устраивало.

Наконец, официант подошел ко мне (джинсы и рубашка в клеточку мало роднили парня с моим классическим представлением о том, как должен выглядеть настоящий официант).

— Что вы хотели?

— У меня на столе лежал желтый блокнот. Вы его не видели?

— Нет, не видел.

— Но вы видели то, что он у меня был?

— Да, вы, кажется, что-то читали.

— Я не «что-то» читал, а именно желтый блокнот. Вы его видели у меня?

— Да, кажется, видел. Он у вас пропал?

— А вы как думаете?! — Парень начинал выводить меня из себя. — Женщина давно ушла отсюда?

— Какая женщина?

— Женщина в красном платье! Или вы тут еще каких-то женщин видите?

— Никакой женщины я здесь сегодня не видел. Особенно в красном платье. С четырех утра вы здесь один были, — официант сделал полшага назад, видимо, почувствовав, что наш диалог мне не нравится.

— У нас с вами тут чудная картина получается. Значит, блокнот был. А вот в заведении, кроме меня, никого не было. Но блокнот все равно исчез. Я ничего не упустил?

Парень туповато смотрел в мою сторону.

— Может, еще пива?

— Какого, на хрен, пива?! Где мой блокнот?!

Официант по-прежнему продолжал туповато смотреть в мою сторону. Мгновенно взбеленившись, я так же мгновенно и остыл, поняв, что ничего путного от него не добьюсь.

Я вздохнул:

— Несите пиво.

Официант с таким же вздохом пошел выполнять заказ.

Я его окликнул:

— Не подскажете время?

— Начало девятого.

А ни хрена себе я поспал «минутки три»!

— Спасибо.

Не удивительно, что я успел уже протрезветь. Так, а блокнот, пожалуй, сперли. Хотя я успел прочесть почти все, только со стихами не успел разобраться. Я стал анализировать приснившийся сон. Белый костюм, 5000 гривен, 200 долларов, сдача 160 вместо 200. Что все это значит? И дети. Я напрягся. Во сне было четверо детей: две девочки и два мальчика. Именно столько необходимо убить детей, чтобы оживить гулу. По крайней мере, так было записано в блокноте. Дети пели песенку про сорок дней. Через девять и сорок дней проводят поминки по покойникам. Так. Что еще? Они меня звали к себе и просили отдать 160 гривен сразу. Что это может быть?

— Наше время заканчивается, — официант поставил на стол пол-литровый бокал пива. — Мы в девять закрываемся.

Точно! Время заканчивается. Мое время заканчивается! Сорок — это символ смерти, знак моей смерти. Из 5000 вычесть 1800, должно получится 200. Но мне дали только 160, 160 разделить на 40, получается 4. До моей смерти остается почему-то четыре дня, хотя до двадцать третьего еще целых шесть дней. Да, но без сегодняшнего дня — 6. А если 200 разделить на 40, то получается как раз пять. Значит, у меня один день хотят забрать. Дети же и вовсе предлагали отдать все деньги, то есть отнять все дни жизни сразу и не затягивать время.

Я залпом выпил полбокала и подозвал официанта.

— Сколько с меня?

Он удалился и вернулся со счетом. На желтой бумажке было выведено «63 грн.». Отлично. Отсчет пошел, 40+23=63. Я расплатился и направился к выходу.

Помимо чтения блокнота ничего путного за ночь я не сделал. Напротив, умудрился еще и сам блокнот просрать. Никакого плана действий у меня также до сих пор не было.

Я брел по узким улочкам старого города. Было сыро и чертовски холодно, редкие прохожие озирались на меня, как на полоумного. По такой холодине ходить в одном костюме, без плаща или куртки выглядело несколько странно. Все, что я надумал на этот момент, — найти первый попавшийся магазин «Оптика» и купить контактные линзы. Ходить, как в тумане, мне уже решительно надоело. Неприятностей на мою задницу без того хватало, чтобы еще присовокуплять к ним проблему перехода улиц и большую вероятность попасть под машину.

Вообще-то говоря, найти в Столице магазин по продаже контактных линз и очков не намного труднее, чем, скажем, киоск «Союзпечати», — и те и другие встречаются буквально повсеместно, вне зависимости от престижности района. Но, как назло, не в этот раз. Я щурился на каждую попадавшуюся мне витрину и вывеску магазина, но все было не то: «Канцтовары», «Куртки», «Телефоны», «Фотоуслуги» — что угодно, но только не то, что мне было нужно. Наконец, я стал спрашивать прохожих, где находится ближайший магазин оптики. Но и среди прохожих мне, как назло, попадались одни бараны, которые ничего не знали. Больше всего меня бесила манера некоторых персонажей остановиться, напустить на лоб морщины, делая при этом вид усиленного «думания», а затем выпалить: «Нет, не знаю».

В конце концов я решил сесть на метро и поехать на площадь Льва Толстого, где я точно знал расположение нужного мне магазина. Но и тут меня ждала неудача — теперь я уже не мог найти метро! Заблудиться, пусть и без контактных линз, но в городе, в котором я прожил почти десять лет, — это надо было умудриться! Я стал петлять по внутренним дворикам, многочисленным аркам и в результате попал в совершенно не знакомый мне сквер.

Впереди я разглядел темный силуэт женщины, выгуливающей собак. Еще из курса социальной психологии я помнил, что наибольшее доверие у женщин вызывает мужчина, гуляющий с собакой, — это его характеризует как человека с домом (не на вокзале же он живет с собакой?), независимого и семьянина. В чем именно проявляется «независимость» и почему именно «семьянин» (неужели холостяк не может выгуливать собаку?), я уже не помнил, но именно сейчас у меня в голове всплыл весь этот бред. Похоже, женщина с собаками вызывает у мужчин не меньшее доверие.

— Извините, пожалуйста! — я ускорил шаг и подошел к прохожей.

В лицо мне ударил противный запах псины и немытого человеческого тела. А подойдя к женщине вплотную, я увидел перед собой натуральную бомжиху с распухшим от постоянной пьянки красным лицом и копной слипшихся волос. Поверх непонятной одежды она была обмотана одеялом.

— Тебе понравились мои собачки? — красное пятно улыбнулось мне, и в ноздри ударил запах остатков несвежей пищи.

— И-извините, я обознался, — я попятился, но бомжиха оказалась настырной.

— Ты такой красивенький. Как мои лучшие собачки.

Это комплимент такой?

— Ладно, не буду вас задерживать, — я развернулся и быстро пошел прочь от этой вони.

— Недолго осталось, мой милый.

Я остановился. Мне это послышалось?

— Что вы сказали?

— Поиграй с моими собачками, мальчик.

— Вы сказали: «Недолго осталось, мой милый». Что вы имели в виду?

— Тебе нравятся мои собачки?

— Что вы имели в виду, сказав, что недолго мне осталось?

— Они не любят чужих, а ты им понравился. Дай на водку.

— Ну хорошо, поговорили, и хватит, — я решил, что передо мной очередная сумасшедшая, только уже с киевской пропиской (вернее, вовсе без прописки). — Всего хорошего.

— Уйдешь — умрешь. Угости женщину водкой.

Я остановился как вкопанный.

Подавив в себе желание послать эту тетку на хрен, я спросил:

— Чего вы от меня хочете?

— Не «хочете», а «хотите». Так будет правильно, мальчик мой.

Я просто обалдел. Дожился, бомжиха меня учит азам русского языка!

— Так значит, водки хотите?

Мы сидели на скамейке какого-то внутреннего дворика. Я купил бутылку водки, полкило докторской колбасы, батон и сладкую воду. Рядом со мной сидела бомжиха Тамара (как она мне представилась) и еще восемь собак. Редкие прохожие могли наблюдать просто ошеломляющую картину: молодой человек в костюме, белой рубашке, при галстуке в компании спившейся женщины и целой своры собак на скамейке во дворике пьет водку из пластикового стаканчика. Поначалу меня радовало только одно — отсутствие контактных линз не позволяло наблюдать изумленные взгляды прохожих. А после очередной стопки водки меня вдруг потянуло на откровенность.

— Вы знаете, Тамара, все началось в автобусе. Я ехал в сраном автобусе в этот сраный город, и он остановился.

— Город?

— Да автобус остановился. Какому-то придурку стало плохо, вот автобус и стал. Ну, мало ли, стал и стал. На то они и автобусы, чтобы останавливаться… — меня развезло по полной. Я чувствовал в себе потребность высказаться, но нес какую-то тупую ахинею. — А потом я и говорю: «Извините, я ошибся номером». Понимаешь, Тамара? Ну могут же люди номерами ошибаться?

—  А собачки мои хороши.

— Да к черту собачек. Я ведь недорассказал. Приехал я в общагу…

— Они беду чуют. Видишь, как молчат.

— Тамара, мы будем сейчас о собаках говорить?

— Головки поджали и лапками глазки закрывают. Беда рядом, вот и чуют.

Я плюнул под ноги и разлил очередную порцию водки, которая, к слову, уже заканчивалась.

Поняв, что мой рассказ Тамаре до одного места, я сменил тему:

— А откуда вы теорией русской словесности владеете, Тамара?

— Водочки побольше наливай. А дочурка моя, царство ей небесное, учительницей была. А я при ней.

— Что значит «при ней»?

— При ней, мой мальчик. Эк тебя собачки мои сторонятся, ты посмотри только. Верно, беду чуют.

— Да сдались вам эти собаки!

Хотя я даже без контактных линз стал замечать, что собаки действительно стали вести себя как-то странно. До этого они сидели вокруг нас, теперь же сбились в плотную стаю и низко наклонили головы. Некоторые стали тихо поскуливать.

— Беда вокруг тебя и в тебя попасть желает. Мало тебе осталось. Сегодня, может, спасешься.

Собаки стали подвывать еще громче.

— От чего спасусь?

— Налей еще водочки. Ситцем обмотайся вокруг ног. Ножки стоят на мертвой землице, а ты сберегай себя круглым ситцем. И не впустишь зло внутрь.

Мне труднее стало понимать Тамару.

— Каким ситцем, вокруг каких ног?

— Ниточками ситцевыми али платочками вокруг себя обматывай, когда на землице мертвой стоишь или с людьми плохими говоришь. Не войдут так в тебя.

Собаки стали трусливо лаять в сторону арки.

— Водочку оставь Тамаре, а сам уходи. Собачки неладное почуяли.

Но меня не надо было уговаривать. Я похлеще дворового пса почувствовал, что приближается что-то зловещее.

— Пока, Тамара! Спасибо за совет!

Я побежал в глубь дворика, в противоположном от арки направлении. Краем глаза я уловил, что Тамара отставила свой стаканчик в сторону и принялась допивать водку прямо из горла.

— Ситцем вокруг себя! Ты понравился собачкам! — пьяным голосом прокричала на весь двор бомжиха мне вслед.

Я забежал за стену дома и тут же услышал дикий визг собак и крики Тамары: «Пошло вон отсюда!» Я не стал дожидаться развязки, перебежал дорогу и, проскочив два внутренних дворика, выбежал на параллельную улицу, которую тут же узнал. Она вела прямо к метро «Контрактовая площадь».

Через сорок минут я сидел с контактными линзами в аптеке. Мир вокруг стал как-то грязнее и злее. Было уже начало двенадцатого. Нужно было спешить на Замковую гору. Я посмотрел на настенные часы в аптеке, и у меня перехватило дыхание — часы показывали 23.17.

— У вас на часах двадцать три семнадцать, — обратился я к молоденькой продавщице.

— Не может быть. Ах да, странно. Наверное, этой ночью остановились.

— А сколько сейчас времени?

— Одиннадцать двадцать три. Ровно, — улыбнулась мне продавщица.

— Хорошее время, — я тоже улыбнулся ей в ответ кислой улыбкой. — Не подскажете, где можно купить ситцевый платок?

Глава 30

НА ЗАМКОВОЙ ГОРЕ

17 апреля. Понедельник

Наверное, у каждого есть свои любимые места. Особенно это касается жителей больших городов, где нет возможности уединиться и хотя бы иногда не видеть серых и вечно озабоченных физиономий своих сограждан. У меня тоже есть такое место — Замковая гора. Она находится практически в самом центре города и не застроена до сих пор лишь потому, что на ней расположено старое заброшенное кладбище. Здесь я два года подряд праздновал свой день рождения, не одна девушка побывала со мной в кустах на этой горе, а уж случаев, когда я сидел здесь с бутылкой пива над обрывом и мечтал о лучшей жизни, просто не сосчитать.

Теперь я поднимался по старой кирпичной лестнице на гору в направлении заброшенного и обгаженного малолетними сатанистами склепа. На гору был и второй путь — относительно новая лестница специально для туристов, но я хотел подойти к склепу именно с другой, более глухой стороны горы. Вокруг меня нарастала пока еще лысая чащоба деревьев, между которыми периодически проглядывали неровно стоящие металлические кресты. Слева вверху я увидел черный силуэт склепа, рядом с ним никого не было. Я стал двигаться еще тише, моя спина сама по себе согнулась, со стороны я скорее напоминал потерявшегося партизана, чем человека, идущего на встречу. Само месторасположение склепа, в лесу, а это как раз середина горы, мне нравилась меньше всего. И даже не потому, что именно здесь собирался весь сброд (хотя, из-за этого тоже), а потому, что здесь я действительно начинал ощущать, что нахожусь на кладбище. Последнее захоронение (по крайней мере, судя по надписи, что я видел на одном из крестов) датировалось осенью 1942 года, то есть временем фашистской оккупации. (Кстати, хоронили здесь, как ни странно, именно состоятельных евреев.) А потому сама гора скорее напоминала тихий лес, чем кладбище. Но только не место вокруг склепа. Именно здесь было наибольшее количество крестов, и, что самое странное, я всегда отмечал, что здесь совсем не слышно птиц. Как и сейчас.

Солнце закрыла огромная синяя туча, кругом сразу стало пасмурно и противно. Наконец лестница закончилась, и я ступил на тропинку, которая представляла из себя скользкое болотное месиво. За моей спиной, метрах в двухстах, находился склеп, а впереди — мой любимый овраг и моя тайная поляна. Но идти предстояло не к оврагу.

А как моя мама? Мне в который раз стало паскудно за свое поведение. В последний наш ночной разговор она спасла мне жизнь и теперь, наверное, безумно волнуется за меня. Наверняка пытается в истерике дозвониться до меня, а я… Я всю ночь и утро пьянствовал, читал какие-то блокноты, искал контактные линзы, делал все что угодно, только не нашел минутки, чтобы найти почту и позвонить маме. У меня возникло жгучее желание бросить все сейчас же к черту и побежать вниз с горы, найти телефон и прокричать маме, как я ее люблю и как мне плохо без нее. Самый любимый, самый хороший человек на земле сейчас страдает из-за меня, а я здесь непонятно что делаю. Я ускорил шаг и выпрямился. Мне теперь плевать стало, кого я здесь собирался встретить, теперь я спешил к ближайшему телефону позвонить маме.

Я ее увидел не сразу. Мне показалось, что что-то сразу изменилось, но я не мог понять, что именно. Тропинка вела прямо к ней, а она… Она висела в пяти метрах от меня. Маленькая девочка, лет десяти, в белом летнем сарафане и с одной босоножкой на ноге. Вторая лежала рядом, прямо под моими ногами. Руки и ноги повешенной болтались вдоль тела, которое тихонько раскачивалось от небольшого ветра. Боже, какая маленькая! Я стоял в пяти метрах от нее не в силах отвести взгляд от ее белого лица. Шейку девочки плотно сжимала черная бечевка, все время казалось, что она сожмется еще плотнее и тогда ее маленькое тело упадет на землю. Без головы. Прямо мне под ноги. Я сделал два шага назад.

— Страш-шно? — за моей спиной, прямо над ухом раздалось еле слышное шипение.

— Да, — я стал медленно поворачиваться.

— Не обора-ачивайс-ся, будет еще страш-шне-е.

Я как-то сразу согласился с этим доводом и остался стоять на месте.

— К-кто вы?

— Гу-улу…

— И ч-что вам надо? — я как-то сам по себе стал заикаться, чего ранее за собой не замечал даже в самых критических ситуациях.

— Я хо-очу-у уйти-и.

Так уходи.

— И что вам мешает? — я вспомнил, что эти мрази подменяют слово «смерть» «уходом».

— Мне ну-уж-жен муж-жчина…

Я кашлянул.

— В каком смысле — мужчина?

— В смысле омовения, Ви-итенька — я почувствовал ее сопение возле самого уха, вероятно, она еще приблизилась.

Я потянулся к поясу брюк и отцепил прищепку. С легким, приятным уху шорохом мне под ноги упали три ситцевых платка, которые были обвязаны вокруг моей талии. За спиной я услышал яростное шипение, которое, впрочем, чуть удалилось от моего уха. Только теперь я решил повернуться. И тут же об этом пожалел.

На меня смотрело нечто: старушке было лет двести, таких старых людей я еще никогда не видел. Все ее лицо состояло из вековых морщин, сквозь которые проглядывали два маленьких, как у свиньи, злобных глаза. Но больше всего меня поразили ее руки. Казалось, что нерадивый фотограф через фотошоп приклеил ей эти руки от другого человека. Они были практически без морщин, как у вполне молодой женщины, а пальцы… Пальцы на этих руках были необычно длинными, с весьма ухоженными ногтями. Старушка была одета во все черное, как будто только что из монастыря. И тем не менее она не казалась обычной старушкой. Поражали даже не ее руки, которые никак не сочетались с уродливым лицом. Меня поразила ее осанка! Она совершенно не горбилась, а стояла полностью выпрямленная! Даже я сутулился гораздо больше.

— Не поворач-чи-ивайс-ся! — она зашипела еще громче, хотя взгляд ее был прикован не ко мне, а к ситцевым платкам у моих ног.

Я нагнулся и аккуратно поправил платки, образовав вокруг себя правильный круг, как советовала мне бомжиха Тамара.

— Вы-ыки-инь их! — гулу указала своим длиннющим указательным пальцем на платки.

На это я ничего не ответил, лишь продолжил дальше рассматривать ее уродливое лицо.

Если бы не лицо. Она ведь совсем не старушка.

— Кто эта девочка? — я указал рукой себе за спину.

— Она уж-же-е мертва-а…

Что ты такое говоришь?

— Кто она?

— Она назвала-ась Светой.

— Ты ее убила?

Но теперь уже старушка ничего мне не ответила. Молчание затягивалось, а у меня стали уставать ноги. Непонятно откуда взявшаяся бомжиха Тамара рассказала мне, как не впустить в себя «плохих людей», но не сказала, что делать, если они никуда не уходят, а стоят рядом и чего-то ждут.

Наконец я решился еще на один вопрос:

— Как убить гулу?

Морщины на лице старушки медленно поползли в разные стороны. Я догадался, что она улыбается.

— Маленький мальчик и же-енщина-а. Или маленькая де-евочка и му-ужчина. Оба должны уйти. Тогда гулу уйде-ет.

У меня стали влажными лопатки, белая рубашка прилипла к спине. Я понял, что в сегодняшнем обряде омовения роль «мужчины» отводилась мне. Я еще раз под злобное шипение поправил ситцевые платки у своих ног, проследив, чтобы узелки не развязались. Самое дурацкое было то, что я совершенно не знал, что мне теперь делать дальше. За моей спиной болтался труп маленькой девочки, передо мной находилось вообще не понятно что, а сам я стоял в круге из ситцевых платков.

Все небо затянуло сплошной темно-синей тучей. Ветер еще больше усилился, полил дождь. Сначала маленькими капельками, а затем, набирая силу, обрушился ливень. Вокруг меня образовалось настоящее болото. А я стоял на месте, боясь выйти из ситцевого круга.

— Как вас зовут?! — почти прокричал я.

На горизонте сначала сверкнула молния, и лишь потом раздался гром. Старушка стояла неподвижно и пристально смотрела в мое лицо. Мой вопрос она оставила без ответа. Казалось, что она спит стоя с открытыми глазами.

— Как вас зовут?!! — прокричал я еще громче, но так и не добился ответа.

Мой костюм набух от воды, апрельский дождь был не по-весеннему холодным, мне опять захотелось к маме. Наконец, я не выдержал и сделал один шаг за круг из ситцевых платков. Мгновения мне хватило, чтобы осознать: этого не делать ни в коем случае. Старушка в доли секунды оказалась возле меня, а ее длиннющие пальцы потянулись к моей высунувшейся ноге. Если бы я замешкался хотя бы на секунду, она бы вытащила меня из ситцевого круга. Я успел поставить ногу обратно. Стояние продолжилось.

Казалось, что прошло уже несколько часов. Три или пять, мне трудно было определить. Дождь давно закончился, на горе вовсю весело светило солнце. Даже лес как будто враз стал зеленее. И даже воздух дурманил своим запахом и свежестью. Но мне было хреново. Прямо передо мною застыла гулу и ждала, когда я обессилею и не смогу стоять в небольшом ситцевом круге. За все это время стояния я уже миллион раз пожалел, что купил сегодня утром только три ситцевых платка. Круг оказался настолько маленьким, что я в нем не мог не только сделать шаг в сторону, но и просто пошевелиться, постоянно боясь, что часть моей ноги может выйти из него. А в том, как стремительно оживала старушка, я уже смог убедиться. Мне ужасно хотелось пить.

— А почему вы решили уйти? — голос у меня был сиплый, и я особо не рассчитывал получить ответ — спросил, скорее, чтобы совсем не свихнуться.

— Одино-очество-о… — ее шипение вывело меня из полукоматозного состояния.

— Одиночество? Ну и что? Я вот тоже одинокий. И никуда уходить не собираюсь. Напротив, стою тут в кругу, жду непонятно чего.

— Ты жи-ив еще…

Да уж. Тут не поспоришь. Особенно со словом «еще».

— Когда я уйду-у, одино-очество-о тоже-е уйде-ет…

Мы вновь погрузились в молчание. И все же эта старушка меня пугала меньше предыдущих гулу. По крайней мере, она не собиралась завладеть моим телом, как это пытался сделать тот же Обухов. Ага, она просто хочет меня убить.

Неожиданно у меня возник вопрос:

— А почему вы именно меня решили убить? Позвонили мне ночью (откуда она знает мой телефон?) и предупредили, что меня ждет опасность. Лишь для того, чтобы убить меня здесь?

— Ты-ы обрече-он, Ви-итя. Ан все равно до-обье-отс-ся своего. Я хо-очу ей навреди-ить. Перед уходом.

— Ан? Что еще за Ан?

— Она-а называ-ает себя Анилегной, ма-аленькая дуро-очка.

Приятно было услышать, что, кроме меня, еще кто-то не любит Анилегну, но на этом все «приятности» и заканчивались. Несколько умиляло словосочетание «маленькая дурочка» по отношению к гулу, которая родилась еще в позапрошлом веке.

— А как вы познакомились с Анилегной?

— Она моя сестра.

— Сестра? — сказать, что я остолбенел, было бы неправильно, я и так стоял как столб. Но увидеть перед собой сестру Анилегны… Да и какая, на хрен, сестра?! С ее рассказа, две ее сестры были изнасилованы, затем задушены руками собственной матери и сожжены в избе. Причем без малого почти сто лет назад!

— Живучие, я смотрю, вы, детки Дажа.

Я отметил, как злобно сверкнули глаза гулу. Видимо, задел ее я серьезно.

— Ты сто-олько не про-оживе-ешь…

— Ничего страшного, мне еще лет сорок с головой хватит. Так вас, значит, перед смертью изнасиловали? — От моего вопроса старческое лицо гулу исказила еще большая ярость. Но я уже не мог остановиться. — Вас сколько насиловали, все тридцать ребят Бердыева? Или часть на других сестренок пошла? Ах да, еще ведь и вашу мамашу по кругу пустили. Я вот все хотел спросить, презервативов в начале прошлого века еще не было?

Старушка стала шипеть, как настоящая змея, при этом ее тело раскачивалось взад и вперед, напоминая покачивания кобры. Если у гулу есть самолюбие, тогда я его уже растоптал.

Но меня продолжало нести:

— Вы тогда были еще девочкой? Запомнили первого из своих мужчин? Говорят, первый должен быть по любви. Вы его успели полюбить? Нет? Ну ничего, вы еще молодо выглядите, встретите свою люб…

Вдруг совсем рядом раздался истошный женский крик. Я запнулся на полуслове и оглянулся. На тропинке стояла девушка — она смотрела на повешенную и кричала. Не успел я выкрикнуть: «Не идите сюда!» — как тут же из-за спины девушки выбежал парень с огромным суком и ринулся прямо на меня. Я продолжал стоять в полуобороте к нему, боясь выйти из ситцевого круга, и с ужасом наблюдал, как ко мне приближается яростное лицо нападавшего. Мои руки автоматически прикрыли голову, и первый удар палкой пришелся как раз по ним. Я смог удержать равновесие, но тут же получил второй удар, уже по спине. После второго удара я плюхнулся лицом прямо в грязную лужицу возле тропинки, а парень, продолжая что-то орать, стал бить меня уже ногами. Но вместо того чтобы как-то защищаться, я пытался делать лишь одно — не высунуть ног из ситцевого круга. В голове у меня пронеслись слова Тамары: «Ситцем обмотайся вокруг ног. Ножки стоят на мертвой землице, а ты сберегай себя круглым ситцем. И не впустишь зло внутрь».

Неожиданно удары по моему телу прекратились, а над головой послышалось какое-то сдавленное хрипение и возня. Я поднял глаза. На шее парня сплелись длинные пальцы гулу, они его стремительно душили — и вот уже парень осел на колени рядом со мной.

Я встретился глазами с гулу, сейчас решался вопрос, кому стать вторым «мужчиной», — я или этот парень присоединится к висящей девочке. Я увидел, что гулу стала осторожно расслаблять пальцы на шее своей жертвы, обида на меня была все еще чудовищна, и потому мне было понятно ее желание убить именно меня. Я еще раз посмотрел в глаза гулу и медленно перевел ее взгляд на кончики своих ног. Они по-прежнему оставались в ситцевом круге. Это сохранило мне жизнь, но забрало ее у другого человека.

Пальцы гулу окончательно сжались на шее несчастного парня, который сломя голову минутой раньше бежал спасать свою девушку. Что-то мерзко хрустнуло, и голова несчастного неестественно обвисла. Впервые на моих глазах убили человека! Я медленно поднялся на ноги. Гулу продолжала лежать сверху на мертвом парне, ее руки все еще сжимали его шею, но смотрела она только на меня.

— Тебе оч-чень повезло сего-одня, Ви-итя…

Я ничего не ответил, быстро поднял связку платков и, как пьяный, побрел прочь от этого ужасного места.

— Но твое-е наказание-е впе-ереди-и, Леско-ов…

Я ускорил шаг, мне стало невыносимо мерзко слушать это чудовище. Глаза наполнились слезами, я сегодня, как и прошлой ночью, мог пожертвовать собой, чтобы спасти человека. Но я не сделал этого. Потому что я трус. Трус!

Прямо передо мной на тропинке стояла девушка. Боже, она все это видела! Видела, как у нее на глазах убили ее парня! Девушка бросилась от меня прочь.

Неожиданно для себя я ринулся за ней:

— Постойте! Не убегайте! Не бойтесь меня!

Я наткнулся на невысокую металлическую ограду в кустах и упал. Ногу пронзила острая боль, я порезал голень и порвал брюки. С трудом поднявшись, я продолжал бежать за девушкой. Нога стала болеть все сильнее, я поскользнулся на мокрой тропинке и упал опять, на этот раз больно стукнувшись затылком о торчащий из-под земли корень дерева. Все мое тело безумно ныло и болело, на душе было паскудно. Я заставил себя опять подняться и побежал за девушкой. Если бы я сейчас прекратил погоню, не знаю, нашел бы я в себе силы бежать еще хоть куда-то. Догнать эту девушку — единственная цель, которая еще двигала мною.

— Да стой ты, дура! Не бойся меня! — видя, что она продолжает бежать по тропинке, я срезал угол и побежал ей наперерез. Перепрыгнув еще через одну могилу, я, наконец, выбежал прямо перед ней и схватил ее за рукав, но, не удержав равновесия, покатился с девушкой с тропинки в небольшой яр. Очутившись внизу, девушка вскочила на ноги и попыталась опять от меня удрать, на этот раз мне пришлось дернуть ее за ногу и опять повалить.

Лежа на спине, она громко плакала и все время повторяла:

— Только не убивайте.

Лишь сейчас я смог более или менее нормально разглядеть ее, она оказалась очень красивой, даже несмотря на зареванное лицо. Обычно такие девушки ходят по столичным кафе и ресторанам, а не по заброшенным кладбищам.

— Не бойтесь меня, я ничего вам не сделаю.

— Не убивайте меня, пожалуйста! Я ничего не скажу! Пожалуйста! Не убивайте!

— Я же вам говорю, я ничего с вами не…

В этот момент сук, на который я опирался, обломился, и я, потеряв опору, упал лицом прямо на грудь девушки.

— Мама! Нет! Не надо! — ее крик заполнил весь лес, и, не придумав ничего лучшего, я дал ей хлесткую пощечину.

— Заткнись немедленно!

Девушка тут же замолчала.

Картина получалась идиотской. Зачем я за ней гнался?

Девушка лежала на мокрой земле и смотрела на меня с диким испугом. Вместо того чтобы ее успокоить, я напугал ее до смерти. Только что на ее глазах убили ее парня, а теперь она лежит в лесу на земле и думает… Думает, что я ее сейчас изнасилую и тоже убью.

— А знаешь что? Иди к черту, дура безмозглая!

Я поднялся и пошел прочь от девушки. Та, вся в грязи и слезах, осталась неподвижно лежать на холодной земле в лесу. А я брел к почте. Мама ждет моего звонка.

Глава 31

РАЗГОВОР С БЕСПЕЧНОЙ ОБЕЗЬЯНКОЙ

17 апреля. Понедельник

Я из лесу вышел. Я из лесу вышел. Мороза не было. Просто был дурдом. Такого оборванца в костюме Столица еще никогда не видела. Я опять оказался на уже осточертевшей мне Контрактовой площади. Несмотря на понедельник, кругом было полно народу. Люди возвращались с работы и учебы, останавливались возле киосков, пили пиво, встречались возле памятников, улыбались и хамили друг другу… В общем, жили своей размеренной, иногда скучной, но все же жизнью. Именно жизнью, а не как я — выживанием.

— Добрый день. Покажите ваши документы, — передо мной как из-под земли появились два милиционера.

Впрочем, меня это нисколько не удивило. Мой внешний вид привлекал внимание абсолютно всех прохожих. Я устало полез во внутренний карман и протянул сержанту промокшее удостоверение помощника народного депутата С. Даже в этом состоянии я не преминул с удовольствием отметить, как изменилась физиономия мусора. Он сразу стал как-то выше и стройнее, еще раз взглянул меня, на удостоверение, опять на меня и, наконец, выпалил:

— А как зовут депутата С.?

— Петр Николаевич. Там вообще-то написано, если вы читать умеете.

Сержант начал тупо моргать.

— С вами все в порядке?

— А вы как думаете?! — Меня этот балбес стал выводить из себя. — Если бы со мной было все в порядке, вы бы у меня спрашивали документы?

Два вопроса подряд для украинского милиционера уже перебор. Сержант стал озираться на своего, видимо, такого же тупого напарника и натужно соображать, что ему сказать дальше.

— Может, стоит вызвать…

Ага, милицию, идиот, вызови.

— Не стоит никого вызывать. Благодарю за помощь, — я забрал удостоверение и быстрым шагом побрел в переулок к почтовому отделению.

Людей становилось, к моей радости, все меньше, по правде, их изумленные взгляды стали меня порядком раздражать.

Зайдя на почту, находящуюся на первом этаже жилого дома, я отдал кассиру 10 гривен и заказал кабинку для переговоров. Первым делом я набрал домашний номер мамы в Г.: 80433429822, — но трубку никто не взял. Я автоматически проанализировал цифры маминого домашнего (странно, что я этого еще раньше не сделал). С облегчением отметив, что числа 23 нигде нет, я начал набирать номер ее мобильного, но тут же вернулся к предыдущему номеру. Так. Первые пять цифр можно отбросить. Восьмерка — это межгород, остальные — код Г. Получается, городской номер состоит из пяти цифр — 29822. И если… Сука! Если сложить их по порядку: 2+9+8+2+2, — то получится как раз 23!

Впрочем, на этот раз у меня не наворачивались слезы на глаза, не выпадала трубка из рук. Похоже, еще немного, и если я хотя бы раз в полчаса не встречу где-то число 23, то буду себя чувствовать неуютно. Я стал набирать мамин мобильный. 8067, спокойно, это только оператор, он у многих одинаковый… 4262531. Женский голос сообщил, что абонент находится вне зоны доступа. Я вернулся к цифрам маминого мобильного номера. К моему удивлению, сумма цифр опять получилась 23. Но чтобы окончательно добить настроение, мой внутренний параноик продолжил свою депрессивную нумерологию. 4 — число детей, которых необходимых умертвить, чтобы гулу ожил; 2 — число людей, которых необходимых умертвить, чтобы гулу умер; 6 — число дней до Пасхи. Последние четыре цифры я почему-то рассмотрел попарно. Получилось следующее; 25 — мой возраст. А 31… Я долго не мог никуда впихнуть число 31. Оно никуда не вписывалось. Еще неделю назад я бы с радостью и облегчением плюнул бы на это, но только не теперь.

Мои раздумья прервала толстая тетка, постучавшая в кабинку:

— Извините, вы разговариваете?

— А вы что, не видите?

— Я как раз вижу, что вы не разговариваете. Здесь люди в очереди стоят, им тоже надо позвонить.

Я посмотрел в сторону кассы. «Людьми» оказались два человека: какой-то мужик с усами и дипломатом в руке, а также женщина явно пенсионного возраста, одетая в черную юбку и безобразного вида бордовый пиджак. Что самое удивительное, по периметру всего зала было полно свободных кабинок.

— А ваши люди с других кабинок позвонить никак не могут?

— У нас включены только две кабинки.

Так включи, гадина, остальные!

— Понятно. Это все меняет. Я постараюсь побыстрее.

— Постарайтесь. А то такое впечатление, будто вы здесь своего дня рождения решили дождаться, — и толстуха пошла обратно за свою перегородку у кассы.

Да катись ты в жопу, сука целлюлитная! День рождения… Стоп. День рождения. Если 25 — это мой возраст, тогда 31… 31 — это перевернутое 13, а именно тринадцатого я и родился! Пожалуй, это уже было перебором. Если я так и дальше буду притягивать цифры за уши непонятно к чему, то мне грозит дурка.

Я еще три раза попытался дозвониться маме на мобильный и городской, но все попытки оказались безуспешными. Наконец, выйдя из кабинки и забрав свою десятку обратно, я очутился на улице.

Небо опять затянуло, стало холодней. Намечался дождь. Я стоял на крыльце почты и не знал, что теперь делать дальше. В общагу возвращаться нельзя. Там непонятно что. До мамы так и не дозвонился. На работу… Я улыбнулся. Впервые чуть ли не за неделю вспомнилось, что я еще работаю. На работу, впрочем, тоже идти нельзя. Если меня ищет милиция, то там она появится в первую очередь. Самое досадное, что я разбил свой мобильный, в котором было куча контактных телефонов людей, у кого можно было бы переночевать или просто встретиться и поговорить. А я, как назло, знал наизусть только два телефона. И по каждому только что уже безрезультатно позвонил.

Поднялся ветер. В мокрой одежде стало еще холодней. Наконец, я надумал. Купив в переходе у бабушки три булочки с мясом, я направился на ночь в компьютерный клуб «Орки». По крайней мере, там тепло, можно получить информацию, чего-то горячего перекусить, а на худой конец — поспать сидя. Меня стало знобить. Похоже, я простыл.

Несмотря на понедельник, в «Орках» было полно народу. В основном малолетки 12-16 лет. Сам компьютерный клуб находился в подвале жилого дома и делился на три зала, в зависимости от скорости связи и, соответственно, цен за час пользования Интернетом. Я сел в самом большом, втором зале, заплатив за ночь 14 гривен и выбрав угловой компьютер в конце зала. Администратор мне сказала, что именно у этого компьютера барахлит мышь, но мне это было не столь важно. Я хотел уединиться и, по возможности, немного поспать.

Взяв две бутылки пива и чипсы, я включил компьютер и первым делом прошелся по новостным сайтам. Что творилось в мире и стране за последнюю неделю, я совсем не знал. Что удивительно — ничего толком и не произошло. Президент, бесхребетный чмырь, до сих пор не определился, кого назначить премьером, в Индии затонул паром, а в России готовятся к саммиту «большой восьмерки». Отхлебнув пива, я зашел на информационно-криминальный сайт Столицы www.magnolia-tv.com. Пропустив зарисовки о незаконных застройках, я нажал рубрику «Криминал, терроризм» и стал читать новостную ленту. «Задержаны несовершеннолетние, положившие дерево на железную дорогу». «51-летний львовянин развратил 4-летнюю падчерицу». «Две девочки убили подружку, чтобы узнать, что чувствует убийца». Ничего о происшествии в общежитии не было сказано. Я вздохнул с облегчением и махом выпил полбутылки пива. Итак, прошли почти сутки со времени кошмара в комнате общежития. Может, все само собой утряслось? Тут же я назвал себя откровенным бараном. Что, на хрен, само собой утряслось? Ну ладно, Шест, может, и остался каким-то невероятным образом жив, я ведь не проверял, дышит он или нет. И Обухова там причитала что-то насчет того, что «еще есть время». Хотя я ведь сам видел все те внутренности, которые он вываливал из себя! Потом — соседка с дочерью. Я только слышал, как ее душили, а затем, видел как она лежала, не двигаясь. Это вовсе не значит, что ее убили. Ладно. Дальше. Ее дочка. Когда я оттуда удирал, она вроде бы оставалась живой. Здесь единственное, на что можно надеяться, — так это на сострадание со стороны этих отморозков. Но как быть с моими соседями? Да, второго — Сэрожу — я не видел. Но Мыкола лежал трупом рядом со мной в шкафу! Я допил бутылку и начал вторую. А то, что никто ничего еще не знает (и это подтверждает моя сегодняшняя встреча с ментами, будь я в розыске, они бы задержали меня, я ведь показал им удостоверение со своей фамилией), так это лишь потому, что совершенно не обязательно, что Обуховы, уйдя из комнаты, оставили все нараспашку. Им важнее найти меня раньше, чем это сделает милиция.

Я заметил, что непонятно как очутился на незнакомом порносайте. По крайней мере, есть и хорошая новость: пока что я не в розыске. Я кликнул раздел «Групповуха». Значит, что, ехать в Г. и держать совет с мамой? На экране появилась мигающая надпись «Жми сюда». Я нажал. И все же нужно было еще раз дозвониться до мамы. На меня смотрел маленький фотоквадратик, внизу мигала надпись «Увеличить». Я нажал, и фотография раздвинулась на весь экран. От неожиданности я отпрянул от монитора. На меня смотрела Она! Сомнений не было, это была та самая девушка в красном платье. Черная челка закрывала ее глаза, но я знал, что там были пустые глазницы. Я инстинктивно нажал мышкой на крестик, чтобы закрыть окно, но рука дернулась, и я еще раз нажал на фото, — оно тут же увеличилось в два раза. Теперь во весь экран на меня смотрело ее лицо. Именно смотрело, пусть и через закрытые челкой глазницы, но я чувствовал, что оно меня видит. Я нажал еще раз на крестик, но фотография не исчезла, а вместо этого внизу появилась надпись «Я ЖДУ ТЕБЯ». Я стал истерически нажимать мышкой на крестик «Закрыть», но фотография никуда не исчезала. И вдруг лицо девушки стало медленно двигаться в мою сторону, увеличиваясь в мониторе, затем резко дернуло головой вбок и оголило пустые глазницы.

— А-а-а-а-а!!! — я дико закричал и свалился со стула, ударившись спиной о ряд задних столов.

На какое-то время в клубе прекратился весь шум, замолчали даже те, кто сидел в наушниках. Все взоры были обращены в мою сторону. И тут же раздался всеобщий смех.

— Пацан испугался программки!

— Ха-ха-ха!

— Идиот, ха-ха-ха!

Ржал даже прибежавший системный администратор:

— Это программка такая специальная, ха-ха-ха! Пацаны дурачились и установили, ха-ха-ха! Подождите, я сейчас ее закрою, ха-ха-ха!

Я, как полный придурок, сидел на полу и смотрел на гогочущие морды малолеток и системного администратора. Через пять минут все уже забыли об инциденте и погрузились в свои «кваки» и «стратегии». Завтра с сонного бодуна будут рассказывать про истеричного чудика в компьютерном клубе и ржать на переменках. По порносайтам шастать мне расхотелось, я зашел в чат. Похоже, у меня поднялась температура, стало знобить и клонить в сон.

В чат я вошел под своим постоянным ником Akatos и стал натужно соображать, что же делать дальше. Ни с кем (то есть с девчонками) особо болтать не хотелось, внизу, в разделе «Приват», остались последние сообщения от переписки с чатистками. Последний раз я был в чате две недели назад, а казалось, что это было в какой-то другой — беспечной — жизни.

DIVA: Я БУДУ СЧАСТЛИВА.

Эхо: хочешь обменяться фото с начинающим политиком?

DIVA: OK!!!! ПИШИ АДРЕС

Эхо: kapstad@mail.ru

Самая_красивая_девоч: а сколько тебе лет?

Эхо: 25, а тебе?

DIVA: ЛОВИ! ЖДУ ТВОЕ!:)

Самая_красивая_девоч: 28

Эхо: фото обменяться хочешь?

НА ВСЕ 100: привет!

Самая_красивая_девоч: давай

DIVA: ПОСМОТРЕЛ?

На этом записи обрывались. Я мечтательно заулыбался. Как же я хотел сейчас все вернуть назад, вот так же кадрить девчонок, пить с ребятами пиво, мечтать о лучшей работе… И никаких гулу, цифр, тварей. Спокойная, пусть и с проблемами, жизнь.

Кстати, а фото этой самой Дивы я так и не посмотрел. Я собрался зайти на свою почту, но в этот момент мне написали в привате.

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: привет! Чего не спишь?

Я не поверил глазам. Мне в приват написала моя бывшая девушка Вера. Я ее не видел уже больше трех лет, да и назвать ее своей девушкой я мог лишь с большой натяжкой. Я все время пытался с ней переспать, а она говорила, что мне нужен только секс и что я спешу. Мне действительно нужен был только секс, так как меня категорически не устраивала ее полнота. В общем, мы так и расстались, а я не получил того, чего хотел.

Я ей тут же ответил:

Эхо: привет! рад тебя видеть, как ты?

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: ничего, готовлюсь к госам. а ты как, что у тебя нового?

Эхо: да много чего, с удовольствием тебе расскажу при встрече

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: «при встрече»? ты встретиться со мной хочешь?

Эхо: лап, я всегда к тебе был неравнордушен

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: по моему ты был неравнодушен только к моей груди

Эхо: лап, твоя грудь самая прекрасная в мире

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: Лесков, подхалимаж со мной больше не пройдет

Эхо: давай завтра встретимся, с меня сюрприз

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: какой сюрприз?

В общем, вопрос о завтрашней встрече на 90% был решен. Девушки, какими бы умными они ни были, постоянно попадаются на дешевые трюки в виде вызывающих комплементов и меркантильных штучек с названием «сюрприз».

Эхо: подробности при встрече, иначе это будет уже не сюрприз. Обещаю, тебе очень понравится

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: ладно, поверю тебе еще раз, Лесков. Только до обеда я не могу, у меня начитка

Эхо: ок. давай в три у входа в голосиевский парк

БЕСПЕЧНАЯ ОБЕЗЬЯНКА: хорошо

Эхо: тогда завтра, вернее уже сегодня в три. до встречи! цем! не забудь!

И я поскорее вышел из чата, чтобы дальнейшим разговором не перебить завтрашнюю встречу, так как говорить, собственно, было уже не о чем. Да к тому же ужасно хотелось спать, веки стали слипаться сами собой. Сквозь дремоту я отметил, что обязательно надо будет подумать над сюрпризом для Веры. И не забыть позвонить маме.

Глава 32

КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИСТЕРИКИ

18 апреля. Вторник

— Мама! Мамочка! Она меня душит! Мне плохо, мамочка!

— Это ты! Это ты все подстроил! Ты убил меня!

Толстая девочка кричала теперь на меня. Она стала еще полнее, и мне ее совсем не было жалко. Только стыдно. Ведь все скажут, что я убил ребенка. А она некрасивый ребенок. Толстая некрасивая девочка. Ее не жалко. Но все скажут, что это я.

«Сына, ты сделал все что мог! — это был голос моей матери. — Не бери в голову. Нам еще недолго».

— Суки! Вы убили моего ребенка! Су-уки! — теперь орала уже моя соседка по общежитию из комнаты напротив. — Лесков, ты ублюдок! Безродный трусливый ублюдок! Моя девочка, а-а-а… Сашенька-а-а-а!!!

— Не надо! Не называйте ее имени! Нельзя! Не делайте этого! — я тоже стал плакать. — Мы не скажем, что ее зовут Сашенька, и они ее не смогут убить.

— А я все слышал, чувак, — соседка вдруг заговорила голосом Димы Обухова. — Я все слышал, я все слышал. — Соседка стала безобразно кривляться, растопырив пальцы и приседая.

— А где твоя мама, Витенька? — сзади мне на плечо положила руку Анилегна. Она вновь была в облике пожилой женщины.

— А где Алиса?

— А где твоя мама?

— А где Алиса?!

Ко мне подбежала соседка и стала прыгать вокруг меня:

— А ее больше нет, а ее больше нет!

Я стал плакать — теперь уже навзрыд, — ухватившись за руку Анилегны и все время спрашивая: «Где моя мама?»

— Фу, Витенька. Такой большой мальчик и так часто плачет.

— Где… Где моя мама?

— А ее больше нет, а ее больше нет! — соседка стала крутиться вокруг меня еще быстрее.

— Ты врешь! Ты все врешь! Ты врешь!…

— Прекрати, Витенька, ты громко кричишь, — Анилегна начала меня трясти, и голос ее стал испуганным. — Прекрати сейчас же, прекрати…

— Прекратите немедленно кричать! Вы совсем с ума сошли! — Мне в лицо светило что-то яркое, а в ухо кричала девушка. — Вы сегодня без концертов не можете?!

Я проснулся окончательно. Увидев в погасшем мониторе свое зареванное лицо, я почувствовал стыд перед девушкой (это была кассирша компьютерного клуба) и вытер глаза рукавом белой рубашки. Получилось еще хуже. Перед ее глазами предстал такой жалкий оборванец (я только сейчас вспомнил, в каком виде я сюда пришел), что она тут же забыла о том, что я только что кричал на весь зал (а то, что я кричал именно на весь зал, не было никаких сомнений — кругом стали раздаваться сдержанные смешки малолеток).

— Что-то страшное приснилось? Возьмите платок, — она протянула мне носовой платок.

— Спасибо, у меня есть свой, — я полез в карман и достал узловатую грязную тряпку, которая некогда была тремя ситцевыми платками. Я поспешно стал прятать их в карман, но платки, как назло, не лезли обратно. От смущения мне захотелось выбежать из клуба прямо сейчас.

— Возьмите, возьмите мой.

Чтобы она отвязалась, я поспешно взял ее платок и стал вытирать глаза. Но девушка никуда не уходила.

— Вам принести воды?

— Нет, спасибо, — я попытался улыбнуться и выдавить из себя какую-нибудь шутку (что-то вроде: «Вспомнил, что в Сомали детки голодают, вот и расстроился»), но вместо улыбки и слов вновь полились слезы.

— Ну что вы… Успокойтесь… У вас какие-то неприятности?

Девушка оказалась настолько мила и добра ко мне, что от ее слов я еще сильнее стал плакать. Это уже был просто позор. Слезы лились из глаз настолько обильным потоком, что платок девушки вымок практически сразу, и я снова стал вытирать лицо грязным манжетом некогда белой рубашки.

— Здесь все в порядке? — из-за плеча девушки показалась голова системного администратора.

Этого еще только тут не хватало.

— Все хорошо, Витя, мальчику страшный сон приснился.

Услышав слово «Витя», я безобразно всхлипнул и, чтобы просто никого не видеть, отвернулся к стенке.

— Да ладно, пошли. Парню одному побыть надо, — Витя оказался не совсем тупым, по крайней мере, его предложение девушке я мысленно одобрил.

— Если вам что-то понадобится, скажите, не стесняйтесь, — девушка коснулась моего плеча и наконец-то удалилась вместе с администратором Витей.

Я, как полный придурок, остался сидеть, повернувшись к стенке, даже не сказав ей спасибо. Как ни странно, смешков я больше не слышал. Кто-то уже все забыл и опять весь ушел в игры, остальные являли собой некую видимость деликатности.

Наконец, немного успокоившись, я даже повернулся к монитору (в правую сторону я пытался не смотреть, чтобы вообще никого не видеть) и стал бездумно играть в «Червы». Мне не мешало бы пройти в туалет и умыться, но об одной только мысли, что мне надо будет сначала пройти один ряд, а потом повернуть обратно и пройти второй ряд столов, желание умыться тут же пропадало. О сне я пытался не думать. Хотя в голову все время лезла одна и та же мысль: «Где моя мама?» Теперь я думал только об этом.

А может, пойти в милицию и все рассказать? Не обязательно со снов начинать. Я могу показать, где находится дом Обуховых, чердак с повешенной…

И тут меня пробило на смех. Чердак с повешенной! Ха-ха-ха! А потом я буду рассказывать майору или капитану, как она (повешенная) сама себя снимала со шнурка и бежала за мной по огороду! Ха-ха-ха! А шофер, которому я поджег машину, подтвердит, что за мной гнались не парень с девушкой, а два гулу, и в руках у меня была не их сумочка, а погибшей Алисы, которая (уже погибшая) гналась за мной! Ха-ха-ха! Меня начало трясти от смеха. А труп в моей комнате — это вовсе не Игорь Шест, а Димка Обухов (который умер год назад), и Обухов (умерший год назад!) убил моих соседей-селюков (которых я не любил), а затем соседку (которую я тоже не любил!) и ее дочку (я и ее не любил), ха-ха-ха! Теперь я просто трясся от смеха, на меня вновь стали озираться из-за соседних компьютеров. Ах да, не забыть еще про парня, убитого на Замковой горе. Его убила сестра Анилегны, которая родилась в XIX веке и которая потом тоже умерла, ха-ха-ха! Я стал закрывать лицо, и особенно губы, руками, но сдержаться все равно не мог. От смеха меня сводили судороги. Похоже, такого идиота в этом клубе еще не видели. Я резко встал со стула и пошел через ряды к туалету. На себе я ловил недоуменные взгляды посетителей, от чего меня распирало еще больше. Наконец, я не выдержал и побежал, спотыкаясь о стулья и чьи-то вещи, попадающиеся на полу, и громко смеясь на весь зал.

Забежав в туалет, я закрылся на защелку и включил в раковине холодную воду. Взглянув на себя в треснутое зеркальце, висящее над раковиной, я стал ржать еще сильнее: лицо совершенно чумазое, мятый, с комками грязи костюм, из-под которого высовывалась грязная белая рубашка в черных разводах. Взглянув вниз, я уперся спиной в дверь — веселье продолжилось. Моя левая штанина было разорвана почти до колена, и теперь брюки по форме напоминали какой-то необычный карнавальный костюм. Я умылся и как-то вдруг сразу успокоился. Смех прошел сам собою, и душу вновь заполнила пустота. Уже не хотелось ни плакать, ни смеяться. Я вдруг понял, как же я устал за последние дни. Боже, как же я мало хочу — вкусно поесть, лечь в теплую чистую кровать (и чтобы простыня обязательно хрустела и пахла свежестью!) и отоспаться без постоянного чувства страха. А рядом чтобы сидела мама, гладила меня по голове и оберегала мой сон. А утром медленно проснуться и никуда не спешить.

Утро должно быть праздным. Включить телевизор и смотреть что-то веселое. Можно даже концерт слушать. Даже Киркорова. А в окно светит яркое весеннее солнце, но встать и задернуть штору лень. Лучше прикрывать ладонью глаза и продолжать дальше лежать на расстеленном диване.

— А можно мне тоже? — Я вздрогнул. — Извините, что беспокою, но очень хочется в туалет, — это был голос за дверью.

Я вышел из кабинки. Под дверью стояли четыре парня.

— Спасибо, — один из них тут же прошмыгнул в уборную.

Я хотел что-то сказать оставшимся, уже открыл рот, но, ничего путного не придумав, лишь пожал плечами и пошел за свой компьютер.

Когда я шел вдоль рядов, ребята дружно подвигали стулья к столам, уступая мне проход. Кто-то улыбался, кто-то с опаской выжидающе смотрел на меня. Даже спиной я чувствовал на себе их взгляды. Похоже, всем присутствующим я подарил незабываемую ночь в компьютерном клубе.

Усевшись перед компьютером, я взглянул на время. Часы на мониторе компьютера показывали 6.17. 6+17=23. Я сидел и пялился на циферблат. Время изменилось, стало 6.18. Ну да, а теперь получается 24. М-да. Полный придурок. У меня пересохло во рту, захотелось пить. Но идти к стойке купить воды (хотя очень хотелось еще раз увидеть симпатичную и такую добрую кассиршу) желания не было. За одну ночь, ни с кем не познакомившись, я сумел сделать так, чтобы меня тут все знали. Притом не с лучшей стороны. Хотя, где она у меня, эта лучшая сторона?

Малолетки понемногу стали расходиться по домам, многие уже спали, положив головы на столы. Все стали вялые, и, даже если бы я опять что-то вытворил, думаю, реакция была бы не такой бурной. Компьютер показал «Осталось 40 минут». Не зная чем заняться эти 40 оставшихся минут, я вновь вспомнил, что собирался на своей почте посмотреть присланное Дивой фото из чата. Я зашел на почту и увидел сообщение: «3 непрочитанных письма». Кликнув раздел «Входящие», я увидел названия писем. Фото Дивы было в письме «Без темы», я определил его по объему памяти. Другое письмо называлось «Счастье», третье: «Металлопластиковые окна: мы знаем, что вам нужно». Последнее письмо я удалил не открывая, металлопластиковые окна мне нужны были сейчас меньше всего на свете. То же самое я решил сделать и со «Счастьем», но в последний момент открыл его. «Вы получили письмо-счастье…» Я мельком пробежал по нему глазами. Все было как всегда: нужно 12 раз разослать его другим адресатам, и тогда будет мне счастье (тут же приводился дурацкий пример, как какая-то девушка была больная-дурная, и тут — раз — разослала это письмо, и стало ей счастье в виде выздоровления и в образе любимого). В случае нерассылки письма все будет наоборот (второй пример был про клерка, которого уволили с работы, а потом ко всему же у него еще и дом сгорел). Учитывая, что ни дома, ни работы у меня практически нет, я тут же стер это письмо и кликнул последнее — «Без темы». На мониторе в верхней части электронного письма высветился адресат. «Кому — Виктору Лескову kapstad@mail.ru», — чуть ниже: «От кого — отправитель неизвестен». Я нажал функцию «Назад», там значился адресат diva79@rambler.ru и название письма: «Без темы», — но, когда я кликнул обратно, компьютер вновь странным образом выдал: «Отправитель неизвестен». Бред какой-то. Я стал ждать загрузки фотографии, которая появлялась безумно медленно, буквально по миллиметру. А на хрена мне эта Дива вообще сдалась? Толку на нее втыкать через такую уйму времени? Но я все равно упрямо сидел и ждал, когда фотография откроется.

На секунду компьютер погас и высветилась надпись: «Ваше время истекает. Осталось 15 минут», — и тут же вернулся обратно к почте. Фотография показалась уже почти на треть. Как ни странно, она оказалась черно-белой, даже чуть желтоватой, как будто была сделана лет тридцать назад. В верхней ее части виднелись деревья. Фотография стала грузиться быстрее. Показалась голова оленя, затем еще одного. Это была скульптура. Я ее уже где-то видел. Фотография стала грузиться еще быстрее и, наконец, открылась полностью. Перед оленями стояла и улыбалась девочка в светлом сарафане лет 10-12 с длинной косой. Боже, как все знакомо! Весенний парк на черно-белой фотографии, чистая аллея, ухоженные лавочки, олени и эта девочка. Где я все это видел? Я смотрел на девочку и во мне что-то затрепетало. Эта длинная коса, эти выразительные большие глаза, эта… Я неоднократно уже видел эту фотографию! Это была моя мама! Я смотрел на ее фото и не верил глазам. Но это была она! Эта фотография сделана в парке Г., в шестьдесят каком-то году, когда моя мама была еще школьницей. Откуда эта фотография взялась у какой-то Дивы, почему она вообще оказалась в Интернете? Я рассеянно смотрел на фото еще какое-то время (сомнений быть не могло, это действительно моя мама) и уже собрался было закрыть почту, как вдруг заметил на фотографии, левее от оленей, на заднем плане, какое-то светлое пятно. Я увеличил фотографию. Пятно приняло четкие контуры. Это… Это была еще одна девочка! И, боже, она была в одной ночной рубашке! Девочка выглядывала украдкой из-за деревьев и смотрела в сторону моей мамы. И хотя ее лица практически не было видно, вся она, немного сгорбленная, выглядела зловеще. Присутствие этой второй девочки сразу портило все на фотографии: весну, оленей, улыбающуюся маму… Эта маленькая сгорбленная фигурка несла с собой некую необъяснимую беду, что-то страшное. Я вспомнил рассказ Обуховой о том, как она дружила с моей мамой, пока в их школе не появилась девочка Ангелина. Я почти был убежден, что из-за деревьев выглядывала именно она.

Компьютер вновь на секунду погас и высветил: «Ваше время истекает. Осталось 5 минут. Закройте все несохраненные файлы или доплатите немедленно за дополнительное время работы». Я закрыл почту и стал подниматься со стула, но тут же плюхнулся обратно. Я оказался на ранее открытом сайте Магнолии, где неожиданно высветился подзаголовок: «Жуткое групповое убийство в семейном общежитии». Мои ладони стали липкими. Я кликнул на статью и стал читать. «По улице Коцюбинского, 3, в одном из семейных корпусов общежития Верховной Рады было совершено жуткое групповое убийство. Трагедия произошла на пятом этаже в ночь с 16 на 17 апреля. В комнате были обнаружены убитыми 4 человека, среди которых десятилетняя девочка и трое молодых людей от 21 до 25 лет. Двое из них были найдены в шкафах задушенными. Третий молодой человек, предположительно друг одного из жильцов комнаты, в которой произошло убийство, скончался вследствие множества черепно-мозговых травм, нанесенных, как утверждают оперативники, утюгом. Девочка была задушена шарфом. В розыск объявлен третий жилец комнаты, Лесков Виктор Николаевич, 1981 года рождения, работающий помощником одного из известнейших депутатов страны. Также оперативники ищут отсутствующую на данный момент мать убитой девочки. Соседи утверждают, что слышали ночью ее плач и сдавленные крики. Магнолия сообщает приметы разыскиваемого: высокого роста, 183 см, шатен, глаза зеленого цвета. Предположительно, одет в черный костюм и белую рубашку…»

— Ну вы и страсти читаете! — От неожиданности я дернулся, и тут же погас компьютер — время закончилось. — Не удивительно, что вы по ночам кричите, — это была та самая девушка-кассир. — Я пришла сказать, чтобы вы не смущались и обязательно приходили к нам еще.

Я вздохнул с облегчением. Приметы разыскиваемого она точно не прочитала.

— Обязательно. Именно ради вас я приду еще, — я улыбнулся девушке, поднялся со стула и, натянув нечто, похожее на пиджак, вышел из компьютерного клуба.

На улице светило солнце, было еще сыровато, но уже вовсю отдавало приближающимся теплом. Избегая широких проспектов, я все время петлял без разбора по узким переулкам. Наконец-то у меня появился пусть и дохлый, но все же план, состоящий из трех пунктов: по возможности, дозвониться маме; по возможности, сменить одежду, по возможности, встретиться с Беспечной обезьянкой. Приставка к каждому пункту плана «по возможности» говорила только об одном — теперь я был в розыске.

Глава 33

СПАСИТЕЛЬ

18 апреля. Вторник

День выдался теплым. Пожалуй, впервые температура в этом году перевалила за отметку в 20 градусов. Слякоть в один момент безвозвратно пропала, отовсюду стали появляться девушки в мини-юбках и безумно сексуальных белых блузках. Школьники с ленцой плелись к своим учебным заведениям, офисные работники, как всегда, неслись, ничего не замечая, на свои копеечные работы, дворники давно уже убрали мусор, а я сидел на лавочке в сквере и решительно не знал, куда податься до трех часов дня. Правда, несмотря на чудесную погоду, мое самочувствие по-прежнему оставалось паршивым. Появились все симптомы простуды: насморк, боль в горле и упадок сил. Хотя последнее непонятно с чем было связано, то ли действительно с заболеванием, то ли с бессонной ночью. Впрочем, я уже забыл, когда последний раз проводил ночь нормально.

Главной проблемой на данный момент была моя одежда, вернее, то, что некогда ею называлось. Мой костюм, и так весь измятый, от влаги и кусков слипшейся грязи сел и стал неприятно тесен. Рубашка (галстук я выкинул еще на Замковой горе) была настолько грязной, что я сомневаюсь, что ей могла помочь стирка. Но и снять ее было нельзя, иначе такой костюм, надетый на голое тело, привлекал бы еще большее внимание. Под стать всему одеянию была и обувь: сбитая, покрытая пылью и грязью пара туфель. В целом, будь я даже не в розыске, передвигаться в такой одежде было совершенно невозможно, милиция бы меня останавливала на каждом перекрестке и на каждой станции метро.

Я достал портмоне (единственную прилично выглядящую вещь, которая у меня осталась) и пересчитал деньги. Попойка в кабаке, контактные линзы, ситцевые платки и компьютерный клуб забрали почти 300 гривен. По крайней мере, бумажками у меня осталось 418 (монеты я специально не считал, чтобы не составить в голове очередную цифровую дурь). Хотя и 418 тоже говорящее число. Первая четверка — оставшееся количество дней до Пасхи, то есть до 23-го, а последние две — сегодняшний день, 18 апреля. Не зная для чего, я порвал двугривенную купюру и кинул клочки под скамейку. Теперь у меня осталось 416 гривен. От нечего делать я пересчитал и монеты. Их оказалось не так уж и много — 2 гривны 23 копейки. Теперь у меня опять выходило 418 гривен, да еще и 23 сраные копейки. Я со злостью выгреб всю мелочь из портмоне и швырнул ее под скамейку в довесок к порванной купюре. Посмотрев на весь этот денежный мусор, я поднялся со скамейки и пошел прочь из дворика.

— Идиот!

Я поднял голову на выкрик. На втором этаже на балкончике стояла бабка с кастрюлей и смотрела на меня. Подавив в себе желание крикнуть ей что-то грубое в ответ, я побрел дальше.

Хм… Допустим, на Замковой горе я действительно встретил сестру Анилегны. И та решила умереть. Но почему она захотела навредить Анилегне? И в чем заключалось ее вредительство? В моей смерти? Да, но Анилегна тоже пытается меня убить. Стоп. Сестричка Анилегны хотела меня убить, чтобы в конечном счете умереть самой. В то время как Анилегна со своей бешеной компанией намереваются использовать мое тело в качестве вместилища для гулу Обухова. Значит, понятно, зачем я нужен для Обухова и его мамаши, ну и в какой-то мере для Сони. Но на кой ляд я так сдался Анилегне? Ну, допустим, дотяну я до 23-го, ну, не сможет переселиться Обухов в меня, ну, сдохнет он. Анилегне-то что с этого?

Впереди показались три серые фигуры. Я автоматически остановился. Черт! Прямо в мою сторону шли трое патрульных милиционеров. Еще когда я был студентом и бухал с ребятами и девчонками по дворам, такие козлы постоянно нас гоняли. Теперь я был не студент, и спиртные напитки сейчас не распивал. Я просто одет в вызывающе грязную одежду и нахожусь в розыске по подозрению в серийном убийстве.

Патрульный, шедший впереди, увидел меня и от удивления даже приостановился, неожиданно он скинул автомат с плеча и закричал:

— Стоять на месте! Буду стрелять!

Я кинулся в переулок.

— Сказал «стоять»! — сзади меня раздался громкий топот сапог, и я услышал крик патрульного в рацию: — Подозреваемый обнаружен в Шевченковском районе, убегает по дворам от улицы Рейтарской в сторону метро «Университет»… — дальше я уже ничего не расслышал, ускорив темп бега.

До этого момента я думал, что находящемуся в розыске не стоит показываться в метро и на центральных площадях, но, оказывается, тебя еще могут и по дворам искать. Я свернул в очередной дворик. Из-за поворота выехал милицейский УАЗ с включенной синей мигалкой — погоня превращалась в настоящую облаву.

Я выбежал на широкую улицу и под носом дорогущей бэхи, под ее тормозной скрежет и сигнал с матами, рванул в очередной дворик. В нем оказалось полно мамаш с колясками и маленькими детьми. Пересекая двор, я увидел, как у стоявшей прямо передо мной женщины исказилось от ужаса лицо и она, достав ребенка из коляски, прижала его к груди. Именно в этот момент она увидела за моей спиной бежавших милиционеров, а я услышал очередное «Стоять!».

Бежать становилось все тяжелее, я выдыхался. Слева промелькнул еще один милицейский автомобиль с включенной мигалкой, на этот раз уже джип. Количество милиции увеличивалось пропорционально уменьшению моих сил. Когда-нибудь эти проходные дворики закончатся и я окажусь на проспекте или площади. Тогда — в лучшем случае — меня догонят. В худшем — попросту застрелят. Я свернул в очередной дворик, он оказался значительно меньше других.

— Давай сюда! — меня кто-то схватил за руку и подтолкнул к куче мусорных пакетов, лежащих возле двух контейнерных баков. Я медлил только мгновение, сил сопротивляться и опять непонятно куда нестись у меня больше не было. Плюхнувшись в кучу вонючего мусора из объедков, туалетной бумаги и какой-то еще дряни, я натянул на себя несколько пакетов. Тут же на меня сверху накинули еще два больших пакета с мусором. Я оказался закрыт полностью.

Через несколько секунд раздался топот подбежавших сапог, еще мгновение спустя я услышал новый топот и хриплый голос:

— Где он?!

— К-кто он?

— Пацан в костюме.

— Па-пацан в к-костюме? — отвечавший говорил откровенно пьяным голосом.

— Пацана в костюме видел? — говоривший был явно зол.

Я услышал скрежет открывающегося бака, затем второго.

Уже новый голос произнес:

— Здесь тоже ничего.

Строгий голос, явно обращенный к пьяному, приказал:

— Чтобы через минуту тебя здесь не было. Квартал оцеплен. Ищем преступника.

Я услышал удаляющийся стук обуви. Страх быть обнаруженным немного притупился, и я вновь ощутил вонь, в эпицентре которой я, собственно, и находился.

— Не ссы, малыш, дядя Миша тебя выведет, — раздался голос моего спасителя. Судя по дикции, дядя Миша действительно был пьян. — Т-ты еще там?

Скинув со своей головы мешок мусора, я увидел над собой сморщенное коричневое (но не от загара) лицо дяди Миши. Это оказался бомж, с плешивой головой, вековой небритостью и удивительно голубыми глазами. Миша был пьян, похоже, еще с раннего утра, одет в драное коричневое пальто (такого же цвета, как и его кожа), серые брюки и черные ботинки (такие я видел маленьким на картинке в книжке у папы Карло). Но глаза меня поразили больше всего — таких голубых глаз я не видел раньше ни у кого! Все-таки несправедлива природа. Какая-то блондинка в Нью-Йорке мечтает всю свою жизнь именно о таких глазах, а они достались совершенно задаром дяде Мише.

— Давай поднимайся, и марш за мной сюда, — дядя Миша, покачиваясь, побежал маленькими шажками к угловому подъезду дома. «Марш за мной сюда»… Все-таки бомжиха Тамара изъяснялась повежливее.

Мы забежали в подъезд совершенно зеленого дома и стали подниматься на самый верх (я насчитал четыре этажа). С верхней площадки к чердаку уходила железная лестница метра три высотой.

— Тс-с, не шуми, — бомж Миша прижал коричневый палец к губам и заговорщицки подмигнул, — жильцы не должны нас услышать, а то выгонят.

И Миша первым полез по лестнице на чердак. Я сразу же последовал за ним и увидел не самую приятную картину, между ног у Миши брюки были порваны, а вот под ними не было совершенно никакого белья. Яйца бомжа мне еще видеть не доводилось.

Отперев железную защелку каким-то хитрым способом, Миша открыл чердачную крышку и с пьяным кряхтением влез наверх. Я просунулся за ним.

На чердаке воняло голубиным пометом и плесенью. Как только я ступил ногой на пол, Миша снова приложил палец к губам, издав свое «тс-с». По всему чердаку был разбросан гравий, который трещал под ногами. По крайней мере, жильцы верхнего этажа могли слышать над своей головой каждое наше передвижение, а потому лишний раз шуметь, действительно, не стоило.

— За мной, — Миша кивком показал мне направление и, сильно раскачиваясь, почти бесшумно побрел по аккуратно расчищенной от гравия тропинке в глубь чердака. Потолок на чердаке был слишком низким, и я постоянно натыкался головой на всевозможные ржавые трубы и бетонные выступы. В конце концов, чтобы не разбить голову окончательно, я присел и стал передвигаться на корточках. (Удобней было бы нагнуться вперед, но идти таким образом я не стал из-за нежелания нюхать Мишин зад). Проходя мимо маленьких чердачных проемов, я выглянул на улицу. Внизу во внутреннем дворе стоял милицейский «уазик», и офицер с автоматом на плече о чем-то расспрашивал старушку с мусорным ведром. Впрочем, я прекрасно знаю, о чем — вернее, о ком.

Наконец Миша остановился, причем сделал это так резко, что я таки ощутил удовольствие от соприкосновения моего носа с его задницей. Я увидел под стеной совершенно разбитый диван без днища и валиков. Мне сразу в голову пришел вопрос, как Миша смог его сюда затащить по чердачной узкой лестнице. На диване лежала куча тряпья, а рядом стояла целая батарея из бутылок разного калибра: пивные, водочные (этих больше всего), винные, была даже одна бутылка из-под мартини.

— Это мой дом, — Миша обвел угол рукой и при этом выговорил фразу таким тоном, как будто мне сейчас показывали не чердачную конуру, а шикарный столичный пентхауз. — Только… — Миша опять прижал палец к губам и я услышал уже привычное: — Тс-с-с.

Устав нюхать зад своего неожиданного спасителя, я плюхнулся на диван и, наконец, выдавил из себя первую фразу:

— Я Витя. Спасибо.

Миша мне ничего не ответил, так как уже был полностью увлечен поиском спиртного. По крайней мере, я так решил, слушая, как бомж позвякивал бутылками в своей бескрайней батарее. Наконец, услышав что-то напоминающее отдаленно звук «хе-хе», я понял, что Миша нашел то, что искал.

— Витька, говоришь, зовут? Давай, Витька, бахнем с тобой за наше волшебное спасение, — с этими словами Миша протянул мне какое-то пойло в пивной бутылке, причем, судя по запаху, это было явно не пиво. Столько дней бороться за свою жизнь лишь для того, чтобы умереть от отравления непонятно чем, было бы глупо. В общем, я не стал искушать судьбу.

— Благодарю, но мне не хочется. Обязательно с вами выпью в следующий раз, — я постарался отказаться как можно более мягко и корректно, чтобы не обидеть бомжа, но получилось все наоборот.

— Не хочешь со мной пить? Брезгаешь, да? Ты брезгаешь? — бомж стал прямо над моей головой и начал размахивать бутылкой. — Со мной еще никто не отказывался выпить! Мне самому все предлагают. А я выбираю, с кем мне выпить, а кого и на хер послать! — Миша продолжал размахивать бутылкой, а меня в этот момент волновали две вещи: чтобы бомж не привлек внимание жильцов снизу и не разлил на меня ту гадость, которую только что предложил мне выпить.

— Михаил, не стоит так переживать. У меня огромное желание с вами выпить, но я сейчас болен. Мне нужны лекарства и совершенно запрещен алкоголь. — Тема лекарств получилась особенно хорошо. По крайней мере, Миша перестал рассказывать повышенным тоном, кто с ним желает выпить, и даже прекратил размахивать бутылкой. На его лице появилось выражение сострадания.

— З-запрещ-щен алкоголь? — Мишу почему-то поразила именно вторая часть моей фразы.

— Именно. Я простужен, но уже скоро выздоровею и обязательно с вами накачу.

Миша продолжал стоять над моей головой и медленно соображал, что делать.

Наконец, отхлебнув из горла и безобразно поморщившись (я увидел его напрочь прогнившие зубы), он сказал:

— Так может, — таво? Я принесу тебе каких порошков? Тока у меня нету денег. А у тебя есть?

Мне не хотелось, чтобы Миша именно сейчас спускался с чердака, — в микрорайоне продолжалась облава, и бомж может привести за собой, пусть и несознательно (вряд ли он вообще что-то сознательно делает), милицию. Но другого выхода избавиться от назойливой вонючки я не видел.

— У меня есть, — я достал портмоне, отсчитал двести гривен и протянул их Мише. — Мне нужны джинсы, футболка, свитер и аспирин. Одежду можно купить на секонде, там будет недорого. Сдачу оставьте себе.

Миша смотрел обалдевшим взглядом на две протянутые ему купюры. Он перестал даже моргать.

— Да я… Да меня все тут знают. Я никогда. Эт ты, Витек, молодец… Другой пропил бы уже. Все сделаю. Одна нога тут, другая там… — Миша стал возбужденно и весьма невнятно объяснятся по поводу сохранности моих денег, а меня со страшной силой стало клонить в сон.

— И, Михаил, я вас попрошу, постарайтесь прийти, пожалуйста, к часу дня. У меня встреча, не опоздайте.

— Все, все сделаю. К часу, как огурчик. С одеждой, порошками. Мишу все знают…

Да вали ты уже, Миша!

— И осторожно на улице. Меня ведь ищет милиция.

Миша свел брови к переносице и обратно, видимо, эти движения у него были связаны с процессом работы головного мозга.

— Да, да, да. И тс-с-с, — и Миша вновь приложил палец к губам.

Похоже, милицию он недолюбливал, раз при каждом упоминании о ней из его рта вырывалось «тс-с-с».

Бомж еще какое-то время порасшаркивался передо мною, объясняя, что я могу выпить в случае жажды и куда могу сходить в случае нужды. Наконец он ушел, оставив меня одного. Даже если он и приведет сюда ментов, ничего сверхстрашного не случится, иного выхода у меня все равно нет. Бегать по городу в таком виде, да еще и простуженным, все равно нельзя. Да и милиция пусть еще докажет, что это именно я поубивал кучу народа в общежитии. Хотя как выбивает признания наша милиция, я был наслышан. Неизвестно, с кем хуже иметь дело: с гулу или с ментами.

Я снял пиджак, выжал его, как тряпку, и положил под голову. Спать на Мишином тряпье с риском подцепить вшей не хотелось. Почему сестра Анилегны решила навредить самой Анилегне? Ладно, это пока не известно. Зато известно, что Обухов теперь в теле моей соседки по общаге. Анилегна, скорее всего, все еще в теле Алисы. Не стоит еще забывать про Обухову и Соню. И женщину в красном платье. Итого, их пять. Неожиданное появление и такое же (надеюсь, уже навсегда) исчезновение сестры Анилегны отложим на потом. Итак, где они меня будут искать? В первую очередь в Столице, так как именно здесь они меня видели в последний раз. Во вторую — в самом Г. Мне нужна мама, и они, зная об этом, будут где-то рядом. А это значит, что прямо сейчас на маму мне выходить нельзя. Да и менты, кстати, наверняка уже возле нее. Так, хорошо. Хотя, что, к черту, здесь хорошего? Мне действительно нужно поговорить с мамой. Так, а где меня никто не будет искать? Хм. В Василькове! В этом сраном долбаном городке!

Я резко вскочил и стал рыться в своем пиджаке в поисках портмоне. Я, кажется, его положил! Я кажется… Достав кошелек, я стал рыться в его боковых карманах и, наконец, к неописуемой радости нашел то, что искал. У меня в ладони был ключ от васильковской квартиры Алисы. Притом от настоящей квартиры Алисы, а не от жилья Анилегны, куда та меня приволокла, будучи уже в теле Алисы. Я с облегчением опять плюхнулся головой на свой пиджак и глубоко зевнул. Теперь план моих действий приобретал хоть какую-то, пусть даже условную, определенность. Хотя с Беспечной обезьянкой обязательно надо будет встретиться. Вера — хорошая девоч…

Глава 34

СКРОМНАЯ ВЕРА

18 апреля. Вторник

Беспечная обезьянка опасна, Витек. Не ходи на встречу.

— Я все принес, Витек. Опоздаешь на встречу. — Миша решительно тряс меня за плечо, хотя я, скорее, проснулся от вони, которая исходила от него.

— Сколько… Сколько времени? — я заспанными глазами стал озираться, с трудом вспоминая, где именно я нахожусь.

— Да уже полвторого, я того… все принес. Вот и штанишки почти новые, и…

Черт, я опаздываю!

Я вскочил на ноги и стал скидывать с себя остатки того, что некогда было костюмом.

— Михаил, давайте одежду, — я автоматически потянулся к свертку в Мишиных руках и тут же с ужасом вскрикнул: — Что это?!

В моих руках оказался взбитый мягкий комок, который в Мишином понимании назывался одеждой. Это было нечто! Вместо заказанных джинсов и даже «почти новых штанишек» я увидел обтягивающие спортивные штаны темно-синего цвета фасона а-ля 60-е (даже артисты балета танцуют в менее обтягивающих лосинах, показывая контуры всех своих гениталий). В довесок к этому убожеству прилагалось нечто среднее между толстой футболкой и тонким свитером кислотно-зеленого цвета с изображением гнусно улыбающегося Микки-Мауса. И больше ничего! Я так понял, Миша сэкономил не только на джинсах, но и отдельно на футболке и свитере, притащив нечто среднее.

— Миша, что это?! — у меня уже пропала усталость, зато лавинообразно накатывала ярость. — Что это за дрянь?!

— Тебе не понравилось, Витек? — и Миша так жалостливо округлил голубые глаза, что мой всплеск негодования тут же захлебнулся. А действительно, чего я взбеленился? Я бы еще «Феноменологию духа» Гегеля заставил его прочитать, а потом расстроился оттого, что он ничего не понял.

— Да ничего страшного, Михаил. Просто… — я стал с кислой физиономией разворачивать одежду, — просто это не совсем то, что я ожидал.

— Так, может, я того, еще раз сбегаю?

— Да нет уж, спасибо. Пока этого хватит, — я стоял в раздумье, соображая, что хуже: убитый грязный костюм или новые спортивные штаны вместе со свитерком (я так его стал называть) с обдолбанным Микки-Маусом. И все же я остановился на последнем варианте. По крайней мере, милиция имеет установку ловить парня в костюме. Хотя быть незамеченным в новом одеянии было практически невозможно — это было даже не эпатажно, а попросту вызывающе глупо.

Я стянул с себя костюм и тут же обнаружил очередную напасть. Я забыл заказать Мише кроссовки! На мне были пусть и грязные, но все еще вполне приличные туфли. В сочетании с обтягивающими спортивными штанами и просто идиотским свитером это выглядело особенно убого.

— Витек, да классно получилось! Сейчас так модно, — Миша стал щупать меня за концы новой одежды, но тут же замолчал после моего пронзительного взгляда.

— Что в пакете? — я показал на черный пакет с надписью «BOSS». После Мишиных рассуждений о моде тон моего голоса стал вновь грубым.

— Так это… На сдачку взял. Чтоб того… Поесть, выпить чего… — Миша активно заморгал, и даже виновато улыбнулся, в очередной раз обнажив желтые зубы.

— Поесть? Замечательно, Михаил. Давайте поедим, — хоть я и опаздывал, но поесть все же стоило — хотя бы потому, что очень хотелось.

Бомж стал доставать из пакета «поесть»: бутылка водки, еще одна, еще одна бутылка водки, бутылка пива, батон, сладкая дешевая вода, пачка майонеза, полбатона подозрительной колбасы, еще чекушка водки и газета «Коммунист».

— Миша, а где, собственно, еда?

— Так это, вот, — он стал тыкать пальцем то в батон, то в майонез, а колбасу и вовсе взял в руки, после чего пробовать ее стало решительно опасно.

— А зачем столько водки?! — второй вопрос, видимо, показался Мише глупым, он опять учащенно заморгал. — И зачем вы взяли чекушку, если уже три бутылки есть?

— Э-хе. Хватало как раз, — тут Миша заулыбался, — на сдачу.

Действительно! На хрена сдачу брать?! Лучше проебатъ все сразу!

— А газету «Коммунист» вы зачем принесли?

— Так раздавали возле метро. Думаю, чего не взять. Смотри, Витек, какая широкая, весь пакет разом завернуть можно.

— Понятно, — я стал еще злее. Понятно было только то, что с «поесть» все накрывалось. — А знаете что, Миша? Разливайте водку.

Реакция бомжа была мгновенной. Непонятно откуда появились пластиковые стаканчики (проверять их на чистоту я не захотел, все равно только настроение испортится), тут же из угла была выволочена огромная картонная коробка (я так понял, это был стол), и Миша стал на ней все аккуратно раскладывать.

— Миша, мне только на донышке, — сказал я, после того как увидел, что бомж наполнил первый стакан до половины. «На донышке», по Мишиным меркам, получилось треть стакана.

Первые два подхода я закусывал батоном с майонезом. После третьего разлива мое брюзжание по поводу гигиеничности колбасы закончилось — она оказалась вполне сносной, ее я практически съел сам. Как-то совершенно незаметно я обнаружил, что под моими ногами стоит пустая первая бутылка водки, а на «столе» уже наполовину выпитая вторая. Я окосел сразу и серьезно. Чердак стал не таким грязным, вонь вокруг исчезла, а Миша оказался вполне сносным мужиком.

— М-миша! Спасибо вам за мое спасение! Вы, я не постесняюсь этого слова, мне как отец, как близкий товарищ! — Я стоял со стаканом водки в руке и толкал тост. — Я уверен, М-михаил, наше знакомство, наша настоящая мужская дружба на этом не закончится? — Миша уже выпил, но продолжал с удовольствием слушать мою ахинею, по крайней мере, сальная улыбка не сползала с его коричневого лица.

— Витюня! Да я тебя как увидел, тут же понял, ты — настоящий человек! А я, Витек, людей вижу сразу!

Я оглядел коробку. Батон уже закончился, оставалась только водка.

— Миша, мне надо ехать. Я опаздываю.

— Да куда, Витек! Еще ж не допили!

— Меня ждут.

— Женщина?

— Ж-женщина!

— Тогда надо ехать, Витек! Давай только за женщину выпьем. Стоя.

— Так мы и так стоя пьем.

Миша широко раскрыл свои голубые глаза:

— Тогда до дна.

— Ток мне совсем немножко. Я ведь к ж-женщине еду.

— Совсем на донышке, Витек, — и Миша снова налил мне треть стакана.

Выпив его до дна и запив глотком сладкой воды, я остатками непропитого ума понял, что это был лишний стакан. Мелкие предметы в глазах стали двоиться, а сам чердак стал как-то светлее и, если можно так сказать, веселее. Веселило все: пыль, летающая в полосках света, щебенка, гремящая под ногами, Мишин «загар», а особо весело стало оттого, что в рабочее время (формально я еще работал до 15 мая) я был не в конторе, а на чердаке.

— М-миша, дырка где — я имел в виду чердачный люк, но из головы вылетело, как он называется.

— Витюшка, я тебя проведу, — и Миша неровной походкой пошел за мной, при этом захватив с собою еще неоткрытую чекушку.

Мы с риском для жизни спустились с чердака по узкой лестнице и продолжили шумный спуск уже на лестничной площадке.

На втором этаже открылась дверь, и женщина в халате прокричала прямо мне в лицо:

— А ну марш отсюда, пьянь! Сейчас милицию вызову!

Я неожиданно для нее остановился и выпалил:

— В-вызывай! Я помощник народного деп-путата!

— Витек, нам ниже, — Миша схватил меня за руку и потащил к выходу.

Сверху раздалось: «Алкаши!»

Выйдя во внутренний дворик, мы направились к арке, подпирая друг друга плечами.

— М-миша, а откуда вы все время знаете который час?

— У меня часы, Витек. Лучшие часы в Столице. Министр как-то ко мне подошел и говорит: «Продай». А я ему: «Нет, Миша не продается!»

— А министр?

— Чего?

— Какого министерства министр?

Но, похоже, Миша опять не понял вопроса:

— Да министр, говорю, из министерства подошел и говорит: «Продай часы». А я ему… — Миша стал повторять то, что я уже слышал.

Даже когда я в дымину пьяный, не люблю, когда люди откровенно врут. Министр, блядь, подошел. Ты хоть по телевизору видел тех министров?

— А где часы?

Я ожидал, что Миша сейчас скажет что-то вроде: «Потерял», — или: «На чердаке оставил», — но, к моему удивлению, он достал из пальто карманные часы на цепочке. Я взял их в руки и сразу же в них влюбился! Понятия не имею, где он эти часы достал, скорее всего, нашел, хотя правду Миша вряд ли скажет, наверняка что-то опять сочинит. Я стал их внимательно разглядывать. На серебристой крышке часов был незамысловатый, но красивый узор, похожий на солнце в кружевах. Открыв крышку, я убедился, что часы отменно работают, а сам корпус не имеет не только явных дефектов, но даже заметных царапин. Под стеклом красивым почерком была выгравирована надпись «Хозяину до смерти! Твоя А. Г. 23.04.63» Весьма странная надпись. Я это отметил даже в таком пьянющем состоянии. Время на часах показывало без двадцати три, я капитально опаздывал.

— Михаил, продайте мне эти часы.

— Миша не продается!

— Миша, — я достал бумажник из-за пазухи, карманов в трениках попросту не было, — здесь у меня чуть больше двухсот гривен. Забирайте все.

— Витек, Миша не продается! Ко мне министр подходил и говорил… — это я уже слушал третий раз.

У меня промелькнула мысль схватить часы (они и так у меня были в руке) и бежать, но я тут же ее отбросил. Это было бы слишком подло по отношению к такому опущенному человеку, как бомж Миша, который, фактически, меня сегодня спас. А потом пропил половину моих денег, и из-за него я одет теперь, как клоун.

— …Поэтому забирай их так.

— Что? — я переспросил, услышав лишь конец его монолога.

— Я тебе дарю часы, Витек. Забирай.

Мы вышли на проспект, и, чтобы Миша не передумал, я махнул рукой проезжающему мимо такси.

— Пока, Миша! Спасибо! — я запрыгнул на заднее сиденье «Шкоды» и кивнул водителю, чтобы тот ехал.

— А деньги у тебя есть? — таксист недоверчиво глядел на меня в зеркальце салона, рассматривая мой внешний вид.

— Есть, родной. Мы из театралки, не пугайся, — и я весело подмигнул таксисту. Через заднее окно я увидел как Миша отхлебнул из чекушки. Интересные люди, эти бомжи, — Давай к Голосиевскому парку. И побыстрее, я опаздываю.

Часы показывали без десяти три. Беспечная обезьянка обычно долго не ждет.

Она уже стояла возле памятника. Невысокого роста полноватая девушка с огромной красивой грудью. Пожалуй, именно из-за груди я с ней и встречался. И так ни разу с ней и не переспал. Собственно, из-за этого три раза я Веру и бросал, а потом, в душевых кабинках, часто жалел об этом. Впрочем, недостатков у нее хватало. Помимо явной полноты и недостаточного роста, это и средней привлекательности лицо, и вьющиеся волосы, и академическое занудство университетской отличницы… Но грудь перекрывала все.

Теперь же она мне показалась безумно привлекательной. Боже, зачем девушки всей Земли тратят миллиарды на косметику, фитнес-клубы и прочую ерунду, когда нужно всего лишь поить мужиков водкой? Двигаясь по направлению к Вере, я пытался идти как можно более ровной и твердой походкой (хотя чем больше старался, тем больше меня шатало в разные стороны) и, по возможности, не обращать внимания на косые взгляды отдыхающих, вызванные неординарностью моего одеяния.

— Беспечная об-безьянка, вы п-прекрасны! — из четырех слов всего лишь два мне не удалось выговорить без запинания.

— Здравствуй, Лесков, ты, как всегда, оригинален.

— Лапа, этого мышонка я принес спец-циально для тебя, — и я указал пальцем себе на живот, попав прямо в глаз Микки-Маусу.

— Это и есть твой сюрприз, который «обязательно мне понравится»?

Я только сейчас вспомнил про свое дурацкое обещание загадочного сюрприза.

— Лап, как раз по поводу сюрприза…

Мои мысли пытались проплыть через море алкоголя в голове. Я пытался на ходу сочинить, что же это может быть за сюрприз. Но вместо этого сюрприз получил я.

— Хочешь меня трахнуть? — у Веры не дрогнул ни один мускул лица и при этом она смотрела мне прямо в глаза.

Сначала мне показалось даже, что я попросту захотел это услышать, вот и услышал. Для Веры всегда отношения были важнее секса.

Но тем не менее во мне автоматически взыграл инстинкт самца:

— Хочу.

— Пошли ко мне, — и Вера, схватив меня за руку, повела в сторону университетских общаг.

Боже! Боже! Боже! А-а-а-а! Мне это не послышалось! Я ее трахну! Во мне все клокотало от пьяного ожидания вожделенного тела Веры. За мной охотятся гулу, меня ищет милиция, а мне сейчас нужен только один трах. Поразительно! Черт, мы так быстро идем, как будто она хочет секса еще больше, чем я!

Через десять минут я увидел девятиэтажный корпус — это была общага филологов. Вера действительно шла таким быстрым шагом, как будто забыла выключить утюг в комнате.

— Лап, ты так голодна? — я еле успевал за ней, хотя мой шаг куда размашистее ее. — Тебе надо ник сменить с Беспечной на Безумную обезьянку.

Вера ничего мне не ответила, а еще больше ускорила шаг. Мы уже почти бежали. У меня еще никогда такого не было. Бежать, чтобы потрахаться.

Промчавшись мимо вахтерши, мы поднялись на второй этаж и ворвались в комнату, всю заставленную ящиками и свертками: жильцы-пятикурсницы готовились сразу же после госэкзаменов к выселению.

— А где твои соседки?

— Никого нет, ложись, — и Вера толкнула меня на койку, начав тут же стягивать с меня эти ужасные треники.

Я времени тоже зря не терял и успел уже расстегнуть ее блузку, обнажив две огромные груди. Вера стала активно массировать мой член, но почему-то без каких-либо поползновений непосредственно к сексу.

— Л-лап, осторожней, я так кончу.

— Давай, давай…

Давай, давай?

Я посмотрел чуть ниже своего пояса. Вера была полностью увлечена моим членом, но этот интерес был каким-то явно не сексуальным. По крайней мере, на возбужденную девушку она была мало похожа. Вернее, она была возбуждена, но это было не сексуальное возбуждение. Возле ее руки я увидел небольшую пластмассовую коробочку.

На хрена она тут?

Я попытался подтянуть Веру к себе, но она не поддалась, по-прежнему оставшись возле моих гениталий. В принципе, можно и так кончить, не самый плохой вариант. Но меня что-то стало смущать. Это моментальное предложение от скромной девушки заняться сексом, эта сумасшедшая ходьба сюда, эта лихорадочная мастурбация моего члена, эта коробочка на кровати… И чье-то еще присутствие в комнате! Это ощущение уже нельзя спутать ни с чем и никогда. Точно так же двое суток назад я почувствовал присутствие в своей комнате кого-то еще. И не ошибся. Точно такое же чувство у меня появилось и сейчас. В комнате был кто-то еще!

Мой член обмяк, и Вера это заметила.

— Ты чего расслабился? — голос Веры мне показался немного испуганным.

— Надо ротиком, солнышко.

Вера послушно взяла его в рот, а я в это же мгновение обвел взглядом комнату. Никого здесь не было. Шкаф был открыт настежь, и из него выглядывали коробки с одеждой, такие же коробки были расставлены по всей комнате, на второй кровати тоже был бедлам из одежды и косметики, сама кровать не была заправлена, и под ней зияла пустота, заполненная присутствием тапочек и трехлитровых банок. Нигде никого не было видно. Лесков, ты параноик! Девушка мне делает минет, а я в это время ищу подвох и скрытую угрозу. Я стал расслабляться и медленно опускаться головой на подушку. Мой взгляд коснулся висевшего на входной двери круглого зеркала, и тут же я все увидел. Прямо за моей спиной на балкончике стояла она. Через зеркало я отчетливо разглядел ее силуэт, она стояла неподвижно за тюлевой занавеской и пристально смотрела в мою сторону. Я тут же отвел взгляд от зеркала и вспомнил содержимое желтого блокнота. Мне стало ясно, чего от меня хотят. Моей спермы. Я посмотрел на перевернутую улыбку Микки-Мауса на моем животе, которая превратилась в зловещий оскал. Даже он был против меня.

Глава 35

КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

18 апреля. Вторник

— Лапа, хочешь, чтобы я кончил?

Вера прервалась и посмотрела на меня. В ее глазах читалась чуть ли не мольба.

— Да.

— Тебе, солнышко, повезло. Обычно по вторникам я кончаю после обеда, — я оттолкнулся от спинки кровати и, повалив Веру на спину, оказался на ней сверху.

— Дай, лап, я только тебя поцелую, — последнюю фразу я сказал как можно громче, чтобы было слышно даже на балконе.

Тут же мои пальцы впились в шею Веры, и по ее хрипу я сразу понял, что несколько перестарался, но выбора у меня не было.

Я зашептал прямо ей в ухо:

— Слушай меня внимательно, — я сжал еще чуть сильнее ее шею, чтобы она поверила, что я говорю серьезно. — Кто стоит на балконе? Это первый вопрос. Что тебе сказали сделать со мной? Это второй вопрос. Если я тебе не поверю, ты умрешь прямо сейчас. Это уже не вопрос, а факт.

— Витя… — Вера хрипела, и я чуть разжал пальцы, — они сказали, что убьют мою маму, если я не найду тебя… Они ее убьют… Им нужна твоя сперма, и все… Я говорила, что мы с тобой больше не разговариваем, что я замуж выхожу в июне… Я не хочу потерять маму… Витя…

— Кто «они»?

— Женщины… Две женщины и одна молодая девушка… Я с ней в троллейбусе познакомилась… Ко мне приехала мама… Они ее похитили… Обещали отпустить, как только я найду тебя… Витя, мне больно…

— Вера, как только ты им сдашь меня или передашь мою… — я сделал паузу, не захотелось говорить «мою сперму», — то, что они потребовали, твоя мама будет тут же умерщвлена. Помочь тебе и твоей маме могу только я. Ты веришь мне? — Вера активно закивала, и я понял, что она верит. — Кто стоит на балконе?

— Одна из них.

— Высокая, с лошадиной мордой и крашеными белыми волосами?

— Да.

По описанию, это была моя соседка по общаге, в которую, судя по всему, уже вселился гулу Обухова.

— А где остальные?

— Не знаю, со мной вторые сутки рядом всегда вот эта.

Ну понятно, тупой Обухов может применять только силу и охранять жертв. Анилегна с Татьяной Александровной в это время занимаются куда более интеллектуальными делами. Например, кого-то убивают. Непонятно только, где шатается Соня. Что-то давно ее видно не было.

— Вера, балкон открыт?

— Да.

— Ты сейчас встанешь и аккуратно его закроешь на защелку. Сделай вид, что ты раздеваешься или что-то ищешь. Но балкон нужно закрыть. Ты все поняла?

— Да.

— Тогда вперед, — и я слез с девушки.

В целом, я сейчас сильно рисковал. До этого момента, хотя наш разговор был и доверительным, все же я не переставал держать ее за горло. И теперь было совершенно не понятно, как она себя поведет в ситуации свободы выбора: доверится мне или гулу на балконе.

Вера копалась возле ящиков как-то чересчур долго. Я стал опасаться, что она закричит, и тут же в комнату ворвутся Анилегна со сворой выродков. Но, наконец, Вера отошла к балкону и не спеша подошла к кровати, на которой лежал я.

— Я сделала, — девушка проговорила фразу еле слышно и чуть раскрыв рот, но я понял, что она сказала.

— Тогда вперед! — я вскочил, на лету натянув на себя штаны, и, схватив Веру за руку, ринулся к входной двери. За спиной тут же послышался дикий вопль и удар по закрытой балконной двери. Но закрытой оказалась не только балконная дверь — входная также была заперта. За последние полторы недели передо мной в самые неподходящие моменты появлялось столько запертых дверей, что можно было к этому если не привыкнуть, то хотя бы быть готовым. Но готов я к этому не был.

— Как ее открыть?!

— Там защелка!

— Где защелка?!

— Внизу!

Но внизу никакой защелки не было.

— Где внизу?!

— Я не знаю. — Вера стала плакать.

— Блядь, вот давай сейчас будем вместе реветь! Где эта сраная защелка?!

За спиной послышался звон разбиваемого стекла, гулу лез через балконное окно.

— Она должна быть внизу, я не знаю… — Вера присела на корточки и, обхватив голову руками, зарыдала.

Ситуация становилась критической. Сзади прорывался в комнату гулу Обухов в виде габаритной соседки по общаге, а около моих ног плакала хозяйка комнаты, которая не может открыть собственную входную дверь.

Я еще раз дернул за ручку двери и обшарил руками низ косяка, но нигде этой чертовой защелки не обнаружил. Тогда я опять, уже со всей силы, дернул за ручку — дверь чуть подалась, но лишь нижняя ее часть. Ну конечно! Защелка была, только не снизу, а наверху, прикрытая обивкой. Отперев дверь и схватив Веру за шиворот, я вытолкнул ее в коридор. Там стали открываться соседские двери, откуда выглядывали недоумевающие девчонки, — мои крики, плач Веры, звон битого стекла и стуки в дверь привлекли их внимание.

В коридоре Вера немного пришла в себя. По крайней мере, мне уже не приходилось буквально волочить ее за шиворот, теперь она уже бежала впереди меня. За нашей спиной послышался дверной хлопок, гулу уже тоже был в коридоре. Вера бросилась было вниз, на первый этаж, но я схватил ее за руку, и мы, поднявшись на пролет выше, замерли на площадке между вторым и третьим этажом.

— Тс-с, — я, как бомж Миша, прижал палец к губам, только не к своим, а Вериным. Внизу послышалось быстрое шуршание пробежавшего гулу, он направлялся к выходу из общаги.

— Здесь черный ход есть?

Вера кивнула:

— Только он может быть закрыт.

Мы прошли третий этаж в противоположном направлении и спустились по запасной лестнице к первому этажу. Черный ход действительно был закрыт. Пришлось открыть окно и через него выскочить на улицу. Светило солнце, кругом было полно студентов. Обухова видно не было. Мы быстрым шагом шли прочь от общежития.

Мы шли по какой-то не знакомой мне аллейке. Ужасно хотелось пить. Только сейчас я удосужился рассмотреть одежду Веры: белая блузка, из-под которой торчала порванная мной лямка лифчика, короткая джинсовая юбка, совершенно не идущая к ее толстым ногам, и белые шлёпки. Впрочем, мне, со своим Микки-Маусом, критиковать ее одежду было как-то не с руки.

— Куда мы идем? — задал я вопрос, так как стал совершенно теряться на местности.

— Не знаю.

— Угу. Замечательно. — Мы продолжили молча брести дальше.

Солнце уже зашло, постепенно стало смеркаться. Мы сидели на лавочке в глубине Голосиевского парка. Я только что пересчитал оставшиеся деньги — всего 194 гривны — и принялся рассматривать подаренные мне Мишей часы (которые, кстати, показывали 19.04). Вера сидела рядом, низко опустив голову и уставившись в одну точку.

Разница между мной и ею заключалась только в том, что со мной этот кошмар начался полторы недели назад, и я стал постепенно если не привыкать, то, по крайней мере, не столь драматически реагировать на происходящее. На Веру же обрушилось все и сразу, без знаков и недомолвок — к ней просто пришла свора гулу и не оставила ей никакого выбора и времени на раздумья.

— О чем ты думаешь? — Вера впервые за все это время нарушила молчание первой.

— Где мы будем ночевать, — хотя на самом деле я думал, чего бы перекусить.

— Можем у моей сестры.

— У твоей сестры? Ты думаешь, нас там не найдут?

— Не знаю. Думаю, нет.

— А сестра с кем живет?

— С мужем. Они квартиру снимают, я там тоже собиралась с лета со своим будущим мужем жить, — и Вера опять стала плакать.

— Так ты действительно замуж собираешься?

— В эту субботу… — она говорила сквозь слезы.

— Да ладно… До субботы полно времени. Можно еще развестись успеть.

На Веру моя шутка произвела совершенно противоположный эффект, она стала реветь еще сильнее. Утешать ее у меня не было никакого желания, поэтому я опять стал думать о еде.

Чего-то первого поесть, борщика или супчика с курочкой. И обязательно картошечки с большой отбивной. Так, с деньгами только жопа. Нужно еще на Васильков отложить, плюс до Г. добраться. А когда в Васильков ехать? Лучше все же завтра, на ночь никакого желания нет туда переться. Впрочем, туда вообще никакого желания нет ехать. Хоть ночью, хоть днем…

— Слушай, а ты хочешь в Васильков завтра поехать? — по недоуменному заплаканному взгляду Веры я понял, что она не хочет.

Нет, это плохая идея. Хотя с союзником, пусть и таким ревучим, было бы не так страшно. Ей надо искать маму… Мне тоже.

— Так где твоя сестра живет?

— Возле Академгородка.

— Ну так поехали к ней.

— Они с мужем сейчас не в Столице. Только в четверг приезжают.

— А ключи от квартиры у тебя есть?

— Нет, я вообще без ничего, — и Вера заплакала с новой силой.

— Лап, ну нельзя же столько реветь! — Я тут же вспомнил, сколько раз сам плакал за последние дни, и уже более мягким тоном добавил: — Ничего ведь страшного еще не случилось.

От моего «еще» Вера зарыдала еще надрывистей, а я стал наблюдать за ее колышущейся грудью. Вид подрагивающих сисек тут же вызвал у меня ассоциацию с батонами, и я с новой силой захотел есть.

— Так, давай двигаться отсюда. Нам нужно что-то поесть и решить, где мы будем ночевать. И… слушай! — От моего вскрика девушка даже перестала плакать. — А давай позвоним твоему жениху. У него же есть ключи от квартиры?

— Он у мамы.

Меня это стало уже выводить из себя.

— Так, а мама его, понятное дело, не в Столице живет, а где-то в Кацапетовке?

— Ни в какой не Кацапетовке, а в Куличах.

— О, ну это все меняет. Куличи — это, конечно, не Кацапетовка.

Я стал думать, что делать дальше, уже выкинув из головы Верину квартиру. Может, поехать сейчас в Васильков? Чего время терять…

— …На первом этаже, — перебила мои мысли Вера.

— Что на первом этаже?

— Квартира на первом этаже. Можно через балкон попробовать попасть внутрь.

Отлично, меня еще только за взлом квартир милиция не искала.

— Ну, давай попробуем. Потопали.

Ехать в Академгородок на маршрутке или другом общественном транспорте не позволяли несколько причин: во-первых, я был в розыске, во-вторых, помимо милиции нас активно искали гулу (скорее, меня, но Вере от этого было точно не легче), и в-третьих, моя одежда перебивала с лихвой оба предыдущих пункта. Поэтому прямо в парке мы нашли «грача» (в такси садиться тоже не хотелось, я подозревал, что мои приметы будут вскоре известны милиции) и поехали по названному адресу: бульвар Академика Вернадского, 5. Сегодня восемнадцатое. 18+5=23. Все в порядке.

Частник оказался на редкость разговорчивым и все допытывался, почему «моя девушка» такая заплаканная. Мне пришлось сказать, что мы разводимся и хотим помолчать. Мы так и промолчали всю дорогу. И, видимо, поэтому эта зараза содрал денег на десятку больше, чем я рассчитывал.

Сам дом оказался типичным шестнадцатиэтажным уродливым монстром с оживленным двором, заселенным малолетними наркоманами, праздными девчушками и настырными старушками. Как залезть в квартиру через балкон при таком скопище народа, я себе не представлял. Мы стояли на противоположном конце двора и смотрели на балкон, который чуть ли не касался самой земли, — настоящая удача для любого домушника. Оглядев двор, я увидел в его конце ларек с пластиковыми столиками на улице. Мы направились к столикам, и еще через двадцать минут мне стало несколько легче жить. Я заказал десять горячих сосисок (семь из которых умудрился съесть сам) и два чая в пластиковых стаканчиках. После еды я значительно подобрел и стал меньше придираться к Вере.

— Жених у тебя выше меня?

— Ниже.

— Намного?

— Намного.

— А где ты с ним познакомилась?

— В чате.

— В чате? А по чатам еще и селюки шастают?

— Лесков, иди к черту!

Я немного донимал Веру, но это было даже лучше, по крайней мере, она не плакала и на время забыла про свою похищенную маму.

— Слушай, Вера, мы опять с тобой так и не переспали. Что за непруха-то, а?

— Лесков, иди в пень!

— Хотя, я вот думаю, орально — это ведь тоже секс?

— Лесков, если ты сейчас не замолчишь, я разобью эту бутылку прямо о твою пустую голову.

— Верунчик, а когда мы выкарабкаемся из всей этой ерунды, ты меня на свадьбу пригласишь?

— Обойдешься.

— Ты злюка.

— А ты дурак.

— А у тебя сопелька в носу.

— Лесков!… — тут Вера подалась ко мне и, прижавшись головой к моей груди, жалобно прошептала: — Витя, я к маме хочу. Мне очень плохо, Витя.

Так мы сидели и ждали, когда народ во дворе постепенно рассосется. На город опустилась кромешная темнота, где-то рядом играли на гитаре, молодежь только начинала пьяно отдыхать, но главные локаторы беспокойства — бабушки — давно уже спали. Нам можно было выкарабкиваться из-за стола и понемногу выдвигаться по направлению к балкону. К тому же уже стало холодно, не согревал даже горячий чай, который мы заказали уже по третьему разу.

Договорившись, что Вера будет ждать меня возле входной двери квартиры, я подошел вплотную к балкону и, сделав вид, что зашнуровываю ботинок (хотя на нем нет шнурков), посмотрел по сторонам в поисках прохожих. Убедившись, что кругом было пусто, я, подтянувшись, быстро вскарабкался на балкон.

Он весь был заставлен всяким ненужным хламом — коробками, мисками, поломанными стульями, кучей банок и бутылок, там стояла даже птичья клетка. Сама балконная дверь была, безусловно, заперта изнутри. Оставалось теперь решить, каким образом проникнуть в квартиру. Для начала я попытался выдавить стекло, но это оказалось не так просто. Помимо того что оно само по себе было очень большим и я боялся порезать руки, так еще и стекол было два. Я нашел под ногами какую-то сальную тряпку, но с ней выдавливание стало еще более неудобным. Оставив эту затею, я решил попросту выбить стекло и таким образом проникнуть внутрь. Но под самим балконом была тропинка, по которой время от времени проходили люди, да и окна соседей находились рядом. Звон разбивающегося стекла обязательно кто-нибудь услышит.

И тут мне помогли те, кого я всю жизнь ненавидел. Пьяная компания стала запускать петарды прямо возле нашего балкона. Более подходящего случая у меня попросту быть не могло, и я, не теряя времени, схватил с пола спинку деревянного стула и, улучив момент, под очередной хлопок петарды, ударил по стеклу. Удар получился не очень сильным — я разбил лишь первое стекло. Впрочем, расстроиться я не успел. На то и существуют пьяные дебилы, чтобы не ограничиваться запуском только одной петарды. Тут же последовала очередная серия взрывов, и вторым ударом я довершил начатое дело. Просунув руку, я нашел защелку и, открыв балконную дверь, проник внутрь, как оказалось, кухни. Включать свет я не осмелился и, пройдя короткий коридор, направился к входной двери. Посмотрев в дверной глазок, я увидел совершенно грустную Веру, стоящую на площадке. Я потянулся к замку, чтобы отпереть дверь и впустить ее, как вдруг во мне пробудилось желание сделать ей что-нибудь приятное.

Вернувшись на кухню, я открыл холодильник. К моему удивлению, он оказался полон разнообразнейшей провизии, что, впрочем, было не удивительно, — ведь через несколько дней у девушки свадьба. Я достал оттуда консервированную кукурузу, ананасы и крабовые палочки и стал искать по кухонным ящикам консервный нож.

Стоп, девушка стоит и волнуется на площадке, отчего я так долго не открываю дверь, а собираюсь делать салат? Идиотский сюрприз. Я отложил поиск ножа и ринулся к входной двери. Посмотрев в дверной глазок, я увидел, что лицо Веры стало еще более озабоченным. И тут мне в голову пришла другая идея, по крайней мере, она показалась мне легко реализуемой и смешной.

Я ринулся в глубь прихожей и завернул в комнату. Квартира оказалась однокомнатной. Включив торшер, я открыл огромный двустворчатый шкаф и стал искать то, что задумал. Она меня убьет га это. Перебирая гору одежды, я, наконец, наткнулся на искомое. Это было свадебное платье Веры. Теперь, главное, найти фату и эффектно открыть дверь. Но тут рядом с платьем я увидел висящий в пакете совершенно новый белый костюм. Наверняка это был костюм жениха. Но почему он рядом с платьем невесты, это ведь плохая примета? И почему он белого цвета? Неожиданно я решил его надеть. Скинув с себя осточертевший свитер с Микки-Маусом и треники, я надел сначала брюки, они оказались буквально на меня, хотя Вера сказала, что ее жених меньше меня ростом. Затем я нашел на полке белоснежную рубашку, которая тоже оказалась моего размера. Пиджак просто идеально мне подошел. Может, это попросту костюм мужа сестры Веры, который тут тоже живет? Я стал смотреться во встроенное в шкаф зеркало, костюм придавал мне какую-то фатальную красоту.

Я сам себя стал подгонять, нужно было закругляться с этим идиотизмом и поскорее открывать Вере дверь, но не удержался и завязал еще и светло-голубой галстук, который висел тут же, возле костюма. В зеркале я стал еще неотразимее. Оглядев еще раз себя с ног до головы, я тут же заметил существенный недостаток — мои черные грязные туфли. К этому костюму они решительно не подходили. В том, что рядом с этим костюмом должны быть белые модельные туфли, я не сомневался. Я также не сомневался, что их следует искать в нижнем отсеке шкафа, среди многочисленных обувных коробок. Я сомневался только в одном — в присутствии в этом шкафу обуви 45-го размера, весьма редкой для среднестатистического мужчины. Внизу, в коробке, действительно оказались белоснежные лакированные туфли с обалденным запахом еще неношеной кожи. В эти секунды я был похож на Золушку, примеряющую платье на званый бал. Туфли, как и все остальное, также оказались моего размера. Я впервые в жизни получил удовольствие от надевания одежды. В эти минуты я позабыл про все и был счастлив. Наконец я нашел в себе силы оторваться от зеркала и закрыть шкаф.

И в ту же секунду от счастья не осталось и следа. Сначала я даже не увидел, а, скорее, почувствовал нечто. А когда увидел, сразу понял, кто это. Прямо на разложенном диване за моей спиной лежал большой сверток. Почему-то я заметил его не тогда, когда он отражался во внутреннем зеркале шкафа, а наоборот, когда я закрыл шкаф. Мне тут же стало неуютно. Я сделал шаг вперед. Передо мной на диване лежало связанное тело. Я подошел еще ближе. Это была женщина лет пятидесяти, с натянутым на голову полиэтиленовым мешком. Через него я увидел ее широко раскрытые глаза и рот. Я был уверен, что это мама Веры.

На ватных ногах я направился к входной двери. Мне стало даже не столько жаль саму Веру, сколько угнетало то, что я заставил ее томиться в ожидании этой страшной вести не из-за человеческого сострадания, а из-за своего ублюдочного снобизма. В то время как Верила мать лежала задушенной за моей спиной, а сама Вера в томительном ожидании ждала меня и видела во мне своего спасителя, я примерял свадебный костюм! Я еще раз посмотрел в глазок. Вера по-прежнему стояла на площадке под дверью, вид у нее стал еще более грустным и беззащитным. Мне стало жаль ее до слез. Как мне ей сказать? В этот момент за спиной Веры мелькнула тень, которая тут же воплотилась в рослую фигуру. За ее спиной появился гулу Обухов в теле соседки из общежития. Руки гулу стали медленно приближаться к шее Веры. Но я не стал смотреть продолжения. Меня отвлек шорох за моей спиной. На кухне кто-то был.

Глава 36

УЖАСНАЯ ДОГАДКА

18 апреля. Вторник

Раз, два, три — Витенька, умри! В голове у меня запели детские голоса из моего сна, который мне снился в кабаке на Контрактовой площади. Я медленно повернулся на шорох. На кухне ярко горел свет, хотя я точно помнил, что его не включал. Кухонная дверь медленно отворилась, и в прихожую проник широкий луч света. Через мгновение на полу появилась тень, которая стала неумолимо ползти к моим ногам. Я поднял голову и увидел на пороге Алису. Белоснежное свадебное платье со стразами и фата настолько ее украсили, что я, забывшись на мгновение, сделал шаг ей навстречу. Девушка была так прекрасна, что я совсем не хотел думать о том, что передо мною стоит не Алиса, а гулу Анилегна. Боже, я по-прежнему ее люблю! Меня смутила только ее ноша. Сначала я подумал, что Алиса держит на вытянутых руках большой каравай, но это был черный венок. Где я это все видел? Алиса медленно подняла руки перед собой и стала одевать венок себе на шею. Я вспомнил! Алиса в белом платье с венком на шее снилась мне на чердаке у Обуховых. Но неужели такие сны сбываются?! Я с ужасом отступил назад и прижался вплотную к двери. Секундное очарование красотой Алисы прошло. Теперь я вновь видел перед собой Анилегну, существо, которое желает мне зла.

За дверью я услышал сдавленное дыхание Веры. Ее душили. Повернувшись к двери, я схватился за замок, но меня тут же остановил голос. Это же голос Алисы!

— Не надо, Витя.

Она ведь меня именно Витей называла! Я в нерешительности остановился. Может, это точно Алиса?

— Той девочке уже не поможешь. Но можно еще помочь мне, — Алиса в луче света была похожа на ангела, которых так часто любили рисовать художники эпохи Возрождения. Только зловещий черный венок все портил.

— Зачем тебе венок? — я хотел назвать ее по имени, но все еще не решался произнести имя Алиса.

— Он твой, Витя.

Шорох за дверью стих, и несколько секунд вокруг стояла полная тишина, которая вскоре, однако, была прервана новым шумом — кто-то стал скрести ногтем замочную скважину, как будто загулявший кот просился обратно домой. Я догадывался, кто этот «кто-то».

— Теперь можешь открыть дверь. Не бойся, — Алиса стала медленно ко мне приближаться.

Мое сердце выскакивало из груди, но не от страха, а от мысли, что это настоящая, живая Алиса и что все будет хорошо, все образумится, я что-то напутал, и это прекрасное создание меня любит и спасет. Вот только этот венок… И почему он мой?

— Открывай смелее, Витя, не бойся, — Алиса приблизилась ко мне.

Хотелось довериться ей и, ни о чем не думая, делать все, что она скажет. Окончательно довериться девушке мешал только похоронный венок в ее руках. Я потянулся к замку, чтобы его отпереть, но тут увидел, что руки Алисы вместе с венком тянутся к моей голове, она явно собиралась повесить его мне на шею.

Я прижался еще плотнее к двери и неожиданно для самого себя спросил:

— Вчера видел твою сестру на Замковой горе. Она убила девочку с парнем и умерла. — По тому, как дернулись руки и скулы ее лица, я понял, кто стоит передо мною, и дурман доверчивости из моей головы моментально улетучился. — Все хотела меня убить назло тебе. А я не поддался, — я попытался улыбнуться, но ничего не получилось.

Мне самому стало противно оттого, что я такой дурак и слабак, пусть и ненадолго, но все равно поверивший, что передо мною стоит Алиса. К тому же только сейчас я подумал о Вере. Беспечная обезьянка наверняка была уже мертва. В очередной раз по моей вине погиб человек.

— И почему, Витенька, ты норовишь все всегда испортить? Весь в свою мамочку, — с этими словами Анилегна (именно так, теперь она для меня стала уже точно Анилегной) накинула на мою шею венок и, согнув свои (вернее, Алисины) тоненькие пальчики, костяшками ударила меня в кадык.

Сразу стало нечем дышать, прихожая пошла вправо и по кругу, а я стал медленно оседать. Последнее, что я услышал, был щелчок открываемого замка и тяжелое дыхание моей бывшей соседки…

Кругом было поле. Зеленое и пахнущее только что выкошенной травой. А сверху над головой огромное голубое небо с медленно плывущими белыми облаками. Светило яркое солнце. Я прыгал через кочки.

— Сынок, перепрыгивай их! — это радостно кричала моя мама.

Кочек было много, но они были совсем небольшие, и не составляло никакого труда их перепрыгивать. Мне даже это нравилось.

— Мам, давай прыгай со мной вместе!

И мама, схватив меня за руку, к моей неописуемой радости стала прыгать вместе со мной через кочки. Мы побежали еще быстрее, а кочки становились все больше и больше. Поле постепенно пошло вниз, сначала еле заметно, а затем все круче. Одновременно и кочки делались крупнее, а прыгать через них становилось все труднее. Мы с мамой уже не смеялись, а просто сосредоточенно бежали, боясь споткнуться, перепрыгивая через очередную большую кочку.

Поле становилось темнее, трава на нем встречалась все реже и, наконец, совсем исчезла. Теперь поле превратилось в сплошную рыхлую черную землю, по которой было очень тяжело бежать и от которой трудно было отталкиваться. А сами кочки стали совсем большие. У меня появилась одышка, бежать становилось все труднее, хотя наклон поля стал еще круче и мы с мамой просто неслись вниз, перепрыгивая через могилы. Да, кочки под нами уже отчетливо напоминали могилы. Один раз я не очень сильно оттолкнулся и моя нога зацепила ленточку с венка на могиле, на которой я успел прочесть: «Дорогой Оксаночке…» Мама еще крепче взяла меня за руку.

В самом низу показалась черная пыльная дорога, по которой медленно ехал грузовик. Я обрадовался. Наконец-то этот бег закончится. У самой дороги была последняя могила. Грузовик остановился как раз напротив последней могилы, через которую мы с мамой должны перепрыгнуть. Мама сжала мою руку еще крепче. Мы уже добежали до могилы, и вдруг, перед тем как оттолкнуться для прыжка, я споткнулся. Мама, каким-то невероятным усилием потянув меня за руку, смогла перебросить мое тело через могилу, а сама упала прямо на нее. Оказавшись возле самого грузовика, я поднялся и побежал к маме (могила стала почему-то значительно дальше), но тут же меня остановил ее голос:

— Сынок, не подходи!

И я увидел, как рыхлая земля на могиле стала засасывать мою маму внутрь.

— Нет, мама, нет! — я побежал вновь к маме.

— Тебя разве не учили, что маму нужно слушаться? — Прямо передо мной появилась соседка и, уперевшись ладонью в грудь, стала не пускать меня к маме.

Я обежал ее и тут же увидел, что могилу, на которой находилась моя мама, заслонил грузовик, находившийся до этого за моей спиной. Возле него стояли два мужика и беспечно о чем-то болтали.

Подбежав к ним, я заорал:

— Где моя мама?!

Никто из них не обратил на меня никакого внимания и, даже не повернув голов, мужики продолжали свой пустячный разговор. Я обежал грузовик и увидел свежую могилу, на которой был только один венок. Мамы нигде не было.

— Мама, — я позвал ее очень тихо, боясь привлечь внимание мужиков. — Мама, ты где? Мама! Мамулька!! Мамочка!!!

Кругом было очень тихо. Смолкли даже голоса мужиков. Мне никто не ответил. Я со страхом подошел к могилке и прочел надпись на ленточке венка: «Дорогой мамочке от единственного Витеньки». Я стал плакать, сначала горько, а затем с надрывом. Меня захлестнула истерика, я влез на могилу и стал ее раскапывать руками. Земля противно забивалась под ногти, но я не останавливался, продолжая копать все глубже.

— Ты что делаешь, гаденыш! — один из мужиков подбежал ко мне сзади и с размаху ударил лопатой по спине.

Тут же я оказался в Василькове на автовокзале. Со мной говорила кассирша, на этот раз на чистом русском языке, хотя и так же хамски.

— Ты хочешь вернуться в Г.?! Я спрашиваю тебя, ты хочешь вернуться в Г.?!

Я стоял перед ней, как школьник, держа руки по швам и очень неуверенно отвечая.

— Да, я очень хочу вернуться в Г.

— Так надо же, балбес, назвать свое имя! Как я тебе без имени продам билет?!

— Но я его не знаю.

— Как можно не знать своего имени?! Ты ведь не идиот?! или идиот?! Я спрашиваю: ты идиот?!

— Нет.

— Что?! Громче говори.

— Я не идиот.

— Так назови свое имя, иначе я не продам билет!

— Я его честно не знаю.

— Но как можно не знать своего имени?! — голос кассирши стал таким же грубым, как у соседки из общежития. — Я не понимаю, как можно не знать своего имени?!

— Не кричи, он все равно тебя не слышит, — второй голос принадлежал Алисе, вернее, Анилегне.

Я лежал на какой-то жесткой койке с привязанными руками и ногами. Похоже, это был операционный стол или медицинская тележка. Моя левая нога сильно затекла, я все время чувствовал неприятное покалывание в бедре. Прищурившись, я попытался определить, где именно я нахожусь. Помещение было похоже на бойлерную или заброшенную котельную, по крайней мере, кругом было много труб. Слева от себя по звуку я определил присутствие Анилегны и соседки. Краем глаза я увидел возле них угол большого стола, другую часть комнаты я рассмотреть не смог, боясь пошевелить головой и таким образом дать понять, что я уже пришел в сознание.

— Нужно начинать омовение, — это был раздраженный голос соседки.

— Дмитрий, похоже, упрямство и тупость будут тебя преследовать всегда, кем бы ты ни был. Я еще раз тебе повторяю, мы не можем начать омовение, потому что его зовут не Виктор.

— Да я с ним в школе учился, как же не Виктор?!

— Его крестили под другим именем.

— Ну так давай заставим его назвать!

— Он его не знает или совершенно не помнит.

— Да как можно не знать или не помнить своего имени?! — соседка раздражалась все больше.

— Твои истерики, Дмитрий, ничего не изменят. Притом, мне кажется, что наш друг, будем его называть пока Витя, уже пришел в себя и с интересом слушает наш разговор, — с этими словами Анилегна подошла ко мне и вплотную нагнулась к моему лицу. Как ты, собака, заметила? Я сразу зажмурился, чем еще больше выдал себя.

— Не жмурься, Витенька. — И, как бы отвечая на мой незаданный вслух вопрос, добавила: — Надо было дышать не так ровно, может быть, еще чуть дольше послушал бы нас.

Тут же с другой стороны надо мной наклонилась соседки и злобно произнесла:

— Ну что, сучонок, имя будешь называть или яйца будем резать?

— А ты, лопух, потом без яиц собираешься во мне жить?

Тут же я получил удар кулаком по уху, но все равно остался доволен своей колкостью. Да и удар был не сильный, видимо, до тупого Обухова дошло, что не следует калечить свое потенциальное тело.

— Тебе, Витенька, повезло, пытать тебя никто не будет. Если ты во сне не смог сказать своего имени, значит, ты его действительно не знаешь или забыл, не придав при крещении этому большого значения. Но есть, Витенька, люди, которые знают твое крестное имя и которые вряд ли смогут выдержать боль, — Анилегна ласково улыбнулась.

— Моя мама тебе ничего не скажет, тупорылая сучка, — я процедил это сквозь зубы, но слова Анилегны меня действительно заставили испугаться за маму.

— Конечно, твоя мама уже ничего не скажет, — Анилегна продолжала улыбаться, а меня окончательно добило слово «уже». — Кроме прочего, Витенька, есть крестные родители и поп.

Но я уже ее не слушал, мне даже стало все равно, узнают они мое крестное имя (которое я, к слову, действительно не знал) или нет. Теперь я думал только о своей мамочке.

— Что с моей мамой? — я попытался спросить как можно более уверенно, но меня выдал мой голос, предательски дрогнувший.

— Ты хочешь знать, Витенька? — Анилегна нагнулась опять над моим лицом и ласково стала гладить меня по голове. — Не волнуйся, маленький. А волосики-то какие грязные, ай-яй-яй. Совсем себя запустил.

— Какие волосики?! Что с моей мамой, сука?! — Меня охватила истерика, я стал биться головой о твердую кровать и орать на все помещение: — Отпустите, бляди! Где моя мама?!!

— Какой ты непослушный, Витя.

— Где она?! С ней ведь все хорошо? Ну ответьте мне, она жива, да, жива? — я стал плакать и буквально умолять Анилегну сказать мне правду. — Ну, пожалуйста, скажите, что она жива. Пожалуйста! Мама! Ма-моч-ка! Мамулька, моя мамулька…

Из моих глаз текли горькие слезы, я почувствовал ужасное одиночество и собственную ненужность. Поворачивая голову попеременно то к соседке, то к Анилегне, я увидел, что они совершенно холодно и безразлично смотрят на мои страдания. Анилегна иногда загадочно улыбалась, глядя на меня каким-то анатомическим взглядом.

Неожиданно я затих. Мне стало все равно. Появилась полная апатия, я даже перестал думать. Просто смотрел на потолок, состоящий из сплошных труб.

— Давай, Дима, оставим пока Витеньку одного. Пусть наш мальчик придет в себя.

Соседка молча последовала за Анилегной, и я остался один. Совсем один.

Глава 37

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Предположительно, 19 апреля. Среда. Ночь

Я потерял счет времени. Где и сколько я лежал, о чем думал, чем жил, — все это стало неважным. Мне стало совершенно безразлично, что со мною будет, убьют меня или изнасилуют мое тело, переселив в него гулу. Все это стало вдруг чужим, не моим. Если где-то в Бурунди дети умирают от голода, страшных болезней и гражданской войны, — разве это меня когда-то беспокоило, волновало? Так же безразлична теперь мне стала и моя судьба, моя жизненная история, которая теперь, похоже, подошла к самому концу. Одиночество убивает. Хуже всяких пыток, унижений, насмешек. К тому же я стал изгоем. Меня ищут только для того, чтобы сделать больно, унизить, наказать. И единственный человек во всем мире, который не отвернется никогда, ни за что, этот человек…

Сил плакать больше не было. Не было даже не столько слез, сколько именно сил. Я продолжал смотреть на потолок, на трубы. Одна из них была серебристого цвета, она выделялась на фоне остальных, ржавых и запаутиненных. Эта труба показалась мне такой же одинокой, как и я сам. Она была значительно тоньше, но тем не менее ярче других, и шла именно поверху остальных жирных и грязных труб. Проходя прямо над моей головой, она делала полукруг, напоминая раннюю луну, а затем начинала замысловато изворачиваться, напоминая… Напоминая букву «ы»! Дальше труба шла прямо, потом — от середины — перпендикулярно и снова прямо, напоминая букву «н». И, наконец, сделав круг, хвостиком уходила в дыру в потолке, образовав таким образом что-то похожее на букву «а». Я еще раз прочел все с самого начала, начиная с полукруга над своей головой, и получилось слово «сына». Именно так меня называла мама! Я приподнялся на локти и впервые за последнее время ощутил боль — кисти рук уперлись в ремни. Но я даже обрадовался — значит, ко мне возвращались чувства. Я стал учащенно дышать, это был какой-то знак. От мамы! От моей мамочки! Но в чем заключается знак? Моя мама жива? Или она мне показывает, как можно спастись? Я стал вертеть головой. Справа от меня стоял стол, который я заметил, как только пришел в сознание. На нем лежала книга и несколько ампул. Может быть, меня кололи какой-то дрянью. Возле стола стоял белый кухонный табурет, а чуть дальше располагалась длинная стойка со всевозможными инструментами: плоскогубцами, пилами, молотками, гвоздями и т.д. Похоже, помещение одновременно использовалось и как мастерская. Слева от меня лежала такая же операционная каталка, к которой был привязан и я. Чуть дальше стояла вешалка с коричневым плащом. Затем я увидел большой портрет Ленина, прислоненный к стене. Ленин обнимал за плечи девочку и мальчика. Еще двое детишек (тоже девочка и мальчик) стояли перед Лениным и увлеченно его слушали. Две девочки и два мальчика. Я прищурился, дедушка Ленин лукаво смотрел, но не на детей, а куда-то в сторону. Я посмотрел туда, куда смотрел Ленин. Это оказалась вешалка. Даже не сама вешалка, а большой кусок оголенного провода, торчащий прямо из стены.

Мои руки были плотно затянуты резиновыми ремнями. И, чтобы освободиться, можно было попытаться просунуть между ремнями кусок проволоки. Оголенный провод из стены отлично подходил для этой цели. Оставалось только придумать способ, как добраться до самой стены. Я еще раз посмотрел вправо, возле меня стояла такая же тележка. Правда, она была не настолько близко, чтобы дотянуться до нее рукой, но все же расстояние позволяло, раскатав тележку, попытаться к ней подъехать на колесиках. Я стал раскачиваться влево и вправо, делая чуть более сильные рывки по направлению к соседней тележке, и через несколько минут смог ухватиться рукой за ее край. Теперь, держа ее как упор, я стал делать такие же поступательные движения взад и вперед, очень медленно приближаясь к стене. От постоянного напряжения у меня заныла кисть руки, но отпускать тележку было нельзя, иначе я вообще никуда не доеду. Отдыхать тоже нельзя — я не знал, когда эти твари вернутся обратно и сколько времени я пролежал в апатии. Чем больше я уставал и чем ближе приближался к стене, тем сильнее я стал ощущать знакомое чувство самосохранения. Во мне вновь просыпалась любовь к жизни.

Наконец я уткнулся в стену. Потеряв еще несколько минут на то, чтобы правильно развернуться и пришвартоваться именно к проводам (мешала чертова вешалка с грязным плащом), я успел даже несколько раз выругаться, что было окончательным знаком того, что я постепенно прихожу в себя. Моя мамулька жива, а все остальное не важно. Я подъехал к проводам вплотную и, коснувшись их, чуть не вылетел из самой тележки — провод оказался под напряжением! Это был не самый приятный сюрприз. Я уже ощутил вкус очередного побега, и тут… Самое паскудное, что тележка была металлической, любое касание провода означало мою электрическую смерть. Но и останавливаться, так ничего и не достигнув, я не собирался. В конце концов, какая разница, когда умирать: через несколько часов, дней или прямо сейчас.

Я с трудом придвинулся еще ближе к проводу и стал медленно вертеть запястьем, намереваясь просунуть провод между рукой и резиновым ремнем. На указательном пальце красовался свежий ожог от удара током, еще раз испытать такое мне не хотелось. Аккуратно просунув руку к проводу, я стал вводить его между двумя слоями резинового ремня, стараясь одновременно и развязать ремень, и не коснуться проводом руки или тележки.

Прошло уже больше двух минут, а я смог лишь немного ослабить затяжку ремня. С такими темпами я мог бы развязывать его как раз до 23 апреля. К тому же стала неметь и не слушаться рука. Только сейчас я додумался, что нужно было ехать в противоположную сторону, к стеллажу с инструментами. Это было бы и ближе, и надежнее. Впрочем, коммунисты легких путей не ищут. Я еще раз покосился на картину с изображением Ленина. Он по-прежнему ехидно улыбался, обнимая детишек и глядя на мои мучения.

— Чтоб ты сдох, зараза! — я резко дернул руку, и лямка ремня, поддавшись, высвободила первый виток.

Дальше разматывание пошло гораздо быстрее. Я еще раз посмотрел на Ленина. Теперь его улыбка уже не казалась мне такой ехидной. Даже от мертвого Ленина бывает польза. Раскрутив медленно самый последний виток, я осторожно освободил руку и откинул провод подальше от тележки. Теперь оставались секунды, чтобы освободиться полностью.

В этот момент сверху послышались шаги и сдавленный глухой голос соседки:

— Я думал, ты сказала оставить его надолго.

— На пару минут, Дима! На пару минут! Нельзя же таким тупым быть!

Анилегна спешила скорее спуститься в подвал, ее голос был взволнованным. Она явно чувствовала, что меня не следовало оставлять одного так долго.

Я лихорадочно стал развязывать оставшиеся ремни, но они, как назло, не поддавались. Шаги гулу становились все ближе. Даже если я успею развязаться, совершенно не понятно было, куда бежать. Да и найдутся ли у меня силы вообще куда-то бежать, ведь я был связан долгое время и мышцы ног онемели.

Я стал лихорадочно оглядываться по сторонам, ища глазами хоть какое-то орудие самообороны. Возле вешалки стояла небольшая пластмассовая канистра. Я подтянул ее и поднес к носу. Это был керосин или бензин, я всегда их путаю. С трудом открутив одной рукой пластмассовую крышку, я облил содержимым пол вокруг себя и отбросил канистру к двери. В этот же момент шум шагов прекратился и отворилась дверь.

— Лесков, да сколько же можно! — произнесла Анилегна с укором и явным облегчением оттого, что я никуда не сбежал.

Она остановилась на пороге подвала, и тут же вперед выскочила соседка.

— Нет, ну что за сучонок!

В этот момент я смог развязать вторую руку и, не обращая внимания на их возгласы, кинул на пол провод и плюнул на его оголенную часть. Образовавшаяся искра тут же превратилась в пламя. Похоже, это был бензин. Только сейчас Анилегна заметила под своими ногами полуразлитую канистру и автоматически сделала шаг назад. Тонкая струя огня поползла в сторону канистры. Соседка стояла и с недоумением наблюдала, как огонь приближается к ней, а я в этот момент уже развязывал вторую ногу.

Через мгновение раздался хлесткий хлопок и весь подвал озарился красным заревом. У входной двери вовсю пылал огонь, который тут же заполнил половину помещения.

— Горю! А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а! — завопила соседка.

Я соскочил с тележки и увидел горящего гулу Обухова, Анилегны в подвале уже не было, она успела выскочить еще до взрыва. Соседка же, вся в огне, тщетно пыталась нащупать входную дверь и выбраться наверх. Все деревянные конструкции уже пылали, кругом было темно от дыма, и стало безумно жарко.

Я побежал в самый угол и стал обреченно смотреть по сторонам. Взглянув еще раз на пылающий портрет Ленина, я снова посмотрел по направлению его взгляда. И черт! Это была не вешалка и не провод! Ленин все время смотрел на трубу дымохода.

Прямо за вешалкой, у самого пола, виднелся лаз, похоже, это была бывшая котельная, перестроенная в мастерскую или совмещающая одно с другим.

Улыбнувшись напоследок пылающему вождю мирового пролетариата, я кинулся в узкую трубу, лезть по которой оказалось намного проще, чем я предполагал. Поднявшись на один пролет, труба выпрямилась, и я по-пластунски полез по ней вглубь. Свернув два раза, я увидел под собой решетку, через которую виднелись парты и стулья. Меня пытали в школе?! Я откинул решетку и спрыгнул вниз. Посмотрев в окно, я определил, что была еще ночь или раннее утро, по крайней мере, за окном было еще темно. Но это временно. Школа скоро на хрен сгорит, и всем станет светло. То-то детишки обрадуются.

Я подбежал к окну и сначала попытался его отпереть, но увидел, что оно почти полностью разбито. Соседнее окно было тоже разбито. Какая-то странная школа. Выпрыгнув из окна и пригибаясь (боялся быть замеченным, к тому же меня предательски выдавал мой белый костюм), пробежав метров двести, я оказался на каком-то заброшенном пустыре. Кругом не было ни людей, ни машин, ни каких-то строении. Совершенно глухая местность. Оглянувшись назад, я увидел очертание двухэтажной кирпичной школы, огня еще видно не было. Как, собственно, и Анилегны. Я пригнулся еще ниже и побежал в направлении отдаленных контуров деревьев. За спиной я услышал дикий рев. Кричала соседка. Это второй раз умирал Дима Обухов.

Прошло уже минут двадцать, а лес все не приближался. Я шел по какому-то полю, совершенно не зная, куда я иду. Мне предстояло заново составлять план, так как предыдущий заканчивался встречей с Беспечной обезьянкой. Самое паскудное было то, что у меня совершенно не было денег. Какого-то черта затеяв переодевание на Вериной квартире, я оставил там и ключ от Васильковский квартиры Алисы, и сим-карту от мобильного телефона, и подаренные мне Мишей часы, и жалкие остатки денег. Теперь, даже выйдя на дорогу, я попросту не смогу словить попутку. Не говоря уже о том, чтобы где-то купить поесть. Ехать в Васильков теперь не было ни возможности, ни, главное, смысла. Ключа от квартиры Алисы у меня не было. Вернуться на последнюю квартиру? Меня всего передернуло от этой мысли. Помимо трупа Вериной мамы там могло оказаться тело самой Веры. Да и милиция там могла уже побывать. Хотя милиции там, может, еще и нет. Если я был в отключке не сутки, а меньше, то получается, что с момента событий в Академгородке до сегодняшней минуты прошло не больше шести часов. Жених Верин приезжает только в четверг, то есть завтра, балкон на первом этаже — и можно точно так же попробовать проникнуть внутрь и забрать ключ. Собственно, на этом я и решил остановиться. Оставалось только определить, где я нахожусь, (если сейчас среда, тогда точно недалеко от Столицы), и решить, каким образом добраться до Академгородка.

Как-то совершенно незаметно поле превратилось в кладбище. Видимо, я зашел на него с обратной стороны, где не было никакого ограждения. Ускорив шаг, я решил побыстрее пройти это место. Удивляло только то, что кругом не было видно ни одного жилого строения, а кладбище было весьма большим. Сбоку я услышал сухой треск ветки. Я остановился. Больше ничего слышно не было. Я ускорил шаг и тут же опять услышал потрескивание, уже чуть ближе. На этот раз я не стал останавливаться, а максимально ускорил шаги, а через несколько секунд бросился бежать, сначала обегая ограждения, а затем попросту перескакивая через могилы. Треск повторился еще несколько раз, теперь ближе. Мое сердце сжалось в ужасе. Теперь я боялся только одного — споткнуться. Кладбище неожиданно круто повернуло вниз, мой бег ускорился. Треск сухих веток за моей спиной стал раздаваться все чаще и ближе, а я боялся даже оглянуться. Внизу показалась дорога, по которой медленно ехал грузовик с включенными фарами. Я бежал ему наперерез, боясь не успеть и пропустить машину. Боже, мой сон сбывается наяву! Правда впереди, перед самой дорогой, была не могилка, а невысокое кладбищенское ограждение, через которое необходимо было перепрыгнуть с разбега. Там не больше метра! Там не больше метра! «Сына, ты сможешь!» — голос матери раздался как всегда вовремя.

Я перелетел через ограждение и выскочил прямо на дорогу перед ЗИЛом. Раздался визг тормозов, и машина остановилась прямо у меня перед носом, упершись мне в грудь.

— Идиотина, куда лезешь?! — из кабины высунулось озверевшее лицо водителя, за которым показалось просто невероятных размеров тело.

— Жив? — тут же открылась вторая дверь кабины, из которой показалось обеспокоенное, но уже повеселевшее лицо напарника громилы.

Я молча подбежал к напарнику, который по размеру был, наверное, раза в два меньше самого водителя, протиснулся между ним и открытой дверью в кабину и, сев на сиденье, со вздохом выдавил:

— Пока жив. Поехали.

Водитель недоуменно уставился на меня, видимо, удивившись такой наглости, но его напарник махнул ему рукой:

— Поехали, Жора!

— Ох, блин, пассажирчики ночные!

Жора еще бурчал для проформы, но все же завел мотор, и ЗИЛ поехал.

Я посмотрел в сторону удаляющегося кладбища. Сверху на холме среди могил я увидел ее. Она стояла и смотрела вслед отъезжающей машине. Это была женщина в красном платье.

Глава 38

ИЗУВЕРСТВО

19 апреля. Среда

— Куда подбросить, красавчик?

Жора уже перестал ворчать и все чаще поглядывал на меня в зеркальце заднего вида.

— Мне бы в Академгородок.

— Везет тебе сегодня, красавчик. Под грузовик попал — и ни царапины, не на такси едешь, но зато в нужном направлении. Мы через окружную будем Академгородок проезжать, там и выйдешь. Тебе куда именно?

— Да я толком не знаю, двор помню визуально, а названия улицы нет… Хотя, стоп. Бульвар Академика Вернадского.

Я тут же вспомнил и номер дома, но называть не стал, опасаясь, что водители могли где-нибудь потом увидеть мое фото с припиской «Разыскивается».

— Ну ты молодец! Бегаешь ночью по кладбищам, едешь сам не знаешь куда. К девушке небось, — это уже весело продолжил разговор напарник Жоры.

— Именно к девушке.

— Любишь ее?

— До смерти.

ЗИЛ проехал стелу с надписью «Столица». Тьма постепенно расступалась, начинался рассвет. Я спешил обратно на квартиру к Беспечной обезьянке.

Жора оказался настолько любезным, что, свернув без моей просьбы с окружной вправо, выехал на бульвар Академика Вернадского, и через несколько секунд я узнал строения, которые проезжал на такси с Верой вчера вечером. Еще несколько минут, и будет именно тот двор и 16-этажный дом.

— Узнаешь, куда?

— Да, Жора, спасибо. Мы почти приехали. Вот здесь можно остановиться.

Я специально попросил остановить чуть раньше перед самим двором.

Машина остановилась, и мы стали молча сидеть. Неловкость была в том, что я был зажат между водителем и его напарником. Я не хотел начинать этот разговор, но, видимо, не получится никак.

— Ребят, денег ни копейки… — я стал придумывать, что бы еще такое добавить. Может, пиджак предложить?

Но меня тут же перебил Жора:

— Да ты чего, малыш? Я ведь не поэтому замолчал. Вот ты скажи, ты веришь в привидения?

— В при-ви-де-ния? — я так протянул слово, как будто никогда не слышал о привидениях, и сделал при этом чересчур круглые глаза. — Нет, Жора, не верю. Нет никаких привидений. Выкинь это из головы.

Жора посмотрел на меня несколько разочарованным взглядом, по-видимому, он собирался услышать от меня несколько другой ответ.

— И то правда. Ну ладно, красавчик, иди к своей девушке, — Жора вылез из кабины, а я, пожав руку его напарнику, вышел за ним следом. — А знаешь, красавчик, ты мне снился этой ночью. Молодой парень в белом костюме, бегущий по кладбищу.

— Может, просто совпадение, Жора?

— Не знаю. Первый раз такое со мной. А тут ты появился.

— Жора, забудь про этот сон. Вообще про все это забудь. Поверь, кроме неприятностей, копание в снах ничего больше не принесет, — я посмотрел Жоре прямо в глаза и только теперь встретил понимающий взгляд. — Хорошо?

— Хорошо.

— Ну ладно, потопал я. Спасибо тебе, ты хороший мужик, — пожав ему крепко руку, я быстрым шагом пошел по направлению ко двору и, пока шел, не слышал за своей спиной ни хлопанья двери, ни рева заводящегося мотора. По-видимому, Жора стоял и смотрел все это время в мою сторону. Вдруг я остановился и, развернувшись к водителю (он действительно стоял на месте и смотрел в мою сторону), громко спросил: — Ты когда-нибудь ямы для могил выкапывал?

— Да. Мы с Витьком два года до автотранспортного на кладбище подрабатывали.

— С каким Витьком?

— Тот, что в кабине.

Я развернулся и на этот раз уже без остановок пошел во двор. Все, как во сне. Грузовик, кладбище и два землекопа. Но где же мама? А Жора по-прежнему смотрел мне вслед. Быть может, его кошмар только начинался.

Стало уже совсем светло. На улице все чаще появлялись прохожие, выходили работники самых ранних профессий, скорее всего те, кому далеко добираться на работу. Или те, у кого начальники идиоты. Мне следовало спешить, еще минут 10-15, и проникнуть через балкон в квартиру будет весьма проблематично из-за множества свидетелей. Впрочем, уже сейчас это рискованно делать.

Войдя во двор, я, не сбавляя шагу, продолжал размышлять над тем, как же все-таки лучше незаметно проникнуть в квартиру. До балкона оставалось уже не больше десяти метров, а ничего путного я так и не придумал. Навстречу мне по тропинке прошла женщина с заспанным лицом. Дойдя до балкона, я решил, что нужно просто запрыгнуть, а там будь что будет: заметят — плохо, не заметят — повезло.

Балконная дверь оказалась раскрытой нараспашку, и я совершенно не помнил, закрывал я ее вчера или нет. Войдя на цыпочках в кухню, я остановился. Только теперь мне стало страшно. До этого я боялся быть замеченным, а теперь только уже проникнув внутрь, стал представлять, что меня здесь может ожидать. Во-первых, тело Вериной мамы. Во-вторых, здесь может находиться труп самой Веры. А в-третьих… Сюда могли вернуться гулу.

Не двигаясь и не издавая ни малейшего звука, я простоял минут пять. Кругом была полная тишина. Звуки доносились только с улицы. Нужно было начинать продвижение в комнату за тем, ради чего я сюда вернулся. Но мне было страшно даже пошевелиться. Я все время представлял, что сейчас включу свет и перед моими глазами окажется злобное лицо Анилегны или соседки. Мысль была настолько навязчивой, что эти лица мне стали мерещиться уже в темноте. Я сообразил, что стою на фоне открытого балкона и меня изнутри прихожей как раз хорошо видно, а потому, если бы здесь кто-то был, то меня бы сразу обнаружили. Следовательно, нет никакого смысла стоять сейчас истуканом.

Второй раз за последние десять минут приняв план «что будет, то будет», я, наконец, заставил себя сделать шаг вперед, затем еще один и, наконец, через несколько шажков прошел кухню и очутился в прихожей.

Здесь было совсем темно, и я стал осторожно двигаться на ощупь. Обои в прихожей, похоже, были дешевыми, так как при малейшем прикосновении к ним раздавался неприятный шуршащий звук, но не касаться их было нельзя. В любом случае, если в квартире кто-то и был, то я себя обнаружил уже сто раз.

Прошмыгнув рядом со знакомой входной дверью и повернув направо, я очутился в комнате. Здесь было чуть светлее. Стараясь не смотреть на диван, я подошел к окну и раздвинул шторы. Комнату озарил слабый утренний свет. Только сейчас я осмелился посмотреть на диван. Большой полиэтиленовый сверток был по-прежнему там. Теперь я отчетливо почувствовал неприятный запах, природа которого была мне ясна. Обрадовало меня только то, что Веры в квартире я не обнаружил. Может, она жива? Эта мысль меня приободрила. А может, ее оставили лежать на лестничной площадке? Глупости. Сейчас уже часов шесть утра, ее бы обнаружили еще вчера вечером, и здесь было бы полно милиции.

Теперь оставалось найти то, за чем я сюда вернулся. Присев, я стал выискивать брошенные мною веши — спортивные лосины и свитерок с Микки-Маусом. К моему чудовищному разочарованию, я ничего не находил. Я стал вспоминать, где я переодевался. Перед шкафом. Точно. Подойдя к шкафу и открыв его, я увидел, как в боковой зеркальной дверце шкафа зловеще отразился полиэтиленовый сверток. Я старался не смотреть в его сторону, но глаза сами по себе все время искали его отражение. Наконец, не выдержав, я закрыл шкаф.

Я вспомнил, как в детстве спросил у бабушки, почему в доме покойников занавешивают зеркала. Бабушка мне тогда ответила незамысловато: «Так принято».

Смотреть на завернутый в полиэтилен труп в отражении зеркала очень страшно. Ты повернут к нему спиной, но все равно видишь его и все время ожидаешь, что он вот-вот встанет.

Итак, получалось, что вещей моих здесь нет. Я разочарованно сел на пол, прижавшись спиной к стенке. Прямо передо мной на диване лежала Верина мама, к присутствию которой я уже стал привыкать. Теперь оставалось решить, что делать дальше, так как план с посещением квартиры Алисы в Василькове решительно срывался.

Чтобы не пялиться все время на труп, я повернул голову к окну и увидел под ним, возле самой батареи, что-то темное. У меня учащенно забилось сердце. Я вскочил на ноги, забыв, что еще несколько секунд назад передвигался буквально на цыпочках, боясь создать лишний шум, и кинулся к батарее.

В кои-то веки мне помогла моя постоянная склонность к бардаку. Я умудрялся разбрасывать вещи где попало и умел создать настоящий хаос на столе из двух листочков бумаги. Переодеваясь вчера в новую одежду, я зашвырнул свои шмотки к батарее, и неизвестно, были бы они еще в квартире, сложи я их аккуратно где-нибудь на стуле или диване.

Из-под выхваченного мною Микки-Мауса на пол выпали Мишины часы. Тут же рядом я обнаружил ключ от васильковской квартиры и свое портмоне с жалкими остатками денег (преимущественно Алисиных). Мне действительно сегодня везло.

Я рассовал все по карманам костюма и, еще раз взглянув на завернутую женщину, вышел в коридор. Остановившись перед входной дверью, я задумался, как лучше выбраться из квартиры: через балкон или через входную дверь. Выбрав второй вариант, я потянулся к замку, но тут же ощутил, что уже давно хочу в туалет. Глупо будет через пять минут бегать по дворам, выискивая, где бы присесть и чем подтереться. Я пошел обратно к прихожей и, пройдя по направлению к кухне, увидел две двери. На одной висело изображение писающего мальчика, на противоположной — моющейся под душем девочки. Я выбрал мальчика.

Туалет оказался настолько мал, что я вынужден был открыть дверь, иначе коленки упирались бы прямо в нее. Какать, осознавая, что в квартире находится труп, не самое приятное занятие, но человек со временем умудряется ко всему привыкать. А вообще, по отношению к туалету можно смело судить о людях. Для кого-то туалет — это не самое приятное, но необходимое учреждение, куда ходят лишь по нужде. А для кого-то туалет, в каком-то смысле, культовое сооружение. В детстве поиск очков, книги или шариковой ручки я обычно начинал именно с туалета, и очень часто мои поиски завершались удачей. Часто с книгой в руках я засыпал прямо на унитазе, и мама подолгу стучала в дверь, пытаясь меня разбудить и уложить в спальне…

В этой квартире туалет использовался исключительно по прямому назначению. Маленькое пространство тускло освещалось шестидесятиваттной лампочкой, на стене не было ни одной полочки для книги или журнала, не говоря уже о том, чтобы где-то валялось само чтиво. Благо что хоть была туалетная бумага. После непродолжительного сидения на унитазе, я обнаружил, что в бачке нет воды. Оставлять квартиру с трупом в комнате, да еще и обосранную, было бы совсем некрасиво.

Я открыл противоположную дверь, попав в ванную, и стал искать какое-нибудь ведро или миску, чтобы слить в туалете. В углу ванной стояло цинковое ведро. Я сразу вспомнил бабку, которая полторы недели назад перешла мне дорогу с очень похожим ведром. Да, именно тогда все и началось. Я взял ведро и тут же брезгливо отставил его — из него воняло помоями, перемешанными с красной краской. В раковине стоял небольшой тазик. Я открыл кран, из него заурчало, и в тазик вылилась маленькая порция ржавой воды. Может, набрать воды из крана над ванной? Я одернул занавеску. Через секунду меня вырвало. Я увидел самую страшную картину в своей жизни. Такое ломает психику человека навсегда.

На дне ванны в пропитанном кровью свадебном платье лежала Вера. Ее ноги, руки и голова были отрезаны и лежали рядышком с ней, напоминая детали куклы или робота-трансформера. Больше всего меня потряс вид ее головы. Глаза были открыты, но зрачков видно не было, они закатились. Рот девушки был приоткрыт, а края губ были надорваны. Боже, как же она кричала?! У изголовья ванны стоял тот самый черный венок, который пыталась надеть на меня Анилегна. Только теперь я смог прочесть надпись на его ленточке: «Моей невесточке на память». Меня стошнило опять, на этот раз прямо на расчлененный труп Веры.

На ватных ногах я вышел из ванной, затем из квартиры и из подъезда. Рвотные спазмы повторялись еще несколько раз, но рвать уже было нечем. Я не помнил, закрывал ли я за собой дверь, видел ли меня кто-то из соседей или прохожих. Я даже не соображал, куда шел. Сейчас я задавался только одним вопросом, зачем же так жестоко.

Увиденное потрясло меня до глубины души. Это было уже слишком. Доселе я воспринимал гулу как неких существ, которые вынужденно реализуют свои планы и не останавливаются ни перед чем. Исходящая от них холодная бесчеловечность воспринималась мною как нечто естественное. Глупо ведь обижаться на укус змеи или нападение крокодила. А кому-то противны слизняки. Но это все природа, это все имеет объяснение. Теперь же я столкнулся с проявлением совершенно необоснованной чудовищной жестокости.

Они меня хотели испугать? Я брел не разбирая дорога, меня все еще трясло, но мысли стали менее хаотичными. Какое, на хрен, испугать?! Они разве знали, что я сбегу от них? И потом вернусь именно в эту же квартиру? Это просто абсурд. Я шел по оживленному проспекту, мимо проносилось огромное количество машин. Нужно успокоиться. Они не знают, что у меня есть ключ от квартиры Алисы. Значит, и ждать меня в Василькове, скорее всего, не будут. Очевидно, искать они меня будут в Столице и Г. Значит, у меня есть какое-то время.

Мимо промелькнула надпись «Васильков» — это проехала маршрутка. Я автоматически махнул рукой, и машина стала тормозить. А может, плюнуть на все и бежать? Но побежал я пока только к маршрутке, которая оказалась переполненной. Втиснувшись в людскую массу и расплатившись с водителем, я стоял на нижней ступеньке маршрутки практически на одной ноге. Прямо в пах мне упирался дипломат какого-то долговязого мужичка в клетчатом костюме. Зачем такое садистское обращение с телом? Маршрутку тряхнуло на яме, и дипломат еще сильнее врезался мне в пах.

— Вы можете убрать свой дипломат в сторону?

— Могу, коллега, — мужичок повернул ко мне голову и слащаво улыбнулся.

Это был Александр Иванович Сущенко — мой коллега по работе.

Глава 39

КОЛЛЕГА ПО РАБОТЕ

19 апреля. Среда

Сначала я подумал, что просто обознался. Есть вещи, которые нельзя объяснить совпадением. Если человек живет в одном районе, работает в другом, а я его встречаю непонятно где, да еще и в то время (а было начало девятого), когда он обычно спит, все это нельзя назвать фантастическим совпадением. И откуда этот дурацкий клетчатый костюм?

— Александр Иванович, что вы здесь делаете?

— Да, понимаете, Виктор, к жене родственник приезжал. Так я на автовокзал ездил, чтобы успеть ему документы отдать.

Очень убедительно. И с родственником, и с документами, и особенно с автовокзалом, который находится в другом конце Столицы.

— А, ну понятно. Удивительное совпадение, что мы так встретились.

— Да ничего, и не такое бывает. А вы куда едете?

А как ты думаешь, куда я еду в маршрутке с надписью «Столица — Васильков»?

— Да, думаю, на работу надо бы заехать. Мы же еще формально не уволены.

— Замечательно, Виктор. Я как раз тоже на работу собираюсь.

Мы замолчали. Маршрутка проехала стелу перед выездом из Столицы, и молчание стало еще более неловким. По бокам дороги начинались поля, а мы ехали «на работу».

Во-первых, он здесь не случайно. Во-вторых, если не случайно, тогда из-за меня. Его, так же как и Веру, шантажируют гулу? Весьма возможно…

— …И премьер у нас тряпка, и президент тряпка. Все они разочаровывают… — Сущенко стал знакомо причитать на политическую тему.

Я в это время с интересом разглядывал его костюм. Честно говоря, раньше я видел людей в клетчатых костюмах только в художественных фильмах. Где он его раздобыл и зачем нацепил на себя? Не то чтобы он в нем выглядел совсем уж по-идиотски, но уж точно необычно. Сущенко был похож на одного из персонажей романа Булгакова.

— А где вы такой интересный костюм нашли?

— Друг из Македонии привез, а ему не подошел. Мне и отдал. Ничего так?

— Очень вам идет. Типичный македонский стиль.

И мы вновь замолчали.

Минут через пятнадцать будет Васильков, и продолжать делать вид, что мы дружно едем на работу, было абсурдно. Я стал размышлять, что предпринять. То, что Сущенко все еще человек, а не гулу, было очевидно. Но это совершенно не означает, что он не выполняет их приказов, как это делала та же Вера. Убежать от него будет несложно, но он уже знает, где я, и тут же сообщит все гулу. Таким образом, мой план по посещению Алисиной квартиры будет раскрыт, а что делать дальше, я не знаю. Но не идти же вместе с ним на квартиру Алисы?

В это время мы стали проезжать мимо Васильковского кладбища, и я увидел, как посуровело лицо Сущенко. Что с ним делать, я по-прежнему не знал. Моя нога соскользнула со ступеньки, и я резко дернулся к двери. Собственно, пустяковый эпизод, но Сущенко так дернулся в мою сторону, что я тут же понял: он сам от меня никуда деваться просто так не намерен.

Увидев мой раздраженный взгляд, Сущенко проговорил:

— Осторожно! Не выпадите!

— Куда уж я без вас выпаду!

Начался Васильков. Мы подъезжали к автовокзалу.

— Кажется, Александр Иванович, мы не в ту маршрутку сели.

— Ничего страшного. Сейчас на автовокзале пересядем в другую. И не такое бывает.

Все у тебя «не такое» бывает.

— Я, пожалуй, выйду где-то здесь.

— Нет-нет. На автовокзале. Там сразу и пересядем.

— Да я не спешу особо. Я и здесь пересяду.

— Нет, Виктор Николаевич, — и Сущенко стал держать меня за плечо, — пересядем на автовокзале, уж не обессудьте за прихоть вашего старшего коллеги.

— Александр Иванович, вы можете смело ехать до автовокзала, а я выйду здесь. Водитель, остановите!

— Водитель, едем до автовокзала! — Сущенко не сдавался.

Тут же загалдела какая-то толстая тетка:

— До какого автовокзала?! Мне здесь, на повороте!

Сущенко тут же повернулся к ней:

— Вы не можете до автовокзала потерпеть?

— До какого автовокзала, гражданин?! Вы в своем уме?! Водитель, немедленно здесь остановите!

— Да останавливаю, останавливаю. Чего все разгалделись!

Тут же с разных сторон понеслось:

— Нет, ну нахал! До автовокзала ему!

— А щэ костюм начэпыв!

— Интеллигент клетчатый!

Сущенко явно не был знаком с васильковской публикой. Нормальные люди здесь встречаются крайне редко, и тех обычно убивают.

Пока разрастался скандал (а Сущенко по-прежнему стоял перед дверцей, показывая всем видом, что не намерен никого выпускать до автовокзала), я спустился на самую последнюю ступеньку маршрутки. В целом, к деру я был готов полностью, по крайней мере, когда будет открываться дверь, на улице я окажусь первым. Сущенко это заметил и неожиданно сменил свою позицию:

— Граждане! Успокойтесь! Я оперативный работник! У нас в маршрутке находится опасный преступник! Мы все доедем до автовокзала, где его задержит милиция, — и Сущенко пристально уставился на меня.

Честно говоря, я даже обрадовался услышанному. То, что Сущенко помогает милиции, а не гулу, значительно упрощало мою жизнь. По крайней мере, теперь можно было смело идти на квартиру Алисы, не опасаясь присутствия засады. Другое дело, что менты теперь могут активизировать свои поиски именно в Василькове, что однозначно создаст мне большие трудности. Однако милиция — это все же не гулу. Оставалось только отделаться от самого Сущенко.

— Александр Иванович, дорогой! Ну сколько можно одно и то же! Ну не бил я ваш шифер! Каждый раз, как едем на дачу, одно и то же! Да, я там ночевал! Но по вашей же просьбе! И все-таки я ведь не сторож! Не знаю, кто разбил крышу на сарае! А вы все: преступник да преступник! Ну сколько же можно?!

— Этот человек — убийца! — Сущенко стал орать и, оглядываясь на людей, показывать пальцем в мою сторону.

— Ну не убивал я ваш шифер! Не убивал!

— Да высадите их обоих, сколько можно это слушать?!

— Водитель, я сказала, на повороте остановить! — это уже заорала толстая женщина.

Маршрутка стала тормозить, а Сущенко вновь схватил меня за плечо и стал орать:

— Не выпускайте его никуда! Не открывайте дверь!

— Мужчина, выходите с ним на улицу и там его задерживайте!

— Освободите проход! Немедленно!

Дверь открылась, все в маршрутке стали орать, а Сущенко, держа меня за руки, полностью заблокировал проход и никого не выпускал.

Зная немного васильковскую публику, я не сомневался, что это совсем ненадолго. И действительно, буквально через несколько секунд озверевшая толпа с криками и оскорблениями вытолкала нас с Сущенко на улицу. Он тут же попытался меня втащить обратно, но тут уже стал упираться я.

— Не уезжайте! Нам до автовокзала! — Сущенко орал как ошпаренный, заблокировав ногой дверь маршрутки.

Из маршрутки раздалось:

— Уберите этих идиотов!

Тут же чья-то нога наступила несколько раз на ногу Сущенко (последний раз особо сильно), и маршрутка, с руганью и криками, поехала дальше. Мы вдвоем остались стоять на тротуаре.

— Ну че? Маршрутка уехала. Теперь можете меня отпустить.

Но Сущенко еще сильнее сжал мой локоть и процедил:

— Не отпущу. Только в руки милиции. Лично.

Я оглянулся по сторонам. Людей поблизости почти не было, ближайшие прохожие были в метрах в двухстах нас.

Глядя Сущенко в глаза, я ударил его коленкой в пах. Учитывая, что он безумно высоченный (выше меня буквально на голову) удар получился именно туда, куда и надо. Сущенко тут же стал приседать, прикрывая причинное место руками. Я еще раз оглянулся. Мимо быстро прошел парень, делая вид, что ничего не видит. В принципе, теперь я мог бы и убегать, но тогда минут через двадцать Сущенко доложит в милицию, где я, и передвигаться в малознакомом городе будет практически невозможно.

Я схватил Сущенко за ворот пиджака и потащил в сторону кустов. Вплотную к ним прилегал торец пятиэтажки. Остановившись возле дома, я еще раз ударил Сущенко, на этот раз кулаком в висок. Так как драться я не умею, то ударил как-то неправильно, умудрившись ушибить сразу два пальца.

— Что вы делаете? — Похоже, Сущенко стал меня бояться по-настоящему. — Сказали, что вы убийца.

— Ну так пусть милиция меня и ищет. Вам-то какое дело? Вы ведь политолог, а не участковый милиционер.

Сущенко мне ничего не ответил. Я сорвал с него галстук и узлом завязал ему руки за спиной.

Мимо проходил мальчик лет пяти и, увидев, как двое дядек в костюмах непонятно чем занимаются, остановился.

— Малой, вали отсюда!

Но мальчик меня не послушал, отойдя лишь на несколько шагов. Тогда я схватил кусок кирпича, валявшийся под ногами, и бросил прямо в пацана. Мальчик заплакал и убежал.

Сущенко стал постепенно приходить в себя, и, чтобы он не стал кричать, я его еще раз ударил. На этот раз по всем правилам кино — ребром ладони по шее. Не знаю, насколько получилось больно, но Сущенко стал поскуливать и просить меня:

— Виктор Николаевич, пожалуйста, отпустите. У меня же дочь. Я не выдам вас.

Ситуация становилась противной. Я бил своего коллегу, кандидата философских наук моего же университета, и совершенно не знал, что с ним делать дальше. То, что он меня выдаст милиции тут же, как я его отпущу, сомнений у меня не вызывало. Но и куда его деть сейчас, я тоже не знал. Не убивать же мне его.

Я потащил его дальше и выглянул за угол дома — возле среднего подъезда сидели две старушки. Плюсом было то, что они сидели к нам спиной и что возле ближайшего ко мне подъезда было пусто.

Я пригнулся к самому уху Сущенко:

— Александр Иванович, я сейчас вас оставлю в подъезде и уйду. Если вы издадите хоть звук, я достану свой большой ржавый нож и аккуратно перережу вам шею. Поэтому попрошу помолчать всего несколько минут.

После этих слов Сущенко перестал скулить, и я быстро поволок его к подъезду. Но по дороге я поменял свой план, так как увидел, что прямо перед подъездом находится подвальная лестница с приоткрытой дверью. Это было даже лучше. Повернув к ней, мы быстро спустились в подвал и очутились в кромешной темноте. После солнечного света здесь не было видно абсолютно ничего. Я подтянул Сущенко поближе к себе и стал рыться в его карманах, отыскивая спички или зажигалку.

— Что вы делаете?

— Я же попросил, чтобы ни звука. Мне нужен свет. Вы же не хотите расшибить здесь голову?

Наконец я достал из его брюк коробок спичек, запалил, и мы двинулись в глубь подвала.

Коридор перед нами уходил в две стороны — я решил идти направо и толкнул Сущенко в спину. Подвал оказался неким жэковским хранилищем, по обе стороны стены были деревянные двери с амбарными замками, такие же подвалы есть и в доме у моей мамы в Г. — обычно здесь хранят закрутки, банки, старые игрушки и прочий хлам.

Я потащил Сущенко в самый конец подвала, пока мы не уперлись в тупик. Запалив очередную спичку, я увидел, с каким ужасом посмотрел на меня Сущенко, — он был безумно напуган, похоже, думал, что я собираюсь его убивать.

Мне стало неловко за свои действия и я решил смягчить ситуацию:

— Александр Иванович, не бой…

В этот момент Сущенко с воем ринулся на меня и, ударив головой в грудь, повалил меня на цементный пол. Над моим ухом пискнула мышь.

Сущенко, истерически ударяя меня головой в грудь, орал:

— Я не хочу, не хочу!

Я схватил его за грудки и ударил несколько раз головой об стену. После третьего или четвертого удара у него что-то неприятно хрустнуло, и Сущенко как-то сразу замолчал. Мне стало страшно. Неужели я убил человека?

Я тихо позвал:

— Александр Иванович, Александр Иванович…

Сущенко не отвечал.

Я сел на корточки и стал искать в темноте спички. Опять рядом что-то отвратительно пискнуло, и моя рука на мгновение прикоснулась к животному. Похоже, это были даже не мыши, а крысы. Какого черта я сюда приперся? Убежал бы от него — и все.

— Александр Иванович, Александр Иванович… — теперь я скулил почти так же, как Сущенко несколькими минутами ранее.

С трудом найдя спички и со второй попытки запалив, я увидел, что Сущенко лежит на животе, запрокинув голову. Я перевернул его на спину и услышал тихий стон. Как же я обрадовался, что он жив! Уж кто-кто, но я людей убивать был не готов. Я ощупал его голову. Крови нигде не было. Это еще больше меня успокоило. В общем, ничего страшного с ним не произошло, мужик просто сильно ушибся. Я связал ему руки его брючным ремнем, и, немного сдернув с него брюки, завязал штанины в крепкий узел.

На этот раз получилось отменно. Пока он окончательно придет в себя, его руки и ноги затекут, и, чтобы отсюда выбраться, Сущенко придется приложить серьезные усилия.

Оставалось решить вопрос с его ртом. То, что Сущенко громко кричит, я уже убедился. Как назло, носового платка не оказалось ни у меня, ни у Сущенко. Одним словом, славянская интеллигенция. Можем спорить о трактатах Ницше, но при этом у обоих дырявые носки.

Мне пришлось оторвать часть рукава рубашки Сущенко и сделать из него импровизированный кляп, засунув часть рукава ему в рот, а остатком обмотав голову. Получилось не очень надежно, и при желании с таким кляпом можно не только мычать, но и пытаться что-то говорить.

Наконец я поднялся и направился к выходу, но тут же вернулся. Я залез к Сущенко во внутренний карман, достал оттуда деньги и какие-то бумажки и опять пошел к выходу. Да, подло. Да, низко. Но, в конце концов, он же меня сдать милиции собирался. И я ведь на самом деле ни в нем не виновен. А деньги мне сейчас нужны, чтобы доказать свою невиновность.

Выйдя из подвала на улицу, я зажмурился от яркого весеннего солнца. Самооправдание не слишком меня утешило. Когда я взял деньги из сумочки Алисы, это было совсем другое: во-первых, Алиса была бы точно не против, а во-вторых, она была уже мертва. С Сущенко же получился самый настоящий грабеж. И оправдывать это тем, что я собираюсь с помощью денег доказывать свою невиновность, по крайней мере, не убедительно. Я собираюсь что-нибудь пожрать, это правда. А невиновность люди доказывают, например, явкой с повинной.

Выйдя на дорогу, я остановил частника на «москвиче».

— Мне чуть дальше за автовокзал.

— Какая улица?

— Я не знаю названия, за автовокзалом пойдут дома, там и покажу.

— Ну поехали.

Я сел в салон и стал считать деньги Сущенко. Оказалось всего 42 гривны.

— Еб твою мать!

— Что? — водитель полуобернулся ко мне.

— Да ничего, — я натянуто улыбнулся. Мало того что я грабитель, так еще и мелочной грабитель. А что может означать 42? Так, сегодня девятнадцатое, сорок два минус девятнадцать — получается… Получается гребаное 23.

Затем я развернул листок, который был рядом с помятыми купюрами Сущенко, и сразу напрягся.

Я стал читать:

По клеткам трудно сосчитать,

Но ты рискни, попробуй.

За ними будет страшный сад

И ключ к земному ходу.

Найди его и погуби

Ту, что тебя все ищет.

Успеешь сделать — будешь жить.

Проспишь — червяк сгноится.

Это было очередное стихотворное послание! Но почерк был другой, не Анилегны. Несколько корявый, с почти прямыми буквами.

Еще несколько секунд я смотрел ошарашенным взглядом на бумажку, и тут до меня дошло содержание послания:

— Водитель! Разворачиваемся! Быстро!

— Что такое?

— Мне срочно надо обратно, туда, где вы меня только что подобрали.

Водитель что-то пробубнил,но все же развернул «москвич». «По клеткам трудно сосчитать…» Это же странный клетчатый костюм Сущенко! Черт! Ключ к какому-то земному ходу — в его клетчатом костюме! Я достал часы бомжа Миши, прошло не более десяти минут как я покинул подвал. Фу… Да ничего страшного, чего я так нервничаю? Сейчас приедем.

Но все же я попросил водителя:

— Пожалуйста, чуть быстрее.

Кто-то мне помогает. Может, это вновь сестра Анилегны? Но она ведь умерла. Впрочем, я ведь не видел, что она умерла. Да и ну ее к черту, такую помощницу. Может, кто-то еще есть? Найти ключ и погубить ту, кто меня все ищет. Кто меня все время ищет? Анилегна. Значит, в костюме Сущенко спрятан этот ключ. Так, спокойней себя надо вести. Но меня всего трясло. Я наконец-то впервые получил прямой намек на то, что можно как-то спастись, что есть способ избавиться от всей этой гадости. Машина уже подъезжала к дому. Рядом я увидел киоск «Союзпечати» и попросил остановить возле него. Вручив водителя двадцатку, я подбежал к киоску и купил маленький фонарик с комплектом батареек, а затем, перейдя дорогу, в крайнем возбуждении ринулся к подвалу. Но перед самым входом в нерешительности остановился. А вдруг там засада? Прямо мне в лицо зияла зловещая чернота подвала. Я посмотрел налево: две бабки по-прежнему сидели на лавочке. Это меня немного успокоило. Я приоткрыл дверь шире и вступил внутрь.

Фонарик я пока решил не включать. Постояв несколько секунд в темноте и прислушиваясь к гробовой тишине, я повернул направо и осторожно стал двигаться по коридору к месту, где я оставил связанного Сущенко. Из глубины подвала по-прежнему не доносилось никаких звуков. Я стал двигаться еще медленнее, все собираясь включить фонарик, но с каждым шагом откладывая это намерение. Наконец моя рука уперлась в тупик. Сущенко должен лежать внизу, правее от меня. Я осторожно сделал шаг по направлению к нему и нащупал что-то мягкое. Это была нога Сущенко. Но почему нога? Я ведь связал его ноги?!

Я присел на корточки и очень тихо позвал:

— Александр Иванович… — Мой голос покатился по коридору, и мне почему-то больше не захотелось говорить.

Наконец я включил фонарик и направил его в лицо Сущенко. Сначала от яркого света я ничего не увидел и зажмурился. А когда открыл их вновь, то отпрянул, а фонарик, выпав из моей руки, звонко покатился по полу. Но этих секунд света мне хватило.

Сущенко сидел полностью развязанный, с перерезанным горлом и выколотыми глазами. Но больше всего меня потрясло то, что ни клетчатого пиджака, ни клетчатых брюк на нем больше не было. Он был в одних трусах и рубашке.

Оперевшись рукой о пол, я почувствовал что-то липкое — подо мною была кровь Сущенко. Нащупав руками фонарь (вновь включить его я не решился) и медленно поднявшись, я направился к выходу. Я даже не мог толком описать свои чувства — это было нечто среднее между глубоким потрясением и вновь нахлынувшей апатией. Количество смертей вокруг меня становилось как на войне, скоро к ним можно будет привыкнуть. Но сейчас меня больше потрясла даже не смерть Сущенко, а осознание того, что я потерял что-то очень ценное, какой-то ключ, который мог бы мне помочь. Нету больше клеточек… В этот момент я уловил еле слышное шуршание. Мне показалось, что кто-то очень тихо крадется по параллельному коридору. В подвале я отсутствовал не больше двадцати минут, с учетом того, что я еще покупал фонарь в киоске. Даже если предположить, что убийца проник в подвал (или уже был здесь) сразу после моего ухода, убить жертву, снять с нее одежду… Элементарно: убийца мог просто не успеть покинуть подвал и… И двигаться, например, сейчас в параллельном коридоре, как и я, по направлению к выходу. Я ускорил шаг и услышал теперь отчетливый шорох за спиной. Кто-то действительно двигался параллельным ходом.

По-прежнему боясь включить фонарик, я шел быстрым шагом к выходу — необходимо было успеть дойти до конца развилки подвальных коридоров первым. Впереди показался просвет из приоткрытой двери, выход был уже совсем рядом. Выйдя на место, где сходятся два коридора и не услышав никакого шума, я посветил в темноту, из которой ранее слышался шорох. Луч света выловил нечто агрессивно красное, стремительно приближавшееся ко мне. Тут же я увидел, как луч света стал сужаться — за моей спиной с мерзким скрипом стала закрываться подвальная дверь. Швырнув фонарь в яростное лицо женщины в красном платье, я побежал к двери, которая закрывалась прямо на моих глазах. Успев протиснуться боком в щель, я попытался грудью открыть дверь, но та не только не поддалась, но продолжала закрываться. Тогда я стал боком протискиваться к выходу. В этот момент в мою руку впилась рука женщины из подвала и с чудовищной силой стала затаскивать меня обратно. Мое тело заскользило в подвал, в лицо ударил сжатый воздух склепа. Яркое солнце игриво прощалось со мной, а подвальная чернота все больше смыкалась вокруг меня. Мама, мамочка, нет!

В этот момент в моем кармане послышался какой-то звук. Я почувствовал, что хватка женщины чуть ослабла. Инстинкт подсказал мне, что сейчас необходимо не продолжать попытки вырваться, а полезть в карман. Левой рукой я извлек часы, которые выбивали время 10.23. Женщина в красном потянулась обеими руками к часам — я готов был поклясться, что ее пустые глазницы сейчас уставились на них. Подняв часы высоко над головой, я бросил их в глубь подвала. Видимо, чтобы они не разбились, женщина с криком кинулась за ними, оставив меня зажатым в двери. Вдохнув в себя воздух, я двумя рывками просунулся наружу — дверь тут же громко захлопнулась за мной.

Отбежав на пару шагов, я остановился, чтобы перевести дыхание. Прямо передо мной стоял тот же мальчик, в которого я сегодня кинул куском кирпича.

— Пошел вон, придурок!

Мальчик опять заплакал и убежал. Вытерев окровавленную руку о траву, я вновь вышел на дорогу. Итак, твари уже знают, что я в Василькове.

Глава 40

ПРИГОТОВЛЕНИЕ

19 апреля. Среда

Куда теперь ехать, я толком не решил. С одной стороны, Сущенко не успел сообщить обо мне в милицию. Это плюс. Но, с другой стороны, теперь получалось, я был обнаружен гулу. А это уже здоровенный минус. Но они ведь не знают, что ключ от квартиры Алисы у меня. Хотя почему не знают? Я ведь его взял в квартире Анилегны. Стоп, я не ключ взял, а сумочку Алисы, в которой его и нашел. Судя по вещам в ней: деньги, письмо Алисы — сумочка еще не была осмотрена Анилегной. В конце концов, какого черта Анилегне ключ от квартиры Алисы? В процессе спора с самим собой я увидел, что подхожу к автовокзалу. Вскоре сразу за ним должен показаться и дом Алисы. На автовокзале мне появляться было нежелательно, и я, перейдя на другую сторону тротуара, свернул на параллельную улицу. Но они меня уже обнаружили. Где они меня будут искать в первую очередь? У Обуховых. Допустим. Где еще? На кладбище, где похоронен Димка. Тоже вероятно. И в этом доме. Я остановился и стал смотреть на четырехэтажный дом, в котором на прошлой неделе провел весьма беспокойную ночь.

Собственно, дом был метрах в трехстах от меня, а я так и не решил, что делать. В голове все время крутилась мысль просто подняться на последний этаж и как ни в чем не бывало открыть входную дверь. В любом случае, другого способа проникнуть внутрь квартиры я не видел. Но, во-первых, квартира Анилегны располагается напротив, и непонятно, кто в ней сейчас есть, а во-вторых… А во-вторых, я просто очень боюсь. Совсем рядом я увидел магазин «Охота, рыбалка», расположенный на первом этаже жилого дома. Чтобы хоть как-то оттянуть неприятный поход в Алисин подъезд, я направился в магазин. (Мне подобное знакомо по детству — когда я в очереди к стоматологу уговаривал маму пропустить очередного дяденьку или тетеньку, лишь бы оттянуть время сверления больного зуба).

В магазине я сначала начал рассматривать охотничьи ружья, затем газовые пистолеты и охотничьи ножи, после перешел на камуфляжную форму и снасти. Мое внимание привлекли бинокли, стоящие на самой верхней полке.

— Что вас интересует? — обратился ко мне продавец с пузом заядлого любителя пива.

— Да так, ничего конкретного. Просто смотрю.

— Обратите внимание вот на этот бинокль, — продавец достал огромный бинокль камуфляжной раскраски, — американское производство, используется в армиях стран НАТО. Восемнадцать на пятьдесят, стабилизация изображения…

— А сколько стоит?

— Для этого шедевра недорого, всего тысяча восемьдесят гривен.

Видимо, на продавца произвел впечатление мой белый свадебный костюм, который, к слову, почти не был испачкан за все это время.

— Да, действительно замечательный бинокль. А есть не такие громадные, чтобы в карман можно было положить?

— А-а-а, понимаю, — толстяк заговорщицки мне подмигнул, — сейчас покажу. Отменный бельгийский…

— Уважаемый, мне бы до ста гривен чтобы по цене, — я вынужден был перебить его второй раз, так как бельгийский если и дешевле американского, то как раз на все мои деньги.

Настроение у толстячка как-то сразу пошло на спад.

— Вот. Отечественный, — и он выложил на прилавок что-то маленькое и невзрачно-зеленое, — в принципе, тоже неплохой.

«В принципе, тоже неплохой». Мог бы этого и не говорить. И так видно, что говно полное.

— И сколько?

— Девяносто восемь.

— Отлично. Я его беру.

И выложив почти половину своих денег за эту дрянь, я вышел из магазина, остановился напротив нужного мне дома и стал разглядывать его в бинокль. Отчетливо видны были балкон и окна четвертого этажа, я разглядел даже занавески и вазу на одном из подоконников. В принципе, действительно неплохой бинокль.

Перейдя дорогу, я присел на лавочку возле частного гаража и, прикрытый рядом густо растущих кустарников, стал наблюдать за подъездом и окнами четвертого этажа. Пока все было спокойно.

Ты белый, как мел. Весь белый. Как мел белый. Молодой мел…

— Молодой человек, можно я рядом с вами присяду?

Я вскочил с лавочки и стал ошарашенно глазеть по сторонам.

— Да сидите, сидите. Я только на краешке.

И действительно, на край лавочки присела бабушка, в молодежной красной кофте и обтягивающей синей юбке. Весьма смелый наряд для ее возраста. Черт, я заснул.

Присев обратно на лавку, я спросил:

— Не подскажете время?

— Уже начало четвертого. Я вас разбудила?

Голос у нее был какой-то писклявый, похожий на голос депутата Мартовского.

— Да нет. Вернее, чуть-чуть.

— Это не вы обронили?

— Я. — На траве лежал мой бинокль, который я тут же поднял. — Спасибо.

— Хорошая сегодня погода. А вы где-то рядом живете? Я вас раньше не видела.

— Нет, я в Столице живу. К девушке приехал, а ее дома нет. Вот сижу и жду.

— А что за девушка, может, я ее знаю?

— Алиса, — и сразу добавил, чтобы не было следующего пустого вопроса, — фамилии не знаю.

— Это с крайнего подъезда?

— Ага. С четвертого этажа. — Я внимательно уставился в лицо бабки и отчетливо рассмотрел, как оно поблекло. — Вы знаете ее?

— Да ее все знают тут. Хорошая девочка. Судьба у нее только тяжелая. А вы ее парень?

— Ну, пока еще нет. Но она мне очень понравилась.

— А вы знаете, после похорон… — тут бабка на секунду запнулась, — одного человека я ее как-то и не видела больше.

— А кого хоронили?

— На прошлой неделе… — бабка опять сделала небольшую паузу, — женщину одну. Плохую очень женщину.

— Ведьму?

— А вы откуда знаете? — бабка прищурилась и посмотрела на меня.

— Мне Алиса про нее много рассказывала. Страшные истории. Вы ее знали?

— Ангелину?

— Анилегну.

Бабка тут же перекрестилась:

— Господи, спаси и сохрани. Не называйте вслух ее так.

— Почему?

— Не надо. Хоть ее и похоронили, но у меня постоянно такое чувство, как будто она все время где-то рядом.

Конечно, рядом. Убили ведь Алису, а не Анилегну.

Мы замолчали.

— А давно Ани… Ангелина приехала в Васильков?

— В самом начале девяностых. Тяжелые тогда времена наступили. И страшные вещи стали твориться в нашем доме.

Я вспомнил рассказ Алисы про неприятности, которые происходили в этом доме с его жильцами.

— А у вас что произошло?

— У меня умер муж, сильно заболела дочь и теперь не может иметь детей, не говоря уже о моем здоровье.

— Ну, зря вы так. От этого никто не застрахован. При чем здесь ведьма? Тут, скорее, возраст.

— Мне сорок шесть.

Я с удивлением уставился на бабку. Я видел, что ей стало неприятно, что я так пристально стал ее разглядывать, но ничего с собой поделать я не мог. Ну никак она не выглядела на 46 лет! Моей маме — 50 лет, и она симпатичная привлекательная женщина. В лучшем случае бабка выглядела на 65 лет. Впрочем, теперь понятно, почему она так моложаво одевается.

— Не может быть!

— Я стала такой, как только она приехала сюда, — и бабка-женщина снова замолчала.

Видимо, я затронул самую больную тему ее жизни. Я не знал, что ей сказать утешительное в ответ. На языке вертелось: «Ну не стоит так переживать», — но с таким же успехом можно было и онкобольного утешить. Потому я решил промолчать.

— А Алиса, значит, сирота?

— Полусирота. У нее папа есть.

— Папа? А он чем занимается?

— Василий? Дальнобойщиком работает. Да и семья у него другая. Но дочке помогает всем. Оберегает ее.

— А вы не знаете телефона их квартиры? Может, я в город пойду прогуляюсь да буду позванивать им…

Вопрос был исключительно риторический, откуда бабка может на память знать телефон малознакомых ей людей. Не справочник же она с собой телефонный носит?

Но неожиданно бабка (я все время забывал, что ей всего 46 лет) достала из нагрудного кармашка кофточки мобильный телефон и проговорила:

— Сейчас посмотрим. Может, и есть. Ага, записывайте четыре — девятнадцать — двадцать три.

— Да я и так запомнил. Как такой говорящий номер не запомнить? 19 — сегодняшнее число, 23 — и так все понятно. Что такое 4? Ну да, 19+4=23, то есть 4 — это количество дней до 23-го. Ну, спасибо вам, — я поднялся с лавочки, намереваясь купить телефонную карточку и пару раз позвонить на квартиру Алисе. Оказывается, кроме гулу, там можно было застать еще и дальнобойщика. — Всего хорошего.

— Всего хорошего, молодой человек. Берегите себя.

— Да вот стараюсь, — я улыбнулся и пошел со двора.

— Пользуетесь мелом?

— Что? — Я остановился.

— Если вам повстречается что-то страшное, оградите себя освященным мелком. Просто обведите ваш дом или рабочее место. Зло не сможет тогда к вам проникнуть внутрь. Только освятите мел обязательно в канонической церкви.

— Это Московского патриархата?

— Да, только там.

Отлично, я еще только не искал по Василькову канонические церкви Московского патриархата.

Но бабка сама пришла мне на выручку.

— Возьмите пока у меня кусочек мела. Берите, — и в ее старческой руке я увидел маленький белый огрызок мелка.

Я взял мел и, поблагодарив ее, пошел искать киоск, где можно купить телефонную карточку. Перейдя дорогу и оглянувшись, я не увидел бабки на скамейке. Посмотрев в бинокль, не обнаружил ее и во дворе. Куда она успела деться? Впрочем, долго заморачиваться я не стал. Васильковское население не переставало удивлять меня уже вторую неделю. Я направился к виднеющемуся невдалеке киоску «Союзпечати».

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, во… — в трубке раздались короткие гудки. Я уже четвертый раз с интервалом в десять минут звонил на квартиру Алисы. По крайней мере, сейчас там никого не было. Или трубку никто не берет. В который раз осмотрев в бинокль подъезд и прилегающие окна четвертого этажа, я решился идти.

Людей во дворе совсем не было, а чтобы не быть замеченным из окон дома, я подошел с торца и вдоль стен быстро прошел в подъезд.

Проскочив первые два этажа, я немного притормозил на третьем и стал прислушиваться. Кругом была полная тишина. Достав из кармана ключ, я медленно стал подниматься на последний этаж. Справа показалась квартира «21» Анилегны, из которой я бежал. Рядом была дверь с номером «22». А напротив от квартиры Анилегны дверь с номером «23». А вдруг ключ не подойдет? У меня бешено забилось сердце. С каждой ступенькой я волновался все больше.

Поднявшись на площадку, я медленно подошел на дрожащих ногах к квартире «23». За моей спиной было жилище Анилегны, — если бы сейчас там открылась дверь, мне некуда было бы бежать. Я поднес ключ к замочной скважине. Может, сначала позвонить? И что я скажу, если откроется дверь? Я просунул ключ как можно тише в замок, он нехотя, но все же вошел.

В это время в низу подъезда скрипнула входная дверь и кто-то вошел внутрь. Ничего, это кто-то из жильцов.

Я просунул ключ до упора. Снизу кто-то быстро поднимался наверх. Я стал вертеть ключ в стороны, но он никуда не хотел идти. Бля, ключ не подходит! Шаги снизу миновали уже второй этаж, кто-то, не сбавляя скорости, поднимался все выше. Замок по-прежнему не хотел открываться. Я стал паниковать. Звук шагов раздавался все отчетливее, теперь я уловил цоканье каблуков.

Я схватился за дверную ручку и потянул ее на себя. Только теперь замок поддался, и ключ повернулся один раз.

Цоканье каблуков послышалось уже на третьем этаже. Еще один пролет — и меня можно будет увидеть!

Я повернул ключ второй раз, и дверь поддалась. Краем глаза я увидел внизу девичий затылок с густыми черными волосами. В этот же момент я нырнул в черноту квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Цоканье каблуков отдавалось у меня в висках. Кто-то вслед за мной поднимался на четвертый этаж.

Глава 41

В ПОИСКАХ ЗАЦЕПКИ

19 апреля. Среда

«Ключ!» Я забыл его в двери, на лестнице! Поднимающаяся шла уже по последнему лестничному пролету. Медлить было нельзя. Чуть приоткрыв дверь, я резко выдернул ключ из дверной скважины и быстро, как можно тише, плотно закрыл дверь. Заметила? Я стоял прижавшись к двери спиной, боясь даже шелохнуться.

Цоканье затихло приблизительно возле двери Анилегны. Но затем оно вновь возобновилось, на этот раз каблучки негромко процокали прямо к квартире «23» и наступила тишина. Я нутром чувствовал чье-то присутствие в нескольких сантиметрах за своей спиной, нас разделяла только дверь. Тишина затянулась. Может, от ушла? Но в этот же момент я услышал, как кто-то ногтем стал скрести дверной замок. Мое сердце стало выскакивать из груди, мне казалось, что его биение слышно даже на первом этаже. Скрежет был очень тихий, но настолько неприятный, что хотелось куда-то бежать, лишь бы его не слышать. И вдруг все неожиданно смолкло. Еще несколько секунд было тихо, а затем я вновь услышал цоканье каблучков. К моему удивлению, они стали удаляться.

Постепенно я стал приходить в себя. Биение сердца нормализовалось, страх понемногу отходил. Необходимо было заняться осмотром квартиры. Глаза стали немного привыкать к темноте, по крайней мере, я смог разглядеть, что нахожусь в квадратной прихожей, но было еще довольно темно, чтобы смело шагать по квартире. Опираясь о стену рукой, я последовал вглубь. Неожиданно моя рука проскользнула по небольшому гладкому выступу и всю прихожую осветил яркий свет. Я нащупал выключатель. Первым желанием было сразу же выключить свет, но, увидев диван и большой телевизор, я ощутил вдруг такой домашний уют, что решил оставить свет. Нужно только дверной глазок чем-то завесить. Рядом со мной стоял журнальный столик, весь заваленный женскими журналами. Оторвав с верхнего полстранички, я вернулся к двери и забил бумагой глазок. По крайней мере, с лестничной площадки теперь не будет видно, что здесь горит свет.

Сама прихожая произвела на меня самое благоприятное впечатление. Помимо небольшого диванчика и большого телевизора (видимо, для семейного просмотра) здесь стояла огромная кадка с экзотической пальмой, а на стене висело множество маленьких картин. По сути, сама прихожая представляла из себя комнату, только проходную. По бокам располагались две закрытые двери, а прямо по центру коридор сужался и чуть заворачивал. Обход я решил начать с левой двери.

Открыв ее, я очутился в просторной спальне. Скорее всего, до смерти матери Алисы здесь спали ее родители, об этом говорили огромная двуспальная кровать и две тумбочки по ее бокам. Я зашторил окно и включил один из торшеров на тумбочке. Помимо кровати в спальне находились большой раздвижной шкаф, комод и трюмо. За шкафом был еще один телевизор. На стенах висело несколько фотографий Алисы и ее родителей. На одной из них я сразу узнал дальнобойщика Васю — им оказался тот самый здоровяк, который вырубил меня на похоронах Анилегны (или Алисы, я уже сам запутался).

Я вышел из спальни и прошел в противоположную комнату. Похоже, это была комната Алисы. Небольшой уютный диванчик, шкаф с книгами, письменный стол, компьютер, танк… На столе стоял мой танк Т-34, которым я проткнул глаз Сони еще на чердаке! Откуда он тут взялся?! Благоприятное впечатление от квартиры мгновенно сменилось чувством опасности. Гулу уже побывали здесь, и, значит, я вряд ли найду для себя что-то полезное. Если Алиса что-то здесь и хранила, эти твари наверняка уже все перерыли.

В паскудном настроении я прошел в прихожую и, поочередно открыв двери в ванную и туалет, вышел на кухню. Типичная совковая белая кухня, с массой наклеек, зато чистая и знакомая. Я сел на табурет. По крайней мере, здесь нет трупов. Хотя я еще в шкафы не заглядывал. В любом случае, раз уж я сюда проник, нужно осмотреть квартиру более детально.

Начал я со спальни родителей. В шкафу оказалась исключительно женская одежда (отец Алисы здесь явно редко бывает). В комоде в основном постельное белье, пижамы, ночнушки, полотенца. На трюмо — женские причиндалы: кремы, помады, — в общем, все те странные вещи, назначение которых я к двадцати пяти годам еще толком не разобрал. Помимо всего здесь стояла красивая музыкальная шкатулка со специальными отсеками для украшений. К моему удивлению, внутри оказалась одна бижутерия. Не было ни одного не только золотого, но даже серебряного украшения. Видимо, гулу уже вытащили из квартиры все ценное.

Затем я перебрался в комнату Алисы. Здесь, помимо всяких девичьих безделушек (плюшевых котов, детских рисунков, набора марок), мое внимание привлек компьютер, вернее, его содержимое. Я просидел за ним не менее часа (чтобы зайти в Интернет, у меня не было пароля), выискивая в «Моих документах» и «Моем компьютере» хоть что-то, связанное с гулу. Но ничего, кроме фильмов, курсовых работ по экономике и дурацких фотографий, я не нашел. Правда, меня удивила одна запись среди музыкальных файлов, включив ее, я услышал какое-то невнятное бормотание. Как будто читался стих на непонятном мне языке, в основном было сплошное «бу-бу-бу» и сопровождающее это «бу» хрипение. Может, запись была плохая или колонки плохо работали — не понятно. И, что самое странное, файл был в папке «Руки вверх» — так называлась группа, на которой я вырос. Все мои одноклассники слушали рок, а я «Руки вверх». Мне этот бубнеж надоел и, закрыв файл, я стал выключать компьютер. Но неожиданно этот файл вновь выскочил, и «бу-бу-бу» стало громче. На этот раз я не стал спешить выключать, а вслушался. Мне показалось, что я расслышал слово «уйди» или «иди» — и вновь «бу-бу-бу». От этого мерзкого стишка стало совсем неуютно, но и вторая попытка выключить компьютер не удалась — файл вновь всплыл сам по себе. Устав возиться с компьютером, я просто выдернул шнур из розетки, и все прекратилось.

Завершив осмотр комнаты Алисы, я перебрался на кухню. Здесь тоже ничего примечательного не было. Получалось, что в квартиру я пробрался зря.

Настенные часы в кухне показывали начало десятого. Нужно было решать, что делать дальше. Ночевать в квартире было опасно, сюда могли проникнуть гулу. Да и квартира Анилегны расположена напротив. Но и идти на ночь глядя было некуда. У меня оставалось меньше ста гривен в кармане, с этими деньгами даже в гостинице не переночуешь. Да и шатание по ночному незнакомому городу вовсе не гарантирует безопасности — с таким же успехом можно встретить гулу или милиционеров на улице. Последним аргументом в пользу ночевки в квартире стала кладовка, в которой я обнаружил целую батарею рыбных консервов и всевозможной закрутки.

Заглянув на балкон, я увидел пол-ящика картошки. Похоже, жизнь стала налаживаться.

Из духовки я извлек вполне чистую сковородку, перешел в спальню к родителям и, включив телевизор, стал чистить картошку.

Телевизор я не смотрел почти две недели, но, пройдя по новостным каналам, так ничего сенсационного для себя не открыл. Похоже, эта страна сама по себе уже сенсация. Переключая беспорядочно один канал за другим, я остановился на «Криминальных хрониках».

«Напоминаем, двое суток назад в одном из столичных общежитий были обнаружены зверски убитыми четыре человека, среди которых десятилетняя девочка. Ее мать по-прежнему в розыске. Основным подозреваемым в совершении группового убийства является помощник народного депутата Лесков Виктор Николаевич, тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения. — В правом углу экрана высветилась моя паспортная фотография, видимо, в отделе кадров парламента уже успели взять. — Но история с Лесковым получила неожиданное продолжение. Семнадцатого апреля случайные прохожие обнаружили на Замковой горе страшную находку — трупы девятилетней девочки и двадцатисемилетнего парня со следами насильственного удушения. Рядом с ними было обнаружено еще одно тело, предположительно, женщины, которая, по предварительным оценкам, умерла более ста лет назад, но ее тело до недавнего времени совершенно не было подвержено разложению. Как оно оказалось рядом с трупами ребенка и молодого человека, пока остается загадкой, однако первая версия преступления — убийство с ритуальной мотивацией. Немедленно был отработан план «Перехват», и усиленные патрули милиции вместе с солдатами срочной службы тщательно прочесали весь район Замковой горы, в результате чего был обнаружен еще один труп — молодой девушки. Изувер выколол своей жертве глаза и буквально порвал рот, после чего задушил девушку. Все три убийства оперативники связывают между собой, особенно учитывая тот факт, что жертва была подругой убитого парня. Приблизительно в это же время Лесков был замечен возле станции метро «Контрактовая площадь», которая расположена рядом с Замковой горой. Мы напоминаем приметы подозреваемого: высокого роста, темный цвет волос, зеленые глаза…» Я сидел ошарашенный. Девушка убита?! Я же догнал ее. Она меня испугалась. И я сразу ушел. И все! Сестра Анилегны была уже мертва. Тогда кто убил девушку?! «Программе «Криминальные хроники» стало известно, что пропала мать Лескова, проживающая в городе Г. Мы просим еще раз вглядеться в лицо человека, подозреваемого в серийных убийствах. Помните, этот человек подозревается в убийстве как минимум шести человек, среди которых двое детей. Также пропали две женщины, которые находятся в розыске…».

Так, отлично. Теперь на меня еще вешают убийства Веры, ее мамы и Сущенко. Настроение стало совсем хреновым. Мало того что я уже вторую неделю бегаю от полумертвых гадов, так меня еще на всю страну объявили маньяком. «Напоминаем, что за любую информацию, которая поможет найти Лескова Виктора Николаевича, Министерство внутренних дел выплатит денежное вознаграждение в сумме тридцати тысяч долларов США. Звоните в студию или по телефону 02…» Так вот почему Сущенко за мной бегал! Что делают тридцать штук зелени с человеком. Вернее, делали.

Я вышел на кухню и скинул нарезанную картошку в сковородку. А может, действительно, бежать к чертям? Найти только маму, и бежать. В Европу или Россию. Лучше в Россию. Там столько придурков, что хрен они кого найдут. Куда-нибудь в Сибирь, в тайгу. Картошка приятно зашкворчала, пробудив зверский аппетит. Я чуть убавил огонь, и в этот момент мой большой палец нащупал на ручке плиты какую-то неровность. Я провел пальцем еще раз, на пластмассе было что-то вырезано, похоже, лезвием или ножом. Пригнувшись, я прочитал еле видимую букву «Л». Я потрогал соседнюю ручку, там также была вырезана буква, на этот раз «Е». На третьей и четвертой ручке соответственно — «В» и «О». Все вместе: «ЛЕВО». Я посмотрел налево — на стене висела полка с посудой, и больше ничего.

Придвинув табурет, я стал доставать тарелки и ложки с вилками, внимательно осматривая каждую. Ничего особенного в них не было. Полка тоже была самой обычной металлической сушилкой. Больше на стене ничего не было. Кроме окошка дымохода. Я еще раз залез на табуретку и потянулся к дымоходу, сетка закрывала его плотно. Спустившись за ножом и с трудом открутив им ржавые шурупы, я просунул руку внутрь. И сразу же моя рука наткнулась на упругий сверток. Поверх свертка лежал полиэтиленовый пакет, видимо, чтобы содержимое не намокло. За ним сразу же шла толстая сургучная бумага, и, только развернув ее, я увидел содержимое: допотопный диктофон «Сони», с вложенной в него кассетой, и колбу с кровью, на которой была наклейка «Алиса С.».

Больше ничего не было. Я даже расстроился. По крайней мере, мне казалось, что если я что-то и найду, то это будет нечто более весомое в борьбе с гулу, чем диктофон и несколько граммов крови. И что это еще за «Алиса С.»? У Алисы фамилия на букву «С»? Может, еще и Селезнева?

Спустившись с табурета, я помешал картошку, которая была почти готова, и включил кассету. Раздался самый настоящий голос Алисы, который тут же ввел меня в ступор.

Говорила девушка, которая еще не знала о моем существовании и которая начала борьбу со злом в одиночку:

«Мне очень страшно и одиноко, но я должна это сделать, чтобы обрести покой, силу и уверенность в себе. Сегодня девять месяцев как я лишилась мамы, и если бы я знала тогда, как избавиться от этой ведьмы, я бы не раздумывая это сделала. Но теперь я готова. Я знаю, что эта женщина не просто приносит беды, она это делает специально. Сегодня я встретила ее сестру, так она назвалась. Она не назвала мне своего имени, но я ей поверила. Не знаю почему, но поверила. Она дала мне стих и сказала, чтобы я его записала для человека, который меня спасет, а также оставила свою кровь и спрятала ее вместе с этим стихом. Как только я это сделаю, Анилегны больше не будет в моей жизни.

На ситец положу я землю —

Она не пух, а смерть твоя.

Пришла пора последней встречи,

Дарю я тело для тебя.

Бери меня, но торопись:

Остаток дней ты предрешила.

Той страшной цифрой двадцать три

Ты ограничила мой выбор.

Прими же кровь той, что убила.

Она сама ее дала.

Теперь то тело будет лишним,

Лишь я надежда для тебя.

Это и было то странное стихотворение. И еще. Я с нетерпением жду встречи с человеком, который спасет меня. До встречи!»

На этом запись обрывалась. Мне опять стало грустно. Стихотворение предназначалось для меня, а не для Алисы. Но погрустить я не успел. Буквально через несколько секунд из диктофона снова раздался голос:

«Витенька! — От неожиданности я уронил диктофон на пол, я узнал этот голос, это была сестра Анилегны! — Я буду очень довольна, если именно ты сейчас слушаешь эту запись. Глупышка Алиса все сделала правильно, только я ей не дорассказала все до конца. Анилегны действительно больше не будет в ее жизни. Но только потому, что самой жизни Алисы больше не будет. Зато Анилегна будет в теле Алисы. Я не стала девочке этого говорить, зачем было лишний раз расстраивать малышку. Но ты ведь мальчик умный, тебе можно все рассказать, как есть. Витенька, кровь Алисы тебе нужно будет вылить на тело, в котором ранее была Анилегна. Затем окропи это тело своим семенем. И только потом прочти этот стих. Что это тебе даст? А то, что Анилегна сможет существовать в теле Алисы только до двадцать третьего апреля. И выжить она сможет только при одном условии — если переберется в тебя. Сейчас твое тело предназначено для какого-то Обухова. Это недолговечный гулу, от такого легко избавиться. Анилегна же стоит у истоков. Сможешь убить ее, будешь свободным. Если, конечно, сможешь выжить до двадцать третьего апреля. Решать тебе. Но помни, если выживешь до двадцать третьего апреля, умрет только гулу Обухова. А Анилегна останется. И не думаю, что она оставит тебя в покое. Ты уже очень многое о нас знаешь.

Диктофон зашипел и через несколько секунд выключился. Я стоял как вкопанный, переваривая всю информацию и совершенно забыв про сгоревшую картошку. Теперь я знал, что мне надо сделать для своего спасения. Непонятно было только, как это сделать. Кто такая женщина в красном? О ней сестра Анилегны ни разу не упомянула. Почему сестра Анилегны так ненавидит ее саму? Что делать с остальными гулу (хотя Димка, скорее всего, уже мертв)? Одним словом, вопросов было предостаточно.

Я выключил картошку и направился к кладовке за консервами. В этот момент мне показалось, что я услышал шорох. Телевизор? Телевизор действительно работал в спальне, я его забыл выключить. На цыпочках пробравшись в спальню, я нажал на пульт, и квартира погрузилась в мертвую тишину. Через несколько секунд я опять услышал отчетливый шорох. Кто-то пытался открыть дверной замок.

Глава 42

В ОСАДЕ

19 апреля. Среда

Мел! Обвести мелом входной порог! Замок щелкнул, и я увидел, как входная дверь стала медленно открываться. Преодолев в себе жгучее желание кинуться к двери и захлопнуть ее (сознание подсказывало, что тот, кто за дверью, обладает куда более значительной физической силой, чем я), я достал из кармана кусочек мелка и нарисовал круг на двери, которая тут же перестала открываться дальше. За дверью раздалось знакомое мерзкое шипение, но усилий открывающего не хватало, чтобы распахнуть ее шире. Я обвел мелком обе стены и только тогда решился заглянуть в зазор.

Там стояла Соня — все в той же грязной белой ночнушке и с вытекшим глазом. Увидев меня, она зашипела еще громче, но невидимая сила не позволяла ей переступить порог.

Взяв первую попавшуюся вещь (ею оказалась щетка для обуви, лежащая на журнальном столике), я запустил ее над головой Сони на лестничную площадку, и, как только она развернулась на брошенный предмет (Соня при жизни не была такой тупой, как Димка, но тупеть, похоже, участь всех гулу), я захлопнул дверь.

Только после этого у меня стали трястись руки. Меня нашли — и теперь я в ловушке. Впрочем, винить себя в этом было глупо. Тайник я все же обнаружил, в отличие от этих выродков, которые здесь бывали, судя по всему, неоднократно. В самой квартире эти выродки вряд ли появятся — через мел они пройти не могут, и это…

Зазвонил дверной звонок, заставив меня вздрогнуть. Через несколько секунд звонок повторился. Я стал медленно подходить к глазку. На площадке стояла улыбающаяся Анилегна. Сони нигде видно не было.

— Витенька, солнышко, открывай дверку, хозяюшка пришла, — Анилегна излучала сияние.

— Так меня ведь не Витенькой зовут. Назови по имени, открою.

— Назову, мой хороший. Обязательно назову. И очень скоро это сделаю.

— А как там в школе, Анилегнушка? Не подпалила брюшко? — проговорил я.

— Все дерзишь, Витенька. Ничему тебя жизнь не учит. Может, она и не нужна тебе, эта жизнь, а, Витенька?

Я промолчал. Обсуждать свою жизнь с существом, которое пытается у меня ее отобрать, было глупо. Мне захотелось сейчас же открыть дверь и прокричать ей в лицо что-то вроде: «Добро пожаловать, тварь! Входи, если сможешь!», — но рисковать я не стал. Мел мелом, но дверь мне все равно казалась надежней. К тому же, возможно, мел действовал только на туповатую чету Обуховых, а серьезные гулу, такие как Анилегна, способны его проходить.

— Так ты откроешь, Витенька? Обещаю, что больно тебе не сделаю.

— Ты Вере тоже обещала? Когда резала ей голову и конечности? И Сущенко, и той девушке на Замковой горе? Ты им всем обещала?

— Витенька, их убивала не я. Поверь мне. Хочешь, я тебе расскажу одну историю? Однажды, когда я была маленькой и еще не умела писать стихов, мне повстречался в лесу… Почему она не пытается проникнуть в квартиру? Не думает же она, что я ее сам открою? И куда делась Соня? …Он мне и говорит: «Все неприятности, девочка, происходят от маленьких детей…»

Мне послышался непонятный звук, совсем близко. Как будто в окно ударила антенна.

— Витенька, ты слушаешь меня? Отзовись, малыш, я не люблю разговаривать со входной дверью.

— Д-да, мне очень интересно.

Эта сука специально меня отвлекает! Я кинулся на кухню, к балкону. И успел как раз вовремя: Соня почти вскарабкалась на балкон. Распахнув его и схватив табурет, я со всей силы ударил им Соню по голове. Гулу пошатнулась, но с первого удара не упала, лишь немного сместилась к пропасти. Я размахнулся, но тварь неожиданно выбросила руки вперед и ухватила меня за полы пиджака. Я заскользил к краю балкона вместе с падающей Соней. Ударив ее, мне удалось отцепить ее руки. Через две секунды я услышал шлепок упавшего тела. В темноте виднелась ее белая ночнушка. Тело лежало без движения.

Но мне сейчас на это было наплевать. Ну что ж. Я еще жив. Это плюс.

Посмотрев вниз с балкона, я не увидел белой ночнушки. А вот это уже минус.

Выйдя на кухню, я обвел мелом балконную дверь. То же самое проделал с подоконниками.

В это время кто-то стал с силой барабанить во входную дверь. Похоже, после неудачной попытки проникновения в квартиру, настроение у Анилегны испортилось. Когда я взглянул в дверной глазок, настроение испортилось и у меня. Рядом с Анилегной стояла Обухова — это она и колотила в дверь кулаком. А за ее спиной… я просто не поверил глазам… За спиной Татьяны Александровны стояла моя соседка по общежитию, которая еще вчера сгорела на моих глазах. На ней был синий домашний халат, а лицо закрывала марлевая повязка.

— Немедленно открой дверь, дрянной мальчишка! — лексика Обуховой была все та же. — Что с Димой сделал, паразит! Ого, это я паразит!

— Витенька, ты понимаешь, что Татьяна Александровна очень быстро сможет открыть входную дверь? Помоги нам, и я постараюсь помочь тебе!

— Я думаю, вы и без меня прекрасно справитесь. У меня картошка на кухне стынет, так что извините, — я постарался проговорить это как можно увереннее, но все же страх в голосе читался.

Бежать мне было некуда. К тому же непонятно, как тучная женщина, которой являлась Обухова, собирается открывать дверь. Не выламывать же она ее будет…

А в это время Обухова без остановки крутила ключ в замке. Но толку от этого не было никакого, так как замок давно уже был поставлен мною на блокиратор. Для пущей уверенности я закрыл дверь еще и на цепочку.

Неожиданно у меня опять проснулся аппетит. Я сбегал на кухню и, схватив остывшую сковородку, вернулся с ней в прихожую, сел под дверью на журнальный столик и стал уминать картошку.

Тем временем истерика у Обуховой прошла. По крайней мере, дверь она больше не дергала.

Я, отложив сковородку, посмотрел в дверной глазок: соседки видно больше не было, на площадке стояли Анилегна с Обуховой и о чем-то вполголоса переговаривались. Наконец Обухова достала мобильный телефон и стала кому-то звонить. Я прильнул ухом к двери и услышал только имя Толик. Потом Обухова зашла в квартиру Анилегны. На лестничной площадке осталась стоять одна Анилегна, которая с улыбкой смотрела на дверь квартиры Алисы. Какой еще, к черту, Толик?

Кто такой Толик, я узнал буквально через пятнадцать минут. Два гигантских амбала с отмычками выламывали входную дверь. Один из них точно был Толик.

Только теперь меня охватила паника. Я стал бегать как ошпаренный по квартире, стаскивая всю тяжелую мебель ко входной двери: кресла, два стола, тумбочки, приволок даже телевизор. Но это могло остановить Толика с его дружком максимум на несколько минут. Сука, сука, сука!

Я носился по квартире, подсовывая к двери все новые вещи (попытался притащить двухстворчатый шкаф, но не смог даже сдвинуть его с места) и параллельно соображая, что делать. Звонить в милицию? Бля, в какую, нахрен, милицию?! Пожарным?

Я подбежал к телефону в спальне и набрал «01».

— Пожэжна служба, — трубку взяла диспетчер.

— Алло, горит квартира на четвертом этаже!

— Яка адрэса?

Блядь, я ж не знаю адреса.

— Я не знаю адреса! Четырехэтажный дом возле автовокзала! — Выглянув с телефоном в прихожую, я увидел, что дверь уже слетела с одной петли. — Выезжайте быстрее!

— Вашэ имъя?

Но я уже бросил трубку. Чтобы пожарные действительно приехали куда надо, нужен был настоящий пожар.

На кухне я схватил спичечный коробок. Начав со штор в спальне, которые занялись сразу, я поджег постельные принадлежности и выбежал в прихожую.

Дверь держалась на честном слове, в основном благодаря швабре и мебели.

Оглянувшись на горящую комнату и засунув в карман старенький мобильный телефон, который валялся в спальне, я побежал на кухню.

По всей квартире валил едкий дым, из-за двери слышались бешеные крики. Для меня теперь было важно, чтобы огонь разгорелся до такой степени, чтобы Толик со своим дружком не осмелились ворваться в квартиру, Обухову я особо не боялся, а гулу и так не смогут сюда войти, пока не будет стерт мел. К моей радости, огонь стал распространяться по квартире молниеносно. Огонь пламени виден был уже даже на кухне. Взяв со стола диктофон и колбу с Алисиной кровью, я вышел на балкон — дышать квартире становилось невозможно. Но моя радость от спасительного пожара постепенно улетучивалась. Куда теперь деваться, было совсем непонятно. Дым валил из кухни громадными белыми клубами, даже несмотря на то что я плотно закрыл за собой балконную дверь. Ситуация становилась критической.

Я огляделся. Сверху был бетонный карниз. Встав на перила и упершись об стену руками, я стал осторожно к нему подтягиваться. Наконец, ухватившись за край карниза, я стал шарить по нему рукой. Он был полностью гладким и подтянуться на нем у меня не получится: во-первых, соскользнут пальцы, а во-вторых, не факт, что я вообще подтянусь. Я оказался в идиотском положении: теперь я не мог и слезть обратно. Держась за карниз, я увидел на стене дома небольшой металлический шест, который выпирал наружу. Встав на носки, я смог дотянуться до него левой рукой. Теперь у меня был упор. Подпрыгнув, я забросил локоть на карниз и, двигаясь полуоборотами, как змея, смог взобраться наверх. Снизу я услышал протяжный вой пожарной сирены.

Замечательные у нас пожарные. Я их вызвал, когда еще ничего не горело, а они приехали, когда тушить уже нечего.

Прямо от карниза, выше буквально на метр, начиналась крыша дома. Я перелез на нее и побежал к противоположному чердачному выходу. Дверь оказалась закрыта, но на ней висел такой хлипкий замок, что мне удалось ее открыть одним ударом ноги. Спустившись быстро по лестничному пролету, я остановился на площадке второго этажа и перелез через форточку на противоположную сторону дома. Во дворе мне сейчас показываться было нельзя.

На улице я услышал крики людей. Во всех окнах дома горел свет. Звуки в основном доносились с противоположного конца дома, где и разгорался пожар. Но времени вслушиваться у меня не было. Я бежал прочь, в сторону хозяйственных построек и частных гаражей.

Было уже глубоко за полночь. Где-то совсем рядом выла собака, к тому же ночь была очень холодной. Я сидел на распиленном бревне в узком проеме между двумя стенками гаражей. Переночевать в теплой квартире так и не получилось. Не обнаружить себя — тоже. Но у меня было отменное, просто превосходное настроение. Лучшее за последние две недели. Я смотрел на чистое ночное небо, на яркие звезды и был счастлив. Всего несколько минут назад я вставил свою сим-карту в найденный мобильный телефон и получил одно-единственное сообщение, датированное этой средой: «Сына, я жива. Мама».

Глава 43

НАПРЯЖЕННЫЕ БЕСЕДЫ

20 апреля. Четверг

Холод пробирал до костей. Минутой ранее я попытался набрать номер мобильного мамы, но она на звонок не отвечала. Мои руки посинели, как у мертвеца, а отличное настроение давно уже улетучилось. Сидеть в проеме между гаражами не было никаких сил, и я периодически вскакивал и делал небольшие пробежки (на дорогу выходить все же боялся), пытаясь хоть немного согреться. Мне ужасно хотелось спать, и, возвращаясь на свое холодное полено, я тут же впадал в забытье. Но нормально заснуть ее получалось, так как сразу же начинался озноб. Так я практически и провел всю ночь — в беготне от пенька и обратно.

Соответственно, не получалось и нормально оценить сложившееся положение. Самое идеальное было бы этой же ночью заявиться на кладбище и совершить над могилой бывшего тела Анилегны обряд, который был описан на диктофоне. Но осуществлению этого плана мешал целый ворох проблем. Во-первых, я толком не знал, как ночью идти на кладбище, теоретически — от автовокзала по дороге на Столицу, но нужно было еще четко найти эту дорогу. Во-вторых, обряд нужно было совершить не над могилой бывшего тела Анилегны, а непосредственно над самим телом, то есть следовало выкопать гроб, для чего, как минимум, необходима была лопата (а где ее взять ночью?). В-третьих, я понятия не имел, где именно находится могила Анилегны. Единственным ориентиром было то, что могила свежая, то есть с венками, но даже днем такую могилу искать было бы затруднительно, не говоря про ночь (к тому же, фонарика у меня уже не было). В-четвертых, там меня могли поджидать гулу, по крайней мере, женщина в красном платье, которая появляется куда чаще Анилегны с ее компанией. И в-пятых, и это, пожалуй, самое главное, что-либо делать что-то (куда-то идти, копать, от кого-то бежать) у меня уже не было никаких сил. От всего происшедшего за последние неполные две недели я был настолько вымотан, что организм требовал тотального отдыха — психологического и физического. Таким образом, ночь у меня прошла бесцельно — я ничего путного не сделал, не выспался, весь продрог, к тому же под утро у меня заболел желудок — то ли я картошку дрянную поджарил, то ли это результат моего питания в последние полторы недели.

— Ты кто такой?! — Я вздрогнул и проснулся. Я по-прежнему сидел на своем полене в позе эмбриона. Даже холод и боли в желудке не помешали мне заснуть. Вокруг было светло, но все еще холодно, утро выдалось сыроватым. — Я спрашиваю, ты кто такой?!

Только сейчас я обратил внимание, что передо мной стоит здоровенный черный дог, а за ним мужик в охотничьих кожаных сапогах и камуфляжной форме, правда, без ружья. Впрочем, хватало и огромной собаки.

— Я… Я тут сижу… — помимо того что я был спросонья, так еще и растерялся и бормотал что-то несвязное и явно неубедительное.

— Я спрашиваю, кто ты такой?

Мужик мне напомнил типичного озабоченного папашу, имеющего дочку 14-16 лет, который в каждом парне видит сексуального маньяка, пытающегося его любимую дочурку изнасиловать и зверски убить. Таких типов я навидался за два года моего пребывания в школе учителем. Особенностью таких людей является их маниакальная зацикленность на чем-либо: если такой человек решил, что перед ним плохой парень, то что бы ты ни сделал, плохим ты и останешься. А по натянутым скулам этого мужичка я понял, что перед собой он видит исключительно плохого человека.

— Я сижу на полене и дремлю.

Оправдываться смысла не было никакого, единственный шанс отцепиться от такого типа — это в такт ему нагло отвечать на очевидно глупые вопросы.

— Это мой гараж. Чего ты здесь сидишь?!

Чмырь потянул собаку за поводок, и та зарычала. Он был похож на свою псину.

— Малоуважаемый, мы с вами водку ведь не пили. На «ты» смело разговаривайте со своей собакой, а со мной, пожалуйста, несколько в другом тоне. — И чтобы он ничего не успел вякнуть, я раскрыл перед носом его собаки удостоверение помощника народного депутата. — Отдельно хочу заметить, что надписей или каких-то других отметок, говорящих о том, чей это гараж, я нигде не замечал, а потому волен сидеть там, где мне будет удобно, до тех пор, пока за мной не приедет машина. Притом, заметьте, — ксиву я уже засунул в карман, чтобы он не додумался взять ее в руки и прочесть мою фамилию, может, он любитель криминальных хроник, — сижу я не внутри гаража, а снаружи. И если на то пошло, еще не понятно, у вашего гаража я присел или у гаража вашего соседа, — только теперь я замолчал, ожидая ответной реакции.

В принципе, подобный монолог на того же васильковского дворника на прошлой неделе произвел неизгладимое впечатление, результатом которого было наше скорое и взаимно охотное прощание. Этот же козел оказался более упертым.

— Слышь, парень, всякую туфтологию будешь своей мамочке рассказывать или тем, кто тебе штампует поддельные ксивы. Я майор уголовного розыск и если… — Еб твою мать! Дальше я его не слушал, так как понял, что попал конкретно. Хорошо еще, что я ему не назвал вслух свою фамилию (а ума могло бы хватить), и еще лучше, что он не взял в руки мою ксиву и не прочел, соответственно, мою фамилию самостоятельно. А то, что фамилия Лесков знакома уже каждому милиционеру в Столице, я даже не сомневался. Особенно майорам уголовного розыска. — Подумай над этим хорошо. Если ты вообще в состоянии думать. Ты меня хорошо понял? — Майор выпучил глаза и теперь стал еще больше похож на своего дога, я его совершенно не понял, так как в это же время лихорадочно думал, как от него отвязаться.

— Я так понимаю, вы хотите проверить, чьи яйца более медные — народного депутата Украины или счастливого обладателя большой собаки и, по совместительству майора уголовного розыска Васильковского района Столичной области? Знаете ли, на бирже труда сейчас очень популярны вневедомственные охранники, особенно если у них в наличии имеются собаки, похожие на самих охранников, — нагловатого тона менять мне сейчас было никак нельзя, иначе, если такой тип увидит, что я испугался дядю милиционера, он разотрет меня в тряпку. Но, похоже, я, как всегда, перегнул палку.

— Ты что, сучонок?! Угрожать мне вздумал?! Встал с полена! Сейчас же! — Он еще больше натянул поводок, и собака стала лаять над самым моим ухом.

— А то что? Собаку спустишь? — Я из последних сил делал вид, что мне ни капельки не страшно, хотя только от одного вида огромной пасти дога хотелось прямо на месте обоссаться. — Или сам вместо собаки прыгнешь?

Похоже, в этой маленькой войне я стал одерживать победу. Ситуация для майора становилась дурацкой. Такие люди привыкли, что им подчиняются беспрекословно, а чтобы действительно подчинялись, имеют для этого целый набор действенных понтов. Но понты у майора уже закончились, а я по-прежнему сидел на полене. Ну не спускать же ему было собаку только потому, что кто-то сидит возле его гаража? Еще глупей было бы вызвать по этому поводу милицию. (Майор уголовного розыска со здоровенной собакой не может прогнать мужика от своего гаража — все коллеги и знакомые засмеют.) К тому же весьма отрезвляюще подействовала и моя корочка, которую он не читал, но, по крайней мере, теперь знает, что она у меня есть.

— Какая машина должна за тобой приехать? — тон его еле уловимо изменился. К тому же после серии агрессивных вопросов этот был первым конструктивным. Другое дело, что, «какая машина должна приехать», я еще не придумал. Теперь главное было не дать маху и помочь майору и себе выпутаться из сложившейся ситуации.

— Партийная машина. Высадили еще с вечера здесь, сказали, приедет скоро из бокса. Вот до сих пор этих засранцев и жду.

Легенда была настолько сопливой (какого черта высаживать на ночь глядя, возле частных гаражей, и ехать в какой-то бокс?), но майору, похоже, я настолько осточертел, что про машину он спросил, лишь, чтобы сохранив лицо, отделаться от меня.

— А чего не звонишь?

— Батарея села.

— Так к сторожу, на пропускной пункт, зайди и звони к своим партийцам.

— Я здесь ничего не знаю: где сторож, где пропускной пункт…

— Давай за мной, — майор дернул собаку к себе, она как-то незаметно замолкла, и пошел по дороге вдоль гаражей.

Я встал со своего полена и пошел за ним. Всю дорогу до сторожки — минут пятнадцать — мы не проронили ни слова.

— Кузьмич! — прорычал майор в сторону маленького одноэтажного кирпичного строения, которое и являлось пропускным пунктом в гаражи. — Я тебе мужика привел. Помощник депутата какого-то. Заблудился здесь. Пусти его к телефону, пусть своим позвонит.

Из сторожки на голос майора тут же выскочил мужичок лет пятидесяти тоже в камуфляже (висевшем на нем, в отличие от моего попутчика, мешковато) и безобразно сношенных кроссовках. По всей видимости, милиционер здесь был в большом почете, так как Кузьмич с такой показушной радостью стал бегать вокруг него, что я даже испугался за дога, не приревновал бы.

— Будет сделано, Владислав Аркадьевич! Пусть звонят куда им надо!

«Пусть звонят куда им надо». Девятнадцатый, блядь, век. Тьфу!

Я обернулся к майору:

— Спасибо.

— Давай, — и, развернувшись, Владислав Аркадьевич пошел к своему гаражу.

Я так и не понял, кому он сказал «давай» — мне или своей собаке.

— Проходите вот сюда, — и Кузьмич указал мне на открытую дверь. — Весь телефон в вашем расположении.

«Весь телефон в вашем расположении». Я с тебя, Кузьмич, охереваю.

Я прошел в маленькую (но зато теплую!) комнатку, с кроватью и столом, и уставился на телефон. Куда именно звонить, я решительно не знал, но теплая комната (а еще я заметил чайник в углу) просто так меня не отпускала. В принципе, можно было просто набрать какой-то дурацкий номер и, под предлогом, что он занят, остаться здесь и немного погреться.

Мои размышления прервал Кузьмич:

— А кем вам приходится Владислав Аркадьевич?

Похоже, Кузьмич особым умом не блистал. После лаконичного представления меня майором («помощник какого-то депутата») спрашивать, кем я ему прихожусь, было весьма глупо.

— Владислав Аркадьевич? А он очень хороший друг моего отца, — вот так просто и незатейливо.

Кузьмич и так был гостеприимен, но теперь превратился в само радушие:

— А вы чайку не желаете?

— А знаете, не откажусь.

— А может, и перекусить чего не побрезгуете?

— Уговорили. Только немножко.

«Немножко» вылилось в две банки бычков в томате, батон, сливочное масло и галетное печенье. А в довершение всего — ароматный горячий чай. В принципе, для многих это действительно будет не еда, но я накинулся на все это богатство просто со зверским аппетитом.

— Извините, а как вас зовут?

— Виктор. А вас?

— А я Кузьмич.

— Просто Кузьмич?

— Да. Меня тут все так называют.

— Ну, мне некрасиво как-то называть вас просто Кузьмич. Как вас по имени?

— Дмитрий.

Я поперхнулся.

— В горло что-то попало?

— Да нет, все нормально. Просто чай горячий, Кузьмич, — я его так решил называть. На столе я заметил толстую книгу. — Это у вас телефонный справочник?

— Да. Интересуетесь?

Да, блядь, я их коллекционирую.

— Мне нужно посмотреть некоторые адреса.

— Конечно, пожалуйста, пожалуйста.

В это время просигналила машина возле шлагбаума, и Кузьмич, сказав мне «сию минуту», выскочил на улицу.

А я сел изучать телефонный справочник. Сначала я стал просматривать все фамилии на букву «С» (возможная фамилия Алисы) и искать напротив них номер 4-19-23. Фамилий на «С» было просто до чертиков, но, самое главное, на хрена мне вообще была фамилия Алисы? Формально ведь хоронили Анилегну, вернее — Ангелину. А телефона в ее квартире вообще нет, значит, нет ее и в этом справочнике. Поиск фамилии Алисы я отложил и перешел в начало справочника, в раздел «Служебные телефоны». Там я нашел «Ритуальные услуги» и позвонил по обозначенному номеру.

— Ритуальные услуги, — ответила женщина каким-то замогильным голосом.

— Здравствуйте. Вас беспокоит помощник народного депутата Миронова. Мне необходимо связаться с директором кладбища. Не подскажете его телефон?

— Минутку… — я подумал, что женщина стала искать телефон, но через несколько секунд уже другой женский голос мне ответил: — Я вас слушаю.

— Вы директор кладбища?

— Да.

— На прошлой неделе, в субботу…

— Пятнадцатого числа.

— Да, это было, кажется, пятнадцатое. Так вот, в прошлую субботу…

— Это было пятнадцатое число?

— Да какая разница, какое это было число! Это было в прошлую субботу!

Директриса кладбища уже стала меня выводить из себя.

— Дело в том, что я вышла из отпуска только семнадцатого, то есть пятнадцатого я еще не была на работе.

Вот что за украинское жлобство! Не представишься каким-то помощником, с тобой даже говорить не будут, а представишься, так сразу же, даже не выслушав, в чем дело, начинают отмазываться!

— Уважаемая! Я очень рад, что вы были в отпуске и, надеюсь, очень хорошо отдохнули. Но к сути дела это не имеет никакого отношения. В прошлую субботу хоронили женщину по имени Ангелина. Фамилия мне не известна. Так вот, нашлись родственники из Тюменской области, которые хотят прилететь на могилу. Мой депутат поручил мне выяснить, где именно находится эта могила. Поэтому мне нужен номер могилы и фамилия похороненной.

— Минутку… — Сначала я подумал, что директриса решила опять кому-то передать трубку, но через полминуты она подошла к телефону сама. — Так… в прошлую субботу, это было у нас пятнадцатое число (о боже!) , хоронили шестерых людей. Четыре мужчины и две женщины. — Я весь напрягся. — Женщины с именем Ангелина нет.

— Как нет? Назовите имена похороненных женщин.

— Суббота, пятнадцатое число (заебала уже этим пятнадцатым числом!) хоронили Якубовскую Татьяну Алексеевну, тридцать пятого года рождения, и Кобзик Елену Дмитриевну, восемьдесят третьего года рождения. Ангелины нет.

— Хорошо. Посмотрите, кого хоронили в воскресенье.

— Воскресенье. Это у нас…

— Это у вас шестнадцатое число.

— Да, воскресенье, шестнадцатое число. Значит, так, хоронили пять человек: троих мужчин и двух женщин, — директриса так тщательно вытягивала слова, как будто у нее была плановая разнарядка по захоронениям и она с ней с успехом справлялась, — Александровская Маргарита Семеновна, сорок шестого года рождения, и Целых Ольга Степановна, двадцать девятого года рождения. Ангелины нет.

— Подождите, но похороны точно были в субботу. Может, у вас, в Василькове, еще одно кладбище есть?

— У нас в Василькове еще одного кладбища нет.

В ее голосе я прочитал обиду.

— Ну, хорошо, а куда тогда ее дели, если похороны точно состоялись?

— Ее могли похоронить где-то в другом месте, например, не в Василькове. Спросите у ее родственников.

— У нее нет родственников… — Я тут же добавил: — Только те, в Тюменской области, которые сами не знают, где ее похоронили.

— Если нет родственников, тогда ее хоронил собес. Звоните туда и выясняйте.

— Понятно. Дайте телефон собеса.

— Минутку, — трубку опять положили, и уже через полминуты я услышал тот первый замогильный голос — Записывайте: четыре — девятнадцать — восемьдесят один, — и тут же раздались короткие гудки.

Засранки. 4-19-81. Так, 19-81 — вместе 1981 — год моего рождения. А 4? Ой, да до жопы эти четыре! Я набрал указанный номер.

— Слухаю, — опять была какая-то тетка, где вообще мужики работают?

— Здравствуйте. Я помощник народного депутата Миронова. Поступил депутатский запрос по следующему вопросу. В субботу хоронили женщину Ангелину. Фамилию я не знаю, как и ее адрес. Известно только, что она жила в четырехэтажном доме, недалеко от автовокзала, на четвертом этаже, в квартире двадцать один. Я звонил сегодня на кладбище, директор сказала мне, что такой женщины у нее не похоронено. Вы можете подсказать мне, где ее похоронили?

— Минутку, — и трубку, в который уже раз, положили на стол. — Так как вы говорите ее звали, Ангелина?

— Да.

— Значит, суббота, это у нас пятнадцатое число (они что, суки, издеваются?) , за счет муниципалитета хоронили одну женщину, вот у меня квитанция есть.

— Как ее фамилия?

— Здесь не указано. Сейчас в журнале посмотрю. Подождите минутку… Странно, страница полностью вырвана из журнала за субботу. Минутку… — и трубку вновь положили.

Я услышал голос разговаривающей со мной сотрудницы собеса, которая к кому-то обращалась: «Таня, ты нэ памъятаеш, як звалы жинку, що ховалы у субботу? Нэ Ангелина?» «Кажысь, так». «А прызвыщэ йийи нэ знаеш?» «Подывысь у журнали». «Та зараза якась вырвала».

— Алло, — это уже ко мне обращались. — Хоронили Ангелину, вот только фамилия неизвестна.

— А где ее похоронили, не знаете?

— Так. Ага. Тут вот в квитанции указано. В городе Г.

Глава 44

ДРУЗЬЯ

20 апреля. Четверг

Все дороги ведут в Г. Впервые Анилегна появилась там в 60-е, когда моя мама была еще подружкой Обуховой. Впрочем, может, она появлялась в Г. и раньше, мне известно только о 60-х. Затем Анилегна появляется в Г. через 30 лет, в середине 90-х, буквально за год до моего приезда туда с Дальнего Востока, и знакомится с Димкой. И, наконец, сейчас ее тело, вернее, ее бывшее тело вывозят хоронить именно в Г. Почему именно туда? Почему ее не похоронили в Василькове? И какого черта ее вообще занесло из Тувы, где она стала гулу, в провинциальный и никому не нужный Г.? Так, позвонить еще маме.»

— Дозвонились? — в комнату вернулся Кузьмич и подсел на самый краешек кровати, как будто это он был в гостях, а не я.

— Ну можно и так сказать. А вы чего так долго?

— А вот дружка встретил. Фуру отгоняет на Одессу.

— Фура — это хо-ро-шо, — я хотел сказать «дружок — это хорошо», но получилось именно так.

Сейчас я думал, как добраться до Г., минуя всевозможные милицейские блокпосты. На автовокзал соваться нельзя — там могут схватить. Да и вообще в людных местах ходить нежелательно, наверняка мой фоторобот (хотя, какой фоторобот, фотография!) вывешен во всех людных местах. Да и весь Г. уже знает, что я «маньяк-серийник». Как я там появлюсь?

— Ничего себе?! Как ты здесь появился?! — на всю комнату прокричал знакомый бас. Я не поверил глазам: в дверях стоял Жора, тот самый дальнобойщик, который подобрал меня ночью на шоссе возле кладбища и подвез к Академгородку. — А вырядился-то как! Прям жених! — Жора здоровенным шагом подошел ко мне и скомкал мою руку своей лапой в зверском рукопожатии.

— Привет, Жора, рад тебя вновь видеть!

Я действительно обрадовался этой встрече — этот огромный богатырь вселял в меня какое-то спокойствие и умиротворенность. Этакий Алеша Попович двадцать первого века.

Больше меня обрадовался только Кузьмич. Видя, что я знаю всех его «полезных» знакомых, он вновь засуетился:

— Может, что еще поесть желаете? К обеду жена голубчиков принесет…

Но я его особо не слушал. У меня в голове родилась новая мысль.

— Жора, а ты на Одессу едешь?

— Да, в Василькове на складе сейчас загрузимся и едем.

— А меня не возьмешь с собой?

— На море потянуло?

— Да к маме решил заехать. Мне как раз на полпути до Одессы.

— Не вопрос, дружище. — Нагнувшись к моему уху, Жора шепнул: — Мне опять сон снился. В дороге расскажу… — И уже чуть громче добавил: — Кузьмич мужик отменный, но расскажи — будет весь Васильков знать.

— Ну-ну-ну… Кузьмич, как могила, — это уже подал голос сам Кузьмич, наигранно обидевшись. — Мне вон Владислав Аркадьевич может сказать такое, что не каждому подчиненному скажет. А все потому, что знает, — Кузьмич больше никому.

При упоминании о Владиславе Аркадьевиче мне поскорее захотелось убраться из этих гаражей.

Я резко поднялся:

— Когда едем?

— Сейчас и едем. Ну, бывай, Кузьмич! — Жора протянул охраннику руку. — В следующий раз поболтаем дольше. Что-то Витьку у тебя не сидится, видимо, плохо принимаешь гостей!

— Так это ж… Я не знал… — Кузьмич стал виновато оправдываться. Я за него тут же заступился:

— Все было просто здорово, Кузьмич! Вы мне очень сильно помогли! Обязательно скажу Владиславу Аркадьевичу, какой вы молодец!

От моих слов Кузьмич просто засиял. Он пытался скрыть улыбку, но она сама так и лезла наружу, обнажая его маленькие и местами черные зубки.

Вы же заходите к нам, Виктор! Не забывайте! Я буду знать, так жена и голубчиков, и все сделает…

Я так понял, жена у Кузьмича специализировалась исключительно на «голубчиках».

— Обязательно, Кузьмич! Всего хорошего! — Я пожал ему руку и вышел на улицу.

Погода была ясной, но на гоизонте собирались тучи. Похоже, надвигалась гроза. За шлагбаумом стоял уже знакомый ЗИЛ, к которому я и направился.

— Жора, а где напарник? — спросил я, когда мы уже сели в кабину и стали отъезжать от гаражей.

Кузьмич энергично махал нам рукой.

— По магазинам пошел продуктов взять в дорогу.

Вскоре мы выехали на магистральное шоссе и стали объезжать Васильков по дуге, направляясь к складам.

— Так что там тебе, Жора, приснилось такое?

— Да опять, Витек, какая-то хрень. Как будто я стихи пишу.

Я весь напрягся.

— Стихи? Ты когда-то писал стихи?

— Ни разу в жизни. Даже не знаю, как их составлять.

— Угу. Ну понятно. Так что там дальше во сне?

— Я писал какие-то странные стихи. Напишу, и оно тут же сбудется. Напишу — и сбудется. И так все время.

— Да, ерунда какая-то. И что ты писал?

— Написал, что у Витька, не у тебя, у напарника моего, горе случится. И оно тут же случилось.

— Какое именно горе?

— Не знаю. Вернее, не помню. Но что-то страшное я написал.

— А зачем ты ему горя пожелал?

— Да в том-то и дело, что я не хотел этого писать. Но почему-то написал.

— Понятно. Что еще ты писал?

— Затем я написал еще один стих и тут же очутился в сельском доме на похоронах. Хоронили маленькую девочку. Я отчетливо помню ее маму, женщину лет тридцати, она все плакала и проклинала кого-то неизвестного. Кто-то убил ее девочку, и они не знают, кто. Я будто был рядом с ними и в то же время не там. И чувствовал свою вину. Мне кажется, я даже во сне плакал, потому что, когда проснулся, то лицо мокрое было.

— Брось, Жора! Это только сон. Еще что-нибудь тебе снилось?

— Да. Под самое утро. Я с чем-то боролся. Мне постоянно приказывали написать еще одно стихотворение, и я таки написал. Но не то, что от меня требовали. Я помню, ощутил, что как только его написал, мне сразу же стало хорошо. Сначала больно, а потом хорошо. Вот и весь сон.

— Немного странный сон, но, главное, Жора, в голову это себе не вбивать. Сны бывают разные, но реальная жизнь всегда другая. Вот в ней и нужно быть, согласен? — я весело подмигнул Жоре, хотя на сердце заскребли кошки. Мне этот человек стал симпатичен, и совсем не хотелось, чтобы его постигла беда. — Расскажи лучше о себе, чем живешь?

Мы въехали на территорию складов. Поднимался ветер. На горизонте уже сверкали молнии.

— Опа, здоров! Ты опять здесь? — напарник Жоры стоял возле одного из складов и пил кефир. — Жорик, тебе просто с этим парнем пруха сплошная.

— Привет, Витек, — я пожал ему руку. — Буду вам двоим компанию в дороге на Одессу составлять.

— Шустрый малый, — Витек повернулся к Жоре, — он мне решительно нравится. — У моего тезки было отменное настроение, видимо, в Василькове хороший кефир продают.

— Ты накладные заполнил?

Витя оторвался от кефира:

— Так еще ж не погрузили.

— Загружать быстрее, чем заполнять. Топай в администрацию…

Я отошел в сторону и стал осматривать территорию. Она была просто огромной: не меньше десяти ангаров, специально отведенная железнодорожная ветка — и почти полное отсутствие рабочих. Если бы это было, скажем, под Бостоном или Гамбургом, я бы еще подумал, что все кругом автоматизировано и разгружают и загружают роботы. Но я был под Васильковом, где роботы бывают разве что в телевизоре.

— Витек, далеко не уходи! Сейчас загрузим и едем! — прокричал мне в спину Жора, увидев, что я уже подошел к соседнему ангару.

— Да я здесь буду, — но именно «здесь» я уже не был, так как активно искал угол, где бы можно было отлить. Как назло, именно здесь стройматериалы грузило несколько рабочих, поэтому пришлось переться к следующему ангару.

— Здоров, пожарник!

Я подумал, что это опять Витя, и с улыбкой повернулся к говорившему. В следующую секунду я получил тяжелейшим кулаком в ухо. Моя голова откинулась в сторону так резко, как будто была пришита старыми нитками к шее, а тело уже лежало под стеной ангара. Над собой я увидел двух амбалов, которые ночью выламывали дверь в квартиру Алисы. У одного из них от ладони до локтя рука была перевязана бинтом — похоже, это был ожог. Больше я ничего заметить не успел, так как получил ботинком в живот. Удар был настолько сильный, что меня тут же вырвало бычками Кузьмича на бивший меня ботинок.

— Ты сейчас, сука, в этой блевотине захлебнешься! — выкрикнул амбал, и я ему сразу поверил.

А зря… Уроды были крепко сбитыми и высокого роста (один явно выше меня на полголовы, а я сам за метр восемьдесят), но даже их полностью накрыла тень, выступившая за спинами нападавших.

Сначала упал тот, что поменьше. Он получил только один удар в поясницу и успел лишь крякнуть. Бивший меня громила развернулся на вскрик своего дружка и тут же получил кулаком в рыло. В принципе, этого уже было достаточно, так как его ноги подкосились, а тело стало оседать. Но Жоре этого было мало, он подхватил его за воротник и нанес еще и второй удар. Рубашка урода треснула, не выдержав такого напряжения, и ее кусок остался в руке Жоры. Тело амбала свалилось рядом со мной. В следующую секунду я увидел перед своими глазами широкую ладонь Жоры, которая из отбойного молотка переквалифицировалась в подъемный кран.

— Витек, ты как?

— Да ничего, жить буду… — Я поднялся с помощью Жоры, но выпрямиться сразу не смог, мышцы живота ужасно болели.

— Чего они от тебя хотели? — это уже подал голос Витек, который был тут же и все так же невозмутимо пил из бумажной коробки кефир.

— Не знаю, я спросить не успел.

— Ментов вызывать будем? Таких уродов надо сажать, — это уже Жора обращался ко мне.

— Да брось, Жора. Вызовем милицию, на Одессу поедем не раньше ночи. Куча протоколов, поиск свидетелей… А в конце еще и нам припаяют, что мы на них напали, — я говорил очень убедительно, мне не хотелось прощаться с дальнобойщиками из-за вызова милиции.

Меня тут же поддержал тезка:

— Да, Жорик, какие менты? Еще не погрузили, накладную не заполнили.

В этот раз Жора сдался без боя, и мы дружно пошли к машине. Витек стал рассказывать истории о драках, свидетелем или участником которых он был, Жора, идя степенно, изредка поддакивал, а я едва поспевал за ними, согнутый в три погибели (живот все еще ныл, как, собственно, и ухо), но счастливый от того, что встретил наконец-то людей, рядом с которыми не страшно и надежно. Позади осталось два тела: одно корчилось в муках, держась за спину, второе лежало молча.

Машину загрузили почти полностью, и уже через полчаса мы выезжали с территории складов. Все эти полчаса я просидел в водительской кабине. Мы сворачивали с окружной васильковской дороги на южную трассу. Слева я увидел знак «Васильков 6 км» — тот самый, возле которого остановился «Икарус», везший меня в Столицу. В этот момент у Витька зазвонил телефон.

— Алло, — тезка ответил игриво, как будто в слове «алло» было не две буквы «л», а десять. Был слышен голос, который говорил не останавливаясь. Витя не прерывал говорящего, но его мимика… Сначала на нем проступило недоумение, затем непонимание, потом страх и, наконец, горе. Витя, взрослый мужик за тридцать, стал плакать: по его лицу текли слезы, но он даже не замечал этого. По телефону все еще что-то говорили, но Витя уже ничего не слушал, он опустил руку, и говорящий уже сообщал информацию моим коленям.

— Витек, что случилось? — Витя молчал, его лицо теперь ожило и стало содрогаться в беззвучном плаче. — Витя, что случилось?! — Жора уже стал кричать.

Но вдруг Витя ровным холодным голосом стал говорить:

— Звонил директор автобазы. С морга. Там все мои. Катька, Ольчик, мама и папа. Возвращались с села. Авария. Попали под КАМАЗ. Погибли все. Сразу. Я теперь один.

Жора остановил фуру, и мы молча сидели в кабине.

— Так, я разворачиваю машину. Мы едем в Столицу.

— Нет. Я поеду сам. Ты повезешь груз.

— Какой груз, Витя?! И какой сам?! Я еду с тобой!

— Нет. Я сам.

Витя говорил очень тихо и спокойно, и этот тон перебивал эмоции Жоры.

Я же просто молчал. Чувство неловкости просто зашкаливало.

Витя открыл кабину (в лицо ударил неприятный порыв ветра) и вышел. Жора тут же последовал за ним. Я остался один в машине, продуваемый с двух сторон сквозняком от открытых дверей.

На лобовое стекло стали падать первые капли дождя, намечалась серьезная гроза. Витя вышел на обочину дороги, а фактурный Жора без перерыва энергично все говорил и говорил что-то своему напарнику.

Витя никак не реагировал, он был сейчас далеко. Еще минут через пять они остановили машину, и Витя уехал в сторону Столицы.

Жора не уходил с дороги, пока автомобиль с его напарником не скрылся из виду. Только затем он залез в кабину и завел мотор. Дальше мы ехали молча. Первый стих из сна Жоры сбылся. У его напарника Вити случилось горе.

Глава 45

МАЛЕНЬКАЯ ТРАГЕДИЯ

20 апреля. Четверг

Дождь усиливался, стремительно перерастая в ливень. Маме я от Кузьмича так и не позвонил, чем себя сейчас и укорял. На Жору я боялся даже взглянуть, не говоря уже о том, чтобы с ним заговорить. За время последних событий, которые мне пришлось пережить, я стал значительно безразличнее относиться к человеческому горю, по крайней мере впечатлить меня чем-то ужасным сейчас было бы очень сложно. Но случай с напарником Жоры вновь пробудил во мне всю гамму чувств — от сострадания до более трезвого осознания трагичности случившегося с малознакомым мне человеком. К тому же во мне поселился еще один червячок, который без устали грыз меня изнутри — осознание того, что неприятности у этих людей начались именно со встречи со мной. Быть может, если бы они той ночью не подобрали меня возле кладбища, ничего кошмарного бы в их жизни и не случилось. Так что, я приношу людям несчастья? Во-первых, Жоре я приснился еще до того, как он меня чуть не сбил на своем грузовике. Во-вторых, наша первая встреча никаких неприятностей им не принесла. И в-третьих, последний страшный сон-пророчество приснился не мне, а все тому же Жоре. К тому же, я в этом сне не фигурировал, а потому, какие я приношу непр…

— Все так и должно было случиться, да?

— Что? — я расслышал, что сказал Жора, но не сразу сориентировался, что ему ответить.

— Это ведь судьба? Теперь должны и остальные две части сна сбыться?

— Жора, ты ведь не думаешь, что я какой-то маг-прорицатель или юный Кашпировский? Я знаю не более твоего. — Тут я соврал, конечно, но про гулу и свои сны сейчас Жоре лучше было не рассказывать. — Меня тоже пугает твой сон. Но его природу я объяснить не могу.

— Мне кажется, я как-то причастен к смерти семьи Витька…

— Ты сосем сдурел? Ты был бы непосредственно причастен, если бы это ты их сбил. Ты их сбивал? Я спрашиваю, ты сбивал семью Витька?

— Нет.

— Бывает, Жора, еще косвенная вина. Это если ты кому-то желаешь смерти и этот человек вдруг действительно умирает. Ты желал смерти семье Витька? — Я видел, что Жора был совершенно подавлен, но главное сейчас — не позволить утвердиться в нем мысли, что это он виновен в смерти семьи Виктора. — Я спрашиваю, ты желал смерти семье Виктора?

— Нет, не желал, — проговорил Жора тихо.

Я прекрасно расслышал его слова, но решил добить его полностью:

— Я не расслышал.

— Я не желал им смерти.

— Вот видишь! Ты не желал им смерти. Это и передай своим тараканам.

— Каким тараканам?

— Тем, что у тебя в голове поселились. Автокатастрофы, как это ни цинично звучит, дело совершенно обыденное. Они повсюду. Посмотри хотя бы на дорогу, по которой мы едем, через каждые сто-двести метров венок на обочине. В год по несколько тысяч смертей на наших дорогах. В девяностые русские в Чечне меньше теряли солдат, да и американских засранцев в Ираке тоже меньше убивают, — меня, что называется, понесло.

Я мог сейчас закончить утешение Жоры историей Карибского кризиса или проблемой парникового эффекта, чем угодно, но это было куда лучше, чем обоюдное удручающее молчание.

Крупные капли дождя били прямо в лобовое стекло. Ветер все не стихал, и от этого в кабине ЗИЛа становилось еще уютней. Мы подъезжали к Умани, небольшому городу, где нам предстояло расстаться; Жоре ехать дальше на юг, в Одессу, а мне в свой Г. И расставаться мне с Жорой не хотелось даже не из-за все не прекращающегося урагана (хотя из-за него тоже), а в первую очередь потому, что с этим человеком я чувствовал себя защищенным. Но расставание было неминуемым — у Жоры полная фура барахла, с которой его ждут в «жемчужине у моря», а у меня — непонятно что, но меня тоже ждут гулу и милиция в Г. Радовало только то, что Жора уже немного пришел в норму и даже поставил кассету с каким-то мерзким шансоном. (Запомнилась песня про молодого полковника разведки, который никогда не плачет, гоняет то по ангелам, то по мозамбикам, спасает мир, его ищет ЦРУ и Интерпол, а он в это время копает картошку у мамы на Урале).

— Жора, который час?

Жора лишь на мгновение поднял запястье с часами к лицу, и этого ему хватило, чтобы не увидеть того, что привело меня в ужас.

На трассе непонятно откуда появилась та самая женщина в красном платье, с пустыми глазницами. Она протягивала руки к приближающейся машине.

— Ровно шесть, — Жора мне даже улыбнулся, а когда посмотрел на дорогу, его лицо исказила гримаса ужаса.

Он нажал на тормоза, но ЗИЛ уже во что-то врезался и дважды переехал колесами. Машина стала скользить по мокрому шоссе. Жора, бледный, сидел, крепко прижавшись к рулю, и совершенно диким взглядом смотрел на меня.

— Ч-что это было? — Его голос дрожал. — Витя, что я наделал?

— Жора, что ты видел?

— Что-то красное мелькнуло перед глазами.

— Красное? И все?

Мы сидели в остановившейся фуре, и каждый думал о своем. Жора о том, что сбил человека. Я же боялся (нет, надеялся!), что эта постоянно меня преследующая сука в красном платье наконец-то сдохла. Но объяснить Жоре, что это не обычный человек, а тварь, скорее всего — гулу, и ее смерть является благом для всех, сейчас не было никакой возможности.

— Красное платье, кажется. И все. Боже, я сбил человека! — Жора обхватил голову руками.

— Спокойно. Еще неясно, кого ты сбил. Я тоже видел, как что-то красное мелькнуло. Сейчас посмотрю, сиди здесь.

— Нет. Пойду я.

— Жора, блин! Не выводи меня! Никого ты не сбил! Но я, чтобы ты успокоился, проверю.

Я взял из-за спинки сиденья монтировку и, открыв дверь, выбрался под ливень.

— А зачем тебе монтировка?

Из-за сильного дождя я едва услышал голос Жоры.

— Так ливень же, — это все, что мне пришло в голову.

Я обошел кабину спереди и стал медленно заглядывать под каждое колесо сначала ЗИЛа, а затем и прицепа. Никого под машиной не было. Честно говоря, я очень боялся сейчас обнаружить труп этой женщины, но то, что его нигде не было, пугало еще больше. Ведь мы точно кого-то сбили. Да, в конце-то концов, нет так нет! Что, теперь расстраиваться, что никого не переехали? По крайней мере, успокою мужика. Дойдя до самого конца прицепа и ничего не обнаружив, я пошел обратно. Но тут под одним колесом я увидел небольшую темную лужицу, быстро смываемую сплошным потоком льющейся с неба воды. Это была кровь. Все-таки мы ее сбили. Я нагнулся к самому колесу и увидел висящий под прицепом клочок красной материи. Отцепив его, я вернулся к концу прицепа и посмотрел на тормозной путь. Мне показалось, что на дороге, возле обочины, что-то лежит. Я взял монтировку наперевес и медленно стал приближаться к темнеющей массе. Издалека это напоминало небольшой целлофановый пакет, и чем ближе я подходил, тем больше это на пакет и походило. Женщина в красном — высокая тетка, а это что-то маленькое, невзрачное. И почему-то тоже красное. И поперек пакета палка лежит… Но это была не палка. Потому что палка… Потому что палка не похожа на маленькую детскую ручку!

У меня перехватило дыхание. У обочины в лужице крови неловко раскинулось тельце ребенка. Маленькая девочка, лет пяти-шести, лежала на шоссе, неестественно вывернув головку и откинув ручку в сторону. Одна из ее босоножек была на подогнутой под тельце ножке, а вторая лежала прямо под моими ногами. У девочки были красиво завиты волосы, видимо, у нее был какой-то праздник, может быть, даже день ее рождения. И она была одета в нарядное красное платье.

Я остановился как вкопанный. Дождь хлестал по спине, сверкнула молнии, потом раздавался гром. Успокойся, успокойся. Ведь не я же ее убил!

— Что там?! — крик Жоры вывел меня из ступора. Оглянувшись, я увидел, что он идет в мою сторону. Меня охватила непонятная паника.

— Все в порядке! — я быстро нагнулся к убитой девочке и, взяв ее за тонкую ножку, подтащил тело к краю дороги и скинул в кювет.

— Что там такое?! — Жора быстро приближался ко мне.

Босоножка! Босоножка девочки лежала как раз посредине между мной и приближающимся Жорой. Я быстро пошел к нему и прямо перед ним успел наступить на белую маленькую босоножку своим сорок шестым размером:

— Все в порядке, Жора!

— Почему рука в крови? Я сбил, да?!

Я посмотрел на свою правую руку. Она действительно была в крови девочки.

— Жора, ты не поверишь, но у собак тоже есть кровь!

— Я сбил собаку, Витек? я сбил собаку?!

Как же у Жоры изменился голос. Как будто с его груди сняли цементный блок.

— А ты думаешь, я одной рукой человека могу в кювет скинуть? Давай обратно, я продрог уже! — Ну же, Жорик, только не иди смотреть на «собаку»! И не спрашивай, почему она красная. Давай, Жора, в машину, поворачивай, блядь, назад!

— Витя, я как второй раз родился, — Жора повернул к машине, и я в этот же момент ногой отбросил босоножку девочки к обочине. — Жаль собаку, но если бы это был человек, я бы, наверное, не пережил такого.

— Ничего, Жора, будет у тебя еще и человек…

— Типун тебе на язык с твоими шуточками! — Жорик шутливо отвесил мне подзатыльник. — Но ты мне, Витек, нравишься!

Я шел вдоль фуры с монтировкой, тарабаня ею по колесам и насилу поддерживал разговор с Жорой. Обманув его, я фактически взял преступление на себя.

— Жора, ты в Бога веришь?

— Верю. Бог с теми, кто в нем нуждается. А ты веришь?

— Нет.

— А чего ж крестик тогда носишь?

Я резко остановился.

— Ты прав. Он с теми, кто в нем нуждается, — я побежал к кювету.

— Витек, ты куда?

— Садись в машину, я сейчас!

Я подбежал к убитой девочке и еще раз всмотрелся в ее лицо. Она сейчас была похожа на Мальвину из советского фильма «Приключения Буратино». Такое же маленькое и нежное личико. Я повернул ее на спину и, сняв со своей шеи серебряный крестик, положил его ей на грудь. Затем снял пиджак и полностью накрыл им тело ребенка. Прости меня! Бога нет, но ты попадешь в рай. Поднявшись из кювета на дорогу, я увидел ее. Она стояла на противоположной обочине и улыбалась мне — женщина в красном платье, с выколотыми глазами. Впервые при виде нее я не испытал чувства страха. Я просто стоял и смотрел на нее.

— Витя, ты где?! — Жора несколько раз просигналил.

— Иду, Жора, уже иду, — проговорил я себе под нос, но мой голос вернул мне чувство страха.

Я не просто вновь увидел перед собой монстра, я осознал это. И, сжав монтировку покрепче, побежал к машине.

Через минуту мы уже вновь ехали по дороге. Жора оживленно и без умолку говорил, ни разу не вспомнив про своего напарника, а я изредка ему поддакивал, полностью погрузившись в мысли о сбитой ЗИЛом девочке. Мы уже подъезжали к Умани — городу, где мне с Жорой предстояло расстаться. Скорее всего, навсегда.

— А где твой пиджак?

— Он мне не нужен.

— А крестик?

— Он там, где в нем сейчас нуждаются.

Глава 46

СНЫ СБЫВАЮТСЯ

20 апреля. Четверг

Умань. Провинциальный бестолковый городишко встретил нас статуей распятого Христа. Жалкая пародия на Рио, как, собственно, и все в этой стране, на этот раз не вызвала во мне раздражения. Послезавтра наступала Пасха, а лично для меня это была некая черта. Хотя… Мне вдруг пришла в голову мысль, что я все пытаюсь физически дотянуть до этой странной даты, а вдруг ничего не изменится? Настанет двадцать четвертое апреля, затем двадцать пятое, а все будет по-прежнему. Меня будут так же преследовать знаки и гулу, я буду так же от них убегать, но когда-то удача пронесется рядом — и тогда меня убьют. Может, это пустая дата, пустое число 23? Что если поехать с Жорой в Одессу? А как же мама?

— Ты возьмешь трубку?

— Что?

— У тебя телефон уже минуту пищит.

Я только сейчас заметил, что из брючного кармана раздается непривычный писк чужого мобильного. Достав трубку, я посмотрел на дисплей: «Номер не определен».

— Ты ответишь?

Я еще секунду помедлил и нажал кнопку вызова:

— Да.

В трубке раздавалось шипение и частое потрескивание. Я уже хотел отключить телефон, но тут услышал еле узнаваемый голос:

— Не клади трубку, Витенька, если хочешь сегодня не умереть. — У меня задрожала рука. Это был голос сестры Анилегны. — Тебя попытается убить человек, которому ты сейчас больше всего доверяешь. Ты слушаешь меня?

— Д-Да.

— Тебе предначертана смерть сегодня. Главное, не позволь сойтись дороге твоей судьбы с дорогой этого человека. Убегай скорее. И помни — тебе здесь будет плохо. Ха-ха-ха! Ох-ха-ха-ха! — Из трубки стал раздаваться такой заливистый смех, от которого стало еще хуже.

— Витек, все нормально?

— Д-да.

— А по роже не скажешь. Какие-то неприятности?

— Да нет, Жора. Одни сплошные приятности. Тебе заправиться надо?

— Нет. Полный бак.

— А почему мы в город въехали, а не по окружной объезжаем?

— Мне надо… — Жора буквально на мгновение запнулся, но я это успел уловить, — купить к машине деталь.

Мы проехали мимо ботанического сада, и Жора действительно остановил грузовик возле небольшого кирпичного магазинчика.

— Витек, я сейчас, — Жора, выпрыгнув из кабины, перебежал дорогу и скрылся за дверью магазина.

Надпись на здании была далековата для моих контактных линз, поэтому мне пришлось прищуриться, чтобы прочитать название, — «Хозтовары». Может, действительно деталь нужна? И вообще, кого я должен больше опасаться, сестру Анилегны, которая пыталась меня убить, или человека, который уже два раза спас мне жизнь? Вопрос был хоть и риторический, но ответ я дал на него четкий, и сразу, — в данной ситуации надо следовать советам сестры Анилегны.

Я открыл дверь ЗИЛа, чтобы покинуть его навсегда, но остановился уже на ступеньке машины. Но это же свинство! Нельзя же так просто уйти! Мой взгляд остановился на блокнотике с ручкой, прикрепленном к приборной доске. Я влез обратно в кабинку и быстро написал: «Жора, мне надо уйти. Извини, что не попрощался. Это важно. Спасибо тебе за все. Витя». Теперь можно было валить. Я открыл дверь и тут же столкнулся в лоб с Жорой.

— Парниша, ты куда?

От слова «парниша» меня передернуло, хотя это было всего лишь противное совпадение.

— Поссать куда-то.

— А, это хорошо. Идем, мне тоже надо, — Жора закинул за сиденье не очень большой сверток и вылез вслед за мной.

Мы прошли за магазин и остановились возле кустов. Я действительно хотел в туалет, но в присутствии кого-то мне всегда сложно это сделать быстро. Так получилось и сейчас. Жора обильно выссался и теперь стоял рядом, ожидая, когда это же сделаю и я. Чтобы расслабиться, я стал думать о лете, речке, камышах — и процесс начался. Нужно было записку забрать. Мысль о записке все испортила, мочевик опять сжался.

— Нуты и ссышь, дружище! Закончил?

— Почти, — после комментария Жоры закончить в самое ближайшее время все равно уже не удастся, поэтому я отложил процесс очищения мочевого пузыря на потом.

По дороге к машине я спросил:

— Долго в Одессе будешь?

— Как бог даст.

Как бог даст. Что-то Жорика потянуло на теологическую тематику.

Мы быстро проехали Умань (хотя медленно ее можно только пешком пройти) и выехали к окружной дороге.

— Жора, высадишь меня на развилке.

— Конечно, Витек, не волнуйся.

Мы проехали развилку, но Жора не остановился, а повернул фуру на запад по направлению к Г.

— Жора, ты одесское направление проехал.

— Ты вроде говорил, что тебе в Г. надо.

— Да, но тебе ведь в Одессу.

— Ничего. До Г. шестьдесят километров, сделаю небольшой крюк и потом сверну. Хочу тебя довести к месту назначения.

К какому месту назначения?

— Да брось, Жора. На Г. автобусы каждые полчаса ходят. Давай останавливай. И Витя тебя просил груз доставить вовремя.

Про напарника его я специально вспомнил, рассчитывая поставить Жору в затруднительное положение. Но у него даже сочувствие на лице не блеснуло при напоминании о его друге, как будто он не в морг поехал, а картошку на огород садить.

— Он хотел остаться один. А тебя одного я оставлять не хочу. Я решил. Не спорь, Витек.

Спорить дальше действительно было бесполезно. Нужно было не записки писать, а… А где записка?! Я точно помнил, что оставил ее на панели, но ее там уже не было. Я посмотрел вниз под ноги (может, она упала на дно кабины), но ее и там не было видно.

— Что-то ищешь, Витек?

— Ага. Вчерашний день.

Отлично, он уже знает, что я собирался смыться и даже попрощался. Машина наехала на яму, и за моим сиденьем в свертке, который купил Жора в «Хозтоварах», отчетливо брякнуло металлом. Что там за деталь такая? Присутствие Жоры стало восприниматься иначе. С каждой минутой во мне росло внутреннее напряжение, я по-настоящему стал верить в сказанное по телефону сестрой Анилегны. «Дорога моей судьбы» уже сошлась с дорогой человека, которому я доверяю. Вернее, доверял.

Через полчаса мы проехали знак «Г. 30 км», впереди должен быть пропускной милицейский пункт, а за ним через каких-то 15 километров и сам Г. Напряжение в кабине возрастало. Мы ехали молча, изредка задавая друг другу пустячные вопросы. Но видно было, что каждый думает о своем. При этом я чувствовал, что его мысли непосредственно связаны со мной, а конкретнее, с моей жизнью. Все это бред. Жора не причинит мне вреда. Мы снова наехали на колдобину, отчего в свертке в очередной раз противно звякнуло, и я потянулся за сиденье, чтобы его переложить, но тут же мою руку резким движением перехватил Жора. Всего лишь мгновение, но этого мне хватило! В его глазах сверкнули бешеные огоньки ярости. Глаза Жоры тут же погасли, но вот теперь я боялся его уже по-настоящему.

— Ты чего? Я только переложить хотел, чтобы не бренчало.

— Извини, Витек. Мне померещилось. Я сам переложу, — и Жора перетащил сверток к своей двери.

Впереди показалась двухэтажная будка ГАИ и целая очередь грузовиков перед ней. Милиция проверяла все грузовики. То, что мой фоторобот и ориентиры у них есть, а также учитывая, что мы практически находимся под самим Г., говорило только о том, что Жора мне вреда не сделает. Он элементарно не успеет. Инспектор махнул Жоре жезлом, чтобы мы остановились на проверку. Жора послушно подъехал к очереди, которая, к моему сожалению, весьма быстро продвигалась. Милиционеры проверяли в основном не груз, а искали людей (вернее, одного человека). Быстро прочесывалось содержимое контейнеров и проверялись документы у водителей и их пассажиров. На проверку одной машины уходило не больше пяти минут, но работало одновременно две команды инспекторов, поэтому стоящие перед нами шесть грузовиков следовало делить на двое. Итого, пятнадцать минут свободы. Я подумал, как меня сначала схватят и вернут в Столицу. Будут допрашивать следователи. Избивать, чтобы я признался во всех убийствах. Наверняка, спишут на меня еще несколько произошедших за последнее время преступлений. Затем отправят в СИЗО. А там меня уже будут ждать местные зэки-насильники, которые начнут издеваться над моим анальным отверстием. Куча убийств, в том числе детей, расчлененка — никто не станет разбираться, я это сделал или не я. Боже, моя жопа этого не выдержит. От всех этих мыслей у меня непроизвольно сжалась задница, я даже опять перестал бояться Жору.

— Ты чего так напряжен?

— Да так. Вспомнил о твоем напарнике. Тяжело ему сейчас — хотя на самом деле ни о каком напарнике Жоры я не думал.

Перед моими глазами обыскивали КАМАЗ, а за ним следовала наша фура.

Мне вдруг опять захотелось в туалет, и притом с такой невероятной силой, что если не сейчас, то тогда только в штаны. Я открыл дверь и, выскочив из машины, стал писать прямо под переднее колесо нашего ЗИЛа.

Ко мне тут же со спины подбежал мент.

— Ты что делаешь, скотина?!

— Командир, не могу больше.

— В лес беги, идиотина! Или двое суток до выяснения хочешь просидеть?! — мент схватил меня за плечо и подтолкнул по направлению к лесу. — Ты уже на штраф попал.

— Сейчас командир. Только в лесок и обратно, — я уже бежал к лесу, предчувствуя свободу.

Видимо, это же почувствовал и Жора.

— Витек, стой! Я с тобой!

— Куда «с тобой»?! Подгоняй машину! — это уже кричал Жоре все тот же мент. — Откуда вы борзые такие взялись?!

Дальнейшего я уже не слышал. Отбежав в лес метров на сто от дороги, я продолжил бег вдоль дороги по направлению к Г. Во мне все клокотало. Такие же чувства, наверное, испытывали сбегавшие из концлагерей. Свобода! Притом двойная. И от ментов, и от ставшего странноватым дальнобойщика. К тому же я был в каких-то пятнадцати километрах от Г.

Очень скоро я выдохся, а чувство эйфории постепенно проходило. Вокруг себя я стал замечать темный мокрый лес, мне становилось холодно, а желудок требовал немедленного к себе внимания. Да и не понятно было, куда идти в самом Г. Ни к маме, ни к бабушке соваться было нельзя, это понятно. А куда еще? Настоящих друзей у меня в Г. нет, а если бы и были, то к ним дорога, так же как к маме и бабушке с дедом, была заказана. Родственники и знакомые тоже не подходили. Каждый из них может сдать. И какого, тогда спрашивается, черта так нужно было рваться в этот Г.? Итак, мне надо: а) найти маму и б) найти могилу бывшего тела Анилегны, выкопать его и произвести над ним обряд. Что мне для этого надо? Как минимум — лопата. Еще нужно где-то остановиться и в этом «где-то» иметь возможность что-то жрать и получать текущую информацию. Я остановился. Мне показалось, что за мной кто-то идет. Прислушавшись и вглядевшись в темноту, я ничего не обнаружил и пошел дальше. Думать о том, что я опять могу повстречать женщину в красном платье, совершенно не хотелось. У меня и так каждый день насыщенный, но сегодня это было бы уже слишком.

К Федченко! К Сане Федченко! Точно! Мысль о Сане Федченко, моем школьном приятеле, меня буквально осенила и даже на некоторое время отогнала мерещившуюся за каждым деревом тварь в красном платье. Саня Федченко давно уже работает в Столице непонятно кем — то ли грузчиком, то ли шпаклевщиком, то ли охранником. Я с ним встречаюсь в среднем раз в полгода, чтобы «вспомнить о былом». Воспоминания всегда заканчивались попойкой, а «былое» включает в себя один год совместного сидения за партой. Затем он поступил в медучилище нашего же Г., а я перешел в другую школу из-за Димки Обухова. Но в отличие от большинства своих одноклассников и одногруппников, связь с Саней я не терял. Может быть, оттого, что встречались мы так редко, что просто надоесть друг другу не могли, а может, и оттого, что он умел меня терпеть и сам меня особо никогда не раздражал. К тому же благодаря нам смогли сдружиться и наши мамы (конечно же, Санина мама тоже разведенка, как и все остальные подруги моей матери). Но главное сейчас было не в этом. Саня жил с матерью и своим младшим братом в частном доме с отдельной летней кухней. Дом их находится на самой окраине Г., возле мельницы. А так как мать Сани бухгалтер и добираться в банк через весь, пусть и маленький, но все равно город, ей в лом, то живет она в квартире в центре Г. с Саниной бабкой. Я же, сколько себя помню, знал, что ключ от летней кухни хранится у них в одном и том же месте — под будкой, в которой никогда нет пса. Мысль о летней кухне, где есть кровать, вновь подняла мне настроение. По крайней мере, я теперь знал, где мне можно остановиться. И самое главное: Федченки жили недалеко от моста. А сразу за мостом начиналось городское кладбище.

Я шел довольно быстро, до окраин Г. оставалось не больше десяти километров. В это время зазвонил телефон. В темном лесу он запищал особенно зловеще. Я взял трубку и прочитал на циферблате надпись: «Друг». Не бери трубку.

— Да.

— Ты где, Витек? — это был голос Жоры, но он отдавал каким-то странным эхом.

— Жора, мне надо было уйти. Ты извини. Я хотел…

— Витя, ты где?

— Я… Я сейчас…

А какая, на хрен, разница, где я сейчас?

Я ускорил шаг.

— Витек, не убегай.

— Жора, ты извини, но я сейчас занят. Мне надо…

— Витя, не стоит убегать, — мне показалось, что голос Жоры стал двоиться и раздаваться откуда-то со стороны.

И тут же левее от себя, метрах в двадцати, я увидел, что в темноте блеснуло что-то металлическое. Он был со мной в лесу!

Я даже не сразу понял, что несусь по лесу сломя голову, не разбирая ни тропинок, ни кустов, ни веток деревьев, которые вдруг стали попадаться чаще прежнего. За своей спиной я слышал неотстающий треск веток — Жора несся всей своей громадиной за мной, и если бы я споткнулся, он просто раздавил бы меня, как трактор.

У меня опять в голове всплыли слова сестры Анилегны о том, что мне суждено сегодня умереть.

Треск за спиной усилился. Жора приближался, а я, хоть и бегаю последние две недели изрядно, стал выдыхаться. Физкультура — это не мое.

Бежать становилось все труднее. Я стал фантазировать, что вот сейчас остановлюсь и скажу: «Жорик, давай поговорим», — или: «Ну все, чувак, пошутили, и ладно». Грудь стало рвать изнутри от сбитого дыхания. Наконец я не выдержал и остановился.

— Жорик! — в руке приближающегося водителя сверкнул топор. — А, сука! — Я побежал дальше, похоже, диалога с дальнобойщиком не получится. — Жора, отстань! Отстань от меня, — я стал орать как истеричка, хватаясь руками за деревья и одновременно отталкиваясь от них. Бежать дальше не было никаких сил. — Жора, ну уйди!

Я не хочу, не хочу! Вот так, топором. В лесу! Бля-а-адь! Я хочу жить! Жить! Жить!

С каждым шагом я стал повторять слово «жить», но от этого бежать быстрее все равно не получалось. Чаще всего смерть приходит неожиданно, раз — и умер или убит. Здесь же все очень ожидаемо получалось, но все равно не хотелось.

Моя рука наткнулась на что-то мокрое и холодное. Это оказалась огромная опора электропередачи. Не раздумывая, я тут же полез по ней на самый верх. Но расчет на то, что Жора не заметит моего подъема и промчится мимо, не оправдался. Да он и не мог оправдаться, потому что водитель с топором в руке бежал за мной буквально по пятам.

Поднявшись на первые два уровня, я остановился. Было и так уже высоко, дальше опора сильно сужалась наподобие миниатюрной Эйфелевой башни, а на самом верху были уже провода с напряжением в несколько тысяч вольт. Фактически, я загнал себя в ловушку. Жора остановился под опорой. Он очень тяжело дышал, хоть и здоровый бугай, но эта погоня его тоже вымотала.

— Витя. Слезай.

— Зачем?

— Я тебя убью.

Аргументы Жоры, по понятным причинам, меня не убедили, и я остался на месте, еще крепче прижавшись к металлической опоре.

— Жора, давай поговорим. Диалог — это путь решения любых конфликтов… — Но Жора меня слушать не стал, а, засунув топор рукояткой за пояс, весьма проворно полез наверх. — Жора, блядь, куда ты лезешь!

Видя, что он приближается, я полез еще выше по опоре и фактически вылез на самую верхушку. В десяти сантиметрах надо мной начинались провода, любое прикосновение к которым было бы смертельным. В детстве меня всегда интересовало, почему железные опоры не пропускают ток, а сами провода опасны для жизни. Теперь времени выяснить это уже не было. Жора неумолимо приближался. По крайней мере, у меня есть выбор, как умереть, — от удара тока или от удара топора. Посмотрев вниз, я отметил, что еще можно убиться от удара о землю, высота опоры была не меньше пяти метров.

Жора схватил меня сначала за ногу, а затем, не отпуская, поднялся вровень со мной и так сжал своей ручищей через металлическую опору мое туловище, что мне стало тяжело дышать.

— Ну вот и все.

— Что все? — прохрипел я, и Жора чуть ослабил хватку.

— Третья часть сна, Витя. Я должен это сделать. Извини меня.

— Что сделать, Жора? Убить меня? Это же глупо! Ты идешь на поводу у сна. Так делают только ненормальные! — я пытался говорить убедительно, но видно было только одно: Жора пытается оправдаться сам перед собой за поступок, который он уже решил совершить.

— Виктор, это все неспроста. Меня сознание давит изнутри. Ты появился тогда на кладбище ночью, и мне твое появление снилось. А затем начались беды — все, как во сне. Сначала смерть всей семьи моего напарника, затем… — Я увидел слезы на глазах Жоры. — …Затем я убил эту девочку…

Последняя фраза меня поразила.

— Откуда ты узнал про девочку?

— Ты думаешь, я полный болван?! Я видел ту босоножку, на которую ты наступил, там, на дороге. Я хотел, заставлял себя думать о том, что она просто так валялась. До тех пор, пока сейчас на КП инспектор не сказал, что ищут водителя, который сбил девочку несколько часов назад на южной трассе. А сам труп девочки был накрыт белым пиджаком. — Жора начал откровенно плакать. — Это все ты, все ты приносишь в этот мир! От тебя все зло, Витя. Я уже убил невинного человека, ребенка. Теперь я должен сделать это, извини, я не хочу, но должен. Ты приносишь горе в этот мир, тебе нельзя жить среди людей.

— Постой, Жора! Что ты говоришь, ты подумай! Все, что случилось ранее, все эти смерти — это случай, судьба, совпадение, это жизнь наша, Жора! Такое бывает. Но это все ненаказуемо, это… Черт, Жора, ты же веришь в бога! Ты хочешь убить человека непонятно за что?! — Но Жора уже совсем ничего не слушал. Его глаза помутнели, он достал топор, продолжая держать меня второй рукой. — Жора, блядь, да проснись же ты! Ну подумай, что изменится?! Что, на хрен, изменится в твоей долбаной жизни, как только ты убьешь меня?! Ты спасешь семью Витька или вернешь родителям убитую девочку?! Ты ведь сейчас не одного меня убиваешь, ты убиваешь и мою маму! Она не переживет моей смерти!

Жора занес топор над моей шеей:

— Прости, Витя.

— А стих?! Стих! Ты написал тот последний стих?!

Жора остановил руку на замахе, в его мутных глазах мелькнула искорка вменяемости.

— Какой стих?

— Из твоего сна. Помнишь, ты мне сказал, что тебя заставляли написать один стих, а ты его не хотел писать, а под конец написал, но другой. А потом тебе стало хорошо, сначала больно, а потом хорошо! Ты помнишь это?!

— Да, — голос Жоры был до неузнаваемости сиплым.

— Так какой же стих?

— Я не умею писать стихи. Я должен тебя убить, вот и весь стих.

— А ты хочешь этого?!

— Нет, но я должен.

— Да ничего ты не должен! Тебя заставили этот стих написать, а ты напиши свой, который ты хочешь написать. Свой! Ты понимаешь Жора, свой напиши!

Жора смотрел на меня, но был где-то очень далеко.

И тут он убрал от меня руку:

— Уходи. Прямо сейчас.

Я хотел что-то сказать, но увидел, как его рука потянулась вверх к проводам. Времени у меня не было никакого — я разжал руки и полетел вниз. Воздух завыл в ушах, но еще в полете я услышал сверху мощный электрический грохот, а поляну и участок леса осветили беспорядочные искры. Касание с мокрой землей оказалось не столь болезненным, как я ожидал. Приземлившись на ноги, я больно тряхнул внутренние органы и ушиб плечо, когда нырнул головой вперед. Все остальное казалось вроде как целым. Тут же за моей спиной что-то тяжелое глухо ударилось о землю. Это было полуобгоревшее тело Жоры. Рядом с ним валялся топор, который так Жоре и не пригодился.

Я побрел дальше в сторону Г. Наступала ночь. А мысли мои были все еще о Жоре. Надеюсь, ему теперь хорошо. Именно это ему приснилось во сне.

Глава 47

РОДНЫЕ ПЕНАТЫ

21 апреля. Пятница. Ночь

Похоже, ко мне снова вернулась простуда, которую я схватил в самом начале недели. У меня промокли насквозь ноги (как, собственно, и все остальное), опять появился насморк, ужасно болели глаза (я уже забыл, когда последний раз снимал контактные линзы), а общая слабость была такая, что не было сил даже идти. Пару раз я приседал на поваленные деревья, меня всего знобило, очень хотелось лечь, закрыть глаза и заснуть. А до чертова Г. было еще идти и идти.

Через полчаса я вышел на обширную поляну с металлическим стендом «Берегите лес!». Этот дурацкий стенд меня ободрил. Я миллион раз видел его из окон автобусов, когда уезжал или приезжал в Г. Отсюда на автобусе до Г. было минут пять, значит, пешком идти до окраины города еще максимум полчаса. На деле же я еще битый час околачивался по лесу (по дороге идти опасался), пока не вышел на бензоколонку «Лукойла». Сразу за заправкой маячила стела «Ласкаво просимо в Г.», за ней шли частные дома, через километр — автовокзал, а и за ним начинался уже и сам город. Чтобы добраться до дома Федченко, надо было пройти весь город (это еще километров пять-шесть). В общем, мне предстояло еще путешествовать как минимум полночи.

Бензоколонка заманчиво светила огнями, но завалиться туда в таком помятом виде, да еще и без машины, было бы слишком заметно, хотя и очень хотелось выпить чего-то горячего. Наконец, я вышел на дорогу и пошел вдоль частных новостроек с дурацким названием «Царское село» по направлению к автовокзалу. Еще через двадцать минут я был уже почти возле него и, чтобы хоть немного согреться, завернул в круглосуточный кабак «Блудный сын». Хоть я и имею прописку в Г., но в этот притон заглянул впервые. Тут же в глаза ударил плотный табачный туман, а в уши — попса начала 90-х, кажется, пела Вика Цыганова. За деревянным грязным столом сидели четверо мужиков, на вид дальнобойщиков, которые, видимо, остановились на ночевку и квасили водку, закусывая ее дешевым шашлыком. Рядом с ними расположилась компания из трех девиц и четырех разновозрастных и одинаково прыщавых парней (самому старшему было не больше двадцати пяти). Эти пили ту же водку, но уже не с шашлыком, а с пивом. А в самом углу «заведения» сидели еще трое угрюмых товарищей — все с такой же бутылкой водки (которая, как мне показалась, стояла уже пустая) и грязными пустыми тарелками.

Мое появление в этом убожестве вызвало неподдельный интерес всех присутствующих. Пусть я и был мокрый и не совсем чистый, но все же в белых брюках, рубашке и туфлях ночью, мне кажется, здесь еще никто никогда не появлялся. На какое-то время все замолкли, показалось, что даже Вика перестала петь.

Я прошел к барной стойке и увидел перед собой некогда миловидную девушку лет двадцати с явно потасканной физиономией.

— Здравствуйте! Что у вас есть поесть?

Кобылы за моей спиной демонстративно заржали. Понятно, что словосочетание «есть поесть» звучит диковато, но я сейчас был не в Санкт-Петербурге, а за моей спиной было не светское общество, а быдло, даже по меркам Г.

— У нас был шашлык, есть отличные домашние котлеты, винегрет, вкусные бутерброды.

«Был шашлык». Еб твою мать.

— То есть шашлыка больше нет?

— Нет, уже нет. Зато есть вкусные котлеты.

— Про котлеты я уже слышал. А на первое что-нибудь есть?

— Нет, первого, к сожалению, нет. Зато есть винегрет.

Ну да, винегрет замечательно заменяет первое.

— Ладно. Давайте две котлеты и винегрет.

— А бутерброды? Очень вкусные.

— Нет, вкусные бутерброды не надо. Спасибо.

— Что-то пить будете?

— Да, чай.

— Чай?

— Да, черный, с лимоном.

— У нас к сожалению, нет чая.

— А кофе?

— Кофе есть. Но нет горячей воды.

— То есть кофе тоже нет?

— Кофе есть. Воды горячей нет.

Я что, буду всухомятку жевать, дура безмозглая?! Чем больше я говорил с барменшей, тем быстрее ощущал резкое неприятие всего, что меня здесь окружало. Неужели в этой стране нельзя зайти в кабак, чтобы девицы за спиной мерзко не ржали, тупые идиоты тебя не разглядывали, а продавцы просто продавали, не задалбывая идиотскими встречными вопросами?

— Ох! Давайте сок.

— Какой?

— Апельсиновый.

— Апельсинового уже нет.

— Тогда на ваше усмотрение!

Эта дура стала уже выводить меня из себя.

— Эй, парень, ты здесь повежливей себя веди, — прокричал мне один из тройки «грустных пацанов». — Ты понял, что я сказав?

Ага, именно «сказав».

— Петя, успокойся! — барменша тут же заступилась за меня. — Присаживайтесь. Я сейчас все подогрею и принесу.

Я сел у столика возле двери, повернувшись к трем отморозкам спиной. Зато теперь я наблюдал, как на меня таращилась компания выпивших девиц со своими спутниками. Одним только дальнобойщикам все было по барабану. Через несколько минут барменша принесла котлеты с винегретом, и я стал их с аппетитом уминать. Хоть от котлет шел неприятный запах, а винегрет был несоленым, но ел я все быстро и с задором.

— Ты вообще откуда взялся?! — за спиной прокричал все тот же гнусавый голос с гоп-акцентом.

Я сделал вид, что не услышал. Но бычье города Г. на то и бычье, чтобы просто так не отстать.

Парень подошел ко мне и без спроса сел за мой столик:

— Шо, вкусно?

Я посмотрел на него презрительным взглядом и продолжил доедать свою котлету.

— Ты, я смотрю, хамить любишь? Да? Ты чиво малчишь? Пацаны, — гопник обратился к своим «пацанам» за моей спиной, — молчит.

Те дружно заржали.

— Петя! — это опять была барменша. — А ну успокойся! Не мешай человеку есть.

— Ша! Я тебе сейчас успокоюсь. Не мешай с челавекам пагаварить. Ты чиво, челавек, малчишь, а?

Я уже все съел и снова уставился на этого дебила. Лет 18-19, не больше, невысокого роста, коротко стриженный, морда вся в царапинах и синяках, грязные ногти — типичный человеческий мусор. Такое пырнет не задумываясь, физически оно тоже значительно сильнее меня. К тому же за спиной два его корешка. Еще две недели назад я бы или попытался убежать, или… Но теперь, когда за мной охотились гулу, хотел ограбить настоящий бандюга-таксист, словить «беркутовцы» с автоматами и убить богатырь Жора с топором, после всего этого испугаться такого сморчка…

— Ты думаешь, это вилка? — я поднял перед его маленькими свиными глазками вилку, которой только что доел котлету. — Впрочем, такое животное, как ты, не в состоянии думать, но я попробую тебе как можно доходчивее все объяснить. Это не просто вилка, это твоя новая и последняя история. Заключается она в том, что эту вилку я воткну тебе в глаз и очень медленно начну наматывать на нее содержимое твоей тупой башки. Тебе будет больно, очень больно, ты даже будешь кричать и за всем этим наблюдать своим вторым глазом. А я достану твой глаз и заставлю тебя его съесть. Тебя тут же вырвет, и если хоть капля блевотины попадет на меня, вот тогда, маленький ссыкунчик, я очень сильно расстроюсь. Этой же вилкой я проткну твой живот, прямо через эту грязную рубашку, и достану весь твой кишечник наружу. А потом я приеду к твоей маме и расскажу ей, как долго ее сынок сдыхал без глаза и без кишечника. Мамочка будет рыдать, ей станет так грустно, а я ей скажу: «Не плачь. Ты родила животное. Оно должно было сдохнуть». И знаешь что? — Я достал из кармана удостоверение помощника народного депутата и раскрыл перед носом гопника. — Капитану уголовного розыска за это ничего не будет.

Теперь, собственно, и наступила кульминация. Я внимательно смотрел в лицо этого урода, но совершенно ничего не мог на нем прочитать — ни испуга, ни удивления. Или я говорил слишком долго, и он просто не успел все схватить, или… хрен его разберет. Теперь оставалось завершить монолог и ждать ответной реакции.

— Ты хочешь, чтобы это произошло прямо здесь?

— Ни.

Фух! У меня все отлегло, идиот таки купился.

— Если ты действительно хочешь, животное, чтобы было «ни», ты сейчас же извинишься, при этом очень убедительно, и тут же испаришься из этого генделя.

— Да я тилькы хотел поговарить. Выбачтэ, я… — гопник стал путать украинские и русские слова, вот теперь до него уже стало доходить все мною сказанное, и он начинал бояться.

— Пшло вон, — я процедил это несколько театрально, сквозь зубы, в стиле Глеба Жеглова, но сейчас уже проходили все понты. Гопник поднялся и неуверенно направился к своим товарищам, которые побоялись заступиться за своего дружбана.

— Туда! — я указал пальцем на выход.

Чмырь секунду помялся и вышел на улицу. Кругом все молчали и смотрели в мою сторону. На самом деле, по закону жанра, должен был выйти я, особенно учитывая, что тарелка у меня уже была пуста. Но тут, как назло, из кабака гуськом вышли и товарищи гопника. Выходить на улицу теперь было нежелательно, они хоть и идиоты, но могут начать задаваться вопросами, а чего это капитан уголовного розыска ходит по притонам ночью и ест котлеты с винегретом?

— Бутылку пива, пожалуйста, — я улыбнулся барменше.

В результате бутылка пива умножилась на пять, и я просидел еще полтора часа в кабаке. Девчонки за соседним столиком больше не ржали, а смотрели в мою сторону с неподдельным интересом и даже строили глазки. Их спутники были этим весьма недовольны, но связываться с «капитаном уголовного розыска» боялись. Барменша мне представилась Ирой и тоже строила глазки, постоянно виляя вокруг меня своим задом. А дальнобойщики, когда уходили, даже сказали мне «до свидания». В общем, мне стало здесь хорошо. Но надо было идти. Часы над барной стойкой показывали начало третьего ночи.

— Уже уходите? — барменша Ира догнала меня в самых дверях, хотя я уже расплатился.

— Да.

— А вам записку передали, — и девушка вручила мне свернутый пополам листок в клеточку.

— Хорошо, спасибо, — кто именно передал записку, я спрашивать не стал, посчитав, что это или девицы с соседнего столика, или кто-то из гопников, которых я отсюда прогнал, или сама Ира под видом записки пытается обратить на себя мое внимание. — До свидания.

— До свидания. Земля пухом.

Я остановился как вкопанный в дверях:

— Что вы сказали?

Ира улыбалась как ни в чем не бывало:

— Я сказала «до свидания».

— А потом?

— Больше ничего.

Вот сучка.

Я вышел из шалмана и побрел по центральной улице через весь город к дому Федченко. Людей уже не было совершенно, хотя обычно с пятницы на субботу молодняк бухает и шляется чуть ли не до утра. Переходя центральный перекресток, я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Слева виднелся угол моей родной пятиэтажки. Я перешел дорогу и, приблизившись к подъезду, стал смотреть на балкон кухни пятого этажа. Две недели назад мы сидели с мамой на кухне, ели картошку с отбивными, пили вино, и мама все время подгоняла меня, говоря, что мы опоздаем на автобус. Лучше бы я тогда опоздал. Я повернул обратно к перекрестку, но вдруг меня остановила секундная вспышка лампы. Кто-то зажег и тут же погасил свет на моей кухне! Мне стало страшно, это не могла сделать моя мама. Она часто встает ночью покурить, но никогда не зажигает свет, так как прекрасно ориентируется в квартире. И даже если бы ей нужен был свет, она бы не зажигала его на долю секунды. В доме был кто-то чужой.

Вернувшись к перекрестку, я пошел вдоль забора интерната в противоположную сторону города. До дома Федченко было еще минут двадцать ходьбы. Пройдя центральную площадь с памятником Ленину, кинотеатром и парком, я свернул к убогому частному сектору — здесь начинался самый бедный район Г.

Я шел по извилистым улочкам, где время от времени на меня лениво лаяли собаки, и чувствовал, что погода вновь стала портиться. Поднялся ветер, и пошел мелкий дождь. Действие алкоголя стало проходить, и я вновь стал ощущать простуду. Наконец появилось медучилище, за ним, на следующей улице, уже жили Федченки. Дойдя до их забора, я остановился и прислушался. Кругом была тишина, свет нигде не горел. Просунув руку в щель забора, я оттянул засов, и калитка сама со скрипом открылась. Прямо передо мной за бетонной дорожкой стояла летняя кухня, а слева дом. Я подошел к будке и тут услышал тявканье — внутри оказался крупный щенок, который пытался цапнуть меня за руку. Наличие пса меня озадачило. Щенок был еще маленький, и, если он здесь, значит, или мама Сани сейчас в доме, или каждый день приходит, чтобы его покормить. В любом случае следовало вести себя очень тихо, чтобы не разбудить ни ее, ни соседей.

Одной рукой я стал гладить щенка (он тут же завилял хвостом и принял меня в друзья), а второй нащупал ключ под потолком будки, который по-прежнему висел на том же месте.

Уже через минуту я очутился в летней кухне — сухой, с мягким старым диванчиком. Я закрылся изнутри, залез под старый плед и уже собираясь заснуть, как вспомнил про записку от барменши. Решив ее прочесть, я вылез из такой уютной постели, зашторил единственное в помещении окно и, включив свет, стал читать записку. «Дорогой В. У меня все хорошо. Я много читаю. Скоро меня примут в комсомол, а потом я поеду учиться и стану известной актрисой. Злобная А. сказала, что все тайны хранятся на кладбище, но я с ней не согласна. Я бы тайны хранила в библиотеке. Всего хорошего тебе, В.! Апрель 1969 г.».

Я выключил свет и опять лег на диван. Но спать уже не хотелось. Этот почерк я не спутаю ни с каким другим в мире. Потому что эта записка была написана рукой моей мамы.

Глава 48

НОВЫЕ НАХОДКИ

21 апреля. Пятница

— Чапа! Чапа! Иди ко мне, мой хороший! Есть хочешь, да? — разбудил меня голос на улице. Я даже не понял, во сне это еще или уже нет. — Так. А я что, дверь забыла закрыть вчера?

Я тут же вскочил с дивана и залез под стол с инструментами, пытаясь не грохотать банками, которых здесь было полно.

Дверь открылась, и я увидел очертания тети Наташи, матери Сани Федченко.

— Точно, забыла закрыть, — она прошла на кухню, взяла что-то со стола и вышла обратно на улицу кормить Чапу.

Меня всегда умиляла манера одиноких женщин разговаривать с собою. Ну забыла ты закрыть дверь, и что? Нельзя об этом про себя подумать? А если не забыла, а кто-то туда вломился? Нужно этого «кого-то» предупреждать? Мои мысли тут же были прерваны щелчком замка снаружи — на этот раз Федченко уже не забыла закрыть летнюю кухню. Еще какое-то время я слышал возню на улице и разговоры с Чапой, а затем скрипнула калитка и наступила тишина.

Ситуация выходила не то чтобы очень скверной, но немного паскудненькой. Чердака в летней кухне не было, а окно было небольшое (впрочем, я бы в него пролез при желании), но с решеткой. Как ни крути, а придется выламывать или дверь (что может привлечь внимание соседей, дом которых буквально за забором), или решетку. Но для того чтобы выламывать дверь, не мешало бы решить, для чего рваться наружу. Я осмотрел кухню при утреннем свете (будильник на подоконнике показывал начало восьмого): два стола, за одним из которых летом обедали, второй использовали как верстак. Старый холодильник «Минск», тумбочка, велосипед, разбитая люстра, какие-то лохмотья в углу. Мой взор остановился на двух лопатах, одна была для угля, а вторая — обычная, огородная. Я взял ее в руки и попробовал лезвие — оно давно затупилось, но все равно пойдет. На холодильнике я обнаружил чашку с ручками и карандашами и несколько тетрадей. Я открыл верхнюю — это оказалась Санина тетрадь по алгебре за девятый класс. Сзади обнаружились несколько дурацких рисунков (в основном танков и автомобилей) и квадратов морского боя. Холодильник был забит старыми журналами (где же их еще держать?) и катушками ниток. Я вернулся с тетрадью и ручками к столу, вырвал чистый листок и в самом верху написал корявым почерком слово «План».

Итак, зачем я сюда приехал? Найти маму и обезвредить Анилегну. С мамой пока неясно. Остановимся на Анилегне. Лопата у меня уже есть. Это плюс. Я написал на листке «лопата» и поставил «+». Но я не знаю, где ее могила, это минус. Тут же под словом «лопата» я написал «могила» и напротив «-». Так, это можно выяснить через собес или директора кладбища. Для этого мне нужен телефон. Под «могилой» появилось «найти телефон (стационарный)». Итак телефон — могила — лопата, — очень хорошо. Но копать днем не получится. И что делать весь день, до наступления ночи, кроме как узнать, где находится могила Анилегны?

Я отложил листок в сторону. Поиск телефона у меня сводился к простому проникновению в дом Саниной матери. Если уж я в кухню залез, то какой смысл останавливаться? Да и как я буду шататься днем в поисках телефона, находясь в розыске? К тому же полно людей в Г. меня знают лично, я все таки уже не в Василькове. В конце концов, я же не обворовывать их лезу, а только чтобы добраться до телефона. Хотя про себя давно сразу же решил, что «не обворовывать» на продукты не распространяется.

Затем я еще раз прочел записку, которую мне вручила перед уходом барменша Ира. Мне совершенно непонятно было, откуда она у нее появилась. Ну да хрен с ней. Я стал анализировать прочитанное. Предположительно, моя мама обращается к некому В. До моего рождения еще 11 лет, но, допустим, она писала письмо своему будущему сыну, то есть мне. Хотя это еще не факт, так как непонятно, как меня зовут по-настоящему. Дальше. В записке фигурирует некая «злобная А.». Здесь само собой напрашивается, что это Анилегна. Обухова рассказывала, что Анилегна появилась в школе приблизительно в это самое время. В 1969 году моей маме было пятнадцать лет, а Анилегна, из ее же рассказа, родилась в конце XIX века. Значит, ей в 69-м было уже лет восемьдесят. Так, что дальше? Она капает моей маме на мозги про какие-то тайны, которые «хранятся на кладбище». Вполне логично. Но моя мама пишет, что она бы «тайны хранила в библиотеке». Понятно, что в пятнадцать лет меньше всего думается о кладбище, но все же. В библиотеке… Хм… В Г. есть две библиотеки, районная и детская. Но детская была открыта в середине 90-х, когда я уже учился в Г. Значит, в 60-е здесь была только одна библиотека — районная. Но какие тайны может хранить районная библиотека города Г.? Стоп, записка датируется апрелем 69-го. Может, следует просмотреть подписки районных газет и разузнать, что случилось в этот период?

Я отложил записку в сторону. Сегодня пятница. Библиотека завтра может не работать. Значит, нужно туда попасть сегодня. Ну вот, а я переживал, чем бы заняться днем. Вопрос только, как туда попасть. Для этого нужно днем пройти в центр города, зайти в читальный зал, записаться (я там последний раз был лет десять назад) и при этом не назвать свою фамилию. «Всего хорошего тебе, В.!» Если эту записку действительно написала мама, значит, в библиотеке точно что-то есть.

— Ну что ж, остается только выбраться из этой кухни, — я уже тоже начал разговаривать сам с собою.

Выбраться наружу оказалось пустяковым делом. Решетка на окне только с первого взгляда была грозной, на самом деле она держалась на одних соплях, и мне удалось ее оторвать с помощью насоса, ручку которого я использовал в качестве рычага. Когда я отпер изнутри окно и вылез головой вперед на двор, ко мне тут же подбежал Чапа, радостно виляя хвостом. Хороший охранник подрастает.

— Нет, парень, жрать у меня нечего. Сам в поисках, — я оттянул щенка от ноги и осторожно проследовал к веранде дома.

В принципе, тетя Наташа еще не возвращалась, но вдруг там есть ее мама? Я прислушался, нет ли какого-то звука внутри, а затем для проверки два раза нажал на входной звонок. И только затем стал соображать, что вот откроет, допустим, кто-то дверь, и что я скажу тогда?

Дверь, как я и ожидал, не открыли, и я стал искать ключ от дома, где только можно — под ковриком, возле колодца, лавочки, за ведрами. Обычно ключи от дома все сельские и околосельские жители оставляют возле дома. Исключительно идиотское свойство. Другое дело, попробуй их вот так сразу найди. Ключа, как назло, нигде не было. В это время из своего дома вышла соседка и остановилась возле самого забора в нескольких метрах от меня. Я пригнулся и стал ждать, когда эта дуреха зайдет в дом. Она протопала к своей калитке, что-то там повысматривала, затем прошмыгала тапочками обратно к дому и, наконец, скрылась внутри.

Времени и желания искать дальше ключ не было, поэтому я решил проблему точно так же, как и с проникновением на балкон в квартиру покойной Веры, — с помощью элементарного взлома. Обмотав руку висевшим на веревке полотенцем, я выбил окошко на веранде. Но за ним никакого шпингалета не оказалось, поэтому пришлось выбивать еще два окошка, чтобы можно было пролезть в дом через них. Пока я осторожно и как можно тише крошил окно, все время оглядывался на дом справа, откуда недавно выходила соседка. Слева дом был относительно далеко, потому услышать меня могла только дура в тапочках.

Наконец, сделав проход пошире, я подтянулся и влез в окно. Тут же умудрился порезать бедро о битое стекло. Левая брючина тут же залилась алой кровью. Теперь еще нужно было и одежду искать, хотя тут проблем было меньше всего, — у Федченко было два сына моего возраста, что-нибудь да найду.

Первым делом я прошел на хорошо знакомую кухню, стащил штаны и промыл в раковине рану. Оказалась, всего лишь царапина, просто длиннющая — от пояса и почти до колена. Затем я подкрепился еще теплым борщом прямо из кастрюли (не в тарелку же его наливать?), в холодильнике нашел йогурт, который тут же съел, и бананы (оставил тете Наташе один из четырех) и, как был, в трусах, пошел в комнату к телефону. Он стоял на журнальном столике рядом с фотографией Сани и его младшего брата — Максима, обнимающих свою мать. Мда. Видели бы вы сейчас, ребята, что я вытворяю в вашем доме.

Я набрал 09.

— Довидкова.

— Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, телефон дирекции городского кладбища.

— Хвылынку. Два — тринадцать — двадцать один, — и тут же в трубке раздались короткие гудки.

Так, 2-13-21. Как всегда, говорящий номер. 2 — два дня до 23-го, 13 — день моего рождения, 21 — сегодняшнее число. Я набрал номер.

Через шесть гудков я услышал мужской старческий голос:

— Слухаю.

— Куда я попал?

— А куды вам нада?

— На кладбище. В смысле, в дирекцию кладбища.

На том конце безобразно загыкали, в стиле моих бывших селюков-соседей:

— Гы-гы. Туды завжды вспиетэ. Дырэктора зараз нэмае.

— А вы кто?

— Сторож.

— А знаете, вы мне, уважаемый, даже больше нужны, чем директор.

— Чого цэ?

— А того, що у мэнэ е дви пляшкы водкы и я нэ знаю, кому йых подаруваты, — после последней фразы я почувствовал, что сторож меня стал слушать внимательней. — Вы сможете сделать мне маленькую услугу?

— Ну, я нэ знаю. А що за послуга?

Разговор со сторожем мне явно нравился. Никаких тебе «помощник народного депутата» или «капитан уголовного розыска» были здесь ни к чему, есть водка — есть человек.

— Мне нужно узнать могилу одной женщины, которую недавно здесь похоронили.

— А колы самэ цэ було?

— Да в прошлую субботу. Ее с Василькова привезли.

— Звидкы?

— Ну, городок такой под Столицей. Короче, на прошлой неделе в субботу и воскресенье сколько человек похоронили?

— Да нэбагато. Десь з десять.

А ни хрена себе «нэбагато»! Я понял, что разговор по телефону ни к чему не приведет, и потому тут же предложил:

— Давайте так. Я через час подойду к центральным воротам кладбища. С водкой. И вы мне покажете могилу женщины, которая меня интересует. Договорились?

— Ну, я спробую. А як я вас впизнаю?

— Я же с водкой буду.

— А-а-а. Гы-гы.

— Значит, договорились, через час?

— Добрэ.

Я повесил трубку и пошел в комнату ребят поменять свой гардероб. Перебрав кучу вещей в первом шкафу, я остановил свой выбор на джинсах, свитере и ветровке. Но содержимое второго шкафа кардинально поменяло мои планы. В шкафу висел новенький зеленый курсантский китель, брюки и куртка зимнего образца. Внизу стояли армейские ботинки, а на полке — голубой берет. Я натянул весь этот маскарад на себя и стал красоваться в зеркале. Если бы я был девушкой, обязательно влюбился бы. Только туфли оказались чуть тесноваты (явно не 46 размер) и берет маловат, а так — хоть сейчас в «клюб на танци». Переложив в карманы все свое нехитрое барахло из костюмных брюк и пройдя обратно к входной двери, я остановился. Хорошо я в гости к маме своего друга сходил. Выломанное окно в летней кухне, выбитое окно на веранде, окровавленные брюки на кухне, съеденный борщ вместе с йогуртом и один оставшийся банан, полный кавардак в комнате ее мальчишек и пропавшая военная форма Максима. Только что не насрал нигде.

Я открыл дверь и быстро проследовал к калитке под счастливое повизгивание Чапы.

В этот момент отворилась дверь соседского дома, и на улицу выглянула та самая тетка в тапочках:

— Максим, ты уже приехал?

Не поворачиваясь к ней лицом, я махнул рукой и молча быстрым шагом проследовал в переулок. Ну вот, будет теперь рассказывать тете Наташе: «Я сразу подумала, что это не твой Максим». Так, времени на самом деле у меня немного. Федченко работает до пяти, значит, придет домой самое раннее без двадцати шесть. Это если никуда не зайдет. И тут же заявит в милицию. Соседка будет свидетельницей, и менты начнут искать человека в курсантской форме. Но пока, до пяти, милиция активно ищет Лескова в какой угодно форме, но только не в военной. В самом Г. военных полно, а потому внимания на меня особо обращать не должны. Значит, сейчас быстро на кладбище, а затем до пяти нужно успеть в библиотеку.

По дороге я зашел в магазинчик и, купив две бутылки самой дешевой водки (денег оставалось теперь почти ничего, чуть больше тридцати гривен), я стал подниматься вверх по дороге. Пройдя мост и миновав табличку с перечеркнутым названием города, практически сразу же увидел первые надгробия.

Честно говоря, я не на многих кладбищах бывал в своей жизни, но кладбище городка Г. было своеобразным. На нем не были захоронены какие-то выдающиеся люди, как, скажем, в Москве или Питере, здесь не было оригинальных крестов и статуй, как во Львове, здесь вообще ничего такого не было, о чем можно сказать, что да, это — только у нас.

Кладбище городка Г. поражало только одним — своим размером, который совершенно не соответствовал населению и площади самого Г. Такое огромное кладбище может быть в Столице или в областном центре, но никак не в заштатном провинциальном городишке с населением в двадцать пять тысяч человек. А все остальное самое типичное — могильные плиты, чугунные оградки, звездочки у ветеранов войны, кресты из мрамора и снова плиты, плиты, плиты.

В назначенный час (было около 10 утра) я уже стоял возле центральных ворот с двумя бутылками водки. Никого возле них не было. Начинал мелко моросить дождь, из носа снова потекли сопли, и выпить водки уже захотелось мне самому.

— Прывит, курсантик, — это был тот же голос, который я слышал в трубке. Но подошел ко мне совершенно молодой мужик лет тридцати, правда, полностью седой. Его появление вызвало на моем лице изумление. — Що такэ? Чого злякався?

— Думал, что вы постарше будете.

— Так я и так старшэ за тэбэ, двадцять висим рокив.

— А что с голосом?

— Жыття мэнэ нэ любыть. Ось лыцэ молодэ, а голос и волосся, як у старого. Да ты, я бачу, тэж весь сидый. Щэ голос тилькы вбыты, и будэш як я. Гы-гы-гы.

Типун тебе на язык, придурок.

— Мне нужна могила женщины по имени Ангелина. Фамилии не знаю. Хоронили на прошлых выходных. Покажете?

— Давай за мною, — и мы пошли в глубь кладбища. Я пытался запоминать дорогу, потому как этой же ночью собирался прийти сюда опять. Минут через пятнадцать мы пришли к свежей могилке возле самой дороги. Могила выделялась своей пустотой. У изголовья был водружен деревянный крест, а на самой могиле был лишь один венок. Я подошел поближе и прочел надпись: «Дорогой Ангелине от ее коллег. Скорбим». От каких коллег? Ну да ладно, главное, что я теперь знаю, где она…

— Тилькы йийи тут нэмае, — заговорщицки прошептал мне сторож в самое ухо.

— Что значит «нэмае»? — опешил я.

А сторож еще тише прошептал:

— Вона у иншому мисци захована.

Я почему-то тоже перешел на шепот:

— Где?

— Тут нэподалик. — У меня отлегло на сердце. Слава богу, что где-то рядом, а, скажем, не в Туве. — Алэ я нэ скажу.

Твою мать!

— Так я ж водку принес.

Сторож посмотрел на бутылки грустными глазами и снова нагнулся к уху:

— Мэнэ тоди вбьють.

— Покажешь, куплю третью бутылку. Литровую.

Последний аргумент перевесил.

— Тилькы никому. Идэмо. — Мы прошли еще метров десять правее и остановились все под тем же забором в небольшом земляном стоке. — Ось тут.

— Где тут?

Сторож указал прямо на то место, где я стоял. Я огляделся кругом: обычная канавка, кругом ровная земля, нигде нет никакой пометки. Мне даже показалось, что сторож меня разыгрывает. Он в это время нагнулся и отковырял из-под земли консервную банку.

— Ось тут йийи голова. Туды йдуть ногы.

Только сейчас я пригляделся чуть внимательней к месту, куда указал сторож. Последнее время часто шли дожди, и земля именно в этом месте осела чуть глубже, чем в остальной части канавы. К тому же, получается, похоронили Анилегну не к забору ногами, как всех умерших здесь хоронят, а вдоль забора.

— Ты ее здесь закопал? — я как-то незаметно перешел со сторожем на «ты».

— Я.

— А кто похоронен в официальной могиле Ангелины?

— Нэ знаю. Жинка якась.

У меня похолодело в груди. Я почему-то подумал о своей маме.

Глава 49

ОПЕРЕЖЕНИЕ

21 апреля. Пятница

Это фобия. Я просто перепуганный придурок. Нельзя вообще о таком думать. Я действительно постоянно призываю беду. И — стоп! Эсэмэску от мамы я получил прошлой ночью! А хоронили женщину в могиле Анилегны неделю назад! Там не может быть моей мамы. Просто не может — и хватит.

С такими мыслями я перешел мост и оказался в городе. Впереди начинался старый город, затем монумент Вечного огня, «Детский мир» и дальше — площадь Мира. Именно на ней и располагалась районная библиотека городка Г. По дороге мне стало попадаться все больше людей, среди которых, к счастью, пока не было ни одного знакомого. Впрочем, одной из особенностей этого тухлого городишки заключалась в том, что меня как раз могли и узнать, в то время как я об этом мог даже не догадываться.

Я уже прошел половину пути к библиотеке, как заметил краем глаза сумбурное движение на противоположной стороне улицы. Лишь чуть повернув голову, я увидел офицера с повязкой «П» на рукаве и двух солдатиков. Все трое быстрым шагом двигались в мою сторону. Я тут же сообразил, что если милиция меня на некоторое время в таком одеянии оставит в покое, то военная комендатура Г. может с успехом временно занять их место. Сорваться с места и попробовать убежать, конечно же, можно, но тогда в библиотеку я уже точно не попаду. Но и не показывать же им удостоверение помощника народного депутата? Я шел чуть впереди, и патрульные могли предположить, что я их еще не увидел: поэтому я резко свернул в узкую улочку и завернул за двухэтажный дом. За спиной я услышал топот кирзовых сапог. Времени размышлять не было, я перепрыгнул низенький забор, который начинался от дома и шел вдоль всей узкой улочки, и прижался к одинокому кусту, прилегающему к этому же забору. Тут же в полуметре от меня остановилось три пары сапог, и я услышал голос:

— Убежал сучок?

— Сейчас найдем, товарищ капитан!

Товарищ капитан, так же как и мой депутат С., любит употреблять словечко «сучок» к своим подчиненным. Видимо, у них какая-то особенная любовь к древесине. Я еще плотнее прижался к кусту, стоит только этим солдафонам заглянуть за забор, как я тут же буду обнаружен.

— Женщина, вы тут курсантика не видели? — обратился к кому-то товарищ капитан.

— Не видала.

У меня похолодела спина. Это был голос Обуховой!

— Так, ты давай за дом, а мы дальше по улице, — скомандовал капитан, и солдафоны разбежались в разные стороны.

Я остался лежать под забором, уже практически забыв про них и прислушиваясь к удаляющимся шагам Обуховой. Когда топот кирзовых сапог стих совсем, я посмотрел в щель: за поворотом на улицу, с которой я только что свернул, скрылась фигура в черном, прихрамывая на одну ногу. Пусть и со спины, но я ее узнал, это точно была Татьяна Александровна Обухова. Как только она скрылась за поворотом, я выпрыгнул из-под своего куста и, перепрыгнув забор, направился вслед за женщиной. Несколько секунд подождав, я вышел за Обуховой обратно на улицу — она направлялась в центр. Татьяна Александровна явно куда-то спешила, по крайней мере, шла значительно быстрее среднестатистической женщины, которой уже за пятьдесят. Попеременно оглядываясь назад, чтобы из-за спины не выскочил патруль, я последовал за Обуховой. Каково же было мое удивление, когда она свернула на площади Мира и направилась прямо в библиотеку.

Районная библиотека представляла собой большое двухэтажное здание с мраморными колоннами и была одним из самых красивых строений в Г. Напротив через площадь располагался бывший Дом пионеров, ныне занятый налоговой, слева от библиотеки находился кинотеатр, а справа уродливая трехэтажка горсовета. И в центре всего этого архитектурного ансамбля гордо возвышался памятник Владимиру Ильичу Ленину.

Обухова на несколько секунд задержалась возле одной из колонн, а затем скрылась за дверью библиотеки. Я проследовал за ней и тут же увидел причину ее заминки. На колонне висела моя отксеренная паспортная фотография, сверху которой красовалось жирное «Розшукуеться». Натянув поплотнее на голову берет, я вошел в библиотеку.

Собственно библиотека располагалась на втором этаже, в то время как весь первый этаж представлял из себя непонятно что. Здесь была и парикмахерская, и студия звукозаписи, и танцевальный кружок, и еще черт те что.

По лестнице прошлепали ноги Обуховой, затем сверху скрипнула дверь. Обухова прошла в библиотеку. Я остановился перед лестницей в нерешительности. Идти наверх? И как я покажусь на глаза Обуховой? Но и не идти нельзя — вчерашняя записка явно указывала на некую тайну, хранящуюся в библиотеке.

В это время кто-то вошел в холл и, вспомнив про свой портрет на колонне (а каждая морда обязательно остановится и прочитает, кого это там разыскивают), я ринулся вверх по лестнице и остановился только возле самой двери. Чертов посетитель холла тоже поднимался по лестнице велел за мной, ему именно сейчас приспичило что-то почитать. Я лихорадочно стал вспоминать план библиотеки, в которой не был уже уйму лет. Сразу за дверью маленький коридорчик. С правой стороны — основной фонд. С левой — периодика. И двери всегда нараспашку. Куда Обухова пошла? Пусть в зал периодики. Значит, мне направо. Шаги за моей спиной уже приблизились вплотную, и я, открыв скрипучую дверь, вошел в коридор и сразу же повернул направо. Прямо передо мною стояла спина Обуховой, и я в последний момент успел свернуть в зал периодики.

Тут же я услышал крик библиотекарши:

— А кто это туда зашел? Зал периодики до понедельника не работает.

Но в этот же момент дверь отворилась снова, и я мельком увидел входящего старичка:

— Здравствуйте! Это я. Пришел обменять книги.

— Уже все успели прочесть? А чего в зал периодики заходите, давайте сюда идите, — библиотекарша, на мое счастье, повесила посещение зала периодики на старичка. — Татьяна Александровна, одну секунду. Сейчас читателя отпущу и все вам покажу. Я подготовила.

Что покажет? И что она подготовила? Я спрятался за стеллажами с журналами и газетами. Из противоположного зала раздавались голоса старичка и библиотекарши (старичок все никак не унимался и просил подыскать ему чтиво «в его вкусе»). А я стал оглядываться, ища глазами то, что могла подготовить Обуховой библиотекарь. Мои глаза наткнулись на плотную стопку пожелтевших газет, которые стояли отдельно от других под библиотекарской стойкой. Сама стойка располагалась впритык к открытой двери в коридор, и уже оттуда было видно стоящую вполоборота Обухову, которая молча ждала, когда старичок наконец уйдет. Газетная стопка была связана веревкой накрест, и под ней был тетрадный лист с какими-то крупными каракулями. Я прищурился и увидел две большие литеры, небрежно выведенные карандашом: «Т. А.». Татьяна Александровна. Это для нее! Я встал на карачки и стал двигаться к стойке.

— Спасибо вам. Я очень быстро прочитаю.

— Да-да. Как только прочтете, приходите опять, — библиотекарша вышла в коридорчик и выпроваживала старичка.

— А я вам ничего не забыл принести? — старичку очень хотелось поговорить, но библиотекарша действовала проворно.

— Я потом посмотрю. У меня посетительница. Она ведь вас пропустила…

Я уже дополз до самой стойки.

— Все, все, я уже ухожу. Еще раз спасибо вам. Я быстро прочту…

Моя рука дотянулась до газетной стопки.

— Я не сомневаюсь. Всего хорошего!

Дверь скрипнула и застала меня в позе эмбриона под библиотечной стойкой, с газетами в руках. Мне не хватало нескольких секунд, чтобы скрыться в глубине зала.

— Татьяна Александровна, идемте сюда!

Библиотекарша не сразу прошла за стойку, а остановилась перед входом, дожидаясь Обухову, чем я сразу же и воспользовался, быстро прошмыгнув обратно за стеллажи.

— Тоня, ты мне сделала большую услугу, и я в долгу не останусь, — заговорила Обухова, почему-то обращаясь к библиотекарше на «ты».

Тем временем я прошел три стеллажа и остановился в самом конце зала у стены.

— Не поняла! — я услышал удивленный возглас Тони. То, что она «не поняла», я крепко сжимал в руках. — Я же их десять минут назад сюда положила.

— Где подшивка? — голос у Обуховой мгновенно изменился и стал отдавать злобой.

— Татьяна Александровна, не волнуйтесь! Сейчас я их найду, — библиотекарша стала виновато оправдываться. — Наверное, автоматически унесла обратно, чтобы никому на глаза не попались. Вы же просили.

Библиотекарша стала приближаться ко мне, змейкой обходя каждый стеллаж и заглядывая поочередно на каждую полку.

— Сейчас, сейчас найду, — скорее уговаривала она себя. Хотя, действительно, скоро найдет.

Я стал думать, что сейчас делать. Дико закричать, ошеломив тут всех, и выбежать с газетами на улицу? Или ударить кулаком сначала Тоню, которая ни в чем не повинна, а затем Обухову (а уж ту с большим удовольствием)?

Мои мысли прервал голос Обуховой, который остановил Тоню перед предпоследним стеллажом, за которым стоял я:

— Тоня, ты ведь понимаешь, что если не будет газет, могут случиться неприятности с твоим Вовочкой?

— Татьяна Александровна! Пожалуйста! Я сейчас их найду, — сказала Тоня плачущим голосом. — Не надо только Вовочку. Он у меня единственный. У него ведь и так такие ужасные проблемы с позвоночником!

Теперь библиотекарша уже точно начала плакать.

— Не будет газет, настанет беда, — голос Обуховой в этот момент звучал особенно мерзко.

Мне сейчас захотелось взять нож и перерезать этой тварюке горло. Но ножа у меня не было, а потому, пока Тоня стояла лицом к Обуховой, я быстро прошел два стеллажа вперед, оставив, таким образом, библиотекаршу за своей спиной. Мне стало жаль и Тоню, и, как я понял, ее сына Вову с проблемным позвоночником, но газеты мне нужны сейчас не меньше, чем ей.

Библиотекарша завершила свой обход зала и, не обнаружив ни газет, ни того, кто эти газеты держал в руках, вернулась к стойке:

— Я не понимаю, куда они могли деться! Татьяна Александровна, я…

— Тонечка, милая! Меня не разжалобят твои слезки. Я тоже любила своего сына. Сегодня к пяти я еще раз сюда приду. Если не будет подшивки, — Обухова сделала небольшую паузу, — поверь, искривленный позвоночник не самое страшное в этой жизни.

Они обе вышли из зала периодики. В коридорчике стали раздаваться несвязные извинения Тони, которая все обещала найти стопку газет к пяти часам, затем скрипнула дверь и стали слышны только одинокие всхлипывания библиотекарши.

Она прошла в противоположный зал (где и был основной фонд библиотеки) и, набрав на телефоне номер, стала быстро говорить:

— Вовочка, сыночек! Ты почему так рано со школы пришел? Отпустили? Хорошо. Ты уже поел? Сынок, никуда сегодня не ходи. Ну я очень тебя прошу. У меня нормальный голос. Я не плакала. Говорю, не плакала. Побудь сегодня дома, пожалуйста. Ну все, Вова. И покушай обязательно, — библиотекарша положила трубку и, закрыв дверь зала на замок изнутри, зарыдала.

Мне стало ее безумно жаль. Во мне даже вспыхнул порыв вот сейчас постучаться к ней и вместе прочесть эти чертовы газеты. И пусть она потом их отдаст Обуховой… Точно, прочесть их до пяти и подбросить обратно Тоне.

Я как можно тише прошел в коридор и остановился перед дверью выхода. Открыть ее так, чтобы она не скрипнула, не получится никак. Пока библиотекарша вытрет слезы, пока отопрет дверь, пока выглянет в коридор, я успею за все это время сто раз спуститься на первый этаж и выбежать на улицу.

Но вот только не в парке же мне их читать? Я вспомнил, что от площадки перед входом в библиотеку идет лестница на третий этаж. Там, собственно, ничего нет, два лестничных проема и кафельная площадка, от которой поднимается железная лестница прямо на крышу. Чердак, конечно же, закрыт, но вот сама площадка довольно-таки просторная и полностью скрытая от глаз. Значит, туда.

Я резко открыл дверь (скрип все равно получился порядочный, неужели некому смазать петли? Эта дверь скрипела, когда я еще школьником был!) и, пробежав два лестничных пролета, замер на самом верху.

Через секунд пятнадцать дверь снова скрипнула, и я услышал сдавленный голос Тони:

— Кто здесь?

Я ожидал, что она, не дождавшись ответа, удалится на свое рабочее место, но она неожиданно для меня стала подниматься по лестнице на третий пролет. Я вжался в стену. Меньше всего мне сейчас хотелось слышать: «Что вы здесь делаете? Откуда у вас эти газеты?», — и, как результат, обязательный крик, который будет стоять в ушах, пока я не выбегу за черту Г.

— Здесь кто-то есть? — Тоня поднялась на один пролет, но заглядывать выше поленилась. К тому же кто-то опять поднимался на второй этаж, и библиотекарша вынуждена была спуститься вниз. Все-таки не так часто жители Г. посещают библиотеки.

Облегченно вздохнув и дождавшись, когда по очереди два раза скрипнет дверь, я сел по-турецки на кафель и, сорвав бечевку со стопки, принялся за чтение.

В этих газетах мне предстояло найти тайну. И притом как можно быстрее. Я чувствовал, что времени у меня оставалось очень мало.

Глава 50

1969

21 апреля. Пятница

В подшивке оказалось всего двадцать газет, и изначально толстой она мне показалась лишь по причине свернутости самих газет пополам. Все газеты были под одним чудным названием «Трибуна труда» (впрочем, для тех времен название вполне обычное), и, самое главное, как я и предполагал, вся подшивка — за апрель 1969 года. Сама газета представляла собой районный еженедельник на целых восемь страниц. Получается, газета выходила каждый день с понедельника по пятницу тиражом тридцать семь тысяч, то есть сорок страниц о жизни района в неделю!

Пролистав первый экземпляр, я сразу же определил для себя структуру газеты. На первых двух страницах шла партийная хроника, с той лишь разницей, что в передовице в основном размещались материалы о «важных вехах в жизни КПСС», в то время как вторая страница в большинстве случаев отводилась районному руководству. Из названий самих статей («Улучшим партийное строительство!» или «Помним заветы Ильича!») уже можно было составить представление об их содержании, а после прочтения дежурных предложений вроде: «в связи с увеличением численности коммунистов…», «все шире стали практиковаться общественные начала в деятельности первичных ячеек…» — или: «улучшению работы Соколивского поселкового Совета народных депутатов поспособствовало…» — я стал сомневаться, эту ли подшивку газет искала Обухова? Следующие страницы были еще более колоритными. На центральном развороте доярка Анна Степаненко (на фотографии ее круглое лицо напоминало сонного колобка) давала интервью, как ей удалось поднять надои молока от одной коровы в среднем до 15 литров в день. Тут же по соседству следовали хроники по посевным. Самыми интересными оказались последние три страницы газеты. Здесь была колонка «Советская школа», рядом колонка «Комсомольский прожектор», а по соседству рубрика «Нам пишут», где размещались письма читателей со всего района.

Меня особенно умилило одно: «В прошлом месяце в журнале «Техника — молодежи» я прочел статью о неопознанном летающем объекте, замеченным над Коми АССР нашими летчиками. Как вы думаете, это было НЛО или разведывательный самолет одного из империалистических государств? С уважением, слесарь 6-го разряда Г-го консервного завода Абросимов Д.».

Ответ редакции был не менее занимательным: «Уважаемый читатель! Редакция «Трибуны труда» в полном составе не верит в существование НЛО. Хотя внеземные цивилизации и могут существовать, и советские космонавты когда-то их откроют. Впрочем, мы сомневаемся, что над Коми АССР действительно пролетал самолет агрессивного империалистического государства, так как наши летчики его непременно бы сбили. С уважением, редакция».

Ну просто замечательный ответ! НЛО не существует, но советские космонавты откроют внеземные цивилизации, а агрессивного империалистического самолета не было, иначе наши летчики обязательно его бы сбили. И что тогда там пролетало?

Но больше всего меня заинтересовала последняя страница. Она отводилась под творчество читателей (в основном детей), а в самом низу шли рамочки с поздравлениями именинников и юбиляров, а также некрологи.

Мальчик Паша из 5-й школы написал рассказ о том, как красный командир не побоялся белых и, расстреляв все патроны во врагов, смог раненным уйти к своим. Тут же рядом помещалась картинка, как этот самый красный командир стреляет из нагана. Правда, на картинке красный командир стрелял не во врагов, а в стихотворение, которое написала ученица 8-го «А» класса 4-й средней школы города Г. по имени Ангелина. Неужели она? Я весь напрягся и стал читать стих.

Солнце светит, дождь шумит —

Мне не нужно это.

Комсомол дает нам жить

Лучше всех на свете!

Самосвал летит на стройку,

А малыш спешит в детсад.

Будет новым комсомольцем,

Если будет успевать!

Не печалься, мама, папа,

Стройки дальние нас ждут.

Гулу, гулу удалые,

Как же радостно мне тут!

Вполне дурацкое стихотворение ни о чем, если бы не предпоследняя строчка — «Гулу, гулу удалые…». Вполне возможно, что Анилегна наплела что-то в редакции, дескать, гулу — это какой-то патриотический пролетарский крик монголов или тувинцев, поэтому стихотворение и опубликовали. Но какой смысл в нем зашифрован?

Я взялся за вторую газету. Здесь опять были дежурные фразы типа «новыми производственными подарками встретили делегаты ХХIII районной партийной конференции…», снова идиотские вопросы и ответы в рубрике «Нам пишут», а на последней странице стихотворение участника Великой Отечественной войны и советы рыбака. Девочки по имени Ангелина нигде не было. Не было ее и в следующей газете. В четвертом номере меня привлекла заметка на третьей странице в колонке «События района»: «Ребенок выехал на своем трехколесном велосипеде на проезжую часть и был сбит самосвалом. Мальчик погиб на месте. Водитель утверждает, что не видел момент выезда малыша на проезжую часть. Редакция «Трибуны труда» выражает соболезнование родителям погибшего ребенка». Я вернулся к самой первой газете и еще раз прочел середину стиха: «Самосвал летит на стройку, / А малыш спешит в детсад. / Будет новым комсомольцем, / Если будет успевать!»

Анилегна прямо указала на смерть малыша, и теперь все становилось на свои места. Я вспомнил о прочитанном мною в желтом блокноте. Для переселения гулу в новое тело необходимо убить четырех детей — двух девочек и двух мальчиков. Значит, здесь должны быть напечатаны еще три стихотворения Анилегны и описаны еще три «несчастных случая» с детьми. Итак, Анилегна в 1969 году переселялась в новое тело. Но это было не то тело, в котором она пребывала, когда я повстречал ее в Василькове. Потому что Димка Обухов в 90-е встретил Анилегну в теле девочки-подростка. Получается, была целая серия переселений. А значит, и серия убийств детей. Но почему это все происходит именно в Г.?

В следующем номере я снова увидел на последней странице стихотворение за подписью девочки Ангелины из 8-го «А» класса 4-й школы. В нем коммунистическая риторика переплеталась с мечтами мальчика, который хочет быть «советским моряком». А еще через три номера в колонке «События района» появляется короткая заметка о мальчике, утонувшем в пруду. И это в середине апреля, когда уже нет льда, но и еще нельзя купаться. Еще через три номера появляется очередное стихотворение, подписанное Ангелиной. В нем упоминается девочка, мечтающая в будущем стать пекарем, как и ее мама. А еще через два номера в колонке «События района» напечатана короткая заметка о том, что «в результате халатности персонала на хлебокомбинате погибла семилетняя девочка, которая являлась дочкой одной из сотрудниц комбината». Ни причины гибели девочки, ни какие-то другие подробности не упоминались. Лишь только: «Силами партактива будет проведено служебное расследование и выявлены виновные». В следующем номере в некрологе были высказаны соболезнования матери от всего коллектива хлебокомбината в связи со смертью дочери, и все. Нигде в следующих номерах ни обстоятельств смерти девочки, ни результатов «служебного расследования» я не нашел. Должно быть еще одно стихотворение о девочке. И одна смерть.

В следующем номере в рубрике «Нам пишут» я прочел странное письмо: «Уважаемая редакция. Я знаю тайну, которую не могу вам сообщить. Как пионерка, и надеюсь, в самом ближайшем будущем стану комсомолкой, я клялась всегда говорить только правду, быть верным товарищем, не бросать друзей в беде, защищать слабых и следовать учению Владимира Ильича Ленина. Именно потому я и пишу это письмо. Я вас умоляю! Прекратите публиковать в газете стихи ученицы 4-й школы 8-го «А» класса Ангелины. Эти стихи не соответствуют уровню нашей районной газеты, они плохи. Надеюсь на понимание. Ваша преданная читательница М.»

Тут же следовал ответ редакции: «Дорогая М.! Вы прекрасно усвоили критерии, которым должен соответствовать пионер и комсомолец. Но говорить об учении великого Ленина, это еще не значит уметь ему следовать.

Наша редакция убеждена, что молодому Володе Ульянову никогда не было присуще такое низкое человеческое качество, как зависть. Во-первых, какие стихи соответствуют уровню газеты «Трибуна труда», определяет исключительно профессиональная редакция нашей газеты. Во-вторых, стихи пионерки Ангелины соответствуют уровню газеты «Трибуна труда», потому что они нам всем без исключения понравились. Нам стало известно, что ты сознательно скрыла от наших читателей два нюанса. Редакция газеты смогла выяснить, что зовут тебя не М., как указано в твоем письме, а Н. Н. И, самое главное: ты учишься в одном классе с пионеркой Ангелиной. Нам кажется, таких девочек не следует принимать в комсомол. Зависть и ВЛКСМ несовместимы!»

Я перечитывал эти два письма еще и еще. Н. Н.! Это моя мама. Как подло — на весь район так унизить мою маму. Да что маму, просто девочку. Подросток доверился этим выродкам, а они публикуют ее фамилию и имя, и все это происходит в маленьком городишке, где все друг друга знают. Впрочем, переживать о трудном детстве моей мамы сейчас было не время. Мама пишет в редакцию о некой тайне, которую она знает, но не может сообщить. Понятно, что она не могла открыто написать в редакцию о прямой связи между стихами Ангелины и смертями детишек. Эти придурки ее просто бы не опубликовали, а в гости к моим бабушке с дедушкой наведались бы врачи с рекомендацией положить их дочурку на медобследование. Н. Н. не удалась такая завуалированная попытка остановить Анилегну.

Оставалось три последних апрельских номера газеты. Уже в следующем было очередное стихотворение, подписанное девочкой Ангелиной.

Как все же жизнь в стране прекрасна!

И мы спешим в девятый класс.

Любовь, цветы и новостройки,

И коммунизм, и Первомай!

И две подружки — ты и я.

Мы будем помнить нашу юность,

И если вдруг ты упадешь,

Я помогу, я не забуду!

Как все же жизнь в стране прекрасна!

И я спешу в девятый класс.

Любовь, цветы и новостройки,

И коммунизм, и Первомай!

Стихотворение действительно было дрянное. Похоже, тогда можно было публиковаться с чем угодно, лишь бы встречались слова «коммунизм», «Первомай», «партия» и «Ленин». По-идиотски выглядит линия «любовь, цветы и новостройки». Как можно новостройки ставить в один ряд с любовью и цветами? Но мое внимание привлекло совершенно другое. Одно маленькое изменение, но именно оно указывало на фатальность стиха. В первом четверостишии вторая строчка выглядела так: «И мы спешим в девятый класс», а в последнем уже по-другому: «И я спешу в девятый класс». В конце стихотворения Анилегна спешит в девятый класс уже без своей подружки.

Я просмотрел предпоследнюю газету. В ней не было ничего меня интересующего. Наконец я взял в руки последний апрельский номер «Трибуны труда» за 1969 год, испытывая при этом такое волнение, как будто газете и не было почти сорока лет. Точно так же я когда-то в классе шестом с замиранием читал последние параграфы учебника истории по Римской империи, надеясь, что все закончится для римлян хорошо, хотя уже сто раз видел рисунок с подписью «Варвары разрушают Рим».

Успокойся. Четвертое стихотворение Анилегны опубликовано. И четвертый ребенок умер. Чего это я разволновался ни с того ни с сего? Это ведь было в 69-м году. Да успокойся уже. Но я не мог объяснить природу неожиданно нахлынувшего на меня волнения. Я сидел перед нераскрытым последним номером «Трибуны труда», бездумно читая заголовки на первой полосе и боясь развернуть газету. Там уже ничего не изменится. Все это было опубликовано почти сорок лет назад. Последний довод меня немного успокоил.

Я развернул газету и стал искать рубрику «События района». «Вчера вечером на стройке пятиэтажного дома произошло трагическое происшествие. Две девочки-подружки залезли на крышу, и одна из них по неосторожности сорвалась вниз. Девочка пятнадцати лет погибла. Причины, по которым подростки смогли проникнуть на охраняемый объект, выясняются.»

Ну вот и все. Девочка погибла. Я знал это еще в самом начале. Отчего же я волновался? Но, как ни странно, мое волнение все еще не прошло. Я стал просматривать газету дальше и дошел до рубрики «Нам пишут». Рубрика, обычно начинающаяся письмами-вопросами читателей, на этот раз открывалась письмом самой редакции: «Дорогие читатели «Трибуны труда»! Совсем недавно мы отвечали на письмо пионерки Н. Н., которая просила не публиковать больше стихи ее одноклассницы в нашей газете. Этого мы для нее сделать не можем. Зато мы выполняем другое ее пожелание, которое осталось за рамками опубликованного нами письма. Мы печатаем ее стихотворение, которое она просила опубликовать ранее. Честно говоря, в редакции возникла дискуссия по этому поводу (неужели?) , так как стихотворение понравилось далеко не всем. Но все же мы решили его напечатать по той причине, что Н. Н. вчера трагически погибла, сорвавшись с крыши новостройки. Редакция приносит соболезнования родителям девочки».

Только теперь я понял всю природу своего волнения. Но этого не может быть! Бред! Моя мама не может погибнуть до моего рождения! Это абсурд. И вообще, чем я занимаюсь? Читаю вшивую районную газетенку сорокалетней давности! А если здесь напишут, что Ленин — первый космонавт на Земле, этому тоже поверить?! Но волнение во мне не проходило. Напротив, оно переросло в другое, более депрессивное чувство. Как только я прочел о смерти Н. Н. в далеком 1969 году, во мне поселилась некая пугающая пустота одиночества. Как будто я сейчас пережил то, что произошло с Н. Н. тогда.

Я перевернул последнюю страницу, чтобы прочесть напечатанное стихотворение. Но его там не было! В середине страницы была аккуратно вырезана небольшая полоска.

Глава 51

ГЛАВРЕД

21 апреля. Пятница

Н. Н. погибла в 1969 году. Скорее всего, здесь элементарная ошибка редакции. Или речь идет о совершенно другой Н. Н. Да, ее зовут так же, как и мою маму. И она училась в той же 4-й школе в то же самое время, когда там училась моя мама. Но тогда погибла не моя мама, об этом даже глупо думать. Хотя, с другой стороны, не могут же быть случайными такие совпадения?

В результате, отсидев целый час на кафельном полу и порядком отдавив свою задницу, я решил пока остановиться на следующем. Во-первых, Н. Н., писавшая в редакцию, все же была моей мамой. Как раз в 1969 году моей маме было 15 лет, она училась в упоминавшейся 4-й школе, имя у нее было Н., фамилия тоже Н. Такие факты не могут быть совпадением, и, скорее всего, не могло быть другой девочки Н. Н. Во-вторых, четвертой жертвой никак не могла стать моя мама, тут и объяснять ничего не надо. Значит, погиб другой ребенок. В-третьих, и пока это остается самым главным, необходимо найти вырезанное из этой газеты стихотворение, написанное моей мамой. Именно в нем, мне казалось, и заключались главная тайна и путь к спасению. Другое дело, где его найти, это стихотворение?

В голову лезли только два варианта. Первый, и самый сложный, найти саму маму, но до воскресенья это казалось пока невероятным. Я не мог просто так заявиться к себе домой или в дом к своим бабушке с дедушкой. Помимо засады гулу там могла быть установлена милицейская. Особенно в связи с новыми трупами, которыми был усеян маршрут моего передвижения. Честно говоря, я уже и сам сбился со счета, сколько трупов могли на меня повесить. К тому же смысла идти к себе домой никакого: моя мама также разыскивается милицией.

Второй вариант мне виделся более реальным — прочесать всю районную библиотеку, ее хранилище. Периодика, как правило, хранится в нескольких экземплярах, должна же быть еще одна подшивка «Трибуны труда». Да и Тоня слезно уверяла Обухову, что к пяти найдет подшивку… Я собрал все газеты в стопку и уже собрался отнести их обратно библиотекарше, но меня остановил громкий топот по лестничным площадкам, постоянный скрип и стуканье библиотечной двери, очередные всхлипы и громкие женские голоса.

— Успокойся! Я сказала, успокойся! Это жизнь! Держи, держи себя в руках, — чей-то властный голос к кому-то обращался, а вслед ему слышалось завывание, всхлипыванье и очередная порция топанья по кафелю. Через несколько минут все стихло.

Я постоял еще некоторое время с газетами в руках (что там, черт побери, произошло?) и стал осторожно спускаться. Помявшись несколько секунд перед дверью в библиотеку, я наконец набрался смелости, вошел в коридор и направился в отдел периодики. Там сидела другая женщина, значительно старше Тони. Я сразу узнал эту библиотекаршу — еще в школе я часто донимал ее, постоянно изучая всевозможные географические карты, сидя до самого закрытия библиотеки и не позволяя ей уйти домой ни на минуту раньше окончания рабочего дня. Первым желанием было тут же выйти, но она меня уже увидела.

— Принесли газеты?

— А? Да. Брал, вот принес обратно.

— Положите сюда, — она была чем-то взволнованна и, похоже, не узнала меня. — Ваша фамилия?

— Мне тетя Тоня так дала подшивку. Я не записан, скоро в расположение училища надо ехать. И нужно было посмотреть из истории района информацию.

— Хорошо. Положите газеты.

— Здесь одна газета испорчена. Мне нужна такая же за шестьдесят девятый год.

— У нас только один экземпляр хранится. Ничем помочь не могу.

Похоже, если бы здесь и был второй экземпляр, бабка совершенно не настроена была его мне давать. Казалось, попроси я сейчас любую книгу, она сказала бы, что здесь книг нет, так она чем-то была подавлена.

— А где тетя Тоня?

Только сейчас библиотекарша взглянула на меня, и даже показалось, что вспомнила во мне некие знакомые ей черты.

— У нее горе. Умер сын.

— Вова?

— У нее только один Вова и был. Вы его знаете?

— Так, — я замялся, — немного.

— Славный мальчик. Тоня столько его выхаживала, врачи говорили, что он ходить не сможет, что врожденные проблемы с позвоночником, а она одна без мужа подняла его на ноги. И теперь одна осталась на старости лет. Не знаю, как она переживет это, — библиотекаршу прорвало, видно было, что она очень переживает за свою коллегу.

— Мне очень жаль. Передайте тете Тоне, чтобы она держалась. — Я хотел сказать, что буду молиться за нее, но это было бы уже перебором. — Всего вам хорошего.

— Какой вам номер газеты нужен?

Библиотекарша своим вопросом остановила меня в дверях.

— Последний за апрель шестьдесят девятого.

— Нет, у нас точно один экземпляр. Но, вы знаете, вы можете обратиться к бывшему главном редактору «Трибуны труда», может, у него своя домашняя коллекция этой газеты.

— К главному редактору? — Как я сразу не додумался! — А он еще жив?

— Ну, молодой человек, он чуть старше меня. Я помню, что в конце шестидесятых он попал к нам в Г. по распределению. Ужасно расстроился тогда — закончить ленинградский журфак и попасть в такую дыру. Но потом ничего, прижился, женился и остался тут жить.

— А как мне его найти?

— Возьмите, — библиотекарша протянула мне листочек бумаги с телефонным номером.

Удивительно, что она его не то что не искала, но даже не записывала. Бумажка с номером телефона бывшего главреда «Трибуны труда» просто уже лежала на столе!

— Он у вас всегда записанным лежит? — я неуверенно взял листок с номером у старушки.

— Всегда. Он был первым моим мужем, — и библиотекарша горько усмехнулась.

Через десять минут я уже сидел в парке городка Г. на самой глухой лавочке, какую только смог найти, и размышлял, как позвонить Владлену Григорьевичу — бывшему главному редактору «Трибуны труда». Проблема заключалась в том, что денег у меня оставалось тридцать пять гривен, а карточка пополнения счета стоила двадцать пять. Г. — это не Столица, и даже не Васильков, деньги местное население в подавляющем большинстве видит редко, и в основном мелкими купюрами. Идти на почту или появиться возле не факт что работающего таксофона в центре города, было слишком рискованно. А тратить две трети своих финансов — жалко. Я достал из кармана старенький мобильный телефон, который нашел в Алисиной квартире, и машинально набрал номер проверки счета. Тут же высветилось: «На вашем счету 32 гривны, 23 копейки». Ни хрена себе! Меня даже не расстроило традиционное число 23 (да, 32 — это 23 наоборот). На мобильном денег оказалось почти столько же, сколько в портмоне. Иногда стоит заглядывать в то, что у тебя под носом, а не искать приключений непонятно где. Проблема «позвонить редактору» была решена, и я стал обдумывать, что ему сказать. В голову лезла всякая херня, вроде «курсанты нашей части из патриотических побуждений интересуются историей Г-го района, и ваша газета способна внести неоценимый вклад в удовлетворение наших искренних стремлений». В результате, так ничего путного и не надумав, я набрал номер и стал ждать ответа.

2-23-04. 2 — два дня до Пасхи, 23 — день Пасхи, 04 — количество детей, необходимое для оживления гулу.

— Алло! — прокряхтел мне в ухо откровенно старческий голос.

— Здравствуйте, Владлен Григорьевич, я курсант Виктор, мне необходимо с вами встретиться.

— Алло!

Еб твою мать. Тридцать две гривны может не хватить.

— Здравствуйте! — я стал кричать в трубку. — Меня зовут Виктор, я — курсант, мне надо с вами встретиться!

— А? Курсант?

— Да! По поводу газеты!

— Какой газеты? — старичок так хрипел в трубку, как будто я только что вытащил его из могилы.

— «Трибуна труда»! Вы были ее редактором!

На том конце повисла тишина. Не слышно было даже сопения старика. Молчание затянулось, и я даже подумал, не отключился ли телефон.

— Что вам надо? — голос у Владлена Григорьевича несколько изменился, он стал теперь более собранным.

— Мне нужно посмотреть один номер газеты за шестьдесят девятый год.

— У меня нет газеты «Трибуны труда» за апрель.

Старый пень! Я же не сказал, что мне нужна газета именно за апрель!

— Владлен Григорьевич, я вас умоляю! Жизнь человека в опасности! — Неожиданно для самого себя я стал говорить веши, максимально приближенные к правде.

Тема курсантской заинтересованности в данный момент не проходила напрочь. — Мне нужно посмотреть только один выпуск!

— Молодой человек! Ко мне уже приходила женщина и украла газеты за апрель шестьдесят девятого года. У меня их нет. Я говорю вам правду.

Теперь уже замолчал я. А что, если у него действительно нет этой газеты? Что тогда делать? Топать на… Мои мысли прервал старичок:

— Но один экземпляр за этот год остался.

— Какой? — у меня перехватило дыхание.

— Последний, апрельский. Я храню его отдельно от всех остальных газет.

— В этом номере было опубликовано стихотворение девочки Н. Н.?

После непродолжительного молчания я услышал:

— Мой адрес — улица Гурвича, дом два, квартира три. Приходите. — И тут же в ухо полились короткие гудки.

Дом 2, квартира 3 — вместе 23. Через пятнадцать минут я подходил к улице Гурвича. Вообще, где какая улица находится в Г., я толком не знал, вернее, не мог сказать название конкретной улицы. В самом городке, как и в сотнях ему подобных, обычно несколько центральных улиц. Так же было и в Г. Главная улица — 1 Мая, ее пересекают Карла Маркса и Ленина. Все остальные места идентифицировались по базарному принципу — «возле автовокзала», «возле спиртзавода» и т.д. Помимо этих трех улиц я знал названия еще только двух: Матросова (как-то директор во время практики послал меня с запиской на эту улицу, вот и запомнилось) и как раз — Гурвича. Когда мы с мамой вместе крестились, поп жил именно на Гурвича, которая как раз и прилегает к церкви.

Улица Гурвича находилась относительно в центре, была относительно широкой и относительно недлинной. «Относительно в центре» потому, что все административные здания в Г. разбросаны где попало, и определить, где именно в этом городишке находится центр, практически невозможно. «Относительно широкой» потому, что недавно на ней вырубили все деревья, и она скорее казалась шире остальных улиц городка, чем являлась на самом деле. А «относительно недлинной» потому, что она была исключительно прямой и если по ней идти, то расстояние кажется не таким большим, как, скажем, если идешь по такой же, но извилистой улочке. На другом конце улицы виднелась на сей раз уже безотносительно большая церковь, потому что других церквей в Г. попросту не было.

На большом белом доме я разглядел номер «2» и подошел к калитке. Тут же на меня из кустов кинулась огромная черная собака. Она была без привязи, и я отошел от калитки, боясь, как бы эта псина не пролезла через какую-то щель на улицу.

— Аделаида, фу! — из-за угла дома я услышал знакомый голос, а еще через секунду увидел тощего старика в протертом сером костюме, служившем для него скорее робой, чем выходной одеждой. — А вы оказывается действительно курсант. Здравствуйте, молодой человек!

— Добрый день, Владлен Григорьевич. Злой у вас пес.

— А она у меня кидается только на злых людей.

Мне стало неприятно от этих слов. Не то чтобы я себя считал большим добряком, скорее даже наоборот, но всегда неприятно, когда подобное говорят тебе прямо в лицо. А тут еще и собака, как бешеная, рвалась ко мне, норовя перепрыгнуть через калитку.

— Понятно… Владлен Григорьевич, вы мне покажете газету?

— Виктор, вы не слышали, что я про Аделаиду сказал? Она кидается только на злых людей. А злым людям я не помогаю.

— Владлен Григорьевич, я не…

— Я сказал, Виктор, злым не помогаю. Вы можете проверить или убирайтесь.

— В каком смысле «проверить»?

— Я открою калитку, и если Аделаида на вас не набросится, значит, вы не злой человек и тогда я вам помогу, чем смогу.

— А если набросится?

Я со страхом смотрел на черную псину, из пасти которой текла слюна и которая неистово пыталась просунуться сквозь узкие прутья калитки.

— А если набросится, значит, вам не повезло. Она у меня тоже злых людей не любит.

Этот старый придурок издевается? Да эта псина меня на месте разорвет!

— Говорите, не любите злых людей? А унизить на весь район через газету малолетнюю девочку, это по-доброму? Или вы не любите таких же, как и вы сами, потому и надрессировали свою собаку на всех подряд, авось и злой человек попадется?

Но вывести из себя старика не получилось, у него только чуть сузились зрачки.

— Виктор, выбирайте. Или открываю калитку, или убирайтесь.

Или травмпункт, или убирайся. Да пошел ты! Но вместо «да пошел ты» у меня вырвалось: «Открывайте!»

Тут же на меня с диким рычанием кинулась собака, одной рукой я машинально закрыл пах, а вторую выставил перед ней. Собака пронеслась мимо меня, обежала сзади и стала активно нюхать мою обувь и курсантские брюки. Ботинки ей почему-то не понравились больше всего. Она стала лаять исключительно на них, то отпрыгивая, то снова приближаясь к ним ближе. Но как только собака поднимала голову ко мне, то сразу же успокаивалась и начинала психовать лишь тогда, когда перед ее глазами оказывалась армейская обувь.

— Это не ваша одежда, молодой человек, — старик по-прежнему оставался стоять за калиткой.

Без тебя знаю, старый пердун.

— Я ее одолжил у…

— Не надо врать. Мне достаточно того, что Аделаида не бросается на вас. Хотя одежда и обувь, которую вы у кого-то недавно позаимствовали, принадлежат злому человеку. Проходите, — и старик посторонился в проходе.

Надо же. Брательник Сани Федченко — «злой человек». После того как я разнес дом их матери, он, думаю, еще злее станет.

Я прошел за калитку и направился по тропинке вслед за стариком к дому. Аделаида следовала сзади меня, время от времени рыча на обувь, но уже не так агрессивно. А вообще, дурацкое имя Аделаида для собаки. Я бы так свою яхту назвал. Или дочь. Кругом Ганы и Марийки, а у меня Аделаида. Но теперь, после этой псины, Аделаида уже не покатит. Может, Касабланка? Лескова Касабланка. Нет, полное говно…

— Подождите здесь, — старик оставил меня на веранде, а сам проследовал в глубь дома, предварительно прикрыв за собой дверь. Понятно, что незнакомого человека приглашать в дом старику опасно, но раз уж ты собаку спускаешь на этого незнакомого человека, хоть присесть-то можно было предложить. В общем, я второй раз обиделся на Владлена Григорьевича. Радовало только, что псина осталась на улице. Ее недовольство моей обувью уже порядком надоело.

В это время на улице скрипнула калитка. Я ее, кажется, оставил открытой. Тогда как она могла скрипнуть? Ее кто-то закрыл. Стекла на веранде были матовыми, и разглядеть что-либо сквозь них не было никакой возможности. Я увидел, как к веранде стал медленно приближаться чей-то силуэт. А почему Аделаида молчит?

Я инстинктивно повернул на один оборот замок входной двери. Через несколько секунд я услышал, как кто-то очень тихо стал дергать ручку двери, пытаясь проникнуть внутрь. Если бы это была жена или какой-то родственник старика, ручку двери не дергали бы так осторожно. А если бы это был кто-то из соседей, тогда бы он просто бы позвонил. Мне стало страшно. За дверью был чужой.

— Вот, нашел, — на пороге появился Владлен Григорьевич с газетой в руке. — Только я вам с собой ее не дам. Можете посмотреть тут.

Краем глаза я заметил, что силуэт мелькнул где-то за огородами старика.

— А почему это вы дверь заперли?! — агрессивно прокричал старик. — Все! Не получите газеты! Выметайтесь!

— Послушайте, за дверью кто-то есть…

— Я сказал — выметайтесь! — В руках у старика непонятно откуда появилась кочерга, и он угрожающе придвинулся с ней ко мне. Тут же я заметил, что силуэт появился с другой стороны веранды — кто-то вплотную прижался лицом к стеклу. — Иначе я сейчас милицию вызову!

Старик стал приближаться ко мне, держа кочергу наизготовку, а я в это время все больше смотрел по сторонам, пытаясь следить за силуэтом на улице.

— Так и думал, что ты мошенник. А ну выметайся! — старик размахнулся и ударил меня кочергой по голове.

Я успел уклонить голову в сторону, и кочерга проехалась только по щеке, правда весьма больно ударив по плечу. Схватившись за руку старика, я притянул его к себе и, вырвав у него газету, толкнул его к входной двери. Мы поменялись местами» теперь я уже был в глубине дома, а Владлен Григорьевич возле входной двери. Кочерга была по-прежнему в его руках. Я ожидал, что он опять кинется на меня, но он резко развернулся, и, открыв дверь, выбежал на улицу:

— Не надо!

Силуэт старика показался за стеклом, и вдруг он нырнул вниз. Послышалось кряхтение и сдавленный крик, который тут же стих. Через несколько секунд все стихло.

Раздалось шипение, и на пороге показалась Соня.

Глава 52

ПОСЛЕДНИЙ СТИХ

21 апреля. Пятница

Она не сможет переступить порог!

— Лес-сков! — Соня яростно зашипела и, вытянув руки, стала приближаться ко мне. Порог не стал ей препятствием. Я метнулся в глубь дома, пробежал одну комнату, затем другую. Все они были похожи друг на друга — проходные, с высокими потолками и старой советской мебелью. В окно! Выпрыгнуть в окно! Подбежав к одному из окон комнаты, я стал открывать шпингалеты, и тут почувствовал знакомую боль в шее — Соня настигла меня невообразимо быстро и начала остервенело душить. Я схватил ее за руки, пытаясь освободиться из объятий монстра. На меня с дикой злобой взирал один желтый глаз Сони, на месте другого зияла черная глазница со следами запекшейся крови. Силы стали покидать меня, и я стал оседать.

Надо мною склонилось злобно-торжествующее лицо Сони:

— Уми-ира-ай…

Теряя сознание, я успел заметить, что у Сони как будто выросла шерсть на шее. Ее хватка чуть ослабла. Монстра схватила Аделаида. Собака стала кусать гулу, и Соня, не выдержав, одной рукой обхватила голову собаки. Аделаида по-прежнему не отпускала Соню, но видно было, что силы у псины тоже на пределе. Зато мне стало дышать свободнее. Собака причиняла монстру большие неудобства, я это явно ощущал на своей шее, давление на которую с каждой секундой ослабевало. Теперь главным объектом гулу стала собака, медлить было нельзя. Когда Соня убьет псину, следующим на очереди стану я.

В этот момент мой палец укололся о что-то острое. Я нащупал на подоконнике подушечку с иголками, очки и… ножницы! Маленькие загнутые ножницы для ногтей. Взяв их в руку, я ударил Соню ножницами в глаз, но промахнулся и попал в висок. Соня зашипела и повернула голову ко мне, оставив собаку на секунду в покое. В этот же момент я второй раз ударил Соню ножницами и на этот раз не промахнулся — ножницы вошли прямо в последний видящий глаз Сони.

— Ш-ш-ш-шш!!! — Соня ударила меня наотмашь по лицу и стала крутиться по полу. Я отполз к центру комнаты, а собака все еще висела у нее на спине, пытаясь загрызть убийцу своего хозяина. — Ш-ш-шш!!!

Дикое шипение Сони не прекращалось. Она схватила двумя руками здоровенного пса и зашвырнула его в глубь комнаты. Аделаида взвизгнула, но, поднявшись, снова ринулась в бой.

— Аделаида, стой! — я схватил собаку за шею и прижал к себе. Пес повел себя на удивление послушно и остался стоять возле меня. — Моя хорошая, на месте, на месте.

На какое-то время в комнате воцарилась относительная тишина. Я придвинулся к стене и, все еще находясь на полу, отходил от спазмов удушья. Аделаида в боевой позе стояла возле меня, тихо рыча, готовая снова броситься на гулу, хотя было заметно, что и собаке тоже было страшно.

А Соня все еще крутилась возле подоконника, но уже не так интенсивно. Подавив в себе первое спонтанное желание бежать из дома, я принял решение поговорить с Соней. Она сейчас ослепла и не может представлять такой угрозы, как раньше. Главное, не попасться ей в руки. А то, что она может обладать какой-то нужной мне информацией, это очевидно. По крайней мере, можно попытаться выведать, где находятся Анилегна с Обуховой и что они планируют на ближайшее время. А еще можно спросить о своей маме.

Но Соня вдруг стала вести себя как-то странно. Она совсем успокоилась и повернулась лицом в мою сторону. Мне показалось, что она смотрит прямо на меня! Я резко передвинулся в сторону, но Соня также медленно повернула голову и снова стала смотреть на меня пустыми глазницами. Из правого глаза к уголку ее губы протянулась тонкая струйка крови. В ее руке я увидел окровавленные маленькие маникюрные ножницы, она улыбнулась. Аделаида завыла и юркнула из комнаты в дверной проход, оставив меня наедине с гулу. Помощница, блядь. Я вспомнил про женщину в красном платье — у нее тоже выколоты глаза, но это ей не мешает убивать людей. Значит, гулу способны видеть без глаз? Соня стала приближаться ко мне.

Не паниковать. Нужно только вырваться на улицу. Никакой паники. Но паника уже началась. Соня быстро приближалась ко мне, а мои ноги совсем перестали меня слушаться, и я никак не мог подняться. Я вспомнил дом Обуховых в Василькове, вспомнил тонкие и невероятно мощные пальцы Сони, и теперь уже по-настоящему пожалел, что не выбежал отсюда, как только выколол гулу глаз.

Неожиданно Соня опустилась на корточки и стала ползти ко мне какими-то неестественными рывками, опираясь на колени и одну руку — во второй у нее по-прежнему были окровавленные маникюрные ножницы. Гулу зловеще улыбалась и уже стремительно приближалась ко мне, а мои сраные ноги все так же отказывались двигаться. Я стал ползти вдоль стены, но так быстро, как у Сони, у меня не получалось. Через секунду я почувствовал острую боль в голени — тварь воткнула ножницы мне в ногу и тут же повторила, но уже чуть выше.

— А-а-а-а-а! — я стал дико орать от боли, а улыбка на лице гулу стала еще шире. Она получала удовольствие.

— Соня, уйди! Пожалуйста, не надо! Уйди! — Мой голос превратился в противный фальцет. В эти секунды я представлял собою жалкое зрелище. Но как же не хотелось умирать! — Сонечка, пожалуйста!

Тем временем гулу уже настигла меня и, схватив своими костяшками за окровавленную ногу, нанесла удар в пах. Я успел дернуться, и ножницы вонзились мне в бедро, но боль все равно была чудовищной.

— А-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а! Уйди!

Эта сука решила меня не просто убить, она меня сначала калечила. Гулу стала ползти по мне, кровожадно улыбаясь, а я ничего не мог сделать, кроме как плакать и кричать от боли. В этот момент возле моей подмышки возник черный ком шерсти — Аделаида все-таки вернулась! И тут же получила свою порцию от Сони — гулу полоснула собаку ножницами по спине, и та, взвыв, отскочила в сторону.

Я рукой нащупал что-то деревянное и обнаружил небольшой топор. Моя рука потянулась к рукоятке топора, но Соня, почувствовав угрозу, замахнулась ножницами для очередного удара. В этот момент на нее бросилась Аделаида, полностью заблокировав удар гулу. Собака подарила мне несколько секунд жизни, и, подняв топор, я ударил им по виску Сони. Гулу зашипела и, скинув собаку, снова повернулась ко мне. В этот же момент я снова полоснул Соню топором, попав по щеке и носу. Ее лицо залила кровь, но, тем не менее, она даже не пошатнулась.

«Сына, стих!» — голос мамы прозвучал в моей голове. Стих? Какой… Ну конечно!

Я поднял с пола последний апрельский выпуск «Трибуны труда» за 1969 год. Развернув газету на последней странице, я сразу же наткнулся на предсмертный стих девочки Н. Н. Краем глаза я уловил, как гулу замахнулась ножницами, целясь мне прямо в сердце, но было уже поздно.

Я начал читать вслух:

Дети спят, они проснутся.

Ситец нужен, чтобы жить.

Ветер носит зло чужое.

Страшный шум покоробит.

Мама плачет у окошка,

Мертвый сон ее скорбит —

Вдруг умерший понарошку

Изойдет в обратный мир.

Помолись и будь хорошим,

Улыбнись в смертельный лик,

Отопри свои ворота —

Гулу спит, а ты живи.

Соня перестала двигаться. Она замерла, тяжело сопя, потом упала, все еще продолжая сопеть. Что теперь делать, было не очень понятно. «Помолись и будь хорошим, улыбнись в смертельный лик» . Я взял топор в руки.

— Пусть тебе приснится Бог, — это и была моя молитва.

Выдавив из себя улыбку, я ударил Соню по шее. Отчетливо хрустнул шейный позвонок, но голову с первого удара отрубить не удалось. Я выдернул из шеи топор и замахнулся второй раз. На меня уставились две окровавленные глазницы Сони.

— Лес-сков-в. Твоя мама вре…

Я не успел дослушать гулу, моя рука с топором уже опустилась на ее шею, и голова Сони отскочила к стене.

Я сидел возле обезглавленного трупа Сони и вспоминал ее последнюю недоговоренную фразу. «Твоя мама вре…». «Вре…» — это «врет?» А может, это «вредная»? Да что угодно это может быть. И если все-таки «врет», то это вырвано из контекста. Черт, когда нужно было убираться из этого дома, я остался. Когда нужно было не добивать ее, я отрубил ей голову. В углу заскулила Аделаида. Я тут же вспомнил о своей исколотой ноге, и мысли о последней фразе Сони заменились сплошной болью.

— Ада, иди сюда. Мне тоже плохо.

Через полчаса я сидел в соседней комнате на диване без штанов и тихо постанывал. Моя нога была обмотана бинтом и ужасно болела. Я смочил раны найденной в шкафчике водкой, отчего боль стала просто невыносимой. Больше всего меня беспокоил порез на бедре — он был особенно глубоким, и из ноги отчетливо торчал кусок мяса. Если бы я был сейчас в больнице, мне бы обязательно ногу зашивали. Да и сам я чувствовал, что нужно было найти нитки и, пропитав их водкой, зашить рану. Но при одной только мысли, что в мою ногу снова будет впиваться что-то острое, мне хотелось потерять сознание. В общем, я ограничился одним бинтом и теперь пытался соображать сквозь тупую боль, что делать дальше.

Нога ужасно ныла, заглушая малейшие мысли, и я впервые в жизни стал пить водку прямо из горла. После первого глотка меня чуть не стошнило — водка была теплой, к тому же весьма смахивала на разбавленный спирт. Но с каждым новым глотком она становилась менее противной, и, самое главное, боль в ноге постепенно затихала. Голова понемногу начинала варить.

Итак, номер газеты я смог добыть. Мне даже удалось убить гулу. Но есть несколько непонятных моментов. Когда я нейтрализовал Обухова-Шеста в своей общаге, мама читала по телефону одно стихотворение. Для нейтрализации Сони я прочитал совершенно другое. И первое, и второе подействовали, по крайней мере, гулу во время их чтения перестали на меня нападать. Но остается непонятным, какая между этими двумя стихами связь? И какой смысл было искать этот номер газеты с этим стихом, если можно было бы запомнить, скажем, первое стихотворение, произнесенное мамой? Стоп! У этих стихов есть общее — первое читала мама, второе, предположительно, моя мама написала. Но ведь эти стихи совершенно не похожи на заклинания. Обычное рифмоплетство, не более. И тем не менее, они действуют. Может, все зависит не от самих стихов, а от автора, который их сочинил?

Возле моих ног села Аделаида и стала тихонько скулить.

— Ада, ну заткнись хоть на минуту, — мы как-то быстро сблизились с собакой, хотя еще чуть больше часа назад она кидалась на меня, порываясь прорваться через калитку.

Мама, мама, мама… Откуда она вообще узнала про этих гулу, и самое главное, научилась писать стихи, которые могут противодействовать им? Да, я замечал, что моя мама увлечена гороскопами, картами, гаданиями, но все это не выходило за рамки разумного… Аделаида вдруг резко перестала выть и, подняв уши, повернула голову в сторону двери. Я тоже прислушался. Мне показалось, что тихо скрипнула калитка. Поднявшись с дивана, я от боли тут же плюхнулся обратно. Кто бы там ни был, я убежать не смогу.

— Ада, иди сюда, — я притянул собаку за шею к себе и вместе с ней сполз за спинку дивана, прижавшись к стене комнаты.

— Соня, дура набитая! Ты средь бела дня на дворе тело оставила! — это был сердитый голос Обуховой, которая, судя по одышке, втаскивала убитого Соней старика в дом. — Иди помоги мне!

Но Соня, по известным причинам, помочь Обуховой не могла.

Обухова еще какое-то время кряхтела и ругалась, все время зазывая Соню, пока я не услышал ее сдавленный крик:

— Соня! Сонечка! Девочка моя!

Обухова обнаружила в большой комнате обезглавленное тело гулу и начала причитать, но тут же смолкла. Видимо, догадалась, что убийца ее Сонечки может быть все еще в доме.

— Витя! Витенька! Ты здесь? — как-то сразу Обухова решила, что убить ее «девочку» мог только я. — Ты здесь, маленький?

Обухова заглянула в комнату, в которой я прятался вместе с собакой, и остановилась на пороге, внимательно озираясь вокруг.

У меня учащенно забилось сердце, хотя я и уговаривал себя, что она всего лишь пожилая женщина, а раз я даже с Соней справился, то с этой теткой и подавно получится. Но стало все равно страшно, и я теперь больше всего боялся, чтобы Аделаида не стала лаять. Почему-то чувствовалось, что Обухова сможет справиться с нами обоими.

— Сука! Ублюдок! — Обухова стала грязно ругаться, и у меня отлегло от сердца — судя по всему, она решила, что меня здесь уже нет. — Соня! Сонечка моя! Нет тебя больше, ушла от нас! — Обухова стала плакать, одновременно шурша целлофановыми пакетами, но через несколько минут в доме наступила резкая тишина. Я даже подумал, не учуяла ли она мое присутствие. А через несколько секунд раздался сухой голос Обуховой: — Он был в доме редактора. Сони больше нет — это Лесков. Нам надо спешить.

Я снова услышал целлофановое шуршание, а затем громко хлопнула входная дверь. Обухова вышла из дому.

Я просидел еще некоторое время за диваном, крепко прижавшись к Аделаиде, и только затем, натянув штаны, осмелился выбраться в соседнюю комнату. Мне сразу стала понятна причина шуршания целлофанового пакета — Обухова зачем-то забрала с собою голову Сони, а ее тело перевернула на спину и сложила руки на груди крестом. Зрелище было жутким, и я быстрее проследовал к входной двери. Но и тут меня ждал очередной труп — на этот раз хозяина дома. Обухова втащила Владлена Григорьевича на веранду и бросила поперек двери, а потому выйти на улицу нельзя было иначе, как переступив через его труп.

Стараясь не глядеть вниз, я с трудом закинул израненную ноту и тут же услышал за своей спиной продолжительное у-у-у-у. Собака вновь завыла, увидев тело своего хозяина.

— Ада, успокойся. Он все равно был старый, — наконец, перешагнув труп, я очутился на пороге полуоткрытой двери. — Все пес, не скучай.

— У-у-у-у-у! — на этот раз Аделаида завыла так громко, что я не решился сразу же закрыть за собой дверь. Таким воем она всю улицу поднимет.

— Ада, я не могу тебя взять с собой. Во-первых, мне негде ночевать. Во-вторых, мне нечем тебя кормить. В-третьих, я не люблю собак, а ты как раз собака. Понимаешь? — этим разговором над трупом хозяина собаки я скорее уговаривал себя, чем Аделаиду.

Но пес по-прежнему выл не переставая.

— Ладно, пес с тобой! Можешь идти со мной, если хочешь сдохнуть молодой. Только заткнись!

К моему удивлению, собака тут же перестала выть и, с легкостью перепрыгнув через своего бывшего хозяина, оказалась со мною на улице.

Выйдя из калитки, я повернул обратно в сторону парка и не спеша захромал к дому Федченко. Идти было очень тяжело, и, попадись мне сейчас гулу, милиция или военный патруль, я бы даже не пытался убежать. Просто уже не было сил. Аделаида, понурив голову, шла рядом.

Было начало шестого. Через шесть часов должен настать последний день моей жизни.

Глава 53

ДРУГОЙ МАКС

21 апреля. Пятница

— Ты Максим? — из только что выехавшего из-за поворота милицейского «уазика» высунулась голова старшего лейтенанта.

— Д-да, — я хотел сказать «нет», но от страха сказал наоборот.

— Не волнуйся, с мамкой все в порядке. Не знаешь, кто это мог быть?

— П-понятия не имею, — меня все еще трясло, я вообще с трудом соображал, что происходит.

— Ладно, давай к нам в машину, нужно будет твои показания записать в райотделе. Мать в курсе.

Только сейчас я стал соображать, о каких показаниях идет речь. Я находился недалеко от дома Федченко, и милиция была уже в курсе домашнего погрома. Пока я возвращался от дома главреда, я совсем уже забыл, что умудрился натворить, и теперь, по собственной глупости попался милиции.

— Может, давайте уже завтра утром? Мать надо успокоить.

— Макс, давай садись. Твоя мать будет спокойна, когда мы поймаем этих выродков, — старлей широко открыл заднюю дверь «уазика», тем самым показывая, что препираться бесполезно.

В этот момент из салона раздалось шипение рации:

— Патрульна висим, вы дэ?

— На Гайронской, проникновение в дом, — недовольным голосом ответил старлей в микрофон.

— Завэршуйтэ. В мисци бачылы Лескова биля библиотэци. Потрибно тэрминово продывытысь парк и район чэтвэртои школы.

— Понял. Выезжаем, — старлей отключил рацию. — Ладно, Макс, завтра к девяти утра подходи к райотделу. Сейчас некогда.

— Обязательно. Удачного поиска, — я улыбнулся старшему лейтенанту и, хлопнув Аделаиду по голове, повернул к дому Федченко, а патруль поехал в сторону парка искать меня.

Удивительная все-таки милиция в городе Г.! Она что, рассчитывает найти меня бродящего по парку с табличкой «Лесков» на шее?

Но теперь возникали очередные трудности. Второй раз пересидеть в летней кухне Федченко не удастся. Меня уже видела милиция в этом районе, и очень скоро этот же лейтенант вспомнит мое лицо, увидев мою фотографию. Здесь меня уже видела соседка, только по стечению обстоятельств решившая, что я сын Федченко. И, самое главное, похоже, Макс действительно в Г. и попадаться ему на глаза в его же форме будет явным перебором.

Тем временем я не спеша приковылял к самому дому Федченко и остановился возле их забора. В принципе, мне нужна только лопата, которую я видел как раз в летней кухне. А до темноты можно будет провести время неподалеку от кладбища, не мозоля больше никому глаза. Оставалось только решить, как незаметно взять лопату. Открыв калитку, я как можно тише проковылял к летней кухне, но, не успел я дойти до нее, как меня остановил разговор двух женщин, сидящих на скамейке перед домом. Я остановился за углом, в нескольких метрах от говорящих. В одном из голосов я узнал подавленный голос Федченко, второй мне был не знаком, скорее всего, это была ее подружка или соседка.

— Он приехал совсем другим, как будто и не он вовсе, я просто не знаю, что делать.

— Успокойся, Наташа. Это все же военное училище, там все люди меняются.

— Да что меняются? На пятом курсе уже, не мальчик ведь. Здесь другое. Он как будто и не он, совсем другой человек, не мой сын, понимаешь?

— Не говори глупостей. Может, у него что-то случилось? Ты спроси. Может, он влюбился? Или проблемы какие.

— Думаешь, я не спрашивала? — тут Федченко стала плакать. — Спрашивала. Но он заладил только об этом Вите Лескове. Я понимаю, если бы он с ним дружил, но он его знает только потому, что Саша его друг. Зачем ему этот Лесков сдался?

— Говорят, — собеседница Федченко перешла на шепот, — что Лесков поубивал кучу народу в Столице, и мать свою в придачу.

— Да чушь все это! Я знала Витю, домашний мальчик всегда был. Сашке своему постоянно говорила, чтобы с Лесковым больше времени проводил, а не со своими дружками-собутыльниками да наркоманами.

— Ну, для тебя чушь, а люди в городе всякое говорят. По телевизору даже о нем передавали, его фотографии по Г. висят. Знаешь ли, за одни только слухи милиция людей не ищет. И то, что твой Максим интересуется Лесковым, совсем не удивительно.

— Клава, да он только о нем и говорит! Вчера приехал какой-то чужой, хотя мне говорили, что его в городе еще в среду видели. Я его встретила случайно возле подъезда Лескова, так он меня даже не узнал. Я ему: «Максим, сынок», — а он стоит и смотрит, как будто я ненормальная и к прохожему кидаюсь. Еле его забрала оттуда. Пришли к маме, а он не ест ничего, говорит, что не голоден. Так за все время к пище и не прикоснулся. Спрашивает про этого чертова Лескова, я ему говорю, что ничего не знаю, дескать, у Саши спроси, так он меня спрашивает, где Саша. Представляешь? — Федченко снова стала всхлипывать. — Спрашивает меня, где его родной брат.

— Ну мало ли… Всякое может быть.

— Клава, да он не знает даже номера мобильного Саши! Они ведь созваниваются чуть ли не каждый день! Сюда его вела, он на поворотах сбивался. Если бы не знала каждой его родинки, подумала бы, что это не мой Максим, поверь! А сегодня днем подслушала его разговор. С кем-то о библиотеке говорил и газетах.

— Ну это же хорошо!

— Он у меня всю жизнь читать не любит, а в библиотеку, даже когда в школе учился, не ходил. Как только он ушел из дому, я набрала последний номер, по которому он говорил. Не знаю, зачем это сделала, материнское чувство подсказало, что что-то не так. И ты знаешь, на том конце трубку подняла женщина и спросила: «Димочка, что-то еще?» Я тут же положила трубку, но голос этой женщины мне показался знакомым. Я полдня проходила, вспоминая, где я его могла слышать, и вспомнила. То была Таня Обухова.

— Танька Обухова? Она ведь уехала из Г. после смерти сына. Куда-то под Столицу. Я слышала, что от смерти сына она совсем свихнулась, оккультизмом занялась, с людьми страшными связалась.

— Ну не знаю, с кем она там связалась, но мне не понятно, почему мой Максим звонил ей. Все это…

Их диалог был прерван самым бесцеремонным образом щенком, который выспался и, решив вылезти из будки, увидел меня и с озорным лаем бросился к моим ногам.

— Кто здесь? Максим, это ты?

Я услышал скрип скамейки. Федченко направлялась к углу дома, за которым стоял я. Убежать куда-то даже со здоровой ногой у меня времени уже не было. Что ей сказать? Придумать за пару секунд, что сказать женщине, находясь в розыске по подозрению в серии убийств, да к тому же одетым в форму ее сына, было весьма сложно. Я зажмурился и приготовился к крику и, быть может, обмороку. Через две секунды крики я действительно услышал, но они раздались одновременно с оглушительным лаем Аделаиды. Умная собака выпрыгнула прямо перед Федченко и не пускала ее за угол дома, за которым притаился я. Огромная собака испугала не только Федченко, но и ее собеседницу.

Щенок, из-за которого все и началось, резво спрятался в будке, откуда раздавалось его испуганное повизгивание, а я тем временем стал обходить дом по периметру и остановился уже на противоположной его стороне. Аделаида, как только я скрылся, перестала лаять и куда-то убежала, до смерти перепугав двух женщин. Некоторые мои знакомые глупее этой собаки.

— Чья это собака?

— Не знаю, первый раз ее вижу. Огромная какая!

Тетки еще какое-то время обсуждали «дикого пса» и коммунальные службы, которые должны «отстреливать бешеных собак», а затем перешли к теме сегодняшнего утра.

— А что милиция говорит?

— Говорят, что взлом. Скорее всего, малолетки какие-то, так как профессионалы так не проникают в дома. Самое удивительное, что ничего ценного не пропало. Пожрали на кухне и устроили кавардак в комнате детей. Может, там деньги искали, черт их поймешь.

— Здесь будешь сегодня ночевать?

— Ты что? Одна? Нет, конечно, к маме пойду.

— Почему одна? А Максим?

— Знаешь, Клава, — Федченко сделала паузу, — я почему-то боюсь с ним оставаться наедине.

У меня дико заныла нога, а еще через несколько секунд тетки попрощались и соседка (собеседницей оказалась та самая соседка, которую я видел перед проникновением в дом Федченко) пошла к себе, а тетя Наташа скрылась в доме.

Я сел на холодный цемент и, вытянув ноги (так боль чуть ослабла), стал размышлять. Во-первых, я получил важную информацию. Димка Обухов теперь в теле Макса Федченко. Во-вторых, ночевать здесь сама Федченко не намерена и дом или, по крайней мере, летняя кухня снова в моем распоряжении. Другое дело, что пользоваться этим совершенно нецелесообразно, так как в любую минуту сюда могут нагрянуть гулу. Ну, в общем, пока так.

В этот момент зазвонил мой мобильный. Я посмотрел на экран телефона: «Номер не определен». Может, милиция разыскивает?

— Да.

— Э-э-э… Витя? — на том конце явно не ожидали, что я отвечу.

— Да. Кто это?

— Макс. Максим Федченко, брат Сани. Помнишь такого?

— Конечно, Макс. Рад тебя слышать, — я говорил тихо, все-таки в доме была Федченко, — Как твоя учеба?

— Э-э-э… Нормально. А ты где?

— А я сейчас в городе. А ты где?

— И я тоже. Давай встретимся.

— Отличное предложение, Макс. У меня сейчас столько проблем, хоть кому-то о них расскажу.

— Может, прямо сейчас встретимся? Я тебе все проблемы помогу решить.

— Нет, Макс, прямо сейчас не получится. Мне нельзя показываться днем на улице, давай ближе к полночи.

— Э-э-э… Хорошо. А где?

— Где? — я задумался, встречу необходимо было назначить как можно дальше от кладбища, чтобы эти твари подольше держались от меня на расстоянии. — Давай возле «Блудного сына».

— Э-э-э… Это возле…

— Это возле автовокзала, кабак такой. В полночь там. Может, я немного опоздаю, но ты меня обязательно жди.

— Договорились. А может, все-таки раньше? Я могу подойти, куда ты скажешь.

— Нет, Макс, раньше у меня не получается. В полночь возле «Блудного сына».

— Как скажешь, парниша. Ну, тогда до встречи?

— До встречи, Макс, — и я отключил телефон. Парниша, блядь! Обухова даже могила не исправляет.

Через час я сидел на обочине дороги за мостом. Из летней кухни Федченко я украл лопату, фонарь и маленький пластмассовый будильник. Он показывал 22.13.

В полукилометре от меня начиналось кладбище городка Г. От одной только мысли, что мне предстояло ночью идти на кладбище, бросало в дрожь. О том, что мне нужно будет там раскапывать могилу, я просто старался не думать. А кто-то сейчас купается в теплом море. Кто-то веселится в дискоклубе. Кто-то смотрит кино. Я прижался к Аделаиде поближе. Зато я не один.

Глава 54

ЗЕМЛЕКОП

22 апреля. Суббота. Ночь

А что, собственно, за праздник такой, Пасха? Я медленно шел по шоссе ведущему к кладбищу, опираясь на лопату, как на посох.

Полчаса назад у меня произошел небольшой эксцесс — Аделаида напрочь отказывалась идти со мной на могилы. Для меня это оказалось неприятным сюрпризом, я уже успел привыкнуть к собаке, и ее присутствие вселяло в меня толику уверенности. Теперь же мне с трудом удавалось упрашивать собаку идти за собой. Через каждые двадцать метров я останавливался и поворачивался к Аделаиде, которая все больше отставала. Мне приходилось со всевозможными ухищрениями (в основном используя слова «лапа» и «цюп-цюп-цюп») подзывать собаку к себе. При этом, чем ближе мы приближались к кладбищу, тем сложнее было увлекать собаку за собой. Аделаида, понурившись, нехотя шла за мной, но было видно, что долго подобный героизм с ее стороны не продлится. Постепенно я стал морально готовиться к тому, что кладбище мне придется посетить одному. Чтобы как-то развеяться, я стал думать о воскресном дне.

Так что я все-таки знаю о Пасхе? В первую очередь в голову приходили крашеные яйца и собственно сама пасха. Так, а что еще? На Пасху воскрес Иисус Христос. Хорошо, еще что я знаю об этом празднике? Но тут же выяснилось, что на этом мои знания о Пасхе исчерпываются. В любом случае ключевым понятием в этом празднике является факт воскрешения. С 9 апреля мне попадаются знаки, непосредственно указывающие на 23 апреля, то есть день Пасхи. Но непонятно следующее — время «Ч» считать следует с 23 или до 23 апреля? Это весьма принципиально. Или у меня в запасе остается двое суток, или все-таки менее чем через час пойдет отсчет последних двадцати четырех часов?

Дорога пошла вверх, и с левой ее стороны стал круто подниматься холм. Начиналось кладбище. Целесообразнее было бы пойти по тропинке вдоль кладбищенского забора, чтобы не попасться на глаза редко проезжающим машинам (у меня все же лопата в руке была, а не пакет с макаронами), но я продолжил идти по шоссе, чтобы зайти на кладбище в центральные ворота.

При виде первых могил Аделаида стала скулить и идти за мною еще медленней. Впрочем, я ее понимал. Кто я ей такой? Хозяин? Я эту собаку еще ни разу в жизни не покормил, а она уже успела спасти мне жизнь. Обижаться на нее у меня не было никаких оснований.

В этот момент зазвонил мобильный телефон, Аделаида взвизгнула и побежала обратно к мосту, оставив меня одного.

Достав телефон, и даже не посмотрев на номер, раздраженным голосом я проговорил: — Да.

—  Алло, я, наверное, ошибся, — в трубке я услышал мужской голос, манерой разговора смахивающий на педераста.

— Мне тоже так кажется.

— Вы не Игорь?

— Мы же решили, что вы ошиблись номером.

— Да, я уже забыл. Значит, вы не Игорь. А жаль, я бы с ним поговорил.

— Конечно, поговорили бы, чем еще заниматься, как не с Игорями в полночь говорить? — я бурчал, но где-то в глубине был даже доволен, что говорю с кем-то живым, наблюдая за все разрастающимся кладбищем слева на холме.

— О, вы иронизируете! Очень похвально! Я, наверное, вас разбудил?

— Ну что вы, какое «разбудил»? Я иду с лопатой на кладбище раскапывать могилу. Так что совсем не разбудили.

— Ой, молодой человек! Мне решительно нравится ваше чувство юмора. Вы занимательный собеседник…

— Не думаю, впрочем, это на любителя. А зачем вам Игорь нужен?

— Это мой сын. Он меня стесняется и почти никогда мне не звонит. А я очень часто по нему скучаю. Видимо, я был плохим отцом.

— Не знаю. Я со своим папой тоже не общаюсь. Тут два варианта, или вы плохой отец, или ваш сын говно.

— Наверное, все же первое. Но в канун такого большого праздника очень хотелось бы услышать его голос.

— Большой праздник — это Пасха?

— Да, именно. Или у вас в ближайшее время намечается еще какой-то большой праздник?

— Да нет, тут до Пасхи бы дотянуть… А вы много знаете об этом празднике?

— Много ли я знаю? Я имею приход в Черниговской области.

— Вы поп?

— Да, я священник. Если вам интересно, я могу немного рассказать о Пасхе.

— Да, мне интересно!

Я остановился на обочине дороги. На противоположной стороне, чуть в отдалении, стояли главные ворота кладбища. Перед походом на кладбище я решил послушать священника.

— Пасха — главный праздник всех православных христиан. Этот праздник восходит еще к временам Ветхого Завета. В день Пасхи все христиане освобождают себя от всех мирских занятий и трудов, особо почетно помогать в этот день бедным людям. Само слово «Пасха» имеет греческое происхождение, оно обозначает «избавление». Наш Спаситель Иисус Христос избавил все человечество от рабства дьявола и даровал нам жизнь. Незадолго до полуночи во всех храмах поются песнопения, обычно это слова катавасии девятой песни «Возстану бо и прославлюся», а затем Пасхальная утренняя «Веселие о Воскресении Господа нашего из мертвых».

— Так он умер?

— Кто?

— Ну господь, бля, извините, бог, Христос, он умер тогда?

— Он воскресе из мертвых.

— Ну, это понятно. Но сначала ведь он умер.

— Он воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав.

Это он так изощренно издевается?

— Ладно, бог с ним, с Христом. А как следует себя вести на кладбище?

— На кладбище нужно только почитать усопших, нельзя на нем есть, нельзя сквернословить, но прежде чем идти на кладбище, необходимо посетить храм…

Я его перебил:

— Ну а если без храма, вот так, с кондачка? Может, какие молитвы следует возле памятника прочесть?

— Покойник не нуждается в памятнике — это все скверна, берущая начало в язычестве.

— Понятно. А вы верите в оживление мертвых?

— Мертвые вечно покоятся в своем царстве и не могут вернуться в мир живых.

— Но этого, как его, Лазаря, Иисус ведь оживил.

— На то была воля Божья.

— Значит, если мертвец оживет, это будет только по воле божьей?

— В тебе, сын Божий, говорит сейчас диавол. Изгони его, да воскреснет Бог, и расточатся врази Его. И да бежат от лица Его невидящий Его яко исчезает дым…

— Вы знаете, — я перебил его, — мне очень даже понятно, почему ваш сын вам не звонит. От вас свихнуться можно. Всего хорошего, — и я прервал связь.

Идиотина, блядь! Задаешь ему вопрос, а он херню ненужную мелет. Суки!

— Все суки! — проорал я в сторону кладбища.

После разговора со священником во мне непонятно откуда появилась злость. Снова разболелась нога, а после упоминания попа о том, что «нельзя на кладбище есть», меня особенно сильно потянуло к еде. Да и вообще уже все надоело — постоянно убегать от всех подряд, спать где попало, есть непонятно что, делать то, чего не хочется. Например, выкапывать ночью труп. И для чего? Чтобы полить его какой-то дрянью и… Я вспомнил слова сестры Анилегны о том, что, помимо крови мне необходимо будет «окропить тело покойницы своим семенем». Вообще об этом нужно было раньше подумать. Как я теперь это себе представляю? Выкопать тело и подрочить на него? Это уже даже не тюрьмой, а психлечебницей попахивает. Ладно, нужно поменьше заморачиваться этим. Я перешел дорогу и направился к кладбищенским воротам.

Ворота были закрыты, а калитка открылась с таким чудовищным скрипом, что мой наигранный скепсис тут же улетучился и вернулся дежурный страх. Поднялся ветер, от которого с особо мерзким треском шумели кроны деревьев. Фонарь включать я не стал, не столько боясь привлечь внимание сторожа, сколько опасаясь быть обнаруженным кем-то другим. Под кем-то другим я подразумевал в первую очередь гулу, во вторую — милицию. Другие категории людей и нелюдей по кладбищам ночью обычно не шляются.

Пройдя центральную аллею и две плиты, на которые кладут гроб и крышку от него, я свернул вправо и пошел вдоль забора, вспоминая, где именно находится экс-тело Анилегны. Шли мы утром со сторожем довольно долго, но могила находится возле самого забора, так что я не пропущу. Деревянный крест и один венок — отличный ориентир.

На небе хоть и было полно звезд, но ночь выдалась очень темной, поэтому приходилось идти медленно, приглядываясь к каждой могиле вдоль забора. Фонарь я по-прежнему боялся включать, предпочитая спотыкаться на каждой кочке, чем стать видимым издалека. За собой я заметил склонность все время пялиться на звезды, вместо того чтобы высматривать нужную могилу. На фоне зловещих надгробий небо в эти минуты было прекрасней любой самой красивой девушки планеты. А вот интересно, как люди становятся кладбищенскими сторожами?

Я вспомнил историю, как прошлым летом наша контора проводила летние сборы агитаторов в одном из бывших пионерских лагерей, и в одну из ночей было мое дежурство. Мне нужно было всего лишь по периметру обойти с фонарем четыре корпуса, и я не смог этого сделать, так как мне все время мерещилось, что какое-то чудовище обязательно выскочит на меня из лесу. В результате я проспал в своей комнате до утра, заранее заведя будильник на полчаса раньше подъема (правда, все равно проспал). Ну а какими нужно обладать нервами сторожам, чтобы обходить каждую ночь кладбище?

В это время по дороге проехала иномарка с громко включенной веселой музыкой и не менее веселым женским смехом. Машина и гремящее из нее веселье быстро удалились, оставив меня наедине с ветром и глупыми мыслями о кладбищенских сторожах. От этого стало еще страшнее. Мимо меня пронеслась не просто машина, мимо проехала целая жизнь — беспечная, красивая, с будущим, которого у меня не было. Как же мне сейчас захотелось оказаться там! Хоть на чуть-чуть, хоть на пару часов! Поболтать ни о чем, пофлиртовать с девчонками, послушать пошлые анекдоты, порассказывать занимательные истории… Да уж, историй занимательных у меня теперь до черта.

Я продолжил шествие и тут же наткнулся на ту самую могилу, которую мне показал сторож, — с деревянным крестом и одиноким венком. Так, теперь отсюда совсем рядом. Только сейчас я включил фонарь и стал медленно идти по тропинке вдоль забора. Вот здесь! Я пришел к тому самому месту, которое мне указал сегодня утром сторож — под моими ногами была рыхлая ложбинка. Здесь должно лежать последнее тело Анилегны.

Я замер, выключил фонарь и стал озираться по сторонам. Кругом стояла тишина, какая может быть только ночью на кладбище. По крайней мере, во всем этом есть две хорошие вещи. Во-первых, формально раскапывать я буду не могилу, а тропинку на кладбище. А во-вторых, Соня мне исколола не правую, а левую ногу, так что копать будет не так больно. С этими мыслями я воткнул лопату в мокрую землю. Лопата входила в землю легко, тяжелее было доставать ее обратно полной. Через несколько минут я сообразил, что труп закапывают в землю не вертикально, и стал копать в ширину. Главное было не пропустить саму могилу, так как никаких четких ориентиров, кроме рыхлости самой земли, на тропинке больше не было. Правда, не стоит отбрасывать версию о том, что сторож мог быть просто искрометным любителем пошутить, и никакого здесь тела нет. От этой мысли во мне снова, как и после разговора с черниговским священником, пробудилась злость, и, попадись мне сейчас на глаза этот сторож, я бы с большой радостью закопал его в вырытой мною яме.

Минут через десять я сделал первую передышку, ужасно разнылась нога. Выкопал я уже немало, но если учесть, что могилы выкапывают обычно на два метра глубиной, то земляных работ мне предстояло еще до чертиков. Но как только я после отдыха копнул первый раз, то почувствовал, что лопата наткнулась на что-то очень мягкое и шелестящее. У меня учащенно забилось сердце. Это не гроб. Я еще несколько раз копнул лопатой и снова стал натыкаться на нечто мягкое. Расчистив лопатой верхний слой земли, я, как девчонка, тут же пришел в ужас и, вскрикнув, выпрыгнул из могилы — все это время я стоял на трупе, завернутом в полиэтилен. Природу своего страха логически мне объяснить было сложно. Я пришел на кладбище, чтобы выкопать труп и, наконец обнаружив его в могиле, тут же этого испугался. Глупо. Хотя еще глупее было ожидать, что я наткнусь на гроб. Тело здесь хоронили нелегально, поэтому то, что оно завернуто в полиэтилен да еще и закопано всего на полметра — вполне логично.

Я включил фонарь и направил луч света в яму. Тело несколько раз было обмотано клеенкой и перевязано бечевкой. При этом труп был закопан параллельно забору и дороге и направлен ногами в сторону Г. Только теперь я сообразил, что у меня с собою нет ни ножа, ни ножниц, чтобы разрезать веревку и клеенку. Сначала я попытался это сделать лопатой, но ничего не выходило. Я спустился в могилу, оставив включенный фонарь сверху, и уже внизу с помощью рук и все той же лопаты смог разрезать бечевку. Полиэтилен поддался уже легче, я стал его рвать руками и, когда уже сорвал последний слой и добрался до тела, тут же отпрянул. В лицо мне ударил тяжелый смрад разлагающегося тела, а фонарь выхватил десятки белых личинок, пожирающих труп. Одну из них я увидел на своем пальце, от чего меня тут же вырвало на труп. Я вылез из ямы, и меня еще раз вырвало, на этот раз на чью-то могильную изгородь. Отсидевшись на корточках несколько минут, я постепенно стал приходить в себя. Спокойно, самое сложное я уже сделал. Я приперся на кладбище и откопал труп. Осталась какая-то мелочь, и все, можно сваливать.

Поднявшись, я на дрожащих ногах вернулся к могиле и посветил фонарем вниз. Смрад еще больше усилился, а в дыре в области живота трупа, где я успел вскрыть полиэтилен, личинок стало еще больше. Не то чтобы я большой специалист по разложению трупов, но мне показалось, что так быстро они не должны гнить. Я опустил лопату в яму и прорезал ею целлофан на трупе до самой головы. Вонь усилилась еще больше, а белые личинки буквально заполонили все тело. Из-за них еле угадывалось лицо умершей. Счистив лопатой как можно больше личинок с лица трупа, я направил на него фонарь. Да, она.

Я отошел в сторону и выложил из кармана флакон с кровью Алисы и диктофон с записанным стихотворением. Итак, все очень просто, кровь — сперма — стихотворение. И все, Анилегна сдохнет, если не поймает меня в ближайшие сутки. Так, а что со спермой делать? А ничего — дрочить, если я жить хочу. И хватит сопли жевать, все мужики занимаются онанизмом. Не все, конечно, на кладбище, ну да ничего страшного, форс-мажор. Я открыл флакончик с кровью Алисы и, нагнувшись над могилой вылил его полностью на голову и живот трупа. Затем вытер о бушлат руки и, сделав пару шагов назад, расстегнул ширинку и стал массировать член. Но он так скукожился, что я его даже не сразу нашел, а когда нашел, желания у него (как, собственно, и у меня) никакого не наблюдалось. Мне все время мерещилось, что сейчас из могилы поднимется труп, от чего мысли о сексе сразу улетучивались, не успев превратиться во что-то путное. Тогда я повернулся к могиле спиной, но от этого стало еще страшнее, и мне пришлось занять предыдущую позицию. Я стал вспоминать по очереди всех своих бывших девушек, секретаршу на работе, парикмахершу с огромными сиськами из Г., но как только вспомнил о большой груди, передо мною тут же появился образ расчлененной Беспечной обезьянки, у которой тоже была большая грудь. Прошло уже минут пять, а член даже не напрягся. Любой сексуальный образ тут же прерывался какой-то гадостью. К тому же, как назло, мне стала мерещиться губастая голова моего депутата С. Я пытался переключиться на какую-то очередную девушку, но С. появлялся снова и снова. Неожиданно я заметил, что член мой слегка напрягся. Сука, я не педик! Теперь в голове возникла моя мама, идущая в школу, от чего член еще больше возбудился, и тут же в голове раздался голос моей бывшей ученицы Юли из 6 «Б» класса: «Виктор Николаевич, вы самый любимый мой учитель». Живот обдало теплом, я посмотрел вниз и увидел на своих руках сперму. Подбежав к могиле, я стал стряхивать сперму на труп, а в голове в это время крутился вопрос, на кого все-таки я кончил? Гомо, инцест и педофилия — хороший набор. Здоровые люди проходят мимо.

Осталось стихотворение. Включив диктофон и став у изголовья трупа, я начал повторять вслух за голосом Алисы:

На ситец положу я землю —

Она не пух, а смерть твоя,

Она не пух, а смерть твоя.

Пришла пора последней встречи,

Пришла пора последней встречи…

После повторенной мною последней строчки: «Лишь я надежда для тебя», — в районе моста раздался страшный утробный крик. Это закричала Анилегна. Не было никаких сомнений — она спешила на кладбище. Я посветил фонариком в могилу. Труп каким-то непостижимым образом свернулся калачиком, как будто скинул с себя невидимую тяжесть зла. Теперь зло спешило ко мне. У меня оставались последние сутки.

Глава 55

МОЛОДАЯ ЖАТВА

22 апреля. Суббота

Теперь все. Теперь все. Теперь все… Из последних сил я ковылял среди надгробий в глубь кладбища. Боль в ноге становилась просто невыносимой, у меня даже мелькнула мысль, не началась ли гангрена. Но сейчас я бы отдал ногу, лишь бы дожить до Пасхи. Могилы, надгробия, памятники, ограждения — всему этому не было конца. Я постоянно натыкался в темноте на эти чертовы металлические ограды и уже успел их возненавидеть почти так же, как и самих гулу. Но включить фонарь сейчас было смерти подобно, поэтому я продолжал терпеть и ковылять непонятно куда.

Наконец я не выдержал и просто остановился. Кругом виднелись очертания могильных плит — я даже не вышел еще с кладбища. Сердце ужасно билось, у меня было нехорошее предчувствие, что на этот раз все закончится плохо. Бежать я все равно не мог, поэтому я стал искать место, где бы спрятаться. Мерзкие ограждения лишь на первый взгляд казались надежным укрытием, на самом деле они были выстроены строго в линию и образовывали своеобразные кладбищенские улицы, иногда прерываемые убогими кустами и голыми деревьями.

Я в очередной раз свернул и вышел на серию свежих могил, по крайней мере, еще относительно высоких и без ограждений. Опустившись возле одной из них, я прислушался. Кругом была тишина. Вдруг я услышал вдали еле слышный треск, затем еще, чуть ближе. И еще один, но уже в другой стороне. А еще через секунду я увидел вдалеке луч света, который через мгновение разделился на несколько частей. Меня охватила дрожь — они прочесывали все кладбище!

Прежде чем я сообразил, что делаю, мои руки стали работать с лопатой. Я скидывал землю со свежего надгробия на себя, таким образом полностью закапываясь в могилу. Через минуту лучи стали видны совсем близко, я насчитал их, по крайней мере, пять. У меня оставалось совсем мало времени. Самая большая проблема была в том, как спрятать в землю голову. Закопав тело, я рядом прикопал и лопату, а на голову натянул бушлат и стал его присыпать руками. Когда дышать стало совсем тяжело, я повернул голову набок и, оставив лишь маленькую щелку для носа, последний раз насыпал на себя землю и замер.

Через несколько минут раздался слабый треск веток. Лучей света я не видел, но чувствовал, что кто-то находится совсем рядом. Быть может, я окончательно спятил, но мне почудились детские голоса! Они напевали какую-то дурацкую считалочку.

— Раз, два, три, дядя Витя, выходи.

— Четыре, пять, шесть, посмотри, здесь кто-то есть.

— Семь, восемь, девять, нет нужды так быстро бегать.

— Десять, одиннадцать, двенадцать, у тебя нет больше шансов.

— После двенадцати идет двадцать три, дядя Витенька, умри!

Детские голоса вразнобой по несколько раз распевали эту считалочку, от чего мне стало совсем дурно. Я начал проваливаться в забытье. Последнее, что я услышал, был голос Анилегны/Алисы, прозвучавший совсем рядом:

— Ищите, деточки, ищите, мертвенькие…

— Зачем ты меня ищешь?

— Как зачем, я ведь тебя люблю.

— Меня нельзя любить.

— Но ты ведь моя мама!

— Я твоя смерть, — мама повернулась ко мне спиной и стала надевать на голое тело красное платье.

— Мама, мамочка, не надо! Выбрось его, оно плохое!

— А мне идет, — мама повернулась ко мне лицом, но теперь у нее были пустые глазницы. — Сына, ты хочешь умереть?

— Не называй меня «сына». Ты не моя мама! — я с ужасом смотрел на женщину в красном платье.

— А если так? — женщина опустила веки и превратилась в мою маму, только с закрытыми глазами и в красном платье. Это была моя мама! Но как только она открыла веки, то снова превратилась в монстра с пустыми глазницами.

— Но этого же не может быть! Этого не может быть! — я стал кричать.

Ну как же, сына? Как не может быть? Мамочка ведь тебя любит, мамочка тебя оберегает, — заговорил монстр маминым голосом.

— Нет, не надо, прекрати немедленно! — я стал плакать. — Я люблю свою маму, ты не она!

— Сына, так ты хочешь умереть?

— Зачем ты это спрашиваешь? — я стал вытирать слезы, но вместо этого в глаза попадала земля.

— Потому что пришло время. Я мертва ради тебя. И мне одиноко без своего сыны, — монстр улыбнулся и стал приближаться ко мне.

— Уйди, тварь! Мама, мама, ты где?! — я стал убегать, но чем быстрее я бежал, тем глубже проваливался в рыхлую землю. — Мама, помоги мне!

— Я знаю твое имя, — монстр остановился прямо надо мной, а я все глубже уходил в землю. — Тебе стоит только повторить его вслух, и ты останешься навсегда со мной. Ты ведь хочешь этого, сынок?

— Ма… — но я не мог больше звать маму, земля стала сыпаться в рот, глаза, уши и нос.

— Твое имя…

— Нет! — это раздался голос моей настоящей мамы. — Он мой еще один день! Один последний день!

Я уже ничего не видел, земля залезла в глаза, а в голову мне стала залезать через нос змея. Она делала это очень нехотя медленно и как бы от скуки.

— Сына! Сыночек! Тебя здесь найдут! — мама пыталась докричаться до меня, но мое внимание было приковано к змее, пытающейся пролезть в мою голову. — Посети свою маму, она завтра заберет тебя к себе. Двадцать три могилки левее…

Змея совсем обнаглела, дышать стало практически невозможно. Я резко тряхнул головой и очутился в сидячем положении на могиле. Из моей ноздри вывалился маленький дождевой червяк.

В разных частях кладбища я снова увидел лучи фонарей, и совсем рядом тоненький детский голосок закричал:

— А вот и видим, а вот и видим!

Я вскочил на ноги и ринулся по могильному ряду налево. В голове отдавалось «раз, два, три». После восьмой могилы пошли старые захоронения с оградками. «Девятнадцать, двадцать». Теперь начались совсем старые надгробия. «Двадцать один, двадцать два, двадцать три». Сзади раздавались детские голоса. Я ввалился за оградку и плюхнулся прямо на могилу. Со спины мелькнул луч фонаря, и я успел прочесть на надгробии: «Н. Н. 1954-1969». Это была могила моей мамы. Я потерял сознание.

— Где ты его видел последний раз?

— Горе-то какое, разве ж я знал!

— Я спрашиваю, где ты его видел последний раз?

— Да возле той могилы и видел. Все спрашивал про ту женщину.

Я проснулся совершенно выспавшимся на мягкой, теплой земле, как будто меня грела сама могила. Правда, разбудили меня голоса, раздававшиеся совсем рядом. Было очень светло, я поднял голову и тут же опустил ее, скатившись с могильной насыпи под лавочку, стоящую внутри ограждения. По всему кладбищу было полно милиции, она буквально кишела везде! Мой взгляд за долю секунды выхватил не меньше десяти синих кителей.

— Ты понимаешь, что это пособничество серийному маньяку?

Рядом с оградой, где я лежал, милиционер в штатском разговаривал со сторожем кладбища, которому я покупал две бутылки водки.

— Так я ж… Я ж только могилу и показал…

— «Я ж, я ж», — передразнил мент сторожа. — Только бухать, собака, и можешь. У тебя на кладбище четыре детских тела находят и выкопанный непонятного происхождения труп, а ты ничего сказать не можешь. Кондратюк!

— Я, товарищ подполковник.

— В отделение вот этого.

— Слушаюсь.

— С области еще не приехали?

— Приехали. И со Столицы тоже.

— Замечательно, блядь. Теперь нас уволят всем скопом, — голос у подполковника был злым и одновременно испуганным.

— Товарищ подполковник! — раздался голос еще одного подбежавшего. — Приехали кинологи.

— Замечательно. Они, блядь, еще б завтра приехали!

— С Житомира ехали…

— Так не с Сахалина ведь! Здесь четыре детских трупа, а они телятся по хер знает сколько часов. Давай подгоняй их, — компания во главе с подполковником отошла, и я остался в относительном одиночестве. Хотя со всех сторон продолжали разноситься голоса.

Отлично я поспал. Четыре детских трупа, кругом полно милиции, и, дай угадаю, ищут снова меня.

Вдали раздался лай собак. А вот теперь точно жопа. Я представил картину: менты спускают собак, и те, особо не утруждаясь, не только берут мой след, но и находят меня прямо у них под носом. Вокруг оградки, где я сейчас лежу, собирается толпа ментов, но никто из них не спешит отзывать собак — псы (скорее всего, немецкие овчарки) разрывают меня на части, и только когда крови становится больше нормы, звучит зычный приказ подполковника (он уже не испуган, а, напротив, горд собой), чтобы псов отозвали, и настает очередь задержания. Меня бьют палками, кидают окровавленного в машину, затем бьют в отделении, и только когда я стану инвалидом, начнется формальный допрос. От этой картины у меня стала активно выделяться слюна. К тому же лай собак становился все ближе и все агрессивнее.

— Ну что там?! — совсем рядом раздался крик.

— Что-то взяли.

У меня в штанах сжались яички. Похоже, Анилегне я не достанусь.

В этот момент в метре от меня раздался рык и навстречу приближающимся псам выскочила Аделаида. Кругом раздались крики, визг собак, матюки, начался невообразимый хаос.

— Что это за псина?!

— Та застрелите ее кто-нибудь!

— Ебаный в рот!

Бравые милицейские собаки начали скулить, как щенята, и, не выдержав напора Аделаиды, стали убегать прочь. По кладбищу стали носиться и милиционеры. Одна собака умудрилась поднять настоящий бардак.

Я вылез из-под скамейки и посмотрел через прутья на происходящее. Рядом со мною уже никого не было — шум отдалился на метров тридцать в сторону. Приоткрыв калитку, я, низко наклонившись, короткими пробежками между могильных плит стал быстро двигаться к видневшемуся внизу полю и тянувшейся перед ним лесопосадкой. Через пять минут я уже был на окраине кладбища, а сверху еще доносился шум, но уже не такой бешеный. Меня остановили последовавшие друг за другом три коротких выстрела. Суки конченые. Аделаида уже второй раз спасла мне жизнь.

Я брел по густой лесопосадке сквозь колючие кустарники непонятно куда. У меня не было никакого плана действий, почти не осталось денег, и я не ел уже второй день. Зато меня хотели зверски убить. Практически все.

Глава 56

ПОЛЯ

22 апреля. Суббота

Еще четыре трупа! Боже, что творится! Из-за меня постоянно умирают люди. Нет, спокойно. Почему из-за меня? Разве я их убиваю или желаю им зла? Люди умирают не из-за меня, а вокруг меня. Хотя в данной ситуации все равно, что думаю я, главное, что думают остальные. А остальные не просто думают, что люди умирают из-за меня, они думают, что я их и убиваю. В любом случае мне пиздец. Если меня не найдут гулу, то рано или поздно замочат люди. Им-то как раз плевать, какое сегодня апреля, они будут меня искать, пока не найдут.

Я шел по какому-то бескрайнему полю. За моей спиной на холме виднелся Г., маленький, с вонючими длинными трубами и убогими строениями, служащими жильем для провинциалов. Прямо среди поля красовался здоровенный невыкорчеванный пень, на который я и уселся. Ладно, хватит соплей. «Деток убили». Эти детки меня этой ночью чуть Анилегне не сдали. И пусть родители смотрят за своими чадами, которые гуляют по ночам… Бля! Стоп! Убито четверо детей! Именно столько надо, чтобы переселилась гулу. Что это значит? А ничего нового, Анилегна за оставшееся до полуночи время — я посмотрел на часы, было начало десятого утра — должна меня убить и занять мое тело. Обряд она уже совершила, назад у нее дороги нет. Ладно, с этим все понятно. Но еще меня смущает последний дурацкий сон. Голос матери сказал, чтобы я посетил ее могилу и что она меня завтра заберет. Второй раз я заснул на могиле той самой Н. Н., инициалы и год рождения которой полностью совпадают с метрикой моей матери. Вот только год смерти — 1969 — никак не вписывается. Ну не могла моя мама умереть в 1969-м, и все! И эта женщина в красном платье. По сну она как-то связана с моей матерью. В общем, здесь совсем ничего не понятно. Итак, что я имею? Изрезанную ногу, из-за чего я еле хожу, практически полное отсутствие денег и всякого плана действий. Замечательно. Так. Ногу я не вылечу, денег сейчас не заработаю. Значит, остановимся на плане. Для начала стоит избавиться от Анилегны, что уже немало. А для этого надо всего лишь не попасться ей на глаза до наступления Пасхи, то есть чуть больше тринадцати часов. Может, здесь в поле и пересидеть до ночи?

Идея с полем мне понравилась. В первую очередь потому, что никуда не надо было идти. Ну и потому, что никакой другой идеи больше не было. Я стал выкладывать на землю свои жалкие пожитки: портмоне с 32 гривнами (32 — двадцать три наоборот) , удостоверение помощника народного депутата С, диктофон, бинокль. Последняя вещь меня заинтересовала. Я совсем про него забыл, хотя покупал его недавно, перед походом на квартиру Алисы в Василькове. Душевно так сходил, полдома жильцов, наверное, ремонт теперь делают. Я стал разглядывать в бинокль местные достопримечательности: поле в бурьяне, еще одно поле, лесок, речка-вонючка, какое-то село, снова лесопосадка, Г., опять поле, бля! Я повернул бинокль чуть назад к лесопосадке, за которой начиналось поле, а за ним шло уже поле, на котором я и сидел. Из лесопосадки выходила длиннющая шеренга солдат, не меньше шестидесяти человек в длину. Они прочесывали местность и как раз двигались в мою сторону. Убийство детей, притом, судя по всему, массовое, на этот раз вызвало чудовищный резонанс, если местность вокруг Г, прочесывают армейские части. Я распихал все свое барахло по карманам и, нагибаясь как можно ниже, похромал к ближайшей лесопосадке.

Сука, сука, сука… Мне было страшно и противно одновременно. Видимо, так уж устроен человек. Даже если ты не виновен, но все считают тебя таковым, ты подспудно тоже начинаешь себя винить. Я убегал сейчас, как раненый заяц от охотников, при этом полностью чувствуя себя не только убийцей детей, но и виновником всех бед на планете. А ведь солдатики-сверхсрочники могут с удовольствием меня пристрелить, а затем объявить, что я убегал. Хотя я как раз сейчас этим и занимаюсь — убегаю. Нога снова разболелась. Я добежал до лесопосадки, но она оказалась шириной всего в два дерева, за такой точно не спрячешься, зато это место обязательно будет привлекать к себе внимание. Я похромал мимо деревьев и вышел на очередное поле. Идти дальше становилось просто невыносимо. Мне пришла в голову мысль, что сдаться не самое страшное. В худшем случае меня застрелят или изобьют прикладами. А есть вероятность, что вызовут милицию, отвезут в отделение, накормят, промоют раны на ноге, наймут хоть какого-то адвоката… Чем дольше я думал о сдаче, тем медленнее я шел. Особенно мне понравились мысли о еде и лечении ноги.

Совсем рядом я услышал равномерное жужжание. Я снова достал бинокль. Прямо по полю ехал мужик на мотороллере. Как, на хрен, можно по полю ехать на мотороллере? Я опустил бинокль чуть ниже и увидел, что через поле была проложена узкая грунтовая дорога, скорее напоминающая широкую тропинку, чем дорогу. Тропинка сворачивала к лесопосадке, из которой я только что вышел, и проходила не более чем в двадцати метрах от нее. Не раздумывая, я вышел на середину дороги, повернулся спиной к ехавшему водителю и стал махать руками в сторону деревьев, как я это видел в клипе об авианосцах, когда с них взлетают самолеты. Если бы на мне не было курсантской формы (правда, уже совсем грязной), то со стороны это выглядело бы совсем уж по-идиотски.

Рокот мотороллера за спиной усилился, и я развернулся лицом к водителю:

— Стоять! Куда едешь?!

Водитель остановил свой транспорт и стал удивленно хлопать глазами. Это был сельский пацаненок лет двадцати, с большими оттопыренными ушами, маленькими свиными глазками, с глупым выражением лица. Спортивный костюм ему очень шел.

— А шо такэ?

— Ты полный идиот? «Шо такэ»! В оперативном квадрате идет поиск серийного убийцы. Согласно диспозиции, на данный момент произведено обследование близлежащего региона, преступник находится здесь, в радиусе двух километров. Любое передвижение запрещено.

— Так я ж до дому… — паренек растерялся, что мне собственно и нужно было.

— Какое, на хрен, «до дому»?! Четыре ребенка убито!

— Я щось чув… Але ж я тилькы…

— «Я щось чув», — снова передразнил я, — согласно приказу командования, любые транспортные средства в данном квадрате подлежат временной конфискации. Подъем с мотороллера, домой дойдешь пешком.

— Да я тилькы до дому дойиду, и всэ, — лопух крепко вцепился руками в ручки руля, и стало понятно, что он хоть и тупой, но упертый. По крайней мере, просто так освобождать «средство передвижения» он был не намерен.

— Ладно, парень, в целом, я на твоей стороне и полностью с тобой согласен, что приказ глуп и весьма аморален. Но приказы не обсуждаются, а выполняются. Возьми бинокль и посмотри во-он туда, — я всунул ему в руки театральный бинокль и указал рукой за лесополосу, откуда я только что пришел. — Смотри внимательно, видишь?

— Шо? А! Бачу. Вийськови йдуть.

— Они не просто «йдуть». Они именно сюда «йдуть». Под командованием майора Ротова. Если он увидит, что я не конфисковал твой мотороллер, а он это увидит, так как ты проедешь мимо него по дороге, то он свяжется по рации со следующим патрулем, который дислоцируется на дороге через полкилометра отсюда. А уж там у тебя не просто временно конфискуют мотороллер, а сделают это при участии милиции. И уж поверь, менты не мы, мотороллер вообще не вернут.

— А що робыты?

— О! Я уже слышу в твоем вопросе конструктивные нотки. Значит так, я сажусь на мотороллер и еду в обратную сторону, откуда ты только что приехал, и вывожу твою колымагу на трассу. Там оцепления нет, и ездить не запрещено. Ты идешь вслед за мной, встречаемся на шоссе. Хотя, — я сделал гроссмейстерскую паузу, — даже не знаю, зачем мне тебе помогать? Напоминаешь ты моего братишку младшего, такой же лопоухий. Ну, в общем, выбирай. Или едешь до следующего патруля, или я вывожу мотороллер на трассу.

— А чому я сам нэ можу выйихаты до трасы?

Смотри, блин, не совсем дебил.

— Тяжело с глупым человеком разговаривать. Потому что от трассы уже двигается новая колонна военных. Которая опять же конфискует твой мотороллер. Понимаешь меня? — Теперь я сам посмотрел в бинокль в сторону лесопосадки. Один из солдат увидел меня с парнем и замахал остальным рукой, показывая в нашу сторону. Трепаться больше времени не было. — Давай слазь.

— А може, я з тобою пройиду до трасы? — лопоухий все никак не хотел отпускать свой мотороллер, правда, уже уступил мне место, но по-прежнему держался за руль.

— Бля, пацан! Ты меня уже запарил! Я сейчас же звоню ближайшему патрулю, и будешь копить деньги на новый мотороллер. Делаешь ему одолжение, а он ноет. Отпусти руль!

Я повернул ручку сцепления и поехал, а парень, все еще держась за руль, бежал рядом со мной.

— Так, може, я всэ-таки сяду сзаду? Я сяду сзаду! Хочу систы!

Чем больше я набирал скорость, тем более категоричен становился лопоухий. Мозгов у него не было, но инстинктивно он уже стал понимать, что его развели.

— Пшел вон! — я оттолкнул его ногой, и он покатился в кювет, а я стал набирать скорость.

Но как только я оглянулся, то увидел, как пацан на всех парах мчится за мной. Вот настырный придурок! Дорога была неровной, с кучей ям, да еще и постоянно петляла, поэтому сильно разогнаться (хотя какое «сильно» — на спидометре самая большая отметка показывала 60 км) было рискованно, я мог просто свалиться, и до прихода солдат у меня появлялась возможность получить еще и от этого пацана.

— Стий! Стий, гад! Я тэбэ убью! — у сельского жителя разыгралась настоящая истерика.

Было очевидно, что этот мотороллер для него самая дорогая вещь на свете, но даже если бы за мной никто не гнался, мне его все равно было бы не жалко. Какой-то он придурок полный.

Наконец, дорога стала чуть шире и ровнее (хотя все еще шла грунтовка), и я смог набрать скорость и оторваться от селюка. В лицо ударил ветер, и я впервые за много дней ощутил чувство свободы. Понятно, что чувство это было эфемерным, во многом надуманным, и наверняка, как только я выеду на большую трассу, меня уже будет ждать патруль. Но тем не менее в эти секунды мне стало хорошо. По-настоящему хорошо.

Посмотрев влево, я увидел новую шеренгу солдат, они бежали в мою сторону. Далеко впереди по трассе ехала колонна машин с включенными мигалками. Меня окружали со всех сторон, а значит, я наслаждался последними минутами свободы.

Дорога становилась все шире, и спереди уже виднелся поворот на шоссе. Как раз оттуда выехало два милицейских автомобиля, которые мчались прямо на меня, одновременно сигналя, чтобы я остановился. В последний момент я повернул в сторону и выехал на узкую тропинку, ведущую к очередной лесопосадке. С противоположной ее стороны уже виднелись машины, люди в штатском и солдаты. Местность кругом была оцеплена полностью, и я максимум выигрывал несколько минут. Правда, был риск, что меня застрелят, но мне уже было как-то все равно. Застрелят или не застрелят, черт с ним, главное, я еще какое-то время сам могу принимать решения.

Тем временем тропинка причудливым образом стала петлять, и я еле удерживался на мотороллере, который стало изрядно трясти. Со всех сторон слышались крики, видно было, что по мне не стреляли лишь потому, что деться мне было уже некуда. Я въехал по тропинке в лесопосадку и увидел, что деревьев здесь чуть больше, чем мне казалось с поля. Тропинка по-прежнему продолжала петлять и вдруг повернула резко влево. Еще какое-то время я удерживал управление мотороллером, но меня уже стало заносить вбок и, проехав еще несколько метров, я все-таки упал. Мотороллер ударился колесами о дерево и заглох, а я, проехав на заднице еще немного, остановился на пустыре, который с противоположной стороны лесополосы показался мне полем. Подняв глаза кверху, я стал смотреть на тяжелое низкое небо. Было видно, что приближалась гроза.

Прошла минута, а может, и пять. Ко мне больше никто не приближался. Я нехотя перевел глаза с неба на землю. Кругом никого не было видно! Никого! Я въезжал на мотороллере в лесопосадку, окруженную милицией и военными, а теперь оказался совершенно один. Посмотрев вперед, я увидел далеко за громадным пустырем какие-то строения. Взяв бинокль, я разглядел три обветшалые пятиэтажки, детскую песочницу с деревянным грибочком и двухэтажное кирпичное строение. Это моя школа! И мой гарнизон! Я смотрел в бинокль и не верил своим глазам — передо мной были постройки из моего детства: три пятиэтажки и школа. Правда, за ними должны были начаться воинские части, но сразу за домами снова шел бескрайний пустырь. Совпадение, просто совпадение. Я поднялся на ноги и сделал шаг к виднеющимся вдали домам, но тут же остановился. По моей спине пробежал неприятный холодок. Все мое нутро резко воспротивилось, чтобы я туда шел. Там будет конец. Я развернулся обратно и вступил на тропинку. Сейчас я выйду отсюда и сдамся. И меня оправдают, обязательно оправдают. Или не оправдают. И тогда я сдохну в тюрьме от туберкулеза. Годика этак через три. А до этого сначала ослепну. А за мои статьи по убийствам детишек зэки будут меня насиловать каждую ночь всем бараком. И так до тех пор, пока я не начну какать кровью. А потом слепота и туберкулез… Я остановился в нерешительности. Гарнизон или зона? Я повернул обратно и пошел по пустырю навстречу видневшимся вдали постройкам. Начался дождь.

Глава 57

ГАРНИЗОН

22 апреля. Суббота

Вода с неба лила не переставая с каким-то яростным остервенением. За несколько минут я успел вымокнуть насквозь, а пятиэтажки вдали так и оставались виднеться черт те где. Складывалось такое впечатление, что пока я не промокну до нитки под холодным дождем, дома не приблизятся ни на миллиметр. Тучи заволокли все небо, от чего среди дня стало зловеще темно. Я достал мобильник из кармана — он показывал полдень. Вдруг меня осенило. А почему не доехать до домов на мотороллере? Я оглянулся назад, но лесопосадка теперь казалась даже дальше, чем сам гарнизон. Тащиться обратно к мотороллеру и выяснить, например, что он уже не заводится, было глупо. Я пошел дальше. Дождь по-прежнему продолжал лить — монотонно, не усиливаясь и не стихая, и это удручало больше всего — было совершенно непонятно, когда он закончится: через десять минут, час или только завтра.

Минут через пятнадцать дома стали заметно ближе, теперь я мог бы до них и добежать (если бы с Соней последний раз не встретился). Больше всего меня удивляло то, что все три пятиэтажки вместе со школой были точь-в-точь такими же, как и в моем гарнизоне, где я провел детство. Две пятиэтажки стояли в одну линию, а вторая находилась чуть ниже первых двух и располагалась параллельно к ним. Сразу за ней шел стадион (вернее, просто относительно ровная площадка, на которой иногда можно было играть в футбол), а еще ниже стояла школа. Все строения находились на одном небольшом пространстве, поэтому выглядело все компактно. И как-то не так. Больше всего удивляло, что все четыре здания (три дома и школа) стояли как в пустыне, только вместо песка кругом был бескрайний пустырь. Нигде не было видно даже деревьев, сплошная неухоженная земля, превращающаяся от непрерывного дождя в болото. Я оглянулся еще раз назад, лесопосадка превратилась в еле видимую тоненькую полоску, как будто я не полкилометра прошел, а все двадцать. И как сюда люди подъезжают? Где хоть одна дорога? Самих людей тоже видно не было. В союзные времена недалеко от Г. располагались шахты с межконтинентальными ракетами, по крайней мере, мне это часто любил рассказывать дед, который был строителем на таком объекте. Может, это одно из этих мест? В любом случае, не самое лучшее место, где можно спрятаться от Анилегны до наступления Пасхи.

Я подошел уже вплотную к домам. У меня сжалось сердце. На торце ближайшего дома красной краской было написано — «Караганда 1982». Боже, это мой гарнизон! Именно эта надпись была на доме, в котором я жил с 1984-го по 1991 год и которую оставили военные строители из Казахстана. Впрочем, этого просто не могло быть хотя бы потому, что хабаровский гарнизон находится от городка Г. на расстоянии одиннадцати тысяч километров, а поэтому это такой же нонсенс, как и то, что моя мама умерла в 1969 году. Я тут же успокоил себя тем, что в таком случае справа от меня сейчас должен течь огромный Амур, а с трех других сторон располагаться бескрайняя тайга. Вместо тайги же был бескрайний черный пустырь, весь набухший от воды, а вместо Амура — все тот же пустырь, постепенно превращающийся в непролазное болото.

Из открытого подъезда дома выскочил кот и побежал в сторону школы.

— Тишка!

Я узнал в нем своего кота (черно-белый замысловатый раскрас было не перепутать!), который бесследно пропал еще в гарнизоне (я тогда убивался несколько недель, и мама принесла мне нового котенка, правда уже кошку — Катю). Кот остановился и, повернув на мгновение голову ко мне, снова побежал в сторону школы. Но этого мгновения мне хватило, чтобы прийти в ужас: у кота были выколоты оба глаза! Как у женщины в красном платье! Но, кроме выколотых глаз, я еще заметил шрам на носу кота. Когда-то отчим ударил Тишку сапогом и оставил резаный шрам на его морде.

Я остановился перед зияющей чернотой подъезда, из которого только что выскочил кот. Дождь не прекращался, а я все боялся сделать первый шаг по направлению к подъезду. Именно здесь я жил в восьмидесятые. На втором этаже. За первой дверью должна быть вторая, чтобы зимой сохранялось тепло. В холле слева — почтовые ящики. Затем маленький пролет направо, и сразу же первый этаж. На каждой площадке тоже дверь в коридор, за которой уже следуют квартиры. По четыре на каждом этаже. Лестничные стены синего цвета, коридорные двери зеленого. Я живу на втором этаже. Квартира номер 8. По крайней мере, так было в хабаровском гарнизоне. Я направился к подъезду.

Зайдя в темноту, я вытянул руку вперед, ожидая нащупать ручку (деревянная, должна быть чуть ниже) , и действительно нащупал ее, правда, она оказалась значительно ниже привычного (ну да, ее специально перенес солдат так низко, чтобы я мог открывать сам дверь, а затем так и оставили). Потянув ее на себя и увидев, что дверь не поддалась, я тут же вспомнил, что на Дальнем Востоке двери открываются внутрь, чтобы лучше сохранялось тепло. Войдя в маленький коридорчик, я удивился, что горит лампочка. Здесь все-таки кто-то живет? Слева действительно были почтовые ящики, а стены подъезда оказались до половины выкрашены в синий цвет (выше шла побелка).

Я стал медленно подниматься по лестнице и уже через полминуты стоял на втором этаже перед зеленой дверью, ведущей в коридор. Первой справа должна идти моя квартира № 8. У меня заслезились глаза. Дом, это мой дом. Войдя в коридор, я остановился перед коричневой дверью. Цифра 8 была перевернута горизонтально и образовывала знак бесконечности. В самой двери я увидел засунутый между обивкой свернутый листок бумаги. Я достал его и прочел: «Сынок, долго не задерживайся. Я скоро буду. Еда в кухне на столе. Мама». Это был почерк моей мамы!

Я надавил на ручку двери — она была заперта. И тут же я вспомнил, что ключ мы всегда оставляли в щелке за деревянным наличником на специально вбитом гвоздике. Я просунул пальцы и нащупал ключ от двери. Вставив его в замочную скважину и сделав два оборота, я легонько толкнул дверь, и та отворилась.

Перед моим взором предстал совершенно пустой ободранный коридор, который совершенно не совпадал с тем, что я рассчитывал увидеть. Тем не менее я даже обрадовался этому. Все же удобней себя ощущать вменяемым, нежели посетителем Хабаровского края. Проследовав в длинный коридор, я даже приободрился. Просто совпадение. Хотя планировка была точно такой же, как у квартиры моего детства, но меня это уже особо не волновало. Глупо пугаться того, что можно встретить где-то на просторах бывшего Советского Союза точно такую же планировку квартиры, как и в том доме, в котором ты когда-то ранее жил.

От этих мыслей с меня совсем спало напряжение. Приятно, черт подери, совершить прогулку в детство, но это не мое детство. По крайней мере, я его провел не здесь. Вдруг я остановился и уставился на встроенный в стену шкаф, идущий вдоль коридора. Я отлично помнил, что на внутренней стене шкафа нарисована синей гуашью голова курящего человека, перевернутая вверх ногами. Расположение домов, планировка квартир, «Караганда 1982». кот со шрамом, даже ключ от квартиры за наличником — это все могло быть совпадением (хотя ключ — уже перебор). Но курящая голова… Я резко открыл дверь шкафа и тут же облегченно вздохнул. Стена была пустая. Все, бля. Если кто предложит лечь в психушку — лягу с удовольствием. Хуже точно не станет. А с нервами уже полная жопа.

Я заглянул направо в большую пустую комнату и уже было направился дальше прямо по коридору, чтобы обследовать всю квартиру, но зачем-то дернул еще и вторую дверцу шкафа. Взгляд скользнул по синему контуру, и я остался стоять на месте. В шкафу была нарисована перевернутая голова курящего человека. Я просто ошибся и открыл не ту дверцу. Меня снова охватили беспокойство и страх. Значит, я все-таки в той самой квартире.

Почему-то став на цыпочки, я проследовал до конца коридора и остановился в секундном раздумье. Справа от меня шел маленький коридорчик, ведущий на кухню, слева — белая дверь в детскую комнату (мою комнату).

Я свернул налево и толкнул дверь. Та медленно со скрипом открылась, и я увидел перед собой свою бывшую комнату. Обои на стенах были ободраны, но местами проглядывали голубые фрагменты с маленькими бегемотиками (такие обои висели у меня в детстве), а по центру комнаты стояла металлическая кровать. Я вспомнил, как перед отъездом мама с отчимом ругалась, забирать ли ее на Украину (контейнер был уже перегружен) или оставлять здесь. Не помню, кто из них какую позицию занимал, но жлобская сторона проиграла — по крайней мере, кровать осталась здесь.

Я вошел в комнату, и меня охватило неописуемое чувство детских воспоминаний. Я вспомнил свои дни рождения, первый поцелуй в губы с Наташкой Командиной (уже в первом классе!), вспомнил, как поджег домик из спичек, купленный на школьной ярмарке… Я тут же подбежал в угол комнаты и посмотрел на паркетный пол — пятно от огня все еще было на месте! В эти минуты страх прошел, и я погрузился в сладостные мгновения детства. Костик Малахов, Денис Девитайкин, Максим Меняйло… Я стал радостно перечислять имена своих бывших одноклассников и детских друзей. Каждое новое имя вызывало во мне маленький взрыв восторга. Мишка Рымарь, Светка Белова!… Мой взгляд коснулся подоконника, на котором стоял танк Т-34 с обломанным куском брони и красным дулом. Даша Едковская… Что он здесь делает?! Только сейчас до меня дошло, что я увидел.

Светлые радостные чувства меня моментально покинули. Это был тот самый танк, дулом которого я выколол глаз Соне Обуховой на чердаке в Василькове. Как он оказался здесь?! Блядь! А как я здесь оказался?!

Я поспешно вышел из комнаты, побрезговав даже притронуться к окровавленному дулу танка. Прямо передо мною была дверь из матового стекла, ведущая в кухню, и после секундной паузы, я решил зайти и туда.

Кухня была так же ободрана, как и все остальное в квартире, хотя из «меблировки» здесь находился кухонный стол и два табурета. На столе стояла большая тарелка, накрытая сверху белым полотенцем. Видимо, это и была та самая еда, о которой говорилось в записке, оставленной в дверях.

— Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай, — одернули меня голоса, раздавшиеся с улицы.

Я подошел к окну и посмотрел вниз. На детской площадке четверо детишек (два мальчика и две девочки), держась за руки, водили хоровод и пели песенку-считалочку про каравай. Дождь уже закончился, но небо по-прежнему оставалось хмурым. Кроме детей, больше нигде никого видно не было, и от этой картины (четверо маленьких детишек посреди заброшенных домов среди бескрайнего пустыря) на душе стало еще мрачнее. Я с трудом оторвал от них взгляд и вернулся к тарелке. Ожидая увидеть на ней что угодно, я собрался с силами и все-таки заставил себя сдернуть полотенце. На тарелке снова лежала записка. Я взял ее в руки и прочел: «Ням-ням. Вкусно, сынок? Ха-ха-ха!»

В этот момент я услышал цоканье каблуков по лестничной площадке и следом оглушительный звонок в квартиру:

— Сына, ты уже вернулся? — это был голос моей мамы!

Глава 58

О ЛЮБВИ

22 апреля. Суббота

Впервые в жизни я испугался голоса своей мамы. Самого любимого, самого близкого человека на земле я теперь жутко боялся. Может, в нее как и в Алису, тоже переселился гулу, а может… а может, она и не была никогда моей мамой?

В пустой квартире спрятаться было негде, да и невозможно, когда вошедшему известно, что в ней уже кто-то есть. Я выбежал из кухни в большую комнату и открыл балкон. Меня сразу удивило, что детей во дворе уже не было, кругом стояла тягучая тишина.

В этот момент снова раздался звонок в дверь и я опять услышал голос мамы:

— Сына, открывай! У меня руки от тяжести ломятся.

Я чуть не заплакал от нахлынувшего на меня воспоминания. Так часто возвращалась мама с работы с полными сумками продуктов и кричала, чтобы я поскорее открыл ей дверь. Но это было почти двадцать лет назад!

Я перегнулся через балкон. Второй этаж в доме был очень низким и, если бы не израненная нога, можно было бы смело прыгать вниз на землю (именно на землю, асфальтовая дорожка начиналась чуть дальше). Я залез на перила, но спрыгнул не на землю, а на козырек над входной дверью подъезда, залитый битумом. Он располагался чуть ниже уровня балкона, и прыгать отсюда было безопасней, насколько безопасно вообще прыгать с покалеченной ногой. Я подошел к краю и уже приготовился к прыжку (лучше прыгать сначала на здоровую ногу, а затем уже соприкоснуться с землей раненой; ага, и сломать еще и здоровую) , но тут же в голову взбрела еще одна мысль. Вылезти через окошко обратно в подъезд и по лестнице спуститься на улицу. Мама, или кто бы там ни стоял, находится сейчас в маленьком коридорчике за дверью, и если я быстро открою окошко (и главное — тихо), у меня получится сохранить здоровой вторую ногу. Я подошел к окошку и прислушался — в подъезде было тихо. Отперев ржавый шпингалет и упершись ладонями в стекло, я надавил на окно, и оно тихо отворилось. Теперь быстро.

— Вот ты где! — из окна подъезда высунулась костлявая рука в красном рукаве и схватила меня за ворот.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — так дико я не орал еще никогда, пожалуй, даже женщина в красном платье опешила.

Оттолкнувшись от стены, я подбежал к краю козырька и, не раздумывая, спрыгнул на землю. О ноге я подумал, когда уже пробегал по детской площадке. Все в порядке, все в порядке, все в порядке. Хотя все было как раз не в порядке. Нога стала неметь, я переставал ее чувствовать, но меня сейчас беспокоила даже не она. Женщина в красном платье говорила голосом моей мамы!

— Дядя Игорь, поиграйте с нами!

Я остановился. Игорь? Передо мной стояли те самые четверо детей. Мне даже показалось, что именно эти дети искали меня этой ночью на кладбище. А потом их убили.

— Дядя Игорь, ну давайте поиграем… пожалуйста!

— Ребятки, меня Виктор зовут. Я Витя.

— Нет, дяденька, вас Игорь зовут. И-горе. Вы принесли нам горе. А вон и ваша мама, — один из мальчиков показал ручкой мне за спину.

Я развернулся и увидел на балконе второго этажа женщину в красном, она размахивала руками.

— Это не моя мама! Я знаю свою маму, это не моя мама! — закричал я, а женщина в красном по-прежнему махала руками и тоже что-то кричала, но из-за своего крика я ее не слышал. — И вообще, валите отсюда по домам, дебилы малолетние!

Я развернулся к детям, но их уже не было. Вместо них прямо передо мной стояла Алиса с высоко поднятыми руками.

— Здравствуй, Игорюня, — улыбнулась Алиса и выпустила что-то массивное из рук. Это были металлические качели. Но понял я это только тогда, когда они оказались у меня перед самыми глазами. В следующую секунду последовал тупой удар в лоб, Алиса и небо стали красного цвета, а потом стало темно.

— Ха-ха-ха! Ох-хо-хо-хо! И-ох-хохо! Ах-ха-ха! — кругом раздавался оглушительный и страшный женский смех.

Смеялась ведьма. Она смеялась надо мной. Меня стало кружить вокруг собственной оси, а затем я стал летать по кругу в каком-то пространстве. Дикий смех все не смолкал.

— Игорь, Игорь, поиграй! Игорь, Игорь, поиграй! — к страшному смеху прибавился хор детских голосов.

— Мн звт Вт, — я хотел закричать «Меня зовут Витя», но не смог выговорить ни одной гласной. Я их просто проглотил, и меня никто не услышал. — Мн звт Вт! — я снова попытался прокричать свое имя, но не смог и заплакал.

— Мм, мм! — я стал звать свою маму, но снова не смог произнести гласные и стал звать ее мысленно. — «Мама, мамочка, приди, спаси меня! Мамулечка моя, мамочка!»

— Не плачь, сына, ты скоро будешь со мной рядом. Навсегда. — Передо мной появилась из темноты женщина в красном платье, прямо на меня смотрели ее черные глазницы.

Меня перестало кружить, и теперь я был прижат к каменной стене. Было очень сыро и холодно.

— Кт т? — я стал разговаривать мысленно, так как с гласными по-прежнему ничего не получалось: «Кто ты?»

— Твоя мама, сынок, — женщина подошла ко мне вплотную, отчего мне стало противно. От нее веяло могилой.

— «Моя мама Н. Н.»

— Я и есть Н. Н., сына.

— «Но ты ведь умерла в шестьдесят девятом году!»

— Да, меня убила Анилегна.

— «Но я ведь родился в восемьдесят первом!»

— Сына, я заключила с Анилегной контракт. Она не похоронит мое тело в ближайшие 40 дней и сделает мою душу скитающейся. Я стану хранительницей ее стихов, а взамен она разрешит родить мне сына. Ты мой сын, Игорь.

— «А кто та женщина, что меня родила?»

— Она Н. Н.

— «Я уже ничего не понимаю. Она Н. Н., ты Н. Н., это же бред полный!»

— После моей гибели Анилегна переселила меня в тело умершего ребенка и не хоронила его сорок дней. А тело Н. Н., которое раньше было моим, удалось спасти. Девочку выходили врачи и в тысяча девятьсот восемьдесят первом году она родила мне тебя, мой сыночек.

— «А как же газета? В «Трибуне труда» за шестьдесят девятый год написано, что ты умерла».

— Редактор специально это написал, чтобы насладиться видом горя твоей бабушки. И ему это удалось, — улыбнулась женщина в красном.

— «Так значит, та Н. Н. и есть моя настоящая мама? Просто она ничего не знает про твое существование?»

— Нет! — лицо женщины в красном исказила ярость. — Я твоя мать! А она только твоя биологическая мать! Она не пережила даже толики тех страданий, которые переживала за тебя я! Она никто! Только я твоя мама! И она знает про мое существование. Я к ней часто прихожу во снах и напоминаю, что заберу тебя к себе. А она все плакала, дурочка, и от тебя все скрывала, — женщина в красном снова улыбнулась.

— «Куда ты хочешь меня забрать?»

— Сюда, к себе. Анилегна займет твое тело, а душу отдаст мне, и ты станешь скитальцем. Ты ведь хочешь этого, Игорь?

— «Нет, я не хочу этого! Я люблю свою маму, люблю только ее! Я не хочу быть с тобой, не хочу быть скитальцем, не хочу никому отдавать свое тело. И я не хочу, чтобы меня называли Игорем!»

— Дурачок, это не я, а она назвала тебя так. Оберегала тебя от меня, имя от всех твое настоящее скрывала. Эгоистка. Скрывала от меня моего же сына, ха-ха-ха, — женщина в красном платье пронзительно засмеялась.

— «Это вы убили девушку на Замковой горе?»

— Я, и не называй свою мать на «вы».

— «Зачем вы ее убили?»

— Маленький мой, — женщина протянула свою костлявую высохшую руку к моему лицу и провела по щеке, отчего мне стало невыносимо противно, — я ведь жду тебя уже двадцать пять лет, я скучаю по тебе, по своему сынульке. Чем больше у тебя будет проблем в биологической жизни, тем скорее ты попадешь ко мне. Я убивала этих людей только ради тебя.

— «А что будет с той Н. Н., когда я умру?»

— Я не знаю. Мне все равно.

— «Ответь мне честно только на один вопрос, и можешь делать что хочешь».

— Спрашивай, сына.

— «Она жива?»

За моей спиной вдруг вместо стены оказался столб, к которому я был привязан. Женщина в красном подошла ко мне со спины и провела длинным ногтем указательного пальца по моей щеке и шее.

— Любишь эту дуреху. Напрасно. Она просто Н. Н., а я — любящая Н. Н. Я тебя любила, когда она еще с мальчиками даже не целовалась. Я тебя любила, когда она трахалась непонятно с кем, но только не с твоим отцом. Я тебя любила, когда она курила перед твоим рождением. Игорек, она такая же, как все. А я ради тебя душу продала.

— «Она жива?!»

— Да! — женщина в красном платье закричала и ударила меня по лицу.

— Да, ты дышишь, мой мальчик, — надо мной склонилось сияющее лицо Татьяны Александровны Обуховой.

Она несколько раз пошлепала меня по лицу, отчего меня совсем перестало крутить, и я очутился на чем-то твердом. Слева от меня что-то потрескивало, я скосил глаза и увидел парафиновую свечку в полулитровой банке. От ее пламени по стене и потолку бегали бешеные тени.

— Где я? — с гласными в этот раз у меня все получилось нормально.

— В классе, мой мальчик. В школьном классе.

— В твоем последнем классе, — услышал я со стороны голос Алисы.

Она была одета во все белое.

— Какой-то праздник, Аля?

— Все шутишь, мой хороший? — Алиса склонилась прямо надо мной, — Игореша, посмотри на часы, уже одиннадцать. Через час Пасха. Но ты ее не встретишь. Зато ты встретишь что-то, вернее, кого-то поинтереснее. Свою маму. Поверь, для тебя это будет большим сюрпризом.

— Будем начинать? — раздался из угла класса голос Максима Федченко. Обухов уже там, быстрый малый.

— Дима, закрой рот. Не перебивай Анилегну, — Обухова ввязалась в разговор с явным подхалимажем, было видно, что она безумно довольна новым телом ее сынка и теперь отрабатывала перед Анилегной.

— Ты прав, Дима, пора начинать, — Анилегна выпрямилась и направилась к столу, на котором уже было разложено все необходимое для омовения гулу. — Игореша, ты уже знаешь, что тебе надо будет прочесть вслух один стих?

— Меня уже тошнит от поэзии. Ни хуя я читать не буду.

— Ты бы таким смелым был, когда из шкафа в своей общаге удирал и оставил маленькую девочку с нами наедине, щенок трусливый, — Анилегна ответила мне спокойно, без надрыва, и именно ее тон уколол меня больше всего.

— Та толстушка мне никогда не нравилась, — я попытался затянуть разговор, зная, что уже скоро полночь, но меня смущало полнейшее спокойствие Анилегны.

Понятно, что меня будут пытать, чтобы я произнес стихи, угрожать убить, но ведь они должны быть уверены, что я обязательно все сделаю до полуночи.

Анилегна продолжала молча смотреть на меня, что-то оценивая.

— Игорь, у меня, как ты понимаешь, очень мало времени. Буквально, — она посмотрела в сторону (я перехватил ее взгляд и увидел на стене те самые черные часы из моего сна!), — пятьдесят три минуты. Ты прочтешь прямо сейчас стих?

— Кто тебе сказал, что меня зовут Игорь? — ответил я по-еврейски вопросом на вопрос, но мне действительно вдруг стало интересно, откуда они узнали, что меня зовут именно Игорь, а не, скажем, Вася или Петя.

— Понятно, — Анилегна оставила мой вопрос без внимания, — Татьяна Александровна, пригласите вашу подругу.

Обухова вышла в коридор, из которого через несколько секунд послышался скрип. У меня в страшном предчувствии сжалось сердце, и через несколько секунд я увидел свою маму. Обухова ввезла ее привязанной к инвалидной коляске, с заклеенным скотчем ртом. Мама была в каком-то чужом клетчатом халате и чужих же серых тапочках, под глазами у нее были огромные темные синяки, она вообще выглядела очень плохо. Боже, как же над ней издевались! Мне стало очень плохо. Я сразу заплакал, слезы просто полились не переставая, я пытался подняться со стола, но не было сил даже держать долго поднятой голову. Как только мама меня увидела, она тут же истошно замычала и тоже начала плакать. Затем она повернула голову к Анилегне, и в глазах мамы я увидел глубокую мольбу, мне стало ясно, что она готова на любые унижения, истязания и даже смерть, лишь бы эти твари отпустили меня.

Но я ошибся только в одном. Пытать Анилегна собралась не меня, а мою маму. Непонятно откуда в ее руках появилась трехлитровая банка, в которой сидела огромная тощая крыса. Она была очень длинной и постоянно крутилась, безнадежно ища выход. При первом же взгляде на банку я сразу понял, кому предназначалось ее содержимое — больше всего на свете моя мама боялась мышей. А здесь была огромная мерзкая крыса.

— Игорек, я ее не кормила трое суток. Как ты думаешь, эта малышка не побрезгует пятидесятилетним мясом?

Анилегна подошла с банкой к моей маме и приблизила крысу прямо к ее глазам. Мама замычала, а затем потеряла сознание.

— Отпусти маму, и мы договоримся! — у меня началась истерика. — Отпусти ее! И мы договоримся, я обещаю!

Казалось, Анилегна меня не слушала. Она сняла с банки стеклянную крышку и положила на дырку тонкую картонную перегородку, а банку перевернула картоном вниз и водрузила ее на живот моей мамы.

Я закричал.

— Итак, Игорек, давай прочтем стих, и если ты это сделаешь внятно и быстро, я постараюсь успеть засунуть крысу обратно в банку. Чем дольше ты будешь медлить, тем меньше внутренностей будет у твоей мамы. Повторяй за мной: «Сегодня большой упадок…»

Но я совершенно не слушал Анилегну, а завороженно наблюдал за тем, как крыса стремительно прогрызает зубами картонную перегородку, приближаясь к телу моей мамы.

— Игореша, ты не молчи, а читай. Иначе нам не удастся ее спасти.

Анилегна снова повторила первую строчку стиха-оживления. А я уже ничего не видел, мои глаза залились слезами.

Я закричал, бешено, яростно, дико, но меня слышала только Она:

— «Мама!!!! Мама!!! Мама!!! Спаси ее, умоляю тебя!!! Ты, ты моя мама!!! Только ты!!! Но спаси ее сейчас, спаси!!! И я уйду с тобой, уйду к тебе навсегда!!! Спаси ее!!!»

— Игорек, ну нельзя же так. Я думала, ты любишь свою маму, а оказывается, ты любишь только себя. Посмотри, крыса уже прогрызла картон и ест животик твоей мамы. А ведь когда-то в этом животике был ты, — Анилегна склонилась надо мною и, вытерев платком слезы, повернула мою голову к крысе. В банку брызнула кровь, крыса действительно стала грызть живот мамы. — Неужели тебе ее не жалко?

Затем банка разбилась. А крыса почему-то продолжала стоять головой вниз и бешено биться ногами о воздух.

Слезы у меня текли ручьем, и я не сразу увидел, что крысу плотно держала рука в красном рукаве. Раздался писк, и от сжатия внутренности крысы разлетелись во все стороны. Из-за инвалидного кресла показалась женщина в красном платье. У нее на плече лежала чья-то рука, которая медленно стала сползать вниз. Еще через мгновение из-за ее спины показалась Обухова с пустыми кровавыми глазницами. Она прошла на середину класса, опустилась на колени и, упав на пол, забилась в агонии.

— Мама! Мама! — это закричал Обухов.

Подбежав к женщине в красном, он попытался вцепиться в ее горло. Но тут же два костлявых пальца врезались ему в глазницы, проникая в глубь черепа. Обухов через несколько секунд свалился замертво возле своей матери. И только Анилегна никуда не бежала и ничего не предпринимала. Она молча наблюдая за смертью Обуховых.

— Зачем ты пришла? — спросила Анилегна спокойно.

— Мой сын меня позвал.

— Ты его скоро получишь навсегда, как я и обещала. Мне нужно завершить обряд.

— Мама, защити нас от Анилегны, и я уйду вместе с тобой! — я смотрел в черные глазницы умоляющим взглядом.

Но Анилегна не сдавалась, продолжая разговаривать лишь с женщиной в красном платье:

— Ты понимаешь, что если не умрет она, — Анилегна указала рукой на мою маму, — он никогда не будет твоим? Он готов уйти к тебе ради нее, а не ради тебя! Или ты этого не видишь?

Женщина в красном платье молчала. Аргументы Анилегны были убедительней моих истерических воплей.

— Мама! Эта женщина убила тебя в шестьдесят девятом и использует тебя все это время. Теперь она хочет использовать меня, мое тело, чтобы продолжать жить за счет нас. Мы столько с тобой страданий перенесли из-за нее. Давай ей отомстим и будем вместе!

— Да он же врет, милая, он же врет! — у Анилегны начинала сдавать выдержка, до двадцать третьего апреля оставалось меньше двадцати минут, а обряд даже не начался. — Как же он уйдет к тебе, если он жив? Ведь если убьешь его ты, он не сможет стать скитальцем, я, только я смогу тебе вернуть его! Дай мне совершить обряд, и наш договор будет выполнен!

— Мама, я клянусь ее жизнью, — я пальцем указал на Н. Н., которая стала приходить в себя, — в полночь я покончу с собой, и мы будем вместе!

— Он врет! Он врет! — Анилегна стала кричать. — Не мешай мне! А ты читай стих, дрянной мальчишка! «Сегодня большой упадок…» Ну, повторяй: «Сегодня большой упадок…»

— Пошла на хуй… — я повернулся к женщине в красном, — Мама, я клянусь, я обещаю тебе. Через пятнадцать минут мы будем вместе.

Черные глазницы уставились в мои глаза:

— Я верю тебе.

— Да надо просто убить эту суку, и все будет по-другому!

Анилегна схватила кусок стекла и кинулась к моей матери, которая уже полностью очнулась и с ужасом наблюдала за происходящей сценой. Перед самым горлом Н. Н. женщина в красном платье успела перехватить руку Анилегны и, выхватив стекло, отшвырнула его вместе с Анилегной к стене.

— У тебя есть еще несколько минут жизни. Проведи их наедине с собой.

— У нас договор! — Анилегна стала кричать. — Ты хранительница моих стихов!

— Через десять минут договор завершится.

— Зачем ты это делаешь?! Ведь каждая из нас получит свое! — Анилегну охватило отчаяние.

— Я люблю своего сына.

И вдруг Анилегна умолкла. Было уже слишком поздно. Убеждать, проводить обряд, было уже поздно жить. Я сразу увидел, как состарилось тело двадцатилетней девушки. Она сразу вся потухла. Наступал конец Анилегны, конец гулу.

Она направилась к выходу и уже в дверях обратилась ко мне:

— Лесков, мне было интересно с тобой эти две недели. Жаль, что мы с тобой не трахнулись тогда у меня на квартире. И жаль, что я не увижу, как ты обманешь эту слепую суку и не покончишь с собой, — с этими словами Анилегна скрылась за дверью.

В классе наступила тишина.

— Игорь, — женщина в красном платье подошла ко мне. — ты помнишь, что ты пообещал. И я тебе поверила. Я ждала тебя слишком долго, чтобы теперь отпустить. Я не могу тебя убить, иначе ты не будешь рядом со мной. Ты должен это сделать сам. Если же ты меня обманул, я убью ее, — она указала рукой на Н. Н. — Ты должен понять, что такое страдание по любимому человеку.

— Я только попрощаюсь с мамой, — я специально сказал «мама», а не «с ней», чтобы сделать больно безглазой. — Выйди, пожалуйста, в коридор.

— Три минуты, — и она оставила нас наедине.

Только теперь я с трудом встал со своего стола и подошел к креслу мамы. Рана на ее животе оказалась несерьезной, да она сейчас и не беспокоилась о ней. Мама плакала и мычала, я развязал ей одну руку и обхватил своими ладонями.

— Мама, мамулечка моя, — я тоже стал плакать, — я ненавижу мир, в котором нет тебя. Я знаю, что своей смертью я убью тебя, но я трус, потому не смогу поменяться с тобой местами. У меня к тебе есть одна просьба. Заведи себе щеночка немецкой овчарки, он будет есть так же много, как и я, и будет постоянно думать о тебе, так же, как я, и вечерами в темных парках будет тебя оберегать, как я. А по ночам я буду к нему приходить во сне, и он будет мне рассказывать, как он тебя любит. Хорошо? Знай, все, что я делал в этой жизни, это все только ради тебя. Я тебя люблю больше жизни!

Я не стал обнимать маму, не стал даже целовать. Мне невыносимых усилий стоило убрать руки от ее руки, и если бы я к ней сейчас прильнул, то не смог бы уже тогда уйти. А мама уже успокоилась. Она перестала плакать и отрешенно смотрела куда-то вдаль. Казалось, она меня больше не слышала. Я поднялся с колен и как можно быстрее вышел в коридор.

Здесь уже стояла женщина в красном платье. Она ничего не сказала, лишь кивнула, чтобы я последовал за ней. Мы прошли коридор, поднялись на чердачную лестницу и вышли на крышу школы. В чистом небе светили миллиарды звезд. Мы подошли к краю крыши и вместе стали на карниз. Снизу раздались детские голоса, они радостно смеялись.

— Здесь ведь только два этажа, — я повернулся к монстру.

— Внизу металлические штыри, — женщина в красном улыбнулась мне в ответ.

Вдали раздался звон колоколов. Наступило 23 апреля, наступила Пасха.

ЭПИЛОГ

Поезд медленно подъезжал к Киевскому вокзалу огромного мегаполиса М. Когда он остановился, из пятого вагона, опережая бабушек с бездонными капроновыми сумками, выскочил молодой человек в белой водолазке, синих потертых джинсах и с кожаным портфелем наперевес. На перроне его уже ждали двое: высокий лысый мужчина лет тридцати и его более старший коллега в очках и с тростью, весьма смахивающий на кота Базилио.

— С-с п-приездом! — лысый, заика от рождения, поприветствовал молодого человека. — К-как Ук-краина?

— Как всегда, — молодой человек улыбнулся. — В жопе.

— Ну это понятно, — в разговор вступил Базилио, — а что журналистское расследование?

— Тут все сложнее, — троица медленно следовала по перрону к метро, хромота Базилио не позволяла идти быстрее. — Лескова последний раз видели ровно год назад в окрестностях Г. При этом в его облаве участвовали более трехсот человек, включая армейские части. Как ему удалось скрыться, до сих пор не понятно. Он буквально исчез на глазах у десятков людей. Последний, кто с ним разговаривал, некто Сергей Хилько, местный безработный из села рядом с Г. Лесков отобрал у него мотороллер. Я разговаривал с этим Хилько — полный идиот, полгода прошло, а он все ноет о своем мотороллере. Но примечательно следующее. Этому Хилько снились какие-то странные сны. Два месяца назад Хилько повесился в собственном доме.

Возникла пауза.

— А к-какие им-менно сны он в-видел? — Лысому стало явно интересно.

— Я толком не понял, этот Хилько ведь нормально ничего объяснить не умел. Снились ему дети, две девочки и два мальчика. Они ему читали во сне стихи и ездили на его мотороллере.

— Как четверо детей могут ездить на мотороллере? — Базилио даже перестал хромать.

— Ну это же во сне. Но самое главное во всей этой истории — стихи.

— С-стихи?

— Именно, стихи. Какие-то совершенно идиотские по содержанию стихи были найдены на квартире у матери Лескова в Г. и такие же странные стихи обнаружены у ее школьной подруги Обуховой в Василькове. В них речь идет о каких-то гулу.

— У в-вас есть копии эт-тих стихов?

— Почему копии? — Молодой человек весело подмигнул. — Украинская милиция — самая некоррумпированная милиция в мире. Оригинал с квартиры Лескова, — и парень с гордостью достал из портфеля аккуратно заложенный в прозрачный файл листок в клеточку.

Вся троица нагнулась над листком, на котором каллиграфическим почерком были выведены странные строки:

Четыре маленьких ребенка,

По два чудесных лепестка.

В этот момент на весь перрон раздался женский вой:

— Доченька! Где моя доченька?! Лена! Леночка!

Троица оторвалась от чтения и уставилась туда же, куда и все находившиеся на перроне. Женщина безутешно кричала, и было понятно, что случилось что-то непоправимо страшное.

— Ид-демте, д-дочитаем в редакции, — и троица смущенно проследовала мимо собирающейся вокруг кричащей женщины толпы.

Если бы кто-то из них оглянулся, то заметил бы, что за ними все это время наблюдала весьма странная особа — женщина лет тридцати пяти в черных очках и ярко-красном летнем платье, чудовищно диссонирующим с началом апреля. Дождавшись, когда трое окончательно скрылись в подземном переходе, женщина в красном платье подошла к ближайшему столбу и что-то на него наклеила, а затем быстрым шагом направилась к подземному переходу. Проходя мимо кричащей женщины, она немного замедлила шаг и чуть повернула голову к толпе. В это время из-под поезда один из милиционеров доставал неподвижное тельце окровавленного ребенка. Обезумевшую мать с трудом сдерживали трое взрослых мужчин. Женщина в красном чуть заметно улыбнулась и скрылась в подземном переходе.

Через час на перроне все стало как обычно. «Скорая» увезла мать трагически погибшего ребенка, служба уборки вокзала замыла все следы происшествия, толпа прохожих давно рассосалась, и каждый уже забыл о случившемся. Приезжали и уезжали поезда, мимо сновали сотни людей…

— Мама, мама, смотри! Здесь стихотворение! Смотри, стихотворение! — симпатичный малыш лет семи тянул маму за руку к столбу, на котором висел клетчатый листок с красиво выведенными строками стихотворения.

- Игорь, пойдем, — мама потянула малыша к переходу, но мальчик упирался.

- Мама, ну давай прочитаем, ну пожалуйста!

- Не выдумывай, мы опаздываем.

- Ну мамулечка, ну по-жа-луй-ста!

- О боже, даю тебе тридцать секунд.

И они подошли к столбу.

Четыре маленьких ребенка,

По два чудесных лепестка.

На ситец все ложится четко,

Кругом тоска и поезда.

Одна малышка оступилась.

Из любопытства трех мужчин

В больнице двойня не родилась.

И мальчик с мамой очень мил.

Игорь Лесев родился в 1980 году в Гайсине Винницкой области в семье военного. В возрасте пяти лет переехал с родителями в военный гарнизон Хабаровского края, где и прожил счастливые восемь лет. Затем вернулся на Украину, окончил школу и философский факультет Киевского университета им. Тараса Шевченко. После окончания университета работал помощником народного депутата Украины, пиарщиком в «Блоке Литвина». В настоящее время референт ректора одного из киевских вузов. Увлечения — литература, кино, коллекционирование географических карт. «23» — дебютный роман.

Коммуникационное агентство book space

Книжный клуб 36,6

Афиша

Livejournal. Читайте блог романа http://v-leskov.livejournal.com

ISBN 978-5-91103-025-4

9 785911 030254

Content

Лесев Игорь Николаевич 23

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

ЭПИЛОГ