Карин Монк

Чужая вина

Женевьеве с любовью

Глава 1

Инверэри, Шотландия

Зима 1861 года

Он с трудом приоткрыл глаза — все тело ныло, а голова была будто охвачена пламенем.

— Добрый вечер, ваша милость. — Тяжелые кандалы зловеще звякнули в грязных руках тюремщика. — Как поживаете?

Хейдон промолчал, настороженно глядя на него. Тюремщик вдруг расхохотался, обнажив редкие гнилые зубы.

— Сегодня мы тише воды ниже травы, верно? — Он пнул сапогом тарелку с остывшей овсяной кашей, стоящую возле деревянной койки Хейдона. — Что это? Ужин пришелся не по вкусу, милорд?

— Пускай парень съест. — Хейдон кивнул в сторону тощего мальчишки, съежившегося на холодном полу.

Тот даже не шевельнулся — лежал, свернувшись калачиком и обхватив руками колени в тщетной попытке согреться.

— Что скажешь, Джек? — осведомился тюремщик, обернувшись к нему. — Хочешь набить брюхо ужином его милости?

Паренек поднял голову — его серые глаза враждебно блеснули. Левую щеку пересекал тонкий белый шрам.

— Нет.

Надзиратель снова засмеялся. Тюремный рацион был, конечно, отвратителен, но при этом крайне скуден. Щенок наверняка не прочь пожрать, но гонору-то, гонору!

— Стойкий парень, а? Ни от кого ничего не принимаешь — кроме того, что сам ловко крадешь у честных людей. У тебя это в крови, как блуд был в крови у твоей мамаши.

Худое тело паренька напряглось. Хейдон заметил, как его руки крепче обхватили колени, словно он старался сдержать гнев.

— В том-то и беда с таким шлюхиным отродьем, — продолжал тюремщик. — Вы рождаетесь с дурной кровью и умираете такими же, а в промежутке коптите небо и портите всем жизнь. — Он угрожающе звякнул кандалами перед самым лицом Джека. — Но сегодня порченой крови у тебя станет поменьше, ублюдок, я уж постараюсь.

В глазах Джека мелькнул страх.

Хейдон приподнялся на локте. Сразу нахлынула волна боли, голова закружилась. Две недели назад его жестоко избили, сломав несколько ребер. Вдобавок его трясла лихорадка. Жар почти полностью истощил его силы. Но мальчишку было жаль. Что там несет этот смердящий кусок мяса? Какая еще порченая кровь?

— О чем это ты? — спросил Хейдон, с трудом сев на койке.

И тюремщик с удовольствием объяснил:

— Наш юный Джек приговорен к тридцати шести ударам плетью. — При виде бледности, внезапно покрывшей давно немытое лицо мальчишки, тюремщик расплылся в ухмылке. — Думаешь, я забыл об этом, приятель? — Он плюнул на пол. — Шерифу не нравится, когда подонки вроде тебя тянут все, что плохо лежит. Он считает, что небольшая порка и несколько лет в исправительной школе в Глазго излечат тебя от дурных привычек. Но мы-то знаем, что это не так, верно, Джек? — Надзиратель ухватил паренька за волосы и поднял с пола. — Мы знаем, что горбатого исправит могила. Там ты вскоре и окажешься: либо свои отправят, либо палач вздернет тебя за убийство, как вздернет завтра его милость. — Он оттолкнул Джека к стене. — Хотя моя плеть и превратит твою голую задницу в кровавое месиво, это вряд ли вернет тебя на путь истинный, зато доставит мне удовольствие.

Парня внезапно охватил бешеный гнев. С проворством и силой, которых Хейдон никак не ожидал от полуголодного мальчишки, Джек двинул своего мучителя костлявым кулаком прямо в брюхо. Тюремщик охнул. Прежде чем он успел опомниться, Джек ударил его в челюсть с такой силой, что гнилые зубы громко хрустнули.

— Я убью тебя, грязный маленький крысенок! — взревел надзиратель. Отшвырнув кандалы, он размахнулся, но Джек успел пригнуться, избежав удара.

Обезумевший от злобы тюремщик, неуклюже размахивая кулачищами, бросился на мальчишку, как разъяренный бык, и отшвырнул его к стене. Джек ударился головой о камень и медленно сполз на пол.

— Я отучу тебя поднимать руку на старших! — орал надзиратель.

Внезапно сильные руки схватили его за плечи и отбросили назад. Тюремщик налетел на койку, рухнувшую под его изрядным весом. Выбравшись из груды обломков, он с удивлением и яростью уставился на Хейдона.

— Только тронь мальчика еще раз, — негромко предупредил Хейдон, — и я тебя прикончу.

Он старался не дышать глубоко, надеясь, что резкая боль в боку утихнет. Стоять было тяжело. Голова по-прежнему кружилась, к горлу подступала тошнота. Хейдон понимал, что ему конец, если противник заметит его слабость.

Тюремщик колебался. Хейдон выглядел весьма внушительно и к тому же был осужден за убийство. Стоит ли кидаться очертя голову?

Лицо Хейдона блестело от пота.

Надзиратель ухмыльнулся. Он медленно поднялся.

— Неважно себя чувствуете, а, милорд?

— Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы проломить тебе череп, — отозвался Хейдон.

— Да ну? — На лице тюремщика отразилось сомнение. — Что-то не верится.

С этими словами он схватил тяжелую деревянную планку от сломанной койки и изо всех сил ударил ею Хейдона в бок.

Удар, сокрушительный для любого, не говоря уже о человеке со сломанными ребрами. Хейдон упал на колени. Боль была мучительной. Прежде чем он успел защититься, тюремщик нанес ему новый удар доской по спине и в ярости стал пинать лежащего на полу Хейдона ногами.

— Перестаньте! — закричал Джек. — Вы убьете его! Он подбежал к надзирателю сзади и замолотил его кулаками, нанося удары куда попало. Тюремщик попытался оттолкнуть от себя Джека. Это удалось ему без труда.

— Заодно я прикончу и тебя, сукин сын! — Схватив паренька за горло, он стал душить его.

— Уберите от него руки! — послышался возмущенный женский голос. — Немедленно!

Испуганный тюремщик ослабил хватку.

— Господи, Симс! — воскликнул начальник тюрьмы. — Что здесь происходит?

Хейдон с трудом приподнял голову. Начальник тюрьмы Томпсон был маленьким кругленьким человечком, компенсировавшим недостаток волос на голове жесткой седеющей бородой, которую он аккуратно подстригал в форме лопаты. Одет он был с головы до ног в черное, что казалось Хейдону вполне подходящим для человека, вынужденного проводить большую часть времени в тюремных стенах. В каком-то смысле Томпсон был так же приговорен своей профессией, как и те бедняги, кого он держал в заключении.

— Эти двое пытались убить меня! — завопил тюремщик.

— В ваших правилах, господин Томпсон, позволять избивать детей? Это у вас здесь обычное дело?

Лицо женщины в сером, стоящей рядом с Томпсоном, скрывал капор, а стройную фигуру — складки темной накидки. Тем не менее в ней ощущались уверенность и достоинство. Ее едва сдерживаемый праведный гнев словно наполнял собой тесную камеру.

— Конечно нет, мисс Макфейл, — заверил ее Томпсон, нервно потирая вспотевшие ладони. — Со всеми нашими заключенными обращаются достойно и справедливо, если только, — добавил он, бросив взгляд на Хейдона, — они не представляют собой угрозы для окружающих. Вы должны понять, что в подобной ситуации мистер Симс был обязан применить силу.

— Они пытались убить меня! — настаивал тюремщик, изо всех сил стараясь выглядеть едва избежавшим смерти. — Набросились на меня, как пара диких зверей, — хорошо, если я не сломал себе руку. — Он потер локоть, очевидно, надеясь вызвать к себе сочувствие.

— А почему они так поступили? — холодно осведомилась женщина.

Надзиратель пожал плечами.

— Я просто собирался отстегать плетью этого парня, а он внезапно пришел в ярость и…

— Отстегать этого мальчика?

Невозможно было понять, что сильнее звучало в ее голосе — ужас или гнев.

— Шериф приговорил его к тридцати шести ударам плетью, — объяснил Томпсон, словно это снимало с него и тюремщика всякую ответственность, — и к сорока дням заключения. Потом его отправят на два года в исправительную школу.

— За какое преступление?

— Он вор.

— В самом деле? — в голосе женщины звучали язвительные нотки.

Она развязала и откинула капор. Незнакомка оказалась куда моложе и красивее, чем думал Хейдон. Молочно-белое лицо с точеными чертами и большими темными глазами обрамляла пышная грива золотистых волос, которым были нипочем никакие булавки. Ее ослепительная красота выглядела в темной камере столь же неуместной, как яркий цветок, внезапно выросший в щели грязного пола. Не боясь испачкаться, она опустилась на колени рядом с Хейдоном и с беспокойством посмотрела ему в лицо, искаженное гримасой боли.

— Вы серьезно ранены, сэр?

Хейдон разглядывал ее в безмолвном восхищении. Девушку нельзя было назвать юной — судя по паутинке морщин вокруг глаз и на лбу, ей не меньше двадцати пяти, а может быть, и больше. И жизнь ее была нелегка.

Легкие тени под глазами и складка между бровями служили тому свидетельством — но чувствовалось, что тяжелые времена не убили в ней бодрости и жизнерадостности. В тот момент Хейдон больше всего на свете жаждал увидеть улыбку на ее прелестном лице и искорки веселья в блестящих глазах.

— Нет, — пробормотал Хейдон.

Он знал, что внутри истекает кровью, но это не имело значения. Умереть у ног очаровательного создания, взирающего на него с нежной заботой, было куда предпочтительнее, чем окончить жизнь на виселице под улюлюканье толпы.

Девушка положила руку на горячий лоб Хейдона. Мягкое прикосновение прохладной ладони наполнило его смутной надеждой. «Должно быть, это от жара», — подумал он. Никакой надежды для него не оставалось.

— Этот человек серьезно болен, — заявила девушка, не сводя глаз с Хейдона. — У него сильный жар, и его жестоко избили. Вы должны немедленно послать за врачом.

Тюремщик громко фыркнул, но Томпсон стал еще более учтивым, словно объясняя ее слова полным непониманием дел, которыми лучше заниматься мужчинам.

— К сожалению, мисс Макфейл, этого человека признали виновным в убийстве. Завтра его повесят. Он совершил тяжкое преступление, и до казни остается всего несколько часов. Согласитесь, я не могу требовать от тюремного хирурга осматривать его — тем более что он все равно не успеет воспользоваться благами предписанного ему лечения.

Хотя выражение лица девушки не изменилось, рука ее, лежавшая на лбу Хейдона, вздрогнула. Сообщение Томпсона произвело на нее впечатление. Она убрала руку, и Хейдон сразу же ощутил одиночество, как будто тонкая нить сострадания, связывающая его с ней, внезапно оборвалась.

— Нет! — в отчаянии воскликнул он, схватив ее за руку.

В глазах девушки мелькнула тревога. И немудрено. Что можно подумать, когда грязный, избитый заключенный, распростертый на полу промозглой камеры, по всей вероятности, больной и чуть ли не обезумевший, пытается силой кого-нибудь удержать? А если он пытается удержать женщину? Он закрыл глаза, все еще не отпуская хрупкого запястья девушки, но ей ничего не стоило освободиться.

Тем не менее девушка не двинулась с места, и Хейдон по-прежнему ощущал нежную и прохладную кожу ее руки.

— Я не убийца, — пробормотал он, сам не понимая, почему ему так важно убедить ее в этом.

Девушка пристально смотрела на него.

— Мне очень жаль, сэр, — тихо сказала она наконец, — но теперь это дело разберется между вами и богом. — Она осторожно высвободила руку. — Джек, ты не поможешь мне уложить этого человека на койку?

— Я отнесу его, — буркнул тюремщик.

— Благодарю вас, но думаю, будет лучше, если это сделаем мы с Джеком, — твердо произнесла девушка.

Джек послушно подошел к Хейдону. Вдвоем они подняли его и уложили на матрас, оставшийся от разломанной койки.

— Если вы не хотите звать врача, то позвольте мне прислать мою горничную позаботиться об этом человеке, — сказала девушка, расправляя складки грубого одеяла. — Неужели нельзя предоставить ему хоть какие-то удобства в его последний вечер.

Томпсон неуверенно потеребил свою жесткую седую бороду.

— Право, в этом нет необходимости…

— Если он не сможет стоять на ногах во время завтрашней казни, вы наверняка будете иметь неприятности, — заметила мисс Макфейл. — Пойдут разговоры о жестоком обращении с заключенным. — Она устремила осуждающий взгляд на тюремщика.

— Впрочем, я не вижу вреда в том, что ваша горничная нанесет ему визит, — смягчился Томпсон.

— Вот и отлично. — Сочтя, что сделала все возможное, чтобы облегчить участь Хейдона, она обратилась к пареньку: — Меня зовут Женевьева Макфейл, Джек, и я бы хотела поговорить с тобой…

— Я ничего не крал! — выпалил он.

— Меня не интересует, крал ты или нет.

В глазах Джека мелькнуло удивление, тотчас же сменившееся угрюмым равнодушием.

— Тогда что вам нужно?

— Я живу в Инверэри в одном доме с другими детьми, у которых, как и у тебя, бывали трудные времена…

— Я не ребенок, — грубо прервал он.

— Прошу прощения. Конечно, ты не ребенок. Тебе должно быть… сколько лет? Пятнадцать?

Джек выпрямился, довольный, что она преувеличила его возраст.

— Около того.

Женевьева кивнула, словно вполне удовлетворенная ответом.

— Меня интересует, Джек, не хотел бы ты, вместо того чтобы сидеть в тюрьме, а потом отравиться в исправительную школу, жить у меня дома, пока не истечет срок твоего приговора.

Джек прищурился.

— Вы имеете в виду как слуга? — в его голосе звучало презрение.

— Нет, — ответила она, нисколько не обескураженная явной враждебностью. — Но у тебя будут определенные обязанности, как и у всех остальных, кто там живет.

Он с недоверием посмотрел на нее.

— Какие обязанности?

— Тебе придется помогать готовить, стирать, убирать, ну и мало ли что там будет нужно по хозяйству. А еще ты будешь учиться читать, писать и считать. Ты ведь не умеешь читать, верно?

— Справляюсь, — кратко заверил он ее.

— Несомненно. Но я надеюсь, Джек, что после пребывания у меня ты сможешь «справляться» куда лучше.

Джек задумался.

— А я смогу уходить и приходить, когда захочу?

— К сожалению, нет. Если ты решишь остаться со мной, то я буду нести за тебя ответственность. Это означает, что я все время должна буду знать, где ты. Боюсь, тебе придется с этим согласиться, — добавила она, видя, как он нахмурился. — Кроме того, ты будешь все время занят, так что ты все равно не сможешь шататься без дела. Но уверяю тебя, это будет гораздо лучше, чем то, что ожидает тебя в исправительной школе. Ты будешь сыт и ухожен. У меня многие живут, и им это очень нравится.

— Ладно.

Ответ чересчур быстрый, чтобы быть искренним, подумал Хейдон. Конечно, мальчишка решил, что пойти с мисс Женевьевой Макфейл куда лучше, чем вынести порку и просидеть еще несколько дней в камере. Но, получив теплую одежду и сытно пообедав, он украдет все что можно и сбежит самое позднее завтра. Хейдону хотелось поговорить с ним наедине и заставить его понять, какой великолепный шанс ему представился.

— А его вы можете взять с собой? — Джек кивнул в сторону Хейдона, который удивленно на него посмотрел.

— Я… Боюсь, что нет, — запинаясь, отозвалась Женевьева, ошарашенная неожиданным вопросом.

В ее темных глазах мелькнуло сожаление. Удивительно — ведь она знает, что он убийца, приговоренный к смерти. Едва ли это достойная рекомендация в глазах такой благовоспитанной девушки, как мисс Макфейл.

— Отлично, — заговорил Томпсон, довольный, что Женевьева и Джек пришли к согласию. — Давайте пройдем в мой кабинет и обсудим подробности этого договора. — И он снова пригладил бороду.

Хейдон догадался, что мисс Макфейл добилась освобождения Джека в обмен на определенную мзду начальнику тюрьмы. На ней не было никаких драгоценностей, а ее накидка из дешевой ткани была довольно поношенной. Сколько бы она ни собиралась заплатить за сомнительную привилегию взять под свою ответственность полуголодного, лживого и вороватого подростка, было ясно, что лишних денег у нее нет. Мысль о том, что Джек просто воспользуется ее добрыми намерениями и сбежит, вызывала в нем жалость к ним обоим.

Томпсон уже направился к двери, явно стремясь поскорее завершить сделку.

Но мисс Макфейл колебалась.

— Я пришлю горничную, как только смогу, — сказала она Хейдону. — Вы бы хотели чего-то особенного?

— Не спускайте глаз с этого паренька, пока твердо не убедитесь, что он останется у вас, иначе он сбежит еще до утра.

Ее темные глаза удивленно расширились. Очевидно, она ожидала, что Хейдон попросит что-нибудь вроде виски или какое-нибудь блюдо.

— И еще…

Женевьева терпеливо ожидала продолжения.

— Я бы хотел, чтобы вы верили в мою невиновность. Тюремщик с презрением фыркнул.

— Все убийцы хотят, чтобы их считали невинными младенцами — особенно когда им собираются накинуть петлю на шею.

— Какая вам разница, что я думаю? — спросила Женевьева, не обращая внимания на ухмылку тюремщика.

Хейдон не сводил с нее глаз.

— Не знаю, но это для меня важно. Девушка задумалась.

— К сожалению, мне ничего не известно о вашем деле, сэр. Как я могу судить? — В ее голосе слышались нотки сожаления, словно ей хотелось ответить, что она ему верит.

Хейдон кивнул, внезапно ощутив смертельную усталость.

— Конечно. — Он закрыл глаза.

— Пойдемте, мисс Макфейл, — поторопил Томпсон, с нетерпением ожидавший у двери. — Давайте покончим с делом этого парня.

— Я попрошу горничную приготовить для вас что-нибудь повкуснее, — сказала Женевьева Хейдону, надеясь, что это его утешит.

— Я не голоден.

— Тогда она хотя бы устроит вас поудобнее.

— Отлично. Благодарю вас.

Хейдон чувствовал ее неуверенность, казалось, она хотела сказать ему что-то еще.

Помедлив секунду, Женевьева все-таки вышла из камеры, оставив его проводить последние часы в холодном сумраке.

— Условия соглашения те же самые, я только включил некоторые подробности приговора, — сказал Томпсон, кладя на стол перед Женевьевой лист бумаги. — Уверен, что у вас не возникнет возражений.

Было очевидно, что ему не терпится покончить с формальностями и получить деньги.

— Я в этом не сомневаюсь, — отозвалась Женевьева. — Но я бы подала плохой пример, подписав договор не читая. Прежде чем поставить подпись под документом, всегда следует внимательно прочитать его, — сказала она Джеку и углубилась в чтение.

— Ну, парень, похоже, у тебя сегодня удачный день? — осведомился Томпсон, пытаясь заполнить возникшую паузу.

Джек промолчал.

Женевьева посмотрела на него. Джек не сводил глаз с открытой двери в коридор, где тюремщик Симс ставил грязные миски из-под овсянки на тяжелый деревянный поднос. «Должно быть, строит планы мести, — подумала она. — Ведь этот ужасный человек избил его до полусмерти».

— Когда тебе задают вопрос, нужно отвечать, — мягко упрекнула она мальчишку.

Джек недоуменно заморгал. — Что?

— Вежливые люди говорят не «что», а «прошу прощения», — поправила Женевьева, решив, что к процессу улучшения манер паренька лучше приступить немедленно.

Он посмотрел на нее как на безумную.

— О чем это вы?

— Мистер Томпсон обратился к тебе, — объяснила девушка, решив пока отложить в сторону выяснение разницы между «что» и «прошу прощения».

— Ну и что он сказал? — осведомился Джек, не удостоив взглядом начальника тюрьмы.

«Позже надо будет объяснить ему, что нельзя говорить о присутствующем так, словно его здесь нет», — подумала Женевьева.

— Мистер Томпсон спросил, считаешь ли ты удачей то, что покидаешь это место со мной, — повторила она вопрос начальника тюрьмы.

Джек пожал плечами.

— Все лучше, чем эта куча дерьма.

Седые брови Томпсона взметнулись кверху, а лицо побагровело от возмущения.

— Ах ты, неблагодарный маленький…

— Ты абсолютно прав, Джек, — прервала гневную тираду Женевьева. Ей понравилась откровенность паренька, и она оставила без внимания чересчур колоритный эпитет. — Действительно, всюду лучше, чем здесь. — Улыбнувшись, она продолжила изучение договора.

Джек со скучающим видом развалился на стуле и стал стучать каблуками грязных стоптанных башмаков по изящным резным ножкам.

— Эй, перестань, ты поцарапаешь дерево! — крикнул Томпсон.

— Подумаешь. — Мальчишка снова пожал плечами. — Это всего лишь стул.

— Для тебя это, возможно, всего лишь стул, но он из красного дерева и, да будет тебе известно, стоит больше, чем такой паршивый хулиган, как ты, в состоянии заработать честным трудом за всю жизнь! — фыркнул Томпсон.

Джек демонстративно пнул стул снова.

— Почему бы тебе не подождать в коридоре, Джек? — предложила Женевьева, пытаясь избежать конфликта. — Мы скоро закончим.

Не нуждаясь в дальнейших поощрениях, Джек вышел в коридор и стал беспокойно расхаживать взад-вперед.

— Вы с ним намучаетесь, помяните мое слово, — проворчал Томпсон. — Бьюсь об заклад, он снова начнет воровать и вернется сюда меньше чем через месяц. Советую вам, мисс Макфейл, быть с ним потверже — регулярная порка научит его уму-разуму.

— В мои привычки не входит бить детей, — холодно отозвалась Женевьева.

— Господь учит нас, что детей следует бить, — возразил начальник тюрьмы. — «Кто жалеет розги, ненавидит сына своего, но тот, кто любит сына, усердно его наказывает». Сразу же дайте парню понять, что вы его хозяйка, а если он примется за старое, отошлите его назад ко мне.

— Что он украл?

— Прошу прощения?

— В вашем письме вы упомянули, что мальчик признан виновным в воровстве. Что именно он украл?

Вынув из кармана очки, Томпсон водрузил их на переносицу и открыл лежащую на столе папку.

— Он проник в дом и украл пару ботинок, одеяло, кусок сыра и бутылку виски, — торжественно возвестил он. — Потом его нашли спящим под этим самым одеялом в каретном сарае по соседству. Виски и сыр исчезли, украденные башмаки были у него на ногах, и парень был вдрызг пьян. Не может быть никаких сомнений в его виновности.

— Выходит, за то, что мальчик страдал от голода и холода и не имел приличной обуви, его следует отстегать плетью, заключить в тюрьму и после всего этого отправить в исправительную школу? — в голосе Женевьевы слышалась горечь.

— Мы живем в законопослушном обществе, мисс Макфейл. Где бы мы оказались, если бы каждый, кто голоден и замерз, считал себя вправе заходить в чужой дом или лавку и брать все, что ему нужно?

— Детей нельзя доводить до такого отчаянного состояния, — возразила девушка. — Нам нужны законы, защищающие их от голода, и тогда им не придется красть еду и одежду, чтобы выжить.

— Он не голодал здесь и не умер бы с голоду в исправительной школе, — заметил Томпсон. — Независимо от того, решили бы вы его забрать или нет, арест для него лучший выход. Парень утверждает, что его родители умерли и что у него нет ни дома, ни родственников, которые могли бы его приютить. В исправительной школе у него по крайней мере были бы крыша над головой, одеяло по ночам и еда три раза в день.

— Мальчик не может жить на хлебе и воде. Ну украл он кусок сыра и пару башмаков. Разве это такое уж тяжкое преступление? А мальчика посадили в одну камеру с убийцей. Что касается наших хваленых исправительных школ, — добавила Женевьева, — то детей там всячески оскорбляют и принуждают к рабскому труду. А потом, если им хватает сил это выдержать, их выбрасывают на улицу без всяких средств к существованию и велят отправляться на все четыре стороны. Разумеется, это прямая дорога назад к воровству и проституции.

— К сожалению, мы больше ничего не можем сделать для них, мисс Макфейл, — отозвался начальник тюрьмы. — Надеюсь, рассказав вам о судьбе этого паренька, я сыграл какую-то роль в его спасении. Другие дети, которых я вверил вашему попечению, поживают неплохо, верно?

— Весьма неплохо, — заверила его Женевьева. — Куда лучше, чем в исправительном заведении.

— Не сомневаюсь, вы сделаете все возможное, дабы помочь Джеку вести честную и полезную жизнь. Будем на это надеяться. — Он закрыл папку. — Еще одно нарушение закона, и боюсь, что никто из нас не сможет избавить его от наказания. — Томпсон поднялся из-за стола и выжидающе посмотрел на нее, давая понять, что осталось только завершить сделку.

Убедившись, что в документе все в порядке, Женевьева подписала его, достала из внутреннего кармана накидки деньги и вручила их начальнику тюрьмы.

— Благодарю вас, мисс Макфейл, — улыбнулся Томпсон, быстро пересчитав деньги. — Надеюсь, вы будете довольны нашим договором.

— Несомненно. — Женевьева встала и направилась к двери, собираясь сообщить Джеку, что они уходят.

И застыла как вкопанная.

Собрав грязную посуду в камерах, тюремщик Симс пытался водрузить на плечо тяжелый поднос. Он стоял спиной к Джеку и не видел, как мальчишка тихонько подобрался к нему и снял с пояса кольцо с ключами.

— Что ты, черт побери, делаешь? — заворчал тюремщик, внезапно повернувшись.

— Ничего, — ответил Джек, предусмотрительно шагнув в сторону.

— Расстегни куртку и покажи, что у тебя там, — скомандовал Симс, — пока я не спустил с тебя шкуру.

Женевьеву охватила паника. Если Джек снова попадется на краже, у Томпсона не останется иного выбора, как только отменить их договор. Джека высекут и бросят голодать в камеру, а потом отправят на несколько лет терпеть издевательства в исправительной школе.

— Осторожно, мистер Симс! — громко завизжала Женевьева, и ее крик отозвался эхом в холодных каменных стенах. — Крыса, огромная крыса! Лицо тюремщика побелело от страха.

— Где? — завопил он, неловко переминаясь с ноги на ногу, чтобы не уронить поднос.

— Вот она! — Женевьева ткнула пальцем куда-то в пол у его ног.

Тюремщик с криком подпрыгнул, приземлившись среди грязных мисок.

— Уберите ее от меня! — С трудом поднявшись, тюремщик побежал к Женевьеве, как будто ожидал от нее спасения, но поскользнулся на расплескавшейся каше и влетел прямиком в кабинет Томпсона. Драгоценный стул красного дерева, к счастью, удержал его от падения. Стул, однако, не отделался так дешево.

— Ради бога, Симс, что с вами? — свирепо рявкнул начальник тюрьмы. — Посмотрите, что вы сделали с моим стулом!

— Где она? — спросил тюремщик, озираясь.

— Не знаю, — отозвалась Женевьева, ища внезапно исчезнувшего Джека.

— Не вижу никакой крысы, — спокойно заявил мальчишка, появляясь из тени в углу. — Должно быть, она убежала.

Джек прошел мимо Женевьевы в кабинет начальника тюрьмы.

— Не повезло вашему стулу, — ехидно заметил он, наклонившись, чтобы поднять изуродованный предмет мебели. — Может, его удастся починить?

Когда стул был весьма ненадежно поставлен на три сохранившиеся ножки, ключи Симса уже лежали на полу. Выглядело все так, словно они случайно упали, когда он спасался от крысы.

— Мой стул! — Томпсон чуть не рыдал, удрученно вертя в руках отломившуюся ножку.

— Простите, сэр, — весь трясясь, оправдывался Симс. — Просто я ненавижу крыс.

— Если все в порядке, мы с Джеком, пожалуй, пойдем, — вмешалась Женевьева, стараясь увести парня, пока он не попытался украсть что-нибудь еще.

— Да, конечно, — ответил начальник тюрьмы, разрываясь между желаниями оплакивать погубленный стул и огреть Симса по голове отломавшейся ножкой. — Что касается вас, молодой человек, — добавил он, сурово глядя на Джека и грозя ему ножкой, — советую вам отказаться от преступной жизни и слушаться во всем мисс Макфейл. Один неверный шаг — и вы вернетесь в тюрьму, откуда прямая дорога в исправительную школу.

— Я уверена, что Джек понимает свое положение, — быстро отозвалась Женевьева, опасаясь, что мальчик снова чем-нибудь разозлит начальника. — Всего хорошего. — Она кивнула Томпсону и злополучному Симсу, пытавшемуся очистить униформу от налипшей каши.

Твердо положив руку на плечо Джеку, Женевьева повела его к двери, стараясь не думать о том, зачем ему понадобились ключи тюремщика.

В тюрьме, окутанной сырым и холодным сумраком, было тихо, если не считать приводящих в уныние привычных звуков человеческого горя. Вспышки хриплого кашля перемежались с чьими-то мучительными стонами и жалобными всхлипываниями. Эти звуки были подобны похоронному звону по тем, кто был брошен сюда и забыт всеми, кроме тюремщика Симса, который взял за правило не забывать ни о ком из узников.

С его весьма ограниченной точки зрения, какие бы обстоятельства ни привели за решетку этих мужчин, женщин и детей, это была исключительно их собственная вина. А коль скоро эти отбросы общества были вверены его нежным заботам, он твердо намеревался заставить их расплачиваться за свои преступления каждую минуту. Более того, им следовало понять, что их жалкие жизни в руках у него, Симса. А глупый и безвольный Томпсон тут вовсе ни при чем. Будь Симс честен с самим собой, что с ним случалось крайне редко, он был бы вынужден признать, что испытывает наслаждение, мучая своих подопечных. Это являлось одной из немногих привилегий должности тюремного надзирателя.

Желание в очередной раз убедить себя и свои жертвы в своей безграничной власти привело Симса в камеру Хейдона вскоре после того, как Томпсон удалился в свои апартаменты, все еще оплакивая гибель любимого стула. Между тюремщиком и заключенным оставался один нерешенный вопрос, и Симс не намеревался об этом забывать, тем более что его светлость должны были завтра повесить. Этот грязный убийца осмелился поднять на него руку, и, хотя Симс успел несколько раз здорово его огреть, прежде чем проклятый мальчишка прыгнул на него сзади, дело отнюдь не было закончено. Настроение тюремщика ни в коей мере не улучшила история с крысой. Да еще этот несчастный стул! Унижение, которое Симс вытерпел, только подогревало желание как следует отдубасить этого убийцу, тем более что тот не в состоянии дать сдачу.

Открыв узкое окошко в двери, Симс заглянул внутрь. В камере было темно, если не считать лунного света, проникавшего сквозь железные решетки окна. Угол, где лежал матрас, оставшийся от сломанной койки, был темен. Симса охватила ярость. Его светлость дорого ему заплатит! Мускулы тюремщика напряглись в предвкушении расправы, и он внимательно всмотрелся в темноту.

Камера была пуста.

— Что за черт!

Симс стал искать кольцо с ключами, одновременно схватившись за ручку двери. К его изумлению, тяжелая дубовая панель открылась без всякого ключа. Сорвав со стены горящую лампу, тюремщик шагнул в камеру. Некоторое время он стоял, дико озираясь и вглядываясь в темные углы, словно ожидая, что заключенный спрятался под обломками койки.

Наконец лампа зашипела и погасла, оставив Симса соображать в темноте, как он расскажет начальнику тюрьмы, что их самый знаменитый и опасный заключенный умудрился сбежать.

Глава 2

Силы Хейдона подходили к концу.

Они понадобились ему все до последней только лишь для того, чтобы следовать за мисс Макфейл и мальчиком. Вначале он не намеревался этого делать. Но, стоя уже снаружи тюремной стены, держась рукой за раненый бок и ловя ртом воздух, Хейдон понял, что ему абсолютно некуда идти. На нем была грязная тюремная одежда, в Инверэри он никого не знал, и у него не было денег. Кроме того, в таком состоянии ему не добраться далеко.

Он видел сострадательную мисс Макфейл, которая шла впереди вместе с юным Джеком, и это давало ему единственную надежду. Хейдон не питал иллюзий насчет того, что она станет помогать ему. Хотя мисс Макфейл, несомненно, была добросердечной и великодушной, она все же считала его убийцей. Безусловно, она должна была его бояться, вдобавок существовала вполне реальная угроза судебного преследования за помощь беглому преступнику. Другое дело — Джек. Дерзко стянув ключи у надзирателя и отперев камеру Хейдона, парень ясно дал понять, что его заботит судьба товарища по заключению. Хейдону не хотелось просить помощи у мальчишки, но что ему было делать? Если бы ему удалось спрятаться на несколько дней в чулане или каретном сарае мисс Макфейл, получая хотя бы иногда немного пищи и воды, он немного пришел бы в себя, смог бы убраться из Инверэри, чтобы потом попытаться очистить свое имя.

То, что у тюрьмы мисс Макфейл не дожидалась карета, вкупе с относительной простотой ее одеяния, наводило на мысль, что ее финансовое положение весьма скромно. Поэтому Хейдон был удивлен, когда она вошла в расположенный на фешенебельной улице большой элегантный особняк из гладкого серого камня с многочисленными окнами и резной парадной дверью. Хотя Хейдон, в силу различных обстоятельств, не мог счесть дом таким уж шикарным, все равно здание свидетельствовало о знатности и богатстве обитателей. Джек казался полностью равнодушным к своему новому жилищу. Он даже не удостоил его пристального взгляда, когда поднимался по лестнице к входу. Для Хейдона было очевидным, что мальчишка не намерен здесь оставаться. Возможно, когда им представится шанс побеседовать, он сумеет объяснить Джеку, какую редкую возможность тот упускает.

Оконные занавеси были задернуты — ткань пропускала только мягкий, тускловатый свет. Теряя последние силы, Хейдон спрятался в тени деревьев близ соседнего дома и стал ждать. Через час с небольшим портьеры в верхнем окне слегка раздвинулись, и показалось чьё-то бледное лицо. Хейдон отступил поглубже в тень, не сводя глаз с окна. Вскоре лицо скрылось за занавесями.

Хейдону показалось, что это Джек, но он не был в этом уверен. Неужели паренек заподозрил, что Хейдон следует за ними? Вполне возможно. Большую часть жизни Джек провел на улицах и, уж конечно, быстрее мог оценить обстановку в подобной ситуации, чем те, кто наслаждался более комфортным существованием. С другой стороны, мальчишка мог просто ощущать любопытство и улучить момент, чтобы взглянуть, что находится вокруг его нового жилища, прежде чем улечься в чистую, удобную постель.

Хейдон поднес руку ко лбу. Головокружение усиливалось.

Лампы в доме гасли одна за другой, и окна превращались в черные пятна. Дрожа от лихорадки и усталости, Хейдон медленно вышел из тени.

Он подобрал горсть камешков и начал бросать их в то окно, откуда, как ему показалось, выглядывал Джек.

— Кто-то бросает камни в наше окно! — вскрикнула десятилетняя Аннабелл.

Ее светлые волосы развевались от быстрого бега. Она влетела в комнату Женевьевы и прыгнула к ней на кровать.

— Все бросает и бросает, — добавила Грейс.

Она неуклюже налетела на ночной столик Женевьевы, отскочила в сторону и присоединилась к Аннабелл, усевшись на матраце. Грейс была на два года старше Аннабел. Манеры у нее были попроще, чем у Аннабелл, да и выглядела она далеко не так изящно.

— Интересно, что ему нужно? — спросила Шарлотта. Она сильно отстала от подруг. У этой спокойной и серьезной одиннадцатилетней девочки были блестящие темно-рыжие волосы и большие карие глаза. К сожалению, немногие замечали что-либо хорошее в ее внешности, поскольку девочка сильно хромала.

— Может быть, это тайный поклонник Женевьевы пришел объясняться ей в вечной любви? — мечтательно промолвила Аннабелл.

Грейс нахмурилась.

— Почему он не может объясняться в вечной любви днем, когда Женевьева не спит?

— Потому что днем мы тоже не спим и можем его увидеть — тогда он уже не будет тайным поклонником, — объяснила Аннабелл.

— Но сейчас мы тоже не спим, — настаивала Шарлотта.

Пожалуй, только Женевьева бодрствовала лишь наполовину, хотя и пыталась зажечь масляную лампу у кровати.

— Кто бросает камни в окно? — сонно переспросила Женевьева, озадаченно уставясь на три возбужденных лица.

— Он такой ужасно красивый! — воскликнула Аннабелл, прижимая к груди маленькие руки. — Похож на принца!

— Откуда ты знаешь? — возразила Грейс. — Ты едва его видела.

— Я его хорошо разглядела, — упорствовала Аннабелл. — Лунный свет падал на его прекрасное лицо, и он выглядел так, словно его сердце разбито.

— Он действительно выглядел печальным. — Устроившись на краю кровати Женевьевы, Шарлотта потерла затекшую ногу.

— На нем не было шляпы, — задумчиво произнесла Грейс. — Разве принцы не должны всегда носить шляпу?

— Принцы ходят в короне, — поправила Аннабелл.

— Я думала, только короли, — сказала Шарлотта.

— Короли носят большие короны, — твердо заявила Аннабелл. — Потому принцы и хотят стать королями.

— Вы уверены, девочки, что там действительно какой-то мужчина? — Больше всего Женевьеве хотелось снова заснуть. В ее беспокойном хозяйстве утро наступало удручающе рано, поэтому она берегла каждую минуту передышки.

— Пойди и посмотри сама, — предложила Аннабелл и потянула ее за руку.

— Только быстрее, пока он не ушел, чтобы утопиться с горя! — Грейс явно чувствовала, что Женевьеве необходим дополнительный стимул.

Неохотно встав с кровати, Женевьева последовала за тремя девочками в их комнату.

— Встань здесь, чтобы он не мог тебя увидеть, — велела Шарлотта, указав на угол у окна.

— А почему он не должен ее видеть? — удивилась Аннабелл. — Конечно, у нее волосы немного растрепаны, но выглядит она очень мило — как принцесса.

— Мы ведь не знаем, кто он такой. Аннабелл, — рассудительно произнесла Грейс. — А вдруг это опасный головорез?

Голубые глаза Аннабелл стали круглыми.

— Ты в самом деле так думаешь? — Судя по голосу, такая возможность ее обрадовала.

— Ах, перестань делать большие глаза! Посторонний мужчина не должен видеть Женевьеву в ночной рубашке, — нетерпеливо объяснила Шарлотта. — Это неприлично, правда, Женевьева?

— Правда, — согласилась Женевьева. — А теперь, пожалуйста, говорите тише, пока вы не разбудили весь дом.

Три девочки послушно умолкли. Женевьева медленно отодвинула край портьеры и осторожно выглянула наружу.

— Господи! — ахнула она, отпуская портьеру.

— Ты его видела? — возбужденно спросила Грейс.

— Он красивый? — пискнула Аннабелл.

— Он не заметил, что ты в ночной рубашке? — допытывалась Шарлотта.

В комнату вбежал восьмилетний Джейми — его светло-рыжие волосы были взлохмачены, а глаза блестели так ярко, что трудно было предположить, будто мальчика разбудил весь этот шум. Похоже, что шалун и вовсе не ложился.

— Что здесь происходит?

— Кто-то заболел? — пропищал Саймон, входя следом.

Третьим вошел Джек. Он был явно недоволен и хмурился.

— И как только в этом доме можно спать?

— Тайный поклонник Женевьевы ждет ее снаружи, — сообщила Аннабелл.

— Мы думаем, что он принц, — добавила Грейс.

— Или, может быть, разбойник, — закончила Шарлотта.

Джейми и Саймон не нуждались в дальнейших разъяснениях. Прежде чем Женевьева успела их остановить, они подбежали к окну и отодвинули портьеру, чтобы посмотреть на таинственного незнакомца.

— Я его вижу! — восторженно завопил Джейми. — Смотри!

Другие дети столпились у окна, толкая друг друга, чтобы обеспечить себе лучший наблюдательный пункт.

— Эй, вы, там! — весело окликнул Саймон. Прижав к стеклу веснушчатый нос, он замахал руками. Остальные с радостью последовали его примеру, и комната наполнилась криками.

Женевьева в ужасе уставилась на Джека. Теперь стало ясно, зачем ему понадобились ключи тюремщика Симса. Подойдя к окну, Джек бросил беглый взгляд на Хейдона, потом обернулся к Женевьеве и пожал плечами.

— Я не думал, что он придет сюда.

— Ты его знаешь? — воскликнул Саймон, с благоговением глядя на Джека.

— Он принц? — возбужденно спросила Аннабелл. Джек фыркнул.

— Едва ли. Он…

— Он уходит! — завопила Грейс, вновь привлекая всеобщее внимание к Хейдону.

— О боже! — с сочувствием пробормотала Шарлотта. — Он же еле двигается.

— Что с ним случилось? — поинтересовался Джейми.

— Его сильно избил тюремный надзиратель за попытку помочь мне. — Джек с вызовом посмотрел на Женевьеву.

— Мы должны остановить его! — громко заявил Саймон. — Пошли!

— Подождите! — крикнула Женевьева, когда дети устремились к двери.

Они неохотно остановились.

— Я не уверена, что это удачная идея, — начала Женевьева, пытаясь выиграть время, чтобы придумать какой-нибудь выход.

— Мы ведь должны ему помочь, верно? — спросила Шарлотта.

— Конечно, должны, — заверил ее Джейми. — Женевьева всегда помогает людям.

— Он ведь помог Джеку, — рассудительно заметила Грейс.

— Мы должны его остановить, — заявила Аннабелл, театрально всплеснув руками, — пока он не исчез навсегда.

Женевьева беспомощно посмотрела на Джека.

Он разглядывал ее с холодным презрением, как будто ожидал от нее такой реакции, затем, повернувшись, направился к лестнице.

Дети, не дожидаясь разрешения, помчались вниз следом за Джеком — их светлые хлопчатобумажные ночные рубашки развевались, как крылья.

— А ну, стойте! — рявкнул Оливер, внезапно появляясь из кухни с топором в дрожащих высохших руках. — Там стоит какой-то грязный мошенник — я собираюсь разрубить его на кусочки и отдать их Юнис, чтобы она приготовила из него жаркое!

— Разве можно пугать детей такими глупыми разговорами, Олли? — упрекнула его Дорин; на ее худом морщинистом лице отразилось неодобрение. — Как я смогу их кормить, если ты забиваешь им голову такой чушью?

— Я бы не стала готовить жаркое из этого бедного полуголодного бродяги, — добавила Юнис, с трудом протискивая свои пышные формы в переполненный коридор. — Одни хрящи и жилы.

— Ты не должен убивать его, Оливер! — совершенно серьезно заявила Шарлотта. — Он ранен!

— И он друг Джека, — поддержала ее Грейс.

— Мы хотим пригласить его в дом, — объяснила Аннабелл.

— Тогда, может быть, выпьем чаю? — с надеждой спросил Саймон. — Я проголодался.

— В такой час? — Юнис испуганно посмотрела на Женевьеву. — Но мы не можем принимать гостей в ночных рубашках!

— Он не будет возражать, — заверила ее Шарлотта.

— Он только что из тюрьмы! — пискнул Джейми, словно это было решающим доводом в пользу задуманного предприятия.

Джек распахнул парадную дверь. Дети высыпали на крыльцо. Вдали виднелась медленно удаляющаяся фигура Хейдона.

— Эй! — окликнул Саймон.

— Вернитесь! — крикнула Шарлотта.

— Мы не позволим Оливеру разрубить вас на жаркое! — пообещала Аннабелл.

Понимая, что последнее заверение может показаться Хейдону не особенно привлекательным, Джек ринулся босиком в темноту и догнал Хейдона, прежде чем тот успел скрыться за углом.

— Все в порядке, — сказал Джек. — Вы можете войти. Хейдон недоверчиво уставился на него. Жар вконец измучил его, каждый шаг требовал изнуряющих усилий. Хейдон сейчас плохо соображал, но одно он понимал ясно — ни к чему подвергать опасности мисс Макфейл и стайку детей в белых ночных рубашках, которые звали его с крыльца. Это никак не входило в его планы. — Нет.

— Вы слишком слабы, — настаивал Джек, — а скоро весь Инверэри начнет вас искать.

— Я не хочу, чтобы она знала… — язык с трудом повиновался Хейдону. — Не хочу, чтобы она в этом участвовала.

— Она не возражает, — солгал Джек. Он обхватил рукой Хейдона, поддерживая его. — Она хочет, чтобы вы вошли.

Хейдон посмотрел на Женевьеву. Ее высокая, стройная фигура в кремовой ночной рубашке возвышалась над возбужденно размахивающими руками детьми. Туман в глазах не позволял ему разглядеть выражение ее лица.

В этот момент она казалась Хейдону похожей на ангела.

— Только на эту ночь, — пробормотал он. — Не больше.

Тяжело опираясь на Джека, Хейдон поплелся к дому. Джек проводил его в холл. Хейдон окинул собравшихся пустым взглядом и рухнул на пол.

— Что случилось с твоим другом, парень? — Оливер нахмурился. — Он скверно выглядит.

— Его избили, — объяснил Джек. — И он болен.

— Болен, говоришь? — фыркнула Дорин. — Да он выглядит так, что краше в гроб кладут.

Джейми с тревогой посмотрел на Женевьеву.

— Он умрет?

— Конечно, нет, — ответила она очень уверенно. Хотя на самом деле очень в этом сомневалась. Даже если ей удастся вылечить этого человека, он осужден на казнь, и, если его поймают, что наверняка произойдет, он будет повешен. А она?.. Будет признана соучастницей, укрывательницей убийцы.

Женевьева выбросила эти мысли из головы. Важно, что он тяжело ранен и нуждается в помощи. Остальное потом.

— Оливер, пожалуйста, помоги Джеку отнести его друга в мою комнату. Положите его на кровать, — велела она. — Юнис, подогрей бульон. Да и чай завари покрепче. А ты, Дорис, принеси два кувшина — с горячей и холодной водой, мыло и мазь. Саймон и Джейми пусть тащат ко мне в комнату дров побольше и подбросят в камин. Аннабелл, Грейс и Шарлотта, постарайтесь найти старую чистую простыню и разорвите ее на узкие полосы для перевязки.

Все устремились в разные стороны выполнять распоряжения.

Переведя дыхание, Женевьева поспешила наверх в свою спальню.

— Нужно снять с него эти лохмотья, — заметил Оливер, опустив Хейдона на кровать. — Хотите, чтобы я их сжег? — Он многозначительно посмотрел на Женевьеву.

Она кивнула. Оливер был хорошо знаком с молескиновыми курткой и брюками с подтяжками и хлопковой рубашкой, составляющими местную тюремную робу, и явно не желал, чтобы кто-то посторонний признал эту одежку, найдя ее в мусоре. А пепел и зола никого не выдадут.

— Эй, парень, помоги мне его усадить. Надо стащить с него все это, — сказал Оливер Джеку.

Их подопечный оказался весьма крупным мужчиной, так что им пришлось втроем поднимать и переворачивать его, снимая грязную одежду. Наконец Хейдона удалось раздеть до пояса.

— Боже мой! — Женевьева в ужасе уставилась на багровые и черные синяки и кровоподтеки, покрывающие мускулистый торс. — Это все тот надзиратель?

Джек покачал головой.

— Он попал в тюрьму уже избитым. Сказал, что на него напали. Вот почему Симс ударил его по ребрам, — в его голосе послышалась ненависть. — Он знал, что это больнее всего.

— Тюремщики — скверный народ. — Лицо Оливера стало мрачным. — Мне в свое время тоже от них досталось. Тебе лучше отвернуться, девочка, пока мы с Джеком стащим с него штаны.

— Пойду посмотрю, что там Дорин так долго, — внезапно смутившись, сказала Женевьева.

Вернувшись через несколько минут с кипой тонких полотенец, она застала свою спальню в полном беспорядке.

— Нельзя класть дрова в камин, как кирпичи, — поучал Оливер Саймона и Джейми, ковыряя кочергой в очаге, откуда валил густой серый дым. — Если не дать им места для дыхания, они заставят вас пожалеть об этом.

— Девочки, не могли бы вы делать это в другом месте? — закудахтала Юнис, едва не налетев на Аннабелл, Грейс и Шарлотту, которые сидели на огромной простыне, словно собираясь устроить пикник.

— Пожалуй, нам лучше слезть с простыни, если мы хотим ее разорвать, — задумчиво промолвила Шарлотта.

— Чепуха, — возразила Грейс. — Гораздо лучше нам всем сесть на нее, вот здесь, тогда этот кусок будет очень удобно оторвать. И она резко потянула ткань в разные стороны и торжественно предъявила подругам оторванный кусок.

— Посмотрите на меня — я арабская принцесса! — Аннабелл встала и прикрыла лицо куском простыни. — О, где же мой прекрасный шейх?

— Жаль, что мы не можем бросить этого беднягу в ванну, — заметила Дорин, глядя на Хейдона и уперев в бока покрасневшие от работы руки. — Это лучший способ отмыть человека.

— Или утопить его, — усмехнулся Оливер и передал кочергу Саймону, который тут же начал размахивать ей как мечом. — Особенно в таком состоянии.

— Я помогу его вымыть, — предложил Джейми, вынимая из таза мокрую тряпку и разбрызгивая воду по кровати. — Я умею.

— Нет, нет, не стоит. — Женевьева положила полотенца и забрала у Джейми тряпку. — Оливер, Дорин и я позаботимся о друге Джека. Остальные могут идти спать. Саймон удрученно посмотрел на нее, перестав фехтовать кочергой.

— Но мы хотим помочь.

— Мы не будем шуметь, — заверила Грейс.

— И путаться под ногами, — добавила Шарлотта.

— Пожалуйста! — хныкала Аннабелл из-под своей импровизированной чадры.

Женевьева вздохнула.

— Я ценю ваше желание помочь. Но в этой комнате слишком много людей, и самой лучшей вашей помощью будет лечь в постель и как следует выспаться. Завтра для вас найдется много других дел.

— Каких? — с энтузиазмом спросил Джейми.

— Об этом я скажу вам утром. Юнис, пожалуйста, отведи детей в их комнаты и посмотри, чтобы они легли.

— Ну-ка идите сюда, голубчики. — Юнис раскрыла объятия и прижала к себе детей своими пухлыми руками, словно стайку птичек. — Если будете слушаться, утром получите по вкусной конфете.

Обрадованные заманчивой перспективой дети сразу же замолчали и выбежали из комнаты.

— Ты тоже можешь идти спать, Джек, — сказала Женевьева, окуная тряпку в теплую воду. — Мы справимся без тебя.

— Вы собираетесь выдать его полиции? — резко спросил Джек.

Дорин посмотрела на человека, распростертого на кровати, и ее старческие глаза испуганно округлились.

— Святые угодники! — ахнула она. — Неужто это убийца, который сбежал из тюрьмы сегодня вечером?

Женевьева выжала тряпку и начала мыть ею лицо Хейдона.

— Если бы не он, Джек был бы сегодня жестоко избит, — спокойно сказала она. — Правда, Джек?

— Я ему не родня и не приятель. — Голос Джека был тихим и яростным. Казалось, мальчик готов броситься на всякого, кто ему возразит. — Однако он, больной и раненый, оттащил от меня этого ублюдка-тюремщика и пригрозил убить его, если тот тронет меня снова. Потом его за это избили.

Женевьева провела тряпкой по щеке Хейдона. Его лицо заросло черной, минимум недельной щетиной, под глазами темнели круги. Но несмотря на это, он казался необычайно красивым мужчиной. «Он осужден за убийство», — напомнила себе Женевьева.

Все-таки удивительно, что убийца бросился защищать беспомощного мальчишку, сам едва держась на ногах.

— Ты знаешь, кто он, парень? — спросил Оливер, озабоченно сдвинув седые брови — Или кого он убил?

Джек покачал головой.

— Я делил с ним камеру несколько дней. Он мало говорил, но, судя по его речи, не из простых. Надзиратель обращался к нему «ваша светлость».

— Это ничего не значит, — фыркнула Дорин, беря тряпку, чтобы помочь Женевьеве мыть Хейдона. — Тюремщики всегда так насмехаются над заключенными. Такая у них забава.

Джек с любопытством посмотрел на нее.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я тоже побывала в тюрьме, — просто ответила она.

— Мы все там были, парень, — добавил Оливер, чувствуя удивление Джека. — Конечно, кроме мисс Женевьевы. — Он усмехнулся.

— Но мисс Женевьева знает, что там творится. — Дорин бросила на Женевьеву взгляд, полный обожания, и продолжила энергично оттирать от грязи руку Хейдона.

— Сейчас власти разыскивают его, — задумчиво произнесла Женевьева, осторожно проводя тряпкой по покрытой синяками груди беглеца. — Мы с Джеком последними видели его в камере. Нас, несомненно, захотят допросить, они же не найдут его этой ночью.

— Я не стану с ними разговаривать, — свирепо заявил Джек.

— Боюсь, придется, Джек. — Она вгляделась в лицо Хейдона.

«Я не убийца», — сказал он, глядя ей прямо в глаза и отчаянно стиснув ее руку. В тот момент она ему почти поверила. Женевьева ничего не знала ни о нем самом, ни о преступлении, за которое его осудили. Но она знала, что в свои последние часы на земле он больше беспокоился о судьбе озлобленного вороватого юнца, чем о своей собственной. А когда парню пришлось солоно, вмешался, подставив себя под удар.

— Другой вопрос, что именно мы им скажем, — негромко, но решительно закончила она.

Хейдон чувствовал себя так, словно его поджаривали на медленном огне.

Он метался из стороны в сторону, отчаянно пытаясь погасить пламя или глотнуть холодного воздуха, чтобы ослабить ужасное жжение. При этом он дрожал с головы до ног — его зубы стучали, и время от времени челюсти стискивались так сильно, что казалось, будто кости вот-вот треснут. Каждое движение причиняло невыносимую боль, пронизывающую все тело. Хейдон не мог ни шевелиться, ни лежать неподвижно — и то и другое вызывало нестерпимые мучения. Он пробовал кричать, но из горла вырывались только слабые хриплые звуки. Его душу переполняло лишь одно желание — чтобы этот кошмар поскорее кончился, пусть даже вместе с жизнью. Бог не может быть настолько жестоким, чтобы заставлять его терпеть такие страдания.

Внезапно Хейдону пришло в голову, что он уже мертв и это и есть тот самый ад на который его осудили.

Крик замер в горле.

— Тише, — послышался мягкий женский голос, — Все будет хорошо.

Холодная влажная тряпка скользнула по его лицу, гася языки пламени, остужая мучительный жар. Прохладная жидкость серебристыми ручейками текла по коже, попадая в рот через полуоткрытые пересохшие губы. Послышался плеск воды в тазу, и влажная прохлада вновь медленно заскользила по его изувеченному телу. Огонь, пылающий внутри, начал постепенно угасать, озноб исчезал, дыхание становилось ровным…

Быть может, он все-таки не мертв.

Хейдон погрузился в дремоту, смутно ощущая прикосновения влажной ткани к груди и животу. Прикосновения были такими осторожными, словно ему боялись причинить боль. Тело ощущало благословенную прохладу. Движения чьей-то руки, несущей ему такое облегчение, были легкими, убаюкивающими. Хейдон не мог себе представить, кто счел его достойным подобной заботы. Воздух наполняли звуки музыки, хрупкие и приглушенные, словно не предназначенные для его ушей. Он заставлял себя лежать неподвижно, пытался даже не дышать, чтобы слышать чарующее пение, плывущее в воздухе, обволакивающее его бесплотными объятиями…

Время тянулось медленно. Хейдон проснулся. Воздух был свеж, чуть пахло горящими дровами. Где-то рядом потрескивал огонь. Матрац был мягким, простыни — чистыми. Легкое тиканье часов вносило успокоение, словно напоминая о порядке, разуме и логике. Хейдон глубоко вздохнул, наслаждаясь ощущением покоя. Он не знал, где находится и как попал сюда, но это точно не грязная тюремная камера, где над ним дамокловым мечом нависала смерть.

С усилием Хейдон открыл глаза. В комнате было темно. Только абрикосового цвета отблески огня в камине падали на покрытый ковром пол и скомканный плед на кровати, на белую ночную рубашку и кремовую кожу мисс Макфейл, которая крепко спала в стоящем рядом кресле.

Женевьева свернулась калачиком, поджав под себя ноги и подложив руку под голову в качестве подушки. Шелковые пряди волос золотисто-кораллового оттенка падали на белоснежную ткань рубашки. Рукава были закатаны до локтей. Бросив взгляд на фарфоровый таз и лежащую на столе мокрую тряпку, Хейдон понял, что это Женевьева ухаживала за ним. На лбу девушки четко обозначились морщины, а на нежной коже под бахромой ресниц темнели круги. Усталость погрузила Женевьеву в сон, слишком глубокий, чтобы его могли потревожить прохладный ветерок, проникающий через приоткрытое окно, неудобная поза или пристальный взгляд ее пациента. Хейдон наблюдал, как медленно поднимается и опускается ее округлая грудь, как время от времени между бровями появляется едва заметная морщинка. Что ей снится?

Хейдон не помнил, чтобы какая-нибудь женщина так о нем заботилась. Он не привык чувствовать себя беспомощным — особенно в присутствии едва знакомой девушки. Зверское избиение две недели назад, болезнь, накинувшаяся на него в тюрьме, и, наконец, жестокие удары надзирателя Симса превратили его чуть ли не в инвалида. Хейдон понятия не имел, каким образом он очутился в этом доме. Он помнил только Джека, который вел его к прекрасной мисс Макфейл. А вокруг нее стояли и забавно размахивали руками ангелочки.

Очевидно, почувствовав, что за ней наблюдают, Женевьева пошевелилась и открыла большие карие глаза, в которых не было ни подозрения, ни страха. Она смотрела на Хейдона, словно пытаясь вспомнить, почему этот изувеченный полуобнаженный мужчина лежит на ее кровати.

Внезапно девушка выпрямилась и стала искать какую-нибудь одежду. Несомненно, она все вспомнила.

— Добрый вечер, — прохрипел Хейдон; горло его совершенно пересохло и болело.

Женевьева схватила шерстяную шаль, упавшую на пол, и быстро завернулась в нее, прикрыв плечи и грудь. Сколько времени он ее разглядывал? И как она только могла заснуть? Господи, волосы распущены, ноги босые, да еще рядом незнакомый полуголый мужчина. Он, конечно, и пальцем не способен пошевелить, но стыд-то какой! Взяв со столика кувшин, Женевьева налила воды в стакан, стараясь за эти несколько секунд взять себя в руки.

— Вот, — сказала она, одной рукой придерживая шаль, а другой поднося стакан к губам Хейдона. — Попробуйте сделать хоть один глоток.

Хейдон сделал глоток, потом еще и осушил стакан целиком. Вода приятно охлаждала рот и горло. Хотя он привык к изысканным винам, но не мог припомнить такого вкусного питья.

— Благодарю вас.

Женевьева поставила стакан на столик и поправила шаль.

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше.

Она посмотрела на поднос, который Юнис принесла несколько часов тому назад.

— Хотите немного бульона? Он уже остыл, но я могу спуститься и подогреть его…

— Я не голоден.

Женевьева молча кивнула, не зная, что говорить и делать дальше.

Всю ночь она ухаживала за ним, несмотря на дружные заверения Оливера и Дорин, что они сделали для него все возможное и теперь только богу решать, выживет этот бродяга или нет. Уже несколько лет Женевьева привыкла не полагаться исключительно на бога в делах, где хоть что-то зависело от нее. Кем бы ни был этот человек и что бы он ни сделал, она не могла уйти и оставить его страдать до утра в одиночестве.

Женевьева постаралась сбить жар, протирая израненное тело Хейдона разбавленным уксусом, меняла простыни, прикладывала ладонь к его пылающему лбу, пытаясь определить, успешна ли ее отчаянная битва с лихорадкой. Она успела изучить каждый контур его тела, когда он сжимался, страдая от озноба, или широко раскидывал руки и ноги, охваченный невыносимым жаром. Женевьева научилась рассчитывать, сколько капель воды влить ему в рот, чтобы он не захлебнулся, и сколько сил вкладывать в каждое прикосновение, чтобы не причинить ему боли. Она знала теперь каждый ушиб, каждую царапину на его теле, какие ребра сломаны, а какие просто болят. Это избавляло ее от чувства неловкости, создавая ощущение, будто они знакомы давным-давно.

Но теперь, когда Хейдон проснулся, это ощущение сразу исчезло.

— Вы… помогли ему?

Женевьева недоуменно посмотрела на него.

— Мальчику, — объяснил Хейдон, с трудом подбирая слова. — Вы помогли ему… освободить меня?

Женевьева хотела было ответить решительным «нет», но подумала, что это не совсем правда. Она ведь видела, как Джек тайком снял ключи с пояса надзирателя, и вместо того, чтобы остановить его, создала суматоху, отвлекая внимание тюремщика. Выходит, она позволила Джеку завершить задуманное. Разве она не догадывалась о его намерениях. К тому же он просил забрать вместе с ним и Хейдона.

— Не в моих привычках вызволять из тюрьмы преступников. — Женевьева не была уверена, кого она пытается убедить — себя или его.

— Но Джека вы вызволили.

— Исключительно законными средствами, с ведома и согласия мистера Томпсона, — ответила она. — К тому же Джек всего лишь мальчик, и его вообще не следовало отправлять в тюрьму.

— Меня тоже. — Хейдону было очень трудно говорить, и он устало закрыл глаза.

Женевьева смочила тряпку и положила ее на лоб Хейдона, потом, окунув другой кусок ткани в прохладную воду, стала протирать ему лицо.

Каким должен быть человек, если он, сам еле держась на ногах, полез в драку, защищая незнакомого мальчишку. По словам Джека, он попал в тюрьму уже серьезно раненным. Конечно, он понимал, что в таком состоянии ему не справиться с надзирателем. К тому же он даже не подружился с пареньком. Джек говорил, что они едва обменялись полудюжиной слов за все время, которое провели вместе в камере.

Выходит, этот человек был способен на сострадание и благородные поступки, удивительные для убийцы.

Голова Хейдона склонилась набок, а дыхание стало глубоким. Он заснул. Женевьева осторожно убрала с его лба мокрую тряпку, дотронулась ладонью. Жар еще присутствовал, но уже не был таким обжигающим, как час назад. Однако опыт, приобретенный в борьбе с детскими болезнями, научил ее, что температура может падать, а затем внезапно подскакивать с угрожающей скоростью. Нужно тщательно следить, чтобы этого не произошло. Поправив одеяла, Женевьева взяла поднос. Надо отнести остывший бульон на кухню и захватить оттуда свежей воды.

— Останьтесь.

Его голос звучал грубо, так что это скорее походило на приказ, чем на просьбу. Но в голубых глазах светилось отчаяние. Женевьева понимала, что он вовсе не хочет напугать ее.

— Я выйду всего на несколько минут, — заверила она его.

Хейдон покачал головой.

— Скоро за мной придут и отведут на виселицу. Пожалуйста, не уходите.

— Если за вами придут, я их отошлю, — отозвалась Женевьева. — Им незачем знать, что вы здесь.

Его глаза расширились от удивления и тут же устало закрылись.

Поколебавшись, Женевьева поставила поднос и опустилась в кресло, готовая провести здесь остаток ночи.

Глава 3

— Перестаньте стучать! — с раздражением крикнул Оливер. — Я не могу двигаться быстрее! Хотя это был спорный вопрос, колотивший в парадную дверь, видимо, поверил ему на слово, так как стук сразу же прекратился.

— Где же ваше терпение? — ворчал Оливер, хватая щеколду мозолистой рукой. — Неужели вам никогда не говорили, что нехорошо ломиться в дом к старому человеку? — Слегка приоткрыв дверь, он сердито закончил: — Неужели у вас хороших манер не больше, чем у вонючего, лохматого… О, прошу прощения, начальник Томпсон…

— Будьте любезны сообщить мисс Макфейл, что мы с констеблем должны немедленно поговорить с ней по неотложному делу, — нетерпеливо прервал начальник тюрьмы.

Оливер прислонился к двери, лениво почесывая седую голову.

— Что за дело? Неужели кто-то наконец спалил жалкую лачугу, которую вы называете тюрьмой?

Томпсон вспыхнул от возмущения.

— Во-первых, да будет вам известно, что я руковожу респектабельным учреждением, соответствующим всем рекомендациям инспектора тюрем Шотландии. Во-вторых, вас не касается, что именно я намерен обсудить с мисс Макфейл. И в-третьих, если вы хоть немного усвоили обязанности дворецкого, с тех пор как покинули мою тюрьму, то сейчас же откроете эту дверь и проводите нас в гостиную, где мы могли бы подождать мисс Макфейл.

Оливер недовольно сдвинул седые брови.

— Вот как? Ну, во-первых, бьюсь об заклад, что ваш драгоценный инспектор живо подправил бы свои рекомендации, если бы просидел с неделю в этой зловонной выгребной яме. Во-вторых, я не привык впускать в дом никого, покуда он не сообщит, что ему нужно. А в-третьих, поскольку мисс Макфейл — моя хозяйка, пускай она и решает, приглашать вас в дом или оставить на пороге. — Захлопнув дверь у них перед носом, он с усмешкой обернулся. — Пусть немного понервничают. Ты готова, девочка?

— Почти, — ответила Женевьева, спускаясь с лестницы. Она была у Хейдона. Он все еще спал. Женевьева привела себя в порядок и теперь была во всеоружии. — Можешь впустить их в гостиную, Оливер.

Подождав немного, чтобы позлить Томпсона, Оливер наконец распахнул дверь.

— Мисс Макфейл примет вас обоих в гостиной. — Подняв подагрическую руку, он величественным жестом указал на скромно меблированную комнату.

Бросив на Оливера сердитый взгляд, Томпсон снял пальто и шляпу и протянул их ему.

— Благодарю, но я не особенно люблю черное, — отозвался Оливер. — В нем выглядишь как труп, не в обиду вам будет сказано, начальник. Кроме того, все это вам снова понадобится, когда вы будете уходить.

Томпсон направился в гостиную, пыхтя от негодования и неся отвергнутое облачение. Констебль Драммонд снял шляпу и последовал за ним, презрительно скривив рот, как будто ничего иного от Оливера и не ожидал.

— Доброе утро, мистер Томпсон, — приветливо поздоровалась Женевьева. — Здравствуйте, констебль. Пожалуйста, садитесь. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

— В этом нет необходимости, — ответил констебль Драммонд, прежде чем Томпсон успел согласиться.

— Простите за беспокойство в столь ранний час, мисс Макфейл, — извинился начальник тюрьмы, опуская в кресло свой внушительный зад, — но произошло нечто ужасное. Лорд Рэдмонд бежал.

Женевьева недоуменно посмотрела на него.

— Кто?

— Убийца, деливший камеру с мальчишкой. Тем самым, которого вы забрали вчера вечером, мисс Макфейл, — объяснил констебль Драммонд. — Это лорд Хейдон Кент, маркиз Рэдмонд. Кажется, вы обменялись с ним несколькими словами в тюрьме.

Констебль был высоким суровым мужчиной лет сорока, с длинными не по моде волосами, свисавшими тощей бахромой ниже воротника. Темные бакенбарды подчеркивали худобу его мрачной физиономии. Женевьева впервые увидела его, когда вызволяла из тюрьмы Шарлотту год тому назад. Он ей сразу же не понравился. Именно Драммонд арестовал бедную девочку, которой тогда было всего десять лет, за кражу репы и двух яблок. Он был убежден, что те, кто нарушает закон, неважно, взрослые они или дети, должны в полной мере испытывать последствия своего поведения, и не одобрял решение Женевьевы взять Шарлотту к себе.

— Ах да, конечно. Я не знала его имени. — Женевьеве удалось сохранить равнодушное выражение лица. Она помнила, как Джек говорил, что надзиратель называл заключенного «ваша милость». Отец Женевьевы был виконтом, а бывший жених — графом, так что ее не подавляли звучные титулы, а намеки на якобы сопутствующее им моральное и интеллектуальное превосходство она и вовсе считала нелепыми.

Тем не менее мысль о том, что обнаженный мужчина, чье израненное тело она всю ночь протирала влажной тряпкой, был маркизом, вызывала некоторое смущение.

— Моя горничная рассказала мне, когда вернулась из тюрьмы вчера вечером, что бежал заключенный из камеры Джека. — Женевьева сдвинула брови в притворном беспокойстве. — Я надеялась, что вы его уже поймали.

— Можете не сомневаться — далеко ему не уйти, — ерзая на стуле, заявил Томпсон. Жилет так обтягивал его объемистую фигуру, что казалось, пуговицы вот-вот оторвутся. — Тем более в таком состоянии.

Начальник тюрьмы как будто старался убедить в этом не только Женевьеву, но и себя самого. Побег опасного убийцы из его тюрьмы накануне казни никак не делал ему чести. Женевьева подумала, что Томпсон рискует потерять должность, и это не доставило ей особой радости. Несмотря на все его недостатки, она дорожила их многолетним партнерством. Томпсон всегда сообщал ей, когда очередного ребенка приговаривали к тюремному заключению. Женевьева отнюдь не была уверена, что новый начальник окажется таким же услужливым — или таким же продажным.

— Не бойтесь — я найду его, — в голосе констебля Драммонда звучала суровая решимость. — Еще до ночи он снова окажется за решеткой, а завтра утром отправится на виселицу.

Его слова встревожили Женевьеву, но она постаралась изобразить подобие ослепительной улыбки.

— Рада это слышать. Женщине, живущей с маленькими детьми, страшновато, когда убийца бродит по улицам. Пока вы его не поймаете, мне придется тщательно присматривать за всеми моими домочадцами. Спасибо за то, что пришли и предупредили меня. Это очень любезно с вашей стороны.

— Вообще-то это не единственная цель нашего визита. — Томпсон вновь заерзал от смущения. Женевьева, несмотря на явную нависшую над ними опасность, чуть не расхохоталась, так похож был мистер Томпсон на огромное желе, трясущееся на блюде. — Мы бы хотели поговорить с парнем…

Женевьева недоуменно приподняла брови.

— С Джеком? Зачем?

— Возможно, ваш новый… — констебль Драммонд сжал губы, подыскивая подходящее определение, — подопечный кое-что знает о том, куда мог отправиться лорд Рэдмонд. — Слово «подопечный» было произнесено с явным презрением.

— Почему вы так думаете?

Драммонд откинулся назад и соединил кончики пальцев, внимательно наблюдая за Женевьевой. Она спокойно встретила его взгляд.

— Должны же они были о чем-то говорить друг с другом, мисс Макфейл. — Его манеры были раздражающе снисходительными, как будто он пытался объяснить очевидные вещи слабоумному. — Лорд Рэдмонд родом не из Инверэри. Он был арестован за жестокое преступление вскоре после прибытия сюда. Это несколько ограничивает круг наших поисков. Учитывая его ослабленное состояние во время побега, мы не думаем, что он смог далеко уйти. Известно, что в гостиницу, где остановился перед арестом, он не возвращался и в таверне, где напился в ночь убийства, тоже не был. Поэтому мы хотели узнать у парня, не упоминал ли лорд Рэдмонд каких-нибудь знакомых в Инверэри или место, куда он мог бы отправиться в случае бегства.

— Я совсем недавно знаю Джека, но могу сказать, что он не из разговорчивых. — Женевьева добавила беспечным тоном: — Но если вы считаете, что он может оказать какую-то помощь, то, конечно, вам нужно с ним побеседовать. Пожалуйста, Оливер, найди Джека и приведи его сюда.

Оливер недовольно мотнул седой лохматой головой.

— Ладно.

Он вышел и вскоре вернулся вместе с Джеком.

Джек теперь мало походил на того грязного мальчишку, что покинул тюрьму вчера вечером. Кожа его вспомнила, что такое душистое мыло и мочалка. Грязная и всклокоченная каштановая шевелюра была вымыта и аккуратно причесана. Хорошо скроенный сюртук, белая рубашка, черные брюки и поношенные, но начищенные до блеска туфли довершали волшебное превращение. Правда, сюртук болтался на его тощей фигуре, а короткие жесткие волосы буйно завивались, так и не поддавшись усилиям Дорин гладко зачесать их назад, но на первый взгляд он выглядел безупречно, хотя и был несколько неловок. Лишь нескрываемая враждебность в серых глазах и шрам на левой щеке портили впечатление.

— Ты ведь помнишь мистера Томпсона, Джек? — спросила Женевьева.

Джек угрюмо посмотрел на начальника тюрьмы.

— А это констебль Драммонд, — представила Женевьева, не обращая внимания на злобный взгляд своего подопечного. Хорошие манеры — это потом, а сейчас ее больше заботило, как бы Джек не вышел из себя или не сболтнул чего-нибудь лишнего, не хватало еще возбудить у этой парочки подозрения.

— Мы с ним старые знакомые, верно? — Констебль Драммонд удостоил Джека презрительным взглядом.

Джек молча кивнул.

— Эти джентльмены хотели бы задать тебе несколько вопросов о лорде Рэдмонде, — продолжала Женевьева и добавила, решив, что Джек едва ли знаком с его титулом: — О человеке, с которым ты был в одной камере. Дорин рассказывала вчера вечером, что он бежал.

Джек по-прежнему молчал.

— Ну, расскажи-ка нам, парень, что говорил лорд Рэдмонд о побеге. Ты-то небось знаешь, где этот убийца? — спросил Томпсон, как будто нисколько не сомневался в соучастии Джека.

— Нет, ничего такого он не говорил.

Констебль Драммонд едва сдерживался, чтобы не усмехнуться. Он не сомневался, что Джек — лжец и вор и верить ему нельзя ни в чем.

— А он говорил что-нибудь о своих знакомых в Инверэри?

— Нет.

— И не упоминал никакую таверну или гостиницу, где мог бы спрятаться? — допытывался Томпсон.

— Нет. — Джек отвечал коротко и зло. Констебль Драммонд задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Лорд Рэдмонд говорил о своей семье или друзьях? Джек покачал головой.

— Так о чем же вы разговаривали? — удивленно воскликнул начальник тюрьмы.

Джек молча пожал плечами.

— Должны же вы были о чем-то говорить. — В голосе констебля послышались угрожающие нотки. — Вы ведь провели вместе немало времени.

Джек бросил на него взгляд, не обещавший ничего хорошего.

— Он был болен. Все время валялся на койке, стонал. Какие уж тут разговоры. Меня посадили туда не для того, чтобы я заводил дружбу с убийцей, — с горечью закончил он.

Последовала неловкая пауза.

— Отлично, — заговорил Томпсон, смущенный напоминанием, что он посадил подростка в камеру с убийцей, приговоренным к повешению. — Думаю, это все? — он вопросительно взглянул на констебля.

— Что касается парня, пока все. — Драммонд холодно посмотрел на Джека, всем своим видом давая понять, что не верит ни единому его слову. — Но я хотел бы задать несколько вопросов мисс Макфейл.

— Спасибо, Джек. — Женевьева ободряюще улыбнулась юноше. — Можешь идти.

Джек колебался, словно ему хотелось остаться и услышать, что она скажет. Было очевидно, что он все еще не доверяет своей благодетельнице. Вероятно, подумала Женевьева, его слишком часто предавали, чтобы он мог вот так просто взять и поверить, что она сдержит слово и не выдаст беспомощного человека властям.

— Пошли, парень. — Оливер положил руку на худое плечо мальчика. — Посмотрим, удастся ли нам уговорить Юнис угостить нас свеженьким печеньем.

Джек бросил на Женевьеву настороженный взгляд и вышел из комнаты.

Констебль Драммонд брезгливо скривил губы.

— Он всегда останется лгуном и воришкой, как бы вы ни пытались его отмыть. Вам бы следовало вернуть его в тюрьму, мисс Макфейл. Железный кулак закона должен покарать преступника.

— Джек пробыл под моей крышей всего несколько часов, и его уже допросила полиция, хотя мальчик не сделал ничего дурного, — отозвалась Женевьева. — Едва ли можно ожидать, чтобы он был весел и счастлив.

— И все-таки я готов держать пари, что парень знает больше, чем говорит. — Начальник тюрьмы погладил седую бороду, пытаясь выглядеть проницательным. — Вы должны не спускать с него глаз. Сразу дать нам знать, если в доме что-нибудь исчезнет.

— Могу вас заверить, что буду внимательно наблюдать за Джеком. Но возвращать его в тюрьму я не собираюсь. А как же поиски лорда Рэдмонда? — спросила Женевьева, меняя тему. — Что вы намерены делать?

— Наши люди не пропустят ни одной таверны или гостиницы. Склад и другие подобные места в Инверэри мы тоже осмотрим, — ответил констебль Драммонд. — Мы обыскиваем каретные и прочие сараи во всех здешних домах и расспрашиваем людей, не заметили ли они чего-то необычного — например, не пропадала ли у них еда или одежда. Мы также проверяли все экипажи, выезжающие из Инверэри, особенно в Эдинбург или Глазго. Опасные преступники часто бегут в большие города, надеясь найти там работу и скрыться среди тысяч людей. Конечно, мы предупредили власти в Инвернессе, чтобы они немедленно его арестовали, если он там появится. У маркиза поместье на севере графства.

— Он совершил чудовищное преступление, — заметил Томпсон, наконец решившись расстегнуть одну пуговицу обтягивающего его жилета.

— Самое жестокое убийство, какое я когда-либо видел за двадцать с лишним лет, — добавил Драммонд, не сводя глаз с Женевьевы.

Ей неприятно было это слышать. Она никак не могла поверить, что беспомощный человек, лежащий сейчас на втором этаже ее дома, мог быть повинен в таком злодеянии.

Тем не менее Женевьева не удержалась от вопроса:

— А что именно произошло?

— Лорд Рэдмонд проломил одному бедняге голову камнем, — ответил начальник тюрьмы. — Впрочем, с его стороны это было милосердным поступком, ведь до этого лорд успел избить свою жертву до полусмерти.

Женевьева ощутила горечь во рту. Неужели все-таки Хейдон действительно жестокий, хладнокровный убийца? Она не хотела этому верить, но суд признал его виновным. Не напрасно ли она защищает его?

— Кого он убил?

— Власти не смогли опознать жертву. — Темные глаза Драммонда, казалось, сверлили ее насквозь. — Лицо было изуродовано до неузнаваемости.

Мысленному взору Женевьевы представились большие, сильные и в то же время изящные руки с длинными пальцами, словно предназначенными для того, чтобы касаться клавиш фортепиано или щеки любимой женщины. Она мыла эти руки, стараясь не причинить боли их хозяину. Она думала о том, как эти руки отшвырнули прочь надзирателя и Джек был спасен.

Неужели такие прекрасные руки могут забить человека до смерти?

— Кто-нибудь видел, как он сделал это? — слова давались ей с трудом, во рту внезапно пересохло.

— Свидетелей не было, — признал констебль. — Но несколько человек видели лорда Рэдмонда бегущим из доков, где нашли тело. Его руки и одежда были в крови. В суде это сочли убедительным доказательством.

Женевьева тщательно стряхивала воображаемую пылинку с платья, пытаясь не выдать своих чувств.

— А как это объяснил сам лорд Рэдмонд?

— Как и следовало ожидать. На него, видите ли, напали несколько человек, и, защищаясь, он случайно убил одного из них. Он утверждал, что не имеет понятия, кто это такие и какие у них могли быть причины напасть на него, кроме обычного ограбления. Ему не удалось убедить присяжных.

— Почему?

— Никто не мог подтвердить, что на него напали четверо. Как ему удалось от них отбиться? Скорее всего драка была один на один. Во время предполагаемого ограбления у него ничего не украли. А если лорд Рэдмонд в самом деле защищался, то почему он убежал, а не обратился к властям, как поступил бы на его месте всякий невинный человек? Наконец, он не смог найти никого, кто дал бы показания о его добропорядочности.

— Но ведь в его защиту могли выступить родственники или близкий друг?

— Никто его не защищал, кроме адвоката, который приехал для этой цели из Инвернесса. Обвинению же удалось заручиться свидетельствами многих знакомых лорда Рэдмонда о том, что он обладает буйным характером и пристрастием к выпивке. Некоторые видели, как он напился в таверне в тот вечер, когда произошло убийство, и едва не ввязался в драку с хозяином, прежде чем буяна вышвырнули оттуда.

— Какой стыд! — Томпсон сплел пухлые пальцы на круглом животе. — Обладать титулом и состоянием и абсолютно не уметь сдерживать себя! — Он говорил так, словно считал, что на этом основании упомянутые блага вполне могли бы принадлежать ему.

Женевьева ощутила тошнотворное чувство страха. Если человек, лежащий наверху в ее спальне, так опасен, как утверждают эти люди, она должна немедленно выдать его полиции, чтобы они могли арестовать его и вернуть в тюрьму. Но, если она признается, что помогала ему, ее арестуют тоже. Что же тогда будет с детьми? Конечно, Оливер, Юнис и Дорин охотно присмотрят за ними, но согласно ее договору с начальником тюрьмы право опеки принадлежит только ей. Никто не сможет убедить суд передать опекунство трем пожилым бывшим преступникам.

— Ну что ж. Мальчишка оказался совершенно беспомощен в этом деле, а мисс Макфейл не обнаружила никакой пропажи. Полагаю, мы можем откланяться, — предложил Томпсон, неуверенно глядя на констебля.

— Еще нет, — возразил Драммонд, не сводя глаз с Женевьевы. — С вашего позволения, мисс Макфейл, я бы хотел произвести здесь обыск.

Женевьеву бросило в жар.

— Я хотел бы осмотреть ваш каретный сарай, — уточнил констебль, заметив внезапный испуг девушки. — Маловероятно, что мы найдем нашего заключенного, но, как я уже упоминал, мы обыскиваем все наружные строения. Возможно, лорд Рэдмонд провел здесь ночь без вашего ведома.

Женевьева облегченно вздохнула.

— Конечно. Оливер проводит вас.

— В этом нет надобности, — вставая, произнес Драммонд, — Я уверен, мы сможем найти сарай сами.

— Нет уж, лучше я вас провожу, — сказал Оливер, неожиданно появляясь в дверях. — Не хочу, чтобы вы топтались по моему саду, — цветы хотя и в зимней спячке, но им это не понравится. Сейчас возьму куртку. — И он снова исчез.

— Еще один, которого вам никогда не удастся исправить, — заметил констебль Драммонд, почесывая бакенбарды. — Надеюсь, мисс Макфейл, вы присматриваете за ценными вещами, держа в доме столько преступников. Будет жаль, если вас ограбят в ответ на ваше великодушие — пускай даже опрометчивое.

— Кроме детей, у меня здесь нет никаких подлинных ценностей, констебль, — спокойно отозвалась Женевьева. — Все остальное не составит труда заменить. И никто из здесь живущих, включая Оливера, не помышляет о том, чтобы украсть что-нибудь в этом доме или, если на то пошло, где-нибудь еще.

— Будем надеяться. — Драммонд надел шляпу. — Не только ради вас, но и ради них. Доброго дня. — Кратко кивнув Женевьеве, он вышел из комнаты.

Ледяной ветер ворвался в вестибюль, когда констебль открыл парадную дверь.

— Всего хорошего, мисс Макфейл, — попрощался начальник тюрьмы, надевая пальто и шляпу.

— Эй, подождите меня! — Оливер нахлобучил видавшую виды фетровую шляпу и поспешил за ними так быстро, как ему позволяли старческие ноги.

Женевьева закрыла парадную дверь и прислонилась к ней, пытаясь унять сердцебиение.

Потом она, подхватив юбки, — стала медленно подниматься по лестнице.

Солнечный свет согревал Хейдона, охватывая все его тело ласковым теплом, облегчая резкую колющую боль, которая мучила его всю ночь. Усталый мозг то и дело впадал в дремоту. Мерно тикали часы. Где-то вдалеке слышались разговоры, но голоса звучали еле-еле, слов было не разобрать. Да и какое это имело значение? Сладковатый запах печеного хлеба плыл в воздухе, смешиваясь с пряным ароматом жареного мяса и овощей. Хейдон не хотел открывать глаза, боясь очнуться в зловонной тюремной камере, где ему нечего ожидать, кроме казни.

Дверь открылась. Послышался шелковистый шорох юбок, сопровождаемый запахами душистого мыла, апельсина и каких-то неведомых экзотических цветов. Хейдон лежал неподвижно, хотя представлял себе почти с кристальной четкостью появление прекрасной мисс Макфейл. Он жаждал ощутить ее ладонь на своей коже, увидеть очертания ее округлой груди, почувствовать блаженную влажную прохладу, которую приносили ему обтирания.

Но Женевьева молча остановилась поодаль. Почувствовав какие-то перемены в ее поведении, Хейдон открыл глаза и понял, что он не ошибся.

— Доброе утро, лорд Рэдмонд.

Голос Женевьевы звучал холодно, но больше всего его расстроило выражение ее лица. В глазах уже не было того сострадания, с каким она смотрела на него в тюремной камере. Хейдон не мог в точности припомнить ее взгляда прошлой ночью, но был убежден, что в нем отсутствовала теперешняя напряженная враждебность. Что произошло? Она так преданно ухаживала за ним всю ночь, а сейчас смотрела с презрением и настороженностью.

— Что случилось? — хрипло осведомился он.

— Я хочу задать вам один вопрос, лорд Рэдмонд, — начала Женевьева. — Дайте слово ответить на него честно, что бы там ни было. Это самое меньшее, что вы можете для меня сделать, помня, как я рискую, помогая вам. Вы даете мне слово?

Ледяное отчаяние нахлынуло на Хейдона. Окутанный зыбкой пеленой дремоты, он только что лежал и убаюкивал себя мыслью, что теперь ему ничего не угрожает. Но нет, не похоже. Он был слишком слаб, и, если эта красивая, чем-то взволнованная женщина решит выдать его властям, он будет казнен еще до захода солнца. Хейдон не мог смириться со своей беспомощностью. Жизнь его висит на волоске, он ничего не мог поделать, и это наполняло Хейдона бессильной яростью.

— Даю вам слово. — Лгать не имело смысла. Было очевидно, что она уже знает о его преступлении.

Женевьева медлила, казалось, боясь задать обещанный вопрос.

— Вы убили этого человека? — внезапно выпалила она.

— Да.

К ее чести, Женевьева не выбежала вон с душераздирающим воплем. Однако, видя, как она пошатнулась, Хейдон понял, насколько глубоко потряс ее этот ответ.

— Почему? — голос выдавал ее волнение.

— Потому что он пытался всадить мне в грудь нож, а я, естественно, не мог вот так просто позволить ему это сделать.

На лице Женевьевы отразилось недоверие.

— А почему этот человек хотел вас убить?

— Если бы я это знал! Или хотя бы знал, кто он вообще такой, что за люди с ним были. Тогда я бы смог добиться более благоприятного вердикта суда. К несчастью, те, кто на меня напал, не удосужились представиться. — Он болезненно поморщился, пытаясь сесть.

Женевьева не сделала попытки ему помочь.

— По словам констебля Драммонда, не было никаких доказательств, что тот человек был не один.

— Констебль Драммонд — озлобленный, разочарованный субъект, чья безрадостная жизнь заставляет его несправедливо порочить каждого, кто попадется ему на пути, — мрачно отозвался Хейдон. — Хорошо еще, что он не судья, иначе весь Инверэри оказался бы за решеткой.

Женевьева с удивлением смотрела на него. Ей нечасто приходилось слышать, чтобы кто-нибудь, помимо ее домочадцев, выражал подобное мнение о констебле. Но даже если Драммонд и в самом деле был злобной скотиной, это не могло обелить Хейдона перед законом. Но ведь сам лорд Рэдмонд ничего ей еще не рассказал.

— Что произошло той ночью, лорд Рэдмонд? — спросила Женевьева.

Хейдон вздохнул. Он проходил через это бесчисленное количество раз, и никто никогда ему не верил — даже дорогостоящий адвокат, которого ему пришлось вызвать из Инвернесса. Он и сам уже начал сомневаться в том, что именно случилось той проклятой ночью.

Мисс Макфейл наблюдала за ним с другого конца комнаты. Было очевидно, что она опасается подходить к нему слишком близко. Казалось невероятным, что эта девушка, ухаживавшая за ним всю ночь, теперь боится даже находиться рядом. «Ведь ты едва ее знаешь», — напомнил себе Хейдон. И тем не менее он тяжело переносил утрату ее доверия.

Хейдон закрыл глаза. Голова раскалывалась от боли, отдающейся во всем его измученном теле. Неужели так окончится его жалкая жизнь? Неужели ему суждено умереть убийцей, чье присутствие вселяет страх в сердца женщин и детей? Когда ему казалось, что ниже опускаться уже некуда, он ударил человека ножом, добавив убийство к длинному перечню своих грехов.

В этот момент Хейдон был почти рад, что Эммалайн умерла. Его дочь вряд ли смогла бы вынести этот позор, обрушившийся на ее и без того злосчастную жизнь.

— Лорд Рэдмонд?

«Выхода нет», — устало подумал Хейдон. Придется рассказать мисс Макфейл о событиях, в результате которых он оказался в тюрьме, ожидая казни.

Либо она поверит ему, либо его заберут отсюда и доставят с усиленной охраной к эшафоту.

— Я приехал в Инверэри, — начал он лишенным эмоций голосом, — чтобы изучить возможность вложения денег в новую фабрику по производству виски, которая строится к северу от города. Устав после долгого путешествия, я решил выпить и закусить в одной из здешних таверн. Когда я вышел оттуда, на меня внезапно набросились четверо. Они называли меня по имени, хотя я не узнал ни одного из них. Казалось, они твердо намерены меня прикончить. Защищаясь, я убил одного из них, а остальные убежали. Потом меня арестовали, обвинили в убийстве и приговорили к повешению, хотя у меня не было никаких причин убивать абсолютно незнакомого человека.

— Вы были пьяны? — в голосе Женевьевы звучало неодобрение.

Ее самодовольная уверенность в собственной правоте раздражала Хейдона. Какое право она имеет судить его? Несомненно, эта чопорная девица в строгом сером платье вела безопасную целомудренную жизнь, полную скучного комфорта. Что она могла знать об искушениях и муках, которые вгрызаются в душу человека настолько, что он без выпивки не может смотреть в лицо завтрашнему дню?

— Вдрызг, — ответил Хейдон. — Но я и раньше бывал пьян бесчисленное множество раз, мисс Макфейл, и, насколько помню, никого не убивал.

— Констебль Драммонд говорил, что вы поссорились с хозяином таверны и вас оттуда вышвырнули.

— Это правда.

— Он также сказал, что… — Женевьева внезапно умолкла, не зная, стоит ли продолжать.

Хейдон вопросительно поднял брови. — Да?

— Он сказал, что человек, которого вы убили, был изуродован до неузнаваемости. — Чувствуя тошноту, она добавила: — Что вы проломили ему голову.

Ярость исказила черты Хейдона, сделав их по-настоящему страшными. В эту секунду Женевьева легко могла поверить, что он способен на убийство.

— А вот это, — сказал он, едва сдерживая гнев, — грязная ложь.

Женевьева уставилась на него, до боли стиснув руки. Ей отчаянно хотелось верить. В конце концов зачем такому извергу бросаться спасать Джека. И этот мальчик, относившийся ко всем настороженно и презрительно, очевидно, настолько симпатизировал и доверял этому человеку, что даже рискнул ради него собственным шансом на свободу. Но бешеный гнев лорда Рэдмонда напугал Женевьеву. Она чувствовала, что при таком неистовом характере он может быть опасен, несмотря на все раны и болезни.

— Я заколол этого человека, мисс Макфейл, — резко сказал Хейдон. — Заколол его же ножом, который он собирался воткнуть в меня. Была драка, и уж не знаю, кого там и куда я ударил. Должно быть, и по лицу. Я ткнул его ножом, спасая свою жизнь. Потом бросился на остальных. Они пустились наутек, но думаю, не столько из страха передо мной, их ведь было трое, сколько потому, что услышали приближающиеся голоса. Они не хотели быть пойманными. Увидев, что один из нападавших мертв, я бросил нож и убежал так быстро, как только мог.

— Если вы защищались, то почему же убежали? Почему не предупредили полицию?

— Потому что я знаю по опыту, мисс Макфейл, что власти всегда ищут самый легкий ответ, — с горечью отозвался он. — В Инверэри я чужой, к тому же был пьян и только что убил человека. Нападавшие скрылись, а учитывая темноту и мое состояние, я едва ли смог бы толком их описать. Свидетелей не было. Согласитесь, что положение мое было не из лучших. Больше всего мне хотелось найти комнату, лечь в кровать и проспаться. Я думал, что у меня достаточно времени, чтобы обратиться к властям в трезвом состоянии, внушающем большее доверие. Учитывая то, как все обернулось в дальнейшем, вы вряд ли станете утверждать, будто мои тревоги не были достаточно обоснованны, — усмехнувшись добавил Хейдон. — Конечно, у вас нет причин мне верить…

— Я вас совсем не знаю…

— Это неважно, — прервал он. — Если бы вы меня знали, то, безусловно, думали бы обо мне еще хуже.

Женевьева отвернулась к окну. Невозможно было видеть кипевшую в его взгляде ярость. Хейдон закрыл глаза.

— Простите, — пробормотал он. — Я не собирался подвергать вас риску. Я думал, что проведу одну-две ночи в вашем каретном сарае, а потом уйду. Вы бы ничего не узнали.

— В таком случае констебль Драммонд нашел бы вас сегодня утром и арестовал, — сказала Женевьева. — Полиция обыскивает все дворовые постройки в Инверэри.

— Господи! — Схватившись рукой за бок, Хейдон сбросил одеяло. — Если они начнут обыскивать дома и обнаружат меня здесь, вам предъявят обвинение. Боюсь, вам будет нелегко объяснить, как я оказался голым в вашей постели, если вы собирались передать меня полиции. — Он встал, пошатываясь, абсолютно обнаженный.

Глаза Женевьевы расширились. Она считала, что неплохо знакома с мужской анатомией, поскольку с детства увлекалась живописью и скульптурой. Но, похоже, ее опыт ограничивался всяческими ангелоподобными телами. Хотя прошлой ночью у Женевьевы было более чем достаточно возможностей изучить все особенности телосложения лорда Рэдмонда, она разумно воздерживалась от того, чтобы смотреть куда не следует.

Теперь же, когда его тело внезапно возникло перед ней во всей красе, Женевьеве казалось, будто смотреть больше некуда.

Но Хейдон был слишком поглощен усилиями, которые потребовались ему, чтобы подняться, и не замечал ее неожиданного оцепенения.

— Не знаете, где моя одежда?

Стыд окрасил щеки Женевьевы в пурпурный цвет. Она резко отвернулась, тщетно пытаясь стереть из памяти только что увиденное.

Хейдон уставился на нее, не понимая, в чем дело.

Наконец его одурманенный жаром ум осознал, что он стоит совершенно голый перед девственницей.

— Простите. — Схватив с кровати плед, Хейдон обернул его вокруг талии. — Я не хотел вас пугать.

В хриплом голосе звучало искреннее сожаление. «Как ни странно, — думала Женевьева, — похоже, его куда больше беспокоит то, что он напугал меня своей наготой, чем то, что он убил человека». По крайней мере было ясно, что лорд Рэдмонд не лишен чуткости.

— Теперь я в пристойном виде. Если хотите, можете повернуться.

Женевьева предпочла бы оставаться в том же положении еще несколько секунд, чтобы прийти в себя, так как не сомневалась, что ее щеки все еще пылают. Но если бы она так и стояла лицом к стене, то выглядела бы нелепо. Постаравшись придать своему лицу более-менее равнодушное выражение, Женевьева медленно повернулась.

Хейдон стоял, одной рукой придерживая плед, а другой ухватившись за столбик в изголовье кровати, чтобы не упасть. Солнце освещало его израненное, но словно излучавшее силу и решимость великолепное тело. В этот момент он напомнил Женевьеве средневекового воина — свирепого и грозного. Ей хотелось положить руки ему на плечи, ощутить ладонями, как пульсирует его горячая кровь.

Испугавшись собственных мыслей, Женевьева отвела взгляд.

— Мне нужна моя одежда, — повторил Хейдон, собирая остатки сил, чтобы удержаться на ногах, и понятия не имея о впечатлении, которое производит на девушку.

— Оливер ее сжег, — отозвалась она. — Мы не могли допустить, чтобы кто-нибудь нашел в доме тюремную робу.

— Но нужно же мне что-то надеть на себя. Женевьева снова посмотрела на него. Хейдон явно нетвердо держался на ногах, лицо было искажено болью. Ее охватила тревога. Всю ночь напролет она ухаживала за этим человеком, но он был все еще болен и слаб. Возможно, у него началось внутреннее кровотечение. Нельзя позволять ему оставаться на ногах. Он все равно не может покинуть этот дом, по крайней мере прямо сейчас.

— Пожалуйста, вернитесь в кровать, лорд Рэдмонд. Хейдон устремил на нее настороженный взгляд.

— Чтобы вы позвали констебля Драммонда и он мог забрать меня отсюда?

— Нет. Просто вы выглядите так, словно вот-вот свалитесь в обморок, а у меня едва ли хватит сил поднять вас.

— Я не могу здесь оставаться, — упорно стоял на своем Хейдон.

— Вы правы — не можете. Но вы не можете и уйти отсюда в таком состоянии. Вы ведь едва держитесь на ногах. Так что ничего не поделаешь, придется снова лечь в постель.

Он покачал головой.

— Если полиция войдет сюда…

— Не вижу никаких причин для возвращения полиции, — сказала Женевьева. — Констебль Драммонд хотел поговорить с Джеком, но узнал из этого разговора лишь то, что Джек не имеет никакого желания помогать властям. В каретном сарае, естественно, ничего не нашли. Полицейским нужно обыскать еще очень много мест. Думаю, они будут слишком заняты, чтобы возвращаться сюда.

Хейдон прислонился к кровати, стараясь дышать ровно. Каждый вздох давил на сломанные и ушибленные ребра. Если бы ему даже удалось выбраться из этого дома, то он едва ли смог бы сделать даже несколько шагов по улице. Да и куда ему было идти, когда весь город ищет его?

Безумно хотелось лечь на мягкий матрац и закрыть глаза.

— Прошу вас, лорд Рэдмонд. — Шагнув вперед, Женевьева откинула покрывало и разгладила простыни. — Обещаю, что здесь вы будете в безопасности.

— Откуда мне знать, что вы не собираетесь привести сюда констебля Драммонда, чтобы он арестовал меня, пока я сплю?

— Даю вам слово, что не сделаю этого. Но Хейдон упорствовал:

— Почему вы помогаете мне?

Женевьеве было понятно его недоверие. Никто из ее подопечных не доверял ей сразу, за исключением Джейми, который был совсем малышом. Она понимала, что доверие — весьма ценная вещь, которая не выдается по первому требованию.

— Вы помогли Джеку, а он теперь член моей семьи, — объяснила Женевьева. — Считайте, что это долг благодарности.

Но ей не удалось убедить Хейдона. Он покачал головой.

— На моем месте каждый поступил бы так же. Что тут особенного?

— Вы не правы. Для большинства людей Джек — обычный воришка, который заслуживает и тридцати ударов плетью, и голода, и всех прочих испытаний, которыми изобилует тюрьма. Многие бы предпочли, чтобы он вовсе исчез. Ни один человек в Инверэри не стал бы бросаться ему на помощь — особенно титулованный джентльмен вроде вас. — Она сделала паузу. Взглянула на его изможденное лицо и продолжила: — Но вы рискнули собой, чтобы помочь ему, лорд Рэдмонд, и поэтому я решила помочь вам.

— Это опасно, вас могут обвинить во всех смертных грехах, — напомнил он ей.

— Знаю.

Ее глаза блестели, щеки раскраснелись, а жесткая линия рта сияла теперь очаровательной улыбкой.

— Я останусь ровно настолько, чтобы восстановить силы, — наконец согласился Хейдон.

— Разумеется.

Хейдон неловко придерживал плед. Женевьева взяла Хейдона за руку, чтобы помочь ему лечь. Ощущение его разгоряченного тела заставило ее покраснеть снова. Как только он лег, она сразу же отпустила его руку.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала Женевьева и накрыла его одеялом. — Попрошу Юнис принести вам поесть.

— Я не хочу есть.

— Все равно, вам необходимо подкрепиться. Хейдон закрыл глаза.

— Может быть, позже.

Он плотно сжал челюсти, на лбу обозначились морщины. Хейдон безумно устал. Боль не давала ему ни минуты покоя. Женевьева задернула занавеси на окне. В полумраке ему будет легче заснуть. «Надо все равно попросить Юнис приготовить бульон с гренками», — подумала она. Даже если он не хочет есть, пусть еда будет. Надо обязательно накормить его.

— Я никогда не сделаю вам ничего плохого. Женевьева повернулась и с удивлением посмотрела на Хейдона.

— Ни вам, ни вашим детям, — продолжал он, серьезно глядя на нее. — Даю вам слово, Женевьева. — Не дожидаясь ответа, Хейдон вновь закрыл глаза.

Женевьева стояла неподвижно, наблюдая, как он погружается в глубокий, тяжелый сон.

Потом она быстро вышла из комнаты, отлично понимая, что, несмотря на лихорадочные заверения лорда Рэдмонда, само его присутствие в этом доме подвергает ее и детей серьезной опасности.

Глава 4

— Клянусь пальцами святого Андрея, нет худшей работы в мире, чем потрошить скользкую вонючую рыбу, — жаловался Оливер, морщась от отвращения.

— Если бы ты меньше ворчал, работа была бы уже сделана, — огрызнулась Юнис. Бросив кучу рыбьих голов в ведро с холодной водой, тут же стала их мыть, засунув руки по локоть в ведро.

— Едва ли можно ожидать, что мужчина не будет жаловаться, когда его заставляют выполнять женскую работу, — отозвался Оливер, отрезая голову очередной треске. — Уверен, что ты тоже не обрадуешься, если я велю тебе наколоть дров, развести огонь в камине или почистить серебро.

— Ты не колол дрова уже три дня — с тех пор как узнал, что это единственное дело, берясь за которое Джек не кривит физиономию, — заметила Дорин, продолжая энергично чистить морковь. — Джейми и Саймон дерутся из-за того, кто будет следующим разводить огонь — для них это забава, а вчера ты убедил девочек, что если они почистят несколько серебряных вещиц, которые остались у мисс Женевьевы, то наверняка вызовут джинна, про которого Аннабелл читала в одной из своих сказок, — Она бросила на него насмешливый взгляд.

— Я просто хотел позабавить малышек, — заявил Оливер с невинным выражением лица.

— Ты пытался свалить на них свою работу, — поправила Юнис. — Я не возражаю, чтобы ты приучал детей к домашнему хозяйству, но так как тебе сегодня нечего делать, а я по уши в рыбьих головах и бараньих потрохах, то не вижу, почему бы тебе не помочь Дорин и мне приготовить три блюда к обеду и отнести еду его лордству. Клянусь святой Колумбой, я в жизни не видела, чтобы мужчина ел так много, — продолжала она, бросая рыбьи головы в огромный котел на плите. — Пробыл здесь всего три дня и уже умял две кастрюли бульона, четыре буханки хлеба, дюжину пресных лепешек, три сковородки картофеля с луком и весь ливер в телячьем рубце. — Юнис вылила в ведро с головами кувшин свежей воды.

— Ну ест — и слава богу. Это хороший признак, — заметила Дорин, яростно набрасываясь с ножом на очередную морковку. — Значит, ему лучше.

— Если его светлость столько ест, когда болен, то я и думать боюсь о том, сколько он съедает, когда здоров. — Юнис бросила в кастрюлю с супом несколько веточек петрушки, закрыла ее крышкой и проверила другую кастрюлю, где кипели бараньи потроха. Удовлетворенная процессом, она подошла к столу и стала раскатывать скалкой овсяные лепешки, которые собиралась поджарить на плоской чугунной сковороде, уже стоящей на огне. — Благодаря его светлости и Джеку к концу недели в кладовой ничего не останется.

— Юнис, они ведь совсем недавно из тюрьмы, — сказал Оливер. — Мы все знаем, что такое голодать в камере. Я до сих пор помню, как мисс Женевьева привела меня сюда. — Рот его расползся в довольной улыбке. — Она усадила меня за этот стол и подала мне блюдо твоего жаркого из кролика с клецками. Честное слово, мне казалось, что я умер и угодил прямиком в рай. — Рассказывая, он не переставал ловко потрошить рыбу.

— Да уж, конечно, — отозвалась Юнис, стуча скалкой по тесту. — Мое жаркое всем по вкусу. Лорд Данбар всегда говорил, что из-за моей стряпни на званые обеды, которые он с женой так любили устраивать, ходит половина Инверэри.

— Ишь ты, стряпню твою, значит, любил, — в голосе Дорин слышались нотки гнева, — а денег хороших платить тебе не пожелал. Ты сколько лет на него работала!

— Ну, теперь он за это расплачивается, — заметила Юнис, раскатывая тесто в тонкие пластины. — Мисс Женевьева слышала, что лорд Данбар уволил еще одну кухарку. Она подала испорченного цыпленка, и все его важные гости заболели. Бедная леди Баркли даже не успела добежать до двери — ее вырвало прямо на новые туфли лорда Данбара.

Все трое расхохотались.

— Простите, если помешал.

Испуганно обернувшись, они увидели стоящего в дверях Хейдона, замотанного в плед.

В конце концов он решился встать с постели. Когда жар отступил, а раны и ушибы перестали болеть, уютная спальня Женевьевы стала такой же тесной, как тюремная камера. С трудом, но все же он смог подняться с мягкой перины и, когда улеглось головокружение, понял, что силы возвращаются к нему.

Ободренный, Хейдон направился к гардеробу в поисках своей одежды, но, не обнаружив там ничего, кроме нескольких скромных платьев и аккуратных стопок нижнего женского белья, решил обойтись пледом. Он обернул его вокруг пояса и, не зная, что делать с лишней тканью, небрежно перебросил ее через плечо.

— Прошу прощения, леди, — извинился Хейдон, поняв по вытаращенным глазам женщин, что привел их своим видом в изумление. — К сожалению, я не смог отыскать свою одежду.

— Потому что мы сожгли ее, приятель, — весело сообщил ему Оливер. — Сам посуди, хорошо ли хранить в доме тюремную робу. Не ровен час, кто-нибудь ее найдет.

Хейдон смутно припомнил, что Женевьева уже говорила ему об этом. Ощутив внезапно пряные ароматы, плавающие в воздухе, он с жадностью посмотрел на кастрюли, кипящие на плите. Прошло уже два часа, с тех пор как Женевьева принесла ему бульон с хлебом, и он успел проголодаться.

— У вас там мясо?

— Бараньи потроха, — ответила Юнис, — но они еще не готовы. Как только они сварятся и остынут, я покрошу их как следует и сделаю к обеду ливер в телячьем рубце.

— А что в другой кастрюле? — Хейдон не возражал против ливера, но ему хотелось чего-нибудь посытнее.

— Отойдите от нее подальше, — с усмешкой предупредил Оливер, — а то как бы не стошнило при виде множества глаз, которые уставятся на вас из кастрюли.

Хейдон почувствовал, что у него скрутило живот. Что, черт возьми, плавает в этом супе, которым его кормят с первого дня пребывания здесь?

— Что еще за глаза?

— Да рыбьи головы это, — объяснила Юнис, бросив сердитый взгляд на Оливера. — Будет очень вкусный рыбный суп. Мне казалось, разнообразие вам не помешает.

— Очень любезно с вашей стороны. — Хейдон был уверен, что, если ему еше раз подадут бульон, его тут же вырвет. — У вас случайно нет ростбифа или цыпленка под соусом? — у него едва не потекли слюнки при мысли об этих яствах.

— Боюсь, что нет, — покачала головой Юнис. — Ведь сегодня четверг.

— Четверг? — озадаченно переспросил Хейдон.

— К вечеру четверга мяса не остается, — объяснила Дорин. — Ну разве только потроха.

— Понятно, — сказал Хейдон, хотя в действительности не понял ровным счетом ничего.

— На обед у нас будут жареная треска и ливер с картошкой и горохом, — продолжала Юнис, видя его замешательство. — Завтра вечером подадут мой рыбный суп. В субботу я постараюсь раздобыть кусок говядины подешевле, чтобы сварить его с капустой, картошкой и пастернаком. В воскресенье будет тушеное мясо с клецками, а в понедельник — мясной суп. Во вторник мне снова придется покупать кусок мяса, а может быть, я найду бараньи отбивные и воловий хвост, если мясник уступит его подешевле. Всем этим нужно три дня кормить десять человек, нет, одиннадцать, включая вас. Вот почему в четверг вечером мяса не остается — мы уже съедаем все, что закуплено.

Лорд Рэдмонд, разумеется, был абсолютно незнаком с работой своей кухонной прислуги. Он знал только одно: трижды в день ему подают свежеприготовленную рыбу и мясные блюда. Мысль о необходимости покупать дешевые мясные обрезки и растягивать запасы пищи на несколько дней никогда не приходила ему в голову.

При виде разочарования на его красивом лице Юнис ощутила жалость.

— Но это не значит, что вам придется голодать, милорд — через несколько минут будут готовы овсяные лепешки, а у меня есть масло и сыр. Этого должно хватить до обеда.

— Почему бы вам пока не присесть на этот стул, приятель? — предложил Оливер, только что обезглавивший последнюю рыбу. — Похоже, вы еле держитесь на ногах. Как бы вам не упасть, милорд.

Хейдон сел, поправив плед. Пожалуй, неплохо закусить лепешками с сыром, пока ливер и треска будут готовы.

— А где мисс Макфейл?

— Повела детей смотреть картины, — ответила Дорин. — Раз в неделю она водит их в художественную галерею.

— Девочка считает, что это им на пользу. — Оливер недоуменно сдвинул седые брови. — Она говорит, будто картины помогают им правильнее видеть окружающий мир.

— Не знаю, почему для этого нужно смотреть на картины, — сказала Юнис, смазывая сковороду куском сала и кладя на нее лепешки. — По-моему, достаточно просто открыть глаза. Лучше бы поучились делать клецки или помогли мне стирать белье.

— Ты так говоришь, Юнис, потому что раньше жила в богатом доме, где было полным-полно картин, — возразила Дорин. — До того как мисс Женевьева повела меня в галерею, я и не знала, что существуют такие прекрасные вещи. Мисс Женевьева хочет показать детям то, чегс они здесь никогда не увидят, — большие корабли, сражения, ангелов…

— Ангелов! — фыркнула Юнис, наблюдая, как поджариваются ее лепешки. — Летают полуголыми перед всем миром! По-моему, это чистый срам и уж никак не подходящее зрелище для детей.

— А сколько детей у мисс Макфейл? — спросил Хейдон.

— Теперь шестеро, включая Джека, — ответила Дорин. — Три мальчика и три девочки.

— И кто-нибудь из них действительно ее ребенок?

Хотя Женевьева была не замужем и источала ауру абсолютной невинности, Хейдону пришло в голову, что она может быть матерью по крайней мере одного из ее подопечных.

В глазах Оливера мелькнули веселые искорки. — Ну, дружище, если вы зададите ей этот вопрос, она вам ответит, что все эти дети — ее собственные, и ошибки тут нет. Но если вы спросите, скольких из них она родила, то ответ будет «ни одного».

— Джейми и вправду можно назвать ее родным сыном, — заметила Юнис, ставя перед Хейдоном тарелку с тремя золотистыми лепешками и куском сыра. — Мисс Женевьева заботится о нем с тех пор, как ему исполнилось несколько часов от роду.

— И заботится как следует, — добавила Дорин. — Если бы не она, бедного малыша не было бы в живых, и никто бы этого и не заметил.

Хейдон отрезал себе ломтик сыра и положил его на теплую лепешку.

— Почему?

— Джейми — незаконнорожденный ребенок покойного отца мисс Женевьевы, виконта Бринли, и одной из его горничных, — объяснил Оливер. — А незаконные дети служанок никого не интересуют.

— Даже отца Женевьевы?

— Виконт умер до того, как малыш появился на свет, — ответила Юнис. — Думаю, будь он жив, то обеспечил бы бедняжку Кору и маленького Джейми.

— Или выставил бы ее за дверь с несколькими фунтами в кулаке, сказав, что это его не касается, — сердито возразила Дорин. — Мужчины всегда говорят разные красивые слова, когда хотят залезть девушке под юбку, но сразу поют другую песню, когда узнают, что там начало кое-что расти.

— Кора была хорошенькой, — припомнила Юнис. — С огненно-рыжими волосами и веселыми глазами. Я тогда служила у лорда Данбара и встречала ее иногда на рынке. Неудивительно, что виконт затащил ее к себе в постель.

— Представляю, как удивилась мачеха мисс Женевьевы, узнав, что ее горничная вынашивает ребенка ее покойного мужа, — промолвила Дорин. — Она вышвырнула Кору из дому без всего, кроме большого живота и того, что на ней было.

— Скандал вышел жуткий, — продолжала Юнис, кладя на сковородку новую порцию лепешек. — Все в Инверэри только об этом и говорили. Ну и куда ей было деваться? Многие думали, что Кора поехала к родственникам, но если даже и так, то они ее не приняли, потому что она вскоре вернулась с животом, как дыня, без работы и без денег. А когда она украла несколько яблок и булку с изюмом, ее приговорили к двум месяцам тюрьмы.

Хейдон чуть не подавился.

— Беременную женщину посадили в тюрьму за кражу яблок?

— Вот это называют правосудием. — Оливер с отвращением покачал головой.

— И что случилось потом?

— Ну, Кора знала, что у мисс Женевьевы доброе сердце, и передала ей весточку, — ответила Юнис. — Мисс Женевьева пришла к ней, и Кора попросила ее взять ребенка, когда он родится.

— Каким же образом Женевьева могла взять ребенка, если она зависела от мачехи? — удивился Хейдон.

— Никаким. Она объяснила это бедняжке Коре. Мисс Женевьеве тогда только исполнилось восемнадцать, и она была помолвлена с графом Линтоном. Отец устроил этот брак, счел, что будущее дочери обеспечено, и не оставил ей никаких денег — только этот дом и какие-то картины. Надеялся, должно быть, что они перейдут к его будущим внукам. Вот мачеха мисс Женевьевы и прикарманила все денежки.

— Мисс Женевьева обещала Коре помочь ей найти работу, как только она выйдет из тюрьмы, — сказал Оливер, нарезая почищенную Дорин морковь. — Тогда бы Кора смогла сама заботиться о ребенке.

— Не забывайте, что мисс Женевьева была почти ребенок. Что она могла знать о том, как живут люди ниже ее по положению? — Дорин явно пыталась защитить хозяйку. — К тому же она понятия не имела, скольких хлопот требует ребенок. Наверняка она думала, что он будет весь день спать, а Кора сможет спокойно работать.

— Но когда мисс Женевьева в следующий раз пришла навестить Кору, то узнала, что бедняжка умерла от родов в своей камере. — Оливер даже перестал возиться с овощами, так взволновал его собственный рассказ. — Начальник тюрьмы сказал ей, что ребенок родился хилым и скорее всего не протянет до ночи. Это, мол, избавит их от необходимости отправлять его в приют, где он все равно бы умер. Мисс Женевьева потребовала показать ей младенца. Когда ей принесли маленького Джейми, она взяла его на руки и заявила: «Это мой брат, и я заберу его домой». — Морщинистое лицо Оливера сияло от удовольствия, словно он представлял себе эту сцену.

— А что подумал об этом ее жених? — поинтересовался Хейдон.

— Сначала он решил, что она слегка повредилась в уме из-за какой-то женской болезни, — фыркнула Дорин. — Хотя мисс Женевьева просто горевала после смерти отца. Граф вызвал врача из Эдинбурга, тот осмотрел ее, а через неделю представил его милости солидный счет и сказал, что его невеста абсолютно здорова. Просто она очень устает, как и большинство молодых матерей.

Юнис усмехнулась.

— Доктор даже настаивал, чтобы граф нанял женщину помогать мисс Женевьеве, так как она ничего не знает об уходе за младенцами. Он ей кое-что объяснил кое-что показал, но этого мало.

Хейдон невольно улыбнулся. С того момента, как Женевьева появилась в его камере, подобно негодующему ангелу, он понял, что она обладает необычайной силой духа и целеустремленностью. Тем не менее неопытной и воспитанной в знатной семье девушке требовалось поистине из ряда вон выходящее мужество и сострадание, чтобы взять на себя заботу о незаконнорожденном ребенке. Тем более что ни ее мачеха, ни жених этот поступок не одобрили.

— И граф нанял кого-нибудь?

— Нет. — Лицо Оливера помрачнело. — Этот подлец разорвал помолвку, заявив, — что его невеста не в своем уме и он не собирается жениться на сумасшедшей.

— А потом виконтесса собрала вещи и уехала, — добавила Дорин. — Это было бы к лучшему, если бы она не забрала с собой все деньги и не рассчитала слуг, оставив мисс Женевьеву ни с чем, кроме старого дома и кучи долгов.

— В первый год ей пришлось тяжело, — сказала Юнис, ставя перед Хейдоном свежую порцию лепешек. — Она жила в этом доме одна — никто не помогал ей и не объяснял, как заботиться о малыше. Те, кто считался ее друзьями, перестали приходить. Никто не приглашал ее к себе, потому что не хотел быть замешанным в скандале. Покуда я не перебралась сюда, бедняжка еле справлялась.

— А вы-то как сюда попали? — спросил Хейдон.

— Ну, тут не обошлось без еще одного скандала. — Пухлые щеки Юнис, и без того розовые, еще больше покраснели от смущения. — Мисс Женевьева узнала, что меня собираются выпустить из тюрьмы. Я сидела там за кражу броши у моего бывшего хозяина, лорда Данбара.

— Он ведь не платил ей достойное жалованье. Юнис ничего не могла откладывать на старость, — вмешалась Дорин, пытаясь объяснить, что у Юнис была веская причина для кражи. — Ее заставляли там трудиться, как рабыню, с утра до ночи, а потом вышвырнули на улицу, словно старую тряпку, даже спасибо не сказав.

— Мисс Женевьева взяла с собой Джейми, пришла в тюрьму и попросила поговорить со мной, — продолжала Юнис, благодарно улыбнувшись Дорин. — Она была очень вежливой — совсем не похожей на тех богачей, которых я знала прежде. Мисс Женевьева спросила, есть ли у меня планы на будущее. Я ответила, что нет. Кто же наймет служанку, которая обокрала бывшего хозяина? Ну она и спросила, не соглашусь ли я жить с ней и Джейми, потому что они нуждаются в моей помощи. Мисс Женевьева сказала, что не сможет платить мне много, но у меня будут крыша над головой и хорошая еда. А если я попрошу о чем-нибудь еще, то она постарается меня этим обеспечить. С тех пор я здесь и каждый день благодарю бога за то, что он послал мне мисс Женевьеву. Не знаю, что бы со мной сталось без нее.

— А потом пришли и остальные, — сказала Дорин. — Мисс Женевьева особенно заботилась о детях, которым некуда было идти после тюрьмы. Сначала появилась Грейс, затем Аннабелл и наконец Саймон и Шарлотта. Меня мисс Женевьева пригласила сюда, когда я отсидела за воровство. Таскала мелочь у посетителей таверны. Я там работала, но на это разве проживешь. — Она презрительно фыркнула, словно не понимая, как можно отправлять в тюрьму за такие пустяки. — Мисс Женевьева сказала, что ей нужна моя помощь. Я умею подавать на стол и убирать в доме.

Хейдон посмотрел на Оливера. — А вы?

— Ну, приятель, могу с гордостью сказать, что я здесь единственный профессионал с длинной и славной родословной, — заявил Оливер.

— Ваш отец был дворецким? — удивленно спросил Хейдон.

— Он был вором, — весело поправил Оливер. — И одним из лучших во всем графстве Аргайл. Он начал обучать меня семейному ремеслу, когда мне было всего семь лет. Я мог спросить у джентльмена: «Сколько сейчас времени, сэр?» — и стянуть у него бумажник, прежде чем он мне ответит. У меня были такие способности, что мой папаша еще мальчишкой брал меня грабить дома и экипажи. Во всем Инверэри не найдется лучшего взломщика, чем я. Но сейчас чести в этом занятии нет никакой, — добавил он, почесывая седую голову. — Теперь воры просто пугают людей ножами и пистолетами, заставляя их все отдавать. Какой в этом интерес, скажите на милость?

— Значит, мисс Макфейл и вас забрала из тюрьмы? Лицо Оливера смягчилось.

— Она явилась, словно ангел, — сказал он. — Холод пробирал меня до костей, я начал скверно кашлять и думал, что мой смертный час уже недалек. А она вошла ко мне в камеру и просто спросила, люблю ли я детей.

Хейдон погрузился в молчание. Где эта хрупкая девушка брала столько сил, чтобы спасать чужие искореженные жизни? И как она умудрялась всех этих людей содержать? С деньгами у нее было туго, судя по экономному обращению Юнис с мясом. На жалованье этим троим, безусловно, уходило немного, но содержание дома, кормление и одевание десяти человек обходится недешево. А его присутствие только увеличивает расходы! Хейдон ощутил угрызения совести. Ведь только благодаря поразительной способности Женевьевы заботиться о других он смог провести последние три дня в спокойствии, тепле и сытости и не попасть в руки полиции.

Нужно поскорее уйти из этого дома, пока на эту девушку и ее домочадцев не обрушился всей своей суровой тяжестью закон.

— Ну, приятель, если вы съели достаточно, чтобы потерпеть до обеда, вам лучше вернуться в постель, — предложил Оливер. — Если мисс Женевьева вернется домой и застанет вас шатающимся по дому в одном пледе, я уверен, это ей не понравится.

— Когда вы их ждете домой?

— Обычно после похода в галерею мисс Женевьева ведет их в кафе, чтобы они учились прилично вести себя на людях, — отозвалась Дорин, ставя на плиту кастрюлю с морковью. — Их не будет еще часа два, если не больше.

Хейдон почесал многодневную щетину на подбородке.

— Мне нужна бритва и какая-нибудь одежда. — Он вопросительно посмотрел на Оливера. — У вас не найдется чего-нибудь, что бы пришлось мне впору?

— Разве что вы согласитесь носить рубаху с рукавами до локтей и штаны до колен, — пошутил старик. — Думаю, нам лучше поискать что-нибудь еще, если мы не хотим, чтобы вас арестовали за непристойный вид.

— А как насчет одежды виконта? — предложила Дорин. — На чердаке целых два сундука. Там хорошие вещи — мисс Женевьева хранит их для мальчиков, если мода не слишком изменится, когда они подрастут.

— Пожалуй, это подойдет, — сказал Оливер, окинув Хейдона придирчивым взглядом. — Насколько мне известно, виконт был ниже и толще вас, но если мы кое-где подошьем, а кое-где распустим, то получится вполне сносно. Юнис и Дорин умеют обращаться с иголкой и ниткой, а я могу так начистить пару ботинок, что они засверкают, как стекло.

— Думаю, хорошая ванна пойдет вам на пользу, — заметила Юнис. — Почему бы тебе, Олли, не отвести его наверх и не приготовить ванну, пока мы с Дорин подберем что-нибудь подходящее среди вещей виконта? Если мы все постараемся как следует, к возвращению мисс Женевьевы и детей его светлость будет выглядеть вполне презентабельно.

— Ладно, дружище, — кивнул Оливер, довольный, что избавился от обязанностей на кухне. — Посмотрим, удастся ли нам сделать вас более похожим на того джентльмена, которым вы были до того, как началась эта история с убийством.

Парадная дверь с шумом распахнулась, и дети с криками ворвались в дом.

— Я выиграл! Я прибежал первым! — торжествующе заявил Джейми.

— Только потому, что ты меня оттолкнул, — пожаловался Саймон, толкая его в свою очередь. — Так нечестно.

Грейс потянула носом воздух.

— Пахнет имбирным печеньем!

— Это не имбирь, а перец, — сказала Аннабелл, недовольно наморщив нос. — Юнис опять делает ливер в телячьем рубце.

— Может быть, она делает и печенье, и ливер, — с надеждой предположила Шарлотта.

— Даже если итак, Юнис все равно не даст тебе печенья, — с уверенностью сказал Джейми. — Она скажет, что уже скоро обед.

— А ты скажи ей, что видел сегодня на картинах голых леди, — посоветовала Аннабелл. — Тогда она даст тебе печенье, чтобы ты поскорее об этом забыл.

— Если ты хочешь рассказать Юнис о картинах, это очень хорошо, — сказала Женевьёва, входя в дом. — Но вы только что пили чай с пшеничными лепешками, и до обеда вам этого хватит.

— Я выпил только одну чашку, а Саймон — две, — пожаловалась Грейс. — Это несправедливо.

— В следующий раз ты выпьешь две чашки, — пообещала Женевьёва. — Тогда справедливость восстановится.

— А можно я в следующий раз сяду рядом с Джеком? — спросил Джейми, улыбаясь старшему мальчику, шагнувшему через порог.

— По-моему, тебе лучше спросить об этом его самого.

Джейми с обожанием посмотрел на Джека.

— Можно?

Джек пожал плечами и отвернулся.

Женевьева внимательно наблюдала за ним. Весь день он держался поодаль от остальных детей, едва отвечая на их вопросы, словно его смущал их явный интерес к нему. Она понимала, что Джек все еще полон мыслей о бегстве, и это огорчало ее. Джек старше остальных детей и, конечно, более самостоятелен. Его будет трудно удержать.

Женевьева могла лишь надеяться, что Джек поймет все преимущества пребывания здесь в сравнении с сомнительной свободой и независимостью, которых он, очевидно, жаждал.

— Повесьте в шкаф пальто и шляпы, — велела она детям, — и пойдем в гостиную читать дальше «Путешествие Гулливера». Саймон, пожалуйста, повесь мою накидку.

Похожий на эльфа мальчик взял у нее тяжелую накидку, которая почти полностью накрыла его своими складками. Его маленькие ручонки не могли удержать больше ничего, поэтому Женевьева надела свою шляпу ему на голову, к удовольствию всех детей.

— Смотрите на меня — я Женевьева! — пискнул Саймон, поворачиваясь, чтобы все могли его видеть.

— Не помни, — с притворной строгостью предупредила Женевьева. — Все готовы? Ну, пошли. — Она распахнула двери, ведущие в гостиную, и застыла как вкопанная при виде высокого, элегантно одетого мужчины, поднявшегося ей навстречу с кресла, в котором он удобно устроился.

— Добрый вечер, мисс Макфейл, — поздоровался Хейдон, церемонно поклонившись. — Надеюсь, вы и дети приятно провели день.

Свирепый преступник с всклокоченными темными волосами, обросший щетиной, с трудом державшийся на ногах, исчез бесследно. Подбородок Хейдона был тщательно выбрит, демонстрируя чеканные линии, которые могли бы вдохновить художника эпохи Ренессанса, а густые, черные как смоль волосы — вымыты и причесаны. Его мускулистое тело было облачено в черный сюртук, серый жилет, белую рубашку с аккуратно завязанным галстуком и свободного покроя брюки. Женевьева сразу узнала одежду своего отца, но каким-то образом она была идеально приспособлена к внушительной фигуре ее странного подопечного. Хейдон выглядел вполне здоровым. С головы до пят — безукоризненный джентльмен, готовый то ли принимать гостей на званом обеде, то ли просто отбыть в свой клуб.

А скорее всего в свой особняк в Инвернессе…

На Женевьеву нахлынуло острое чувство утраты, как будто у нее отбирали недавно найденное сокровище.

— Женевьева показывала нам картины с голыми людьми, — сообщил Джейми, плюхаясь в кресло у камина, где весело потрескивал огонь. Преображение Хейдона ничуть его не удивило. Казалось, он не находил в этом ничего особенного.

— В самом деле? — Хейдон насмешливо приподнял брови. — И тебе они понравились?

Джейми пожал плечами.

— Картины с кораблями куда интереснее.

— Самое интересное было, когда мы пошли пить чай, — заявил Саймон. — Я выпил две чашки с молоком и медом и съел лишнюю лепешку со смородиновым вареньем. Шарлотта дала.

Шарлотта робко улыбнулась Хейдону.

— Мне достаточно одной.

— В следующий раз я тоже выпью две чашки, — добавила Грейс, — чтобы все было по справедливости.

— А я в следующий раз сяду рядом с Джеком, — сказал Джейми, явно возбужденный такой заманчивой перспективой. — Хорошо, Джек?

— Как хочешь, — отозвался Джек.

Он стоял, прислонившись к двери, и, казалось, был готов улизнуть при первой же возможности.

— Нет, все было очень красиво, — сказала Аннабелл, с серьезным видом расправляя складки юбок на диване.

— Не знаю, как эти женщины обходятся без одежды, — нахмурившись, заметил Саймон. — Неужели они не мерзнут?

— Они позируют обнаженными только летом, — уверенно объяснила Грейс, которая была постарше и во многом разбиралась.

— Их согревает любовь к художнику, — мечтательно промолвила Аннабелл, прижимая руки к сердцу. — Они вместе создают великое произведение искусства.

Хейдон с трудом удержался от улыбки.

— Любопытная точка зрения. Что вы об этом думаете, мисс Макфейл?

Женевьева быстро заморгала, безуспешно пытаясь оторвать взгляд от необычайно привлекательной фигуры лорда Рэдмонда.

— Что?

— Во время вежливой беседы нужно говорить не «что», а «прошу прощения», — пискнул Джейми.

Дети захихикали.

— Конечно, я это и имела в виду, — сказала Женевьева, ощущая непонятное волнение. Она подняла руку, чтобы пригладить волосы, чувствуя, что ее щеки покраснели. — Так о чем вы говорили, лорд Рэдмонд?

— Мисс Аннабелл предполагает, что женщину может согреть пламя любви, — объяснил Хейдон, которого забавляло впечатление, произведенное на Женевьеву переменой в его облике. — Вы согласны? — В его глазах мелькнули насмешливые искорки.

— Право, не знаю, — отозвалась она, надеясь, что ее голос звучит беспечно. — Очевидно, да.

— А ты когда-нибудь была влюблена, Женевьева? — спросила Шарлотта.

Женевьева беспомощно смотрела на нее, абсолютно не готовая к подобному вопросу.

— Конечно, была, — пришел ей на помощь Хейдон. — Ведь она любит всех вас.

— Это не одно и то же. — Джейми задумчиво наморщил маленький лобик. — Это не та любовь, которая заставляет женщину лежать голой перед мужчиной, как тех дам на картинах.

— Думаю, на сегодня мы достаточно обсудили обнаженных дам, — сказала Женевьева, отчаянно пытаясь переменить тему.

— Если бы вы не показывали им все эти непристойности, они бы о них не болтали, — упрекнула ее Юнис, внося в комнату блюдо с печеньем. — Поешьте лучше сладкого, ребятишки, и забудьте об этой чепухе.

Дети радостно окружили ее.

— Смотрите, не сбейте бедную Юнис с ног, — предупредила Дорин, входя в комнату вместе с Оливером.

— Святые угодники, вы ведете себя так, словно не ели с утра, — заворчал Оливер. — Разве мисс Женевьева не водила вас пить чай?

— Это было уже давно, — возразил Джейми.

— Я выпила всего одну чашку, — сказала Грейс.

— А я отдала Саймону мою вторую лепешку, — добавила Шарлотта.

— К тому же лепешки были очень маленькие, — заметил Саймон.

— И смородины в них почти не было, — подытожила Аннабелл.

— Ну, детки, вечером у нас будет жареная треска и вкусный ливер с картошкой и горохом, так что вы сможете набить животы, — сказала Юнис, опуская блюдо пониже, чтобы детям было удобно брать печенье. — Конечно, если его светлость не съест все это, прежде чем Дорин подаст обед на стол — у него такой аппетит, что, похоже, нам скоро придется прятать от него мебель.

— Вообще-то и табурет может оказаться довольно вкусным, — задумчиво промолвил Хейдон, — если к нему добавить превосходной подливы, что готовит Юнис.

Дети разразились смехом.

— Прошу прощения, мисс Макфейл. Мы не собирались вам мешать.

Веселье, наполнявшее комнату, тотчас испарилось. Все испуганно посмотрели на констебля Драммонда, начальника тюрьмы Томпсона и графа Чарлза Линтона, бывшего жениха Женевьевы, которые стояли в дверях гостиной.

— Дверь была приоткрыта, и никто не слышал нашего стука, — не без смущения объяснил Томпсон.

— А я заверил начальника тюрьмы и констебля, что вы не будете возражать, если мы войдем, — спокойно добавил Чарлз.

Устремленный на Женевьеву взгляд красивого светловолосого графа был высокомерным и слегка обиженным, как будто зрелище хозяйки дома, смеющейся с детьми и слугами, казалось ему предосудительным. Он был одет по самой последней моде в изысканно скроенный черный сюртук, клетчатые брюки в обтяжку и отполированные до блеска коричневые ботинки. Поверх этого ансамбля на нем было тяжелое черное пальто из шотландской овечьей шерсти с бархатными отворотами. К тридцати восьми годам начали сказываться последствия чрезмерно обильного питания — граф изрядно растолстел в талии и бедрах, а золотистые волосы стали редеть на макушке.

Окинув критическим взором Женевьеву, граф скользнул глазами по детям и слугам и наконец посмотрел на Хейдона, которого уже пожирал хищным взглядом констебль Драммонд.

Хейдон понял, что это конец, и его сердце мучительно сжалось. Бежать он не мог. Даже если бы путь к двери был открыт, он ни за что не оставил бы Женевьеву и детей на милость этих блюстителей закона. Темные волны отчаяния захлестывали его. Хейдон с горечью спрашивал себя, зачем бог дал ему эту краткую отсрочку? Почему он продлил его мучения, позволив ощутить мимолетный вкус свободы только для того, чтобы отнять ее так безжалостно вместе с самой жизнью?

«Потому что грехи твои очень велики», — мрачно напомнил себе Хейдон. Он убил человека, защищаясь, но длинный перечень других прегрешений лишал его надежды на прощение. Самым худшим из них был отказ от дочери, Эммалайн. Он поступил с ней так, что теперь не имел ни малейшего права на милосердие.

Лучше покинуть этот дом спокойно, не устраивая сцен.

Хейдон посмотрел на замершую неподвижно Женевьеву; в ее блестящих карих глазах застыла тревога. Внезапно ему захотелось так много ей сказать — поблагодарить ее не только за убежище и нежную заботу, но и за нечто гораздо большее. Она показала ему, что на свете существуют по-настоящему добрые люди. Это явилось для Хейдона подлинным откровением. Он был рад, что узнал об этом до того, как должен будет умереть на виселице. Хейдон хотел поблагодарить Женевьеву за то, что она вызволила Джека из тюрьмы и дала ему шанс начать новую жизнь, а также за надежду, пусть недолгую, что в его израненной душе есть хоть что-то, достойное спасения.

Хейдон смотрел на нее, стараясь скрыть свои чувства под личиной холодного равнодушия. Он вовсе не собирался раскрывать свою душу перед теми, кто окружал их. Нельзя еще сильнее втягивать мисс Макфейл в эту историю. Он скажет констеблю Драммонду, что силой проник в ее дом и угрожал расправиться со всеми его обитателями, если они не спрячут его. Наскоро обдумывая свой план, Хейдон не сводил глаз с Женевьевы, надеясь, что она без слов поймет его.

Затем он отвел взгляд и спокойно посмотрел на своих преследователей — его расслабленная поза ничем не выдавала испытываемых им мучений.

— Прошу прощения, сэр, — с несколько принужденной любезностью обратился к нему Чарлз. — Кажется, мы с вами незнакомы?

— Нет, — вмешалась Женевьева, прежде чем Хейдон успел ответить. — Вы никогда не встречались.

Ее сердце бешено колотилось в груди. Она была слишком испугана, чтобы быстро сообразить, как действовать в сложившейся ситуации. Но то, что Чарлз не знал, кто такой Хейдон, вывело ее из оцепенения. Женевьева поняла, что граф действительно никогда не встречался с лордом Рэдмондом. Быстрый взгляд на начальника тюрьмы и констебля убедил ее, что они не узнали в спокойно стоящем перед ними элегантно одетом джентльмене разыскиваемого ими убийцу. Возможно, что перемены в одежде, облике и манерах Хейдона действительно сделали его неузнаваемым. «Надо действовать!» — подумала Женевьева. Ведь когда лорд Рэдмонд поднялся с кресла ей навстречу, она сама не сразу поняла, кто перед ней. А ведь у нее была возможность детально изучить его внешность. Оставалось надеяться, что Томпсон и Драммонд, которые видели лорда Рэдмонда только в обличье грязного пьяницы с всклокоченными волосами и заросшим бородой лицом, не сумеют опознать своего заключенного в новом обличье.

Все выжидающе смотрели на Женевьеву, включая Хейдона, который не мог понять, что у нее на уме. Женевьева между тем быстро перебирала варианты: кем может оказаться Хейдон — кузеном, дядей, другом, знакомым, — отвергая их один за другим.

Наконец она остановилась на единственной роли, которая обеспечит ему защиту. Он так отчаянно нуждался в помощи. И Женевьева кинулась напролом.

— Джентльмены, я хочу представить вам мистера Максуэлла Блейка — моего мужа.

Было непонятно, кто в переполненной гостиной выглядит более потрясенным — дети, незваные гости или Юнис, Дорин и Оливер, изумленно таращившиеся на свою хозяйку.

— Мужа? — переспросил Чарлз, выпучив светло-серые глаза. — Вы вышли замуж?

— Да. — Женевьева подошла к Хейдону и посмотрела на него с улыбкой, молясь про себя, чтобы ему хватило ума ей подыграть. Хейдон уставился на нее, опешив от столь неожиданного оборота событий.

Поняв, что у него нет выбора, он положил ей руку на плечо жестом, намекающим на законные права мужа. Женевьева вздрогнула, и Хейдон с болью в душе подумал о том, какой страх она испытывает в этот момент.

— Да, — заговорил он, решительно привлекая ее к себе. — Боюсь, что это так.

Сильная рука Хейдона обхватила Женевьеву, прикрывая, словно надежный щит. Жар его тела проникал сквозь тонкую ткань ее платья, помогая унять дрожь. Женевьева понимала, что они оба ступили на опасный путь, но ничего другого не приходило ей в голову, спасти Хейдона было необходимо. Черпая силу из его прикосновения, она сделала глубокий вдох и заговорила вновь:

— Максуэлл, это лорд Линтон — мой старый друг, который, я уверена, позволит тебе называть его просто Чарлз, и мистер Томпсон — достойный начальник нашей тюрьмы, не раз поддерживавший мои усилия помочь детям. А это констебль Драммонд, который усердно трудится, чтобы сделать улицы Инверэри безопасными для всех нас.

— Рад с вами познакомиться, джентльмены. — Хейдон протянул руку каждому. — Особенно с вами, Чарли. — Он с удовольствием подметил, как граф раздраженно поджал губы. — Моя жена мне много о вас рассказывала.

— Но как?.. — осведомился Чарлз с побагровевшим лицом. — Когда?..

— Мы поженились несколько месяцев тому назад, — вмешалась Женевьева, лихорадочно пытаясь выстроить правдоподобную последовательность событий. — Возможно, вы помните, Чарлз, что мне пришлось отправиться в Глазго по делам, касающимся состояния моего отца. Мы познакомились там с Максуэллом в картинной галерее.

— У нас с женой общая страсть к искусству. — Хейдон ласково улыбнулся ей.

— Боюсь, период ухаживания был у нас довольно кратким, — добавила Женевьева, отчаянно стараясь придумать убедительные подробности.

— Я попросил ее руки в первый же день знакомства, — невозмутимо продолжал Хейдон. — Вы, безусловно, понимаете, джентльмены, что я был сражен красотой Женевьевы и твердо решил жениться на ней. — Он бросил самодовольный взгляд на Чарлза, давая понять, что ему хорошо известно об их отношениях. — Сначала она мне отказала. Но я не из тех, кто легко отступает — особенно если награда столь велика. — Хейдон провел кончиками пальцев по щеке Женевьевы и улыбнулся, когда ее кожа порозовела.

— Ну, полагаю, вас следует поздравить, — с трудом вымолвил Томпсон, все еще выглядевший ошарашенным.

— Спасибо, — поблагодарил Хейдон. — Ваши добрые пожелания весьма кстати.

— Не понимаю. Вы ничего не говорили о вашем замужестве, когда мы заходили к вам несколько дней назад. Согласитесь, это выглядит более чем странно. — Констебль Драммонд смотрел прямо в глаза Женевьеве, словно пытаясь разглядеть, что кроется под ее внешним спокойствием.

— Боюсь, это моя вина, — беспечно признался Хейдон. — Дела в Лондоне только теперь позволили мне присоединиться к моей новой семье. Мы с женой решили не объявлять о нашем браке, покуда я не появлюсь в Инверэри. К тому же мы беспокоились, что дети будут слишком взволнованы моим грядущим прибытием, если узнают об этом заранее. Так как я провел здесь всего несколько дней и мы практически никуда не выходили, моя жена никому не сообщала о своем замужестве. Что касается вашего неожиданного визита в то утро, — он слегка подчеркнул слово «неожиданного», напоминая, что они явились без приглашения, — то я еще не закончил одеваться, поэтому не мог спуститься и быть представленным вам должным образом. Наконец, я не думаю, что моя жена уже совершенно привыкла к своему новому статусу замужней женщины — не так ли, миссис Блейк? — Хейдон одарил Женевьеву очаровательной улыбкой, от которой ее щеки снова зарделись. — Я уверен, джентльмены, что вам понятна наша тяга к уединению после долгой разлуки, — с усмешкой закончил он.

— Да-да, разумеется. — Томпсон кашлянул, смущенный столь деликатной темой.

— Естественно, — процедил сквозь зубы Чарлз.

Его враждебность не осталась не замеченной Хейдоном. Было ясно, что теперь граф сильно сомневается, что поступил правильно, разорвав помолвку с Женевьевой. Возможно, он давно успокоился, убедив себя, что больше никто не захочет на ней жениться. Эта мысль вдруг привела Хейдона в ярость. Интересно, какая безмозглая пустышка согласилась бы выйти замуж за Чарлза?

Неловкую паузу нарушил странный звук.

— Мы скоро будем ужинать? — спросил Саймон, поглаживая урчащий живот. — Я проголодался.

— Святые угодники, я совсем забыла! — воскликнула Юнис. — Ужин на носу, а я еще не приготовила картофельное пюре. Извините, мисс Женевьева, и вы тоже, сэр… мистер Блейк. — Она неуклюже присела в реверансе и быстро вышла из комнаты.

— Господи, я и не знала, что уже столько времени! — Дорин посмотрела на часы, стоящие на каминной полке. — Пошли, детки, поможете мне накрыть на стол. — Она направилась к двери, но внезапно остановилась. — Если, конечно, вы прикажете, мистер и миссис Блейк. — Ее колени затрещали, как хворост, когда она неловко присела перед хозяйкой и мнимым хозяином.

— Да, можешь идти, Дорин. — Женевьева была благодарна Юнис и Дорин за то, что они дали понять незваным гостям, что уже поздно и визит пора заканчивать. — Мистер Блейк и я скоро придем в столовую.

— Пошли, ребята, — сказал Оливер. — Постараемся хорошенько отмыть ваши руки, прежде чем вы возьметесь за вилки.

Дети колебались.

— Хотите посмотреть, как я красиво складываю салфетки, мистер Блейк? — предложил Джейми, взяв Хейдона за руку. — Я долго учился и теперь уже умею.

— А я хочу показать вам, как отполировала чайник. — Шарлотта, прихрамывая, подошла к Хейдону и робко коснулась его рукава.

Хейдон почувствовал, что девочка вся дрожит. Что-то подсказывало ему, что она боится не только за его судьбу, но и за свою собственную. Быстро взглянув на гостей, он заметил, что констебль Драммонд смотрит на Шарлотту с особым презрением. Отпустив Женевьеву, Хейдон мягко положил руку на хрупкое плечо девочки.

— С удовольствием посмотрел бы на это, Шарлотта, — сказал он.

— Оливер говорит, что, если долго полировать серебро, может появиться джинн. Мы пробовали, но ничего не получилось, — пожаловалась Аннабелл, обняв Женевьеву за талию. — Вы верите в джиннов, мистер Блейк?

— Все знают, что никаких джиннов не бывает, — презрительно фыркнул Саймон. Он встал рядом с Джейми, замкнув таким образом кольцо детей вокруг Женевьевы и Хейдона. — Нет научных доказательств их существования.

Хотя дети успели с ним подружиться за эти несколько дней, Хейдон понимал, что все это представление затеяно ими ради Женевьевы, которую они обожали. Женевьева отчаянно пыталась защитить его, и дети делали все возможное, чтобы ей помочь. Хейдон был глубоко тронут их поведением. Даже Джек, забившийся в угол, когда пришли неожиданные гости, теперь стоял у стены, сжав кулаки, словно намеревался драться до последнего, если констебль Драммонд решит арестовать Хейдона.

— Простите, джентльмены, но в этой семье свято соблюдают обеденное время, — извинился Хейдон. — Вам что-нибудь от нас нужно? От меня и от моей жены? — Он ясно дал понять, что, как супруг Женевьевы, имеет право участвовать во всех беседах, которые они намерены вести.

— Мы хотим задать еще несколько вопросов этому парню. — Констебль Драммонд устремил на Джека тяжелый взгляд.

Джек весь напрягся.

— О чем? — спросила Женевьева с притворным спокойствием.

— О заключенном, который бежал из тюрьмы, — объяснил Томпсон.

— Ах да, жена мне говорила. — Хейдон поднял брови, словно удивляясь, что такое простое дело до сих пор не решено. — Неужели вы еще не нашли этого человека?

— К сожалению, нет.

— Очень жаль, — в голосе Женевьевы послышались напряженные нотки. — Судя по тому, что вы вернулись в наш дом, у вас есть веские причины полагать, будто Джек в состоянии пролить свет на нынешнее местопребывание беглеца?

— Разумеется, мы постараемся оказать вам посильную помощь, — вмешался Хейдон, ободряюще стиснув руку Женевьевы. — Не так ли, Джек?

Парень пожал плечами.

— Я уже говорил им, что ничего не знаю. Хейдон нахмурился.

— Ты абсолютно уверен? Джек кивнул.

Повернувшись к констеблю Драммонду, Хейдон осведомился:

— У вас есть к нему какие-то конкретные вопросы, помимо тех, которые вы уже задавали во время вашей прошлой встречи?

Констебль смутился, явно обескураженный теми рамками, в которые так ловко поставил его Хейдон.

— Ну, не совсем…

— Простите, возможно, вам кажется, что я слишком оберегаю мою новую семью, констебль, — перебил Хейдон. — Могу заверить вас, что мы готовы помочь вашему расследованию всем, что в наших силах. Однако мы с женой считаем, что, только доверяя нашим детям, мы можем, в свою очередь, научить их ценить это доверие. Если вы намерены задавать Джеку вопросы, на которые он уже дал ответ, это означает, что вы явились в мой дом, предполагая, что один из членов моей семьи вам солгал, не так ли?

Лицо Драммонда вытянулось. — Нет.

— Мы просто хотели выяснить, не заметил ли кто-нибудь из вас чего-то необычного в последние несколько дней. — Томпсон чувствовал, что их поведение может оскорбить Хейдона. А этот человек, похоже, не из тех, кто легко сносит оскорбления.

Хейдон окинул взглядом окружавших их детей.

— Вы что-нибудь заметили, ребята? Они простодушно покачали головами.

— Тогда, к сожалению, мы ничем не в состоянии помочь вам, джентльмены, — тон Хейдона ясно давал понять, что гостям пора уходить. — Несомненно, мы дадим вам знать, если кто-то из нас обнаружит что-либо, могущее оказаться важным для вашего расследования.

— Простите, что побеспокоили вас, мисс Макфейл… то есть, я хотел сказать, миссис Блейк, — быстро поправился Томпсон.

— Ничего страшного, мистер Томпсон.

Женевьева посмотрела на Чарлза с притворным смущением. Каждый раз, когда она вызволяла очередного ребенка из тюрьмы, Чарлз приходил к ней, чтобы прочитать ей лекцию о том, как нерасчетливо она губит свою некогда многообещающую жизнь. Очевидно, он услышал о появлении в доме Джека и явился выразить свои протесты по этому поводу.

— А какова цель вашего визита, Чарлз? — все-таки уточнила Женевьева.

Граф колебался.

— Я пришел узнать, не напишете ли вы новый портрет моей дочери, — вывернулся он из глупейшего положения. — Она уже подросла и не походит на тот, который вы написали три года назад. Если, конечно, ваш муж позволит вам продолжать этим заниматься. — И он с вызовом посмотрел на Хейдона.

Женевьева поняла, что Чарлз пытается выяснить, способен ли муж содержать ее. Годами она боролась с ограниченностью своих финансовых ресурсов. Рисуя портреты детей богатых аристократов, некогда приглашавших ее в свои дома в качестве гостьи, Женевьева кое-как справлялась с хозяйственными расходами. К тому же замедлялся процесс распродажи семейных ценностей. Хотя ей очень нравилось заниматься живописью, она испытала колоссальное унижение в тот день, когда явилась в великолепный дом Чарлза не как его невеста или гостья, а всего лишь как работающая по найму.

Женевьева подозревала, что Чарлз предложил ей эту работу, потому что испытывал злобную и извращенную радость, видя, до чего она, с его точки зрения, докатилась.

Ей не хотелось отказываться от возможного заработка, но не хотелось и давать понять, будто муж не в состоянии содержать ее и детей.

— Мы с Максуэллом еще это не обсуждали…

— Ты должна делать то, что тебе нравится, дорогая, — перебил Хейдон, сразу поняв затруднения Женевьевы. — Если тебе интересно рисовать дочку Чарли, то развлекайся, сколько душе угодно.

Краснота на лице графа распространилась до корней редких волос.

— Мое имя Чарлз, — высокомерно поправил он. Женевьева немного помедлила, словно принимая решение.

— Хорошо, Чарлз, — согласилась она наконец. — Мне действительно нравится писать портреты, а твоя дочь прекрасно позирует. Охотно сделаю это для тебя. — Женевьева улыбнулась, довольная тем, что все получилось так, будто она оказывает ему услугу.

— А теперь, джентльмены, просим нас извинить, но мы и так задержались с обедом, — снова заговорил Хейдон. — Пожалуйста, Оливер, проводи наших гостей.

— Да, сэр, — отозвался Оливер, которому не терпелось выполнить эту обязанность с момента прибытия визитеров.

— Рад был с вами познакомиться, — сказал Хейдон, когда Оливер повел гостей по коридору. — Надеюсь скоро увидеть вас снова.

— Только не вздумайте являться слишком скоро, — пробормотал Оливер, захлопнув за ними дверь.

— Видели? — возбужденно осведомился Джейми. — Они поверили, что вы поженились!

— Я горжусь, что приложила к этому руку, — весело сказала Юнис, вернувшись из кухни. — Вам понравился мой реверанс?

— И мой тоже! — подхватила Дорин, следуя за ней. — Не думайте, что для моих бедных старых коленей это было очень легко.

— Еще бы! — ухмыльнулся Оливер. — Я-то подумал, что это половицы трещат под тяжестью начальника Томпсона.

— Этот констебль Драммонд — самый неприятный человек из всех, кого мне приходилось видеть, — заметила Аннабелл. — Он выглядит так, словно проглотил лимон.

— Сначала я подумала, что он пришел за мной, — призналась Шарлотта. — Он так злился, когда Женевьева в прошлом году забрала меня из тюрьмы.

Слова Шарлотты моментально заставили Женевьеву позабыть о собственных страхах. Опустившись на колени рядом с девочкой, она посмотрела ей прямо в глаза.

— Никто не заберет тебя отсюда, Шарлотта. Я этого никогда не позволю. Ты мне веришь?

Шарлотта кивнула.

— Вот и отлично. — Женевьева обняла девочку. — А теперь иди готовься к обеду. Я приду через несколько минут.

Подождав, пока последний ребенок покинет гостиную, Хейдон закрыл двери, прижался к ним лбом и сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Потом он повернулся к Женевьеве.

— Почему вы сказали им, что я ваш муж?

— Потому что я не хотела, чтобы они арестовали вас в присутствии детей. И уж совсем ни к чему, чтобы вас повесили. Мне это показалось единственной возможностью объяснить ваше пребывание у меня дома.

— Вы могли бы выдать меня за вашего дядю или кузена, черт возьми!

Его гнев застал Женевьеву врасплох.

— Это вызвало бы слишком много вопросов, — возразила она. — Они начали бы тут же допытываться, где вы остановились, когда прибыли в город и по какому делу. Вас разоблачили бы без особого труда. Я здесь белая ворона, лорд Рэдмонд, и моя страсть к необычным поступкам широко известна. Уверяю вас, жители Инверэри легко поверят, что я вышла замуж за человека, которого знала всего несколько дней. Ведь я создала целую семью из воров и малолетних преступников, о которых практически ничего не знала. Брак с незнакомцем вполне соответствует моей здешней репутации абсолютно безрассудной женщины.

«Она права», — мрачно подумал Хейдон. Стоящая перед ним женщина порвала все связи с респектабельным окружением в тот момент, когда предпочла воспитание незаконного ребенка горничной скучному, обеспеченному существованию в браке с этим напыщенным ослом Чарлзом.

Хейдон разозлился. Какого дьявола этот болван вламывается сюда и ведет себя так, будто имеет исключительные права на Женевьеву? Мысль о том, что она была обручена с таким недоумком, приводила его в ярость. Каковы бы ни были достоинства ее отца, он явно не разбирался в людях. Хейдону понадобилась вся сила воли, чтобы не вышвырнуть Чарлза из этого дома пинком в его изысканно облаченную задницу.

— Мне кажется, вы могли бы быть более признательны за риск, на который я пошла ради вас, — продолжала Женевьева, рассерженная его словами. — По-вашему, я должна была спокойно стоять и смотреть, как вас уводят? И это после того, как я поставила вас на ноги. Плохо же вы обо мне думаете, лорд Рэдмонд.

Щеки Женевьевы раскраснелись от гнева. Казалось, она с удовольствием влепила бы Хейдону пощечину.

Прямо сейчас. Потрясающая девушка. Неукротимая мисс Макфейл обладала поразительной силой духа и никогда не отступала, если считала, что была права. Несмотря на ужасное преступление, за которое он был осужден, она нисколько его не боялась.

Хейдону внезапно захотелось сжать Женевьеву в объятиях и прижаться губами к ее рту, ощутить упругую округлость ее груди. Его тело напряглось от давно дремлющего желания.

Он поспешно отвернулся. Как можно думать о таком в доме, переполненном детьми, находясь на волосок от веревки палача! Неужели он лишился рассудка?

— Я не хотел вас обидеть, Женевьева, — заговорил Хейдон, проведя рукой по волосам. — Но подумали ли вы о последствиях выдуманной вами истории? Вы сказали представителям власти, что мы женаты. Если я покину сейчас этот дом, весь Инверэри поймет, что вы солгали. Вы понимаете, чем это вам грозит? Констебль Драммонд немедленно потребует вашего ареста за укрывательство беглого преступника. Учитывая, что здешнее правосудие сочло возможным отправить в тюрьму беременную женщину за кражу яблок, можно себе представить, какое наказание ожидает вас. Помимо тюрьмы, вас лишат права опеки над детьми.

Женевьева побледнела — это заставило ее сразу позабыть о своем гневе. О чем только она думала? Что Хейдон просто останется с ней навсегда и никто не догадается о ее лжи?

Она без сил опустилась на стул, стараясь справиться с охватившим ее отчаянием.

Опершись рукой о камин, Хейдон мрачно уставился на языки пламени.

Ему нельзя здесь оставаться. Надо хотя бы восстановить свое честное имя, разгадав тайну нападения на него в ту ночь, когда началась вся эта история. Для этого нужно было поручить его адвокату нанять кого-нибудь для расследования, а самому скрываться вдалеке от Шотландии, покуда тайна не будет раскрыта. Хейдон не сомневался, что власти заморозили его банковские счета, но был уверен, что адвокат сможет раздобыть для него денег. А как только нападавшие будут разоблачены и обвинения против него сняты, он сможет вернутюя к прежней жизни в качестве лорда Рэдмонда.

«Но даже если расследование окончится успешно, оно может продлиться годы», — с горечью подумал Хейдон. А тем временем прекрасная и самоотверженная женщина будет арестована и отправлена в тюрьму за то, что помогла ему скрыться.

Этого нельзя допустить.

— Похоже, я застрял здесь надолго. Женевьева удивленно посмотрела на него.

— Вы имеете в виду, что намерены остаться?

— На какое-то время. Я буду играть роль вашего мужа, дабы убедить жителей Инверэри в реальности нашего брака. Потом, через месяц или два, когда властям надоест меня искать и все поверят, что мы счастливая супружеская пара, я уеду по делам в Англию, где через несколько недель погибну в результате несчастного случая. Вы будете соблюдать траур некоторое время, а потом станете жить дальше, уже как респектабельная молодая вдова.

Женевьева задумалась.

— А вы?

Хейдона не удивило, что она тревожится за него. Беспокойство за других, похоже, было у нее в крови. Это и нравилось ему в удивительной женщине, которую послала ему судьба.

— Я либо докажу свою невиновность и смогу начать жить по-прежнему, либо проведу остаток дней, скрываясь от правосудия. В любом случае я твердо решил, что ни вы, ни дети не должны пострадать за попытку помочь мне. Поэтому вы должны кое-что обещать мне, Женевьева. — Выражение его лица было серьезным. — Дайте мне слово, что, если меня разоблачат, покуда я нахожусь здесь, вы скажете то, что докажет вашу невиновность. Вы заявите, что я принудил вас силой впустить меня в дом, постоянно угрожал вам и даже бил вас, поэтому из страха за свою жизнь и жизнь детей вам пришлось подчиниться моим требованиям и сказать, что я ваш муж. Женевьева решительно покачала головой.

— Если я поступлю так, вы уже никогда не сумеете оправдаться.

— Это не будет иметь никакого значения, если меня разоблачат, пока я здесь, — отозвался Хейдон. — Я не могу рисковать, занимаясь расследованием, покуда меня считают Максуэллом Блейком. Если Драммонд и Томпсон поймут, что ваш обожаемый супруг в действительности бежавший заключенный и что их одурачили, то придут в такую ярость, что не станут ждать доказательств моей невиновности. Они будут заинтересованы в моей немедленной казни, дабы история моего бегства и последующего маскарада была похоронена вместе со мной.

— Я не стану изображать вас каким-то чудовищем, — запротестовала Женевьева. — Если вас арестуют, я пойду в суд и объясню, что произошло. Я попрошу судью пересмотреть ваше дело и…

— Послушайте меня, Женевьева. — Хейдон опустился на колени рядом с ней. — Я знаю, что вы не хотите мириться с несправедливостью. Но я не могу допустить, чтобы вы и дети пострадали из-за меня. Понимаете? Моя смерть заботит меня куда меньше, чем мысль о том, что я разрушу вашу жизнь.

Голос Хейдона был резким и суровым, словно он хотел силой принудить ее к согласию Но внимание Женевьевы было приковано к его глазам. Она видела в их холодных синих глубинах не только гнев, смешанный с разочарованием сильного человека, привыкшего, чтобы его требования выполнялись сию минуту, но и мучительную боль, которая свидетельствовала о еще не зажившей душевной ране. Это зрелище показалось ей таким знакомым, словно она смотрела в зеркало.

— Хорошо, — сказала Женевьева, отлично зная, что никогда не выполнит его просьбу. — Я сделаю так, как вы хотите.

Хейдон внимательно посмотрел на нее, но она спокойно выдержала его взгляд.

— Отлично. — Он поднялся и отошел от Женевьевы, чувствуя, что невольно раскрыл перед ней какую-то часть своей души. Подобная откровенность не входила в его привычки.

— Пойдемте в столовую и пообедаем с детьми? — предложила Женевьева.

— Прошу прошения, но я лучше поднимусь к себе и прилягу. Я очень устал. — Однако Хейдон не сделал ни шагу к двери, продолжая смотреть на огонь.

— Хотите, чтобы я принесла вам что-нибудь?

— Нет. — Чтобы сгладить резкость, он добавил: — Благодарю вас.

— Тогда, возможно, позже?

— Может быть.

Женевьева почувствовала, как Хейдон внезапно отдалился от нее, и удивилась, что это так сильно огорчает ее. На секунду она заглянула ему в душу, и ей показалось, будто ему хочется ощутить на своих могучих плечах ее слабые руки, предлагающие надежду и утешение. Ее опыт общения с мужчинами ограничивался ухаживанием Чарлза. Всего несколько бесстрастных поцелуев. Хотя светловолосый жених казался молоденькой Женевьеве красивым, его постоянно недовольное лицо и склонная к полноте фигура никак не могли сравниться с чеканными чертами лица и мощным телосложением лорда Рэдмонда. Она видела его абсолютно обнаженным и знала, что он силен, ловок и гибок, как пантера. Невольно Женевьева подумала о том, что бы она почувствовала в крепких объятиях Хейдона, ощущая на губах его поцелуи.

От этих мыслей ее бросило в жар.

Женевьева встала и направилась к двери, напоминая себе, что ее отношения с лордом Рэдмондом — следствие злосчастных обстоятельств, и ничего более.

Однако желание остаться с ним было столь сильным, что она украдкой бросила последний взгляд на его могучую фигуру, вырисовывающуюся на фоне догорающего огня в камине.

Глава 5

В течение следующих нескольких дней Хейдона и Джека познакомили с обязанностями, которые им предстояло выполнять в качестве новых обитателей дома. Хейдон понимал, что в его доме эту работу, разумеется, выполняла многочисленная прислуга.

Джек успешно изобретал разнообразные способы, с помощью которых можно было бы увильнуть от работы.

Когда Женевьеве пришлось самой заботиться о себе и о новорожденном младенце, она поняла, что в свои восемнадцать лет она ничего не умеет делать. В доме всегда были кухарка, горничная, дворецкий, лакей и садовник. Женевьева посвящала свое время учебе и занятиям живописью. Но после смерти отца и разрыва помолвки с Чарлзом она осталась без всякого дохода и, таким образом, не могла позволить себе роскошь нанимать прислугу.

Вот тогда Женевьева и почувствовала на собственной шкуре, каково это тянуть на себе хозяйство, имея на руках младенца и не имея ни фунта за душой.

Она хорошо помнила те ужасные дни, когда ей приходилось в одиночку ухаживать за Джейми. Кухня была постоянно в дыму — следствие ее неумения толком развести огонь. Еда превращалась в угольки, оставленная без присмотра на плите. Женевьева бросала все, услышав крики Джейми. По всему дому валялись кучи белья в различных стадиях процесса стирки и сушки; серые слои пыли покрывали ковры, мебель и картины; лампы горели до тех пор, покуда стекла не становились черными, а масло не высыхало. Продукты выбрасывались из-за небрежного хранения, а то, что Женевьева готовила для себя, оказывалось совершенно несъедобным, потому что либо переваривалось до бесформенной пасты, либо попросту сгорало. Уход за Джейми отнимал массу времени, и до бесчисленных домашних дел руки никогда не доходили. Каждый вечер Женевьева падала в кровать полумертвая от усталости, со слезами на глазах, не зная, хватит ли у нее сил подняться следующим утром.

Но, подходя к колыбели, где спал Джейми, и глядя на его хорошенькое личико и маленькие ручонки, Женевьева чувствовала, что беспорядок в доме не имеет никакого значения, что главное в ее жизни — слышать ровное, безмятежное дыхание малыша и знать, что он сыт и счастлив. Проводя пальцами по его нежной бархатной коже, она словно набиралась сил и решимости.

В то утро, когда в доме появилась Юнис, она только сочувственно цокала языком, глядя вокруг. Она немедленно надела передник, привела в порядок кухню, испекла хлеб и приготовила простое, но вкусное жаркое.

Сначала Юнис попыталась запретить Женевьеве появляться в кухне, сведя все заботы новой хозяйки к присмотру за «ягненочком», как она называла Джейми. Юнис уверяла ее, что со всем остальным она отлично справится сама. Женевьева отказалась, хотя было немалым искушением согласиться, чтобы ее вновь холили и лелеяли. Она считала, что должна быть полностью самостоятельной, если хочет обеспечить счастливую жизнь себе и Джейми. Поэтому Женевьева отвела брату место для игры подальше от очага и плиты и начала учиться у Юнис готовке, уборке и другим премудростям домашнего хозяйства.

Твердое убеждение Женевьевы в необходимости уметь полностью обслуживать себя распространилось и на ее подопечных, которые обладали крайне скудными знаниями о том, что значит держать себя и дом в чистоте. Хотя Оливер, Дорин и Юнис предпочли бы, чтобы дети не путались под ногами и не мешали им хозяйничать, Женевьева настояла на том, что все должны работать. Детям это было бы, несомненно, полезно. Им пригодится этот опыт, когда они покинут ее дом. У них нет ни знатного происхождения, ни солидного состояния. Значит, каждому придется полагаться только на собственные силы, чтобы отстоять свое место под солнцем. Даже если они когда-нибудь смогут нанять прислугу, пусть понимают и ценят ее нелегкий труд.

— Вот так, — сказал Оливер, наблюдая, как Грейс и Аннабелл достают длинные фитили из миски с крепким уксусом. — Теперь их нужно как следует высушить, и лампы не будут чадить. А пока что возьмите воронки и налейте в лампы масла, только не пролейте.

— Как же эта штука скверно пахнет! — пожаловалась Аннабелл, кладя мокрый фитиль на лист газеты.

— Ну уж не так скверно, как это. — Саймон, наморщив нос, помешивал что-то в кастрюльке на плите.

— А что это такое? — спросила Грейс.

— Смесь для удаления пятен от утюга с белья, — объяснила Дорин, добавляя в кастрюлю полпинты уксуса. — Она бы нам не понадобилась, если бы ты занималась своими делами, а не болтала с Шарлоттой, когда та гладила скатерть.

Саймон снова поморщился.

— У меня от этого запаха мозги расплавятся.

Джейми перестал чистить почерневший утюг специальным составом из воска и соли. Его лицо, волосы, руки и рубашка были покрыты сажей, как у трубочиста.

— А что там такое?

— Сок двух луковиц, пол-унции мыла, две унции сукновальной глины и полпинты уксуса, — ответила Дорин. — Вот вскипятим это как следует, остудим. Тогда можно будет намазать ею пятна от утюга, и они сойдут.

— Скорее эта проклятая смесь прожжет материю насквозь, — сухо предрек Хейдон. — Подержи-ка этот чайник, Шарлотта, пока я приклею к нему ручку.

Шарлотта послушно схватилась за тяжелый фарфоровый чайник.

— Вот так?

— Отлично. — Наморщив лоб, Хейдон аккуратно приклеил обломок ручки в нужном месте и выпрямился, явно довольный собой. — Теперь вы можете снова пользоваться этим красивым чайником, Юнис. Мы с Шарлоттой его починили. — Он поднял чайник, чтобы продемонстрировать результат работы.

Ручка сразу же отлетела, хрупкое изделие упало на пол и разбилось на мелкие кусочки.

Хейдон ошеломленно уставился на осколки, а дети разразились смехом.

Шарлотта старалась скрыть улыбку, видя разочарование Хейдона.

— Мне так жаль, лорд Рэдмонд. Думаю, чайник должен был немного постоять.

— Вы неплохо поработали, дружище, — заверил его Оливер, весело качая головой. — Только в следующий раз дайте клею засохнуть, прежде чем размахивать чайником.

Хейдон нахмурился.

— Клей должен засохнуть? — Он виновато посмотрел на Юнис. — Мне очень жаль.

— Не огорчайтесь, — успокоила его Юнис и протянула ему швабру и совок. — На ошибках учатся. Если бы мы плакали над каждой вещью, которая разбивалась в этом доме, нам бы понадобилась лодка! Раз тебе нечего делать, Шарлотта, давай-ка взбей масло.

— Конечно, — Шарлотта ободряюще улыбнулась Хейдону и, прихрамывая, отправилась к другому концу стола, где стояла миска с маслом.

Джек появился из погреба с кувшином молока и корзиной с яйцами. Поставив их на стол, он попытался улизнуть из переполненной кухни, но не тут-то было.

— Помоги Шарлотте, Джек, — велела Юнис, смешивая варенье с лимонным соком. — Разбей пару яиц в миску и добавь муки и молока. Только не слишком много — просто чтобы сделать пудинг повкуснее и помягче.

Джек недовольно нахмурился. Рано утром Оливер поручил ему наколоть дров — единственная работа, которая доставляла мальчику удовольствие. Джеку нравилось ощущать в руках вес топора, описывать им серебристую дугу над головой, слышать треск дерева и смотреть, как разлетаются щепки. Вчера он помогал Оливеру чистить и смазывать карету — эта работа тоже казалась ему достойной. Только вот Женевьева трижды посылала его отмывать руки и чистить ногти, пока не сочла их вид приемлемым. Но готовить еду — женское дело, и Джек ни за что не будет разбивать эти дурацкие яйца и возиться с мукой. Он сжал кулаки и решил было прямо заявить об этом Юнис.

— Пожалуйста, Джек, помоги мне взбить масло, — попросила Шарлотта. — Что-то у меня ничего не получается, а ты такой сильный, в два счета управишься.

Джек с удивлением посмотрел на нее.

Из всех детей в доме только Шарлотта не стремилась подружиться с ним. Он чувствовал, что причина не в презрительном к нему отношении, а в робости и неуверенности самой Шарлотты. Джек не знал, почему она хромает, но подозревал, что ее покалечил какой-то негодяй — возможно даже, родной отец.

Если бы он присутствовал при этом, то, не задумываясь, прикончил бы ублюдка.

Вид Шарлотты, неуклюже примостившейся на стуле, вытянув перед собой изувеченную ногу, и тщетно пытающейся размягчить ложкой большой кусок масла в миске, сломил упрямство Джека. Тонкие пряди рыжеватых волос девочки свисали на лоб из-под выцветшей зеленой ленты, молочно-белая кожа покраснела от напряжения, словно эта простая работа действительно была для нее утомительной. Но больше всего на Джека подействовал взгляд ее карих с зеленоватым оттенком глаз, обрамленных черными ресницами. Он никогда не замечал, какие они большие и красивые. Шарлотта смотрела на него — и взгляд ее был настороженным, как будто она опасалась, что Джек огрызнется или вообще ничего не ответит, бросив на нее презрительный взгляд. Судя по его обращению с остальными обитателями дома, подобного вполне можно было ожидать.

Джеку стало стыдно. Он подошел к Шарлотте, взял у нее миску и ложку и начал разминать непокорное масло.

— Спасибо. — Голос Шарлотты был еле слышен. Джек молча кивнул. Когда с маслом было покончено, он принес яйца и молоко в кувшине.

— Вот, — сказал Джек, пристроив все это на столе. — Разбей яйцо и в миску, а я взобью масло. — Он пристально смотрел на девочку, давая понять, что делает это ради нее, а не потому, что ему приказала Юнис,

Неуверенно улыбнувшись, Шарлотта наклонила голову и осторожно постучала яйцом о край миски.

— Думаю, пудинг получится вкусный, — сказала она.

— Всем добрый день. — Женевьева, войдя в кухню, улыбнулась своим подопечным. Кухня была полна народу, поэтому Женевьеве почти не пришлось притворяться, будто она не замечает Хейдона.

Невозможно было полностью избегать лорда Рэдмонда, но в течение последних дней, после того как Женевьева объявила его своим супругом в присутствии полицейских, она ни разу не оставалась с ним наедине. Хейдон вполне поправился и не нуждался больше в постоянном уходе. Дорин любезно предложила: «А не перебраться ли мне в комнату Юнис, и тогда его лордство устроится в моей». Сначала Женевьева беспокоилась, что такие условия никак не удовлетворят лорда Рэдмонда. Вряд ли ему понравится жить на втором этаже, где располагались комнаты прислуги. Однако комната его вполне устроила, и он выразил благодарность Дорин, заверив, что не будет слишком долго злоупотреблять ее любезностью. Женевьева подумала, что после тесной сырой камеры светлая и аккуратная комнатка Дорин и впрямь могла показаться почти роскошной. Хотя перебрался туда он все-таки из ее спальни, куда более комфортной.

— Господи, Джейми, ты выглядишь так, словно упал в ящик с углем! — Женевьева уставилась на изрядно перемазанного сажей братишку.

— Я чищу утюг, — гордо заявил Джейми.

— Вижу. Вопрос в том, кто теперь почистит тебя. Джейми посмотрел на свои почерневшие руки и рубашку.

— Ничего страшного, — успокоил он ее. — Возьму у Юнис обмылочек, и все будет в порядке.

— Обмылочек! Похоже, тебе не хватит целого куска, — усмехнулась Дорин. — Не волнуйтесь, мисс Женевьева. Как только Джейми закончит с утюгом, я засуну его в ванну и хорошенько отдраю. Он будет беленький, как ангелочек.

— Ладно, Дорин.

Женевьева ласково провела рукой по волосам Джейми, которые выглядели сравнительно чистыми. За восемь лет возни с детьми она успела усвоить, что, если где-нибудь есть грязь, мальчики непременно в нее влезут. — Когда вы закончите работу, мы можем пойти прогуляться. Сейчас пошел снег и…

Громкий стук в дверь прервал ее.

— Оливер, посмотри, пожалуйста, кто там, — попросила Женевьева.

Она постаралась сдержать дрожь в голосе. Теперь, после появления Хейдона, она каждый раз тряслась от страха, когда кто-нибудь приходил в дом. Даже регулярная доставка молока и масла вызывала у нее панические мысли, будто полиция узнала о присутствии здесь лорда Рэдмонда и пришла, чтобы забрать его в тюрьму.

— Вытрите лампы как следует, девочки, и поставьте стекла на место, — сказал Оливер.

Он демонстрировал традиционную неторопливость, всякий раз нападавшую на него при необходимости открыть входную дверь.

— Когда фитили высохнут, мы вставим их, и вы увидите, как они отлично будут гореть, — добавил он, ничуть не спеша выполнить просьбу Женевьевы.

— Дверь, Оливер, — напомнила Женевьева. Стук стал громче.

— Иду, — заверил ее Оливер и бросил задумчивый взгляд на Хейдона. — Может, спрячетесь где-нибудь на всякий случай?

Хейдон покачал головой. Если власти каким-то образом выяснили, что Максуэлл Блейк в действительности беглый заключенный, он не бросит Женевьеву и ее подопечных, предоставив им объяснять, почему они приютили его, а останется здесь и постарается убедить полицию, что он силой принудил Женевьеву оказать ему помощь.

— Я подниму шум, если мне покажется, что пришел кто-то, с кем вам не хочется встречаться. — Оливер расправил потрепанный сюртук и вышел из кухни.

— Ладно, детки, давайте работать, — попыталась отвлечь всех от дурных мыслей Юнис. — Это вас развеселит.

Все молча приступили к своим обязанностям.

— Это старый Хамфрис из банка, — доложил Оливер, вернувшись в кухню. — Он говорит, что ему срочно нужно поговорить с вами и с вашим мужем, мистером Блейком. Похоже, новость о вашем браке уже распространилась по всему Инверэри. Несомненно, он пришел вас поздравить. — В голосе старика звучало презрение.

— Спасибо, Оливер. — Женевьева неуверенно посмотрела на Хейдона. — Полагаю, мистеру Хамфрису покажется странным, если я буду разговаривать с ним одна, без вас. Но если вы не хотите, то…

— Я охотно познакомлюсь с управляющим банком моей жены. — Хейдон протянул ей руку.

Женевьева осторожно положила ладонь на его рукав, чувствуя, как напряглись его мышцы, словно мускулы пантеры перед прыжком. Ей хотелось крепче сжать руку Хейдона, но она справилась с собой и, едва касаясь дрожащими пальцами дорогой ткани темного костюма, отправилась вместе с Хейдоном в гостиную.

— Рада видеть вас, мистер Хамфрис, — сказала Женевьева, когда они вошли. — Хочу представить вам моего мужа, мистера Максуэлла Блейка. Максуэлл, это мистер Джералд Хамфрис, управляющий филиалом Королевского банка Шотландии в Инверэри.

Хейдон с удивлением разглядывал управляющего.

Мистер Хамфрис был сморщенным маленьким старичком. Тонкие ноги, казалось, с трудом выдерживали даже его хрупкую фигурку. Редкие седые волосы были аккуратно разделены пробором над левым ухом и кое-как прикрывали розовую макушку. Мистер Хамфрис, несомненно, пользовался помадой для волос. Отдельные пряди удержать не удавалось, и возникало впечатление, будто лысина прорастает сквозь прорехи белого головного убора. Опираясь на черную лакированную трость, Хамфрис поднялся со стула и так сильно пошатнулся, что Хейдону показалось, будто он сейчас упадет.

— Рад с вами познакомиться, мистер Хамфрис, — сказал Хейдон, шагнув вперед с протянутой рукой, чтобы вовремя подхватить седовласого гномика.

Мистер Хамфрис ухватился за руку Хейдона похожими на когти пальцами.

— И я тоже, сэр, — бодро отозвался он, глядя на Хейдона проницательными глазами, похожими на ягоды черной смородины. — Когда я услышал, что вы женились на нашей дорогой мисс Макфейл, то сказал себе: только достойный и великодушный человек способен взвалить на себя такое бремя. Достойный и, безусловно, состоятельный. — Он лукаво подмигнул и поспешно добавил, ласково улыбнувшись Женевьеве: — Конечно, мисс Макфейл исключительно хороша собой, но нужно быть незаурядным человеком, чтобы разглядеть красоту не только в ее внешности, но и в ее постоянных заботах об этих детях. Их шестеро, не так ли, считая новичка? А вы так молоды. — Старик окинул Хейдона завистливым взглядом. — У вас впереди вся жизнь. Вам повезло, миссис Блейк, что вы нашли себе такого красивого супруга. Желаю вам и мистеру Блейку много лет счастья.

— Благодарю вас, мистер Хамфрис. — Женевьева старалась не проявлять нетерпения, покуда управляющий банком восхвалял радости брака. Личный визит мистера Хамфриса мог означать только какие-то проблемы с ее счетом. Она опустилась на диван, ощущая смутную тревогу. — Хотите чего-нибудь выпить?

Старик махнул узловатой рукой.

— Нет, спасибо. К чему навязывать новобрачным свое присутствие? Я только хотел поздравить вас и сообщить вам и вашему супругу о кое-каких изменениях, касающихся вашего банковского счета. — Он позволил Хейдону усадить его в кресло.

— Так в чем же дело? — решительно приступил к делу Рэдмонд.

— Счет, увы, пуст.

— Но… этого не может быть! — воскликнула потрясенная Женевьева. — Я положила на него солидную сумму всего две недели назад. Денег должно было хватить минимум на четыре месяца.

— Это верно, — согласился мистер Хамфрис. — Я сам регистрировал поступления. — Он улыбнулся Хейдону, продемонстрировав ряд неровных желтых зубов. — Некоторым клиентам, вроде вашей жены, я стараюсь оказывать личные услуги. Ведь я знаю ее с пеленок и вел все счета ее отца, да упокоит господь его душу. Виконт Бринли был необыкновенно обаятельным и очень образованным человеком, а как он гордился своей дочуркой…

— Прошу прощения, что прерываю вас, мистер Хамфрис, — сказала Женевьева, вцепившись в подлокотник дивана, — но что случилось с моими деньгами?

Мистер Хамфрис озадаченно сдвинул седые брови.

— С деньгами? Ах да! Их изъяли в счет просроченных выплат по вашим закладным, дорогая моя. — Он с усмешкой повернулся к Хейдону. — Вы, конечно, понимаете, мистер Блейк, что когда берешь пенни тут и пенни там…

— Но почему? — Женевьеву охватила паника. — Вы ведь знали, что на эти деньги мы собирались жить следующие несколько месяцев. Этот счет для того и предназначен. Почему же вы использовали их для выплаты по закладным?

Управляющий вздохнул.

— К несчастью, моя дорогая, решение принимал не я. Ко мне поступили письменные инструкции из нашего офиса в Глазго, предписывающие немедленно погасить ваши долги. Якобы мы слишком долго не брали их во внимание, а они изрядно увеличились за последние годы. Я пытался объяснить им, что вы сейчас устраиваете свою жизнь и выплаты будут осуществлены в ближайшем будущем, но они заявили, что условия, на которых я предоставлял вам ссуды, противоречат политике Королевского банка Шотландии. — Он сердито нахмурился. — Вообразите — я проработал в банке более пятидесяти лет, а какой-то молокосос объясняет мне банковскую политику. Это оскорбительно! Если бы у меня было время на поездку, я отправился бы в Глазго и объяснил этому парню, что я управлял филиалом в Инверэри, когда он еще качался в колыбели. Я не нуждаюсь, чтобы какой-то юнец учил меня, как вести дела!

У Женевьевы закружилась голова.

— Мы рассчитывали жить на эти деньги несколько месяцев, — уныло повторила она. — Что же мне делать?

Мистер Хамфрис быстро заморгал.

— Что делать? Ну, пусть ваш супруг погасит задолженность, — ответил он, довольный, что нашел такое удачное решение. — Я могу сегодня же открыть вам счет, мистер Блейк, вы переведете на него необходимую сумму, и проблема будет решена. Мы закроем ваш счет, дорогая, — добавил он, ласково глядя на Женевьеву, — и вам будет незачем забивать вашу прелестную головку скучными финансовыми делами. Не правда ли, это большое облегчение?

«Еще бы», — подумал Хейдон, молча наблюдая, как бледнеют щеки Женевьевы. Мистер Хамфрис услышал, что его клиентка вышла замуж. И, если городские сплетни сделали свое дело, ему известно, что ее супругу лет под сорок, что он хорошо одетый, образованный и, очевидно, состоятельный человек. Так как муж отвечает за долги жены, мистер Хамфрис пришел к разумному выводу, что мистер Максуэлл Блейк просто оплатит долги Женевьевы, и дело с концом. Поэтому он спокойно выполнил полученные указания и опустошил счет Женевьевы, на что банк имеет право в случае неуплаты по закладным.

— Какова сумма долга? — почти равнодушно осведомился Хейдон. Что бы ни случилось, они должны скрывать свою неплатежеспособность.

— Простите, если я не смогу назвать вам точную цифру, — извинился мистер Хамфрис. — Давайте договоримся о встрече в банке, я к тому времени подготовлю все расчеты.

— А хотя бы приблизительно?

Управляющий нахмурился, словно считал неподобающим обсуждать столь деликатный вопрос вне священных пределов банка.

— Ежемесячная выплата не осуществлялась почти два года, но я использовал деньги со счета миссис Блейк, покрыв двухмесячный долг. Следовательно, остается задолженность за двадцать два месяца — разумеется, плюс проценты.

— Сколько? — настаивал Хейдон.

Мистер Хамфрис задумчиво почесал острый подбородок.

— Ко времени смерти виконта этот дом был уже заложен за пятьсот фунтов. Ваша жена брала многочисленные ссуды под остатки залога, которые нерегулярно выплачивались до позапрошлого года. Тогда миссис Блейк пришла ко мне и спросила, не могла бы она прекратить выплаты на несколько месяцев. Я хотел ей помочь и, конечно, сказал, чтобы она ни о чем не беспокоилась. Я всегда стараюсь услужить клиентам, — заверил он.

Хейдон едва сдерживался, чтобы не повысить голос.

— Сколько?

— Общая сумма закладных сейчас составляет примерно две тысячи семьсот фунтов. Сумма задолженности — около четырехсот сорока фунтов, включая проценты.

У Женевьевы сжалось сердце. Каким образом она сможет выплатить такую огромную сумму?

— А какие условия предлагает банк? — спросил Хейдон, внешне сохраняя полное спокойствие.

— Боюсь, что долги нужно выплатить сразу, — ответил мистер Хамфрис. — А впоследствии выплаты по закладной должны осуществляться без задержек первого числа каждого месяца. — Его синеватые губы вытянулись в тонкую линию, как будто слова имели неприятный привкус. — Надеюсь, вы простите меня за то, что я передаю вам это малоприятное сообщение, но банк заявил, что если вы полностью не оплатите долги в течение тридцати дней, то на вас подадут в суд, требуя продать дом и конфисковать полученные за него деньги. Но, разумеется, в этом не будет необходимости, так как мистер Блейк обо всем позаботится. — И он радостно улыбнулся обоим.

— Конечно, — пробормотала Женевьева, ощущая тошноту.

— Вот и отлично. — Тяжело опираясь на трость, управляющий медленно встал с кресла. — Если не возражаете, мистер Блейк, встретимся в моем кабинете завтра, скажем, в семь часов и уладим это дело?

— Превосходно. — Хейдон улыбнулся, давая понять, что его нисколько не огорчило состояние финансов его жены. — Благодарю вас за то, что вы так любезно пришли сюда уведомить нас о случившемся. Позвольте вас проводить.

— Всегда рад вас видеть, дорогая, — сказал мистер Хамфрис, отвешивая поклон Женевьеве. — Брак пошел вам на пользу — вы прекрасно выглядите.

Женевьева заставила себя улыбнуться.

Хейдон проводил гостя к выходу, потом вернулся в гостиную и закрыл дверь.

Женевьева рассеянна рассматривала край своей юбки, лежащий на потертом ковре. Кайма сильно износилась, и она уже один раз подшивала ее. Но теперь юбка стала слишком короткой, чтобы подшивать ее снова.

— Я ничего больше не могла придумать, — грустно сказала она.

Хейдон промолчал.

— Какое-то время я выкручивалась, экономя изо всех сил, — продолжала Женевьева, чувствуя необходимость объясниться. — У меня не было дохода, а мой отец не оставил мне никаких денег на содержание дома или оплату закладной. Очевидно, он думал, что я сдам дом в аренду или просто продам, когда выйду замуж за Чарлза. Ему и в голову не приходило, что Чарлз разорвет помолвку.

«Тебе повезло, что он ее разорвал, — подумал Хейдон. — Ты слишком хороша, чтобы жить под каблуком у этого тупоумного осла».

— И вы все брали и брали в долг, чтобы выжить, — сделал он малоутешительный вывод.

Она кивнула.

— Сначала я думала, что смогу продать дом и переехать в более дешевое жилище. Закладывая дом дальше, я как бы брала аванс под те деньги, которые получу за продажу.

План был достаточно разумный. Любой на ее месте поступил бы так же.

— Почему же вы его не продали?

Женевьева провела пальцем по валику дивана, обивка была старая, кое-где ткань вот-вот грозила порваться. Женевьева помнила, как маленьким ребенком сидела на этом диване рядом с матерью. Они любили читать здесь вместе. Тогда диван был новым и дорогим, и ей приходилось следить за собой, чтобы не коснуться ткани своими расшитыми туфельками или не испачкать его еще как-нибудь.

— Я была совсем одна, Джейми — крошечный. Отец погиб. Несчастный случай во время прогулки верхом. Мать долго болела и умерла, когда мне было двенадцать. Отец сделал большую ошибку, женившись через полгода на моей мачехе. Она была очень мила, но истинная ее сущность — змеиная. Мачеха была возмущена, что я осмелилась взять в дом своего незаконнорожденного брата.

Она уехала, забрав с собой то немногое, что оставалось от отцовских денег. За время их брака она успела много потратить. Чарлз разорвал нашу помолвку и говорил всем в Инверэри, что я повредилась в уме. Люди стали отворачиваться от меня. — Женевьева сделала паузу, описывая пальцем круги на выцветшей ткани валика. Закрыв глаза, она могла ощутить аромат цитруса и роз, исходивший от ее матери. — Этот дом был единственным, который я когда-либо знала. Мне не хотелось покидать его.

«Конечно, не хотелось, — подумал Хейдон, возмущенный ужасающим положением, в которое ее поставили. — Ты чувствовала себя брошенным ребенком и стремилась сохранить хотя бы родной дом».

— Позже, когда я начала приводить сюда детей из тюрьмы, стало ясно, что мы уже не можем перебраться отсюда в более тесное жилье. Мистер Хамфрис любезно предложил мне выгодные условия и не возражал, если я запаздывала с выплатой или даже пропускала одну или две. Каждые несколько месяцев я продавала какую-нибудь картину или серебро, и на эти деньги мы могли какое-то время существовать. К тому же я рисовала портреты детей в богатых семьях. Платили за них немного, но это лучше, чем ничего.

— Но денег все равно никогда не хватало, — предположил Хейдон.

Женевьева покачала головой.

— Детям постоянно требовались новые костюмы, платья, обувь, книги, бумага. Мы всегда старались обходиться тем, что имеем, и передавать вещи от одного ребенка другому, но кое-что все равно приходилось покупать. К тому же деньги уходили на еду и разные мелочи — дрова, свечи, масло для ламп, простыни…

— Я уверен, вы делали то, что считали правильным, Женевьева, — прервал Хейдон. Он не хотел быть резким, но они столкнулись с серьезной проблемой, и ему не терпелось решить ее. — Никто не может винить вас за это. Вы заботились о детях и, как могли, обходились малыми средствами. Но со стороны мистера Хамфриса было опрометчиво и непрофессионально предлагать вам условия, которые он в итоге не смог выполнить.

— Он просто был добр ко мне. — Женевьева была озадачена этим упреком. — Если бы не мистер Хамфрис, я могла бы попросту оказаться на улице.

— Он только немного отсрочил это. Теперь он своей добротой поставил вас в крайне рискованное положение. Банк требует свои деньги и готов получить их любыми средствами. Сейчас мистер Хамфрис полагает, что сможет получить эти деньги от меня, и я не собираюсь его разубеждать. В качестве лорда Рэдмонда я обладаю значительными средствами, хотя по глупости успел растратить солидную их часть. У меня достаточно денег, чтобы оплатить ваши долги, но, увы, при нынешней ситуации я не в состоянии до них добраться.

Женевьева удивленно посмотрела на Хейдона. Неужели он полагает, что она взяла бы у него деньги?

— Я не рассчитываю, что вы или кто-либо другой оплатит мои долги, — напрямик заявила она.

— При других обстоятельствах я бы не стал вас спрашивать, — отозвался Хейдон. — Но сейчас я не могу раздобыть необходимую сумму. Надо подумать. Слушайте, у вас есть родственники, которые могли бы оказать вам помощь?

— Нет.

Хейдон нахмурился.

— Ни одного? Может быть, дядя или кузен — кто-нибудь из родственников вашего отца?

Женевьева покачала головой.

— Семья моего отца была очень маленькой — у него был только один брат, который умер раньше него. У матери не было ни братьев, ни сестер, а никого из моих дедушек и бабушек нет в живых.

— Как насчет вашей мачехи?

— Я бы никогда ни о чем ее не попросила. Да она никогда бы и не согласилась мне помочь. — В ее голосе слышалась горечь. — Это эгоистичная, злая женщина, которая презирала меня с самого начала. После свадьбы она перестала изображать привязанность к отцу, вынудив его искать ее на стороне. Когда я привела в дом Джейми, мачеха заявила, что мне следовало оставить его умирать в тюрьме. Не сомневаюсь, мое теперешнее положение доставило бы ей немалое удовольствие. Она пальцем не пошевелила бы, чтобы помочь мне.

Хейдон задумался. Оставшийся выход был очевиден, но он не мог себя заставить предложить его.

«Ты дурак! — сердито сказал он себе. — У Чарлза полно денег, и он все еще неравнодушен к Женевьеве».

— Тогда вы должны попросить Чарлза о займе, — промолвил Хейдон, преодолев отвращение, которое он испытывал к собственному предложению.

— Ни за что, — твердо сказала Женевьева. — Чарлз постоянно твердил, что я не смогу одна заботиться о детях. Когда я взяла Джейми, он заявил, что не намерен воспитывать отродье какой-то шлюхи, кем бы ни был его отец, и потребовал, чтобы я отнесла ребенка назад. — Ее рука стиснула валик. — Я ответила, что не собираюсь отдавать своего брата на верную погибель. Чарлз пришел в ярость и велел мне выбирать между ним и ребенком, которого я держала на руках. Вот я и выбрала.

Хейдон промолчал. Было легко презирать Чарлза за глупость, эгоизм и трусость и утверждать, что он не заслуживает такой прекрасной и отважной женщины, как Женевьева.

А вот как он, Хейдон, поступил бы восемь лет назад, столкнувшись с тем же самым. Что бы он сказал своей невесте, увидев у нее на руках невесть откуда взявшегося ребенка.

Хейдон ужаснулся самому себе, понимая, что во многих отношениях он не так уж и отличается от Чарлза.

— Как вы думаете, если бы вы обратились к Чарлзу с просьбой, он бы одолжил вам деньги?

— Нет. Он только пришел бы в восторг, получив доказательство своей правоты.

— Не думаю, что он хотел бы видеть вас и детей выброшенными на улицу, — возразил Хейдон. — Если бы вы обратились к нему за помощью, я уверен, что он вам бы не отказал.

— Вы не знаете его так, как знаю я, — отозвалась Женевьева. — Чарлз был бы очень доволен, если бы все произошло так, как он и предсказывал. То есть я осталась бы без дома и дети попали бы в приюты или работные дома. Подобный катастрофический исход успокоил бы его гордость, задетую тем, что я выбрала не его, а Джейми, и лишний раз подтвердил бы в глазах жителей Инверэри его мнение о моем помешательстве.

— Но вы ведь не знаете…

— Я ценю ваше беспокойство, лорд Рэдмонд, — прервала Женевьева. — Но все это я привыкла решать сама. Думаю, так будет и впредь.

— Что же вы намерены делать?

— Поищу, что я могла бы продать.

Хейдон окинул взглядом обшарпанную мебель и две не представляющие ценности картины.

— Не похоже, чтобы у вас остались ценные вещи.

— Кое-что осталось.

— Достаточно, чтобы собрать к завтрашнему утру четыреста сорок фунтов?

— Нет. Но мистер Хамфрис сказал, что у меня есть в запасе тридцать дней, и я полагаю, что банк предоставит мне отсрочку и после этого.

— Мистер Хамфрис уверен, что я завтра оплачу все ваши долги. А кроме того, что толку во времени? Ну пропустите еще одну выплату по закладной, увеличите сумму долга, и что дальше?

— Я найду выход, — ответила Женевьева. — Я продам кое-какие вещи. Это удовлетворит банк, покуда я найду способ выплатить оставшийся долг.

Хейдон покачал головой.

— Королевский банк Шотландии не принадлежит вашему отзывчивому маленькому другу, мистеру Хамфрису. Все, что им нужно, это получить деньги. Если они заявили, что через тридцать дней подадут на вас в суд, то, безусловно, так и сделают. В результате ваш дом продадут по ничтожной цене, деньги пойдут на уплату ваших долгов, а вы с детьми окажетесь на улице. А пока что банк опустошил ваш счет — это означает, что сейчас вы даже не можете купить молока или яиц.

— Я все это прекрасно поняла, лорд Рэдмонд. — Женевьева поднялась. — По-моему, у вас достаточно оснований тревожиться за себя, не забивая себе голову моими затруднениями. Завтра в одиннадцать я встречусь с мистером Хамфрисом и объясню ему, что мне нужно немного времени. Я скажу, что финансы моего мужа сейчас связаны инвестициями, но через неделю или две все уладится. Этого времени будет достаточно, чтобы собрать деньги и отдать долг.

Хейдона это не убедило. Даже если Женевьева соберет четыреста сорок фунтов, остаются ежемесячные выплаты. Это окажется ей не по силам, а кроме того, нужны ведь деньги и на повседневные расходы. Хейдон понимал ее благородное стремление помочь бездомным детям и заблудшим взрослым, которых она взяла в свой дом, но ей придется осознать, что у нее нет средств на содержание стольких людей. С другой стороны, великодушие являлось сущностью этой девушки. Если бы не ее желание помогать другим, он бы сейчас не стоял перед ней.

— Я пойду с вами, — сказал Хейдон.

— В этом нет надобности.

— Есть. — Упрямство Женевьевы выводило его из себя. — Люди считают вас замужней женщиной, и в их глазах я должен отвечать за ваши долги. Мы вместе встретимся с мистером Хамфрисом и убедим его, что у нас есть деньги. Будем надеяться, что нам удастся получить отсрочку на неделю или более. А потом, — добавил он, мрачно глядя на почти голые стены, — нам останется только рассчитывать, что вы найдете бриллианты, спрятанные в рамах этих картин.

— … А потом лорд Рэдмонд сказал, что банк заберет все деньги от продажи дома и мы окажемся на улице.

Джейми, Аннабелл, Грейс и Шарлотта в ужасе уставились на Саймона — их лица в темной спальне походили на маленькие бледные луны.

— Женевьева этого не допустит, — заявил Джейми, стараясь выглядеть более уверенным, чем был в действительности. — Она найдет способ рассчитаться с банком.

— Не найдет, потому что банк забрал все ее деньги, — возразил Саймон. — Лорд Рэдмонд сказал, что нам не хватит даже на молоко и яйца.

— Господи! — глаза Грейс испуганно расширились. — Что же нам делать?

— Мы умрем с голоду, — вздохнула Аннабелл. — Мы будем слабеть, худеть, а когда наконец умрем, то окажемся такими маленькими, что нас всех положат в один простой сосновый гроб и похоронят в одной могиле, на которой Женевьева даже не сможет поставить надгробье. Она посадит там розовый куст, будет приходить туда каждый день и поливать его слезами, и на нем раз в год будут расцветать шесть роз — по одной за каждого из нас. — Она снова вздохнула, прижав колени к груди.

— Меня не считайте. — Джек вытянулся на кровати, заложив руки за голову. — Я не останусь здесь голодать.

Джейми удивленно посмотрел на него.

— Не останешься?

— Завтра я уйду. Я и не собирался задерживаться здесь надолго.

— И куда же ты отправишься? Джек пожал плечами.

— Скорее всего в Глазго. Там я раздобуду денег.

— Заработаешь на фабрике? — восхитился Саймон. Ему нравилось представлять себе сложные механизмы, выполняющие множество задач, прежде чем выплюнуть в итоге пуговицу или чайник.

Джек презрительно фыркнул.

— Еще чего — работать на фабрике! Это все равно что сидеть в тюрьме или умереть.

— Тогда как же ты собираешься раздобыть денег? — поинтересовался Джейми.

— Также, как и всегда. Глазго полон ротозеев, напрашивающихся на то, чтобы их обчистили. Большинство из них настолько богаты, что даже не заметят, если у них пропадут часы или бумажник.

Аннабелл неодобрительно поджала розовые губки.

— Ты не должен больше воровать, Джек. Тебя опять поймают и посадят в тюрьму.

— А Женевьева не сможет отыскать тебя в Глазго, — добавила Грейс. — Наверно, тюрьмы там очень большие.

— Не нужна мне ваша Женевьева, — сердито буркнул Джек. — Я больше не попаду в тюрьму. Я всю жизнь ворую и никогда не попадался, если не считать последнего раза. Я умею стянуть вещь и быстро смыться. Люди, как правило, даже не замечают, что их обокрали. Если ты умен и проворен, то можешь недурно зарабатывать таким способом.

Саймон с любопытством посмотрел на него.

— Значит, ты не был умен и проворен, когда тебя поймали?

— Ну, ошибся разок, — нехотя признал Джек. — Больше этого не повторится.

— Если ты убежишь, у Женевьевы будут неприятности.

Спокойные и серьезные слова Шарлотты заставили всех умолкнуть. Никто из детей не хотел, чтобы с Женевьевой случилось что-нибудь плохое.

Джек шевельнулся на кровати. Ему не хотелось осложнять жизнь Женевьевы, но он не видел причин оставаться здесь. В конце концов прежде всего нужно заботиться о себе. Джек поступал так с самого раннего детства, так зачем что-либо менять? Только потому, что Женевьева забрала его из тюрьмы и избавила от порки? Конечно, Женевьева сидела ночи напролет у кровати Хейдона, когда у него был жар, а потом сказала, что он ее муж, спасая его от ареста, — она рисковала ради них обоих, но это еще не значит, что Джек обязан оставаться в ее доме.

Тем не менее совесть не давала ему покоя.

— Если у Женевьевы из-за тебя будут неприятности, нас всех могут забрать у нее, — сказала Грейс.

— Неужели они, правда, могут это сделать? — Джейми казался ошарашенным подобной перспективой.

— Не думаю, что они смогут забрать тебя, Джейми, — успокоил его Саймон. — Ты ведь никогда не сидел в тюрьме.

— Я там родился. — В его голосе слышались нотки гордости — результат долгих разговоров с Женевьевой, которая старалась внушить мальчику чувство собственного достоинства, невзирая на злосчастные обстоятельства его появления на свет.

— Это не имеет значения, — объяснила Аннабелл. — Ты ведь не воровал и не нарушал никаких законов в отличие от нас. Суд не может забрать тебя только потому, что ты родился в тюрьме.

— Если у нас отберут дом, всех нас отдадут в исправительную школу или работный дом, — заключила Грейс. — Женевьева не сумеет нам ничем помочь.

— Я не смогу там жить. — Шарлотта судорожно глотнула, стараясь не плакать. — Они будут поручать мне работу, которую я не смогу выполнить из-за того, что я слабая и хромая, а когда я упаду, станут бить меня и называть ленивой и глупой… — Слезы все-таки потекли по ее щекам. — А рядом не будет никого из вас, чтобы помочь мне.

— Не плачь. — Грейс обняла Шарлотту и прижала ее к себе. Грейс было двенадцать лет — всего на год больше, чем Шарлотте, — но жизнь сделала ее зрелой не по годам. Она убежала от дяди, который пытался изнасиловать ее в восьмилетнем возрасте, провела год в маленькой шайке карманников, потом попала в тюрьму, откуда ее забрала Женевьева. — Что бы ни случилось, я не позволю им разлучить нас — слышишь, Шарлотта?

— И я тоже, — добавила Аннабелл, склонив голову на дрожащее плечо Шарлотты.

Аннабелл хорошо знала, что такое отчаяние и одиночество. Ее мать умерла, когда она была совсем маленькой, а пьяница-отец избивал девочку и однажды так швырнул ее через всю комнату, что она ударилась о стол и потеряла сознание. У Аннабелл остался шрам на виске, который она старательно прикрывала волосами.

— Тогда и я пойду с вами. — Лицо Джейми внезапно прояснилось. — А может быть, они отпустят с нами и Женевьеву?

В глазах Шарлотты снова блеснули слезы.

— Никто из вас никуда не пойдет, — неожиданно буркнул Джек.

Маленькая компания удивленно воззрилась на него.

Во всем были повинны слезы Шарлотты. Они блестели на ее щеках, как будто влажные следы боли и страха, проникая прямо в сердце Джека. Ничто не производило на него более сильного впечатления. Когда Джек прибыл в дом Женевьевы, он вообще не собирался обращать внимание на кого-либо из детей, думая, что сумеет в подходящий момент сбежать, не оглядываясь назад. Но мысль о том, что Шарлотту и других детей будут бить и обижать в исправительной школе, была для него невыносимой. Джек почти ничего не знал об их жизни до прихода сюда, но отлично понимал, что каждому из них приходилось страдать от страха, одиночества и беспомощности, покуда их не спасла Женевьева. В ее доме они впервые почувствовали себя в полной безопасности.

Джек просто не мог стоять и смотреть, как детей оторвут от единственного человека, который любил их по-настоящему, чтобы снова вышвырнуть на свалку как ненужный хлам.

— Все, что нам нужно, это раздобыть денег и заплатить этому паршивому банку, — заявил он. — Тогда вы все сможете остаться здесь.

— Но где нам взять деньги? — спросил Джейми.

— Женевьева считает, что может что-то продать, но лорд Рэдмонд сказал, что ей все равно не набрать достаточно денег, — отозвался Саймон. — Он посоветовал ей лучше поискать бриллианты.

— Не думаю, что у Женевьевы есть бриллианты, — промолвила Аннабелл. — Никогда не видела, чтобы она носила какие-нибудь драгоценности.

— У нее раньше были кольцо и ожерелье, которые принадлежали моей бабушке, — сказал Джейми, — но она продала их в антикварный магазин мистера Инграма, когда взяла Саймона.

Саймон кивнул.

— Женевьева притворялась, будто очень рада, что продала их, но я-то видел, что ей грустно. Она повела нас пить чай и купила нам пирожные с лимоном вместо лепешек, сказав, что нам есть что отметить.

— Я собираюсь искать деньги не здесь, а там. — Джек многозначительно указал головой в сторону окна.

— В занавесках? — недоуменно спросил Джейми. Джек закатил глаза, но вовремя напомнил себе, что они совсем еще малыши.

— На улицах.

— Ты собираешься украсть их? — Грейс закусила губу. Джек кивнул.

— Мы тебе поможем, — восторженно заявил Саймон. — Мы все умеем шарить по карманам — конечно, кроме Джейми, но я думаю, он научится.

— Это мелочи. Это не то, что нужно, — возразил Джек. — Нужно украсть что-то по-настоящему ценное — украшение с дорогими камнями, а может быть, статую или картину.

— Украсть картину нелегко, — со свойственной ей практичностью заметила Грейс. — Они слишком большие — их не спрячешь под пальто.

— Придется забраться в чей-нибудь дом, чтобы найти дорогие вещи, — добавила Аннабелл. — А как нам это сделать?

— Я умею взрывать замки, — гордо сообщил Саймон. — Однажды я проделал это, чтобы залезть в дом.

Джек поднял брови.

— И что же ты там украл?

— Я съел огромный имбирный кекс, половину пудинга с финиками, четыре сдобные пышки с вареньем, тарелку холодной баранины с горохом, пакет изюма, кусок масла, выпил пинту двойных сливок и запил кружкой эля.

— Тебя не стошнило? — удивленно спросил Джек.

— Вырвало прямо на брюки начальника тюрьмы, — ответил Саймон. — Он очень хотел, чтобы Женевьева меня забрала.

— Женевьева расстроится, если узнает, что ты снова взрываешь замки, Саймон, — предупредила Аннабелл. — Когда ты пытался взорвать крышку кастрюли, то прожег большой ковер в столовой. Хорошо еще, что ты не спалил весь дом.

— Это был несчастный случай. Теперь я отлично справлюсь.

— Оливер говорит, что взрывать замки незачем, — сказала Шарлотта. — По его словам, во всем Инверэри нет замка, который нельзя было бы открыть, запасшись терпением.

— Он научил нас открывать без ключа парадную дверь и черный ход, — с гордостью сообщил Джейми. — Но Оливер сказал, чтобы мы не делали это при Женевьеве. Она считает, что такой опыт нам ни к чему.

— Беда в том, что, когда забираешься в чей-нибудь дом, не знаешь толком, есть ли там что-нибудь ценное, — задумчиво произнес Джек. — Мне нужно место, где наверняка есть вещи, которые стоят хороших денег.

— Почему бы тебе не украсть что-нибудь из магазина мистера Инграма? — предложила Аннабелл. — Там есть рыцарские доспехи. Женевьева говорит, что они, возможно, принадлежали самому сэру Ланселоту. Он был одним из рыцарей Круглого стола.

— Вряд ли я смогу незаметно украсть доспехи, — сухо заметил Джек. — А кроме того, кому они нужны?

— У мистера Инграма полно других вещей, — заверила его Грейс. — Женевьева иногда носит туда продавать вещи.

— Она показывала нам прилавок с разбитыми горшками из древнего Египта, — сказал Саймон. — Краска облупилась, и пользоваться ими нельзя, но она заставила нас рассматривать их и сказала, что они стоят целое состояние.

Но это не убедило Джека.

— Если кому-то нужен горшок, почему он не может купить целый и чистый?

— Они дорогие, потому что очень старые, — объяснила Аннабелл. — Людям нравится, что этими вещами пользовались давным-давно.

— Я знаю кое-кого, кто купит у меня краденое, но ему не нужны черепки из Египта, — сказал Джек. — Он предпочитает вещи, которые идут нарасхват у богатых.

— У мистера Инграма есть и драгоценности, — сообщила Шарлотта.

Джек вопросительно поднял брови.

— С дорогими камнями, с бриллиантами и рубинами?

— Он хранит их в специальном застекленном прилавке и очень сердится, если к стеклу прижимают нос и оставляют следы.

— Женевьева иногда смотрит туда, когда ждет, пока мистер Инграм ей заплатит, — поведал Джейми. — Она говорит, что большая часть этих драгоценностей принадлежала богатым людям, которые жили во Франции и бежали оттуда, чтобы им не отрубили головы.

«Это уже что-то», — подумал Джек.

— Прилавок заперт?

— Не думаю, — ответила Грейс. — Но тебе придется встать на место продавца, чтобы открыть его.

— Там много красивых вещей, — добавила Аннабелл. — Уверена, что мистер Инграм не заметит, если ты что-нибудь возьмешь.

— Мне понадобится взять несколько штук, чтобы хватило для уплаты в банк.

— Если не хватит, мы всегда можем вернуться и украсть что-нибудь еще, — предложил Саймон.

— «Мы»! — фыркнул Джек. Неужели они действительно думают, что он возьмет их с собой? — Ну уж нет. Я сделаю это сам.

Дети с огорчением посмотрели на него.

— Но мы только хотим помочь! — воскликнул Джейми.

— Мы будем стараться, — заверил Саймон.

— Я не могу рисковать, что кого-то из вас поймают, — заявил Джек.

— А если поймают тебя? — спросила Аннабелл.

— Меня не поймают.

— А вдруг? — Джек пожал плечами.

— Я старше всех вас. Если меня поймают, я смогу о себе позаботиться. Я не привык ко всему этому. — Он обвел рукой красиво обставленную комнату с темно-зелеными портьерами, не пропускающими холода из окон, и ковром с причудливым рисунком, касавшимся его босых ног мягко, словно шелк. — Куда бы меня ни отправили, я сумею вытерпеть.

Грейс упрямо покачала головой.

— Может, ты и старше, но не прожил здесь столько, сколько я. Ты должен взять с собой хотя бы меня. Я буду стоять на стреме и дам тебе знать, когда появится мистер Инграм.

— Я прожила здесь три года — всего на год меньше тебя, Грейс, — сказала Аннабелл, решительно выпятив подбородок. — А так как я актриса, то сумею отвлечь мистера Инграма, покуда Джек будет красть драгоценности.

— Я отвлеку его получше тебя, — усмехнулся Саймон. — Как взорву что-нибудь, он сразу туда побежит смотреть.

— Мы хотим обокрасть магазин мистера Инграма, а не взорвать его, — напомнила Аннабелл.

— Я не собираюсь взрывать магазин, — обиженно отозвался Саймон.

— Я бы тоже хотела пойти. — Шарлотта устремила на Джека серьезный взгляд. — Люди всегда глазеют на меня, ведь я сильно хромаю, — значит, тебя они не заметят.

— Вовсе ни к чему, чтобы люди на тебя глазели, — буркнул Джек, взбешенный этой идеей.

— Да мне же все равно, Джек, — улыбнулась она. — Лишь бы удалось помочь Женевьеве.

— А я боюсь оставаться один, — пожаловался Джейми. — Можно я тоже буду помогать?

Джек уставился на обращенные к нему умоляющие лица.

Его первым побуждением было сказать им, что они слишком малы, чтобы сопровождать его. Но сам-то он занимался воровством лет с девяти, когда был всего на год старше Джейми. Тогда он окончательно понял, что мать не собирается забрать его у злобных старика и старухи, которым отдана сына вскоре после его появления на свет. Они устроили ему поистине адскую жизнь. Ее краткие визиты становились все менее частыми, но когда она появлялась, это походило на луч света в темном царстве. Напудренная и нарумяненная, с пышным телом, втиснутым в тугой корсет и выцветшее платье с большим вырезом, мать казалась Джеку изумительной красавицей, какой и на свете не бывает. Она гладила его по голове и обнимала, а Джек вдыхал исходивший от нее таинственный сладковатый аромат, который напоминал ему о цветах и меде, пока он не подрос и не узнал, что это просто дешевое виски. «Это долго не продлится, мой мальчик, — обещала ему мать. — Осталось накопить совсем немного денег, и тогда мы купим прекрасный коттедж и будем жить в нем вместе». Потом она уходила, а старик избивал Джека до полусмерти, говоря, что его мать всего лишь пьяная шлюха и он больше не желает, чтобы ее ублюдок пользовался его добротой. В конце концов визиты матери прекратились вовсе, а старик колотил Джека все сильнее. В один прекрасный день Джек дал ему сдачи лопатой и убежал, не зная, стал ли он убийцей или нет.

Джек привык воровать в одиночку, не усложняя себе жизнь наличием сообщников. Но в итоге дело обернулось арестом и тюремным заключением. Пожалуй, решил он, эту работу лучше выполнить с помощниками. По крайней мере будет кому стоять на стреме. А если что-нибудь пойдет не так, как надо, то, как предложила Аннабелл, другие могут отвлечь внимание.

— Ладно, — согласился Джек. — Будете все мне помогать. Но вы должны делать только то, что я вам велю. Понятно?

Начинающие грабители торжественно кивнули.

Глава 6

Хлопья снега падали на черные крыши домов и мощеные улицы, одевая Инверэри белой пеленой. Снежинки порхали в холодном воздухе и медленно опускались в серые неспокойные воды залива Лох-Фаин, на шляпы леди и джентльменов, бредущих по морозным улицам, и те выглядели так, словно носили на головах огромные белые колпаки.

Джек топал ногами, тщетно пытаясь согреться. Ботинки, которые дала ему Женевьева, были слишком велики. Снег набивался внутрь сквозь изношенную кожу, и ноги у Джека промокли. Он жалел, что не догадался набить ботинки газетной бумагой. У Джека никогда не было обуви, которая приходилась бы ему впору. Для своего удобства он использовал различные способы, заполняя свободное пространство чем попало и заматывая трещины. Газета сделала бы теперешние ботинки вполне сносными, и скорее всего они и промокали бы меньше. Их предыдущий владелец, очевидно, не торчал в них в мокром снегу, с раздражением думал Джек.

Он предпочел бы не выходить на дело в такую скверную погоду.

На свежем снегу остаются особенно четкие следы. К тому же в снегопад меньше народа на улице. Кому охота прогуливаться или даже тащиться за покупками, когда сверху сыплет и сыплет. Теперь ему будет труднее затеряться в толпе с украденными драгоценностями в кармане. Но, к сожалению, в их положении медлить нельзя. По словам Саймона, банк настаивал на немедленной выплате. Этим утром Женевьева и Хейдон договорились встретиться с управляющим, поэтому детей освободили от обычных уроков. Джек сразу же предложил отправиться на прогулку, что очень обрадовало Оливера, Дорин и Юнис. Еще бы, можно было спокойно заниматься делом, не отвлекаясь поминутно на путающихся под ногами детей. Правда, Джек не стал упоминать, что пойдут они на главную улицу Инверэри. Если бы кто-нибудь поинтересовался, что они там делают, он мог бы легко объяснить, что они просто любуются рождественскими украшениями в витринах магазинов.

— Сейчас там старик с женой — выбирают пару серебряных канделябров, — доложила Грейс, вернувшись от витрины интересующей их лавки. — Мистер Инграм помогает им.

— Они близко от прилавка с драгоценностями? — спросил Джек,

Грейс покачала головой.

— Стол с канделябрами стоит совсем в другом месте.

— А мы не можем войти внутрь? — Джейми забавлялся, собирая маленькие снежные горки, а потом, воображая себя великаном, раздавливал их. — Я замерз.

— Джек сказал, что мы должны подождать, пока в магазин набьются покупатели, — напомнила ему Аннабелл.

— Но мы уже давно здесь, а в магазине ни разу не было больше двух человек, — пожаловался Джейми. — Мистеру Инграму следовало бы продавать что-нибудь поинтереснее этого старья, — например, горячий чай и шоколад.

— Почему бы нам не пойти в кафе и не закусить? — предложил Саймон. — Я проголодался.

— Ты вечно голоден, — поддразнила его Шарлотта.

— Мы не можем идти в кафе без денег, — заметила Аннабелл.

— Тогда вернемся домой и попросим денег у Оливера, — сказал Саймон.

— Оливер не даст нам денег на кафе, раз мы уже дома, — возразил Джейми, раздавливая каблуком очередную снежную горку. — Он просто усадит нас в кухне и накормит тем, что приготовила Юнис. У Саймона потекли слюнки.

— Может, она приготовила лепешки с патокой.

— Мы не пойдем домой, — твердо заявил Джек, — пока не сделаем то, зачем пришли. А теперь заткнитесь и слушайте внимательно.

Дети послушно умолкли.

— У мистера Инграма торговля сегодня идет вяло, поэтому придется делать все только при этих двух стариках. Каждый помнит, что ему делать?

Все кивнули.

— Отлично. Войдя, шумите посильнее — мистер Инграм не должен подумать, будто вы хотите что-то стянуть. Я появлюсь через минуту. Грейс будет стоять на стреме, пока я займусь прилавком, а остальные пусть отвлекают внимание мистера Инграма. Запомните главное: если что-нибудь пойдет не так и меня поймают, вы все должны выбираться из лавки как можно быстрее. Не пытайтесь мне помочь — просто бегите домой.

Глаза Шарлотты расширились.

— Но, Джек…

— Если вы не поклянетесь сделать это, мы все сразу же вернемся домой, — пригрозил Джек.

Шарлотта уставилась на свои мокрые ботинки.

Джек сразу же пожалел о своей резкости. Лучше быть помягче с Шарлоттой. Она не так уверена в себе, как остальные: то, что ей пришлось испытать до того, как Женевьева выручила ее, не прошло бесследно.

— Со мной все будет в порядке, Шарлотта, — заверил Джек, приподняв ее голову за подбородок и глядя в глубину карих с зеленым отливом глаз. В них были страх, сожаление и что-то еще, чего он не понимал. Нахмурившись, Джек смотрел на Шарлотту, не отпуская ее подбородок. Снежинки ложились кружевом на пальто, шляпу и темно-рыжие шелковистые волосы девочки. В тот момент она казалась ему более совершенной, чем любая из дам на тех картинах, которые Женевьева водила их смотреть. Кожа Шарлотты бледная и как будто прохладная, но в ней достаточно тепла, чтобы превращать снежинки в серебристые капельки. И внезапно Джек понял, что он видит в огромных глазах Шарлотты. Беспокойство. Беспокойство за него.

На сердце у Джека стало теплее.

— Все будет в порядке, Шарлотта, — повторил он, осторожно смахнув с ее щеки серебряную слезинку. — Обещаю тебе.

— Мне холодно, — снова пожаловался Джейми, потирая замерзшие руки.

— Идем, — решил Джек. — Надвиньте шляпы и прикройте лица шарфами, чтобы вас не могли разглядеть. Снег сыплет вовсю, так что это никому не покажется странным. Когда вы увидите, что я отхожу от прилавка с драгоценностями, можете уходить. Только не выбегайте разом — идите к двери медленно и спокойно, как будто вы уже все посмотрели и теперь пойдете дальше, в следующий магазин. Встретимся у церкви в конце улицы. Домой вернемся вместе. Все ясно?

Дети кивнули.

— Хорошо. — Джек окинул их критическим взглядом, стараясь убедиться, что в их внешности нет ничего, способного вызвать подозрения. Они были вполне прилично одеты. Лица чисто вымыты, щеки румяные от холода. Никто из них не выглядел оборванным, голодным подростком, готовым что-нибудь украсть. — Ну пошли.

Медный колокольчик весело звякнул, возвещая об их прибытии. Шестеро детей вошли в магазин, смеясь и болтая, и начали стряхивать снег с пальто и обуви. Дав мистеру Инграму время осознать, что они сравнительно хорошо одеты и не пытаются избежать его внимания, дети разбрелись в разные стороны, так что лавочнику, чтобы держать их в поле зрения, пришлось бы постоянно бегать глазами с места на место.

Джейми с благоговением разглядывал сверкающие рыцарские доспехи в углу. Аннабелл, изобразив на лице скорбь, изучала картину, которая изображала безутешную молодую женщину, обнимающую убитого возлюбленного. Шарлотта, прихрамывая, подошла к книжной полке, заглядевшись на тома в кожаных переплетах с золотым тиснением, а Саймон, нахмурившись, уставился на статую двух обнаженных борцов. Почему скульптор заставил их бороться без одежды, было выше его понимания — ему казалось, что они выглядят нелепо, Грейс стояла у задней стены, изображая интерес к набору белых и голубых тарелочек, стоящих на резном серванте неподалеку от прилавка с драгоценностями.

— Вы абсолютно уверены, мистер Инграм, что эти канделябры из Версальского дворца? — вопрошал обрюзгший джентльмен в плотном пальто и черной фетровой шляпе.

Его супруга, очевидно страдавшая пристрастием к сытной пище, еле уместила свой огромный зад в кресле рядом с полированным столом красного дерева, на котором стояла пара массивных канделябров.

— Они принадлежали самому Людовику XIV, — заверил покупателя мистер Инграм — маленький человечек с аккуратно причесанными седеющими волосами и слегка недовольным выражением лица. Он, несомненно, не был в восторге оттого, что подлинность его товара подвергают сомнению. — Великолепная пара и очень редкая. Украдена французским герцогом, который был советником Людовика XVI во время революции. Бедняга едва успел унести ноги из Франции, сохранив голову на плечах, Вы только вообразите себе те грандиозные исторические события, свидетелями которых были эти канделябры, — продолжал он, украшая повествование ароматом интриги. — Изумительная работа. Мне даже жаль с ними расставаться.

Джек небрежно направился к задней стене, остановившись на секунду у старой заржавленной шпаги. Вряд ли она стоила очень много, но, если бы у него появился собственный дом, он бы не возражал повесить на стене такую штуку. От прочих предметов ему становилось не по себе, как будто они взирали на него с презрением.

Грейс слегка махнула головой в сторону прилавка с драгоценностями. Джек кивнул и обернулся, чтобы убедиться, что мистер Инграм все еще рекламирует свой товар.

— Подумайте об обедах, которые освещали эти канделябры — о романтических тайнах и драмах, развертывавшихся перед ними. — Мистер Инграм говорил так, словно канделябры имели глаза и уши. — Они украсят ваше жилище — вам будут завидовать все, кто их увидит…

Притворяясь заинтересованным несколькими предметами, находившимися между ним и прилавком с драгоценностями, Джек потихоньку двигался дальше. Бросив еще один быстрый взгляд на мистера Инграма, он скользнул за прилавок и присел, оставшись незамеченным.

Джек выругался про себя — Грейс оказалась не права. Прилавок был заперт на маленький висячий замок. Джек еще не приобрел достаточного опыта в открывании замков без ключа. Конечно, он мог бы легко взломать его, но это создало бы слишком много шума.

Лучше вывинтить шурупы, держащие петлю,

Джек скользнул глазами по столику сзади. На нем лежали вещицы, которые надо было почистить, прежде чем продавать. Маленький блестящий кинжал лежал в одном из углублений на упаковочной соломе. Еще раз посмотрев на мистера Инграма, Джек схватил кинжал и принялся за работу.

Острие клинка почти идеально подошло к головке шурупов. Быстро поворачивая кинжал, Джек вывинчивал их один за другим и бесшумно клал на пол. Освободив петлю, к которой был прикреплен замок, он извлек ее и открыл дверцу прилавка.

Сверкающие ряды драгоценностей — брошей, ожерелий, колец с рубинами, сапфирами, бриллиантами и изумрудами — едва не ослепили его. Здесь хранилось целое состояние, которого хватило бы ему на всю жизнь — возможно, даже на целых две. Одно быстрое движение руки по голубому бархату — и он мог бы начать новую жизнь, где нет места вечным поискам еды, ночевкам на улицах и мозолям от тесных башмаков. Интересно, какое наказание полагается за такую крупную кражу? Его бы повесили, если бы поймали, или, что еще хуже, отправили в тюрьму на всю жизнь?

— Не знаю, — говорила покупательница, качая головой, так что ее напудренные, похожие на печеные яблоки щеки тряслись, как студень. — Я бы хотела вещь покрупнее, с птицами или фруктами…

Джек колебался, не зная, взять ли ему все или только несколько предметов. Ему еще ни разу не попадалась такая добыча. Он понимал, что с таким сказочным богатством можно навсегда забыть, что значит голод и отчаяние, приобрести дом, где всегда будет полным-полно еды, а камин и лампы будут гореть хоть днем, хоть ночью. Можно купить одежду не хуже, чем у старого толстяка, выбирающего канделябры, быть по-настоящему свободным, каким, по его мнению, могут сделать человека только деньги. От такой ослепительной перспективы у Джека закружилась голова.

Затем он вспомнил, что, если заберет все, мистер Инграм наверняка заметит это очень быстро и позовет полицию. Его поймают, а Джейми, Саймон, Аннабелл, Грейс и Шарлотта попадут под подозрение, поскольку присутствовали в магазине во время кражи. Женевьева потеряет все, включая детей, которых так любит. Джек не мог нанести ей такой удар. Она была так добра к нему.

В конце концов, философски рассудил он, есть и другие прилавки с драгоценностями.

Вздохнув, Джек быстро отобрал два кольца с крупными бриллиантами, ожерелье из бриллиантов и сапфиров и бриллиантовую брошь, сунул их в карман пальто и быстро переложил несколько других предметов таким образом, чтобы на прилавке не осталось заметных промежутков. Потом он закрыл дверцу, приставил на место петлю с замком и начал привинчивать шурупы кинжалом.

— Если вы ищете что-нибудь с фруктами, мадам, то, думаю, у меня есть то, что вам нужно, — продолжал мистер Инграм, временно оставляя попытки убедить покупателей в достоинствах канделябров. — Великолепный серебряный поднос семнадцатого века, принадлежавший королю Карлу I. Если позволите…

— Джек! — громко прошептала Грейс, когда мистер Инграм повернулся к задней стене.

Джек понял, что не успеет ввинтить последний шуруп.

— Эй, ты! — внезапно рявкнул мистер Инграм. — Что, черт возьми, ты там делаешь?

Если бы ему дали возможность отозваться, Джек, вероятно, сумел бы придумать более-менее правдоподобный ответ.

К несчастью, Джейми решил помочь ему, с грохотом обрушив на пол тяжелые доспехи.

— Беги! — закричал Джейми, бросаясь к двери.

— Держите его! — крикнул мистер Инграм, сразу забыв о Джеке.

Толстая пара оказалась на удивление шустрой. Мужчина мгновенно выставил вперед трость, ловко подцепив рукояткой Джейми, но в результате мальчик налетел на его супругу, которая тут же рухнула на спину между столом и стеной, запутавшись в бесчисленных юбках.

— Помогите! — завизжала женщина, молотя руками и ногами, словно огромная перевернутая черепаха.

— Я поймал тебя, маленький хулиган! — пропыхтел ее муж, схватив Джейми за плечи.

Саймон подбежал к толстяку, вырвал у него трость и стал колотить его по ногам,

— Отпустите его!

— На помощь! Убивают! — завопил толстяк, со страху выпустив Джейми,

Мистер Инграм устремился на выручку злополучным покупателям. Когда он пробегал мимо Аннабелл, выглядевшей абсолютно безмятежно посреди этого хаоса, она легко вскочила на стул, сорвала со стены картину, которой только что любовалась, и огрела ею мистера Инграма по голове.

— Ах ты, маленькая…

Не окончив фразу, он устремился за ней по узкому проходу. Рама, болтающаяся у него на шее, как огромный позолоченный воротник, сбросила по пути на пол элегантный чайный сервиз, хрустальные бокалы и несколько графинов.

— Глядите! — крикнула Шарлотта, когда растопыренные пальцы мистера Инграма находились в дюйме от светлых волос Аннабелл.

Лавочник обернулся, и тут же ему на голову опустилась венецианская скатерть, которая, накрыв раму, придала ему облик маленького высокого столика с лежащим на нем шаром,

— Я убью вас, негодяи! — взревел бедняга, дергая руками дорогую ткань в попытке освободиться. Он метался туда-сюда, опрокидывая столы и стулья.

— Живо вон отсюда! — скомандовал Джек и распахнул дверь.

Дети устремились к выходу, пробираясь между осколками фарфора, упавшими доспехами и перевернутой мебелью, Они были слишком испуганы, чтобы обернуться и посмотреть, не гонится ли за ними мистер Инграм, освободившийся от скатерти и рамы.

— Бегом! — приказал Джек, когда они очутились на улице.

Дети не нуждались в дальнейших указаниях. Они помчались в разные стороны, лавируя среди прохожих и экипажей. Перебежав через дорогу, Джек все-таки обернулся — сердце его на секунду перестало биться. Он увидел, что добравшуюся до порога магазина Шарлотту схватил взбешенный и торжествующий мистер Инграм.

Глава 7

— Где Женевьева? — осведомился Джек, вбегая в дом и хватая ртом воздух.

— Святая Колумба, да ты весь мой чистый пол засыпал снегом! — Дорин, стоя на коленях, скребла половицы у дальней стены холла. — Разве ты не знаешь, что нужно снимать ботинки, когда входишь в дом?

— Женевьева! — крикнул Джек, не обращая внимания на воркотню Дорин,

Он распахнул дверь в гостиную. Никого там не обнаружив, он помчался к лестнице.

— Что за суета? — спросил Оливер, появляясь из кухни с сапогом в одной руке и грязной тряпкой в другой. Его взгляд скользнул по испуганному лицу Джека. — Что случилось, парень?

— Ну-ка, все, живо снимайте обувь! — скомандовала Дорин, бросив щетку в ведро, когда Аннабелл, Саймон, Грейс и Джейми ворвались в дом, разбрасывая по полу грязный снег. — Вы что, с ума посходили?

— Оливер, где Женевьева? — На бледном лице Джека поблескивали капли пота; взгляд казался безумным.

— Она в подвале, приятель, — ответил Оливер, понимая, что произошло нечто серьезное. Он посмотрел на детей, убедился, что никто из них не пострадал, и нахмурился: — А где Шарлотта?

Джек помчался через кухню и со всех ног кинулся вниз по лестнице, ведущей в подвал. Он застал там Женевьеву сидящей на ящике и устало перебирающей содержимое открытого сундука. Очевидно, она уже давно просматривала вещи, хранящиеся в погребе, так как ее окружало нагромождение пахнущих плесенью коробок, картин и старой мебели.

— Вы должны вернуть ее! — В голосе Джека слышалось отчаяние. — Она ничего не сделала — просто хотела помочь. Это я украл драгоценности! — Он вынул из карманов похищенное и сунул в руки Женевьеве. — Это все — клянусь, я больше ничего не взял! Отнесите это мистеру Инграму и заставьте его отпустить ее!

Женевьева испуганно смотрела на сверкающие предметы.

— Боже мой, Джек, — прошептала она, внезапно почувствовав, что задыхается, — что ты натворил?

Джек моргал, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

— Я украл эти драгоценности в магазине мистера Инграма, — признался он. — Хотел продать их и отдать вам деньги, чтобы вы могли уплатить этому чертовому банку и вас не выставили на улицу. Но мистер Инграм заметил меня, прежде чем я вышел из лавки. Все бросились бежать, а Шарлотта споткнулась, упала. Мистер Инграм поймал ее.

В подвал прибежали остальные дети, Оливер, Дорин, Юнис и Хейдон.

— Не понимаю. — Женевьева старалась сохранить спокойствие и осмыслить сказанное Джеком. — Зачем мистеру Инграму ловить Шарлотту?

— Затем, что она была единственной из нас, кого он смог поймать. — Лицо Грейс при тусклом освещении казалось бледным и расстроенным. — Конечно, я должна была пропустить Шарлотту вперед, но я стояла ближе к двери и думала, что она бежит следом, а она споткнулась и… Мне так жать, Женевьева! — Она сердито смахнула текущие по щекам слезинки.

Внезапно все дети заговорили одновременно пронзительными от страха и возбуждения голосами:

— Мы думали, что спокойно войдем и выйдем…

— …Но когда мистер Инграм увидел Джека возле прилавка с драгоценностями, я опрокинул рыцарские доспехи…

— …А толстый старик подцепил Джейми тростью, и Джейми сбил с ног его жену…

— …Тогда я ударила мистера Инграма картиной по голове, и он погнался за мной…

— …А мы набросили на него скатерть, и он совсем рассвирепел…

— …Потом мы все убежали…

— …Кроме Шарлотты.

Женевьева в ужасе уставилась на своих подопечных.

— Вы напали на мистера Инграма?

— Это была моя идея, — решительно заявил Джек, стараясь всячески выгородить детей. — Я заставил их пойти со мной.

— Неправда! — возразила Грейс.

— Мы все хотели пойти, — заверил Женевьеву Саймон.

— И убедили Джека, что будет лучше, если он пойдет не один, — добавила Аннабелл.

— Они собирались оставить меня дома, но я им не позволил, — сказал Джейми.

— Понятно. — Женевьева знала, что ей следует рассердиться, но сейчас было не до того. Позже, когда Шарлотта будет дома и в безопасности, она найдет силы хорошенько всыпать им всем. Но теперь нужно вернуть украденные драгоценности и выручить Шарлотту.

— Пошли, Женевьева. — Спокойный голос Хейдона вселял уверенность. — Мы вернем драгоценности мистеру Инграму, извинимся за то, что натворили дети, пообещаем оплатить ущерб и приведем Шарлотту домой.

Женевьева покачала головой.

— Вряд ли мы застанем Шарлотту у мистера Инграма, — печально промолвила она. — Полиция, безусловно, увела ее в тюрьму.

— Тогда мы заберем ее оттуда. Пошли. — Хейдон протянул ей руку.

— Вы не должны меня сопровождать. — Женевьева медленно поднялась. Ее руки все еще были заняты похищенными драгоценностями.

— Конечно, должен, — возразил Хейдон. — Мое присутствие рядом с вами в качестве вашего мужа покажется вполне естественным.

Она снова покачала головой, терзаемая страхом за Шарлотту.

— Мы уже накликали беду, позволив начальнику тюрьмы и констеблю увидеть вас. Один раз мы обманули их, но это не значит, что нам удастся сделать это снова. К тому же вас может узнать тот ужасный надзиратель или судебный пристав и даже кто-то из заключенных. Мы не можем идти на такой риск.

— Боюсь, девочка права, дружище, — серьезно сказал Оливер. — Странно, но те, кто сидел в тюрьме, замечают куда больше, чем придурки, вроде начальника Томпсона, и даже такие, как констебль Драммонд, которого дураком не назовешь.

— Торчишь дни и ночи в темной камере-одиночке, так поневоле наберешься опыта, — объяснила Дорин. — Начинаешь присматриваться к тому, что тебя окружает — в том числе и к людям.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь из заключенных узнал меня, — возразил Хейдон. — Я выгляжу совсем иначе.

— Им незачем смотреть на вас, — заверила его Юнис. — Они смогут определить, кто вы, услышав ваш голос или ваши шаги в коридоре. Даже я научилась этому в тюрьме. Там обращаешь внимание на любые мелочи. Это помогает коротать время. А потом просто входит в привычку.

— Значит, я изменю голос и походку, — упрямо заявил Хейдон.

— Нет, — решительно сказала Женевьева. Хотя присутствие Хейдона в тюрьме придало бы ей сил, но риск, что в нем опознают лорда Рэдмонда и снова отправят в камеру, был слишком велик. — Один из членов моей семьи уже попал в тюрьму, и я не хочу, чтобы и вас тоже арестовали.

— Тогда с вами пойду я, — предложил Джек. — Я объясню им, что Шарлотта не имеет ничего общего с кражей. Пускай они арестуют меня. Старик Томпсон и этот ублюдок, констебль Драммонд, только обрадуются. Меня высекут и отправят в исправительную школу. Так мне и надо. Что бы со мной ни сделали, я могу лучше позаботиться о себе, чем Шарлотта.

Женевьева удивленно смотрела на Джека. Его серые глаза сверкали решимостью, а руки были сжаты в кулаки. Она и раньше знала, что Джек способен сочувствовать другим. Он ведь рисковал своей свободой, помогая бежать Хейдону. Тем не менее его готовность пожертвовать собой ради Шарлотты глубоко ее тронула.

— Боюсь, что не могу тебе этого позволить, Джек. Я знаю, ты хочешь помочь Шарлотте, но я не верю, что начальник согласится отпустить ее и забрать тебя. Чего доброго, тебя просто арестуют тоже, и тогда придется беспокоиться за вас двоих. Я верну драгоценности и объясню мистеру Томпсону и констеблю, что у них больше нет причин задерживать Шарлотту. А когда она вернется домой, — закончила Женевьева, сурово глядя на удрученных детей, — мы поговорим о вашей попытке обокрасть мистера Инграма.

Констебль Драммонд смотрел на Женевьеву с притворным сочувствием. У него были необычайно большие руки с длинными и не совсем чистыми ногтями. Жирные волосы также свидетельствовали, что этот человек не особенно следит за собой. Правда, черные бакенбарды он причесывал, но они явно нуждались в стрижке. Женевьева давно понимала, что у него нет ни жены, ни любовницы, но только теперь, сидя напротив него в кабинете начальника тюрьмы и чувствуя неприятный запах, исходящий от его немытого тела, она осознала, что узкие рамки безрадостной жизни констебля вообще не предполагают интереса к противоположному полу.

— Я уверен, мисс Макфейл, вам совершенно ясно, что участие обвиняемой в жестоком нападении на мистера Инграма, а также лорда и леди Струзерс полностью аннулирует любое ваше соглашение с мистером Томпсоном относительно опеки над ней. — Констебль Драммонд не улыбался, но Женевьева знала, что сказанное доставляет ему удовольствие.

— Нет, нет, Шарлотта ничего не украла и ни на кого не нападала, — возразила Женевьева. — Так как я вернула все пропавшие вещи и намерена полностью компенсировать мистеру Инграму понесенный им ущерб, то все проблемы, по-моему, решены. Не вижу причин для дальнейшего задержания Шарлотты. Если вы проводите меня к ней, я заберу ее домой и сама разберусь в этой истории.

— К сожалению, мисс Макфейл, ситуация не так проста, — сказал Томпсон, нервно теребя бороду.

Начальник тюрьмы сознавал, что серьезное преступление, совершенное одной из девочек, которую он всего год назад поручил заботам Женевьевы, против влиятельных жителей Инверэри, не пойдет на пользу его карьере. Учитывая недавний побег лорда Рэдмонда, ему придется объяснять свои неудачи тюремному совету. Поэтому сейчас важно продемонстрировать, что он понял всю серьезность недавних промахов и принимает меры к тому, чтобы они никогда не повторились.

— Шайка воров, ограбивших магазин мистера Инграма, похитила очень редкие и дорогие ювелирные изделия. При этом они напали на лорда и леди Струзерс, двух самых видных жителей Инверэри. Лорд Струзерс сообщил, что его жена серьезно пострадала. Ее осматривал доктор Хейс и прописал ей полный покой и постельный режим, по крайней мере в течение месяца, чтобы излечиться от истерии и других последствий происшедшего.

Женевьева закусила губу, стараясь удержаться от каких-либо замечаний. Джейми рассказал ей, как он случайно налетел на леди Струзерс, когда ее муж подцепил его тростью. Женщина, которая может позволить себе роскошь в течение месяца пребывать в постели, после того как ее сбил с ног восьмилетний мальчик, не вызывала у нее ни малейшего сочувствия.

— К тому же обвиняемая не желает оказывать содействие в расследовании, что свидетельствует о ее моральной неустойчивости, — добавил констебль Драммонд, — Она отказывается назвать имена ее сообщников, несмотря на мои уверения, что в таком случае судья отнесся бы к ней более снисходительно. Конечно, мы пришли к выводу благодаря описаниям мистера Инграма, что другие дети, участвовавшие в нападении, также являются вашими подопечными, но лучше, если бы девочка это подтвердила.

Женевьева с удивлением посмотрела на него.

— Вы ожидали, что Шарлотта будет обвинять своих братьев и сестер?

Констебль презрительно скривил губы, словно считая нелепой подобную характеристику остальных детей.

— Я говорю, что, если бы эта девочка проявила бы хоть каплю раскаяния, оказав мне помощь, я бы поверил, что есть надежда на ее перевоспитание в вашем доме. Теперь же я могу только считать, что наилучшей мерой для всех участников этого преступления будет длительное пребывание в тюрьме и исправительной школе. Хотя я решил не предъявлять обвинения другим соучастникам преступления, девочка должна понести наказание. Общество не может позволить опасным преступникам безнаказанно сеять страх и тревогу.

— Мы говорим об одиннадцатилетнем ребенке, — напомнила Женевьева. Быстро растущий страх помогал ей сдерживать гнев. — Едва ли ее можно назвать опасным преступником.

— Напротив, мы имеем дело с девочкой с криминальным прошлым, которая, несмотря на предложенные вами дом и высокий нравственный пример, не в состоянии преодолеть порочные инстинкты, — отозвался Драммонд. — Как я говорил вам ранее, мисс Макфейл, эти инстинкты передаются из поколения в поколение. Никакие удобства и заботы не очистят грязные души ваших подопечных. Им нужна твердая рука. Ваше нежелание применять строгость привело к сегодняшнему злосчастному инциденту, от которого пострадали ни в чем не повинные граждане.

— Я не отрицаю, что дети были не правы, констебль Драммонд, — признала Женевьева, пытаясь умиротворить беспощадного собеседника. — Но они поступили так не из алчности или врожденных воровских инстинктов, а только потому, что хотели мне помочь…

— Мотивы обвиняемой будут рассмотрены в суде, — прервал констебль.

— Ее зовут Шарлотта. — Женевьева с трудом оставалась вежливой. Отвратительно, что Драммонд говорит о девочке как о некоем существе, лишенном индивидуальности. — Неужели вы думаете, что одиннадцатилетнему ребенку пойдут на пользу суд и тюремное заключение?

— К несчастью, мисс Макфейл, у нас нет иного выхода. — В голосе начальника тюрьмы слышались нотки сожаления. — Если бы это было первым правонарушением девочки, мы могли бы проявить снисхождение, но, увы, она и раньше занималась воровством, что и привело ее в эту тюрьму.

— Воровал ее отец, — поправила Женевьева, чувствуя, что тонкие нити ее сдержанности вот-вот лопнут. — Он заставлял Шарлотту показывать искалеченную ногу, отвлекая толпу, чтобы ему было легче шарить по карманам. А нога ее изуродована как раз ее собственным отцом во время одного из пьяных приступов злобы.

— Несомненно, у бедняжки было трудное детство, — согласился Томпсон. — Но, как вам известно, одним из условий нашего соглашения было то, что дети, порученные вашему попечению, не должны снова нарушать закон. В противном случае вы лишаетесь права опеки, и им придется полностью отбывать наказание. Только благодаря этому условию я смог заверить суд и жителей Инверэри, что дети больше не будут представлять опасность для общества. Шарлотта нарушила закон, поэтому, в соответствии с нашим договором, я вынужден освободить вас от опеки над ней и передать дело в суд. Боюсь, что это единственный выход. — Он выглядел так, словно хотел, чтобы все было иначе, но вряд ли в это стоило верить. — Если мы посмотрим на это сквозь пальцы, горожане могут настоять, чтобы детей немедленно вернули в тюрьму. Уверен, что лорд и леди Струзерс первыми подпишут такую петицию.

Женевьева поняла, что он прав. Ее охватило отчаяние.

— Шерифский суд будет заседать через три дня, — продолжал Томпсон. — Тогда вы сможете представить аргументы в пользу девочки и, возможно, обратиться к шерифу с просьбой о снисхождении.

Три дня. Для ребенка, запертого в камере, это целая вечность. Но за это время она сможет попытаться убедить мистера Инграма, лорда Струзерса и его жену отнестись к Шарлотте с сочувствием и дать показания в ее пользу. Если жертвы проявят сострадание, то шериф тем более должен так поступить.

Скрывая страх, Женевьева поднялась со стула.

— Я бы хотела повидать Шарлотту, — сказала она. — Нужно убедить девочку, что все будет в порядке.

— Конечно. — Начальник тюрьмы не без труда встал и расправил складки жилета на круглом животе. — Я сам провожу вас к ней.

Тонкие полоски света проникали сквозь решетки крошечного окошка холодной камеры.

Шарлотта сидела на деревянной койке спиной к стене, вытянув вперед искалеченную ногу и положив ступню на опрокинутый ночной горшок. На ней были пальто и шляпа, но она все равно куталась сразу в два тонких одеяла, выданные ей сердобольной женой начальника тюрьмы, пытаясь согреться. Конечно, проще было бы ходить взад-вперед, но у нее разболелась нога от холода, сырости и вчерашнего перенапряжения.

Шарлотта не могла вспомнить время, когда нога ей не досаждала, хотя понимала, что не всегда так мучилась. Ведь она не родилась калекой. Впрочем, у нее сохранились лишь смутные воспоминания о том, как случилась эта беда, и слава богу. Очевидно, это одно из преимуществ юности, хотя иногда Шарлотта чувствовала себя гораздо старше своих одиннадцати лет. В детстве год или два кажутся целой жизнью, и хотя это делает любое ожидание почти невыносимым, зато притупляет воспоминания о трагических событиях в прошлом. Жестокие выходки отца иногда еще тревожили ее во сне, но она больше не просыпалась с колотящимся сердцем на промокших от пота и мочи простынях.

— Перестань пялить на меня глаза, маленькая сучка, иначе я вырву у тебя сердце и растопчу его!

Шарлотта с тревогой посмотрела на соседку по камере.

Маргарет Макдаффи была низкорослой крепкой женщиной лет сорока, чье мужеподобное лицо злобно выглядывало из грязного коричневого шарфа. Большой деформированный нос нависал над нижней губой. В один из редких моментов просветления Маргарет поведала Шарлотте, что муж постоянно избивал ее и ломал ей нос бесчисленное множество раз. Это пробудило сочувствие в девочке, хорошо знавшей, что такое находиться во власти пьяницы, умеющего выражать свои мысли только кулаками.

Она пыталась представить себе, как выглядела Маргарет до того, как муж начал истязать ее. Конечно, бедняжка не всегда была злобным полубезумным страшилищем, иначе никто бы на ней не женился. Возможно, что когда-то Маргарет была очень мила, хотя, чтобы допустить такое, требовалась немалая доля воображения. Шарлотта уже отлично понимала, что большинство браков основано вовсе не на романтической любви, которую описывала Аннабелл в своих фантастических рассказах о матери-актрисе и шотландском аристократе, якобы являвшемся ее отцом. По мнению Шарлотты, даже если люди вступают в брак без любви, они все-таки должны хотя бы немного нравиться друг другу. Однако в случае с Маргарет и ее мужем подобное исключалось. Данкан Макдаффи пил и колотил жену почти ежедневно, покуда однажды утром Маргарет решила, что больше не станет терпеть подобное обращение. Она поднялась, когда муж еще спал, вымыла лицо и руки, развела огонь в печи и поставила чайник, потом вернулась в спальню, перерезала супругу горло бритвой, оттащила его в хлев и оставила на корм свиньям. Смыв кровь, Маргарет села за кухонный стол и с удовольствием съела яйцо вкрутую, кусок хлеба с клубничным вареньем, запив все это чашкой крепкого чая. Как она заявила Шарлотте, такой конец был вполне подходящим для человека, который всю жизнь был свиньей. Не пропускать же из-за этого завтрак!

К сожалению, Маргарет не удалось убедить в своей правоте судью и присяжных. Но им все же хватило ума понять, что у нее не все дома, — возможно, потому, что она горько плакала, описывая, как одна из бедных свинок умерла, подавившись большим куском ее супруга. Способность так сострадать животному и при этом не видеть ничего дурного в расправе с мужем, побудила присяжных признать ее безумной. В результате ей сохранили жизнь, но приговорили к тюремному заключению до конца дней. Маргарет провела почти два года в тюрьме Инверэри и, судя по отличному здоровью и аппетиту, могла бы выдержать там куда больший срок, но вскоре ее должны были перевести в пертскую тюрьму, где имелось отделение для душевнобольных преступников.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — прошипела Маргарет, с подозрением глядя на Шарлотту. — Хочешь слопать мою долю, когда придет надзиратель. Ну так я тебе этого не позволю, слышишь? Когда я выйду отсюда, то заведу ферму, поэтому мне нужно всегда быть сытой. Понадобится много сил. Меня ждут мои свинки, — добавила она.

Шарлотта поглубже спряталась в одеяла и опустила голову на грудь, Лучше не обращать на Маргарет внимания, когда она злится и болтает чепуху. Если ей отвечать, то она только рассердится еще больше.

В коридоре послышались шаги и звяканье ключей. Дверь со скрипом открылась, и камеру осветило бледное пламя свечи.

— Женевьева! — воскликнула Шарлотта, едва не споткнувшись в попытке встать.

Женевьева быстро пересекла камеру и обняла дрожащую девочку.

— Шарлотта, дорогая! — Она поцеловала ее в лоб и прижалась щекой к мягким волосам. — С тобой все в порядке?

— Да. — Шарлотта зарылась лицом в теплую накидку Женевьевы, от которой исходил запах, напоминающий сразу душистое мыло и корицу. — Мы можем пойти домой?

Женевьева судорожно глотнула. Ей хотелось ответить: «Конечно, можем» — и немедленно увести Шарлотту из тесной холодной камеры, от этой странной женщины, съежившейся в углу и злобно смотревшей оттуда. Как было бы хорошо пройти с Шарлоттой мимо угрюмого тюремщика Симса, мрачно смотревшего, как она обнимает девочку, мимо толстяка Томпсона, на которого она была сердита, хотя и понимала, что он оказался в безвыходном положении. Женевьева мечтала привести Шарлотту домой, приготовить ей теплую ванну и уложить девочку в постель, вручив ей поднос, нагруженный лакомствами Юнис. Завтра утром девочка отоспалась бы как следует, а потом присоединилась ко всей семье у камина и рассказала бы им о своих тяжких испытаниях. Все обнимали бы ее и говорили, какая она сильная и смелая, если смогла столько вынести.

Вместо этого Женевьева гладила Шарлотту по голове и отчаянно пыталась придумать, что ей сказать.

— Ну, я вас покину, — промолвил Томпсон, ставя свечу на деревянную скамейку. Пригладив бороду, он добавил: — Можете оставаться здесь сколько хотите, мисс Макфейл. Только позовите Симса, когда соберетесь уходить.

Дверь захлопнулась.

— Где мой ужин? — взвизгнула Маргарет, бросаясь к двери, как дикий зверь, и молотя по ней кулаками. — Я хочу мою кашу! Ты не украдешь ее у меня, жадный сукин сын! Я получу свою кашу, даже если мне придется убить тебя, слышишь? Меня ждут мои свинки, Симс, и они займутся тобой, если ты не принесешь мне ужин!

Шарлотта еще глубже зарылась лицом в накидку Женевьевы, словно пытаясь найти убежище в ее тепле.

— Давай сядем здесь, — сказала Женевьева, подводя девочку к деревянной койке и целуя ее в лоб. — Вот так лучше.

— Так лучше, так лучше, — каркнула Маргарет, снова метнувшись в свой угол.

— Значит, я не пойду домой? — Лицо Шарлотты побледнело еще сильнее.

У Женевьевы сжалось сердце.

— Пока еще нет, — ответила она. — Боюсь, тебе придется остаться здесь на несколько дней, но я буду часто навещать тебя, и мы найдем способ ускорить дело. Нужно дождаться следующего заседания шерифского суда. Тогда мы сможем поговорить с шерифом и объяснить ему, что произошло ужасное недоразумение. Когда он поймет, как ты сожалеешь о том, что случилось в магазине мистера Инграма, я смогу забрать тебя домой, и все будет в порядке.

— Я тоже хочу домой, — заныла Маргарет, теребя грязный шарф. — Меня ждут мои свинки.

Шарлотта вздрогнула.

— В прошлый раз шериф Троттер приговорил меня к тюремному заключению и исправительной школе.

— Тогда он считал, что тебе больше некуда идти. — Голос Женевьевы звучал успокаивающе. — Я объясню шерифу, что ты теперь живешь со мной и что за исключением этого злополучного инцидента твое поведение было абсолютно безупречным. Он поймет, что лучше всего отправить тебя домой.

— Отправить домой, отправить домой! — пропела Маргарет, разразившись пугающим смехом.

Женевьева крепче обняла Шарлотту.

— Я также хочу поговорить с мистером Инграмом и убедить его дать благоприятные показания.

— Не думаю, что он захочет сказать обо мне что-то хорошее, — печально промолвила Шарлотта. — Мистер Инграм пришел в ярость, когда Аннабелл надела картину ему на голову. Грейс и я накинули на него скатерть, чтобы не дать ему схватить Аннабелл, и тогда он совсем рассвирепел.

— Если у него будет время успокоиться и обдумать ситуацию, он может взглянуть на нее по-другому, — сказала Женевьева, хотя считала такую возможность весьма маловероятной. — Не волнуйся. Постарайся поесть и думай о том, что через несколько дней все будет кончено. Завтра я принесу тебе книги и чего-нибудь повкуснее, и мы с тобой хорошо проведем время.

В глазах Шарлотты мелькнула тревога.

— А сейчас ты уйдешь?

— Нет. — Женевьева ободряюще прижала к себе девочку. — Я пробуду здесь сколько ты захочешь.

Шарлотта немного расслабилась.

— Дома все в порядке?

— В полном порядке. Конечно, все очень разволновались, узнав, что произошло с тобой. Твои братья и сестры ворвались в холл, как стадо бешеных слонов, разбрасывая грязь и снег по полу, который Дорин только что вымыла.

На лице девочки появилось подобие улыбки.

— Должно быть, это огорчило Дорин.

— Думаю, ее куда больше огорчило то, что тебя арестовали, чем грязь на полу. Бедный Джек был особенно потрясен. Он хотел бежать сюда, чтобы его арестовали вместо тебя. Оливеру едва не пришлось связать его, чтобы удержать.

— Ты не должна позволять ему это, Женевьева, — взмолилась Шарлотта. — Я знаю, Джек думает, что сможет выдержать тюрьму лучше, чем я, но он наверняка разозлит надзирателя или начальника, и его будут бить. Меня они не тронут, потому что я девочка.

Женевьева с удивлением смотрела на Шарлотту. Когда же между ней и Джеком успела возникнуть симпатия, побуждающая обоих к такой самоотверженности, и почему она этого не заметила? Шарлотта была робкой девочкой, побаивающейся новых людей, а Джек — озлобленным, ершистым парнем, который, казалось, решил ни к чему не привязываться, чтобы не ущемлять свою независимость. И тем не менее каждый из них был готов пожертвовать собой ради другого.

— Не волнуйся, я сумею его удержать, — заверила девочку Женевьева. — Я объяснила Джеку, как ему повезло, что констебль Драммонд не арестовал и его тоже и мне не пришлось беспокоиться о вас обоих.

— Я очень сожалею о том, что натворила, Женевьева. Но Саймон подслушал, что банк собирается отобрать наш дом и отослать нас в разные места, а мы этого не хотели. Мы думали, что, если раздобудем денег, чтобы заплатить банку, тебе удастся все устроить и мы останемся дома все вместе.

— Шарлотта, милая, предоставьте это мне. Я найду способ расплатиться с банком, поэтому ни тебя, ни твоих братьев и сестер не заберут от меня. Понятно? И как вам только это в голову пришло. Шарлотта вздохнула.

— Ну, все, все… А теперь я хочу, чтобы ты легла и постаралась заснуть.

Женевьева помогла Шарлотте устроиться на койке и укрыла ее. Потом она снова села, положила голову девочки себе на колени и начала тихо напевать, поглаживая ее по щеке.

— Спой мне тоже, — попросила Маргарет, наблюдая за ней из своего угла.

— Если хочешь, чтобы я тебе спела, ложись на свою койку и обещай не кричать и не пугать Шарлотту, — отозвалась Женевьева.

Маргарет послушно улеглась и закрыла глаза.

— Спой, спой, спой, — бубнила она.

Женевьева запела опять и не умолкала, пока свеча не выгорела полностью. Шарлотта и Маргарет наконец обрели недолгое убежище от страданий, погрузившись в сон.

Хейдон метался в гостиной, как зверь в клетке.

«Не следовало позволять Женевьеве идти в тюрьму одной», — думал он. Конечно, появляться там было для него страшным риском, но что значит угроза быть разоблаченным и брошенным в камеру по сравнению с теперешним мучительным ожиданием! Женевьева ушла давным-давно, уже стемнело. Хейдон с трудом сдерживался, чтобы не кинуться очертя голову на поиски. Должно быть, этот ублюдок Драммонд отказался освободить девочку. Хейдон представил себе ужас, охвативший Женевьеву, когда она поняла, что не сможет забрать Шарлотту из этого ужасного места. Возможно, она решила остаться, чтобы успокоить бедняжку. Может быть, даже и на всю ночь. Это было бы в духе Женевьевы Макфейл. Она не способна покинуть ребенка, которому грозит опасность. Решимость Женевьевы помогать другим восхищала Хейдона.

Как хороша была бы сейчас его жизнь, если бы он вел себя гак же, когда решалась судьба Эммалайн!

Хейдон выругался и допил остатки виски. Слава богу, Оливер держал в своей комнате бутылку «для медицинских целей». Видя, как Хейдон меряет шагами гостиную, старик предложил ему немного выпить, чтобы успокоиться. Хейдон осушил уже больше половины бутылки, но это не принесло успокоения. Желание что-то сделать жгло его, как огонь. Если Женевьева решила переночевать в тюрьме, ей следовало бы сообщить ему об этом. Как можно не волноваться?! Шарлотта в тюрьме. А вдруг Женевьева в отчаянии бродит по улицам Инверэри одна в темноте? В такое время город кишит разными подонками. Что, если на нее напали или похитили по дороге домой?

Поставив стакан на стол, Хейдон решительно шагнул к двери.

Но в этот момент ключ повернулся в замке, дверь открылась, и он с облегчением увидел Женевьеву в тусклом свете единственной лампы, горящей в коридоре. Тень от полей шляпы падала на ее лицо. Как ни удивительно, но то, что она была цела и невредима, только разожгло в нем гнев.

— Где, черт возьми, вы были?

Его голос хлестнул Женевьеву, как плеть. Она не отшатнулась, а лишь вскинула голову так, что свет упал на бледный овал ее лица.

— Они отказались освободить Шарлотту, — еле слышно произнесла Женевьева. — Ее заперли в камере с безумной женщиной, которая то что-то кричит, то что-то бормочет, прячась в углу. Они собираются держать ее там три дня, после чего она предстанет перед судом. Я ходила просить мистера Инграма свидетельствовать в ее пользу, но он тоже отказался. Он заявил, что Шарлотта должна послужить примером для всех нежелательных элементов в нашем обществе. Тогда я проглотила свою гордость и пошла к Чарлзу умолять его нанять для нас хорошего адвоката, а он сказал, что за моих подопечных должен платить мой муж и что я сделала выбор в тот день, когда предпочла отродье шлюхи и отказалась от брака с ним. Ему известно, что мне грозит опасность потерять не только дом, но и детей. Чарлз считает, что я это заслужила.

Ее прекрасные черты были искажены болью. Жестокость Чарлза привела Хейдона в ярость, но больше всего ему хотелось хоть как-то облегчить страдания Женевьевы. Стыдясь своих резких слов и своего бессилия помочь ей, он внезапно протянул к ней руки.

Несколько долгих секунд оба они стояли не шевелясь. Женевьева не сделала шага навстречу Хейдону. Воздух между ними словно застыл, насыщенный страхом и горем. «Я могу справиться с этим одна, — думала Женевьева, отчаянно цепляясь за последние остатки самообладания. — Бывало и хуже». Но это была ложь. Никогда она не чувствовала себя такой беспомощной, как сейчас, когда необходимость спасти Шарлотту легла на ее плечи тяжким грузом. Женевьева знала, что, если она позволит себе впасть в отчаяние, тщательно сооруженный фасад ее независимости начнет быстро рассыпаться.

Хейдон видел, как Женевьева борется с обуревавшими ее чувствами. Мысль о том, что он только ухудшил ее положение, что с его появлением жизнь ее стала еще тяжелее, ранила его еще сильнее, чем то, что Женевьева явно отвергала его. Он опустил руки.

Но в этот момент Женевьева бросилась к нему, прижалась лбом к его груди и разразилась рыданиями.

Хейдон крепко обнял ее.

— Все будет в порядке, Женевьева, — тихо сказал он.

У него не было никаких оснований для подобных заверений но он продолжал твердить одно и то же, успокаивая се, как маленького ребенка. Хейдон закрыл дверь гостиной, чтобы никто в доме не слышал рыданий Женевьевы. Горе ее только усилится, если дети станут его свидетелями. Он снял с нее пальто и шляпу, промокшие от снега, и усадил на диван возле камина. Женевьева вся дрожала, как будто долгие часы, проведенные в камере Шарлотты, остудили ее кровь. Подойдя к камину, Хейдон подбросил в огонь пару поленьев и подул на угли, вспыхнувшие ярким пламенем, потом вернулся к Женевьеве и снова обнял ее.

— Мы наймем адвоката без помощи Чарлза, — твердо заявил он, поглаживая светлые шелковистые волосы девушки.

— Мы не можем себе этого позволить, — всхлипывала Женевьева, — а адвокаты, которых предоставляет суд, заранее готовы к тому, что их подзащитных отправят в тюрьму. Восьмилетних детей сажают за решетку за кражу яблока или пару старых чулок. Эти дети мерзнут, голодают, и некому о них позаботиться. А потом их отправляют в исправительную школу, где они окончательно привыкают к воровству и насилию. Никто не обращает на них внимания, покуда они не угрожают благоденствию добропорядочных граждан, вроде лорда и леди Струзерс, — в ее голосе звучали горечь и презрение.

— С Шарлоттой такого не случится, — возразил Хейдон. — У нее есть дом и мать, которая о ней заботится. Не говоря уже о том, что девочка искалечена. Судья должен проявить сострадание. Ясно, что девочке лучше вернуться сюда, чем попасть в тюрьму.

— В суде будет председательствовать шериф Троттер, а он уже однажды вынес обвинительный приговор Шарлотте, — сказала Женевьева. — Тогда ей было всего десять лет. Ее арестовали за кражу вместе с отцом. Пьяный негодяй заставлял девочку показывать всем изувеченную ногу, прося милостыню. А когда люди собирались вокруг нее из любопытства и качали головами в притворном сочувствии, он шарил у них по карманам.

— А где теперь ее отец?

— Отбывает четырехлетний срок в пертской тюрьме. А Шарлотту, жертву его алчности и жестокости, приговорили к сорокадневному заключению и трем годам в исправительной школе, — голос Женевьевы дрогнул. — Можно ли ожидать сострадания от такого человека?

Хейдон не ответил. Неужели суд мог вынести такой суровый приговор девочке, всего лишь выполнявшей приказы отца — пьяницы и вора. С другой стороны, шериф Троттер мог искренне верить, что действует на благо ребенку. По крайней мере в тюрьме и исправительной школе у нее были бы крыша над головой и какая-никакая пища три раза в день.

— Но вы забрали Шарлотту, прежде чем ее отправили в тюрьму? — спросил он.

Женевьева кивнула.

— Несколько лет назад я заключила договор с начальником тюрьмы, и суд всегда шел мне навстречу. Мистер Томпсон сообщает мне, когда в тюрьму попадает ребенок, не имеющий родных и близких, способных о нем позаботиться. Если этот ребенок не виновен в преступлении, связанном с насилием, он позволяет мне взять над ним опеку.

Хейдон вспомнил, как старался Томпсон, чтобы Женевьева забрала из тюрьмы Джека.

— А какую выгоду он сам извлекает из вашего договора?

— Я плачу ему гонорар за труды.

— Вы имеете в виду взятку? Она вздохнула.

— Полагаю, это можно назвать и так. Я подписываю обязательство, принимая полную ответственность за ребенка на весь срок, определенный ему судом. Документ гласит, что, если подопечный снова нарушит закон или убежит, соглашение аннулируется и ребенка возвращают в тюрьму отбывать заключение. Вот почему, по словам мистера Томпсона, он и констебль Драммонд не могут освободить Шарлотту. Начальник тюрьмы опасается скандала. Ведь теперь все знают, что Шарлотта нарушила условия нашего договора.

— Скорее Томпсон боится, что будет расследование и выяснится, что он фактически продавал вам детей, — предположил Хейдон.

— Как бы то ни было, Шарлотта дрожит от холода на деревянной койке, а я не в силах ей помочь. — Ее глаза вновь наполнились слезами. — Я подвела ее.

— Нет, Женевьева. — Хейдон взял ее за плечи и повернул лицом к себе. — Вы обеспечили Шарлотте уютный дом, сытную еду и любящую семью. Возможно, вы сами этого не осознаете, но вы даровали ей то, чего у нее раньше никогда не было, — надежду. К тому же вы показали на своем примере, что женщина в состоянии быть сильной и смелой, — это поможет Шарлотте выдержать следующие несколько дней.

— А как насчет нескольких лет? Шарлотта не вынесет жестокостей и лишений, которые ей придется терпеть в исправительной школе.

— Сегодня вы не смогли добиться ее освобождения, но дело еще далеко не закончено, — напомнил Хейдон. — Если мы не можем позволить себе нанять хорошего адвоката, то постараемся помочь тому, которого предоставит нам суд. Надо тщательно подготовить защиту Шарлотты. Мы докажем суду, что до этого инцидента девочка являла собой образец скромного и законопослушного поведения. Не следует вовлекать в эту историю других детей, но я все же заявлю, что роль Шарлотты в происшедшем была очень мала и что наказание лучше передоверить ее родителям. Общество ничего не выиграет, отправив девочку в тюрьму. Пребывание там не только лишит ее надежды на будущее, но и будет стоить денег государству. Следовательно, самым разумным решением было бы вернуть Шарлотту домой, где ей объяснят ее ошибку и соответственно накажут.

Женевьева смотрела на него сквозь слезы.

— Вы не можете сопровождать меня в суд. Что, если кто-нибудь вас узнает?

— Я пойду на этот риск, — спокойно отозвался Хейдон. — Суд может захотеть выслушать меня в качестве вашего мужа и отчима Шарлотты — пусть даже из нездорового любопытства. Так как меня обвиняли в убийстве, то приговор мой был вынесен куда более внушительным окружным судом, который, насколько я понял, заседает здесь дважды в год. Некоторые члены шерифского суда, конечно, могли присутствовать на процессе, но уверяю вас, что мой облик резко отличался от теперешнего. К тому же я не выступал в свою защиту по настоянию адвоката, который чувствовал, что я скорее восстановлю против себя присяжных, чем вызову их симпатию. Таким образом, нет никакой опасности в том, что люди услышат мои показания.

— Но…

— Все решено, Женевьева, — прервал Хейдон. — Я не могу позволить отправить Шарлотту в тюрьму. Вам нельзя идти в суд одной. Мы отправимся туда вместе и постараемся вернуть Шарлотту домой.

Мерцающие отблески пламени играли на мужественном лице Хейдона. Темные брови были сдвинуты, лоб пересекали глубокие морщины. Сила его чувств удивляла Женевьеву — хотя она понимала, что Хейдон привязался к Шарлотте, но никак не ожидала, что он будет так переживать из-за девочки, которую знает всего неделю.

Глядя на него, Женевьева внезапно поняла, что он думает о чем-то, случившемся задолго до прибытия в Инверэри, и это происшествие нанесло ему глубокую душевную рану. Женевьева почти ничего не знала о прошлом Хейдона, но в этот момент она чувствовала, что понимает его, возможно, даже лучше, чем он сам. Ей захотелось коснуться щеки Хейдона, ощутить тепло его кожи, провести пальцами по короткой темной щетине на подбородке, ловить его дыхание, как она делала в те долгие ночи, когда он принадлежал только ей.

Не сдержавшись, она наклонилась к Хейдону и поцеловала его в губы.

Неудержимое желание охватило Хейдона. Он понимал, что это всего лишь неопытный поцелуй, но не помнил, чтобы его когда-нибудь так возбуждало простое прикосновение женских губ. Конечно, Хейдон не оставался равнодушным в те долгие часы, когда ласковые руки Женевьевы успокаивали боль в каждом дюйме его истерзанного тела. Оно болело и сейчас — не от ран и ушибов, а от жажды новых ласк, но не робких, а страстных. Хейдон с трудом сдерживался, вдыхая свежий аромат волос Женевьевы и чувствуя ее нежные, как перышки, пальцы на своем подбородке. Если бы она сейчас же отстранилась, ему, может быть, удалось бы справиться с собой, как удавалось ранее при каждой встрече с Женевьевой и мыслях о ней. Но она лишь сильнее прижималась губами к его рту, словно стараясь добиться ответа на свой поцелуй и толком не зная, как это сделать.

Со стоном Хейдон прижал к себе девушку, погрузив руку в золотистый шелк ее волос. Ему понадобилось все его самообладание, чтобы не овладеть ею прямо сейчас, на этом диване. Женевьева пробудила в нем долго дремавшее желание, которое он жаждал удовлетворить, покуда не остыло пламя ее страсти.

«Ты не имеешь права на нее!» — напомнил себе Хейдон.

Эта чистая и невинная девушка посвятила свою жизнь спасению одиноких и несчастных детей от окружающего их жестокого и равнодушного мира. Зачем ей черствый эгоист, потративший большую часть жизни на пьянство, игру и разврат? Хейдон беспечно швырял направо и налево отцовские деньги, пока у него не осталось меньше половины того, что он унаследовал. Он вступил в связь с замужней женщиной, и она родила от него дочь, обреченную на одинокую и безрадостную жизнь. В конце концов девочка не смогла больше выносить собственное злосчастное существование. А теперь он скрывается от правосудия, обвиненный в убийстве человека, которого действительно убил, пускай из самозащиты, боясь называться собственным именем и не имея ни пенни на кров и пищу. В такой ситуации не хватало только соблазнить девушку, рисковавшую всем ради того, чтобы помочь ему!

Ненавидя себя, Хейдон оторвался от Женевьевы, встал с дивана и начал поправлять одежду, тупо уставясь на огонь в камине.

Женевьева внезапно ощутила леденящий холод. Покраснев от стыда, она тоже поднялась и разгладила складки на юбке.

— Простите, — с трудом вымолвил Хейдон. — Я не должен был прикасаться к вам.

«Что на это ответить?» — подумала Женевьева. Очевидно, он старается пощадить ее чувства — ведь это она первая поцеловала его. Но ей и в голову не приходило, что простой нежный поцелуй может вызвать такую волну страсти. Ни один поцелуй Чарлза не пробуждал в ней этих бурных и сладостных ощущений…

— Мне пора идти, — тонким голоском произнесла Женевьева, больше всего на свете желая провалиться сквозь землю. Впитанная с молоком матери вежливость побудила ее добавить: — Доброй ночи, лорд Рэдмонд.

Хейдон слышал, как за ней закрылась дверь. Он вдохнул с закрытыми глазами летний цитрусовый аромат, сохранившийся в воздухе после ухода Женевьевы. Даже его одежда сохранила этот легкий чарующий запах.

Больше он никогда не притронется к ней, решительно пообещал себе Хейдон. Довольно того, что он уже разрушил одну невинную жизнь, потворствуя зову похоти, и скорее будет гореть в аду, чем сделает это снова.

Глава 8

Элегантное, светлого кирпича здание суда Инверэри было построено в 1820 году по проекту архитектора Джеймса Гиллеспи Грейема, которому хватило чуткости понять, что люди, на чьих плечах лежит тяжкое бремя осуществления правосудия, должны ценить свет и воздух. Поэтому большие окна наполняли просторный зал суда либо бодростью и весельем, либо унынием и тоской, в зависимости от погоды.

В тот морозный декабрьский день, когда судили Шарлотту, плотная серая пелена облаков не позволяла надеяться на солнечный свет. Шериф, юристы и клерки предусмотрительно закутались в несколько слоев теплой одежды и только потом накинули черные мантии. В зале было темно и холодно. В желтых париках, кое-как сидящих на головах, и сморщенных развевающихся мантиях судьи казались Женевьеве похожими на стаю откормленных уток, готовых к тому, чтобы их ощипали и поджарили на вертеле.

— … И после того ужасного дня мне нет ни минуты покоя ни в моем магазине, ни на улице, ни даже в собственной кровати по ночам, — жаловался мистер Инграм. — Эти юные негодяи так избили меня, что до сих пор все тело болит. — Он прикоснулся к седой голове, поморщился и устремил на шерифа страдальческий взгляд.

— Благодарю вас, мистер Инграм, — сказал прокурор, мистер Фентон. На его одутловатом лице под острым носом топорщились огромные рыжие усы. — Можете сесть.

Мистер Инграм, нарочито прихрамывая, медленно направился к деревянным скамьям, где сидела публика. Женевьева с трудом удержалась от желания крикнуть: «Пожар!» — и посмотреть, как резво мистер Инграм кинется бежать из зала. Когда она была у него три дня назад, он вовсю бегал по магазину и размахивал руками, демонстрируя нанесенные ему убытки. С тех пор его физическая немощь таинственным образом дала о себе знать.

Женевьева бросила взгляд на Шарлотту, сидящую на скамье подсудимых. Девочка стиснула на коленях маленькие кулачки и слушала, как свидетели дают против нее показания. Несколько дней в тюрьме лишили ее лицо румянца, сделав его почти прозрачным. Женевьева принесла девочке темно-зеленое шерстяное платье, которое не слишком ей шло, но выглядело подобающе скромным. Юнис и Дорин пришили к рукавам белые кружевные манжеты, споров их с одного из старых платьев Женевьевы, — благодаря этому Шарлотта совсем не походила на уличного сорванца, каким старались изобразить ее мистер Инграм, лорд Струзерс и его жена. Золотисто-каштановые волосы были аккуратно причесаны и придерживались атласной зеленой лентой. Лицо и руки вымыты душистым мылом и смазаны кольдкремом, приготовленным Юнис из оливкового масла. Об обвиняемых в немалой степени судят по их внешности, поэтому Женевьева хотела, чтобы Шарлотта походила на юную леди, которой не место в тюрьме и исправительной школе.

— Если суд не возражает, ваша честь, защита хотела бы вызвать миссис Максуэлл Блейк, — сказал мистер Поллок, поднявшись с места адвоката.

Шериф устало кивнул, подпирая рукой выпуклый подбородок. Сидя на возвышении, он мог видеть всех присутствующих в зале суда, но зато и они таращились на него почем зря, не давая ни малейшей возможности вздремнуть. Сегодня он уже председательствовал на пяти процессах, а предстояло еще шесть. Вдобавок после ленча побаливал живот, что также не пробуждало у шерифа добрых чувств к актерскому мастерству защитников и их свидетелей. В данный момент ему больше всего хотелось выпить чашку горячего чая с пресными лепешками, чтобы успокоить взбунтовавшийся желудок. Но он стоически решил закончить это дело и еще одно, касающееся пьяной драки в таверне, прежде чем объявить перерыв и удалиться в свой кабинет для краткого отдыха.

Хейдон видел, как Женевьева глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, перед тем как подняться на свидетельское место. Она не позволила никому, кроме него, сопровождать ее в зал суда, и даже его присутствие вызвало немалые возражения. После их страстного поцелуя в тот вечер Женевьева делала все возможное, чтобы избегать Хейдона, к удивлению остальных обитателей дома. Случайно оказавшись с ним в одной комнате, она тут же находила предлог, чтобы удалиться. Хейдон понимал ее смущение, но твердо решил, что в суд они пойдут вместе. Какими бы ни были их отношения в действительности, для Инверэри они оставались счастливыми новобрачными. Хейдон прекрасно понимал, какие пойдут сплетни, если они не появятся вдвоем на суде над их приемной дочерью. Образ респектабельной супружеской пары только поддержит их довод, что Шарлотту следует вернуть домой, объяснил Женевьеве Хейдон, и она согласилась.

Кроме того, Хейдон просто не мог допустить, чтобы бедная маленькая Шарлотта переносила столь тяжкое испытание без его поддержки. Очевидно, таким образом вновь и вновь давало о себе знать чувство вины, которое не оставляло его никогда. Сидя в зале, Хейдон ободряюще улыбался девочке. Она была слишком расстроена, чтобы улыбнуться в ответ, но Хейдон знал, что Шарлотта рада его присутствию. Когда этот сонный олух-судья наконец признает ее невиновной, они втроем вернутся домой.

— Клянусь именем Всемогущего бога говорить правду, всю правду и только правду. — Голос Женевьевы был напряженным, но она четко и ясно повторяла за шерифом слова присяги.

— Миссис Блейк, вы в настоящее время являетесь опекуном обвиняемой, не так ли? — спросил прокурор Фентон.

— Да.

— Не будете ли вы любезны объяснить суду, каким образом вы приняли на себя ответственность за нее?

— В этом нет надобности, — вмешался шериф, нетерпеливо махнув рукой. — Я осведомлен о соглашении миссис Блейк с начальником тюрьмы Томпсоном и этим судом. В договоре четко указано, что, если дети, находящиеся на ее попечении, нарушат закон, опека аннулируется и дети возвращаются в ведение суда.

— Совершенно верно, ваша честь. — Губы Фентона скривились в довольной усмешке. — Следовательно, обвинение требует, чтобы подсудимую немедленно вернули в тюрьму отбывать оставшийся срок и то наказание, которому ваша честь сочтет нужным подвергнуть ее за новое преступление.

— Нет! — крикнула Женевьева.

— Прошу прощения, ваша честь, — заговорил мистер Поллок. Глаза адвоката были почти не видны под отечными веками, так что Женевьева с трудом понимала, спит он или нет. — Защита почтительно напоминает, что обвиняемая вела себя образцово в доме миссис Блейк, если не считать этот небольшой злополучный инцидент. Так как украденные вещи были возвращены и миссис Блейк согласна полностью возместить мистеру Инграму ущерб, причиненный его магазину, мне кажется, что подсудимую не следует возвращать в тюрьму, коль скоро она проживает в вполне респектабельном доме. Миссис Блейк обещает разъяснить обвиняемой всю серьезность ее проступка и обеспечить, чтобы подобное никогда не повторилось.

— Миссис Блейк не в том положении, чтобы давать такие обещания, — возразил мистер Фентон. — В настоящее время у нее на попечении шестеро детей, каждый из которых участвовал в этом разбойном нападении и уже представал перед судом по обвинению в серьезных преступлениях…

— Это неправда, — запротестовала Женевьева. — Моего брата Джейми никогда не обвиняли ни в каком преступлении.

— Прошу прощения, ваша честь, — извинился прокурор, раздраженно шевеля усами. — По-видимому, один из опекаемых миссис Блейк не имеет преступного прошлого. Мы еще расследуем его роль в варварском нападении на мистера Инграма, а также лорда и леди Струзерс, как и действия других подопечных миссис Блейк. — И он бросил на Женевьеву многозначительный взгляд.

У Женевьевы сжалось сердце. Было очевидно, что прокурор с удовольствием предъявил бы обвинение и остальным детям.

— В любом случае, — продолжал Фентон, — тот факт, что подсудимая вновь встала на путь нарушения закона, свидетельствует, что обстановка в доме миссис Блейк не явилась для нее благотворной, и, следовательно, она должна быть возвращена в тюрьму для ее же блага и для блага общества, в котором мы живем.

— При всем моем уважении, ваша честь, возвращение в тюрьму не пойдет на пользу ни этому ребенку, ни обществу, — возразил мистер Поллок. — Дабы обвиняемая поняла свои заблуждения и исправилась, ее лучше всего отправить домой к отцу и матери, где перед ее глазами будет пример любящей и законопослушной семьи.

— Эта, с позволения сказать, законопослушная семья, если не считать самих мистера и миссис Блейк, состоит из воров и хулиганов, — с презрением заявил мистер Фентон. — За детьми присматривают две женщины и мужчина, уже побывавшие в тюрьме за воровство. Такое окружение едва ли подходит обвиняемой, которая продемонстрировала неспособность обуздать врожденные преступные инстинкты.

— У нее нет никаких преступных инстинктов! — воскликнула Женевьева, пытаясь хоть что-то сказать в защиту Шарлотты. — Она просто ребенок, совершивший ошибку…

— Вынужден напомнить вам, миссис Блейк, что вы должны только отвечать на вопросы, заданные адвокатом или мной, — прервал шериф.

— Тогда пусть мне зададут вопросы! — сердито отозвалась Женевьева.

Шериф быстро заморгал, озадаченный ее воинственным тоном.

— Мистер Поллок, у вас есть вопросы к вашему свидетелю?

Адвокат заглянул в свои записи.

— Не будете ли вы так любезны, миссис Блейк, сообщить суду, почему вы полагаете, что Шарлотту следует вернуть под вашу опеку?

— Когда Шарлотта пришла ко мне год назад, она почти ни с кем не разговаривала, — начала Женевьева. — Ее жизнь с отцом была ужасна. Он постоянно пил, бил свою дочь и заставлял ее помогать ему воровать, что и привело девочку в тюрьму…

— А насколько она изменилась, живя с вами? — допытывался мистер Поллок, чувствуя, что внимание шерифа ослабевает.

Истории о детях, избиваемых родителями или опекунами, были у всех на слуху и едва ли могли служить основанием для снисходительности суда.

— Она стала совсем другой, — ответила Женевьева. — Осознав, что в новом доме никто не поднимет на нее руку, Шарлотта постепенно превращалась в обычного ребенка. Она понемногу начала говорить, потом улыбаться и даже смеяться. Девочка быстро научилась читать и писать, с удовольствием исполняет обязанности по дому и каждое воскресенье посещает церковь со всей семьей. Это серьезный, пытливый ребенок, способный на любовь и преданность. Я знаю, что Шарлотта совершила тяжкий проступок, ваша честь, — добавила она, глядя на шерифа, — но умоляю вас проявить сострадание и вернуть ее мне. Могу обещать вам, что ничего подобного никогда не повторится.

— Благодарю вас, миссис Блейк. — Мистер Поллок удовлетворенно кивнул. — У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Шериф подавил зевок.

— У обвинителя есть вопросы к свидетелю?

— Есть. — Прокурор подошел близко к Женевьеве, почесал голову под париком и произнес: — Должен признаться, миссис Блейк, что я несколько озадачен. Если ваш дом является образцом добродетели и стабильности, где обвиняемой было предоставлено все необходимое, почему же она была поймана в момент кражи в магазине мистера Инграма?

Женевьева колебалась. Она чувствовала, что ее завлекают в ловушку, и хотела ответить так, чтобы это не пошло на пользу обвинению.

— Она нуждалась в чем-то, что вы не могли ей предоставить? — допытывался Фентон.

— Конечно, нет.

— Тогда что заставило ее вести себя столь якобы нетипичным для нее образом?

Хейдон с беспокойством наблюдал, как Женевьева пытается найти единственно верный ответ. Если она признается, что попала в отчаянную финансовую ситуацию и дети старались ей помочь, суд немедленно пожелает убедиться в ее возможности содержать стольких подопечных. Но, если она ответит, что не знает, почему Шарлотта участвовала в нападении на мистера Инграма, это подтвердит предположение, что в девочке есть нечто изначально порочное, особенно учитывая то, что о ней хорошо заботились и обеспечивали всем необходимым.

— Шарлотта считала, что она помогает мне… — неуверенно начала Женевьева.

— Воруя?

— Она ничего не украла…

— Ну-ну, миссис Блейк, не будем играть словами. Обвиняемая находилась среди шайки воров, которые похитили драгоценности из магазина мистера Инграма, нанеся при этом магазину ущерб в размере нескольких сотен фунтов. Тот факт, что во время ареста при ней не оказалось украденных вещей, едва ли имеет значение. Вы говорите, что она таким образом пыталась помочь вам?

Женевьева медлила с ответом.

— Я так думаю, — сказала она наконец.

— Понятно. Прошу прощения, миссис Блейк, если этот вопрос покажется вам дерзким, но, мне кажется, суду следует знать, не переживаете ли вы определенный финансовый кризис.

— Я в состоянии содержать моих подопечных, — спокойно заверила его Женевьева.

— Тогда вы должны признать, что у обвиняемой не было никакой нужды грабить магазин мистера Инграма, и, следовательно, она действовала, побуждаемая собственными порочными инстинктами, которые вы, несмотря на все ваши старания, не смогли обуздать, — заключил прокурор.

— Это неправда!

— У меня больше нет вопросов, ваша честь.

— Но то, что он говорит, ложь!.. — не могла успокоиться Женевьева.

— Миссис Блейк, вы уже дали показания, — прервал шериф. — Можете вернуться на свое место.

Женевьева заставила себя сдержаться и не вспылить, не устроить истерику. Она не хотела, чтобы Шарлотта решила, будто все пропало. А девочка, разумеется, так бы и подумала, если бы увидела, как Женевьева кричит или плачет в зале суда. Ободряюще улыбнувшись Шарлотте, она медленно направилась к своему месту рядом с Хейдоном.

Шериф изучал лежащие перед ним бумаги не более минуты, прежде чем вынести вердикт.

— Поскольку не может быть никаких сомнений в участии подсудимой в вышеупомянутой краже, я признаю ее виновной в совершенном преступлении. Остается определить меру наказания. Кажется неоспоримым, что, несмотря на все усилия миссис Блейк направить ее на путь добра и законопослушания, обвиняемая не смогла преодолеть врожденную тягу к воровству. Следовательно, для ее же блага и с целью дать ей возможность исправиться я приговариваю Шарлотту Макколлам к шестидесяти дням тюремного заключения и четырем годам пребывания в исправительной школе в Глазго.

— Нет! — крикнула Женевьева. — Вы должны меня выслушать…

— Уведите обвиняемую, чтобы мы могли заняться следующим делом, — сказал шериф, отодвигая документы. Ему не терпелось выпить чаю.

Шарлотта смотрела на Женевьеву. В ее огромных карих глазах застыл страх.

— Женевьева…

— Все в порядке, Шарлотта, — отозвалась Женевьева, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, хотя ее также охватил ужас. — Все будет хорошо.

Шарлотта молча кивнула. В этом жесте ощущались любовь, печаль и отвага.

Повернувшись, она позволила увести себя. Женевьева, вцепившись в руку Хейдона, с тоской смотрела ей вслед.

Глава 9

Начальник тюрьмы Томпсон с удивлением оторвал взгляд от тарелки с копченой лососиной, когда к нему в столовую вошел Хейдон.

— Простите, что прерываю ваш завтрак, мадам, — извинился Хейдон, отвесив изящный поклон супруге Томпсона, — но дело слишком серьезное и не терпит отлагательств. Надеюсь, вы примете мои искренние извинения за то, что я лишу мистера Томпсона вашего очаровательного общества в столь ранний час.

Дженет Томпсон была маленькой толстой женщиной. Она походила на дыню с головой и коротенькими ножками. Лицо ее выражало постоянное неодобрение, вошедшее в привычку этой добродетельной матроны. В качестве жены начальника тюрьмы она находила достаточно поводов смотреть на окружающих свысока, и только глубокие религиозные убеждения позволяли ей испытывать какую-то надежду на будущее человечества в целом. Как особа прагматичная, миссис Томпсон давно научилась воспринимать отсутствие внешней привлекательности, свой брачный союз и жизнь в тюрьме как ниспосланные богом испытания, за которые она будет соответственным образом вознаграждена в ином мире.

Ее строгие моральные устои не означали, однако, неуязвимости для лести, тем более исходящей из уст такого красивого мужчины.

— Очень рада с вами познакомиться, мистер Блейк, — промурлыкала она, когда Хейдон коснулся губами ее пухлой руки.

— Это удовольствие взаимно, мадам, — заверил ее Хейдон.

— Я очень сожалею о том, что произошло с подопечной вашей супруги, — продолжала миссис Томпсон, придав лицу огорченное выражение. — Я разговаривала с Шарлоттой после ее возвращения в нашу тюрьму и нашла ее по-прежнему славной девочкой. Хотя нравственный уровень ее отца просто ужасен. Проведя почти всю жизнь вблизи от тех, кто сбился с пути истинного, я поняла, что проявление милосердия не способно обуздать наследственные дурные инстинкты. «Праведные будут благоденствовать вечно, а дети грешников будут отвергнуты». Хотя усилия вашей жены достойны всяческих похвал.

— Благодарю вас. — Хейдон едва удержался от совета держать свои теории о врожденных дурных инстинктах при себе. — Мы с женой твердо верим, что детям изначально свойственны только хорошие качества, и до сих пор не были разочарованы. К чести вашего супруга, он проявил мудрость и сострадание, предоставив этих бедных детей заботам моей жены, не ища при этом иной награды, кроме облегчения их участи. Должно быть, прекрасно делить жизнь с таким бескорыстным человеком. — В голосе Хейдона звучали нотки презрения, впрочем, полностью ускользнувшие от внимания миссис Томпсон.

— В самом деле, — согласилась она, довольная тем, что такой хорошо воспитанный и, очевидно, высокоморальный джентльмен одобряет поведение ее супруга. — Конечно, мы с мужем далеко не богаты, мистер Блейк, но бог возложил на нас трудную задачу пытаться помочь этим бедным грешникам найти путь к праведности. «Веруйте в господа и творите добро — тогда вы будете обитать на земле в довольстве. Ищите радость в господе, и он дарует вам то, что желают сердца ваши». Наше величайшее достояние — работа, которую выполняет мой муж, и заслуженное нами уважение.

— Восхитительная философия, — одобрил Хейдон. — Остается лишь надеяться, что не произойдет ничего такого, что сведет на нет эго уважение. Нет ничего хуже, чем видеть, как плоды ваших трудов идут насмарку.

Миссис Томпсон позволила себе озадаченно улыбнуться.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Я уверен, что мистер Блейк всего лишь размышляет вслух на отвлеченные темы, — поспешно вмешался начальник тюрьмы. — Не так ли, мистер Блейк?

— У вас здесь имеются недурные вещицы, мистер Томпсон, — заметил Хейдон, не отвечая на вопрос. Он посмотрел на великолепные золотые часы, стоящие на каминной полке. — Превосходное антикварное изделие — кажется, швейцарское. По-моему, это начало восемнадцатого столетия. Фамильная ценность?

— Конечно, нет, — ответила миссис Томпсон. — Скажу вам с гордостью, что и я, и мой муж весьма скромного происхождения. Эти часы муж купил в прошлом году, когда мы ездили в Эдинбург.

Хейдон поднял брови.

— Как интересно!

Томпсон отодвинул тарелку с лососиной.

— Надеюсь, ты извинишь нас, дорогая? Ведь мистер Блейк сказал, что хочет обсудить со мной какое-то важное дело.

— Обещаю не задерживать вашего супруга надолго. — Хейдон галантно помог миссис Томпсон подняться со стула. — Будучи новобрачным, я хорошо понимаю, как мучительно тянется время в отсутствие очаровательной жены.

Миссис Томпсон покраснела, словно юная девушка.

— Надеюсь, вы доставите нам удовольствие, посетив нас вновь. Желаю вам доброго дня, сэр.

— Возьмите пальто и шляпу, — распорядился Хейдон, как только они остались вдвоем. — Мы отправляемся к шерифу Троттеру.

Начальник тюрьмы затеребил бороду.

— Зачем?

— Вы поддержите мою просьбу о пересмотре его вчерашнего решения отправить мою одиннадцатилетнюю дочь в тюрьму и исправительную школу. Вы заверите шерифа, что за все время вашей работы у вас никогда не было более образцовой заключенной. Вы скажете, что испытываете особый интерес к делу Шарлотты, так как знаете ее лично, с тех пор как она впервые попала к вам в тюрьму год назад, и изумлены огромными положительными изменениями, происшедшими с девочкой после того, как поручили ее нежным заботам моей жены. Далее вы добавите, что Шарлотта — образец скромности и послушания и что, учитывая эти качества в сочетании с плачевным состоянием ее здоровья, вы не можете со спокойной совестью смотреть на возвращение девочки в тюрьму. Вы признаетесь, что там холодно, сыро и грязно и что Шарлотта рискует заболеть и, может быть, даже погибнуть, проведя в камере хотя бы еще одну ночь. Заодно объясните, что если она умрет, то его, а не вас будут считать ответственным за это.

Томпсон уставился на него, выпучив глаза.

— Я не могу этого сделать! — возмущенно сказал он.

— Можете и сделаете, — свирепым тоном отозвался Хейдон. — А если к концу нашего разговора с шерифом вам не удастся убедить его изменить приговор и вернуть Шарлотту под опеку семьи, я отправлюсь прямиком в редакцию газеты и заявлю им о необходимости немедленного и тщательного расследования положения в тюрьме. Я расскажу об издевательствах над заключенными, о том, что надзиратель Симс избивает их, о тухлой воде, о пище, от которой отказались бы собаки, завшивленной тюремной одежде и одеялах. Уверяю вас, я найду, что рассказать им. Знаете, я довольно красноречив и весьма убедителен, особенно если затронуты мои интересы.

— Вам никто не поверит, — упорствовал мистер Томпсон, впрочем, уверенность его была значительно поколеблена.

— У меня имеется отчет из первых рук. Джек всего пару недель назад пребывал в вашей зловонной клоаке и рассказал нам о ней все со всеми ужасающими подробностями.

— У меня самая современная тюрьма, — Томпсон не желал сдаваться. — Да будет вам известно, что она содержится в соответствии с рекомендациями инспектора по тюрьмам Шотландии!

— Тогда вы не станете возражать, если газета сегодня же проведет расследование, включая тщательный анализ финансовых документов. — Хейдон взял со стола изящный серебряный нож и стал вертеть его в руках. — Думаю, жителей Инверэри может заинтересовать размер вашего жалованья и то, каким образом вы можете позволить себе приобретение столь дорогих вещей. У моей жены имеются на этот счет любопытные предположения, и я сочту себя обязанным поделиться ими с шерифом Троттером и тюремным советом, если Шарлотта к концу дня не вернется домой.

Томпсон побледнел.

— Если вы только позволите мне взять пальто, мистер Блейк, я буду счастлив выразить шерифу Троттеру мое сугубо положительное мнение о вашей дочери. Тюрьма едва в состоянии содержать заключенных, уже находящихся в ее стенах, и, безусловно, не является подходящим местом для юной леди слабого здоровья. — Он положил салфетку возле тарелки с лососиной и поднялся.

Хейдон удовлетворенно кивнул.

Женевьева отложила перо и прикрыла рукой глаза.

Плачем ничего не добьешься, напомнила она себе, зато можно все потерять, позволив себе тратить драгоценное время на то, чтобы сидеть и проливать слезы. В сотый раз вытерев глаза мокрым носовым платком, Женевьева окунула перо в чернильницу, намереваясь закончить письмо королеве Виктории, в котором она умоляла ее, как женщину и мать, проявить милосердие к Шарлотте. Женевьева уже написала взволнованные послания шерифу Троттеру и премьер-министру, виконту Палмерстону. Она понимала всю ничтожность шансов, что ее величество когда-либо прочтет ее письмо, но собиралась писать ей ежедневно. Когда-нибудь кому-то из министров или секретарей придется привлечь внимание королевы к этому делу. Любая мать пришла бы в ужас, узнав, что ребенка отправили в тюрьму за незначительное преступление. А может быть, королева считает, что дети из низших сословий, вступающие в конфликт с законом, причина всех бед этого мира и лучше держать их в мрачных тюрьмах, дабы все остальные могли спокойно заниматься своими делами?

Предательские слезы ручьем хлынули из глаз, превращая текст послания в неразборчивые чернильные пятна.

В дверь постучали.

— Пожалуйста, уйдите. — Женевьева постаралась, чтобы в голосе у нее не звучали истерические нотки. Дети зависели от ее выдержки и уверенности — она не могла предстать перед ними в таком состоянии.

— Мне нужно поговорить с вами, Женевьева, — голос Хейдона был настойчивым. — Это очень важно.

Женевьева судорожно глотнула и приложила к глазам скомканный платок. Она не хотела видеть ни Хейдона, ни кого-либо другого. Почему они не могут этого понять? Весь день Юнис, Дорин и Оливер стучали к ней в дверь, приносили подносы и умоляли спуститься и поесть. Как она может выпить даже стакан воды, зная, что Шарлотту кормят в камере всякой гадостью? Женевьева не хотела ни с кем разговаривать. Никто не мог ничего сказать или сделать, чтобы облегчить терзающую ее душевную боль.

— Пожалуйста, уйдите, — повторила она.

— Боюсь, что это невозможно, Женевьева. Откройте дверь.

— Я плохо себя чувствую. Оставьте меня в покое. Последовала пауза. И вдруг дверь начала открываться. Без ее разрешения?! Ну уж нет.

Женевьева резко повернулась, намереваясь крикнуть, чтобы Хейдон убирался прочь. Неужели он такой жестокий и бесчувственный, что не может выполнить простую просьбу и позволить ей страдать в одиночестве?

Внезапно она увидела в дверном проеме Шарлотту. Девочка неуверенно улыбалась, словно не зная, будет ли рада Женевьева ее возвращению.

С громким криком Женевьева бросилась к Шарлотте и прижала ее к себе, целуя щеки, лоб, волосы, словно желая убедиться, что бедняжка цела и невредима. Джейми, Аннабелл, Грейс и Саймон — все разом радостно вопили, выбежав из укрытия в коридоре.

— Сюрприз, Женевьева!

— Разве ты не рада теперь, что Хейдон все-таки открыл дверь?

— Ты ведь говорила нам, что Шарлотта вернется, и вот она дома!

— Может, дашь ей снять пальто и шляпу?

— Почему ты плачешь?

Зарывшись лицом в волосы Шарлотты, Женевьева громко всхлипывала. Дети недоуменно наблюдали за ней, не понимая ее горя в тот момент, когда следовало радоваться. Только Шарлотта все поняла — она тоже заплакала, и звуки их рыданий одержали верх над бурным весельем остальных детей, которое они предвкушали, прячась на лестнице.

— Пошли, ребята, — сказала Юнис, вытирая глаза краем передника. — Пускай мисс Женевьева и Шарлотта побудут немного вдвоем.

Дорин громко высморкалась.

— В кухне вас ждут вкусные лепешки.

— А может, вам лучше прогуляться? — неуверенно предложил Оливер.

— Нет. — Женевьева покачала головой. — Я хочу, чтобы мои дети были со мной.

Она раскрыла объятия, и дети подбежали к ней и Шарлотте. Женевьева обнимала и целовала их всех, обещая себе, что больше никогда не выпустит никого из поля зрения.

Только когда Оливер закрыл дверь, она внезапно осознала, что Джека нет среди них и Хейдон тоже молча ускользнул, странным образом заставив ее ощущать пустоту в своем шумном многочисленном семействе.

Ночь простерла над домом бархатные крылья. Женевьева поднялась наверх, держа в руках свечу. Дети мирно спали в своих кроватях, и то же самое, судя по храпу, приветствовавшему ее на третьем этаже, относилось к Оливеру, Юнис и Дорин. Женевьева остановилась у двери спальни Хейдона и прислушалась, ежась в холодном ночном воздухе. Она ничего не услышала и не знала, радоваться этому или нет. Если бы он храпел, она могла бы спуститься в свою комнату, решив, что поговорит с ним в другой раз, но молчание казалось ей оглушительным, как раскаты грома. Женевьева не сомневалась, что Хейдон не спит и знает, что она стоит за дверью. Поколебавшись, она постучала.

Дверь сразу же открылась. Хейдон предстал перед ней обнаженным по пояс. Плед был небрежно обмотан вокруг его бедер. Мерцающее пламя свечи и тени зимней ночи играли на его мускулистых плечах и груди. Хейдон молча смотрел на Женевьеву — его лицо не выражало удивления, как будто он ожидал ее прихода.

При виде Хейдона смелость покинула Женевьеву. С трудом удержавшись от желания уйти, она плотнее закуталась в мягкую шерстяную шаль, проскользнула в комнату и поставила свечу на столик у кровати.

В углу стоял платяной шкаф с неплотно закрытой дверцей. Дорин все время просила Оливера починить ее, но у него никак руки не доходили. В шкафу аккуратно висели костюмы и рубашки. Юнис и Дорин постарались снабдить Хейдона подобающим гардеробом.

В другом углу удобно расположился низкий умывальник, явно нуждающийся в покраске. Надтреснутый кувшин и таз были аляповато разрисованы крупными красными розами. Одним словом, комната была вполне во вкусе Дорин, но Хейдону, должно быть, здесь тесновато. Маркиз Рэдмонд, несомненно, привык к простору и роскоши, а здесь ему приходилось спать в комнате служанки, где не было даже стула. Женевьева поежилась от холода, камин в комнате отсутствовал.

— Вы дрожите, — заметил Хейдон, беря с кровати еще один плед.

Женевьева затаила дыхание, когда его руки коснулись ее плеч. Шерсть пледа хранила тепло тела Хейдона, и она поняла, что перед самым ее приходом он лежал обнаженным, укрывшись как раз этим пледом. Ощущение казалось шокирующе интимным, но в то же время успокаивающим. Не делая попытки сбросить плед, Женевьева отступила в дальний угол, где почувствовала себя в относительной безопасности. Она сама не знала, кого больше боится — Хейдона или самое себя.

Хейдон не мог представить, что побудило Женевьеву явиться к нему среди ночи. На ней были лишь тонкая ночная рубашка и шаль. Что-то ее беспокоило. Он знал, как она страдала последние несколько дней, и, хотя Шарлотта вернулась целой и невредимой, волнение еще не улеглось. Хейдон поклялся себе, что будет держаться от Женевьевы на подобающем расстоянии, но каждый клочок его кожи помнил об их страстном поцелуе. Ему хотелось сорвать с нее рубашку и покрыть поцелуями все ее тело. Он корил себя за столь низкие желания, но избавиться от них не мог.

— Никто еще никогда не поддержал меня, — еле слышно произнесла Женевьева, словно собственный голос причинял ей боль.

Хейдон ничего не сказал.

Она судорожно глотнула, пытаясь найти нужные слова.

— Целые восемь лет я в одиночку боролась за свою семью, стараясь накормить и одеть их, дать им образование и заставить почувствовать, что они любимы и достойны любви. — Ее голос дрогнул. — И всюду меня подстерегали ловушки.

Хейдон мог легко вообразить эти ловушки. Постоянная угроза детских болезней, нескончаемые поиски денег, презрение окружающих.

— Думаю, большинство здешних жителей всегда хотели, чтобы я потерпела неудачу, — с горечью продолжала Женевьева. — Конечно, они не высказывали вслух столь немилосердные мысли, но не сомневались, что меня ждет поражение. Все были уверены, что, учитывая происхождение моих детей, их порочные наклонности неизбежно одержат верх. Вот почему все были рады отправить Шарлотту назад в тюрьму. Ведь сбывались их предсказания! Они же говорили, и они оказались правы. Большинство жителей Инверэри, безусловно, верили, что девочка это заслужила и ее, безусловно, лучше и безопаснее запереть вместе с такими же порочными и неисправимыми натурами. Но вы этому не поверили. — Она смотрела на Хейдона так, словно видела его впервые. — Вы ведь могли погибнуть. Стоило Томпсону, надзирателю Симсу или какому-нибудь клерку в зале суда узнать вас, и вы бы снова оказались в тюрьме, а вечером — на виселице.

Ее взгляд, казалось, стремился проникнуть сквозь внешнее спокойствие Хейдона, узнать, каков он на самом деле. Женевьева натянула плед, чтобы сильнее ощутить его запах.

— Почему? — чуть слышно прошептала она.

На этот простой вопрос ответить было нелегко. Хейдон не был уверен, что сам толком понимает свои действия. Он знал только то, что не мог вынести мысли о пребывании Шарлотты в тюрьме хотя бы еще один день. Если бы начальник и шериф не освободили девочку, Хейдон отправился бы в тюрьму и выкрал ее, не задумываясь о последствиях. Он очень привязался к Шарлотте. Он хотел ее защитить, но знал, что это не единственная причина его поступка. Решающую роль сыграла память о его бедной дочери Эммалайн. Но Хейдон не мог признаться в этом Женевьеве. Она казалась настолько чистой и бескорыстной, что наверняка почувствовала бы к нему презрение, узнав, как он был труслив и эгоистичен.

Женевьева молча смотрела на него. Хейдону стало не по себе под этим пристальным взглядом. Он понимал, что девушка может испытывать вполне естественное любопытство или даже считать, что имеет право знать о нем все. В конце концов она рисковала собой и своей семьей, чтобы защитить его. Но ему не хотелось, чтобы его постыдные тайны вытаскивали на свет божий. Хейдон стремился выглядеть в ее глазах, конечно, не безгрешным, что было и невозможно, но по крайней мере способным на поступки, вызванные желанием помочь другим. Помимо этого существовало лишь одно объяснение его действий. Невероятно простое и в то же время такое сложное, что он едва осмеливался признаваться в нем даже самому себе. Но сейчас Хейдон внезапно почувствовал, что больше не в силах это скрывать, каким бы мрачным и безысходным ни было его прошлое, настоящее и будущее.

— Я сделал это ради вас, Женевьева.

Ее глаза расширились. «Конечно, — думала она, — сейчас он добавит, что поступил так из чувства долга, искупая все те тревоги и беспокойства, которые мне пришлось пережить ради него, и что теперь мы в расчете».

Но он ничего не сказал.

Именно это молчание и сокрушило ту стену, которую Женевьева так тщательно воздвигла вокруг своего сердца. Человек вроде Чарлза пустился бы в нескончаемые разглагольствования о том, какими теперь должны стать их отношения. Он бы ожидал своего рода воздаяния — разумеется, не денежного. Такого долга благодарности ей бы не удалось выплатить до конца дней, как бы она ни старалась. Но Хейдон просто молчал, и это странным образом делало его неуязвимым. Казалось, будто он открыл перед ней самую потайную часть своей души и теперь ждал, будет ли она обращаться с ней бережно или же безжалостно растопчет.

Женевьеву охватило непреодолимое желание. Она хотела объятий, поцелуев и ласк Хейдона. Она внезапно ощутила холодный воздух, от которого не спасала тонкая ночная рубашка, кажущиеся ледяными половицы под босыми ногами. Восемь лет Женевьева провела среди детей и взрослых, которые нуждались в ней, ожидая, что она научит их быть сильными и научит защищаться от окружающего мира, словно вознамерившегося стереть их в порошок. Но только теперь, заглянув в сердце Хейдона, Женевьева поняла, насколько она сама одинока и беззащитна.

Подбежав к Хейдону, Женевьева обняла его и прижалась губами к его губам.

Со стоном Хейдон обхватил руками ее хрупкую фигурку. Плед, обмотанный вокруг бедер, соскользнул на пол. Шаль и плед Женевьевы отправились следом. Лишь прозрачная ночная рубашка прикрывала ее тело. Хейдон попытался расстегнуть ее, но страсть сделала его пальцы неловкими. Маленькие пуговички наотрез отказывались подчиняться. Рыча от нетерпения, он разорвал ткань, и рубашка, шурша, заскользила вниз по шелковистой коже Женевьевы.

Подняв девушку на руки, Хейдон положил ее на узкую кровать, покрывая поцелуями ее тело, лаская ее молочно-белую кожу. Он напоминал себе, что она девственница и ему следует быть осторожным, но, чувствуя, как ее ногти впиваются ему в плечи, а ноги переплетаются с его ногами, понял, что не в состоянии больше медлить.

Женевьева застонала, когда Хейдон овладел ею, но продолжала прижимать его к себе. Он проникал в нее все глубже, возбуждаемый шелковыми прядями ее золотистых волос, жарким летним ароматом кожи, поистине скульптурной красотой груди, бедер и ног.

Теперь Хейдон понял, что ему не нужна никакая другая женщина, кроме Женевьевы, но им никогда не быть вместе. Он убил человека, потерял имя и не может жить здесь, не подвергая опасности ее и детей, которым она себя посвятила.

Даже если ему удастся вновь стать маркизом Рэдмондом, он все равно так эгоистичен, что никогда не будет достоин подобной женщины. Эта мысль вызывала мучительную боль. Если бы он знал о существовании Женевьевы, то, возможно, вел бы совсем иную жизнь, воздерживаясь от пьянства, азартных игр и распутства, не плодя детей, на которых не имел прав и которых не мог уберечь.

Хейдон пытался продлить счастливые мгновенья, но, чувствуя, как Женевьева извивается под ним, впиваясь ему в спину ногтями, слыша, как она отвечает полными страсти стонами на каждое его движение, он не мог больше оттягивать последний рывок…

Потом они долго лежали, боясь шевельнуться, чтобы не разрушить хрупкую связь. Но голос рассудка зазвучал вновь. О чем он только думал? Он уже произвел на свет одного никому не нужного ребенка и сейчас, вполне возможно, зачал другого. Хейдон, разумеется, не вел монашеской жизни после бурной связи с Кассандрой, но со времени смерти Эммалайн поклялся никогда не быть столь беспечным и два года следовал этому правилу. Однако сейчас он не смог заставить себя вовремя оторваться от Женевьевы.

Встав с кровати, Хейдон поднял плед, обернул его вокруг бедер, потом подошел к окну и мрачно уставился в ночную тьму, проклиная собственную глупость.

— Боже мой, Женевьева, — тихо произнес он. — Мне жаль…

Женевьеву охватил стыд. Закутавшись в плед и скрыв свое тело от взгляда Хейдона, она подняла ночную рубашку, повернулась и стала одеваться. Сегодня она показала себя во всей красе, думала Женевьева, дрожа от унижения, — распутной шлюхой. Она отдалась Хейдону, не думая о последствиях. Он не был ее мужем и никогда им не будет. Хейдон осужден за убийство, бежал из тюрьмы и покинет ее дом при первой же возможности. Даже если со временем ему удастся восстановить свои права в качестве маркиза Рэдмонда, то разве он вернется, чтобы жениться на такой женщине? Ни один мужчина, занимающий достойное положение, будучи при этом в здравом уме, не женится на бедной женщине не первой молодости, воспитывающей пять малолетних воров и незаконнорожденного сына служанки.

Женевьева хотела что-нибудь сказать, но никакие слова не могли выразить ее чувств. Хейдон сожалел о случившемся. Он сам об этом сказал. Она явилась к нему в комнату среди ночи в одной рубашке и шали. Ей хотелось поговорить с Хейдоном, понять, что вынудило его идти на такой колоссальный риск ради Шарлотты. Женевьева чувствовала необходимость сорвать покровы тайны, окутывающие человека, которого окружающие считали ее мужем. Но ведь это была не единственная причина! Страстный поцелуй несколько дней тому назад в гостиной пробудил в ней неведомые чувства. Да, она снова хотела испытать те же ощущения, несмотря на все старания запереть свое желание где-нибудь в темном уголке души. Женевьева мечтала о ласках и поцелуях Хейдона, жаждала, чтобы он наполнил ее тело своей силой…

Она подбежала к двери, открыла ее и вышла в темный и холодный коридор, оставив позади комнату, где только что вспыхнуло и угасло яркое пламя страсти.

— … Потом он вышел из тюрьмы вместе с девочкой и вернулся в дом миссис Блейк около четырех. — Мистер Тиммонс потер досаждавший ему прыщ на носу и закрыл блокнот, давая понять, что его отчет закончен. — Я оставался на улице до одиннадцати ночи, прежде чем прийти сюда. Ни мистер Блейк, ни кто-либо другой больше из дома не выходили.

Винсент Рэмзи, граф Босуэлл, задумчиво барабанил наманикюренными пальцами по крышке маленького столика. Потом он встал, вынул из кармана конверт и протянул его посетителю.

— Благодарю вас, мистер Тиммонс. Я свяжусь с вами, если мне снова понадобятся ваши услуги.

Мистер Тиммонс разинул рот при виде толстой пачки банкнотов в конверте.

— Спасибо, мистер Райт, — горячо поблагодарил он, изумленный щедростью таинственного нанимателя. — Рад быть вам полезным! Если нужно сделать что-нибудь еще — может быть, завтра снова понаблюдать за домом мистера Блейка…

Винсент открыл дверь комнаты, которую снимал в отеле, дабы льстивый маленький человечек поскорее исчез с глаз долой. Он презирал тех, кто зарабатывает на жизнь, шпионя за другими, а мистера Тиммонса не любил особенно. Одно его присутствие здесь означало вторжение в частную жизнь Винсента. Граф хорошо ему заплатил, надеясь, что тот будет помалкивать, но он был не настолько глуп, чтобы считать, будто таким образом надежно обеспечил конфиденциальность.

— Пока это все. — Пускай этот слизняк думает, что его услуги еще могут пригодиться, возможно, тогда он постарается держать язык за зубами. — Доброй ночи. — Винсент закрыл дверь, оставив мистера Тиммонса в коридоре с конвертом в руке.

Налив себе стакан безвкусного шерри, граф сделал глоток и поморщился. Он не привык пить дешевые вина, но, поселившись в Инверэри, стремился не привлекать к себе излишнего внимания. Ради этого пришлось отказаться от пристрастия к изысканным напиткам и остановиться в убогом маленьком отеле под именем мистера Элберта Райта, бизнесмена из Глазго. Якобы он направлялся на север изучать, как вырабатывают древесный уголь на холмах у берегов Тейнуилта. Винсент одевался скромно, старался не попадаться на глаза прислуге, за исключением тех моментов, когда ему подавали еду в номере или в ужасающем ресторане с грязным ковром и потрескавшейся посудой, который он считал необходимым изредка посещать. Его целью было выглядеть тихим, вежливым и абсолютно непримечательным человеком, которого забываешь, как только он уходит. Во время пребывания в Инверэри Винсент желал оставаться незамеченным настолько, чтобы никто не мог о нем вспомнить. Разумеется, за исключением пропавшего маркиза Рэдмонда.

Получив известие, что Хейдону удалось отбиться от нападавших, нанятых графом с целью убить его, Винсент пришел в ярость. Но в конце концов он утешился мыслью, что казнь через повешение — более подходящий конец для этого распутного негодяя. То, что Хейдон предстал перед судом как обычный преступник и был признан виновным в убийстве, казалось улыбкой Фортуны. Дополнительным удовольствием было представлять его в грязной зловонной камере, окруженным всяческим отребьем. Несомненно, его бьют и оскорбляют, а он тщетно заявляет о своей невиновности, пытаясь добиться справедливости. Ха! Винсент был одержим идеей отправиться в Инверэри и посмотреть на казнь, но в итоге решил, что пусть этот спектакль сыграют без него. Он желал Хейдону смерти, но не чувствовал никакой необходимости присутствовать при ней. Его вполне удовлетворило бы такое воздаяние за те неслыханные унижения и страдания, которые навлек на него маркиз Рэдмонд. Конечно, все это обошлось в немалую сумму и потребовало хлопот, но зато Винсент чувствовал, что деньги и время потрачены не напрасно.

Однако он никак не ожидал, что Хейдон вторично спасется от гибели.

Мысль о том, что любовник его покойной жены избежал острых когтей правосудия и где-то скрывается, преследуемый, но свободный, причиняла графу невероятные муки. Напрасно прождав несколько дней сообщения о поимке Хейдона, Винсент понял, что дело придется брать в собственные руки. Он поехал в Инверэри и нанял мистера Тиммонса, опытного сыщика, чье молчание — как и практически все прочее — можно было купить за деньги. Тиммонс без труда добыл сведения о суде над Хейдоном и его пребывании в тюрьме. Больше всего Винсента заинтересовало то, что перед побегом маркиза посетила в камере красивая молодая женщина. По словам надзирателя, который охотно отвечал на вопросы, поглощая неимоверное количество эля, за который, разумеется, платил мистер Тиммонс, в ночь побега его светлость выглядел немногим лучше грязного оборванного нищего. Винсент заподозрил, что это не могло не подействовать на исполненную альтруизма мисс Макфейл. Маркиз Рэдмонд был щедро наделен талантом очаровывать и соблазнять женщин независимо от обстоятельств. Примером могла служить жена Винсента, Кассандра.

Пересилив отвращение, он сделал еще один глоток шерри.

Мысли об изменах жены все еще приводили его в бешенство. Винсент напоминал себе, что Кассандра была просто эгоистичной, безмозглой шлюхой и что он испытал только облегчение, когда два года назад она умерла, после того как какой-то не отличающийся особой щепетильностью врач попытался выскоблить из ее лона плод последней любовной связи. Крушение их брака перестало иметь значение, когда восемь лет назад родилась Эммалайн. С ее чудесным появлением на свет все остальное в жизни Винсента перестало быть важным.

Узнав, что Кассандра наконец забеременела после шести лет брака, Винсент надеялся на рождение сына, который унаследует его титул и состояние. Когда малютку Эммалайн принесли ему в кабинет через час после рождения, он при виде ее розового сморщенного личика испытал горькое разочарование. Винсент попытался вернуть ее акушерке, но усталая женщина заявила, что должна срочно принести что-то его жене, и выбежала из комнаты. Ему пришлось нести Эммалайн по длинной лестнице в спальню жены. Где-то на полпути девочка перестала плакать, открыла голубые глаза и удовлетворенно посмотрела на него, словно говоря, что плакала только потому, что рядом не было отца, а теперь, когда она нашла его, все в порядке. В этот момент Винсенту казалось, что он впервые открыл самую чистую форму любви.

Сознание того, что он ошибся, причиняло мучительную боль.

Поставив стакан, Винсент подошел к окну, отодвинул пыльную портьеру и устремил взгляд на заснеженную улицу. Он не был твердо уверен, что человек, именующий себя Максуэллом Блейком, в действительности маркиз Рэдмонд. С завтрашнего дня он сам будет наблюдать за домом, пока не увидит этого Блейка.

Если этот человек действительно окажется тем, кто разрушил его жизнь, Винсент постарается, чтобы на сей раз он не избежал смерти.

Глава 10

— А здесь нарисованы лодки на Лох-Фаин. — Оливер поставил картину на диван в гостиной, чтобы Хейдон мог лучше оценить ее. — Подойдет тому, кто любит воду, верно?

— Возможно, — признал Хейдон, окидывая работу критическим взглядом. Мягкие и быстрые штрихи, используемые Женевьевой, придавали суденышкам и заливу зыбкий, изменчивый облик.

— Мне больше нравится вот эта, — заявила Аннабелл, водружая на стул с помощью Грейс натюрморт с вазой. Розовые и фиолетовые цветы слегка поникли, и один лепесток упал на белоснежную скатерть. — Цветы здесь выглядят такими печальными — как будто они плачут. — Она удовлетворенно вздохнула.

Хейдону пришлось согласиться. Женевьева не стремилась к сугубо реалистическому изображению увиденного, добавляя изрядную долю собственных эмоций. Результат был впечатляющим.

— А прошлым летом она нарисовала меня и Саймона, — сказал Джейми, волоча картину по полу за один угол. Сзади ее придерживал Саймон.

— Она говорила, что это два моряка, готовые отправиться в кругосветное плавание, — с гордостью объяснил Саймон.

На картине двое мальчиков пускали в ручье деревянные кораблики. Они были изображены со спины — в помятой одежде и с волосами, растрепанными ветерком, который надувал паруса их суденышек. Сцена казалась солнечной и сонной — словно день никогда не должен был кончиться. Но узкая полоска свинцовых туч на горизонте выглядела зловеще, как бы намекая, что игры мальчиков и пора их детства скоро подойдут к концу.

— Мне нравится эта картина. — Джек поставил портрет Шарлотты на диван рядом с изображением лодок. — Ты тут очень похожа на себя.

Шарлотта, неуверенно улыбаясь, разглядывала картину, втайне радуясь, что Джек считает ее такой же хорошенькой, как девочка на портрете.

— Ты так думаешь? — тихонько спросила она.

Шарлотта была изображена сидящей в кресле и читающей книгу. Стянутое в талии платье опускалось на пол широкими воланами, полностью скрывая очертания ног. У самого края юбки лежала кремовая роза с длинными острыми шипами вдоль стебля. Казалось, что Шарлотта непременно уколется о них, если захочет поднять розу, но, если она оставит цветок на полу, он увянет и погибнет. Для заурядного зрителя это было простой дилеммой, но Хейдону образ казался трогательным. Он чувствовал, что роза служит метафорой искалеченной ноги Шарлотты.

Было очевидно, что Женевьева наполняет свои произведения личным ощущением окружающего мира. Хейдон надеялся, что это произведет неизгладимое впечатление на будущих покупателей.

— Эта последняя из маленьких, — пропыхтела Дорин, помещая еще одну картину рядом с двумя, уже установленными на каминной полке. — Остальные пускай принесут Джек и Олли.

Уперев руки в бока, Юнис окинула взглядом импровизированную выставку.

— Здесь больше нет места, так что оставшиеся картины будем складывать в столовой.

— Что это вы тут делаете? — послышался удивленный голос.

Сердце Хейдона сжалось при виде стоящей в дверях Женевьевы.

Ее золотистые волосы, прошлой ночью лежащие мягким теплым шелком на его руках и подушке, были аккуратно причесаны, а темное, целомудренно застегнутое на все пуговицы платье скорее подходило для немолодой вдовы. Если бы не воспоминания о ее страстных объятиях, Хейдон мог бы подумать, что в комнату собирается войти монахиня. Кожа Женевьевы была бледной, а темные круги под глазами свидетельствовали, что она, как и Хейдон, провела бессонную ночь. Хейдон понимал, как трудно ей было после всего, что случилось, спуститься в гостиную и оказаться с ним лицом к лицу. Он не собирался усложнять все еще больше. Сейчас необходимо обеспечить покой и безопасность Женевьеве и ее домочадцам. Это главное, и этим он и занимается.

Как только станет ясно, что она сохранит свой дом, ему придется уйти, чтобы не подвергать риску никого из них. Этот спектакль не может продолжаться вечно. Когда-нибудь все откроется, и тогда…

— Его светлость думает, что сможет продать кому-нибудь ваши картины, — возбужденно объяснила Дорин.

Оливер с сомнением почесал седую голову.

— Конечно, они выглядят получше, чем то барахло, которое многие вешают на стены.

— По крайней мере люди здесь прилично одеты. — Юнис одобрительно смотрела на полотна. — Эти картины можно вешать где угодно и не завешивать их, когда в доме леди и дети.

— Если Хейдон продаст достаточно картин, мы сможем уплатить деньги банку и не бояться, что нас выгонят на улицу, — радостно добавил Джейми. — Разве это не здорово?

Женевьева старалась казаться спокойной, глядя на Хейдона, но это давалось ей с трудом. Этим утром она оставалась в своей комнате столько, сколько могла, стараясь собраться с духом, чтобы встретиться с ним, не обнаруживая стыда из-за произошедшего между ними ночью. К несчастью, вид Хейдона, хладнокровно рассматривающего ее картины, которые он, по-видимому, велел собрать со всего дома, поколебал ее самообладание.

— Зачем вы это делаете? — резко спросила она.

— Потому что нам нужны деньги для выплаты ваших долгов банку, — ответил Хейдон. — Я просмотрел все в вашем подвале и, к сожалению, не нашел ничего ценного. Зато ваши картины очень хороши. Уверен, что, если нам удастся раздобыть галерею для выставки ваших работ, вы сможете продать достаточно полотен, чтобы уплатить значительную часть долга.

— Мои работы не годятся для продажи. — Женевьева чувствовала себя униженной. Она вкладывала в картины столько личного и не питала иллюзий насчет их продажной ценности. — Это всего лишь портреты детей, натюрморты и пейзажи. Никто не захочет их покупать. Люди предпочитают грандиозные полотна с героическими сюжетами.

— Или с голыми леди, — пискнул Джейми.

— Довольно болтать! — прикрикнула на него Юнис.

— По-моему, вы не правы, Женевьева, — возразил Хейдон. — Мода на мифологию, всяческих богов и героев, батальные сцены постепенно проходит. Ваши картины — сама жизнь. Они будут близки и понятны многим. К тому же они насыщены эмоциями. На них невозможно смотреть, ничего не чувствуя.

— Он прав, девочка, — согласился Оливер. — Я смотрю на эти лодки и думаю, как было бы хорошо поесть на обед рыбы.

— Ты отлично знаешь, что рыбы к обеду не будет, — проворчала Юнис. — Сегодня воскресенье.

Женевьева настороженно смотрела на Хейдона, спрашивая себя, насколько он искренен. В глубине души она была довольна, что он считает ее картины не просто приятными любительскими работами женщины, балующейся живописью. Женевьева занималась этим с детства, но после смерти отца и появления в доме Джейми ее произведения резко изменились. Чувствуя страх и одиночество, она ощущала необходимость как-то выражать свои радости и разочарования, делая это с помощью живописи. Каждая работа имела для нее особое значение, выходящее за рамки простого воплощения темы. Казалось, будто краски были полны испытываемых ею чувств. Каждый штрих навсегда запечатлевал на холсте частицу ее души.

Возможно ли, чтобы Хейдон ощущал страсть, с которой она создавала эти картины? А если так, смогут ли посторонние почувствовать то же самое? Конечно, нет! Да и кому придет в голову еще и платить за возможность видеть их каждый день у себя дома.

— Никто в Инверэри не станет предоставлять галерею для выставки работ, созданных женщиной, — сказала она. — В глазах здешних жителей мои картины не могут иметь никакой ценности. Люди иногда платят мне за то, что я рисую портреты их детей, но это совсем другое. Покупать мои работы на выставке — это значит признать их достоинства. Кто решится это сделать?

— Вы правы, — согласился Хейдон. — Но я не собираюсь устраивать вашу выставку в Инверэри. Здесь невозможно продать ваши работы по цене, которую они заслуживают. Я намерен организовать выставку в Глазго.

Женевьеве стало ясно, что Хейдон не понимает, что в качестве творцов миром искусства признаются только мужчины.

— Ни один торговец живописью в Глазго не станет устраивать выставку женских работ.

— Разумеется, но кто же им скажет, что картины написаны женщиной? — Хейдон задумчиво остановился перед портретом Шарлотты. — Думаю, лучше использовать французскую фамилию. Знаю по опыту, что шотландские торговцы произведениями искусства любят представлять работы, созданные за рубежом. Это придает им определенную надежность и таинственность.

— Это верно, — кивнула Юнис. — Дом лорда Данбара был полон картин, и ни одна из них не была нарисована добрым и честным шотландцем. Все прибыли из Италии, Франции или Англии, как будто там лучше знают, как малевать краской по холсту, чем у нас. — Она неодобрительно фыркнула.

— Вы имеете в виду, что мы скажем, будто мои картины написаны французским художником? — Женевьева не пришла в восторг от этой идеи.

— Конечно, это не лучшее решение, — признал Хейдон. — Но если мы действительно хотим устроить выставку ваших работ и пробудить к ним интерес, то вернее всего будет поступить именно так.

— По-моему, это очень романтично, — одобрила Аннабелл. — Французские имена звучат так элегантно.

— А по-моему, они звучат глупо, — заявил Саймон. — Как будто пытаешься что-то выплюнуть.

— Разумеется, я ничего не стану делать без вашего согласия. — Хейдон внимательно смотрел на Женевьеву. — Но мне кажется, это очень подходящий случай раздобыть деньги для уплаты ваших долгов.

Женевьева окинула взглядом полотна, без всякой системы расставленные в гостиной. Каждое представляло собой какую-то часть ее жизни и жизни ее детей. Ей не хотелось выставлять свой внутренний мир на всеобщее обозрение, а идея приписать ее работы вымышленному лицу только потому, что картины, написанные женщиной, не имеют ценности в глазах других, выглядела просто оскорбительно.

Джейми, Аннабелл, Грейс, Шарлотта, Саймон и Джек смотрели на Женевьеву, ожидая ее решения. Впрочем, их лица не выражали беспокойства. Они не сомневались, что если она откажется продавать картины, то найдет другой способ сохранить дом. Оливер, Юнис и Дорин выглядели куда более озабоченными. Что и понятно, они гораздо лучше понимали всю опасность ситуации.

Женевьева, подумав, решила, что глупо не использовать все возможности. Их положение было почти безвыходным.

— Хорошо, лорд Рэдмонд, — сухо произнесла она, пытаясь придать их отношениям официальный оттенок, что, впрочем, вышло неубедительно. — Назовите имя, которым мне следует подписать картины.

Альфред Литтон снял очки, энергично протер их носовым платком и снова зацепил дужки за солидных размеров уши.

— Весьма необычно, — пробормотал он, склоняясь к картине. Выпрямившись, он опять снял очки. — Говорите, этот Булонне — ваш друг, мистер Блейк?

— Старый друг, — заверил его Хейдон. — Мы познакомились лет десять тому назад, когда я путешествовал по югу Франции. Конечно, тогда его работы были абсолютно неизвестны. Позже я посетил его в старом фермерском доме, который Булонне использовал как жилище и как студию, и уже тогда почувствовал, что он станет замечательным художником. Но в то время я еще не мог себе представить, насколько велик его талант.

— В самом деле. — Мистер Литтон окинул взглядом пять картин, которые Хейдон принес в его галерею.

— Когда я написал ему, предложив выставить его произведения в Шотландии, он вначале не проявил энтузиазма. — Хейдон хотел внушить торговцу, что ему крупно повезло. — Булонне живет отшельником. Он никогда не был женат, редко покидает дом и терпеть не может, когда его отвлекают от работы. Он способен трудиться дни и ночи напролет, не прерываясь для сна и еды. Разумеется, его можно назвать эксцентричным.

— Как и многих людей искусства, — мудро заметил мистер Литтон. — Поневоле начинаешь подумывать, а не является ли безумие ценой гениальности. Я слышал о Булонне, — добавил он, дабы Хейдон не счел его не сведущим в современной живописи, — но впервые имею удовольствие видеть его работы. Они, безусловно, впечатляют. Его подход к теме совершенно уникален.

Хейдон улыбнулся. Он предвидел, что мистер Литтон скорее притворится знакомым с творчеством вымышленного художника, чем признает свое невежество.

— Вам, конечно, известно, что имя Жоржа Булонне в настоящее время чрезвычайно популярно в художественных салонах Парижа. Его картины продаются в первый же день пребывания на выставке, и многие коллекционеры заранее договариваются о приобретении любой будущей работы. Знаменитый критик мсье Лашапель из «Ле Паризьен» предсказал, что Булонне вскоре станет одним из самых прославленных художников нашего века.

— Только слепой не увидел бы этого, — согласился мистер Литтон. — Я очень признателен вам, мистер Блейк, за то, что вы предоставили мне возможность воспользоваться плодами вашего знакомства с этим замечательным мастером. Несомненно, я смогу продать все пять картин. Герцог Аргайл постоянно разыскивает интересные работы для пополнения своей внушительной коллекции, и я буду рад как можно скорее пригласить его для личного просмотра. Уверен, что мы сумеем устроить выставку любых произведений, которые подберет мсье Булонне.

— Как приятно иметь дело с человеком, который стремится к популяризации искусства в своем городе и не рассматривает его только с точки зрения прибыли, — польстил ему Хейдон.

Мистер Литтон смущенно заморгал.

— Не сомневаюсь, что отклики будут самые благоприятные. Прекрасно, что выставка состоится в Инверэри, а не в филиале вашей галереи в Глазго, где публики было бы гораздо больше. Это очень патриотично по отношению к нашему городу. — Хейдон встал, как бы давая понять, что разговор окончен. — В крупном городе дух искусства подавляется безумием наживы. Достаточно вспомнить произошедшее на последней выставке мсье Булонне в Париже, чтобы понять это. Глаза мистера Литтона расширились.

— А что там произошло?

— Все работы были проданы в течение нескольких часов по ценам, вдвое или втрое превышающим назначенные. Такие зрелища могут обеспечить галерее финансовую прибыль, но едва ли имеют отношение к искусству как к таковому. Уверен, вы со мной согласитесь.

— До некоторой степени — да. — Мистер Литтон начал заново оценивать потенциальную прибыль от предприятия. — Но я также уверен, что подлинно великое искусство заслуживает как можно большего количества зрителей. К тому же столь восторженный отклик помогает обеспечить финансовое будущее художника, предоставляя ему время и средства для создания новых шедевров. Могу вас заверить, мистер Блейк, что я думаю только о благе мсье Булонне. И, возможно, мы поспешили, ограничившись выставкой в Инверэри. По зрелом размышлении я считаю, что выставку следует провести именно в Глазго. Если вы согласны, я охотно это организую.

На лице Хейдона отразилось сомнение.

— Вы действительно думаете, что так лучше?

— Вне всякого сомнения. Художник масштаба мсье Булонне должен быть представлен шотландскому миру искусства в крупном промышленном и культурном центре. Глазго — лучший выбор для первой экспозиции. Может быть, назначим дату — скажем, через восемь месяцев?

Хейдон подумал об угрозе банка лишить Женевьеву права на выкуп дома.

— К сожалению, мсье Булонне склонен к перемене настроения, и подобная задержка может побудить его передумать, — как бы извиняясь, предупредил он.

— Но даже моя галерея полностью арендована до лета будущего года. Едва ли мне удастся устроить выставку работ Булонне раньше этого срока, — запротестовал мистер Литтон.

— Тогда, боюсь, мне придется отклонить ваше предложение о выставке, — сказал Хейдон. — В данный момент в моем распоряжении более двадцати картин, готовых к экспозиции. Так как в Париже нет недостатка в желающих их приобрести, Булонне намерен, во всяком случае, так он мне сказал, показать здесь картины немедленно, или они должны быть возвращены во Францию. Жаль, что мы не смогли прийти к соглашению. — Он протянул руку.

— Говорите, двадцать картин? — близорукие глаза мистера Литтона буквально заплясали при мысли о его доле прибыли от такой продажи. — Тогда, мистер Блейк, давайте подумаем, насколько быстро мы сможем упаковать их и отправить в Глазго. Я уверен, что мне удастся договориться с кем-нибудь из моих партнеров о приличном зале.

Джек хмурился, глядя на страницу лежащей перед ним книги, словно собирался разорвать ее на мелкие кусочки. Наконец он захлопнул книгу и отодвинул ее от себя.

— Я закончил. — Скрестив руки на груди, Джек с вызовом посмотрел на Женевьеву.

— Объяснить тебе какие-нибудь слова?

— Я все и так знаю, — заверил он ее.

— Но мы всегда читаем до чая, — возразил Саймон, отрываясь от своей книги. — У нас есть еще пятнадцать минут.

— Мне наплевать, что показывают эти чертовы часы, — огрызнулся Джек. — Я все прочитал.

— Я тоже больше не хочу читать, Женевьева, — заявил Джейми, чтобы поддержать Джека. — Может быть, займемся чем-нибудь еще?

Женевьева колебалась. Если приказать детям продолжать чтение, это будет выглядеть наказанием, а ей этого не хотелось.

— Можете отложить ваши книги и порисовать, если хотите. Джек, а ты не хочешь пойти со мной? Я покажу тебе кое-что интересное. — Она встала и направилась по коридору к библиотеке отца. Джек последовал за ней.

— Здесь есть книга, которая, я думаю, тебе понравится. — Скользнув глазами по стоящим на полках толстым томам в кожаных переплетах, Женевьева вытащила большую, довольно потрепанную книгу и протянула ему.

Джек уставился на надпись золотыми буквами на корешке, притворяясь, будто читает ее.

— Она называется «Корабли, плывущие сквозь века». — Женевьева открыла книгу на странице с иллюстрацией, где величественный корабль викингов с головой змея на носу бороздил лазурные воды океана.

— Черт побери! — воскликнул Джек. — Эта штука похожа на дракона.

— Это корабль викингов. Он очень древний. Такие делали тысячу лет назад. Викингов называли властелинами морей за их поразительное умение строить легкие суда, которые могли плавать в самых опасных водах и сеяли ужас в сердцах тех, кто видел их приближение. Викинги были отважными путешественниками и жестокими завоевателями. Одно время они правили значительной частью Шотландии и Ирландии.

Джек с интересом разглядывал грозный корабль.

— Викинги оказались очень изобретательными. Представь, корабль строили так, что соблюдалась полная симметрия носа и кормы, — продолжала Женевьева, указывая на гравюру. — Вот смотри, тут и тут одинаково, это и есть симметрия. Это не только придавало судну изящный облик, но и облегчало его движение. Мачта помещалась в самом центре, позволяя кораблю плыть вперед и назад, что было очень важно во время боя. Если судно плыло по реке и путь преграждал водопад или пороги, то, поскольку вес корабля был невелик, викинги опускали мачту, убирали весла и руль и тащили корабль по земле, подкладывая под него стволы деревьев.

Джек попытался представить себе людей, вытягивающих корабль из воды и волочащих его по суше.

— Эти викинги были чертовски сильными! — воскликнул он.

— Они были сильными и решительными, — согласилась Женевьева, решив пока не настаивать на том, чтобы исключить из их беседы бранные слова.

Она понимала, что Джек еще не чувствует себя родным в ее семье, и не хотела смущать и отталкивать его постоянными замечаниями. Его попытка помочь ей, устроив это злосчастное ограбление, как бы отрицательно к ней ни относиться, свидетельствовала, что Женевьева и ее домочадцы ему не безразличны. Именно это, вкупе с растущей привязанностью к Шарлотте, удержало его от бегства.

Хотя Джек упорно молчал о своем прошлом, Женевьева понимала, что оно было тяжким. Тонкий белый шрам, пересекавший левую щеку, явно был получен в жестокой драке. А когда Джек впервые появился в доме, то Оливер, снимая с него грязную тюремную робу, видел на его спине следы ударов плетью. Женевьева подозревала, что именно знакомство со страхом и насилием было причиной симпатии Джека к Шарлотте.

Всем детям пришлось немало вытерпеть от взрослых, прежде чем их поручили заботам Женевьевы, но Шарлотта пострадала больше других. Ее увечье нельзя было скрыть от глаз окружающих. Ее хрупкость пробуждала в Джеке желание защитить ее. Мальчику были не чужды благородные порывы, что бы там ни говорили о врожденной порочности. Эта способность к сочувствию глубоко трогала Женевьеву. Обязательно надо было убедить его остаться здесь, покуда он не получит образования и не сможет вести самостоятельную жизнь.

— Викинги много знали о судоходстве, — продолжала она. — Они разбирались в ветрах и течениях, умели использовать положение солнца и луны, чтобы определять местонахождение и курс корабля. Викинги жаждали богатств и новых земель и, чтобы получить их, постоянно расширяли свои знания. Взяв с собой запасы сушеного мяса и пресной воды, они поплыли через океан к Америке, даже не зная, найдут ли какую-нибудь землю. Во время плавания им пришлось сражаться с бурями и болезнями, жарой и холодом. И все же они не остановились и не повернули назад.

Джек молча смотрел на рисунок.

— Мы часто забываем, — добавила Женевьева, — что каждый приходит в этот мир, ничего не зная. Никто не рождается, умея читать и писать, строить корабли и бороздить океаны. Всему нужно учиться. Некоторые начинают учебу раньше, поэтому создается впечатление, будто они умнее, но это не так. Просто у них было больше времени.

— Они думают, что я глуп, — сердито буркнул Джек.

— Вовсе нет, — возразила Женевьева. — Джейми и Саймон в восторге от всего, что ты говоришь и делаешь, потому что ты кажешься им взрослым и опытным. Кстати, Аннабелл и Грейс прекрасно помнят то время, когда они тоже не умели читать, поэтому они все понимают. А Шарлотта настолько тебе преданна, что вообще не видит у тебя никаких недостатков.

Джек промолчал.

— Я понимаю, что тебе нелегко отказаться от независимости, которая у тебя была, когда ты жил на улицах. — Женевьева мудро воздержалась от замечания, что как раз эта «независимость» и привела его в тюремную камеру. — И я знаю, что тебе не нравится учиться. Ты думаешь, что вполне сможешь прожить, не умея читать, писать и считать, и не понимаешь, почему к тебе пристают с такой чепухой, когда ты почти взрослый.

— Многие не умеют читать и как-то обходятся без этого, — уверенно заявил Джек. — Всегда можно найти выход.

— Не сомневаюсь, что тебе бы это удалось. Но ты много потеряешь, если не научишься читать. Книги могут научить тебя строить корабли и плавать по морям, описать строение человеческого тела, показать замечательные картины или рассказать о том, что происходило пятьсот лет тому назад. Они в состоянии открыть тебе мир, который ты иначе никогда бы не увидел. Кроме того, умение читать и считать помогает добиться успеха.

— Вы не понимаете. — Джек недовольно сдвинул брови. — Я старше их и должен знать больше. А когда они видят, что я не понимаю простого слова в книге, которое вы мне уже пять раз объясняли, то считают меня тупым. Черт возьми, мне и самому кажется, что я глуп как пробка.

— Глупым тебя никак не назовешь, — решительно возразила Женевьева. — Только смышленый и толковый человек может выжить на наших улицах. Но, чтобы научится читать и писать, нужно время. Если тебе не нравятся уроки вместе с другими детьми, то я могу заниматься с тобой здесь отдельно. Тогда тебе не придется беспокоиться о том, что думают остальные. Что ты на это скажешь?

Джек с удивлением посмотрел на нее. Он и понятия не имел, что Женевьева до такой степени стремится помочь ему. Ему казалось, что она просто посоветует быть внимательнее на уроках и не обращать внимания на других детей. В конце концов чего ради ей заботиться о том, умеет он читать и писать или нет?

Женевьева молча наблюдала за ним, ожидая ответа. И вдруг как-то само собой оказалось, что Джеку совсем не хочется ее разочаровывать.

— Да, — сказал Джек. — Так было бы лучше.

— Вот и отлично. Если хочешь, возьми эту книгу. Хотя ты еще не можешь прочитать ее, здесь много рисунков, которые тебе понравятся. А на наших уроках я расскажу тебе о людях, которые строили корабли, и обо всех удивительных местах, куда они плавали. Возможно, когда-нибудь ты тоже отправишься на корабле в дальние страны, — например, в Америку. — Она улыбнулась. — Тогда ты напишешь мне обо всех чудесах, которые там увидишь.

Джек разглядывал корабль викингов. Раньше ему и в голову не приходило, что он когда-либо ступит на борт корабля и увидит мир за пределами Шотландии. Но слова Женевьевы вызвали у него странное возбуждение, как будто эта мечта и впрямь могла осуществиться. А почему бы и нет? Ведь Женевьева назвала его смышленым парнем, а работы он не боится. Возможно, ему удастся устроиться на корабль. И он станет жить под небом вместо крыши и с покачивающейся на волнах палубой под ногами. Рассматривая бирюзовый океан на гравюре, Джек представлял себя где-то в теплых тропических водах, на которых сверкают солнечные блики, подобно падающим звездам.

Женевьева с трудом удерживалась от желания обнять Джека и провести рукой по его непокорным каштановым локонам. Он казался ей таким юным и беспомощным! Но она напомнила себе, что Джек уже не маленький мальчик и ему наверняка не понравится такое обращение. Этот четырнадцатилетний паренек, испытывая постоянный голод и нужду, смог выжить на улицах только благодаря недюжинной смекалке и решительности. В некоторых отношениях Джек был старше и опытнее ее. Остается надеяться, что он не сбежит. Ведь, похоже, только здесь он может получить защиту и помощь.

За дверью послышался голос Джейми:

— Женевьева, мы для тебя кое-что приготовили. Она улыбнулась, пытаясь угадать, какую игру затеяли дети.

— Думаю, Джек, мы с тобой слишком долго задержались здесь. Наверное, дети хотят чаю.

Джек закрыл книгу. Он испытывал странную гордость, проведя столько времени наедине с Женевьевой.

— А мы можем завтра еще раз вместе посмотреть эту книгу?

— Конечно.

— Впусти нас, Женевьева! — взмолился в коридоре хор голосов, в дверь постучали.

— Входите, — разрешила она.

Дверь распахнулась, и дети буквально втолкнули Хейдона в комнату.

— Расскажите ей! — кричали они, танцуя вокруг него.

Хейдон извлек из кармана конверт и вложил его в руку Женевьевы.

— Что это? — озадаченно спросила она.

— Два билета на дилижанс в Глазго. Мы уезжаем в пятницу на будущей неделе.

Женевьева недоуменно сдвинула брови.

— Мы едем в Глазго?

— Разумеется. Известный художник Жорж Булонне собирается в следующую субботу открыть свою первую выставку в Шотландии. Мы должны выбрать пятнадцать лучших ваших картин и завтра доставить их в галерею мистера Альфреда Литтона. Он отправит их в Глазго, и там подберут для них подходящие рамы.

— Но мы не можем себе позволить ехать в Глазго, — запротестовала Женевьева. Она с трудом понимала смысл сказанного Хейдоном. Она твердо знала только одно, и это она немедленно высказала вслух: — У нас нет на это денег.

— Есть. Мистер Литтон быстро сообразил, что появление таинственного мсье Булонне на открытии выставки будет весьма кстати. Я не мог обещать ему этого, но упомянул, что мой эксцентричный друг скорее согласится приехать в Глазго, если я буду там. Коль скоро я недавно женился и не хотел расставаться с моей очаровательной супругой, мистер Литтон любезно предложил оплатить все наши расходы.

Женевьева недоверчиво уставилась на него. Перспектива увидеть свои работы в картинной галерее казалась просто непостижимой.

— Но я не могу оставить детей…

— Конечно, можешь, девочка, — прервал Оливер. — Я за ними присмотрю.

— Не ты один, — фыркнула Юнис. — Мы с Дорин позаботимся, чтобы дети были сыты и ложились спать в восемь вечера. Можете ехать в Глазго и ни о чем не беспокоиться.

— Подумать только! — воскликнул Саймон, хватая Женевьеву за руку. — Твои картины увидит весь мир!

— Но никто не узнает, что ты — художник, — задумчиво промолвила Аннабелл. — Когда-нибудь я напишу об этом пьесу и сыграю в ней главную роль, конечно, не упоминая твоего имени.

— А я сошью для твоей пьесы красивые костюмы, — предложила Грейс. — Зрителям они так понравятся, что вскоре о них заговорят в Париже и я стану богатой и знаменитой. — Внезапно она поджала губы, неодобрительно глядя на Женевьеву. — Ведь ты не собираешься ехать в этом в Глазго? Ты выглядишь так, словно оделась на собственные похороны.

Женевьева смущенно потрогала простую черную юбку.

— В самом деле?

— Я не могу носить черное, — с серьезным видом заявила Аннабелл. — От этого моя кожа кажется желтой.

— У Женевьевы есть другие платья, — заверила Шарлотта.

— Но они такие же темные и безобразные, — возразила Аннабелл. — И к тому же поношенные.

— Должно же найтись хотя бы одно, которое прилично выглядит. — Шарлотта с надеждой посмотрела на Женевьеву. — Правда?

— Значит, у нас есть деньги, чтобы уплатить банку? — поинтересовался Джейми, не видевший ничего плохого в платье Женевьевы.

— Пока еще нет, — ответил Хейдон, — но я надеюсь, что, когда публика увидит в галерее картины Женевьевы в красивых рамах, их тут же купят.

— Вот тогда у нас будет достаточно денег, чтобы заплатить банку, и мы сможем жить здесь всегда! — восторженно пискнул Саймон.

— Во всяком случае, мы сумеем расплатиться хотя бы частично, — согласился Хейдон, стараясь умерить их пыл. — Но, если эта выставка пройдет хорошо, мы сможем устроить другие — в Эдинбурге и даже в Лондоне.

— Думаю, вам понадобится пышный наряд, чтобы щеголять в нем в Глазго в качестве миссис Блейк. — Юнис окинула Женевьеву критическим взглядом. — Ведь ваш муж считается другом знаменитого художника.

— У меня нет ни лучшего платья, ни денег, чтобы тратить их на такую чепуху, — сердито прервала ее Женевьева.

Но, несмотря на свою практичность, Женевьеве хотелось надеть на выставку что-нибудь элегантное. Она уж и не помнила, когда покупала себе новое платье, тем более вечерний туалет.

— Возьмите, — Хейдон сунул Юнис в руку несколько банкнот. — Отведите вместе с Дорин Женевьеву в магазин и проследите, чтобы она купила себе что-нибудь получше.

Глаза Женевьевы расширились.

— Где вы взяли эти деньги?

— Мистер Литтон дал мне аванс под продажу картин. Он сказал, что это покроет расходы мсье Булонне, если тот решит ехать в Глазго. А теперь, — с усмешкой добавил Хейдон, — выясняется, что мсье Булонне необходимо новое платье.

Золотистый свет просачивался по бокам задернутых портьер из окон первого этажа, отбрасывая слабые отблески в морозную темноту улицы. Тяжелые занавеси на позволяли разглядеть силуэты тех, кто двигался за ними, повергая в отчаяние Винсента, наблюдавшего за домом мистера и миссис Максуэлл Блейк.

Только колоссальное усилие воли помогло ему остаться на месте, когда он увидел Хейдона, выходящего из парадной двери. Винсент сразу узнал его. В течение многих лет Хейдон был постоянным гостем в его доме, прежде чем Винсент обнаружил, что этот вечно пьяный болван пользуется не только щедро предлагаемыми яствами и напитками. До тех пор он считал Хейдона всего лишь незначительным, но неизбежным приложением к любому званому обеду или приему в сельском доме. Хейдон играл роль обаятельного, праздного и беспечного младшего брата маркиза Рэдмонда. Беспечный гуляка унаследовал от знатных предков красоту лица и фигуры, но не ум и усердие, требующиеся от мужчины, который стремится завоевать подобающее место в жизни. Неумеренность во всем вкупе со смазливой внешностью и достаточным количеством денег делали его неотразимым для женщин, которые липли к нему, как мухи к варенью.

Винсента забавляло то, как представительницы слабого пола лезут из кожи вон, чтобы попасться на глаза Хейдону. Они использовали любую возможность для тайных свиданий на террасе, в розарии или в каком-нибудь темном углу, где их торопливые объятия и неискренние протесты могли остаться незамеченными. Победы Хейдона были для него таким же развлечением, как выпивка или карты. Для интереса Винсент заключал пари с другими гостями, угадывая, чью постель будет согревать их пьяный друг ближайшей ночью.

Однако Винсента отнюдь не позабавило, когда Кассандра однажды холодно сообщила ему, что Хейдон — отец его любимой пятилетней дочери.

Винсент никогда не думал о себе как о страстном мужчине, способном на бурные проявления любви и ненависти. Он всегда держался спокойно, хладнокровно и с достоинством. Кассандра порой обвиняла его, что у него внутри все замерзло. Но она была не права. Винсент был холоден с ней, потому что его избалованная жена не вызывала у него никаких чувств, кроме редкой похоти и постоянного отвращения. Однако его любовь к Эммалайн по силе превосходила любые чувства, которые ему когда-либо приходилось испытывать. Узнав, что он не отец девочки, оказавшейся плодом порочной страсти его жены и этого мерзавца Хейдона, Винсент почувствовал, как будто сердце, совсем недавно познавшее радость подлинной и чистой любви, вырвали у него из груди и раздавили ногой.

Но он не понимал, что эту любовь нельзя так просто уничтожить и что ему предстоит терпеть куда худшую боль.

Золотистые рамки вокруг оконных занавесей исчезали одна за другой, пока весь дом не погрузился во мрак. Винсент думал о Хейдоне, лежащем в теплой постели. Должно быть, и аппетитная мисс Макфейл, которая столь самоотверженно взяла на себя труд спасать и защищать его, устроилась рядом. Он пребывал в тепле и безопасности, а Эммалайн лежала в могиле. Такая несправедливость казалась невыносимой. Винсент ощущал жгучее желание ворваться в дом и вонзить нож в грудь Хейдону, наблюдая, как его глаза расширяются от изумления и ужаса и как горячая алая кровь стекает по простыням на пол.

«Спокойно! — приказал он себе. — Ты должен запастись терпением».

Теперь, когда Винсент обнаружил Хейдона, преспокойно живущего в роли мистера Максуэлла Блейка, мужа и отца, такая смерть была бы для этого негодяя слишком легкой. Надо сказать, Винсент встревожился, увидев днем Хейдона садящимся в карету. Он решил, что Хейдон, возможно, покончил с маскарадом в Инверэри и собирается искать убежище в другом месте. Но, проведя более часа в картинной галерее, Хейдон вернулся домой. Винсент, разумеется, не отставал от него. Более всею Винсент удивился теплому приему, оказанному Хейдону. Какой-то старик хлопал его по плечу, как родного сына, а потом стайка детей различного возраста и роста схватила его за руки и потащила в дом.

Винсенту сразу же вспомнилась Эммалайн, цепляющаяся за его руку маленькими пальчиками. Ей еще не было трех лет, и она ковыляла за ним по коридору. «Где мой песик, папа?» — спрашивала Эммалайн, ведя его в комнату, где она спрятала одну из своих мягких игрушек. Это была их любимая игра, и, каким бы очевидным ни являлось местонахождение игрушки, Винсент устраивал целый спектакль, заглядывая под стулья и диван, переворачивая подушки и снимая со стен картины, пыхтя и хмурясь, к огромному удовольствию Эммалайн.

Он не помнил, когда впервые вырвал свою руку из пальцев девочки. Воспоминание стерлось, потому что Эммалайн продолжала тянуться к нему день за днем, неделя за неделей, вплоть до того страшного момента, когда она наконец осознала, что папа больше не хочет держать ее за руку, обнимать, целовать, прижиматься к ней щекой, называть своей маленькой принцессой и искать ее песика.

Винсент тряхнул головой, стараясь вернуться к действительности.

«Смерть для тебя слишком легкое наказание, ублюдок!»

Глава 11

Глазго был шумным и многолюдным городом исключительной красоты и столь же невероятного отчаяния. Холодные воды реки Клайд, подобно пульсирующей голубой вене, текли через его сердце, связывая город с Клайдским заливом и Атлантическим океаном. Такое расположение было идеальным для быстро развивающейся промышленности. Почти сотня текстильных фабрик украшала городской пейзаж, а чугунолитейные заводы и угольные копи в пригородах кормили верфи и мастерские по изготовлению паровых котлов на обоих берегах реки. Необходимость в дешевом труде была огромна. Шотландские горцы наводняли город в поисках работы, но им приходилось соперничать с такими же отчаявшимися ирландскими, итальянскими и еврейскими иммигрантами. Те немногие, кому удавалось нажить огромные состояния, воздвигали величественные дома, наполняя их роскошной мебелью и произведениями искусства. А мужчины, женщины и дети, проводящие долгие часы на фабриках, возвращались по ночам, еле волоча ноги, в свои зловонные трущобы, где вели нескончаемую битву с голодом, болезнями, пьянством и насилием. Но, несмотря на это жалкое «подбрюшье», Глазго оставался одним из прекраснейших городов Европы — идеальным местом для представления шотландской публике знаменитого французского художника Жоржа Булонне.

Женевьева, как зачарованная, смотрела на свое отражение в зеркале, не веря, что она могла настолько измениться. Платье из серого шелка, выбранное с помощью Юнис и Дорин, было отделано прозрачными кремовыми кружевами и скроено отнюдь не по последней моде. Продавщица в магазине развернула перед ними пеструю, ошеломляющую палитру. Юнис и Дорин только вздыхали над роскошной коллекцией платьев из розового, фиолетового и зеленого шелка, щедро расшитых бисером, украшенных лентами и бантами, с широченными юбками на каркасе, словно сделанными для того, чтобы сбивать с ног каждого в радиусе пяти футов.

Несколькими годами ранее Женевьева с радостью облачилась бы в самый новомодный наряд и с нетерпением ожидала бы восторгов от окружающих. Но этой избалованной и легкомысленной девушки больше не существовало. Женщина, стоящая перед зеркалом, была не замужем, но имела при этом шестерых детей, ни один их которых не был ею рожден. Она годами боролась за то, чтобы ее подопечные были сыты, одеты и не оказались на улице. Мысль о том, чтобы выложить крупную сумму за нелепое платье, которое и надевать-то можно только в редких случаях, теперь казалась ей безнравственной.

Несмотря на простоту, новое платье нравилось Женевьеве куда больше тех, которые она носила последние несколько лет. Корсаж сужался треугольником от груди к талии, а юбки походили на жемчужно-серый шелковый колокол, поддерживаемый скромным кринолином.

По просьбе Женевьевы отель прислал горничную помочь ей одеться. В одиночку она ни за что бы не справилась со всеми сложностями корсета и кринолина, а также с бесконечным рядом крошечных пуговиц и крючков на спине. Горничная — приятная разговорчивая девушка по имени Элис — предложила сделать ей прическу. Сначала Женевьева отказалась, думая, что достаточно просто собрать волосы сзади в узел при помощи шпилек. Но Элис настаивала, утверждая, что ей нечасто приходится иметь дело с такими красивыми и густыми волосами. Она попросила Женевьеву позволить ей попрактиковаться в новом стиле причесок, который Элис видела в парижском журнале мод, присланном подругой из Франции. Отвечать отказом на подобную просьбу граничило с нелюбезностью, поэтому Женевьева разрешила горничной попробовать укротить ее кораллово-золотистую гриву.

Когда Элис закончила, волосы Женевьевы были завиты в гирлянду локонов, собранных на затылке. Элис приколола над правым ухом миниатюрный букетик, подходящий по цвету к серым и кремовым тонам платья. Женевьева выразила опасение, что цветы будут чересчур бросаться в глаза, но Элис настаивала, что такое украшение идеально подойдет столь красивой и стройной женщине. На открытие выставки придет много леди со страусовыми перьями, лентами и даже драгоценностями в волосах, никто не сочтет цветы неуместными.

Темнота незаметно окутывала город. Женевьева зажгла масляные лампы и продолжала изучать себя в зеркале. Она не привыкла уделять так много сил и времени своей внешности. Прическа выглядела изумительно, платье, хотя и слишком простое для вернисажа в большом городе, казалось вполне приемлемым. Но больше всего Женевьеву интересовало ее лицо. На лбу и вокруг глаз виднелись мелкие морщинки. Когда же они там появились? Женевьева напомнила себе, что она уже не восемнадцатилетняя девушка с нежной кожей, а женщина двадцати шести лет, за плечами у которой множество тревожных, бессонных ночей. Конечно, в ее жизни было немало радостей: улыбки и забавные выходки детей, маленькие достижения, картины. Но вот лицо, увы, не помолодело. Было не слишком приятно видеть, как сильно она изменилась. Как-то не было времени смотреть на себя в зеркало. Прошло много лет, с тех пор как Женевьева не могла насмотреться на себя! Это было в другой жизни. Там, обручившись с Чарлзом, она чувствовала себя на седьмом небе, завоевав внимание такого блестящего и изысканного мужчины, как граф Линтон.

В дверь постучали. Женевьева встала, неловко поправила заблудившуюся прядь волос и пошла открывать.

В коридоре стоял Хейдон в элегантном черном смокинге и безукоризненно белой рубашке. Аккуратно завязанный галстук и устричного оттенка брюки в обтяжку довершали картину. Он молча уставился на Женевьеву, пожирая взглядом каждый дюйм — от поблескивающих золотистых локонов до кружевных оборок юбки на фоне темного ковра. Женевьева почувствовала, что ее бросает в жар. Ей стало трудно дышать, хотя в комнате было прохладно, а платье вовсе не было таким уж тесным.

— Добрый вечер, — произнес Хейдон, с трудом обретая самообладание, утраченное при виде Женевьевы. Он знал, что она хороша собой и одетая в одно из своих поношенных платьев, и лежащая обнаженной на скомканных простынях, но не был готов увидеть ту ослепительную красоту, которую она излучала сейчас и которую только подчеркивало изысканное в своей простоте новое платье. Войдя в комнату, Хейдон бросил в кресло цилиндр и накидку, еле сдерживаясь, чтобы не сжать Женевьеву в объятиях.

«Она не твоя, — напомнил он себе, — несмотря на все вольности, которые ты так бесстыдно позволял себе с ней».

— Сегодня вы выглядите очаровательно, миссис Блейк, — легкомысленным тоном произнес он. — Несомненно, вы приведете в восторг всех мужчин, присутствующих на вернисаже. Мне придется немало потрудиться, чтобы держать их на почтительном расстоянии.

Несмотря на шутливые манеры, глаза Хейдона говорили Женевьеве, что ее внешность произвела на него по-настоящему сильное впечатление. Возможно, морщины, которые она видела в зеркале, не так уж заметны.

— Должна признаться, я так давно не бывала в свете, что совсем забыла, сколько внимания следует уделять туалету. — Женевьева поправила платье, вырез которого внезапно показался ей слишком низким. — К счастью, отель предоставил мне горничную, которая помогла с платьем и прической.

Хейдон вообразил, как он погружает руки в аккуратно уложенные локоны Женевьевы, вынимает шпильки и пропускает сквозь пальцы золотистый шелк ее волос. Что касается платья, то ему бы хватило нескольких секунд, чтобы расстегнуть его…

Чтобы отогнать непрошеные мысли, он отвернулся.

— Необходима еще одна вещь, чтобы сделать ваш ансамбль полным. — Он вынул из кармана смокинга темно-красную коробочку. — Вот.

Женевьева удивленно посмотрела на Хейдона, но его лицо ничего не выражало. Неуверенно взяв коробочку и проведя пальцами по бархатной поверхности, она медленно открыла ее.

На атласной подушечке сверкало золотое кольцо с маленьким рубином.

— Оно не столь великолепно, сколь вы, безусловно, заслуживаете, — в голосе Хейдона слышалось напряжение, — но, боюсь, это лучшее, что я мог приобрести в такой короткий срок, располагая ограниченными средствами. Я подумал, что пришло время миссис Максуэлл Блейк обзавестись обручальным кольцом.

Женевьева молча уставилась на золотой ободок.

Во время ее помолвки Чарлз преподнес ей массивное резное кольцо с тремя огромными бриллиантами. Он объяснил ей, что это фамильная драгоценность, которую до нее носили три графини Линтон, и долго распространялся об их достоинствах, заключавшихся главным образом в произведении на свет многочисленного потомства и заботах о муже и доме. В конце этого напыщенного монолога Чарлз поведал Женевьеве, что она должна гордиться, поскольку он избрал ее среди множества кандидаток, желающих носить это кольцо, и что он надеется никогда не разочароваться в своем выборе. Разумеется, разорвав помолвку, он потребовал кольцо назад, имея на то полное право.

С тех пор Женевьева никогда не носила никаких драгоценностей.

— Оно очень красивое, — тихо сказала она.

Хейдон вынул кольцо из коробочки и надел ей на безымянный палец левой руки, ощущая запах померанца, исходящий от ее прохладной шелковистой кожи.

— Боюсь, оно немного великовато, — извинился он. — Придется сузить его, когда мы вернемся домой.

Слово «домой» легко слетело с его губ. Хейдон знал, что это не соответствует действительности, но не стал поправляться. Право же, если все время все уточнять, можно бог знает до чего договориться. Разумеется, он понимал, что не может вечно выдавать себя за некоего Максуэлла Блейка. Ему следует добиться права жить собственной жизнью, какой бы ничтожной и бессмысленной она ни была. Более того, сокрытие бежавшего из тюрьмы убийцы подвергает Женевьеву и ее семью постоянной опасности. Закрыв глаза, Хейдон снова вдохнул исходивший от нее аромат. Им предстоит посетить выставку, где сливки мира искусства Глазго увидят работы Жоржа Булонне и определят степень их достоинств.

— Пошли, Женевьева, — сказал Хейдон, набросив накидку на ее обнаженные плечи. — Внизу ждет карета, чтобы доставить вас на вашу первую выставку. — Взяв свои шляпу и накидку, он галантно распахнул перед ней дверь.

Утром будет достаточно времени, чтобы посмотреть в лицо мрачной действительности.

— Я здесь, мистер Блейк! — Альфред Литтон взмахнул костлявой рукой, пытаясь пробиться сквозь окружающую его толпу.

— Мистер Литтон, — сказал Хейдон, когда очкастому торговцу наконец удалось подойти к нему, — похоже, выставка привлекла изрядное количество публики. Ты знакома с мистером Литтоном, не так ли, дорогая? — продолжал он, повернувшись к Женевьеве. — Кажется, ты упоминала, что твой отец купил у него какие-то картины несколько лет назад?

— Да, конечно, — отозвалась Женевьева, ошеломленная зрелищем толпы, разглядывающей ее работы.

Картины, вставленные в массивные золотые рамы, выглядели куда значительнее, чем когда они пылились в подвале. Женевьева понятия не имела, какие чувства они вызывают у глазеющих на них людей — восторг, отвращение или всего лишь равнодушие.

— Здравствуйте, мистер Литтон, — произнесла она.

— Это настоящий сумасшедший дом! — Мистер Литтон быстро огляделся вокруг. — Мои помощники разослали приглашения обычной клиентуре, но, согласитесь, времени оставалось мало. Поэтому мы решили напечатать небольшое объявление в «Хералд», рассчитывая привлечь еще немного посетителей. Мистер Стэнли Чизолм, известный художественный критик, случайно увидел объявление и решил заглянуть в галерею вчера, когда мы еще готовились к открытию. Не будет преувеличением сказать, что выставка произвела на него колоссальное впечатление. Сегодняшняя «Хералд» напечатала его статью, где он высоко оценивает работы мсье Булонне и утверждает, что каждый интересующийся живописью ни в коем случае не должен пропустить эту выставку. Мистер Чизолм также упомянул, что живущий в уединении художник, автор потрясающих работ, может появиться здесь сегодня вечером. Это еще сильнее возбудило любопытство публики. — Он снова огляделся. — Не знаете, Булонне здесь?

Хейдон притворился, будто окидывает взглядом помещение. Элегантно одетые мужчины и женщины смеялись и потягивали шампанское.

— Мы с женой только что прибыли, поэтому я не могу вам ответить. Если я увижу его, то сразу же дам вам знать.

— Надеюсь, он приехал. Мы уже продали тринадцать из двадцати картин, а ведь вечер только начался! Герцог Аргайл купил пять полотен, прежде чем мы доставили их сюда из Инверэри. Я, конечно, предупредил его, что они должны фигурировать на выставке. Разумеется, он не стал возражать. Это только увеличит их ценность.

В глазах Женевьевы мелькнуло недоверие.

— Вы продали тринадцать картин?

— Могу сообщить вам, что после появления хвалебной статьи мистера Чизолма в «Хералд» мы подняли цены, — признался мистер Литтон. — Комиссионные от продажи, которые получит ваш муж, миссис Блейк, будут куда большими, чем мы рассчитывали, и, конечно, его друга Булонне ожидает солидная прибыль. Уверен, он будет доволен. Надеюсь, что он разрешит нашей галерее и в дальнейшем представлять его работы в Шотландии.

Хейдон улыбнулся.

— Не сомневаюсь. Когда Булонне узнает, как хорошо приняли его произведения, он, несомненно, будет заинтересован в вашем представительстве.

— Отлично. Простите, но лорд Хислоп подает мне знак, что хочет купить портрет девушки с розой. Великолепная работа! Девушка так красива, но в лице ее есть что-то печальное. Мне следовало запросить за нее больше. — Он с сожалением вздохнул, поправил очки и зашагал навстречу потенциальному покупателю.

— Тринадцать картин! — воскликнула Женевьева. Хейдон взял два бокала с подноса у подошедшего официанта.

— Хотите шампанского?

Женевьева так стиснула ножку бокала, что Хейдон испугался, что она сломается.

— Давайте выпьем за таинственного Жоржа Булонне, — предложил он. — За то, чтобы этот мастер продолжал творить и радовать любителей искусства в течение многих лет. — Хейдон поднял бокал, сделал глоток и нахмурился. — В чем дело, Женевьева? Вы не любите шампанское?

Она покачала головой.

— Не помню. Я не пила шампанское с того вечера, когда объявили о моей помолвке с Чарлзом. С тех пор прошло много лет.

— Уверен, что сейчас оно понравится вам куда больше. Теперь вам действительно есть что отметить. Едва ли помолвка с Чарлзом была достойным поводом для того, чтобы выпить, — сухо добавил он.

Женевьева осторожно глотнула шампанское. Холодные пузырьки заплясали у нее на языке и защекотали в носу. Она сделала еще пару глотков. В переполненном помещении было тепло, и ей внезапно захотелось пить. Четвертый глоток — и бокал опустел.

— Еще? — спросил Хейдон.

Женевьева кивнула, и он снова наполнил ее бокал.

— Лучше пейте помедленнее, — посоветовал Хейдон. — Шампанское пьется легко, а потом внезапно ударяет в голову.

— Со мной все будет в порядке, — заверила его Женевьева, сделав очередной глоток. — Не беспокойтесь. — Она повернулась, устремив взгляд на группу людей, которые оживленно обсуждали ее картину, изображающую Саймона и Джейми.

От шампанского и духоты у Женевьевы порозовели щеки, приятно контрастируя с кремовым оттенком кожи на шее и груди. Хейдону она казалась самой красивой женщиной в зале. Женевьева понятия не имела, какое впечатление она производит на мужчин, и это делало ее еще более привлекательной. Хейдон видел, с каким любопытством они смотрят на Женевьеву, пытаясь определить, что ее с ним связывает. Он радовался, что подумал об обручальном кольце, иначе ему пришлось бы весь вечер отгонять увивающихся за ней недоумков. Прошло лет восемь с тех пор, как Женевьева впервые вышла в свет. Теперь на месте очаровательной девушки была сильная и уверенная в себе женщина, которая не только сама не поддалась отчаянию, но и помогала другим делать то же самое. Именно это сочетание красоты, решительности и самоотверженности так отличало Женевьеву от окружающих ее женщин.

— Неужели все эти люди пришли сюда посмотреть мои работы? — Женевьева все еще не могла в это поверить. — И даже покупают их?

— Только слепой не разглядел бы красоту ваших картин, Женевьева. В них есть трогательная интимность, на которую я сразу обратил внимание, и другие, несомненно, тоже.

Она задумалась над этим, наблюдая за седовласым джентльменом, который с удовольствием рассматривал изображение рыбачьей лодки, скользящей по свинцовым . волнам залива.

— Если мои картины так хороши, тогда не должно иметь никакого значения, что художник — женщина. Работу нужно оценивать по ее достоинствам.

— Вы правы, — согласился Хейдон. — Когда-нибудь подобные предубеждения исчезнут, но, пока они существуют, автором ваших картин должен считаться Жорж Булонне. Покуда вы будете в состоянии работать под его именем, вы сможете содержать себя и свою семью. Конечно, это несправедливо, но, надеюсь, финансовый успех поможет вам справиться с огорчением из-за того, что ваш талант не признан под вашим подлинным именем.

Женевьева впервые осознала значение совершенного Хейдоном. Фактически он обеспечил ее семье возможность выжить. Причем сделал это, не дав ей денег и потребовав что-то взамен, как мог бы поступить Чарлз или кто-нибудь другой из знакомых ей мужчин. Хейдон не оказал ей благодеяния, а нашел для нее способ выстоять самой. Теперь она сможет зарабатывать на жизнь себе и своей семье, занимаясь любимым делом.

Это был величайший дар из всех, какие ей когда-либо преподносили — дар настоящей независимости.

Женевьева посмотрела на Хейдона, не зная, как лучше выразить свою благодарность. Хейдон ответил ей спокойным взглядом. Он был сказочно красив в элегантном вечернем костюме. Черные локоны мягко обрамляли мужественное лицо в мягком свете масляных ламп и канделябров. Хейдон явно чувствовал себя непринужденно среди светской публики, и Женевьева понимала, что это его мир. Тем не менее в нем было кое-что, отличающее его от остальных мужчин, присутствующих в галерее, — нечто угрожающее, наводящее на мысль, что этот зверь приручен недостаточно. Именно это привлекало внимание многих женщин, украдкой бросавших на него взгляды, стараясь догадаться, кем ему приходится Женевьева. Она ощутила слабый укол ревности.

Хейдон нахмурился, заметив произошедшую в ней перемену.

— Господи, Рэдмонд, — послышался изумленный голос, — это в самом деле ты?

Женевьева затаила дыхание.

Хейдон слегка напрягся, но быстро взял себя в руки и повернулся к огненно-рыжему молодому человеку лет тридцати, быстро подходившему к ним.

— Привет, Родни, — с улыбкой отозвался он. — Рад встретить тебя здесь. Миссис Блейк, это мой старый друг, мистер Родни Колдуэлл.

С трудом сдерживая охватывающую ее панику, Женевьева повернулась и протянула руку молодому человеку.

— Здравствуйте, мистер Колдуэлл.

— Рад познакомиться, миссис Блейк. — Он коснулся губами ее руки. — Вижу, маркиз сохранил свое уникальное умение поддерживать компанию с самой красивой женщиной из всех присутствующих. — Его тон был насмешливым, но дружелюбным. — Где, черт возьми, тебя носило, Хейдон? Мы слышали о какой-то скверной истории с убийством. Говорили, что тебя повесили, но теперь ясно, что эти слухи несколько преувеличены. — Колдуэлл засмеялся.

Хейдон потягивал шампанское. Казалось, слова друга его позабавили.

— Ну, я рад, что все прояснилось. Досадное недоразумение, не так ли?

— Полагаю, что да.

— Ну и слава богу. Все в Инвернессе тебя уже похоронили — кроме меня, конечно. Я не сомневался, что ты выберешься из любой передряги. Уверяю тебя, все будут счастливы, когда я расскажу, что видел тебя в Глазго пьющим шампанское в обществе самой красивой женщины на вернисаже.

— Право, мистер Колдуэлл, вы мне льстите, — запротестовала Женевьева, пытаясь улыбнуться. — Лорд Рэдмонд, вы не возражаете проводить меня к моему мужу? Если он увидит меня беседующей с двумя красивыми мужчинами, то, несомненно, начнет ревновать. Надеюсь, вы извините нас, мистер Колдуэлл?

— Разумеется, миссис Блейк. — Он поклонился. — Было приятно познакомиться с вами. Как долго ты планируешь оставаться в Глазго, Хейдон? Я пробуду здесь неделю. Возможно, мы как-нибудь вечером пообедаем вместе, и ты расскажешь, как избежал казни. — Колдуэлл снова засмеялся.

— Увы, я завтра уезжаю.

— Право, жаль. Ты едешь домой?

— Не совсем. Я рассчитываю вернуться через несколько недель, — уклончиво ответил Хейдон.

— Деловые интересы?

— Да.

Родни вздохнул.

— Это наше общее проклятие, миссис Блейк. Приходится время от времени работать, чтобы продолжать жить в том стиле, к какому мы привыкли. Ну, Хейдон, буду ждать, пока мы оба вернемся домой и ты удостоишь меня захватывающей истории о том, как тебе удалось спастись от петли. Мне не терпится об этом услышать.

— Буду рад доставить тебе это удовольствие. — Хейдон предложил руку Женевьеве, и она послушно оперлась на нее. — А теперь, если ты извинишь нас, я должен вернуть миссис Блейк ее супругу в целости и сохранности. Доброй ночи, Родни. — Пробираясь через толпу, он сказал Женевьеве: — Нам нужно сразу же уходить.

Лицо Женевьевы оставалось застывшим, когда Хейдон забирал их накидки. Она видела, как мистер Литтон спешил к очередному перспективному покупателю, который обсуждал с женой достоинства одной из картин. Люди по-прежнему пили шампанское, громко разговаривали и смеялись. В галерее ничего не изменилось.

Женевьева вздрогнула, когда Хейдон набросил ей на плечи накидку.

Никто не произнес ни слова, пока карета ехала назад к отелю. Оказавшись в безопасности в комнате Женевьевы, Хейдон запер дверь и прислонился к ней, пытаясь сосредоточиться.

— Этот мистер Колдуэлл — ваш близкий друг?

Он покачал головой. У него не было близких друзей.

— Тогда понятно, почему он толком не знает, что с вами произошло, — сказала Женевьева.

— Полагаю, он пересказывал сплетни, которые бытуют в высшем обществе Инвернесса. Очевидно, там все еще не знают о моем бегстве. Или же Родни какое-то время не бывал в свете.

— Но теперь он расскажет, что видел вас, всем на свете.

Хейдон промолчал.

Женевьеву охватило отчаяние. Когда они вместе входили в галерею как мистер и миссис Максуэлл Блейк, она почувствовала себя счастливой — как будто тщательно разыгранная ими шарада стала реальностью. Никто в Инверэри не узнал в Хейдоне маркиза Рэдмонда. Ее очаровательный и преданный супруг совсем не походил на грязного и грубого пьяницу, метавшегося в жару на тюремной койке. Констебль Драммонд упоминал, что у маркиза есть имение в Горной Шотландии, на севере Инвернесса. Это казалось страшной далью, и Женевьева не могла себе представить, чтобы кто-нибудь из знакомых Хейдона мог случайно встретить его в Инверэри или Глазго. Теперь же, когда это случилось, пикантную новость быстро начнут передавать из уст в уста. Рано или поздно об этом услышит кто-то, знающий, что маркиз Рэдмонд бежал из тюрьмы, и сочтет своим долгом поделиться сведениями с властями. Хейдона тут же опознают в мистере Максуэлле Блейке. Родни Колдуэлл едва ли упустит какую-нибудь подробность их встречи. Констебль Драммонд ворвется к ней в дом с отрядом полицейских, чтобы арестовать Хейдона и отправить его на виселицу.

Повернувшись, Женевьева посмотрела в окно на покрытую снегом улицу. К отелю подъехала карета, мужчина спрыгнул на землю и помог сойти молодой жене. Было очевидно, что они поженились недавно. Женщина весело засмеялась, когда мужчина с поклоном галантно предложил ей руку. Сейчас они войдут в отель, думала Женевьева, вкусно пообедают с бутылкой вина и насладятся изысканно сервированным десертом — клубникой со взбитыми сливками. Потом муж выкурит сигару, покуда жена будет пить кофе из миниатюрной фарфоровой чашечки с золотым ободком. А после они отправятся в спальню и займутся любовью, зная, что утром проснутся рядом, помогут друг другу одеться и сядут вместе завтракать.

Этого блаженного состояния семейного уюта ей никогда не суждено знать.

— Завтра я отвезу вас назад, в Инверэри, — говорил Хейдон, беспокойно шагая взад-вперед по комнате. — Я должен убедиться, что вы вернулись благополучно. Колдуэлл пробудет здесь неделю и только потом вернется в Инвернесс, поэтому нечего опасаться, что кто-то в Инверэри узнает о моей подлинной личности. Как только вы окажетесь дома, я сразу же уеду. Вы скажете, что я отправился во Францию повидать Булонне, сообщить ему об успехе выставки и передать его долю заработка. Так как именно я представил его работы шотландским любителям искусства, никто не сочтет неправдоподобным мое желание лично рассказать ему обо всем. Можете добавить, что потом я собираюсь в Англию по делам. Постарайтесь создать впечатление, что меня не будет по меньшей мере несколько недель. А через месяц или два можете сообщить, что я умер от болезни или в результате несчастного случая.

— Нет.

Хейдон удивленно приподнял темные брови.

— Что значит «нет»?

Женевьева повернулась к нему.

— Вы не можете сопровождать меня в Инверэри, Хейдон. Это слишком опасно. Куда бы вы ни пожелали теперь отправиться, в сложившихся обстоятельствах вам нужно сделать это немедленно. Вы не должны задерживаться только для того, чтобы проводить меня домой.

В действительности Хейдон просто не мог вынести мысли о том, чтобы так внезапно расстаться с Женевьевой. Он не был к этому готов. Возвращение в Инверэри заняло бы два дня — конечно, это очень мало, но все же лучше, чем покинуть ее сию секунду.

— Я прекрасно доберусь одна, — пыталась убедить его Женевьева. — А в Инверэри я скажу, что вы задержались здесь по делам и потом собираетесь во Францию к вашему другу-художнику. Вы можете прямо сейчас ускользнуть из отеля и скрыться в ночи. Это куда меньший риск, чем возвращаться со мной домой.

— А вы вернетесь без меня и сразу же навлечете на себя подозрения, тем более если до кого-нибудь дойдет, что вас видели на вернисаже с маркизом Рэдмондом, который выглядел точь-в-точь как ваш муж. — Хейдон бросил в кресло шляпу и накидку. — Я не позволю вам так рисковать, Женевьева. Внешние приличия следует соблюдать — особенно учитывая то, что люди и так находят наш внезапный брак несколько странным. Будет выглядеть гораздо убедительнее, если вы вернетесь из Глазго с мужем, который затем уедет по делам. Другой вариант слишком подозрителен.

— Если кто-нибудь в Инверэри узнает, что меня видели в компании лорда Рэдмонда, я скажу, что не помню этого. Мало ли с кем я разговаривала на открытии выставки мсье Булонне. Ведь из рассказа мистера Колдуэлла никак не может следовать, что маркиз выдает себя за моего мужа. Вы же сами сказали ему, что проводите меня к мистеру Максуэллу Блейку. Значит, для Колдуэлла я респектабельная дама с ревнивым мужем, державшимся где-то на заднем плане.

«Возможно, она права», — думал Хейдон, приглаживая волосы. В любом случае он не собирался покидать Женевьеву в отеле в Глазго и никогда больше не видеть ее, не знать, благополучно ли она добралась домой, и даже не попрощаться с детьми. Каждый из них за свою короткую жизнь успел узнать, каково быть брошенным. Хейдон хотел по крайней мере объяснить им, что он покидает их не по своей воле, а в силу необходимости.

— Я не могу оставить вас прямо сейчас, Женевьева.

— Неужели вы не понимаете, что немедленный отъезд дает вам наилучший шанс на спасение? — сердито воскликнула она.

— Ценой разрушения всего, что мы так искусно создали. Ведь что получается, миссис Максуэлл Блейк? Если бы я сейчас уехал, власти сразу бы заинтересовались, что за неотложные дела заставили вашего супруга исчезнуть на ночь глядя, как вора. Вам бы пришлось давать объяснения, и ваше положение стало бы крайне рискованным. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к выводу, что исчезнувший Максуэлл Блейк и неуловимый маркиз Рэдмонд — одно и то же лицо. Вас арестуют и вынудят признаться, что вы укрывали и защищали меня последние несколько недель.

— Как бы они ни поступили со мной, это не идет ни в какое сравнение с тем, что сделают с вами, Хейдон. Вас повесят за преступление, которого вы не совершали!

В ее карих глазах сверкала ярость, смешанная с мучительным страхом. Женевьева стояла перед Хейдоном, решительно вскинув подбородок. Пальцы ее мяли и теребили шелковую юбку вечернего платья. Женевьева выглядела так, как будто была готова вступить в бой с любым, кто вломится в комнату, чтобы увести его. Хейдон понимал, что Женевьева все еще пытается защитить его, как делала это с их первой встречи, словно он был одним из беспризорных детей, которых можно спасти добротой и заботой.

Хейдон погладил ее по щеке, напоминая себе, что ему не следует позволять себе большего.

— Я не могу этого допустить, Женевьева, — сказал он. — Вы не должны губить свою жизнь и жизнь ваших детей из-за такого ничтожества, как я.

— Вы не ничтожество…

— Ведь вы ничего обо мне не знаете, — настаивал Хейдон, приложив палец к ее губам. — Иначе вы бы пожалели обо всем, что для меня сделали. На моей душе тяжкий грех, Женевьева. И ничто не может избавить меня от него. — Поколебавшись, он добавил: — Я не заслуживаю, чтобы вы спасали меня от тюрьмы.

Женевьева была не в силах шевельнуться, хотя Хейдон удерживал ее всего лишь мягким прикосновением к щеке и безысходным выражением во взгляде голубых глаз.

— Вы говорили мне, что убили этого человека из самозащиты, — вымолвила она, пытаясь понять.

Он покачал головой.

— Я говорю не о тех подонках, которые на меня напали. Да, мне пришлось убить одного из них, и я нисколько в этом не раскаиваюсь. Но я погубил другую, драгоценную и невинную жизнь.

Лицо Хейдона исказилось. Женевьеве было больно смотреть на него — она ощущала его страдания как свои собственные. Что бы он ни совершил, это терзало его до глубины души. Челюсти Хейдона были плотно сжаты, как будто он боялся, что заплачет, если заговорит. Чувство вины за содеянное так сильно угнетало его, что Женевьева не сомневалась — речь идет о каком-то чудовищном несчастном случае.

— Ничто не вечно, Хейдон, — прошептала она, обнимая его могучие плечи. — Все еще переменится. Все будет хорошо.

Хейдон не знал, чему больше удивляться — прощению, которое заранее даровала ему Женевьева, ничего не зная о его грехе, или тому, как быстро его тело реагирует на любое ее прикосновение. Шелковистая щека девушки прижималась к шее Хейдона, наполняя его обоняние цветочным ароматом. Казалось, она хочет впитать в себя страдания Хейдона, разделить их с ним и заставить его ощутить ее бесконечную способность сочувствовать и утешать. Хейдон понимал, что не заслуживает такой женщины. Он не мог припомнить ни одного поступка в своей бесполезной и никчемной жизни, который стоил бы хоть капли ее нежности. И тем не менее она была нужна ему целиком и полностью. Хейдон хотел, чтобы ничего не могло их разделить, чтобы их тела и души навсегда слились воедино.

Со стоном Хейдон припал к ее губам, понимая, что уже не сможет остановиться, но сейчас его это не заботило. Он доставит Женевьеву в Инверэри целой и невредимой. Он покинет ее, не зная, вернется ли когда-нибудь, но потом. Сейчас, в этом гостиничном номере, освещенном масляными лампами, абрикосовые блики которых играли на ее коже, она принадлежала только ему.

Подняв Женевьеву на руки, Хейдон отнес ее к кровати, опустил на перину и сорвал с себя жакет, галстук и рубашку. В глазах Женевьевы светилось желание. Однажды она уже отдалась ему, и ее девственная стыдливость сменилась бурей внезапно нахлынувших и неведомых ранее чувств. Скоро он покинет ее, и она снова останется одна. Прежде Женевьева не понимала всей глубины своего одиночества. Ее время принадлежало детям, Оливеру, Дорин и Юнис и бесконечным заботам о пище, уроках, счетах и домашнем хозяйстве. Но Хейдон проник сквозь броню с трудом завоеванной ею независимости. Он открыл ее сердце, наполнив его сладостной мукой.

Элис понадобился целый час, чтобы как следует облачить Женевьеву в новое платье, но опытные руки Хейдона справились с противоположной процедурой очень быстро. Нижние юбки по очереди летели на пол, где уже лежали прочие мудреные вещицы, составлявшие изысканный наряд Женевьевы.

Хейдон смотрел на Женевьеву, восхищаясь ее красотой и чувственностью. Ему хотелось каждую ночь засыпать в ее объятиях, зная, что утром она будет рядом, хотелось прожить с ней всю жизнь, одевать ее в нарядные платья и осыпать драгоценностями. Внешность, которой одарила Женевьеву природа, не нуждалась в подобной мишуре, но все равно, она слишком долго отказывала себе во всем ради того, чтобы обеспечить пищей и кровом своих подопечных. Женевьева заслуживала куда большего, чем простое обручальное колечко, которое Хейдон этим вечером надел на ее палец. Но сейчас он не мог ничего себе позволить, так как был не маркизом Рэдмондом, а всего лишь беглым преступником. Им оставались только эти краткие минуты страсти. Хейдон пытался продлить их, но был не в силах сдержаться. Он двигался все быстрее, повторяя ее имя, подобно крику отчаяния, покуда она не застонала, крепко прижимая его к себе…

Хейдон лежал неподвижно, чувствуя на своем плече дыхание Женевьевы. Осторожно отодвинувшись, он нежно смахнул с ее лица прядь золотистых волос.

— Я не могу расстаться с тобой, Женевьева, — хрипло прошептал он. — Только не сейчас.

Ее глаза наполнились слезами, которые потекли по щекам, словно серебристые капельки боли.

— Тебя поймают, Хейдон, — еле слышно произнесла она. — Поймают и повесят. А я не смогу этого вынести.

Он обнял ее и погладил по голове, стараясь успокоить.

— Если меня поймают, то лучше я проведу последние часы на свободе рядом с тобой, чем убегая в темноте неизвестно куда. А если меня не поймают, то я должен убедиться, что ты благополучно добралась до дома, и попрощаться с детьми. Не хочу внушать им мысль, будто они мне настолько безразличны, что я могу исчезнуть, не сказав им ни слова. В их жизни было достаточно людей, которые просто уходили, когда им было угодно.

— Я все объясню детям, — заверила его Женевьева. — Они не будут чувствовать, будто ты их бросил. Они поймут.

Хейдон покачал головой.

— Нет.

— Почему для тебя так важно увидеть их снова?

Его глаза затуманили боль и раскаяние. Он попытался скрыть это, пожав плечами и делая вид, будто желание еще раз увидеться с детьми вызвано всего лишь тем, что он добр к ним. Но Женевьеву не обмануло его притворство.

— Пожалуйста, расскажи мне, — попросила она. Отпустив ее, Хейдон лег на спину и стал молча изучать тонкую паутину трещин на потолке. Их тела остыли, и огонь в камине погас — тепло, наполнявшее комнату совсем недавно, постепенно исчезало. Когда Женевьева уже решила, что своей настойчивостью разрушила возникшую между ними хрупкую связь, он заговорил тихим голосом:

— У меня была дочь. Я бросил ее, и она убила себя. Хейдон ожидал, что Женевьева в ужасе отпрянет от него. Вот сейчас она спрыгнет с кровати и засыплет его вопросами, желая знать, был ли он женат, когда родился ребенок, и как он мог быть таким жестоким. Это было бы вполне естественным для женщины, посвятившей свою жизнь детям, которые, за исключением одного, даже не были связаны с ней родственными узами.

Но Женевьева лежала неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Затем она придвинулась к Хейдону и положила голову ему на плечо.

— Расскажи мне, что произошло.

В мягком голосе Женевьевы не слышалось осуждения. Ее спокойствие озадачило Хейдона. Неужели она не поняла, что он сказал? Или после стольких лет заботы о беспризорных и ворах ей стало ясно, что жизнь — жестокая штука и что иногда приходится делать мучительный выбор?

Женевьева ждала объяснений, с детской доверчивостью прижимаясь щекой к плечу Хейдона. И стены, которые он так долго воздвигал вокруг всего, что касалось Эммалайн, рухнули. Конечно, она возненавидит его, узнав правду, с тоской думал Хейдон. Ее приведет в ужас то, какому эгоистичному и трусливому ублюдку она пыталась помочь. «Ты заслуживаешь ее презрения», — яростно твердил себе он. Может быть, если ее отношение к нему изменится, расставание будет не таким тяжелым. Мысль о том, что ему придется испытать ее ненависть, казалась невыносимой, но после всего, что Женевьева для него сделала, Хейдон чувствовал себя обязанным рассказать ей правду.

— Я не должен был стать маркизом Рэдмондом, — начал он, глядя в потолок. — Эта сомнительная честь принадлежала моему старшему брату Эдуарду. Его с детства холили и лелеяли, внушая ему, что он рожден для великих дел, а мною пренебрегали, позволяя мне делать, что хочу. Я не обижался, так как, говоря откровенно, Эдуард всегда был осторожным и прагматичным, а именно эти качества требовались от будущего маркиза. Он унаследовал привилегию заботиться о семейном состоянии и трудился денно и нощно, пытаясь его увеличить, в то время как я получал вполне приличное месячное содержание, не беря на себя никакой ответственности. Я предавался обычным порокам. — Хейдон презрительно скривил губы. — Пьянство, игра, женщины… Одной из женщин, с которой я короткое время делил постель, была графиня Босуэлл, которая вышла замуж в нежном возрасте восемнадцати лет. Два года спустя ее супруг ей смертельно наскучил. Наша связь продолжалась всего несколько недель. Кассандре было двадцать четыре, и я не был ни первым, ни последним ее любовником. Но вскоре она, к своему величайшему сожалению, поняла, что ждет ребенка, который, по ее словам, мог быть только моим.

Женевьева лежала неподвижно; ее рука покоилась на груди Хейдона.

— О том, чтобы оставить мужа ради меня, речь не шла. Кассандра хотя и презирала Винсента, но дорожила положением его супруги. Жизнь, которую он ей обеспечил, превосходила все, что я мог дать ей на мое месячное содержание. Тогда мне было двадцать девять, и я не собирался жениться, тем более что не питал к Кассандре никаких чувств. А ребенок, который должен был появиться, казался мне всего лишь досадной оплошностью. Поэтому мы решили, что Кассандра должна переспать с Винсентом и убедить его, что он отец ребенка. Так был найден наилучший выход.

Кассандра родила девочку и назвала ее Эммалайн. Я слышал сплетни, что, хотя Винсент надеялся на мальчика, он очень привязался к дочке, в отличие от Кассандры, которая находила материнство скучным и утомительным занятием, даром что никогда не заботилась о ребенке. Она предоставляла это высокооплачиваемым няням, нанятым Винсентом.

— А ты виделся с дочерью? Хейдон покачал головой.

— Моя связь с Кассандрой закончилась. После испытаний, связанных с беременностью и родами, она не желала меня видеть. Так как раньше ей не удавалось забеременеть, Кассандра убедила себя, что является бесплодной, и была сильно разочарована, узнав, что это не так.

— Но разве тебе не хотелось увидеть свою дочь? — Женевьева была озадачена.

Как мог Хейдон, проявивший такую способность к состраданию, спасая Джека и Шарлотту, не хотеть видеть собственного ребенка?

Хейдон вздохнул.

— Дело в том, что я не ощущал никакой связи с моей дочерью. Она была плодом недолгой, бездумной страсти. Я тотчас позабыл о ней. Моя связь с Кассандрой прекратилась, и, честно говоря, я был этому только рад. Я ни разу не видел Кассандру во время беременности. Она намеренно не появлялась в обществе. Узнав, что Эммалайн родилась здоровой, я не сомневался, что Кассандра и Винсент обеспечат ей счастливую и безбедную жизнь. Не чувствуя на нее никаких прав, я не собирался никому давать повод сомневаться в ее происхождении. Хоть я спьяну и принял участие в зачатии Эммалайн, но истинным ее отцом я считал Винсента, тем более что они, по общему мнению, очень любили друг друга. — Помолчав, он мрачно добавил: — К сожалению, это продолжалось недолго.

Женевьева сдвинула брови.

— Почему?

— После рождения Эммалайн Кассандра продолжала заводить романы, но круг ее поклонников значительно сузился. Она сильно растолстела после родов и стала еще более сварливой и эгоистичной. Винсент никогда не был любящим супругом, поэтому спокойно позволял ей жить своей жизнью. Его мир полностью сосредоточился на Эммалайн. Кассандра начала пить, оплакивая свою молодость, и наконец ее стала просто пожирать зависть к взаимной привязанности ее дочери и Винсента. После нескольких бурных ссор с мужем она в приступе пьяной откровенности поведала ему, что отец Эммалайн я, а не он.

Женевьева испуганно посмотрела на него.

— Должно быть, ему было страшно тяжело услышать такое.

— Могу себе представить, — согласился Хейдон. — Но это не помешало Винсенту отказаться от Эммалайн, как от ставшего ненужным сломанного стула. С этого момента он не желал иметь с ней ничего общего. Разумеется, Винсент оставил девочку в доме, по-прежнему оплачивал расходы на ее одежду и нанимал для нее лучших нянь и гувернанток. Он не мог так просто вышвырнуть Эммалайн на улицу — следовало соблюдать внешние приличия, — но он ясно дал ей понять, что больше ее не любит. — Сделав паузу, Хейдон с горечью добавил: — Ей было всего пять лет.

Женевьева чувствовала, что в нем бурлит гнев, смешанный с отчаянием. Казалось, ему хочется спрыгнуть с кровати и ринуться в битву с кем попало в тщетной надежде исправить или хотя бы забыть содеянное.

После долгого молчания Хейдон заговорил вновь:

— Некоторое время эта тайна не выходила за пределы их дома. Я часто бывал у них на приемах и вечеринках, понятия не имея, что Винсенту известно, кто отец Эммалайн. Но меня удивляли слухи, что он полностью поглощен делами и ведет раздельную жизнь с Кассандрой. Об Эммалайн больше вообще не упоминалось, как будто девочка исчезла. Мне это казалось странным. До тех пор все в один голос твердили о том, как Винсент обожает свою дочь. Впрочем, я об этом не слишком задумывался, ища различные способы потратить мое содержание до конца каждого месяца, чем вызывал немалое раздражение моего брата.

Потом Кассандра внезапно умерла. Ходили слухи, что она была беременна и пыталась избавиться от ребенка, что и кончилось очень плачевно, но официальной версией стала какая-то неизвестная болезнь. Я присутствовал на похоронах — в конце концов мы с Кассандрой когда-то были любовниками, и, хотя мои отношения с Винсентом трудно было назвать дружбой, я много раз гостил в его доме. Кроме того, мне хотелось взглянуть на Эммалайн. Я думал, что она оплакивает потерю матери, и решил убедиться, что с ней все в порядке.

Но как только я увидел Эммалайн, то сразу понял, что с ней что-то не так. Ей уже исполнилось тогда восемь лет. Светлые волосы и темно-голубые глаза были у нее как у матери. Но Кассандра в молодости была бодрой и уверенной в себе, а Эммалайн выглядела задерганной и неуклюжей. Конечно, ее мать только что умерла, и я едва ли мог ожидать, что девочка будет искриться весельем. Но когда Винсент кричал на нее, приказывая сидеть в углу и не путаться под ногами, его отвращение к ней становилось очевидным для всех. К тому же девочка, несомненно, боялась его. И тогда я понял, что он все знает и наказывает за это Эммалайн, как будто она имела возможность выбирать себе отца.

Мысль о страданиях девочки причиняла боль Женевьеве.

— И что же ты сделал?

— Ушел с похорон и беспробудно пьянствовал несколько недель. Я чувствовал себя абсолютно беспомощным, и выпивка помогала мне об этом забыть. Не мог же я ворваться в дом Винсента и потребовать, чтобы он вернул мне дочь, которую я в течение восьми лет ни разу не навестил. Даже если бы он согласился, что я мог ей предложить? Все бы узнали, что Эммалайн — мой незаконный ребенок. Она была бы обречена на жизнь изгоя. Мой доход едва позволял мне вести привычное расточительное существование, и я ничего не знал о воспитании детей. Таким образом, Эммалайн оставалась пленницей Винсента, который мог издеваться над ней сколько душе угодно. Я убедил себя, что не в силах этому помешать.

Женевьева ничего не сказала.

Хейдон воспринимал ее молчание как осуждение. Он знал, что если бы она была на его месте, то нашла бы способ помочь Эммалайн.

— Вскоре умер мой брат. Бедняга Эдуард, которого я ни разу не видел больным, провел обычный день за письменным столом, потом встал и рухнул на пол. Он так и не нашел времени жениться, поэтому не имел наследников. В результате я неожиданно оказался в роли маркиза Рэдмонда со всем грузом ответственности, который я годами оставлял в умелых руках брата. Должен признаться, это явилось неприятным сюрпризом для моих родственников, убежденных, что я промотаю все, что мой отец и Эдуард создали упорным трудом. Мои кузены и не думали скрывать, что считают себя куда более достойными титула.

Протрезвев, я решил, что теперь у меня есть деньги и титул и я не должен более оставлять Эммалайн во власти Винсента. Я отправился к нему и сказал, что готов забрать девочку и воспитывать ее. Но Винсент категорически отказал, заявив, что не намерен отдавать дочь. Мало ли кто объявит себя ее отцом?! Поступить так означало бы публично признать себя рогоносцем, возвращающим незаконного ребенка своей жены ее любовнику. Винсент добавил, что презирает меня и Эммалайн и что теперь мне придется жить с сознанием, что она принадлежит ему и он может делать с ней все что угодно.

Я долго спорил с ним, даже предложил деньги в обмен на девочку. Но Винсент только засмеялся. Его интересовали не деньги, а месть. Винсент хотел наказать меня за то, что я спал с его женой и зачал ребенка, которого он пять лет считал своим, хотел заставить меня страдать при мысли, что моя дочь приговорена к жалкому существованию в его доме. Я понял, что ничего не могу сделать. У меня были титул и состояние, но не было прав на собственную дочь. Я не мог доказать, что в ней течет моя кровь. Решив, что я только все окончательно испорчу, настаивая на своем, я ушел.

— А Эммалайн знала о твоем приходе?

— Выбежав из кабинета Винсента, я увидел, что она смотрит на меня, притаившись на лестнице. — Его лицо исказила судорога боли. — Никогда не забуду, какой маленькой и хрупкой она выглядела — совсем как испуганная птичка. Я понял, что Эммалайн все слышала и теперь знала, что я ее отец, но она принадлежит Винсенту, так как я бросил ее. Я собирался сказать ей, что все еще наладится, хотя сам этому не верил, но Винсент выбежал следом за мной, размахивая руками, как безумный, и крича, чтобы я убирался из его дома. Эммалайн побежала наверх и скрылась, боясь, что он ее заметит. Я чувствовал, что любые мои слова или поступки только увеличат ее страдания. Поэтому я все-таки ушел.

Хейдон умолк.

Женевьева лежала, прижавшись к нему и не говоря ни слова.

— На следующий день Эммалайн утопилась, — хрипло прошептал он наконец. — Она встала на рассвете, поехала в лодке на середину большого пруда, который Винсент велел вырыть несколько лет назад, и прыгнула в воду. Один из садовников видел это и попытался вытащить ее, но под водой было темно, и он не смог ее найти. — Хейдон судорожно глотнул. — Тело Эммалайн смогли вытащить только через несколько часов. На ней была ночная рубашка, поверх которой она надела пальто Винсента, набив карманы тяжелыми камнями, чтобы быстро пойти ко дну.

Женевьева больше не могла видеть его страданий. Она села, схватив Хейдона за плечи, вынуждая его посмотреть на нее.

— Это была не твоя вина, — твердо сказала Женевьева. — Ты ничего не мог сделать.

— Ты сама не веришь тому, что говоришь, — возразил он. — Мне не следовало оставлять Эммалайн там. Я должен был схватить ее, унести в мою карету и тут же умчаться. Я должен был послать Винсента к черту и сказать, что ему придется убить меня, чтобы забрать девочку. Но вместо этого я уехал один, не понимая, в каком она отчаянии. Из-за моей глупости и эгоизма моя малышка прыгнула в пруд и утонула. Я мог спасти ее, Женевьева! Мог забрать ее к себе домой и позаботиться о ее безопасности. Но я бросил ее, и она умерла.

— Ты не мог этого предвидеть, — настаивала Женевьева. — И неужели ты думаешь, Хейдон, что Винсент позволил бы тебе забрать ее? Он бы побежал за тобой и силой вернул Эммалайн, он обратился бы в полицию. И то и другое лишь добавило бы горестей восьмилетней девочке. Ситуация была безвыходной. Ты не имел законных прав на Эммалайн. Оставляя ее с Винсентом, ты считал, что поступаешь единственно возможным образом.

— Ты тоже не имела законных прав на Джейми, Аннабелл, Саймона и других детей, — отозвался Хейдон. — Однако ты сумела спасти их от жизни, полной горя и одиночества, потому что боролась за них.

— Я имела права на Джейми, — возразила Женевьева. — потому что он мой единокровный брат…

— Ты не могла этого доказать.

— Возможно, но все сочли это правдой.

— На остальных детей ты не имела прав.

— Это другое дело, Хейдон…

— Почему, черт возьми? — взорвался он.

— Потому что они больше никому не были нужны. — Тихий и мягкий голос Женевьевы успокаивал его бессильную ярость. — Неужели ты не понимаешь, Хейдон? Ты не мог забрать Эммалайн, потому что Винсент не хотел ее отдавать. Возможно, если бы у тебя было больше времени, ты нашел бы способ пробудить в нем сострадание к девочке и убедить его отдать ее тебе.

Хейдон отвернулся, уставясь на стену.

— Откуда ты мог знать, в каком отчаянии пребывала Эммалайн? — продолжала Женевьева. — Ты ведь даже ни разу не говорил с ней. Не сомневаюсь, Хейдон, что если бы ты мог представить себе состояние девочки, то сделал бы все, чтобы забрать ее у Винсента.

Хейдон закрыл глаза, пытаясь не слушать ее утешений. Он их не заслуживал.

— Когда я впервые увидела тебя, ты был избит почти до бесчувствия, пытаясь спасти Джека. А ведь Джек даже не был твоим другом — он был всего лишь жалким, никому не нужным воришкой. Но ты защитил его, зная, что тебя изобьют, если не убьют вовсе. Потом, когда Шарлотту приговорили к тюремному заключению, ты отправился к Томпсону и потребовал освободить ее. Ты понимал, что в тюрьме любой может узнать тебя — если не по лицу, то по голосу или по походке — и, если бы это случилось, ты попал бы на виселицу. Но угроза казни тебя не остановила. Ты рисковал жизнью ради девочки, которую знал всего две недели.

— Я очень привязался к Шарлотте.

— Знаю. — Она положила ему руку на плечо. — Ты был готов пожертвовать собой, понимая, что Шарлотта не вынесет тюрьмы. Я уверена, ты сделал бы то же самое и для Эммалайн. Будь у тебя побольше времени, ты нашел бы способ помочь ей. Ты чувствуешь свою вину за то, что бросил дочь с момента ее появления на свет, но ведь до того, как ты увидел ее на похоронах Кассандры, ты не сомневался, что девочка счастлива. Поняв, что это не так, ты сразу же попытался ей помочь. В тот день ты не смог помочь Эммалайн, но потом ты обязательно что-нибудь придумал бы. Тебе просто не хватило времени.

Хейдон молча смотрел в сторону. Есть ли в словах Женевьевы хоть крупица правды? Он не был в этом уверен. Ему казалось, что, когда он откроет перед ней мрачные бездны своей души, Женевьева отшатнется от него, но вместо этого она страстно защищала его от самого себя.

Повернувшись, Хейдон привлек к себе Женевьеву. Он больше не хотел думать ни об Эммалайн, ни о Кассандре, ни о других своих прегрешениях. Оставались дни или даже часы до того, как власти поймут, что бежавший из тюрьмы лорд Рэдмонд этим вечером находился в Глазго, и начнут охоту за ним. Время, которое он мог провести рядом с Женевьевой, стремительно истекало, и мысль об этом была невыносимой. Хейдон посмотрел ей в глаза.

— Что бы ни случилось со мной, ты должна кое-что знать.

Она молча смотрела на него.

Хейдон колебался. В течение многих лет он использовал бесчисленные сентиментальные фразы, обращаясь к женщинам, с которыми делил постель. Но ни одна из них не могла передать чувства, которые он испытывал к Женевьеве. Послезавтра они расстанутся. Возможно, его схватят или же ему придется провести жизнь, спасаясь от правосудия. Хейдон не знал, увидятся ли они когда-нибудь снова.

— Нет ничего на свете, чего я не сделал бы для тебя, будь у нас побольше времени. Понимаешь? Ничего!

Женевьева не сводила с него глаз, словно пытаясь заглянуть ему в душу.

Внезапно она обняла и крепко поцеловала Хейдона. Лицо его стало мокрым от ее слез.

Глава 12

— Я приготовила вам в дорогу немного еды. — Юнис протянула Хейдону объемистый пакет, завернутый в алую материю. — Вам ведь нужно будет перекусить.

Хейдон посмотрел на сверток, который, судя по размеру, мог кормить весь дом целую неделю, понятия не имея, куда его деть.

— Спасибо, Юнис.

— Неужели вы собираетесь оставить здесь этот прекрасный вечерний костюм? — Оливер провел узловатой рукой по рукаву висящего в гардеробе костюма. — Он почти новый.

— Можете оставить его себе, Оливер. — Хейдон вынул из чемодана рубашку и жилет, пытаясь освободить место для свертка с едой. — Сомневаюсь, что буду в ближайшее время посещать званые вечера.

Оливер усмехнулся.

— А где, по-вашему, мне носить такой костюм?

— Носите дома, — предложил Хейдон. — Вы будете самым нарядным дворецким в Инверэри.

— Он мне великоват, — с сомнением произнес Оливер.

— Я могу его ушить, Олли, — заверила его Дорин. — Капелька работы иглой, и ты будешь выглядеть как принц.

— Ты думаешь? — Идея показалась ему удачной. Сняв с вешалки сюртук, он напялил его на свою тощую фигуру и удрученно посмотрел на рукава, болтающиеся ниже пальцев. — Думаю, капелькой работы тут не обойтись.

— Вы уверены, что должны уходить прямо сейчас? — спросила Юнис. — Вряд ли мисс Женевьева поняла, что вы собираетесь исчезнуть в ее отсутствие. Она расстроится из-за того, что не попрощалась с вами.

Лицо Хейдона ничего не выражало.

— Так будет лучше.

Он и Женевьева вернулись накануне поздно вечером и провели страстную ночь в ее постели. Хейдон поднялся до рассвета и перебрался в свою комнату. Утром они спустились в столовую и поведали семейству о триумфальном успехе выставки Женевьевы. Всеобщую радость омрачила весть о том, что Хейдон скоро должен уйти.

После завтрака Женевьева отправилась в банк договориться об условиях первой выплаты из суммы, вырученной от продажи картин. Она просила Хейдона сопровождать ее, но он отказался, сославшись на другие дела. Женевьева с тревогой посмотрела на него. Похоже, она подозревала, что он хочет уйти, пока ее не будет дома.

Хейдон улыбнулся и сказал, чтобы она возвращалась поскорее, как будто намереваясь снова увидеться с ней.

Ему не хотелось вводить Женевьеву в заблуждение, но мучительная сцена расставания была бы невыносимой. Хейдон уверял себя, что так будет лучше для всех. Простившись с детьми, Оливером, Юнис и Дорин, он отправится с дилижансом в Эдинбург. Хейдон уже велел Женевьеве говорить всем, что ее муж едет во Францию через Эдинбург и Лондон. Он заранее оплатил проезд до Эдинбурга, дабы предоставить доказательство, что Максуэлл Блейк действительно отправится туда.

В Эдинбурге он сбросит ставшую привычной личину Максуэлла Блейка и двинется на север в Инвернесс.

Единственная возможность зажить прежней жизнью и не проводить остаток дней в качестве беглеца — это найти человека, который подослал к нему убийц в ту роковую ночь. Тогда он сможет доказать властям, что был жертвой неудавшегося покушения. Хейдон уже составил перечень тех, у кого имелись причины желать ему смерти.

Список получился удручающе длинным.

За свою жизнь Хейдон успел переспать с великим множеством женщин, многие из которых были замужем, так что целая стая оскорбленных мужей с радостью увидели бы его в гробу. Разумеется, Винсент принадлежал к их числу, но он уже отомстил Хейдону, погубив Эммалайн. Вряд ли его злоба так ненасытна. К мужьям приходилось прибавить и леди, которые были весьма недовольны, когда их связь с Хейдоном подходила к концу. И наконец целый парад кузенов, теть, дядь и более дальних родственников, содрогнувшихся от ужаса, когда Хейдон унаследовал титул маркиза Рэдмонда. Они с полным основанием опасались, что он пустит по ветру все состояние, предаваясь безудержному пьянству и игре. Кроме того, у него полностью отсутствовал интерес к делам. Хейдон и вправду промотал значительную часть денег в хмельном угаре после смерти Эммалайн. Это, безусловно, взбесило его кузена Годфри — напыщенного осла, стремящегося унаследовать титул, что могло произойти только в случае смерти Хейдона. Конечно, сам Годфри едва ли способен на убийство, но вполне мог воспользоваться чьими-то услугами.

Пожалуй, по возвращении в Инвернесс стоит начать расследование именно с него.

— Вы раздавите мои булочки! — воскликнула Юнис, глядя, как Хейдон тщетно пытается запихнуть провизию в чемодан. — Почему бы вам не положить еду в другое место?

— Всякое может случиться в дороге, мне бы хотелось оставить одну руку свободной. — Хейдон вытащил из чемодана еще одну рубашку и брюки, втиснул драгоценный ленч и защелкнул замок. — Вот!

Дорин печально смотрела на него.

— Собрались? Хейдон кивнул.

— Тогда пошли. — Оливер снял сюртук Хейдона и аккуратно повесил его в шкаф. — Буду хранить этот костюм для вас на случай, если вы вернетесь и он вам понадобится. Все равно я не могу носить черное — выгляжу в нем как труп. — Он закрыл сломанную дверцу и прислонился к ней, опасаясь, что она откроется снова, потом тихо спросил: — Вы ведь вернетесь к ней?

— Как только вновь обрету свое имя. Тогда ничто не удержит меня вдали от нее, — пообещал Хейдон.

Старик кивнул.

— Попытаюсь за это время починить чертов шкаф. — Он отошел, и дверца тут же открылась. — А теперь попрощайтесь с детьми, и я подвезу вас к дилижансу.

Дети сидели у камина в гостиной, с увлечением рассматривая картинки с кораблями в книге, которую Женевьева дала Джеку.

— А это испанский галеон, — объяснял Джек, показывая изображение великолепного корабля с надутыми ветром парусами. — Испанцы воевали на таких и плавали в дальние страны. Им нужны были просторные трюмы, чтобы набивать их золотом, серебром и драгоценными камнями для отправки в Испанию.

Джейми нахмурился.

— А корабль не тонул от такого тяжелого груза?

— Только не такой корабль, — заверил его Джек. — Потопить его мог сильный шторм или пиратское ядро, попавшее в корпус.

— Но пираты же не могли забрать сокровища, пустив корабль ко дну? — удивилась Грейс.

Джек пожал плечами.

— Наверное, они старались перенести их на свой корабль, прежде чем галеон потонет.

— Не очень хороший способ, — заметил Саймон. — Чтобы перенести сундуки с золотом с одного судна на другое, требуется слишком много времени. Пираты могли потонуть вместе с галеоном.

Джек недовольно сдвинул брови. Дались им эти сокровища! Почему их не интересует такой прекрасный корабль?

— Думаю, они все-таки успевали перетащить большую часть сокровищ, прежде чем галеон уходил на дно, — заявил он, с трудом сдерживая раздражение. — Теперь посмотрите сюда…

— Потом они зарывали сокровища на каком-нибудь необитаемом острове, где никто не мог их найти! — воскликнула Аннабелл. — А злой пиратский капитан выхватывал шпагу и закалывал каждого, кто знал, где находится клад, чтобы тайна умерла вместе с ними. — Она выхватила из камина кочергу и сделала вид, что хочет проткнуть ею Саймона. — Умри, презренный вор!

— Чепуха, — возразила Грейс. — Какая польза от сокровищ, зарытых в земле?

— Их всегда можно вырыть, когда они понадобятся, — сказал Джейми. — Например, если у пиратов будут неприятности с банком.

— А если пиратский капитан забудет, где он их спрятал? — предположила Шарлотта. — Или умрет, прежде чем успеет вернуться на остров и выкопать клад?

— Они всегда составляют карту с указанием места, где зарыты сокровища, — объяснила Аннабелл. — А через несколько лет карту находит отважный красивый капитан, откапывает клад и везет его домой, чтобы купить дорогое лекарство для больной жены. — Бросив кочергу Саймону, она театральным жестом прижала ладонь ко лбу и откинулась на подушки. — Но уже слишком поздно. Он возвращается, застает жену умирающей и успевает лишь поцеловать ее на прощание, прежде чем она испустит последний вздох, оставив его с сундуком, полным сокровищ, и разбитым сердцем. — Аннабелл закрыла глаза, прижав руки к груди. — Я бы отлично сыграла эту роль!

— Чушь собачья! — фыркнула Дорин, входя в комнату. — С разбитым сердцем — вот еще! Скорее всего мошенник потратил бы все свое богатство на игру, выпивку и непотребных женщин.

— Не забивай детям голову такими гадостями, Дорин, — упрекнула ее Юнис. — Я принесла вам печенье.

Дети столпились вокруг Юнис, а Джек с подозрением взглянул на Хейдона, поставившего кожаный чемодан у входной двери.

— Вы уезжаете? — Да.

— Куда? — возбужденно пискнул Джейми.

Хейдон колебался. Ему не хотелось лгать им, но открыть правду было слишком рискованно. Если его отсутствие покажется подозрительным констеблю Драммонду, прежде чем Женевьева объявит о смерти мужа, он станет расспрашивать детей, куда же делся их мнимый отчим. Один из них может проболтаться, что Хейдон собирался вернуться в Инвернесс.

— Я еду дилижансом в Эдинбург. — Это по крайней мере тоже было правдой. — У меня там дела.

Джек недоверчиво приподнял брови.

— Когда вы вернетесь?

— Точно не знаю.

— Значит, вы не вернетесь вовсе? — его голос был мрачным.

Саймон в ужасе смотрел на Хейдона.

— Вы нас бросаете?

— Разве вам здесь не нравится? — удивился Джейми, стряхивая с губ крошки печенья.

Хейдон ощущал себя совершенно беспомощным. Он не хотел уезжать, но не мог и остаться. Как же объяснить это детям?

— В Глазго один человек узнал меня. Теперь мне слишком опасно оставаться здесь.

— Но ведь Глазго очень далеко, — запротестовала Шарлотта. Ее лицо побледнело, и Хейдон почувствовал, что она больше всех детей будет ощущать его отсутствие. — Никто из Глазго никогда здесь не бывает.

— Шарлотта права, — подхватила Аннабелл. — Не думаю, что вам стоит из-за этого беспокоиться.

— Боюсь, все не так просто, — вздохнул Хейдон. Он сел рядом с Шарлоттой и обнял ее за плечи. — Человек, который узнал меня, наверняка расскажет об этом другим и упомянет, что я был вместе с Женевьевой. Полиция придет сюда расспросить ее. Если они обнаружат лорда Рэдмонда живущим здесь в качестве мужа Женевьевы, то могут арестовать и ее.

На лицах детей мелькнул страх, и Хейдон мысленно обругал себя. Нельзя было их пугать. Но он хотел, чтобы они поняли: он уезжает, поскольку иного выхода нет. Действительно нет.

— Риск был велик уже тогда, когда я только появился в этом доме. Но нам пришлось пойти на это. Я должен был набраться сил для путешествия. Теперь, когда я выздоровел, рисковать больше нельзя. Я должен уехать.

Дети молча смотрели на него. За их короткую жизнь их уже не раз бросали на произвол судьбы — сначала родители, потом родственники, которые не могли или не хотели о них заботиться, и наконец общество, рассматривающее их как прирожденных мерзавцев, которым следует находиться в тюрьме или исправительной школе, дабы не смущать остальных зрелищем их бедствий, которые они к тому же и заслужили.

Единственным человеком, который никогда их не предавал, была Женевьева.

— Но вы вернетесь к нам? — неуверенно спросил Джейми.

Хейдону хотелось ответить «да», но дети и без того достаточно сталкивались с лживыми обещаниями и обманутыми надеждами. Он не должен давать слово, которое не сможет сдержать.

Внезапный стук в дверь избавил его от необходимости отвечать.

Оливер посмотрел на Хейдона.

— Мне открыть?

Мысли Хейдона лихорадочно завертелись. Он сомневался, чтобы кто-то мог за такой короткий срок, услышав историю Родни, прийти к выводу, что Максуэлл Блейк в действительности маркиз Рэдмонд, и приехать из Глазго в Инверэри, чтобы уведомить об этом здешние власти. Конечно, это было в пределах возможного, но казалось в высшей степени маловероятным.

— Откройте, — кивнул Хейдон.

— Дайте старику минутку! — крикнул Оливер, так как стук продолжался. Приковыляв к двери, он слегка приоткрыл ее и сердито проворчал: — Какое у вас важное дело, что вы едва дверь не выломали?

— Мы пришли за маркизом, — отозвался верзила-полицейский с копной грязных волос, выбивающихся из-под шапки. Мундир был так туго натянут на его толстом брюхе, что потускневшие пуговицы, казалось, оторвутся, стоит ему только сделать очередной выдох.

— Мы знаем, что он здесь, — добавил стоящий рядом констебль — коренастый парень с вывернутыми ноздрями, делавшими его похожим на свинью.

— Выдайте его нам, и у вас не будет никаких неприятностей, — заверил костлявый молодой полисмен с веснушчатой физиономией и растрепанными рыжими волосами.

— Не знаю, о ком вы говорите. — Оливер почесал затылок, загораживая вход своей тощей фигурой. — Здесь нет никакого маркиза. Должно быть, вы ошиблись, ребята.

— Отойди, старый дурень! — Толстяк толкнул плечом дверь. Бедняга Оливер отлетел в сторону, и полицейские ворвались в дом.

— Оливер! — испуганно вскрикнула Дорин, увидев, что старик ударился о стол и рухнул на пол. По его лбу потекла струйка крови.

— Чертов ублюдок! — рявкнул Джек, бросаясь с кулаками на толстого полисмена.

— Нет, Джек! — Хейдон рванулся вперед. — Остановись!

Джек успел ударить толстяка кулаком в лицо, прежде чем два других полисмена оттащили его. Тогда он вонзил зубы в запястье констебля с лицом, похожим на свиное рыло.

— На помощь! — завопил тот, пытаясь вырваться. — Юэн, помоги мне!

— А ну отпусти его! — Веснушчатый полисмен схватил Джека за волосы, оттащил в сторону и заломил ему руки за спину. — С тобой все в порядке, Харри?

— Этот кусок дерьма укусил меня, как дикий зверь!

— А с тобой, Джордж?

— Он сломал мне нос! — пожаловался толстяк.

— Сейчас я ему яйца оторву! — Харри сжал кулак и размахнулся.

— Уберите от него руки, — свирепо предупредил Хейдон, — или я размозжу вашему приятелю череп, как спелую дыню!

Повернувшись, все увидели Хейдона, стоящего в центре холла и размахивающего над головой Джорджа кочергой, которую Аннабелл недавно использовала в качестве шпаги.

— Быстро отпустите парня! — приказал Хейдон. Два констебля, держащие Джека, неуверенно посмотрели друг на друга.

— Ради бога, делайте, что он говорит! — крикнул Джордж, прижимая руку к кровоточащему носу и явно не желая иметь лишнюю дырку в голове.

— Мы отпустим его, если вы бросите кочергу, — сказал Харри.

— Вам не удастся бежать, — добавил Юэн, видя колебания Хейдона. — Весь Инверэри знает, кто вы на самом деле, ваша светлость.

Хейдон крепче стиснул примитивное оружие. Он пытался осознать, что все кончено, но не мог поверить в это.

— Не слушайте их! — Джек вырывался из рук констеблей. — Бегите!

Хейдон посмотрел на испуганные лица детей. Разыгравшаяся перед ними сцена потрясла всех, кроме Джека, который слишком недавно покинул улицы, чтобы пугаться подобных зрелищ.

«Я не могу больше подвергать их испытаниям!» — подумал Хейдон, с нежностью глядя на Джейми, Аннабелл, Грейс, Саймона и Шарлотту.

— Дайте слово, — спокойно произнес он, — что не тронете остальных, если я пойду с вами добровольно.

— Нет! — снова крикнул Джек. — Не делайте этого!

— Да, — буркнул Джордж, чьи руки были перепачканы текущей из носа кровью. — Бросьте кочергу, и мы уйдем — вместе с вами.

Хейдон чувствовал, как нагревается у него в руке гладкий медный стержень. Всего несколько минут назад он ощущал сладостный вкус свободы, но сейчас ему не-куда было деваться. Он бы скорее умер, чем позволил причинить вред кому-нибудь из обитателей дома. Все действительно кончено. Для него.

Хейдон бросил кочергу на пол.

Харри бросился на него, как тигр на добычу.

— Надень на него наручники, Харри, пока он чего-нибудь не выкинул!

Веснушчатый юнец отпустил Джека, злобно толкнув его в спину. Джек с ненавистью посмотрел на него и присел на корточки рядом с Оливером.

— Ну, как вы? — с тревогой спросил он, осторожно вытирая рукавом кровь со лба старика.

— Обо мне не беспокойся, парень. — Оливер устремил печальный взгляд на Хейдона. — Теперь нужно тревожиться за его светлость.

— Со мной все будет хорошо. — Хейдон старался выглядеть спокойным, хотя его запястья уже были стянуты за спиной ручными кандалами.

— Еще как! — ухмыльнулся Джордж, тщетно пытаясь остановить кровь, льющуюся из разбитого носа. — Благополучно отправитесь на виселицу.

Юнис ахнула и прижала к себе Джейми, Грейс и Шарлотту. Дорин обняла Аннабелл и Саймона. Шарлотта заплакала.

— Заткнитесь, — тихо предупредил Хейдон Джорджа, — или я раскрою вам башку.

— В кандалах это выглядело бы забавным трюком, ваше лордство, — просипел Джордж сквозь пропитанный кровью рукав, который он не отнимал от лица.

Хейдон бросил на него яростный взгляд, но промолчал.

— Ради бога, Джордж, отведем его в карету и поедем, — сказал Харри, поглаживая укушенное запястье. — Мне нужно выпить.

— Пошли. — Юэн подтолкнул Хейдона к двери.

Хейдон бросил последний взгляд на испуганные лица тех, кого он успел полюбить Он так много собирался им сказать, но теперь у него не оставалось времени. Кроме того, любое выражение привязанности в присутствии полицейских только повредило бы им. Поэтому он ограничился ободряющей улыбкой, повернулся и позволил отвести себя к ожидающей на улице карете.

Струи черного дыма поднимались к свинцовому зимнему небу. Мороз внезапно усилился, и люди спасались от холода, подбрасывая в печи драгоценные дрова и уголь. Женевьева быстро поднималась по ступенькам к парадной двери своего дома. Ей не терпелось рассказать Хейдону о встрече с мистером Хамфрисом.

Все прошло исключительно благоприятно. Мистер Хамфрис был рад услышать об удаче ее мужа, получившего большие комиссионные от продажи картин мсье Булонне. Еще сильнее его обрадовал чек, врученный ему Женевьевой. Так как деньги от продажи ее картин продолжали поступать, она со временем могла выплатить все долги, могла содержать семью, а может быть, даже купить детям новую одежду, обувь и книги. Отодвинув щеколду, Женевьева вошла в дом, стараясь не думать о скорой разлуке с Хейдоном. Она не хотела портить последние часы, которые они могли провести вместе.

Один лишь взгляд на мокрые носы и покрасневшие глаза Юнис и Дорин — и стало ясно, что произошло нечто ужасное.

— Что случилось? — спросила Женевьева, пытаясь сдержать охвативший ее страх.

— Он ушел, девочка. — Удрученный и словно постаревший Оливер взял ее за руку. — Мы сделали все, что могли, но бесполезно.

Женевьева недоуменно уставилась на него.

— Хейдон ушел, не попрощавшись?

— У бедняги не было такой возможности. — Юнис шумно высморкалась в платок. — Чертовы констебли ворвались сюда и увели его.

«Нет! — подумала Женевьева, чувствуя, что ее сердце разрывается. — Пожалуйста, господи, только не это!»

— Я пытался их остановить, — снова заговорил Оливер, — но не мог же я драться с тремя парнями. В жизни не видел таких здоровенных полицейских.

Женевьева понимала, что это ее вина Она должна была заставить Хейдона уехать в ту же минуту, когда его узнали в Глазго. Она должна была пригрозить донести на него в полицию, если он немедленно не уйдет. Это подействовало бы, если бы она была достаточно убедительной. А она позволила ему сопровождать ее в Инверэри, так как в глубине души не хотела, ни за что не хотела расстаться с ним. Эгоистичная дура!

— Эти мерзавцы толкнули беднягу Оливера так, что он разбил себе лоб! — воскликнула Дорин.

— Наш Джек бросился на громилу, который это сделал. — Дорин промокнула глаза скомканным носовым платком. — Тогда все трое скрутили бедного парня.

— А Хейдон схватил кочергу и пригрозил проломить башку самому здоровенному из них, если они не отпустят Джека, — добавил Оливер. — Он пошел с ними, заставив их пообещать, что они не тронут никого из нас.

Женевьева снова вспомнила, как Хейдон отважно бросился защищать Джека в тот вечер, когда она впервые увидела его лежащим на полу тюремной камеры. Он не мог не прийти на помощь тому, кто страдает, даже в ущерб себе. Боже, какое глупое слово «ущерб», ведь его ждет казнь.

Чувствуя тошноту, Женевьева ухватилась за спинку стула.

— Сядьте, мисс Женевьева, — сказала Юнис, подводя ее к дивану. — Вы белая как мел. Дорин, принеси мисс Женевьеве стакан воды. Боюсь, что потрясение оказалось для нее слишком тяжелым.

— Все хорошо, все хорошо, — бормотала Женевьева как заклинание. Пол под ней качался, а комната внезапно показалась невыносимо душной. Закрыв глаза, Женевьева опустилась на диван и прижалась щекой к холодной обивке. Хейдона схватили, и теперь его повесят… Ей приходилось слышать жуткие истории о страданиях повешенных — как дергаются их тела, как судорожно они хватают ртом воздух, как синеют их лица. Женевьеве представился Хейдон, красивый и сильный, беспомощно болтающийся в петле, и она жалобно всхлипнула.

— Ну-ну, выпейте это. — Юнис поднесла к ее губам стакан воды.

Женевьева покорно глотнула.

— Ну вот, так-то лучше. — Юнис положила голову Женевьевы на свою обширную грудь. — Это просто шок — сейчас он пройдет.

— Будь у него побольше времени, — печально промолвила Дорин, — возможно, он сумел бы выяснить, кто подослал к нему убийц в ту ночь.

«Если бы полицейские проявляли больше усердия в своей работе, — с горечью подумала Женевьева, — они постарались бы найти тех, кто напал на Хейдона. Но им было удобнее считать Хейдона убийцей с момента ареста. Зачем властям выяснять истину. Погиб человек, и они хотели заверить испуганную общественность, что убийца пойман и казнен. Подонки, напавшие той ночью на Хейдона, потерпели неудачу, но теперь правосудие довершит их работу.

Женевьева внезапно почувствовала приступ гнева. Она не допустит, чтобы это случилось.

— Пожалуйста, Оливер, приготовь карету, — попросила она, высвобождаясь из объятий Юнис. — Мы поедем в тюрьму.

Оливер с тревогой посмотрел на нее.

— Если ты опять увидишь его, девочка, то будешь страдать еще сильнее. Я бы на твоем месте…

— Лорд Рэдмонд не виновен в убийстве, Оливер, — прервала Женевьева. — Я не собираюсь позволить им повесить его за преступление, которого он не совершал.

— Но как вы сможете им помешать? — спросила Юнис. — Ведь суд уже вынес приговор.

— Я не верю, что суд разобрался во всех фактах дела Хейдона, все произошло слишком быстро. Я поговорю с судьей и попрошу его отсрочить приведение приговора в исполнение на том основании, ч го мы можем предоставить новые доказательства в защиту лорда Рэдмонда.

Оливер нахмурился.

— И что это за доказательства?

— Не знаю, — честно призналась Женевьева. — Но если мы выиграем время, то мы их непременно найдем, начав поиски прямо здесь, в Инверэри. Кто-то должен хоть что-нибудь знать о людях, напавших на Хейдона той ночью. Я намерена выяснить, кто они и почему хотели убить Хейдона.

Начальник тюрьмы Томпсон сидел за столом с серебряными ножницами в руке, готовясь отстричь непокорную прядь безупречной во всех прочих отношениях бороды.

— Где он? — осведомилась Женевьева, распахнув дверь кабинета.

От испуга рука с ножницами дрогнула, и седые волосы посыпались на полированную поверхность стола.

— Смотрите, что вы наделали! — воскликнул Томпсон. Поднеся зеркало к лицу, он в ужасе ахнул: — Из-за вас я выстриг клин в моей бороде!

— Где он? — холодно повторила Женевьева. Начальник тюрьмы удрученно рассматривал свое отражение, пытаясь прикрыть брешь оставшимися волосами. — Кто?

— Вы отлично знаете кто. Немедленно проводите меня к лорду Рэдмонду.

Томпсон ошеломленно уставился на нее.

— К лорду Рэдмонду?

Женевьева не понимала его недоумения.

— Его арестовали сегодня утром. Я хочу видеть его и убедиться, что с ним не обращаются дурно. Если это не так, то обещаю вам…

— Боюсь, произошла какая-то ошибка, миссис Блейк, — прервал Томпсон, кладя на стол зеркало. — Сегодня в тюрьму не приводили новых заключенных.

— Как это не приводили? Маркиза Рэдмонда арестовали два часа тому назад.

— В самом деле? — Он выглядел искренне изумленным. — И кто же его арестовал?

— Трое полицейских — я не знаю их имен. Они должны были привести его сюда.

Начальник тюрьмы покачал головой.

— Ни одного заключенного не отводят в камеру без моего прямого приказа. Я здесь с семи утра, и его ко мне не приводили.

Женевьева нахмурилась.

— Если маркиза здесь нет, то куда же его доставили?

— Могу вас заверить, что, если бы такой опасный преступник, как лорд Рэдмонд, был схвачен, его бы доставили сюда и заперли в камере.

— Но он был схвачен!

— Откуда вы знаете?

Женевьеве стало не по себе. Если полицейские арестовали Хейдона, почему они не доставили его в тюрьму?

— Где констебль Драммонд? — спросила она, решив, что начальник, очевидно, не все знает. Драммонд руководил поисками Хейдона. Он и послал полицейских, которые явились к ней в дом этим утром.

— Боюсь, вы его упустили, — ответил Томпсон, снова берясь за зеркало. — Он давал показания в суде, а потом заглянул поговорить о том, как продвигаются поиски лорда Рэдмонда. Констебль Драммонд поддерживает контакт с полицией Глазго и Эдинбурга. Он считает, что маркиз мог покинуть Инверэри и отправиться в…

Но Женевьева не слушала его. «В жизни не видел таких здоровенных полицейских…» Выходит, Оливер не узнал никого из явившихся к ним служителей закона! Он ведь раньше был преступником, провел всю жизнь в Инверэри, неоднократно арестовывался и попадал в тюрьму, так что должен был прекрасно помнить всю здешнюю полицию. Более того, если констебль Драммонд руководил розысками Хейдона, как он мог не знать о налете на дом Женевьевы? Даже если ему не сообщили об этом заранее, то во время разговора с Томпсоном он уже все должен был знать.

Ответ был абсолютно ясен, и ее охватил ужас.

— … поэтому он завтра собирается в Глазго, выяснить, насколько надежны эти опознания…

Начальник тюрьмы недоуменно заморгал, когда Женевьева выбежала из кабинета, оставив его созерцать свою изувеченную бороду.

Глава 13

У Женевьевы кружилась голова, когда она и Оливер вбежали в дом. Хейдона похитили и собираются убить, если только он уже не мертв.

«Нет, — подумала Женевьева, борясь с отчаянием. — Он жив. Должен быть жив! «

— Слава богу, вы вернулись! — воскликнула Юнис, спеша им навстречу. Аннабелл, Грейс, Шарлотта и Саймон сидели в гостиной; их лица были бледными и серьезными. — А Джек и Джейми с вами?

У Женевьевы перехватило дыхание.

— О чем вы?

— Они исчезли, — объяснила Дорин. — Дети говорят, что Джек выбежал через кухонную дверь, как только эти негодяи увели его светлость. Джейми помчался вслед за ним. Они оба помчались за каретой.

— Мы думали, вы найдете их около тюрьмы, — добавила Юнис.

Женевьева посмотрела на детей, разрываясь между гневом и страхом.

— Почему вы сразу не сказали Оливеру, что Джек и Джейми ушли?

— Джек заставил нас поклясться, что мы никому не скажем. — Казалось, Саймон вот-вот заплачет.

— Он боялся, что Оливер попытается задержать его, — виновато объяснила Аннабелл, — и тогда ему придется его ударить.

— Джек не хотел ничего плохого, — поспешно вмешалась Шарлотта, боясь, что намерения Джека неверно истолкуют. — Просто он решил не упускать из виду карету, в которой увезли Хейдона.

— Он не знал, что Джейми побежит за ним, — печально промолвила Грейс.

— Мы понимаем, что поступили плохо, Женевьева. — По щеке Саймона потекла слезинка. — Но мы не знали, как сообщить, что Джейми убежал, не рассказав об уходе Джека.

— Только когда Юнис и я позвали детей пить чай, мы поняли, что мальчики исчезли, — закончила Дорин. — Но, выходит, они уже давно ушли. Мы подумали, что вы встретите их возле тюрьмы и привезете домой.

— Карета не приезжала в тюрьму, — сообщил ей Оливер.

Пухлое лицо Юнис озадаченно сморщилось.

— Тогда куда же констебли повезли его лордство?

— Мы не знаем, — мрачно отозвался Оливер. — В тюрьме никто не слышал о его аресте.

— Но полицейские…

— Это были не полицейские, — прервала ее Женевьева.

— А кто?

— Понятия не имею. Я уверена, что они хотят убить Хейдона.

— Святая Колумба! — воскликнула Дорин. — А мальчики побежали за ними!

Женевьева упала в кресло — ей казалось, будто она тонет. Они могут находиться где угодно — и на соседней улице, и бог знает как далеко. Если похитители Хейдона обнаружат Джека и Джейми, их тоже убьют. Она до боли прижала пальцы к глазам, борясь со слезами. «Мне нельзя плакать. Нужно сосредоточиться и думать, где и как их искать».

— Не бойся, девочка. — Оливер положил ей руку на плечо. — Мы найдем их. Ребятам не угнаться за каретой — они бежали, пока не выдохлись, и сейчас, конечно, идут назад. Я возьму нашу карету и поеду на поиски…

Входная дверь распахнулась, и в дом вошли Джек и Джейми, пошатываясь и хватая ртами воздух.

— Хейдон в беде, — задыхаясь, вымолвил Джек.

— Мы должны помочь ему! — Личико Джейми покраснело и покрылось грязью; брюки были перепачканы и порваны на колене.

Женевьева обняла Джейми и зарылась лицом в его влажные от пота волосы, сдерживая обуревающие ее эмоции. Слава богу, дети в безопасности! Поцеловав Джейми в лоб, она крепко обняла Джека. Он выглядел смущенным, так как не привык к подобному выражению привязанности.

— Нужно идти спасать Хейдона, Женевьева, — настаивал он. — Эти люди не полицейские. — «И чего это она меня так тискает — неужели боится, что я убегу?» Впрочем, Джек не стал над этим долго раздумывать. Главное — Хейдон.

Женевьева наконец отпустила его.

— Ты знаешь, куда повезли Хейдона? Он кивнул.

— Мы следовали за каретой до Чертова Логова.

— Джек сказал, что там живут воры и шлюхи, — возбужденно объяснил Джейми.

— Не только воры и шлюхи, хотя их там более чем достаточно, — промолвил Оливер. — В Чертовом Логове немало крутых ребят, которые любят выпить и поскандалить, чтобы отвлечься от своих горестей. Я и сам там жил время от времени, когда мне не везло, — признался он.

— Я тоже. — В серых глазах Джека блеснул сдерживаемый гнев. — В таком месте можно избить до полусмерти жену или ребенка, и никто даже бровью не поведет. Разве только в стенку постучат, чтобы не шумели.

— Вот почему его повезли туда, — с тревогой сказала Дорин. — Там они могут спокойно сделать свою грязную работу.

— Хейдон шатался, когда они вытаскивали его из кареты, — продолжал Джек. — Они сняли мундиры, чтобы на них не обратили внимания, и притворились, будто Хейдон пьян и они помогают ему идти. У него на руках все еще были кандалы, и, похоже, его сильно избили.

— Но и сдачи он успел дать, — добавил Джейми, — те трое выглядели очень скверно.

— Зачем понадобилось везти его в Чертово Логово? — Оливер задумчиво почесал затылок. — Если хочешь кого-то убить, почему не отвезти его за город и не всадить нож в брюхо или пулю в голову? Потом можно оставить тело в лесу и смыться.

— Не думаю, что они собираются сразу убить его, — возразил Джек. — Когда они тащили его в дом, толстый парень ругал своих дружков за то, что Хейдон весь в крови и еле идет. Он сказал, что он должен быть жив и здоров, пока не придет его милость.

Оливер нахмурился.

— А это кто еще?

— Кем бы он ни был, это тот самый человек, который хочет убить Хейдона! — воскликнула Женевьева. — Теперь все ясно. Вот почему на Хейдона напали в первую же ночь после его прибытия в Инверэри. Он говорил мне, что был слишком пьян, чтобы разглядеть лица нападавших. Трое мужчин, которые пришли сюда сегодня, притворяясь полицейскими, могут быть как раз теми, которые набросились на Хейдона и убежали, когда он убил их сообщника. Очевидно, кто-то их нанял с целью убить Хейдона. Возможно, они обещали показать его своему нанимателю, прежде чем довершить работу.

— Мы должны сразу же сообщить обо всем полиции, — заявила Дорин. — Они отправятся в Чертово Логово и спасут Хейдона.

Женевьева покачала головой.

— Констебль Драммонд не станет разбираться, в чем дело. Ему нужно лишь найти Хейдона и убедиться, что на сей раз ничего не помешает отправить его на виселицу. — Она быстро натянула перчатки. — Джек, я хочу, чтобы ты показал Оливеру и мне, куда они отвезли Хейдона. Я найду способ вытащить его оттуда.

Оливер, Юнис и Дорин испуганно уставились на нее.

— Ты что, девочка, совсем ума лишилась? — нахмурившись, осведомился Оливер.

— Благородная леди вроде вас станет бродить по Чертову Логову в поисках шайки головорезов? — эта мысль привела Юнис в ужас.

— Вам повезет, если вас не ограбят и не убьют, прежде чем вы доберетесь туда, где прячут его светлость! — добавила Дорин.

— Придется рискнуть, — спокойно ответила Женевьева.

— Ты сама не знаешь, что говоришь, девочка, — упрекнул ее Оливер. — Я понимаю, ты хочешь спасти своего парня, но какая ему будет польза, если тебя прикончат в Чертовом Логове? Лучше позволь мне и Джеку отправиться туда. Мы сможем его вызволить.

— Сгорбленный старик и зеленый юнец против трех закоренелых убийц? — Дорин недоверчиво фыркнула. — Если они не умрут со смеху, то разделаются с вами очень быстро. Возьмите меня с собой — тогда по крайней мере нас будет трое против троих. Я привыкла управляться с пьяницами в таверне.

— Я тоже пойду, — предложила Юнис. — Еще одна пара глаз не повредит.

— И я хочу с вами. — Грейс неожиданно спрыгнула с дивана. — Мне приходилось ночевать в Чертовом Логове, когда я шарила по карманам. Я сумею подобраться к дому, не привлекая внимания.

— Исключено, — твердо заявила Женевьева. Грейс выпятила подбородок.

— Почему Джеку можно, а мне нельзя? — упрямо спросила она.

— Джек старше тебя.

— Ему всего четырнадцать, а мне почти тринадцать, — возразила Грейс.

— Мне почти пятнадцать, — уточнил Джек. — Это намного больше, чем двенадцать.

— Если вы возьмете кого-нибудь помоложе, то будете выглядеть менее подозрительно, — сменила тактику Грейс. — Мы можем притвориться семьей, подыскивающей себе жилье. Никому это не покажется странным — я найду лохмотья, в которых мы все сойдем за бездомных бродяг.

— Неплохая идея. — Оливер задумчиво погладил подбородок. — Если нас будет несколько и мы будем походить на местных, к нам не станут приставать с вопросами. Меньше опасности.

— Если пойдет Грейс, то пойду и я, — заявила Аннабелл. — Мы всегда все делаем вместе.

— И я тоже, — присоединилась Шарлотта.

— Нет, — быстро и решительно возразил Джек. Шарлотта явно обиделась.

— Если я в прошлый раз споткнулась, это не значит, что я споткнусь опять, Джек. Хейдон помог мне, когда я в нем нуждалась, и теперь я хочу помочь ему.

— Будь Хейдон здесь, он никогда бы не позволил тебе этого, — сказал Джек.

— Знаю, — тихо отозвалась Шарлотта. — Поэтому я и должна ему помочь.

— Тогда я тоже пойду, — пискнул Джейми. — В конце концов это я помог Джеку проследить за каретой.

— Ты все время падал, а мне приходилось останавливаться и поднимать тебя, — буркнул Джек.

— Никто не пойдет, кроме Оливера, Джека и меня, — настаивала Женевьева, пытаясь овладеть ситуацией. — Это слишком опасно.

— Вот почему лучше пойти всем вместе, — заметила Дорин. — Чем больше нас будет, тем больше шансов справиться с негодяями. Лишние глаза и уши полезны. К тому же в Чертовом Логове нас легко примут за своих, стоит только переодеться.

— Кроме Женевьевы, — указала Грейс. — Она не похожа на тех, кто там живет.

— Боюсь, это правда, девочка, — согласился Оливер, окидывая Женевьеву критическим взглядом. — Если кто-то из нас способен вызвать подозрения, так это ты.

Женевьева недоуменно посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что вы выглядите знатной леди, — объяснила Дорин.

— Не то чтобы вы чванились, — заверила Женевьеву Юнис, опасаясь обидеть ее. — Я работала в богатых домах, и вы совсем не похожи на тех хозяев, которые смотрели на прислугу как на пустое место, годное лишь на то, чтобы чистить им обувь и убирать ночные горшки. Но в вас сразу можно признать благородную даму — такие в Чертовом Логове не водятся.

— Не обижайся, девочка, — сказал Оливер. — Трудно вырасти дочерью виконта, чтобы этого не было заметно каждый раз, когда открываешь рот. Беда в том, что леди вроде тебя незачем шататься по Чертову Логову. Тебе лучше оставаться здесь и предоставить нам искать твоего парня.

— Я и не подумаю оставаться дома, когда жизнь Хейдона в опасности, — твердо заявила Женевьева.

Дорин вздохнула.

— Если вы пойдете с нами, то вам придется держать рот на замке, — предупредила она.

— Вот и отлично.

Но Оливер все еще сомневался.

— Хорошо бы еще что-нибудь сделать с ее чересчур белыми зубами и найти старую шляпу, чтобы спрятать эти прекрасные волосы.

— Немного воска на передние зубы, и они сразу будут выглядеть пожелтевшими и неровными, — заверила его Аннабелл. — Так всегда поступают в театре.

— А волосы можно натереть золой из печки, — сказала Юнис, разглядывая золотистую корону на голове Женевьевы. — Волосы сразу потускнеют, и она будет выглядеть старше.

— А как насчет фигуры? — не унимался Оливер. — Тамошние парни начнут пялиться ей вслед. Долго ли до греха.

— У меня есть старое платье, которое будет висеть на ней мешком, — предложила Дорин. — В нем она будет казаться голодной.

— Можно испачкать лицо жженой пробкой, — подхватила Грейс. — Я пробовала проделать это с Аннабелл, и она сразу же превратилась в замарашку.

— Ладно, — со вздохом уступил Оливер. — Поработайте над мисс Женевьевой так, чтобы никому не хотелось взглянуть на нее дважды, а потом и собой займитесь. Только быстро, — предупредил он. — Мы должны добраться до Чертова Логова и найти нашего парня прежде, чем эти мерзавцы решат, что пришло время докончить свою работу.

Глава 14

Сгущались сумерки. Женевьева со своими помощниками пробиралась по зловонному лабиринту Чертова Логова. Снег вонзался им в лица тысячами острых игл, но его белизна не могла скрыть грязь на замусоренных улицах, пахнущих прокисшим элем. Повсюду валялось битое стекло — осколки бутылок из-под виски, которые здешние обитатели обоих полов, выпив последнюю каплю, в бессильной злобе разбивали о ближайшую стену. Женевьева с трудом сдерживала желание предупредить детей, следовавших за Джеком, чтобы они соблюдали осторожность и не поранили ноги. Она поклялась душой покойного отца, что не произнесет ни слова, и старалась не привлекать к себе внимания.

Одетая в грязное бесформенное платье Дорин, с перепачканными сажей волосами и руками, Женевьева в точности походила на нищую и опустившуюся молодую мать. Впечатление усиливал тряпичный сверток, который она несла в руках. Оливер настоял на том, чтобы покрыть ее передние зубы желтым воском. В результате верхняя губа Женевьевы выглядела распухшей, как будто ее недавно ударили по лицу. Но Дорин уверяла, что женщин в Чертовом Логове постоянно бьют и хорошо бы еще на лице красовался изрядный синяк, но в общем и так неплохо.

Из труб тянулись вверх струйки дыма, добавляя к ароматам улицы запахи пережаренного мяса и кислой капусты. От вони у Женевьевы кружилась голова, и временами ей казалось, что ее вот-вот вырвет. Она прижимала шарф к носу, вдыхая воздух крошечными порциями. Женевьева думала, что уже привыкла к запахам горя и отчаяния. Она ведь проводила много времени в тюрьме. Но заключенных заставляли каждый день убирать камеры и два раза в неделю мыться, а их ночные горшки хотя бы иногда опустошали и ополаскивали. Здесь же мусор и нечистоты накапливались годами, поэтому земля прогнила в буквальном смысле слова. Что касается мытья, то Женевьева сомневалась, чтобы обитатели Чертова Логова наслаждались этой роскошью, быть может, кроме маленьких детей, которых иногда окунали в корыта с водой сомнительной чистоты.

— Здесь. — Джек кивнул в сторону ветхого здания в конце улицы.

— Ты уверен? — спросил Оливер.

— Они повели Хейдона в ту дверь. Я немного подождал, потом скользнул следом за ними. Думаю, они поднялись на второй или третий этаж. Я не смог узнать точнее. Они скрылись в одной из квартир. Непонятно, в какой именно, — здесь повсюду крики и шум.

— Смотрите! — вскрикнул Джейми, указывая на шевелящуюся кучу гнилых объедков.

— Не подходи, — предупредила Дорин, хватая его за плечи. — Это крыса. Здешние улицы кишат ими.

Внезапно из склизкой кучи появилась рыжая кошачья голова.

— Это кошка! — Джейми с интересом наблюдал за тем, как невообразимо грязное существо с рваным ухом пытается стряхнуть с себя луковичную шелуху.

— Бедняжка выглядит совсем голодной. — Опершись на костыль, Шарлотта протянула руку. — Кис-кис!

Кошка смотрела на Шарлотту, нюхая воздух и пытаясь определить, есть ли у нее в руке что-нибудь съедобное.

— Не трогай это грязное животное! — зашипела Юнис. — Бог знает, какая гадость ползает в ее шерсти.

Кошка подошла ближе. Шарлотта улыбнулась и погладила ее по голове.

— Она, наверно, проголодалась.

— Нас это не касается. — Юнис взяла Шарлотту за руку и потянула в сторону. — У нас достаточно забот и без этой вшивой твари.

— Но если мы оставим ее здесь, она умрет.

— Чепуха! — фыркнула Дорин. — Здесь столько крыс и объедков, что еды ей хватит на год.

— Все помнят, что делать? — тихо спросил Оливер. Участники маленькой группы кивнули с серьезным видом.

— Отлично. Держитесь вместе и помалкивайте. Говорить будем мы с Дорин. Пошли.

Они двинулись по заснеженной улице. Все были одеты в лохмотья и грубые башмаки, неся старые сумки, за исключением Женевьевы, которая притворялась, будто держит в руках ребенка, и Шарлотты, опиравшейся на костыль, хотя обычно она старалась им не пользоваться. Они выглядели нищим семейством, подыскивающим жилье. Подобное зрелище было привычным для Чертова Логова, и никто не приставал к ним с вопросами. Напротив, прохожие ускоряли шаг и отворачивались, очевидно, боясь, что измученная семья начнет клянчить кусок хлеба или место, где можно отдохнуть и погреться.

Тошнотворные запахи атаковали их с новой силой, когда они открыли дверь дома. Зловоние, исходящее, казалось, отовсюду, смешивалось с ароматами горелого мяса и несвежих овощей, но все это перекрывал удушающий запах годами немытых тел, которым пропитались матрацы, одежда и мебель. Джейми с отвращением наморщил нос, но остальные стойко притворялись, что это им нипочем. «Очевидно, — думала Женевьева, — здесь слишком привыкли к запахам нищеты и горя, чтобы обращать на них внимание».

— Прошу прощения, сэр, — начал Оливер, обращаясь к молодому парню, быстро спускавшемуся по лестнице. — Я ищу моего сына…

— Убирайся к дьяволу! — пройдя мимо них, парень распахнул дверь и выругался при виде рыжей кошки, проскользнувшей у него между ног. Он собрался пнуть ее башмаком, заставив Шарлотту испуганно вскрикнуть.

— Оставь ее в покое! — рявкнул Джек, хватая кошку. Глаза парня превратились в щелочки.

— Ты еще приказывать мне будешь?

— Ну-ну, мы не хотим неприятностей, — быстро вмешался Оливер, становясь между Джеком и рассерженным обитателем дома. — Просто это его кошка. Она хоть и неказистая, но здорово ловит мышей.

— Пусть эта костлявая тварь держится от меня подальше, — буркнул парень.

— Конечно, — согласился Оливер, не будучи уверенным, кого он имеет в виду — кошку или Джека.

Парень вышел из дома и захлопнул дверь.

— Подержи ее, чтобы Шарлотта не волновалась. — Джек передал Аннабелл вырывающуюся кошку.

Глаза Аннабелл испуганно расширились.

— Она такая грязная!

— Пожалуйста, Аннабелл! — взмолилась Шарлотта. — Я бы сама ее подержала, но мне мешает костыль.

— У меня идея. — Саймон снял шарф и туго обмотал им кошку, ставшую похожей на маленькую мумию. — Теперь она не убежит.

— Если вы наигрались с кошкой, то, может, займемся делом? — сердито осведомилась Дорин.

Оливер окинул коридор быстрым взглядом, выбрав квартиру возле лестницы. Из-за двери доносились крики детей и женский голос, требующий, чтобы они «заткнули свои поганые глотки».

— Сюда. — Оливер подал знак своим оборванным спутникам и постучал в дверь кулаком.

— Не открывайте! — раздался женский голос, но было уже поздно. Дверь распахнулась, и на них уставились шесть грязных маленьких лиц.

— Я же велела вам не открывать, чертовы паршивцы!

Появилась беременная женщина с годовалым ребенком на руках. Быстро отогнав остальных детей, она уставилась на посетителей с нескрываемой враждебностью. У нее были маленькие, близко посаженные глазки, под одним из которых темнел безобразного вида синяк.

— Что вам нужно? — резко спросила женщина.

— Извините за беспокойство, миссис. — Оливер вежливо снял шапку. — Мы с женой ищем моего сына…

Дверь захлопнулась.

Нисколько не обескураженный, Оливер подвел своих спутников к соседней двери. На сей раз им открыла долговязая девица лет двадцати с густо нарумяненным лицом и тощей фигурой, так туго втиснутой в корсет, что маленькие груди топорщились, как тесто, готовое вывалиться из кадки. Жирные волосы были кое-как причесаны, а исходящий от нее аромат дешевых духов смешивался с застарелым запахом пота. При виде визитеров на ее лице отразилось удивление, и Женевьева поняла, что она ожидала кого-то другого.

— Прошу прощения за беспокойство, мисс, — снова заговорил Оливер, — но моя жена и я ищем нашего сына. Мы узнали, что он проживал в этом доме. Может быть, вы его видели, — быстро добавил он, чувствуя, что девушка вот-вот захлопнет дверь. — Харри — крепкий парень, сложен, как бочонок эля, и нос у него сломан после очередной потасовки. Возможно, вы видели его дружков. У Джорджа брюхо, как у свиньи, а Юэн совсем тощий и с волосами цвета перезрелой репы.

Судя по лицу девушки, она поняла, о ком идет речь.

— Это жена и ребятишки Харри. — Оливер указал на Женевьеву и детей. — Бедный малыш ни разу не видел своего папочки. — Он кивнул в сторону тряпичного свертка, который держала Женевьева. — Харри ушел, не подозревая, что сделал еще одного мальца, а я слишком стар, чтобы обо всех заботиться. Пускай Харри вернется и сам занимается своей семьей.

Дети печально смотрели на девушку, кроме Джека, чье угрюмое равнодушие вполне соответствовало брошенному отцом четырнадцатилетнему парню. Кошка жалобно мяукала, пытаясь вырваться из рук Аннабелл.

Девушка колебалась, не зная, стоит ли откровенничать с незнакомыми людьми. Внезапно этажом выше хлопнула дверь, заставив ее вздрогнуть и бросить испуганный взгляд на лестницу.

— Я ничего не знаю, — заявила она и закрыла дверь.

— Она знает, где они! — Джек поднял кулак, собираясь постучать снова.

— Конечно, знает, — послышался скрипучий голос. Обернувшись, они увидели дряхлую старушонку с редкими седыми волосами, задумчиво глядящую на них из двери напротив.

— Эта шлюшка знает каждую пару штанов в Чертовом Логове. — Она засмеялась, продемонстрировав серые десны, кое-где усаженные желтыми зубами.

— Просто стыд. — Покачав головой, Оливер подошел к ней. — Вот что случается с девушками, у которых нет семьи. Не знаю, что будет с этими ребятами, если я не разыщу их папаши. Наверняка окажутся на улице.

— Обрюхатил и смылся, верно, дорогуша? — Слезящиеся глаза старухи внимательно изучали Женевьеву. — Бедняжка! У нынешних парней нет ни чести, ни совести. Залезут под юбку и удирают, не думая, что натворили. Если бы это был мой сын, я бы не пожалела розог. — Она сердито посмотрела на Дорин, как будто та отвечала за проделки предполагаемого сына.

— Да уж достанется ему на орехи, вот только бы отыскать паршивца, — заверила ее Дорин. — Не знаю, в кого он такой. Его отец порядочный человек — он скорее сам останется голодным, чем позволит голодать детям. — Она бросила преданный взгляд на Оливера.

— Добрые дела приносят радость, — одобрительно сказала старуха. — А что до вашего сына, то горбатого могила исправит, поэтому, даже если притащите его домой силой, не ждите, что он изменится. — Она задумчиво посмотрела на Оливера. — Думаете, он живет здесь?

— С друзьями, — отозвался Оливер. — Может быть, вы их видели? Харри низкорослый, но сильный, как бык, — ему и нос расплющили, потому что он не может без драк. Джордж — толстяк с уже седеющими волосами, а Юэн — тощий, как жердь…

— С рыжими волосами и веснушками. — Старуха кивнула. — Да, я их видела. Здесь не так уж много квартир, где живут три парня без девушек, которые согревали бы им постель. Но эти не мерзнут — чуть что, бегают к шлюшке, вот к этой самой. Ваш муженек не лучше и не хуже других, — заверила она Женевьеву. — Им всем только бы поспать, выпить и подраться. Они сегодня привели с собой еще одного — он так нализался, что идти не мог, а ведь было-то еще утро!

Лицо Женевьевы побелело.

— Где они? — спросил Джек, стиснув кулаки.

— Сердишься на своего папашу? Неудивительно. — Старуха сдвинула седые брови и повернулась к Женевьеве. — Похоже, вы начали рожать еще девочкой.

— Если не возражаете, миссис, я бы хотел отыскать моего сына и заставить его вернуться домой, — сказал Оливер, пресекая попытку вовлечь Женевьеву в разговор.

— Конечно, — согласилась старуха. — Они наверху — последняя дверь слева. Должно быть, все там. Я не слышала, чтобы кто-нибудь из них уходил. Отсыпаются после пьянки.

Оливер положил руку на плечо Джеку, опасаясь, что он побежит наверх и станет ломиться в дверь.

— Большое спасибо, миссис. Уверен, что Харри будет рад увидеть свою семью.

На лице старухи отразилось сомнение.

— Ну, не знаю — столько голодных ртов. Но уж удивится он точно. — Она хрипло засмеялась, вновь показав желтые зубы.

— Отлично, — тихо сказал Оливер и, стараясь не пропускать вперед Джека, повел маленькую группу вверх по скрипучей лестнице. — Самое главное — действовать быстро. Входим, забираем его светлость и уходим. Драться, если понадобится, будем я и Джек. Остальные пусть просто держат их на расстоянии, пока мы будем освобождать его светлость. Их всего трое, а нас десять. Если будем работать слаженно, то они станут молить о пощаде, прежде чем поймут, что произошло.

— Помните, когда собаки дерутся, не всегда побеждают самые большие, — добавила Дорин.

— Святые угодники! — пропыхтела Юнис, цепляясь за шаткие перила. — Сколько тут еще ступенек?

Сердце Женевьевы бешено колотилось, когда группа двинулась по тускло освещенному коридору. Как и на первом этаже, отовсюду доносились крики бранящихся мужчин и женщин и детский плач. «Джек был прав, — подумала Женевьева. — Семьи, живущие здесь, слишком поглощены собственным жалким существованием, чтобы обращать внимание, если в соседней квартире кого-то бьют или даже убивают». Она судорожно прижала к груди сверток. Что бы ни случилось, они не могут рассчитывать на помощь других жильцов.

Подав знак молчать, Оливер прижал ухо к двери и прислушался. Очевидно, удовлетворенный результатом, он поднял кулак и постучал им по обшарпанной панели.

Все застыли в напряжении. Даже кошка перестала вырываться из рук Аннабелл. Изнутри послышался звук. Похоже, двигали стул. Кто-то грузно шагал в сторону двери. Потом снова наступила тишина.

Оливер постучал еще раз.

Наконец заскрипел засов, и дверь открылась. Они увидели тощую фигуру и веснушчатую физиономию Юэна, с недоумением взирающего на компанию оборванцев. Разумеется, он не узнал в этих нищих прилично одетое семейство, чей дом он и его сообщники посетили сегодня утром.

— Прошу прощения, но мы пришли показать Харри его нового ребенка. — Оливер кивнул в сторону свертка, который держала Женевьева, и ловко протиснулся в дверной проем.

Юэн тупо уставился на сверток.

— Ребенка Харри?

— Точь-в-точь отец, — бодро заверила его Юнис. — Даже нос такой же. Посмотрите сами.

Женевьева протянула ему «младенца». Будучи не в силах сдержать любопытство, Юэн склонился вперед. С быстротой молнии Дорин выхватила из сумки тяжелый утюг и огрела им беднягу по голове. Долговязый парень застыл как вкопанный, потом закатил глаза и рухнул на пол.

— Отличный удар, — одобрил Оливер. Сморщенные щеки Дорин покраснели.

— Спасибо, Олли. — Смущаясь, как девушка, она поправила седую прядь, выбившуюся из-под шляпы.

— Юэн, — послышался недовольный пьяный голос. — Что, черт возьми, там происходит?

— Ну, киска, — прошептала Аннабелл, — иди искать толстую вкусную мышь! — Бросив кошку на пол у самой двери, она погналась за ней с громким криком: — Вернись, киска! Ловите ее, ловите!

Остальные дети с шумом и воплями хлынули в комнату, преследуя перепуганное животное.

— Что здесь творится? — осведомился Харри, ошарашенный неожиданным вторжением. Он отодвинул стул от стола, за которым ужинал вместе с Джорджем, и уставился на непрошеных гостей.

— Моя кошка! — захныкала Аннабелл, бегая по комнате.

— Кис-кис! — вопили дети, только сильнее пугая бедную кошку.

— Куда это вы? — Изуродованное лицо Джорджа побагровело от ярости, когда Грейс и Джейми полезли под стол. — Немедленно вылезайте!

Они вскочили с притворным послушанием и, конечно, опрокинули стол. На полу образовалась лужа из подливы и теплого эля.

— Что вы натворили, безобразники? — сердито закричала Юнис, врываясь в комнату. Позади держались Оливер, Дорин и Женевьева. — Сейчас же убирайтесь отсюда!

— Кошка у тебя под юбкой! — крикнул Саймон. — Наверно, она взбесилась!

Юнис взвизгнула и начала быстро вращаться, шурша юбками, в притворной попытке прогнать кошку. Обхватив Джорджа за шею, она рухнула на стул с криком:

— Спасите!

— Я… не могу… дышать… — пыхтел Джордж, стараясь вырваться.

— Нет, кошка там! — крикнул Оливер, указывая куда-то за спину Харри.

В глазах Харри мелькнул панический ужас, когда толпа детей стремительно бросилась к нему, опрокинув его на пол.

— Прочь отсюда, чертовы обезьяны! — ругался он, пытаясь увернуться от молотящих рук и ног.

Воспользовавшись суматохой, Джек, Женевьева и Оливер ринулись к двери в маленькую спальню. Джек распахнул ее и увидел Хейдона, лежащего на полу. Он был привязан за руку и за ногу к перевернутому стулу; во рту торчала окровавленная тряпка. Очевидно, он пытался подобраться ближе к осколкам стекла, валявшимся в луже керосина, — остаткам лампы, которую ему удалось смахнуть со стола. При виде устремившегося к нему трио оборванцев в его глазах мелькнуло изумление.

— Так вот где вас спрятали. — Оливер вынул из кармана две тонкие металлические полоски и склонился над ручными кандалами, стягивавшими запястья Хейдона за спиной.

— В тюрьме вы выглядели похуже, — заверил Хейдона Джек. Достав из башмака острый кинжал, он разрезал веревки на его лодыжках.

Сдерживая слезы, Женевьева вытащила изо рта Хейдона кляп. «Он жив, — повторяла она себе. — Избитый и окровавленный, но живой! Теперь нужно только забрать его отсюда».

— Ради бога, Женевьева, — хрипло заговорил Хейдон, отбрасывая прочь обрывки веревок, — что вы здесь делаете?

— Она твердо решила вас вызволить, а мы не могли отпустить ее одну, — весело объяснил Оливер. — А теперь пошли, покуда Харри и Джордж не опомнились…

— Я убью вас! — рявкнул Джордж, загородив дверной проем своей массивной фигурой. Его лицо было искажено яростью. — Я прикончу вас всех! — Он бросился на них, размахивая ножом, но тут внезапно появившаяся Шарлотта подцепила его костылем. Джордж упал как подкошенный, а Джейми, мгновенно подлетев к нему, высыпал ему на голову муку из своей сумки. Громила обернулся, свирепо рыча; его глаза сверкали, как раскаленные угли, на фоне жуткой белой маски.

— Тебе конец, паршивое отродье!

Вошедшая в комнату Юнис огрела Джорджа скалкой по голове, положив конец его угрозам и ругани.

Джордж ткнулся носом в пол, взметнув в воздух облако муки. Прыгнув ему на спину, Джек пригвоздил его коленом к полу и замкнул на его толстых руках те самые кандалы, которые сняли с Хейдона.

— Осталось обезвредить еще одного, и можно идти домой. — Оливер потер узловатые руки, явно наслаждаясь происходящим.

В соседней комнате Грейс и Саймон бегали вокруг Харри, который с большим успехом отразил бы их атаки, не употреби он такого огромного количество эля. Дорин держала наготове утюг, ожидая подходящего момента, чтобы ударить его по голове.

— Получай, грязный мошенник! — крикнул Саймон, тыча в Харри кочергой, которую он использовал как шпагу.

— Вот тебе! — добавляла Грейс, колотя его по заду медной сковородкой.

Вышедший из себя Харри с диким ревом выхватил из детских рук орудия пыток.

— Сейчас я дам вам урок, который вы не скоро забудете, маленькие ублюдки! — зарычал он, бросаясь на них.

— Спасай своего ребенка, Харри! — Женевьева бросила ему тряпичный сверток.

Лицо Харри выражало нечто среднее между изумлением и паникой. Бросив кочергу и сковородку, он подхватил сверток.

— Я поймал его! — торжествующе крикнул Харри и с недоумением уставился на тряпки, в которых был замотан десятифунтовый мешок овсяной муки. — Что за черт…

Кулак Хейдона угодил ему прямо в челюсть. Харри ошеломленно смотрел на него, все еще прижимая к себе мешок. После очередного удара он рухнул на спину, не выпуская из рук свертка.

— Готово, — с удовлетворением кивнул Оливер. — Эти парни будут спать до утра.

— Только ничего здесь не оставляйте, — предупредила детей Дорин, пряча в сумку утюг. — Зачем терять хорошую сковородку?

— А где кошка? — спросила Шарлотта, окидывая взглядом захламленную комнату.

Джейми указал на дверь. Смертельно перепуганное животное пыталось скрыться от шума и свалки.

— Иди сюда, киска, — позвала Аннабелл, направляясь к ней.

Кошка протестующе мяукнула и выскользнула в коридор.

— Вернись! — закричала Аннабелл.

Она распахнула дверь настежь и столкнулась лицом к лицу с Винсентом.

Вид Юэна, лежащего без сознания в коридоре, подсказал графу Босуэллу, что все идет не по его плану. Поэтому он схватил Аннабелл и приставил к ее голове пистолет, здраво рассудив, что в данном случае ему не повредит заложник.

— Пустите меня! — завизжала Аннабелл, изо всех сил стукнув его по ноге поношенным ботинком.

— Не дергайся, — прошипел Винсент, сморщившись от боли, — или я проделаю дыру в твоей хорошенькой головке. — Заломив ей руку за спину, он окинул злобным взглядом ошеломленное его появлением семейство.

— Добрый вечер, Хейдон, — холодным официальным тоном поздоровался Винсент, втолкнув Аннабелл в комнату и закрыв дверь. — Должен признаться, я не ожидал застать тебя в компании гостей. Я бы предпочел уладить наши дела без посторонних.

Хейдон смотрел на Винсента, стараясь не выдать своего страха за Аннабелл и других находящихся в комнате. Если Винсент догадается о его чувствах, это только усилит извращенное удовольствие, которое он, несомненно, испытывает сейчас и подвергнет всех еще большей опасности. Хейдон уже видел этот злорадный взгляд в тот день, когда умолял Винсента отдать ему Эммалайн.

Он ошибался, полагая, будто Винсент осуществил свою месть, доведя Эммалайн до самоубийства. Хейдону казалось, что Винсент должен был удовольствоваться ужасной смертью несчастной девочки. Тем самым он превратил жизнь Хейдона в сплошной кошмар, состоящий из боли, стыда и пьянства. Винсент знал, что Хейдон пускает на ветер свое состояние, а его репутация пьяницы и скандалиста сделалась легендарной. Но в этот жуткий момент стало ясно, что для человека, чью жену Хейдон столь легкомысленно сделал своей любовницей и наградил ребенком, все его страдания выглядели пустячными.

Только смерть Хейдона могла бы отплатить за измену и унижение, которые пришлось терпеть Винсенту.

— Привет, Винсент, — любезно отозвался Хейдон. — Не ожидал найти тебя шатающимся по трущобам. Как поживаешь?

— Маркиз Рэдмонд, как всегда, безукоризненно вежлив, какой бы неприятной ни была ситуация. — В голосе Винсента слышались горечь и презрение. — Даже когда ты спал с моей женой под моим же кровом, ты как ни в чем не бывало болтал и шутил со мной на следующее утро за завтраком. Полагаю, это делало игру более забавной, не так ли?

Хейдон ничего не сказал. Он не хотел вызвать еще более сильную ярость в Винсенте и к тому же не находил оправданий своему поведению.

— Будьте любезны бросить на пол все имеющееся у вас оружие, — приказал Винсент, глядя на остальных.

Скалка Юнис, утюг Дорин, кочерга Саймона и сковородка Грейс со стуком упали на пол. Поколебавшись, Оливер бросил туда же торчавший за поясом нож.

Винсент выжидательно посмотрел на Хейдона и Джека.

— Боюсь, у меня ничего нет. — Хейдон поднял пустые руки.

Винсент уставился на Джека, успевшего спрятать кинжал в рукав.

— У меня тоже. — Во взгляде Джека светилась нескрываемая ненависть.

Глаза Винсента прищурились.

— Лжешь!

— Я не лгу.

— Уверен, что лжешь. И если ты в течение пяти секунд не покажешь свое оружие, мне придется проделать дырку в твоей симпатичной маленькой подружке.

Аннабелл испуганно всхлипнула. Джек бросил на пол кинжал.

Уголки рта Винсента приподнялись в торжествующей улыбке.

— Превосходно.

— Отпусти ее, Винсент, — тихо сказал Хейдон. — Это дело касается только нас двоих.

— Ты становишься утомительным, — заметил Винсент, и не думая отпускать Аннабелл. — Я полагал, что покончил с тобой, подослав к тебе четырех убийц. Но ты разделался с одним из этих болванов, а трех других обратил в бегство. Я был крайне недоволен.

— Прости, что разочаровал тебя, — сухо извинился Хейдон. — Я понятия не имел, что ты опустишься до подобных поступков.

— Когда тебя приговорили к повешению, я решил, что тебе куда лучше задохнуться в петле на эшафоте, чем быстро умереть от удара ножом в темном переулке. Дополнительным удовольствием стал скандал, сопровождавший твой процесс, и несмываемое пятно, которое ты поставил на имени Рэдмондов. Это казалось вполне достойным окончанием твоей абсолютно никчемной жизни.

Хейдон молчал.

— К сожалению, в дело вмешались вы. — Винсент с раздражением посмотрел на Женевьеву. — Разумеется, вас нельзя винить за вашу женскую слабость, мисс Макфейл. Насколько я понимаю, у вас довольно странная склонность помогать преступникам, о чем свидетельствует отребье, которым вы себя окружили. — Он презрительно скривил губы, окинув взглядом одетых в лохмотья детей и взрослых. — К тому же, по словам моей шлюхи-жены, маркиз обладает исключительными способностями удовлетворять женщин в постели. Вы, несомненно, это испробовали.

Юнис испуганно ахнула.

— Придержите ваш грязный язык, иначе я вырву его у вас изо рта! — Голос Оливера дрожал от ярости, а руки сжались в кулаки.

— Неужели ваша матушка не научила вас, как следует разговаривать в присутствии детей? — осведомилась Юнис таким тоном, словно ей хотелось дать ему пощечину. — Вам бы следовало вымыть рот хорошим куском щелочного мыла!

— Прошу прощения. — Винсент церемонно склонил голову. Реакция пожилого трио его явно позабавила. — Я забыл, что здесь дети. Они такие хрупкие, таинственные существа — верно, Хейдон? — Не отпуская Аннабелл, он окинул взглядом испуганные лица Джейми, Грейс, Шарлотты и Саймона. — Впрочем, подозреваю, что эти дети не такие хрупкие, какой была малютка Эммалайн.

Несмотря на то что он не собирался ни в коем случае выходить из себя, Хейдон не смог больше сдерживаться.

— Тебе лучше знать об этом, Винсент. В конце концов это ты довел ее до смерти.

— Заткнись, проклятый ублюдок! — зарычал Винсент. — Ты ночь за ночью спал с моей женой в пьяном угаре, не думая, что в результате вашей грязной похоти на свет может появиться ребенок! Ребенок, который для тебя был всего лишь пролитым семенем. Ты позволял выдавать Эммалайн за мою дочь, радуясь у меня за спиной собственной ловкости! Ты не имеешь права даже произносить ее имя!

Во взгляде Винсента горел гнев, но за ним крылось и нечто другое. Хейдон был слишком поглощен собственной злостью, а также страхом за Аннабелл и остальных, чтобы замечать это. Но Женевьева сразу все поняла. Годы заботы об израненных душах ее детей помогли ей увидеть мучительную боль, которая таилась за жгучей ненавистью Винсента к Хейдону. Как бы она ни ужасалась поступкам этого человека, угрожавшего Аннабелл и Хейдону, ее невольно трогала эта боль.

— Думаешь, что ты лучше меня, Хейдон? — свирепо продолжал Винсент. — Что твое поведение безукоризненно? Или ты вообразил себя героем, искренне любившим Эммалайн?

— Я любил Эммалайн достаточно, чтобы попытаться спасти ее от тебя, Винсент, — отозвался Хейдон, которому было все труднее сохранять внешнее спокойствие. — Достаточно, чтобы хотеть признать ее своей дочерью и заботиться о ней, покуда я жив. Но ты отказал мне — не из-за любви к Эммалайн, а желая наказать ее за то, что она моя дочь, а не твоя.

— Эммалайн никогда не была твоей! — Хриплый вскрик Винсента походил на рев раненого животного. — Она принадлежала мне!

— Конечно, и ты обращался с ней крайне жестоко. Ты хотел показать всему миру, что она твоя собственность, которую ты волен лелеять или разрушать. И ты выбрал последнее, бессердечный мерзавец! Ты мучил ее, отказывая ей даже в простой ласке, покуда она больше не смогла терпеть такое отношение. Ты убил Эммалайн, Винсент, как если бы сам бросил ее в пруд и держал ее голову под водой, пока она не захлебнулась…

— Довольно, Хейдон.

Голос Женевьевы врезался в его гневную тираду подобно бритве. Хейдон умолк и с удивлением посмотрел на нее. Но внимание Женевьевы было сосредоточено на Винсенте, который вцепился в Аннабелл так, словно нуждался в ее поддержке, но он все еще держал пистолет у ее виска.

— Прошу прощения, лорд Босуэлл, — мягко заговорила Женевьева. — Лорд Рэдмонд едва ли это понимает, но вы ведь очень любили Эммалайн, правда?

В комнате воцарилось молчание. Винсент ошеломленно уставился на Женевьеву.

— Я это чувствую, — настаивала она. — Вы любили ее и, когда она умерла, едва смогли это вынести.

Все ожидали ответа Винсента.

— Она… была для меня… всем, — наконец сказал он, с трудом выдавливая из себя каждое слово.

— Грязная ложь! — воскликнул Хейдон. — Если бы ты любил ее, ты не смог бы так легко от нее отказаться.

— Для вас было невероятно тяжело узнать, что она не ваш ребенок, — продолжала Женевьева, не сводя глаз с Винсента, как будто, кроме него, в комнате больше никого не было.

Винсент не ответил.

— Но гнев и боль ослепили вас, и вы пытались вырвать ее из вашего сердца.

Он молча смотрел на нее, борясь с демонами, терзающими его душу. Наконец из горла у него вырвался звук, похожий не то на смех, не то на рыдание.

— Моя жена смеялась, сообщая мне об этом. Она назвала меня глупцом. Ведь я в течение пяти лет называл своей дочерью чужого ребенка.

— Это не делает вас глупцом, лорд Босуэлл, — возразила Женевьева. — Вы любили ее — значит, она была вашей дочерью.

Винсент покачал головой.

— Я не был ее отцом.

— По крови — не были. Но самые крепкие семейные узы куются не из крови. Можете спросить любого из моих детей.

Он беспомощно посмотрел на обращенные к нему детские лица.

— Эммалайн была ни в чем не виновата. Разве она могла отвечать за тех, кто произвел ее на свет, — продолжала Женевьева. — Вы поступали дурно, наказывая ее. Но вы сами в этой истории были жертвой. Я не верю, что вы хотели довести Эммалайн до отчаяния. Ваша любовь к ней стала причинять вам боль, поэтому вы воздвигли между вами стену. А она не смогла этого вынести. Вы не понимали ее чувств и не хотели ее смерти.

— Да, я не понимал, насколько Эммалайн легко ранима, — признался Винсент. В его глазах мелькнуло сожаление, и он слегка ослабил хватку, словно опасаясь, что Аннабелл тоже может оказаться более хрупкой, чем на первый взгляд. — Я думал, что она просто отвернется от меня и станет любить кого-нибудь другого. Или вообще никого не станет любить. Я убедил себя, что это к лучшему. Я боялся, что Эммалайн рано или поздно узнает правду. Мне казалось, что ей будет легче это перенести, если она не будет постоянно цепляться за мою руку. Я погубил ее. — Он посмотрел на Хейдона. — Но ты виноват не меньше меня. Ты зачал ее вместе с женщиной, которая была не способна испытывать нежность к собственному ребенку. Конечно, она обязательно сказала бы мне, кто настоящий отец Эммалайн. Просто со злости. Кассандру не заботило то, как это открытие подействует на дочь. Вместо того чтобы любить и оберегать девочку, она завидовала ее дружбе со мной. Ей хотелось наказать меня, а заодно, хотя это выглядит непостижимым, и Эммалайн — думаю, потому, что она постоянно напоминала ей о тебе. — Его голос стал резким. — В тот день тебе следовало схватить Эммалайн и забрать ее с собой. Если бы ты так поступил, моя дочурка была бы сейчас жива.

Хейдон беспомощно смотрел на него, внезапно ощутив растерянность. Два долгих года он страстно ненавидел Винсента, старательно лелея эту ненависть. Она помогала ему уменьшить бремя собственной вины за безрадостное существование и трагическую гибель Эммалайн. Но, глядя на него сейчас, он чувствовал, что не может ненавидеть человека, сломленного потерей своего единственного ребенка. Винсент преследовал Хейдона, считая его источником своих страданий. И он был прав.

— Я очень сожалею, Винсент, — заговорил Хейдон, с трудом подбирая слова. — Моя вина непростительна. Но Эммалайн умерла, и нам осталась только память о ней. Давай не будем омрачать ее злобой и ненавистью. — Он шагнул вперед и протянул руку. — Отдай мне пистолет.

Винсент смотрел на него, как загнанный зверь.

— Ты убьешь меня.

— Нет, — заверил его Хейдон.

— Но я ведь пытался тебя убить.

— И потерпел неудачу. Оставим это и забудем все.

— Я не верю тебе. Ты передашь меня властям, чтобы я прошел через те же унижения, что и ты.

— Я этого не сделаю. Все кончено, Винсент. Пусть Эммалайн покоится в мире. Отпусти Аннабелл и отдай мне пистолет. Она ведь тоже еще ребенок. Я знаю, что ты не хочешь пугать ее.

Винсент бросил удивленный взгляд на Аннабелл, как будто забыл, что все еще держит ее под прицелом. В голубых глазах девочки застыл ужас, лицо ее было смертельно бледным. Винсент опустил пистолет.

— Прости меня, Эммалайн, — пробормотал он, проведя рукой по шелковистым светлым волосам Аннабелл.

Наклонившись, Винсент поцеловал девочку в лоб, потом поднес пистолет к своему виску и нажал на спуск.

Глава 15

Потрескивающий в камине огонь отбрасывал светлые отблески на старый выцветший ковер, согревая несколько пар маленьких ног в домашних туфлях.

— … учитывая самоубийство лорда Босуэлла и показания трех его сообщников, которые признались в нападении на Хейдона той ночью, когда был убит их товарищ, судье ничего не оставалось, как только снять все обвинения, — объясняла Женевьева окружившим ее детям.

Дело происходило следующим вечером, и дети с нетерпением ожидали рассказа о том, что произошло во время продолжительного дневного визита Женевьевы и Хейдона в тюрьму и здание суда.

Джек стоял, прислонившись к стене в напряженной позе, словно он все еще ожидал вторжения полиции. Женевьева понимала, что пройдет еще много времени, прежде чем паренек перестанет опасаться ареста.

— А чего ради этим троим было признаваться? — спросил он, глядя на Хейдона.

— Очевидно, констебль Драммонд объяснил им, что в их интересах говорить правду, — отозвался Хейдон.

Он сидел на диване, обнимая за плечи Шарлотту и Аннабелл и думая о том, какому страшному риску подвергались они все, спасая его. Вид Аннабелл с дулом пистолета у виска пробудил в нем такой же панический ужас, как устремленный на него взгляд прячущейся за перилами лестницы Эммалайн два года тому назад. Хотя сейчас Аннабелл была в безопасности и вроде бы пришла в себя после перенесенных испытаний, Хейдон старался держаться поближе к девочке, дабы убедиться, что с ней действительно все в порядке.

— Скорее всего им развязала языки дубинка констебля Драммонда, — заметила Дорин. — Я бы сама с удовольствием хорошенько приложила всех троих утюгом.

— Стоит одной собаке тявкнуть, как остальные сразу начинают лаять, — усмехнулся Оливер.

— Каждый за себя, а бог за всех. — Юнис передала им тарелку с имбирным печеньем. — Теперь они будут все валить друг на друга, а конец все равно один. Может, их и не повесят за попытку убить его светлость, но ручаюсь, что в тюрьме они проведут много лет. Достаточно, чтобы пожалеть о том, что они связались с лордом Босуэллом, сколько бы он ни обещал им заплатить.

— Бедный лорд Босуэлл, — печально промолвила Шарлотта. — Конечно, то, что он сделал, ужасно, — быстро добавила она, заметив недовольный взгляд Джека, — но мне все равно его жаль.

— Должно быть, он очень тосковал по дочери, — задумчиво сказала Грейс, — если так ненавидел Хейдона.

Аннабелл придвинулась ближе к Хейдону, испуганная мыслью о том, что кто-то мог его ненавидеть.

— Если лорд Босуэлл любил Эммалайн, то почему он был так жесток с ней?

— Иногда люди сами путаются в своих чувствах, — задумчиво произнесла Женевьева. Она понимала, что эта тема болезненна для Хейдона, но ей казалось важным объяснить детям, что побуждало Винсента вести себя подобным образом и в конце концов лишить себя жизни. — Любовь лорда Босуэлла к Эммалайн стала для него мучительной. Узнав, что она не его дочь, он почувствовал себя преданным. Иногда мы пытаемся отдалиться от тех, кого любим больше всего на свете, не потому, что перестаем их любить, а потому, что эта любовь становится непосильным бременем.

— Я бы никогда так не поступил, — с детской уверенностью заявил Саймон. — Мне бы хотелось всегда быть рядом с теми, кого я люблю, чтобы знать, что они счастливы.

— И мне тоже. — Джейми зевнул. — А тебе, Женевьева?

— Конечно. — Она ласково взъерошила его рыжие волосы и погладила веснушчатую щеку Саймона. — Я просто хочу, чтобы вы не слишком строго судили лорда Босуэлла. Некоторым людям нужно много времени, чтобы разобраться в своих чувствах. Лорду Босуэллу это удалось, когда было уже слишком поздно.

— Кстати, насчет того, что уже слишком поздно, — вмешалась Дорин. — По-моему, мальчикам и девочкам пора спать. Завтра я рассчитываю на вашу помощь со стиркой и глажкой, прежде чем вы сядете за уроки с мисс Женевьевой.

— Но я совсем не устала, — запротестовала Аннабелл, хотя под глазами у нее темнели круги.

Джейми снова зевнул.

— И я тоже, — отважно заверил он.

— Необязательно сразу спать. — Годы возни с детьми научили Женевьеву, что, если детей укладывать силой, они никогда не заснут. — Но вам пора пойти наверх к себе. Почистите зубы, ложитесь в кровати и, если хотите, можете рассказывать друг другу разные истории, пока не устанете.

Довольные этим компромиссом и уверенные, что они смогут бодрствовать куда дольше, чем ожидает Женевьева, дети встали и подошли поцеловать ее. Джек по-прежнему стоял у стены, скрестив руки на груди. Женевьева чувствовала, что, несмотря на внешнее безразличие, детский ночной ритуал не оставляет его равнодушным. Конечно, он считал себя слишком взрослым для подобной чепухи. Но, быть может, где-то за помятым щитом его с трудом завоеванной зрелости таилось желание ненадолго расслабиться и снова стать обычным подростком.

Когда дети пожелали доброй ночи Хейдону и неохотно побрели вверх по лестнице вместе с Оливером, Дорин и Юнис, Женевьева подошла к Джеку.

— Думаю, что юноша твоих лет не должен ложиться спать одновременно с детьми.

Он удивленно поднял брови.

— Начиная с завтрашнего вечера ты можешь задерживаться на час и проводить это время, как хочешь. В библиотеке много прекрасных книг — тебе будет интересно просматривать их. Или можешь выпить чашку чая в кухне с Оливером, Юнис и Дорин — я уверена, что они с радостью составят тебе компанию.

Джек выпрямился, явно довольный привилегией, подтверждающей его зрелость.

— Хорошо. — Помолчав, он смущенно добавил: — Спасибо.

— Скажи, Джек, — поколебавшись, спросила Женевьева, — ты останешься здесь?

Его взгляд снова стал настороженным.

— О чем вы?

— Я знаю, что ты способен позаботиться о себе, как заботился много лет, прежде чем попасть сюда. И догадываюсь, что иногда тебе хочется снова вести самостоятельную, пусть и более трудную, жизнь.

Джек молчал, не подтверждая и не отрицая ее предположения.

— Боюсь, что теперь мне будет нелегко содержать дом, — вздохнув, продолжала Женевьева. — Придется писать много картин для будущих выставок. Не знаю, хватит ли мне времени на что-либо еще. У Оливера, Юнис и Дорин обязанностей более чем достаточно. Я не могу поручить кому-то из них, например, вести нашу бухгалтерию, так как это требует сосредоточенности и внимания к деталям.

Джек удивленно посмотрел на нее.

— Вы хотите, чтобы я этим занялся?

— Конечно, тебе нужно немного подучиться, и я буду тебе помогать. Но я уверена, что со временем ты сможешь справляться с этой задачей, если захочешь. Ты явно в ладах с арифметикой.

На лице Джека появилось выражение гордости.

— Я могла бы поручить тебе и другие обязанности, — снова заговорила Женевьева. — Это сильно облегчило бы мне жизнь, но я смогу доверить их тебе, только если ты намерен остаться здесь.

Джек отвернулся. Было очевидно, что он не желает ей лгать.

Женевьева ощутила горькое разочарование. Она так надеялась, что, польщенный доверием, Джек примет ее предложение.

— Ты не должен сразу отвечать мне, — сказала она, стараясь не выдавать своих чувств. — Я не хочу, чтобы ты давал обещание, которое будешь вынужден нарушить. Я только прошу тебя подумать об этом.

— Хорошо.

— То есть ты подумаешь?

— Нет, я останусь.

— Ты уверен?

— Не навсегда, — быстро добавил он.

Джек не желал, чтобы Женевьева думала, будто он собирается до конца дней пользоваться ее милосердием. Но, откровенно говоря, ему очень хотелось остаться. Конечно, приятного мало, когда тебе постоянно указывают, что делать, и поручают чистить картошку, резать рыбу или мыть посуду. К тому же он никак не мог понять пристрастия Женевьевы к чистоте, хорошим манерам и тому подобной чепухе. Но, несмотря на все это, ему нравилось в этом странном семействе воров и изгоев. Впервые в жизни Джек чувствовал, что его охотно принимают таким, какой он есть. Но основная причина заключалась в Шарлотте. Бессильная ярость охватывала его каждый раз, когда он видел ее неуклюже ковыляющей по комнате или растирающей ногу, чтобы она стала меньше болеть. Джек не мог вынести даже мысли о том, чтобы покинуть ее — во всяком случае, сейчас.

— Я останусь на два года — срок моего приговора. Тогда после моего ухода у вас не будет неприятностей с начальником тюрьмы. — Джек не забыл, как забеспокоились дети, когда он сообщил им, что собирается в Глазго. — Пока вы считаете, что я могу быть вам полезен. — Он ясно дал понять, что намерен отработать свое содержание.

Не в силах сдержать облегчения, Женевьева крепко обняла его. Джек застыл, не зная, что делать. От Женевьевы пахло свежей травой. Это совсем не походило на запах дешевых духов, исходивший от его матери. Он закрыл глаза, внезапно ощутив себя маленьким мальчиком, прижимающимся к маме, умоляя не бросать его. Но Женевьева не только не собиралась этого делать, она сама просила его не уходить.

— Спасибо, Женевьева, — прошептал Джек, неловко отвечая на ее объятие, — за то, что забрала меня из тюрьмы и привела сюда. — Смущенный столь несвойственным ему проявлением чувств, он опустил руки, пробормотал «доброй ночи», бегло взглянул на Хейдона и быстро вышел из гостиной.

— Доброй ночи, Джек, — с улыбкой отозвалась Женевьева, закрывая дверь.

Хейдону сразу стало не по себе, когда он наконец оказался наедине с Женевьевой. Поднявшись с дивана, он подошел к камину и пошевелил кочергой дрова, которые в этом нисколько не нуждались. Не зная, что делать дальше, Хейдон ухватился одной рукой за каминную полку и стал смотреть, как пламя лижет сухое дерево.

Теперь он снова был маркизом Рэдмондом — свободным человеком с незапятнанным именем, но недавние события еще служат пищей для сплетен, пока их не затмит какой-нибудь более свежий скандал. К тому же Хейдону все равно было нечем похвастаться — его отец однажды предсказал, что Хейдон не оставит после себя ничего, кроме позора для семьи, хотя старый маркиз не мог себе представить, что его титул будет носить именно младший сын, вечно марающий в грязи имя Рэдмондов.

Хейдона никогда не заботила собственная репутация или святость семейной родословной. Но ему и в голову не приходило, что он влюбится в женщину с моральными устоями Женевьевы Макфейл. Эти устои заключались не в постоянном желании судить весь окружающий мир согласно узким рамкам религии или закона, что с благочестивым удовольствием делали люди вроде жены начальника тюрьмы Томпсона или констебля Драммонда. Женевьева жила по собственным нравственным принципам сострадания и самоотверженности.

Добровольно отказавшись от своего положения в обществе и надежды на легкую жизнь в качестве супруги графа Линтона, Женевьева отдалилась от привилегированного мира, где она росла. И все ради спасения незаконного ребенка горничной, которого любая знатная леди спокойно позволила бы отправить в приют чахнуть и умирать.

Но Женевьева не походила на других женщин ее круга. Ее поведение выглядело странным, с точки зрения отринутого ею общества. В возрасте восемнадцати лет она начала суровую борьбу за существование, потому что в ней нуждался беспомощный младенец. В результате ее оставил жених, от нее отвернулось общество, ранее восторгавшееся ее красотой и очарованием. Она осталась одна — и выстояла.

Общество не могло смириться с тем, что милосердие Женевьевы не ограничивалось тщательно отмеренными актами благотворительности. Вместо того чтобы восхищаться человечностью и решительностью девушки, ее сочли безумной, не понимая, как она могла предпочесть воспитание незаконного ребенка беззаботному существованию супруги графа. Находя искреннюю радость в помощи беспризорным детям, Женевьева спасла еще пятерых. Ею двигало не ханжеское стремление заслужить место в раю. Она помогала другим, потому что в ее груди билось благородное и любящее сердце, не позволяющее ей спокойно проходить мимо чужих страданий — даже страданий осужденного убийцы накануне казни.

Хейдон знал, что недостоин Женевьевы. Что он сделал в этой жизни? Своим легкомыслием и эгоизмом погубил двух человек! Но он полюбил ее так сильно, что с радостью пожертвовал бы всем, лишь бы разделить с ней жизнь и судьбу. Однако при всем желании ему не смыть грязных пятен со своей души. Его постоянно будет терзать память о мучениях невинного ребенка и преданного отца. Как может Женевьева, посвятившая жизнь облегчению чужих страданий, принять такого черствого и эгоистичного субъекта в качестве мужа и отца ее будущих детей?

Женевьева с тревогой наблюдала за Хейдоном, боясь услышать то, что он силился высказать ей. Попав в водоворот событий, поглотивший ее в последние два дня целиком и полностью, она не позволяла себе думать о будущем. Но при виде Хейдона, неподвижно стоявшего у камина с лицом, выражавшим вину и раскаяние, Женевьева поняла, что он собирается ей сообщить.

— Ты уезжаешь, — тихо промолвила она. Хейдон кивнул, не оборачиваясь.

— Завтра утром. Я доставлю гроб Винсента дилижансом в Обан, а оттуда кораблем в Инвернесс. — Он добавил еле слышно: — Хочу проследить, чтобы его похоронили рядом с Эммалайн.

Конечно! Чего она может ожидать теперь, когда его титул восстановлен, а имя очищено? Неужели он женится на женщине, живущей в ветхом, обремененном долгами доме в компании бывших воров разного возраста? Думать так было просто нелепо. Женевьева чувствовала, что внутри у нее что-то сломалось, треснуло, подобно тонкому слою льда под колесами экипажа. Вцепившись в потертый валик дивана, она пыталась сохранить хотя бы подобие достоинства. Золотое кольцо, подаренное Хейдоном в Глазго, поблескивало на ее пальце, насмешливо напоминая об их игре в мужа и жену. Лежа ночами в объятиях Хейдона и чувствуя биение его сердца, Женевьева позволяла себе забыть о том, что это всего лишь спектакль. Они никогда не станут супругами — это простая и беспощадная истина.

Понимая, как тяжело будет Хейдону сопровождать тело Винсента, она нашла в себе силы спокойно заметить:

— Уверена, что Винсент оценил бы твою заботу о нем.

Хейдон горько усмехнулся.

— Сомневаюсь. Винсент презирал меня, имея на это полное право. — Он отвернулся от камина. — Я убил его, Женевьева, также, как если бы сам нажал этот чертов курок.

— Это неправда, и ты не должен так говорить и так думать. — Стремление помочь Хейдону пересилило собственные душевные муки Женевьевы. — Винсент месяцами, если не годами, мучительно желал убить тебя, но не смог этого сделать. Он понял, что ты не чудовище, каким он тебя воображал.

— И вместо этого он убил себя, — жестко закончил Хейдон, — потому что я разрушил его жизнь.

— Ты нанес ему тяжелую рану, зачав ребенка, которого Винсент считал своим, — кивнула Женевьева, — Но ты не заставлял его поступать так, как он поступил. Винсент по своей воле воздвиг стену между собой и Эммалайн. Возможно, тогда он считал, что у него нет иного выбора, но это было не так. Мы не всегда можем управлять событиями, происходящими с нами, но можем по-разному относиться к ним. — Ее голос смягчился. — Винсент тяжело переживал известие, что Эммалайн не его дочь, но никто не вынуждал его отталкивать девочку от себя. Это был его выбор, последствия которого оказались невыносимыми v для Эммалайн, и для самого Винсента.

Хейдон покачал головой.

— Если бы я не произвел ее на свет…

— Если бы ты этого не сделал, Винсент, возможно, никогда не узнал бы той безмерной любви, которую он испытывал к Эммалайн первые пять лет и продолжал испытывать потом, что бы он ни говорил, — прервала его Женевьева. — Кассандра могла бы забеременеть от другого любовника и сказала бы Винсенту, что это его ребенок. Бесполезно размышлять о том, что могло бы произойти, Хейдон. Все делают свой выбор. И сами отвечают за это. Не бери на себя вины Винсента. Когда родился Джейми и его мать умерла, я гневалась на бога за его появление, потому что тоже должна была выбирать — взять на себя ответственность за ребенка или закрыть глаза и отойти прочь.

— Но ты ведь не отошла, Женевьева.

— Нет, не отошла. И все, что произошло в моей жизни с тех пор, было неразрывно связано со сделанным мною в тот день выбором. Это пробудило во мне сострадание к брошенным детям, влачащим жалкое существование на задворках нашего общества. Это подарило мне моих детей, а также Оливера, Юнис и Дорин, которые стали моей семьей и наполнили мою жизнь радостью. И наконец, — ее голос дрогнул, — это подарило мне тебя…

Женевьева внезапно умолкла. Ей не хотелось, чтобы Хейдон знал, как много он для нее значит. Зачем говорить об этом, тем более сейчас, когда он собирается ее покинуть? Она могла вынести почти все, но только не его жалость.

Хейдон удивленно смотрел на нее. Женевьева отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом. Только что она горячо доказывала ему, что не следует тащить на себе вечный груз вины, а сейчас мгновенно утратила всю уверенность и растерялась, как маленькая девочка.

Двумя шагами преодолев разделяющее их расстояние, Хейдон наклонился, осторожно взял Женевьеву за подбородок и приподнял ее лицо. В глазах девушки застыла мука, разрывающая ему сердце. Робким движением она прижала его руку к своей груди! По щекам ее текли слезы, блестя, как бриллианты.

Хейдон чувствовал, как сердце Женевьевы бьется о его ладонь, и внезапно все понял. Женевьева не осуждала его за прошлое, как не осуждала своих детей за ту жизнь, которую они вели, прежде чем попасть к ней в дом. Она верила, что он не был испорчен до конца, поэтому помогла ему бежать из тюрьмы и рисковала всем, спасая его от гибели и приняв в свою семью. Но вовсе не из жалости она отдалась ему, разделив с ним минуты страсти, каких он не знал ни с одной другой женщиной.

Женевьева любила его.

Бурная радость охватила Хейдона. Целительный свет любви уничтожил свинцовые тени прошлого.

— Я люблю тебя, Женевьева, — с трудом вымолвил он. — Люблю больше жизни. Я полюбил тебя в тот момент, когда мы впервые встретились в тюремной камере, и с каждым днем любил все сильнее. Если ты позволишь мне, я проведу остаток жизни, окружив тебя моей любовью.

Женевьева молча смотрела на него, словно не веря своим ушам.

— Я буду беречь наших детей, — продолжал Хейдон, стараясь убедить ее, что никогда не повторит того, что сделал с Эммалайн. — И с радостью приму любых других детей: тех, что ты приведешь из тюрьмы или с улицы, и тех, что станут плодами нашей любви.

— Но… ведь ты — маркиз, — неуверенно произнесла она, все еще не отпуская его руку.

— Надеюсь, ты не считаешь это недостатком.

— Ты мог бы сделать гораздо более выгодную партию, — продолжала Женевьева.

— Польщен, что ты так думаешь. Должен ли я понимать, что ты ответила «да» ?

Она печально покачала головой.

— Ты не хочешь жениться на мне. Тебе это только кажется, потому что ты долго был вдали от дома. Мы не принадлежим к обществу, в котором ты живешь. Твои родственники и друзья никогда не примут нас, как не приняли те, кто раньше с радостью приглашал меня в свои дома как гостью и как равную им. — Женевьева медленно убрала его руку, все еще прижатую к ее груди. — Я не смогу вынести, если тебя будут презирать из-за меня и моих детей.

— Тогда я откажусь от этого чертова титула! — свирепо заявил Хейдон. — Я продам свое поместье и дом в Инвернессе. Нашим детям не придется ехать туда и становиться предметом досужих сплетен. Меня не волнуют ни титул, ни состояние, ни то, что люди думают обо мне или моей жене. Для меня важно лишь то, чтобы мы были одной семьей. Выходи за меня замуж, Женевьева, и позволь мне любить тебя до конца дней! — Он откинул шелковистую прядь волос с ее лица, задев рукой серебряную капельку невысохшей слезы.

Женевьева смотрела на него, закусив дрожащую губу. Отблески пламени играли на лице Хейдона. В его глазах светилась твердая решимость человека, привыкшего добиваться своего. Но в них был и страх. Душа его словно истекала кровью, теряя силы, в ожидании ее ответа.

Внезапно Женевьева поняла, что никогда не позволит ему уйти.

Она выдохнула долгожданное «да!» и, обняв Хейдона, прижалась губами к его рту, чувствуя, как бурная радость прогоняет прочь все страхи, наполняя ее новой силой.

— Пожалуй, я выйду за вас, лорд Рэдмонд, — весело добавила Женевьева чуть позже, давая понять, что вовсе не принуждает его отказываться от титула и родственников с целью завоевать ее руку.

Жадно целуя Женевьеву, Хейдон вытащил шпильки из ее роскошных волос, любуясь их шелковыми волнами и игравшими на них абрикосовыми отблесками пламени.

— Учитывая твою склонность спасать беззащитных детей, — усмехнулся он, — и то огромное количество времени, которое я намерен посвятить доказательствам моей любви, я опасаюсь, что у нас будет чересчур большая семья.

— К счастью, я обожаю большие семьи, — ответила Женевьева. — В твоем доме хватит места нам всем?

— Пока хватит. А если нам станет тесно, мы всегда можем присмотреть дом побольше.

— И сколько же там спален?

— Восемнадцать. — Хейдон засмеялся, видя, как ее глаза расширились от удивления. — Тридцать четыре, если считать помещения для прислуги. Думаешь, мы сумеем их заполнить?

— Во всяком случае, я постараюсь. — Она притянула его к себе. — Но мне потребуется ваша помощь, милорд.

— Как пожелаешь, любовь моя, — улыбнулся Хейдон. — Я навеки твой узник.

Он снова поцеловал ее, чувствуя, как бьются в унисон их сердца и исчезают тени прошлого в янтарных бликах пламени.

Content

Карин Монк
Чужая вина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15