Антон Антонов

Степень свободы

История о мужчинах и женщинах без пролога и эпилога, но зато с любовью и стрельбой

Пейзаж с мертвецом

Первыми в городе по утрам просыпаются собаки. Среди них, как и среди людей, есть «жаворонки» и «совы». Беда только в том, что «жаворонки»-псы пробуждаются обычно раньше, чем «жаворонки»-люди. И, за редким исключением, немедленно начинают требовать внимания к себе.

Семилетний ротвейлер по кличке Роджер был типичным «жаворонком». Проснувшись по сигналам точного времени в шесть утра, он задумчиво почесал задней лапой за ухом, неторопливо обследовал квартиру на предмет посторонних запахов и таковых не обнаружил, затем слегка перекусил остатками вчерашнего ужина (своего — не хозяйского) и только после этого отправился будить хозяина.

Несмотря на отсрочку, хозяин все-таки остался недоволен, хотя мог бы за семь лет и привыкнуть к манерам питомца. Однако Роджеру было на это наплевать — он хотел на улицу и убеждать его хоть немного подождать было бессмысленно.

Равнодушно выслушав недовольное бурчание бесцеремонно вырванного из мира снов кандидата медицинских наук Бориса Петровича Соломатина, пес молча сходил в прихожую и приволок к кровати хозяйские кроссовки. Борис Петрович тяжело вздохнул и стал одеваться.

Хозяин и пес вышли из дома и направились по обычному маршруту — к парку Челюскинцев, где Борис Петрович отпустил Роджера побегать.

Вместо беспорядочной беготни ротвейлер устроил охоту на птиц. Голуби, откровенно издеваясь, подпускали его поближе, а потом хором взлетали, оставляя Роджера в недоумении. Его еще со щенячьего возраста изумлял тот факт, что некоторые представители окружающего мира умеют летать, тогда как он этого делать не может, несмотря на все свои золотые медали.

Однако война с голубями Роджеру быстро надоела, и он стал искать что-нибудь поинтереснее.

И надо сказать, довольно быстро нашел — нечто не только интересное, но и непонятное. А именно — человека, лежащего совершенно неподвижно и пахнущего как-то странно.

Жизнь не баловала Роджера нестандартными ситуациями, так что за все семь лет он ни разу не сталкивался с мертвецами. Однако дух смерти каким-то образом чуют все собаки, и Роджер залаял на труп с каким-то неблагозвучным подвыванием, которое сразу насторожило хозяина.

Борис Петрович быстрым шагом подошел поближе и остановился как вкопанный.

Здесь надо заметить, что, несмотря на разговоры о разгуле преступности и устрашающую статистику, жертвы убийства отнюдь не являются обычной достопримечательностью российских городов. Борис Петрович прожил в Питере сорок восемь лет, но труп с огнестрельным ранением за все это время не встречался ему на улице ни разу. И вообще нигде не встречался — в том числе и на рабочем месте. По специальности Соломатин был окулистом и трудился уже много лет в платной поликлинике неподалеку от Исаакиевского собора. А это — не то место, куда в первую очередь везут людей, раненых из огнестрельного оружия.

Однако система медицинского образования построена таким образом, что даже тех студентов, которые потом станут окулистами или, к примеру, невропатологами, с самого начала приучают не бояться мертвецов и крови.

Соломатин склонился над телом, проверил на всякий случай пульс, убедился, что его нет, и зачем-то сообщил псу жегловским тоном:

— Пулевое ранение в голову.

Ночь после бала

Дискотека в «Каравелле» закончилась накануне позже обычного. Был день выпускных балов, после которых многие отправились начинать взрослую жизнь в ночные клубы и танцзалы. В эту ночь все двери были открыты, многие развлекательные заведения предоставляли скидки по предъявлении новеньких аттестатов зрелости, и даже вышибалы стриптиз-баров ослабили свою бдительность в отношении возраста клиентов, зная, что этой ночью никто не станет следить за строгим соблюдением правил.

А в «Каравелле» около двух часов ночи двое молодых людей приятной наружности без труда сняли трех девушек нежного возраста. Две из них только что кончили школу, но изо всех сил старались казаться старше своих лет. Третья была лет двадцати и пришла на танцы специально в поисках партнера, вне всякой связи с двумя выпускницами.

Все трое находились в легком подпитии и просто балдели от стильных мальчиков в дорогих шмотках, вдобавок обещающих прокатить девчонок на БМВ.

Это же так интересно — кататься на БМВ в белую ночь, как только сведут мосты.

Мальчики и девочки вышли из танцзала с признаками легкой контузии. Современная музыка, подобно близкому взрыву, имеет свойство поражать все органы чувств одновременно со значительным превышением болевого порога чувствительности. Так что разговаривали молодые люди и их спутницы несколько громче обычного, а слышали друг друга с трудом.

Обещанную машину пришлось ждать, и девушки уже было решили, что мальчики гонят туфту, но тут один из них — тот, которого звали Сережей, — объявил:

— О! Вот и наш транспорт.

И правда — подъехал черный БМВ, лихо тормознул у «Каравеллы», и Сережа с Димой кинулись открывать двери.

— Ой, а это кто? — удивленно спросила выпускница по имени Вероника, заглянув в салон и обнаружив там спящую на переднем сиденье девушку в белом платье.

— Это мое, — ответил водитель почему-то в среднем роде. — Перебрала немного в честь праздника.

— А мы все тут поместимся? — поинтересовалась другая девушка, мысленно подсчитав, что всего в машине окажется семь человек, тогда как рассчитана она на пять.

— А куда мы денемся! — сказал Дима. — Я слышал, однажды в обыкновенных «Жигулях» ехало двадцать четыре человека. Их остановил гаишник, так у него аж глаза на лоб полезли. И знаете, что он им сказал, когда все вылезли из машины? Он сказал: «Если вы за минуту сможете сесть обратно, я с вас даже штрафа не возьму».

— И как, сели? — весело поинтересовалась старшая из девушек по имени Таня, поудобнее устраиваясь на коленях у Сергея.

— А то! Помахали дяде милиционеру ручкой и поехали кататься дальше.

Все три девушки расхохотались.

Конечно, по сравнению с двадцатью четырьмя пассажирами мифических «Жигулей» семеро в БМВ чувствовали себя достаточно комфортно. Таня и Наташа расположились на коленях у Сережи и Димы, а более стеснительная Вика села между ними. Водитель, назвавшийся Олегом, резко тронул с места и, наращивая скорость, погнал машину по узким улочкам Петроградской стороны. Через некоторое время БМВ выкатился на проспект Карла Маркса и Фридриха Энгельса («Карла Марса и Фридриха Сникерса», — пошутил Дима) и помчался в северном направлении.

— А куда мы едем? — спросила Вика, когда вокруг замелькали новостройки северных окраин города.

— Да тут недалеко, — уклонился от ответа Олег.

Вика постеснялась повторить вопрос, но нехорошие предчувствия с каждой минутой тревожили ее все сильнее, особенно после того, как машина выехала за город и помчалась в северном направлении по шоссе, почти пустынному в это время суток.

Адидас

— Адидас, три полоски, — пропел старший оперуполномоченный уголовного розыска Максимов на мотив песни «Учкудук, три колодца».

Поводом к этому послужил труп неизвестного с простреленной головой, и прежде всего то обстоятельство, что убитый был с ног до головы облачен именно в «Адидас».

— На башика вроде не похож, — заметил другой опер.

— Да, прическа у него цивильная и морда не квадратная, — согласился Максимов. — А вот мускулатурка впечатляет.

— Он не качок, — покачал головой второй опер. — Слишком пропорционально развит.

— Гармонично, я бы сказал. Спортсмен или просто любитель утренней зарядки?

— Скорее, вечерней. Василий Палыч, когда его убили?

Василий Павлович — судмедэксперт — оторвался от своего блокнота и ответил:

— Между нулем и двумя. Подробности письмом.

— Да. Чрезвычайно интересно, — пробормотал Максимов. Чего это он тут делал среди ночи в спортивной форме?

— А может, его дома грохнули, а потом сюда привезли, — высказал предположение напарник.

— Ага, и кровь с мозгами отдельно привезли. В баночке. Ты, Леша, хоть изредка думай, прежде чем говорить. И заодно имей в виду — это только в Америке ходят дома в кроссовках, а у нас все больше в носках или тапочках.

— Ага, в белых, — невпопад ляпнул судмедэксперт, давно уже слегка поехавший крышей от ежедневного общения с мертвецами.

— А может, он тут бегал, — высказал следующее предположение Леша. — Бывают же у людей бзики. Захотелось человеку побегать между нулем и двумя…

— Все может быть, — кивнул головой Максимов.

— Резюмирую, — объявил следователь прокуратуры Протопопов, слушавший обмен мнениями молча. — Дело ясное, что дело темное: висяк окончательный и бесповоротный, обжалованию не подлежит. Избавить от него себя и вас я, к сожалению, не могу. На самоубийство или несчастный случай эта история не тянет ни под каким соусом.

— Ну, если захотеть… — начал Максимов, но следователь его прервал:

— Хотеть не вредно. Найди мне оружие или человека, который унес это оружие — тогда можешь хотеть, сколько влезет. А пока я возбуждаю дело об убийстве, а вы, ребятки, ищите свидетелей.

— Перекреститесь, Павел Леонидович. Какие свидетели в это время суток в таком месте?!

— Ну, вообще-то вчера были выпускные в школах, — заметил опер Леша. — Молодежь до утра гуляла. Могли и сюда забрести ненароком. Дорога рядом.

— Надежды юношей питают. Раз такой умный, сам и ищи.

Леша пожал плечами и направился к дороге, по другую сторону которой громоздились многоэтажки в стиле «брежневского модерна».

Максимов проводил его долгим взглядом и принялся диктовать третьему оперативнику — стажеру, впервые увидевшему свежий труп — протокол осмотра места происшествия.

Свидетели

В типичном доме эпохи Московской олимпиады живет обычно очень много людей. Один квартал из таких домов обгонит по численности населения иной провинциальный городок.

Это обстоятельство придавало сил оперуполномоченному угрозыска Алексею Мышкину, который сам себе подложил свинью, заикнувшись о том, что свидетелей убийства таки можно найти.

Впрочем, он прекрасно понимал, что ходить по окрестным домам все равно придется. Личность убитого так или иначе надо устанавливать, и очень может быть, что проживал он где-то поблизости.

К счастью, экспертов-криминалистов города Питера в последнее время вооружили «Полароидами», так что Мышкин сразу смог получить фотографию убитого. Портрет с дыркой во лбу, правда, выглядел жутковато, и его лучше было не показывать детям и беременным женщинам. Но ничего лучше криминалист предложить не мог, и опер отправился пугать народ имеющимся снимком.

Повезло Мышкину как-то неожиданно быстро. В четвертой квартире, куда он позвонил, некий бородатый товарищ лет тридцати пяти, внимательно вглядевшись в фотографию, неожиданно сказал:

— Простите, мне нужно срочно позвонить на работу.

— Зачем? — удивился опер.

— Это Густов, — лаконично сообщил бородач.

— Какой Густав? — спросил Мышкин, неправильно истолковав фамилию. Решив, что речь идет об иностранце по имени Густав, опер подумал тоскливо: «Только этого нам не хватало для полного счастья».

— Вадим Густов, — прервал его панические мысли бородач. — Гимнаст. Бронзовый призер чемпионата Европы. Где его нашли?

Говоря это, он набирал телефонный номер, а потом заговорил в трубку:

— Лена, ты? Записывай и сразу в эфир. «Сегодня ночью в районе парка Челюскинцев, неподалеку от своего дома выстрелом в голову был убит известный спортсмен, бронзовый призер чемпионата Европы по спортивной гимнастике Вадим Густов. Тело рано утром обнаружил случайный прохожий. Милиция ищет свидетелей преступления и пытается разобраться в его причинах». Все. Успеешь дать в девятичасовые новости?

Выслушав ответ, бородач повесил трубку.

— А я, между прочим, не давал вам разрешения сообщать об убийстве в каких-то там новостях, — заявил Мышкин.

— К счастью, для этого мне не требуется ваше разрешение. У вас есть еще вопросы ко мне?

— Разумеется. Вы хорошо знали убитого?

— Не очень. Иногда вместе бегали по утрам.

— В парке?

— Да.

— Во сколько он обычно бегал?

— С семи до восьми утра. Вне зависимости от сезона и погоды. Впрочем, иногда он бегал не в этом парке.

— Почему?

— Он часто ночевал у подруг. И тогда утром бегал возле их дома.

— Так. А между двенадцатью и двумя часами ночи он не мог устроить внеочередную пробежку?

— Не знаю. Я не слишком хорошо знаком с его привычками.

— Кто, по вашему мнению, мог его убить?

— Понятия не имею.

— Он не был связан с преступниками? Может быть, какие-то слухи?..

— Слухов сколько угодно. Но в основном про его победы на женском фронте. А насчет преступников… Это бывшие спортсмены, вышедшие в тираж, порой подаются в бандиты. А Густов был на подъеме, на будущей Олимпиаде ему прочили золото. Зачем ему связываться с криминалом?

— Вы журналист, я правильно понял? Попробуйте припомнить — может, была какая-нибудь подозрительная информация насчет Густова.

— Я — не спортивный обозреватель и не криминальный репортер. Густов — мой сосед, а не объект профессионального интереса.

— Но вы же наверняка вращаетесь в журналистских кругах.

— Вращаюсь, это вы верно заметили. Хорошо, я поспрашиваю у коллег. Только сомневаюсь, что из этого выйдет толк.

— Вы все-таки поспрашивайте, пожалуйста. И позвоните по этому телефону, — Мышкин протянул бородачу бумажку с номером и поинтересовался: — Кстати, где он жил?

— Вадик? А вон, видите — дом для новых русских, — журналист подвел оперативника к окну и показал, какой дом он имеет в виду. — Квартира 33.

— Он женат?

— Нет. Он бабник. Кстати, он вполне мог возвращаться ночью через парк от женщины. Конечно, у него своя квартира дворцового типа, и удобнее принимать подруг там, но чего не бывает в жизни записного донжуана.

— Вы знаете кого-нибудь из его подруг?

— Лично не знаком. Парочку видел издали, некоторых он упоминал в разговоре. Но только имена. Фамилий и адресов не знаю.

— Давайте имена.

Толку от этих имен, как от козла молока. Катя, Рита, Света — девушек с такими именами в городе великое множество. Но и то хорошо, что личность убитого установлена. Если, конечно, бородач не ошибся и Вадим Густов самолично не откроет милиционерам дверь своей квартиры.

— Спасибо, вы нам очень помогли. Не могли бы вы подойти на минуту к месту происшествия? Это у шоссе, сразу увидите — там полно милицейских машин.

— Охотно, если взамен получу интервью.

— Только не от меня. Я пошел искать других свидетелей. Спросите там Максимова или Протопопова.

Из квартиры они вышли вместе, но бородач (который на прощание вручил Мышкину визитную карточку, где значилось: «Роман Крестовский, обозреватель „Радио Северных Морей“») направился на улицу, а Мышкин двинулся вверх по лестнице, на третий этаж — искать свидетелей.

После того, как Крестовский без колебаний опознал в убитом Густова, опергруппа плавно перекочевала с места преступления в квартиру погибшего гимнаста, а для опроса жителей окрестных домов были выделены дополнительные силы.

К середине дня милиция окончательно убедилась только в том, что погиб именно Густов. И одновременно укрепились в уверенности, что дело это глухое по всем статьям.

Правда, теперь появились версии. Связи с мафией, ревнивая любовница (или ревнивый муж обыкновенной любовницы) либо свихнувшийся от зависти товарищ по команде. Версию Мышкина о «синдроме Герострата» — убить знаменитость, чтобы самому стать знаменитым — Максимов решительно отверг.

— Этот Густов не Леннон и даже не президент Рейган. Всего-навсего бронзовый призер чемпионата Европы, да еще по спортивной гимнастике. Я лично его имя услышал сегодня впервые. Так что никакая он не знаменитость.

Итак, версии появились, а вот свидетелей по-прежнему не было. Никто из опрошенных не видел, как в лоб Густову всаживали пулю. Никто не слышал выстрела. Никто не заметил ничего подозрительного. Вернее, некоторые — особенно старушки — видели и слышали массу подозрительного и в эту ночь, и во все предыдущие, но несли они откровенную чушь.

Помимо этого сообщения разной степени правдоподобности целый день поступали по телефону. «Радио Северных Морей» все-таки передало информацию об убийстве Густова в утренних новостях и упомянуло о том, что милиция ищет свидетелей. И очевидцы не замедлили появиться. В анонимных телефонных звонках — чаще на радио, реже в милицию — они были гораздо откровеннее, чем в личной беседе с оперативниками. Но определить, кто говорит правду, кто добросовестно заблуждается, а кто просто развлекается, было в этих условиях крайне трудно.

— …Але, милиция? Я насчет убийства в парке Челюскинцев. Слушайте и запоминайте, повторять не буду. Ночью, во втором часу, какие-то пацаны вышли из парка на дорогу и сели в черный БМВ. Больше ничего не знаю. Адье.

Короткие гудки.

БМВ

«Мама с ума сойдет», — подумала Вероника.

Вокруг нее в салоне БМВ царило веселье. Мальчики поили девочек вином прямо из бутылки, девочки хохотали и лезли целоваться, парень за рулем декламировал «Песню о буревестнике» Максима Горького, только почему-то в стиле рэп и с существенными отступлениями от подлинного текста.

А Вике происходящее нравилось все меньше.

Сначала она хотела именно чего-то подобного. Девочке надоело ждать большой и чистой любви, и она решила удариться в загул. Глядя на раскованных и искушенных в жизни и любви одноклассниц, Вика испытывала комплекс неполноценности — ей казалось постыдным оставаться девственницей в семнадцать лет.

Для храбрости она немного выпила по пути на танцы и совсем не думала о маме, когда строила планы взрослых развлечений с мальчиками. Вернее, думала, но лишь в том духе, что маме давно пора понять: Вика уже не маленькая девочка и сама способна решить, с кем ей дружить, в каких компаниях развлекаться и в котором часу возвращаться домой.

Но теперь хмель выветрился из ее головы, и ситуация стала представляться Веронике в ином свете. Теперь ей было стыдно, что, звоня из «Каравеллы» домой по телефону, она поругалась с матерью и перед тем, как бросить трубку на рычаг, объявила ей пьяным голосом в ответ на категорическое требование немедленно явиться домой:

— Когда захочу, тогда и приду! Это вообще не твое дело.

И вот теперь навороченная иномарка несет ее неизвестно куда, а между тем, Вика на это своего согласия не давала. Она предполагала, что все будет происходить в городе, где в любую минуту можно уйти и без проблем добраться до метро или просто пешком дойти до дома — какие проблемы при такой замечательной погоде?

Но машина несется, и не выпрыгнешь на ходу, а устроить скандал Вика стесняется — ведь она сама виновата, что дала себя увезти, не уточнив, куда они едут, прежде чем сесть в машину.

А дома мать сходит с ума, потому что никогда раньше такого не было, чтобы Вика кричала на родителей по телефону, а потом пропадала где-то до утра.

Влюбленный

От любви человек глупеет. И, соответственно, совершает глупости. Например, подкладывает в почтовый ящик любимой анонимные записки, написанные измененным почерком. Или набирает телефонный номер единственной на свете и молчит в трубку. Раздраженные фразы на другом конце провода кажутся ему в этот момент лучшей музыкой в мире.

Взрослые люди от любви совершают разные другие безумства, подчас гораздо более серьезные (влюбленные короли порой даже устраивали войны, повинуясь этому чувству) — но человек, о котором пойдет дальше речь, не был взрослым. И даже не считал себя таковым, чем в лучшую сторону отличался от многих своих сверстников.

Ему было шестнадцать лет, а любил он девушку на год старше. Ее звали Настей, а его — Серафимом. Последнее обстоятельство серьезно сказывалось на психике мальчика. Необычное имя, с одной стороны, повышает самооценку и открывает прямой путь к мании величия, а с другой стороны — неизбежно вызывает насмешки и порождает комплекс неполноценности. Ну а сочетание мании величия и комплекса неполноценности в одном лице — это превосходная почва для шизофрении или как минимум для серьезных неврозов.

Шизофреником Серафим не был, а вот признаки целой коллекции неврозов проявлялись в его поведении во всей красе.

Нормальные мальчики пишут записки девочкам в пятом классе, а в десятом уже вовсю любят одноклассниц физически. А Серафим изводил Настю анонимными записками и молчанием по телефону этой весной, когда она заканчивала школу, а он переходил в одиннадцатый класс.

Вот и сегодня утром Серафим встал с утра пораньше, чтобы позвонить Насте и помолчать.

Жили они оба на Коломяжском шоссе, рядом с парком Челюскинцев, только в разных домах, через улицу — окна напротив. И, набирая номер, Серафим смотрел на окна Настиной квартиры, втайне надеясь, что она выглянет и встретится с ним взглядом. И одновременно надеялся, что этого не произойдет, потому что если она выглянет, то обязательно догадается, кто это ей звонит и молчит — и тогда Серафиму будет стыдно. В общем, шизофрения, как и было сказано.

Однако Настя не только не выглянула, но даже и трубку не сняла, чего никогда раньше с нею не случалось. Она всегда вставала в восемь — даже в выходные, и уж во всяком случае, никогда не уходила до девяти. Вернее — до без пятнадцати девять — в это время она в будни отправлялась в школу. А в выходные Настя занималась домашними делами часов до одиннадцати. За последние три месяца Серафим прекрасно изучил привычки любимой девушки.

Правда, вчера был выпускной бал, и Настя могла задержаться, поздно лечь и пропустить обычное время пробуждения. Наверное, она спит.

Но ведь телефон стоит в ее комнате, прямо возле кровати. От его трезвона Настя обязательно должна проснуться.

Серафим достоверно не знал, где стоит Настин телефон, но имел все основания предполагать, что именно возле кровати — очень уж быстро она брала трубку по ночам. Один гудок — и уже слышится в трубке ее сонное «Але!»

Если она не ответила на звонок — значит наверняка что-то случилось! Может, этот свихнувшийся алкаш, Настин отец, убил ее?!

От этой мысли Серафима обдало холодом, и он тут же принялся успокаивать себя. Нет! Ничего не случилось. Настя просто спит. Ее отец — обыкновенный пьяница — дурной, но совершенно безобидный. Все в порядке, надо только подождать, когда она проснется.

Мысли текли, обгоняя друг друга, и белое снова сменялось черным. Нет! Не все в порядке. Далеко не все. Если Настя не берет трубку — значит, ее нет дома. А почему это ее нет дома в половине девятого утра? Никогда в жизни такого не было!

Ее отец безобиден, но вчера был выпускной бал. После полуночи выпускники пошли гулять по улицам. Серафим хотел увязаться следом, но не смог перебороть страх перед родителями. «Я прошу тебя в двенадцать часов быть дома», — сказала мама, и ровно в полночь Серафим явился домой, потому что ослушаться маму — это грех пострашнее убийства.

Убийство!

Что, если Настю убили! В городе ужасающая криминогенная обстановка, на улицу даже днем выйти страшно, а она пошла гулять среди ночи одна… Нет, не одна, а вместе со всем своим классом. Но ведь она могла отстать, задержаться, заблудиться. И тут — бандиты…

Богатое воображение Серафима рисовало картины — одну страшнее другой. Встав, как обычно по уикендам, раньше родителей, он попытался приготовить на завтрак яичницу с колбасой, но все падало у него из рук, одно яйцо хлопнулось на пол и пришлось возиться с уборкой, а когда подгоревшая яичница все-таки была поставлена на стол, Серафим обнаружил полное отсутствие аппетита.

Он набрал Настин телефон еще раз, и случилось страшное — к телефону подошел ее отец.

В панике Серафим забыл даже свое неизменное правило — если трубку берет кто-то из взрослых, сразу прерывать связь. Ошеломленный, он пролепетал:

— Настю можно?

— А хрен его знает, — ответил папа, который был, похоже, трезв, но с жуткого похмелья.

— Она дома? — неуверенно переспросил Серафим.

— Нету, — после долгой паузы сообщил отец. — Черт ее унес куда-то спозаранку.

Последняя фраза могла обозначать, что Настя ночевала все-таки дома и просто ушла куда-то, против обыкновения, слишком рано.

С этой минуты Серафим стал мучиться вопросом, куда и зачем она могла уйти, но все-таки немного успокоился, съел яичницу и встретил пробуждение родителей без признаков безумия на лице.

Однако смутное беспокойство мучило его все утро, нарастая с каждой минутой, и в одиннадцать он снова позвонил по тому же номеру.

Настин телефон мертво молчал.

Ушла и не вернулась…

В то время, как папа Насти Мещеряковой похмелялся у станции метро «Пионерская», ничуть не беспокоясь о судьбе своей дочери, которую он не видел со вчерашнего дня, мама Вероники Сиверцевой сходила с ума от беспокойства в своей квартире на улице Рентгена возле станции метро «Петроградская».

Накануне вечером Вика поцапалась с мамой из-за формы одежды. Мама настаивала, что на выпускной бал надо идти непременно в платье, приличествующем случаю. Но Вероника не хотела выглядеть в глазах одноклассниц старомодной дурочкой и отправилась в школу в мини-юбке и блузке, открывающей треугольник голой кожи на животе, а также в умопомрачительных босоножках модного нынче стиля «лошадиное копыто».

Но это были еще цветочки. Ягодки начались глубокой ночью, когда Вика позвонила домой с дискотеки. Голос ее звучал как-то странно, и мама поняла, что дочь пьяна.

На самом деле Вероника была лишь слегка навеселе, но для ее мамы степень опьянения значения не имела. Будучи убежденной трезвенницей, Сиверцева-старшая считала алкоголь главным врагом человечества, и пьяные нотки в голосе Вики повергли ее в настоящий шок.

— Немедленно домой, слышишь! — кричала Светлана Сергеевна в трубку.

А Вика в ответ отрезала: «Когда захочу, тогда и приду», — и бросила трубку. И вот уже полдень нового дня, а ее все нет.

Светлана Сергеевна с утра начала обзванивать одноклассников Вероники. Тот факт, что некоторые из них тоже еще не вернулись домой, ее нисколько не успокоил. Особенно взволновало Светлану Сергеевну сообщение одного парня, который видел Веронику в «Каравелле» и сообщил, что они с Наташкой Ивановой познакомились там с какими-то парнями лет по двадцать.

Это Сиверцевой-старшей чрезвычайно не понравилось. Секс, по ее мнению, был вторым главным врагом человечества после алкоголя.

К полудню она подняла на ноги всех родственников, провела целый консилиум по телефону, а потом — в более узком составе — у себя на квартире. Но ничего лучше, чем обратиться в милицию, никто придумать не смог. Альтернативный вариант — подождать, пока Вика нагуляется с мальчиками и вернется сама — категорически не устраивал Светлану Сергеевну.

До двух часов дня спорили, по какому телефону следует звонить, рылись в «Желтых страницах» в поисках номера отдела по розыску пропавших граждан, а потом дозванивались по этому номеру.

Узнав, что девушка отсутствует всего несколько часов, специалист по розыску пропавших из городского управления внутренних дел сказал недовольно:

— А зачем вы сюда звоните? Мы занимаемся случаями длительного отсутствия или если есть подозрение на криминал. У вас есть такие подозрения?

— Есть! — ответила Светлана Сергеевна. — Вы не знаете мою дочь. Она не могла так просто куда-то с кем-то уехать. Вика хорошая девочка, она всегда возвращалась домой вовремя…

— В любом случае это дело в нашу компетенцию не входит. Позвоните в местное отделение милиции, оставьте заявление — если будет необходимость, то нам его передадут. Но я думаю, что ваша дочь вернется еще сегодня. Или позвонит. Просто девочке захотелось поиграть во взрослую жизнь. Вы же сами сказали, что она грубо разговаривала с вами по телефону. В этом возрасте никогда не знаешь, чего от них ждать.

«Делать мне больше нечего — искать загулявших выпускниц», — пробормотал себе под нос специалист по розыску пропавших, закончив беседу с Сиверцевой. Он прекрасно знал нравы современной молодежи и не придавал значения материнским уверениям в добропорядочности их дочерей.

А Светлана Сергеевна в это время снова крутила диск телефона. На этот раз она, не мудрствуя лукаво, набрала 02 и начала разговор сразу на повышенных тонах:

— Вы тоже скажете, что не собираетесь искать мою дочь?

— Спокойнее, пожалуйста, — отозвались на другом конце провода. — У вас пропала дочь? Где, когда, при каких обстоятельствах?

Странное место

Черный БМВ свернул с шоссе на второстепенную дорогу, которая довольно скоро уткнулась в высоченный забор с колючей проволокой поверху. Проволока была натянута спиралью, как в американских тюрьмах.

— Что это? — спросила Вика. Из всех пассажиров машины она единственная проявила любопытство. Обе ее спутницы находились уже в том состоянии, когда детали окружающей обстановки становятся безразличны.

Девушка на переднем сиденье по-прежнему спала.

— Добро пожаловать, — сказал Олег вместо ответа на вопрос и надавил на газ, как только ворота открылись.

Машина проехала несколько десятков метров по узкой аллее среди деревьев и свернула к кирпичным сооружениям, в которых легко можно было опознать кочегарку и гараж с тремя боксами.

Ворота одного из этих боксов были открыты, и именно туда вкатился БМВ. Створки ворот тотчас же закрылись, но в боксе было светло — здесь горела люминесцентная лампа.

Олег сразу вылез из машины, обошел ее, вытащил спящую девушку и взвалил ее на плечо, как какой-нибудь мешок. Эта сцена очень не понравилась Веронике, да и две ее спутницы, которых Сережа и Дима в это время высаживали из автомобиля, тоже заволновались.

— Ребята, вы чего? — все еще весело, но уже с легким испугом спросила Таня.

Ребята ничего не ответили и молча ушли в соседний бокс, где были еще какие-то люди. Им Олег перепоручил спящую красавицу, после чего спрыгнул в ремонтную яму и пропал. Сережа и Дима последовали за ним. Девушки смотрели на все это, остолбенев. В особенности поразил их человек в красном кимоно, расшитом какими-то причудливыми узорами и с красной полумаской на лице.

Присмотревшись, девушки заметили, что и остальные в этом гараже (а было тут человек пять) одеты в нечто подобное. Но Таня, Наташа и Вика смотрели в основном на того, кто подошел к ним поближе. В левой руке он держал хлыст с роскошной инкрустированной рукояткой, а за пояс кимоно был заткнут пистолет, который выглядел совершенно неуместно при таком наряде.

— Вы наверняка ждете объяснений, — проговорил он. Движения губ едва угадывались — такими густыми были усы и борода. — Я удовлетворю ваше любопытство. Мы занимаемся тем, что подбираем во всяких нехороших местах девочек, которые плохо слушались маму и папу. Мы привозим их сюда и перевоспитываем. Поверьте мне — девочки, которые побывали тут, слушаются взрослых беспрекословно. Скоро вы сами в этом убедитесь.

Бич щелкнул в воздухе прямо над головами девочек. Они инстинктивно пригнулись, и бородач удовлетворенно отметил:

— Боитесь. Правильно делаете. Страх — очень полезное чувство. На нем держится цивилизация. Не будь страха — люди давно перебили бы друг друга, и земля снова стала бы безвидна и пуста.

— Что вам надо? — выкрикнула Таня, самая старшая и самая смелая из всех.

— Прежде всего снимите одежду и бросьте ее в коробку — вон там, в углу. Она вам теперь долго не понадобится.

— Нет! Я не хочу! — воскликнула Вероника, а Таня произнесла другую, но столь же банальную фразу:

— Вы не имеете права!

— Зато я имею бич и пистолет, — ответил на это человек в маске. — Первый очень больно бьет, а второй еще и убивает. Что вы выбираете?

И он легонько хлестнул Таню кончиком бича по голой руке. Она вскрикнула, но алкоголь притупил чувство самосохранения, и Таня бросилась на обидчика с явным намерением отобрать пистолет и перехватить инициативу.

Бородатый легко блокировал ее бросок, прикрыв пистолет левой рукой, и отбросил девушку обратно. При этом он сильно ткнул ее под челюсть рукояткой хлыста, и Таня с воем стала кататься по полу от боли. Но бородач этим не удовлетворился и изо всей силы хлестнул девушку по спине бичом, порвав ее майку и оставив след на коже.

В следующее мгновение пистолет оказался в его руке и его черный значок смотрел прямо на Веронику.

— Ты ведь не хочешь умереть в таком юном возрасте? — сказал бородач, адресуясь непосредственно к Веронике. — Я тоже не хочу тебя убивать, но нисколько не огорчусь, если придется это сделать. Раздевайся.

Вероника стала поспешно расстегивать блузку. Огнестрельное оружие вообще имеет свойство легко сламывать сопротивление. Умирать раньше времени не хочется никому.

— Ты тоже.

Пистолет плавно сменил цель. Теперь он смотрел в лоб Наташе.

Наташа одним движением сняла через голову свой умопомрачительный мини-сарафан, облегающий тело, как перчатка.

— Превосходно, — оценил бородач открывшийся его глазам девичий бюст. Потом перевел взгляд на все еще лежащую ничком Таню и скомандовал: — Эй, красавица! Ты тоже поднимайся, раздевайся — мне ждать некогда.

Таня послушно поднялась, опираясь на капот БМВ и шепча сквозь зубы какие-то ругательства, за что получила еще один удар бичом. Вскрикнув снова, она замолчала, и только слезы продолжали течь по ее щекам, оставляя черные полосы растекшейся туши.

— Женщина — самое лучшее домашнее животное, — улыбаясь, сообщил бородач. — Очень легко поддается дрессировке.

Он щелкнул пальцами, и к нему подбежал еще один парень в кимоно и полумаске, однако без бороды.

— За что? Что вы нам сделали? — пробормотала Вероника, тоже плача и не зная, что делать — вытирать слезы или прикрывать наготу.

Вновь подошедший молча передал бородатому какие-то черные тряпки и веревки.

— Подойди сюда, — приказал бородач Тане и отдал пистолет и хлыст напарнику.

Таня приблизилась.

Бородач выбрал одну из веревок и позволил девушке хорошенько ее рассмотреть.

Это было что-то вроде наручников — две петли с тугими узлами на одном отрезке веревки.

— Очень удобная штука, правда? — сказал бородач. — Очень проста в использовании. Твои подружки не знают, куда деть руки — сейчас мы им поможем. Возьми эти вязки и сделай так, чтобы они держали руки за спиной.

Проявить строптивость означало получить еще один или несколько ударов, а Тане трех первых хватило с лихвой. Она взяла вязки и вернулась к девочкам.

— Что они с нами сделают? — спросила Вероника.

— Откуда я знаю, — ответила Таня, надевая веревочную петлю ей на руку и затягивая ее.

Вероника не сопротивлялась. Она покорно дала продеть в петлю и другую руку, и теперь не могла развести запястья за спиной больше чем на пятнадцать сантиметров. Она сразу поняла главный принцип этих простейших наручников — если дергать руками, пытаться освободиться или просто натягивать веревку, то петли затягиваются все сильнее.

Наташа тоже без сопротивления дала себя связать и стояла теперь, низко опустив голову.

— Теперь второе, — объявил бородатый, протягивая Тане полоски черной плотной ткани. — Завяжи им глаза. Хорошенько завязывай, я проверю.

Вероника непроизвольно зажмурилась, когда ткань приблизилась к ее лицу. Потом повязка плотно прижала веки, и девушка почувствовала себя совершенно беспомощной.

— Теперь себе, — приказал бородач Тане, и она, ни слова не говоря, завязала себе глаза. Руки ей связал сам бородач, и он же повел девушку к «рафику». Второй парень в кимоно подтолкнул вперед Наташу, а третий, который подошел чуть позже — Веронику.

Садиться в микроавтобус со связанными за спиной руками и завязанными глазами было очень неудобно, но конвоиры не церемонились. Забираясь в салон, Вероника споткнулась, и парень, сопровождающий ее, придержал девушку за грудь. Ощущение было странным — ужас, страх, что эти безжалостные люди прямо сейчас начнут ее насиловать, причиняя боль, отвращение и унижение, соединился с каким-то животным удовольствием от прикосновения к эрогенным зонам. Никогда раньше Вероника не испытывала ничего подобного.

Машина тронулась с места и поехала вперед, часто поворачивая, отчего девушек бросало из стороны в сторону, и петли на их руках затягивались, причиняя жгучую боль.

Поездка длилась несколько минут. Потом «рафик» остановился, и девушек вытолкнули из машины и куда-то повели.

— Осторожно, здесь ступеньки, — сказал один из конвоиров, и сразу после этого Вероника чуть не упала. Со связанными за спиной руками и завязанными глазами не очень удобно спускаться по лестнице.

— Очень хорошо, — услышала Вероника, когда ступеньки сменились ровным полом — бетонным или каменным. — Ее сюда.

Чьи-то руки ослабили петли на запястьях Вероники, но тут же полоска холодной кожи опоясала ее шею, и Вика услышала звон цепи.

— Не вздумай снять, — сказали ей. — У нас наказывают очень больно.

Напоследок с нее сняли наручники. Скрипнула дверь и тихонько проскрипел хорошо смазанный засов с той стороны.

Вероника не знала, к чему относились слова «не вздумай снять» — только к ошейнику или к повязке на глазах тоже.

Снять повязку она не рискнула — только приподняла чуть-чуть. Однако без толку — вокруг стояла непроглядная темнота.

В темноте кто-то дышал.

— Эй, кто тут? — тревожно спросила Вероника, но ответа не получила.

Пионерлагерь

А с пионерлагерями вокруг города творилось что-то неладное. К примеру, в «Факеле» открылся бордель для богатеньких буратин, которые любят заниматься этим на природе. Его даже не переименовали — был пионерский лагерь «Факел», стал центр отдыха «Факел». Только контингент сменился. Впрочем, не исключено, что некоторые нынешние «массажистки» раньше были пионервожатыми. Чего только не бывает в нашем лучшем из миров.

С «Ласточкой» дело обстоит проще — она превратилась в турбазу для среднего класса. Разорившийся завод продал лагерь какой-то фирме, организующей активный отдых для тех, кто еще не накопил денег на путешествие по Средиземноморью и островам Карибского бассейна, а также для тех, кому надоела экзотика и кого потянуло на родную природу, где, как известно, ловятся лещи и водятся грибы.

В записной книжке журналистки Ирины Лубенченко значилось еще несколько пионерлагерей, переставших служить детям и перешедших в новые руки. Самым загадочным из них был лагерь «Бригантина». Весной прошлого года оборонное АО «Горизонт» избавилось от «Бригантины» по причине нехватки средств на ее содержание. Купила лагерь некая фирма «Плутон» — вроде бы российская, но имеющая какие-то темные связи с оффшорными банками и компаниями.

Судя по документам, копии которых Ирине Лубенченко с огромным трудом удалось добыть во властных структурах, «Плутон» собрался строить на территории бывшего пионерлагеря жилой комплекс для своих сотрудников. Однако проект, утвержденный областным комитетом архитектуры и градостроительства, демонстрировал несколько странное представления новых хозяев «Бригантины» о жилищном строительстве. Тот объект, план которого Ирина сумела заполучить, напоминал скорее фортификационное сооружение, а отнюдь не жилой дом.

Однако все необходимые визы и подписи были на месте — придраться не к чему. И тот факт, что строительство вели китайские рабочие, которые никогда не покидали территорию «Бригантины», обнесенную зачем-то высоченным забором с колючей проволокой поверху, тоже не вступал в противоречие с законом. У всех китайцев имелись безупречные визы на пребывание в стране. Правда, когда милиция приехала проверять эти визы, ее сотрудников допустили не дальше транзитного склада неподалеку от ворот, так что территорию они осмотреть не могли. Но они не затем и приехали — в их задачу входила проверка документов у китайцев, и такая возможность стражам порядка была предоставлена. Рабочих построили в одну шеренгу и сотрудники компетентных органов смогли лично убедиться, что паспорта и визы у всех китайцев подлинные, а сами китайцы полностью соответствуют своим документам.

Китайцы, правда, не говорили по-русски. Но это не имело значения, поскольку оснований для их допроса на каком бы то ни было языке после предъявления документов не существовало никаких. Как и для проникновения сотрудников милиции на территорию стройки. Нет там никакого криминала.

А что жилища для «плутоновцев» строятся странные — так это их личная проблема. Тот объект, проект которого попал в руки Иры Лубенченко — вообще задуман как персональная резиденция руководителя фирмы с семьей. Какое, собственно, журналистам дело до его представлений о зодчестве? Хочет богатый человек построить себе з(мок — пусть строит, какие проблемы?

И руководители разного ранга уже устали намекать Ире Лубенченко и редактору газеты «Молодой Петербург» Вере Поповой на то, что излишнее здание рождает большую скорбь. Впрочем, на хороших журналистов такие намеки действуют, как красная тряпка на быка.

До последнего времени странная стройка на территории «Бригантины» интересовала Иру Лубенченко во вторую очередь. Первоочередной задачей было разоблачение проходимцев, превративших в публичный дом пионерлагерь «Факел». Но этот кусок оказался Ире не по зубам. Редактор зарубила уже готовый материал после телефонного звонка, о содержании которого она предпочитала не распространяться. И другие издания его тоже не взяли.

Зная, что у Веры Петровны двое детей, Ира могла представить себе суть этого таинственного разговора. И не осуждала своего редактора.

Недавно Попова вслед за чиновниками из областной Администрации и управления внутренних дел намекнула Ирине, что пора бы уже бросить эту затею с расследованием судьбы пионерлагерей, переставших служить детям, — поскольку это становится слишком опасным.

Но Ира все-таки поехала фотографировать забор с колючей проволокой вокруг «Бригантины». Коля Чердаков — фотограф от Бога и рыцарь без страха и упрека, отправился вместе с нею.

Машину — редакционный «Москвич» — вела сама Ирина. Чердаков прав не имел и вообще боялся близко подходить к любой технике, за исключением фотооборудования и компьютеров. Впрочем, компьютеры он освоил только на программном уровне и понятия не имел о том, что происходит у них внутри.

Сейчас он, чтобы не терять зря времени, обрабатывал какую-то картинку на редакционном ноутбуке, лежащем у него на коленях. Скосив глаза на дисплей, Ира заметила, что предмет труда Николая не имеет никакого отношения к его профессиональным обязанностям. Чердаков медленно, но верно превращал в некую абстрактную картину фотографию обнаженной женщины в цепях.

Чемпион

— Что? Вадька связан с организованной преступностью?! Бред! — не задумываясь, сказал чемпион мира по спортивной гимнастике в опорном прыжке Олег Щукин.

— Вы абсолютно в этом уверены? — спросил старший оперуполномоченный угрозыска Максимов.

— На двести процентов! — решительно ответил гимнаст. — Что общего у него может быть с мафией? Сами посудите — мировая известность, отличные перспективы, неплохие заработки. Зачем ему связываться с преступниками?

— Слишком много ваших коллег-спортсменов предложили свои услуги преступникам. Так что никуда не деться от ассоциативной цепочки — если спортсмена убили, да еще из огнестрельного оружия — значит, мафиозные разборки.

— Чушь. Мы же не боксеры какие-нибудь, не борцы и не самбисты. Рукопашному бою и стрельбе не обучены — на что мы мафии?

— Ну, предположим, мускулатура у вас не хуже, чем у боксеров.

— Это точно. Однако далеко идущие выводы из этого делать не стоит. Мало ли, у кого какая мускулатура. Какой-нибудь гимнаст, вылетевший из элиты, может, и пошел бы в группировку. Но к Густову это никак не относится. Советую вам поискать другой мотив.

— Ищем, — кивнул Максимов. — Вам что-нибудь известно о любовных похождениях Вадима?

— А кому об этом неизвестно. Бабник он был закоренелый. И в то, что его убили из-за женщины, я охотно поверю. Ищите среди парней, которым Густов наставил рога — не ошибетесь.

Щукин немножко неправильно выразился — рога все-таки наставляют женщины, а не их любовники, но Максимов его прекрасно понял.

— Поищем обязательно. Но сначала неплохо бы узнать имена и адреса хотя бы некоторых его любовниц.

— С адресами будут проблемы, — сказал Щукин. — Он меня к ним домой не водил. А имена… Ну хотя бы Рита Медникова. Жила где-то поблизости от него.

— Хорошо. Это уже кое-что. Кто еще?

— Катя. Федосеева, кажется. А может, Федорова. Как-то так. Где живет, не знаю. Я ее встречал у Вадьки дома. Потом Людмила. Севастьянова, кажется. Советую обратить внимание. Они давно не встречаются, но Людка ревнива, как миллион чертей. И с неполадками в голове. Вполне могла грохнуть Вадика за кобелизм.

Максимов усмехнулся, услышав этот наукообразный термин, и, записав имя в блокнот, подчеркнул его двумя жирными чертами и отметил восклицательным знаком.

— А ревнивых мужей или горячих братьев у этих девушек не было?

— У Светки был, — не задумываясь, ответил Щукин. — Правда, не муж и не брат, а бывший друг.

— У какой Светки? — прервал его Максимов.

— А я разве не сказал? Ну что вы! Это персонаж особенный. Конченая авантюристка, совершенно без крыши и без тормозов. Ее прежний парень учился в универе на филфаке, вроде бы на английском отделении. И имел какие-то виды на работу в Америке. А потом эти виды потерял. Ну, Светлана его тут же бросила и упала на Вадика. Ей, я так понимаю, сильно хотелось в Америку, а чемпионат мира этим летом как раз там, в Чикаго. Ну а Гена, который с филфака, ее конечную цель, видать, понял и устроил большой тарарам. Однажды явился к нам на тренировку и попытался надавать Вадьке по морде. Ну и, соответственно, получил сам. Очень ощутимо.

— Весьма интересно. С этого следовало начинать. Похож этот Гена на человека, который может убить из ревности или мести?

— Чего не бывает в этом лучшем из миров… Хотя по совести, он даже морду не может набить по-человечески.

— Ну, это разные вещи.

— Вам виднее.

— Фамилию не знаете? Его или ее.

— Не знаю. Я когда морду бью, паспорт не спрашиваю.

— А вы что, тоже били ему морду?

— Не совсем. Я неточно выразился. По роже ему Вадька съездил. А я помогал его пинками выпроваживать. Он ведь совсем чумной был, все за гантели хватался.

— За гантели, значит, хватался, а убить, по вашему, не мог?

— А кто говорит, что не мог? Просто не похоже на него. Если бы среди бела дня кирпичом по голове, да еще с громкими криками — это было бы похоже. А ночью, с пистолетом, с заранее обдуманным намерением… Для этого надо крепкие нервы иметь, а у гены вместо нервов — граната-лимонка с выдернутой чекой.

— И все-таки нам было бы интересно с ним познакомиться.

— Флаг вам в руки. Он в общаге живет. Только не знаю, в какой.

— Мы найдем. Спасибо за ценную информацию. Если вспомните еще что-нибудь интересное, обязательно позвоните.

— Непременно позвоню.

Щукин проводил розыскника до двери, потом запер ее и тотчас же взялся за телефон.

Звонил он, разумеется, отнюдь не в угрозыск.

Куда уходят пропавшие дети

— Она могла бы и позвонить, — пробурчал папа Наташи Ивановой поздно вечером, когда длительность ее безвестного отсутствия перевалила за сутки.

— В первый раз что ли, — пожала плечами мама.

Раз был действительно не первый. Впервые Наташа на три дня пропала из поля зрения родителей в тринадцать лет. Теперь ей исполнилось семнадцать, и максимальный срок исчезновения прошедшей зимой достиг двух недель. Все зимние каникулы Наталья провела неизвестно где, а потом объявилась в школе, но домой не возвращалась еще с месяц — жила у мальчика. Правда, родителям звонила и пару раз заходила за вещами. Но могла бы не звонить и не заходить — папа с мамой давно к этому привыкли.

Правда, сегодня был особый случай. С утра чуть ли не каждые полчаса Ивановым звонила Светлана Сергеевна Сиверцева и донимала расспросами, куда Наташа могла отправиться, прихватив с собой хорошую девочку Веронику.

Более того, Сиверцева-старшая сообщила о Наташе Ивановой в милицию, так что оттуда тоже звонили. Наташина мама не стала изображать святую невинность и честно рассказала о дочкиных похождениях.

— Они наверняка обмывают где-нибудь аттестат зрелости, — предположила Иванова, и эта версия вполне удовлетворила милицию.

В отделении сопоставили факты. Есть один свидетель, который утверждает, что Вероника и Наташа элементарно познакомились с мальчиками на танцах. Есть также мама одной из девочек, которая ничуть не беспокоится по поводу ее многочасового отсутствия и даже утверждает, что такое случается далеко не в первый раз. И есть другая мама, которая, биясь в истерике, утверждает, что ее дочь категорически неспособна загулять с мальчиками, аргументируя это в стиле старофранцузских академиков, не веривших в существование метеоритов — «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Но одновременно эта самая мама — Сиверцева Светлана Сергеевна — в силу природного отвращения ко лжи отнюдь не скрывает, что, общаясь с дочерью по телефону вчера ночью, заподозрила ее в употреблении алкоголя и по этому поводу вдрызг с нею разругалась. Более того, Вероника заявила прямо и однозначно, что не собирается более подчиняться желаниям родителей в вопросе о времени возвращения домой. «Когда захочу, тогда и приду», — сказала она.

Из всего этого милиция сделала вполне логичный вывод: хорошая девочка Вика Сиверцева, поссорившись с мамой, решила немного потрепать ей нервы и в компании с плохой девочкой Наташей Ивановой задумала весело провести уикенд с мальчиками и алкоголем. Правда, уикенд подошел к концу, воскресенье на исходе, а Вики все нет — но это еще ни о чем не говорит. Может, бывшей хорошей девочке постельные развлечения с новыми друзьями понравились больше, чем общение с мамой, которая — судя по телефонным и очным беседам с сотрудниками милиции — тот еще фрукт.

У милиции полно других дел, более важных, чем поиски какой-то загулявшей выпускницы средней школы. Вот пройдет несколько дней, и можно будет скинуть это дело в ГУВД, в отдел по розыску без вести пропавших. Оттуда разошлют сначала по области, потом по региону, а потом и по всей стране ориентировки с фотографией и приметами, их разместят на стендах возле отделений милиции и будут надеяться на счастливый случай и сознательность граждан.

Но это только в том случае, если девчонка действительно пропала. Очень может статься, что все эти мероприятия вовсе не понадобятся. Нагуляется красавица и вернется домой — уже не девочкой и не трезвенницей, но живая и здоровая.

В отделении милиции по месту жительства семьи Сиверцевых думали, что именно так оно и будет. Хотя бы потому, что кратковременный загул с приятелями являлся самой распространенной причиной безвестного исчезновения девушек старшего школьного возраста. Реже случались истории с уходом в разные секты и побеги с мужчиной или без оного из романтических побуждений. Что касается настоящих похищений, убийств и бесследных исчезновений, то они в этом списке стояли на самом последнем месте.

Наказание

Некто, размеренно дышавший в темноте совсем рядом с Викой и здорово ее испугавший, при ближайшем рассмотрении оказался не монстром и не зверем, а просто еще одной голой девушкой. Ощупывая пространство вокруг себя, Вика наткнулась на горячую девичью грудь и почему-то очень этого устыдилась.

— Эй! Ты спишь? — спросила она.

Соседка не ответила. Похоже, она и правда спала, но как-то очень крепко, так что Вероника не смогла ее разбудить, даже когда позвала в полный голос, приблизив губы к самому уху.

Вернее, не совсем так. В ответ на этот зов, девушка что-то пробормотала, но Вика не смогла разобрать слов. Зато убедилась, что соседка именно спит, а не находится в коме или обмороке. Слишком характерным было бормотание — как раз такое, какое издает человек, накачанный снотворным, но проспавший достаточно долго, чтобы начать реагировать на внешние раздражители. Однако недостаточно, чтобы проснуться.

Потом зажегся свет. Вика едва успела надвинуть себе на глаза черную повязку. Она сделала это не только потому, что боялась наказания, но еще и по причинам психологическим. Вика стыдилась своей наготы, а с закрытыми глазами ей казалось, что вокруг темно. Тем не менее, она машинально прикрылась руками от взглядов тех, кто вошел в дверь, — и тут же услышала мужской голос:

— Запомни первое правило. Ты никогда не должна закрывать свое тело от глаз хозяев. Убери руки и встань.

Вероника поднялась.

— Заведи руки за голову и разведи локти в стороны, — приказал мужчина.

Вика сделала и это. Она отлично помнила, что было с Таней, когда та не сразу выполнила требования этих людей.

Она выглядела очень соблазнительно в этой позе — нимфа, распускающая волосы. Но похитители заставили ее принять такое положение с чисто утилитарными целями — чтобы бич обжег тело, а не руки. Он просвистел в воздухе и обвил бедра Вероники. Девушка вскрикнула от боли и стала оседать на пол. На месте удара выступила кровавая роса, но можно было ручаться, что шрама не останется. Слезы сами собой брызнули из глаз, и Вика закрыла лицо руками, сжавшись в углу.

— Ты должна научиться смирно стоять во время наказания. Впрочем, в следующий раз мы тебя привяжем, — сказал все тот же голос.

— Кто вы? Что вам нужно от меня? — прошептала сквозь слезы Вероника.

— Нам нужна покорность, — с оттенком торжественности в голосе объявил мучитель.

Свет погас и дверь бесшумно закрылась.

Фотоохота

Ира Лубенченко с фотографом вышли к бывшей «Бригантине» через лес. Когда-то в этом месте был хлипкий заборчик, через который легко перебирались даже октябрята из младших отрядов, отправляясь в самовольное путешествие по окрестностям.

Теперь забор подрос метров до четырех и сделан был не из трухлявого штакетника, а из армированного бетона. И спирали из колючей проволоки поверху.

— Даже не думай! — предостерегающе воскликнул Чердаков, перехватив оценивающий взгляд Ирины, нацеленный на бетонное препятствие. По безбашенности своей Ира вполне могла затеять проникновение на охраняемую территорию, тогда как Коля был заранее уверен, что ни к чему хорошему это не приведет.

— Они могут стрелять и будут на сто процентов правы, — добавил он, заметив, что его первая реплика не возымела должного действия.

Он уже вовсю щелкал своим аппаратом, не замечая маленькой видеокамеры, внимательно оглядывающей окрестности из-под колючей проволоки.

Продолжая снимать, Чердаков вместе с Ириной быстро смещался ближе к главному въезду. Въезд следовало сфотографировать обязательно: только там были хорошие приметы, доказывающие, что территория, огороженная четырехметровой бетонной стеной — действительно бывший пионерлагерь «Бригантина». Например, здоровенный валун с выбитой на века надписью «Здесь был я» и рядом с ним — гигантская сосна с причудливой кроной.

Снимали то место из леса — чтобы не показываться на глаза охране. Видеокамеры и другие средства сигнализации Ирина и Николай так и не засекли. Они и не предполагали, что территория охраняется настолько хорошо.

Главные ворота вдруг плавно раскрылись и оттуда выехал фургончик «Газель». Коля потратил на него несколько кадров и сказал:

— Все. Сматываемся.

До оставленного на дороге «Москвича» они добирались минут пятнадцать. Возле машины никого не было, и вокруг царило идиллическое спокойствие. Чердаков шумно выдохнул и сказал:

— Уф! Пронесло.

Журналисты все еще думали, что имеют дело с обыкновенными новыми русскими, проворачивающими какую-то темную махинацию за счет детей, лишившихся пионерлагеря.

Однако все оказалось гораздо хуже. Уже на шоссе, в нескольких километрах от поворота к «Бригантине», «Москвич» ждали двое в милицейской форме. Один был с жезлом, второй — с расстегнутой кобурой.

— Не останавливайся, — сказал Коля.

— А кто объясняться будет? — спросила Ира, которая подумала, что это вполне могут оказаться настоящие милиционеры, либо подкупленные хозяевами «Бригантины», либо вообще не имеющие к ней отношения. А с милицией шутки плохи. Ей сейчас позволено даже стрелять по машинам, которые не выполняют приказа остановиться.

Однако один из «милиционеров» — тот, что с кобурой, — допустил ошибку. Он начал доставать пистолет еще до того, как стало ясно, что «Москвич» не собирается останавливаться.

Увидев это, Ира сильнее надавила на газ.

Пистолет тотчас же оказался в руке «милиционера», и по колесам он стрелял практически в упор.

Как только «Москвич» остановился, из леса выскочили люди в камуфляже и спецназовских масках. Со стороны это с абсолютной достоверностью напоминало арест крутых мафиози. Иру и Николая вытащили из машины, бросили грудью на капот и устроили им фирменный обыск. «Гаишник» в это время стоял посреди дороги и энергично махал своей полосатой палкой, побуждая шоферов других машин поскорее проезжать мимо. А один из «замаскированных» склонился к уху Ирины и сказал очень тихо:

— Очень прошу послушать моего совета. Не надо жаловаться на наши действия в компетентные органы или, упаси Боже, писать об этом в газете. Иначе, уверяю, смерть в автокатастрофе покажется вам наилучшим выходом.

Его коллеги тем временем засветили все фотопленки, какие только нашли, а заодно отвинтили простреленное колесо и укатили его по лесной тропинке.

— У вас в багажнике превосходная запаска, — сказал разговорчивый «камуфляжник». — И запомните — никакого происшествия с вами по дороге не было, и пленки вам никто не засвечивал. Вы просто передумали заниматься этим объектом. И вообще решили выбрать другую тему. Убежден — редактор вас поймет.

Студент

Имя Геннадий не относится к числу наиболее распространенных в современной России. Редким его тоже не назовешь, но все-таки с Сергеем или Игорем ему не сравниться.

На английском отделении филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета среди студентов всех курсов числился только один Геннадий. Надо отметить, что в последние годы половая пропорция на филфаке нисколько не изменилась — здесь ощутимо преобладали девушки, а юноши попадались спорадически.

Геннадий Вересов окончил четвертый курс, и это тоже стыковалось с рассказом чемпиона мира Щукина о том, почему его любимая девушка Светлана ушла к покойному ныне Густову. Очевидно, Вересов плохо сдал экзамены за четвертый курс и его шансы на работу за границей резко упали.

В деканате это предположение подтвердилось целиком и полностью. Вересов с трудом проскочил зимнюю сессию, а летнюю не сдал вовсе. В мае месяце он лег в неврологическую больницу, а шестнадцатого июня вышел из нее и буквально за день до убийства Густова получил академический отпуск. В общежитии на Мытнинской набережной оперуполномоченному угрозыска Максимову сообщили, что днем в пятницу Вересов забрал из комнаты свои вещи и сообщил соседям, что едет домой в Петрозаводск, лечить нервы рыбалкой и купанием в лесных озерах.

Отправлять в Петрозаводск официальный запрос и ждать ответа — это развлечение дня на три, но по счастью, у Максимова в Петрике служил однокашник по высшей школе милиции. Правда, не в угрозыске, а в ОБЭП, но для выполнения дружеской просьбы это особой роли не играло.

Однокашник Максимова вечерком сбегал к Вересовым домой и ближе к ночи позвонил в Питер.

— Короче, он не приезжал, — сообщил он Максимову. — Мамаша сильно удивилась. Если она не училась актерскому мастерству у Станиславского лично, то в Петрике его нет.

— Очень интересно, — сказал на это Максимов.

Чуть позже, рассказывая о своих открытиях следователю Протопопову, опер заметил:

— Похоже, наш «глухарь» рассосался сам собой. Вместо страшной мафиозной разборки — банальное убийство из ревности. Подозреваемый налицо, мотив очевидный, улики будут, как только его возьмем…

— Ой не кажи гоп… — ответил следователь с украинским акцентом. — Сначала возьмите, потом радуйтесь.

— А куда ему деться, сам посуди. Он на сто процентов не профессионал, связей в криминальной среде не имеет, денег тоже. Ну куда бедному убийце податься?

— Знаешь, друг, прежде чем слать мне победные реляции, объясни-ка, откуда бедный студент без денег и без связей в криминальной среде мог взять пистолет?

— Мало ли… — уже не так уверенно ответил Максимов.

Данных по оружию пока не было. Среди экспертов-трассологов ни Максимов, ни Мышкин близких друзей не имели, так что ждать экспертизы приходилось в порядке общей очереди.

Но вероятность того, что эти данные добавят что-то новое к уже имеющимся сведениям представлялась крайне незначительной. Надо искать Вересова, задержать его как можно скорее — а там уже проще простого будет выбить из него признание. И тогда все — делу конец. Долой «глухари» и «висяки» — да здравствуют успехи в борьбе с преступностью.

И плевать на неувязочку с пистолетом.

Досада

Чемпион мира в опорном прыжке Олег Щукин очень хорошо умел владеть собой. Поэтому оперуполномоченный угрозыска Максимов в беседе с ним не заметил никаких подозрительных эмоций. Щукин был огорчен и заметно удивлен — кому это вдруг понадобилось убивать его товарища по команде, — но не раздосадован, нет. Внешне.

Но на самом деле именно досада охватила чемпиона при получении известия о смерти Вадима Густова. Его убили весьма некстати. Густов нужен был Олегу для одного важного дела, которое теперь осложнялось чрезвычайно.

Предполагалось, что Густов и Щукин вместе отправятся на соревнования в Чикаго и как всегда поселятся в одном двухместном номере. Причем бабника Густова в номере не будет ни днем, ни ночью. Днем тренировки и соревнования, а ночью — любовь. Если Вадим не проведет ночь с женщиной, то на следующий день он просто не сможет выступать — так уж он устроен.

А сумка бронзового призера чемпионата Европы все это время будет стоять в номере. Потом — если ничего плохого не случится на американской и российской таможне — эту сумку в аэропорту Шереметьево-2 случайно украдут. Густов на это дело благополучно плюнет — ничего ценного в этой сумке отродясь не бывало, деньги и документы он держит во внутреннем кармане куртки. Так что Вадим трахнет пару московских девочек и спокойно укатит в Питер на «Красной Стреле».

Весь расчет строился на том, что американским таможенникам плевать, кто что вывозит из их страны — они тщательно следят лишь за въезжающими. А на Родине спортсменов, следующих организованной группой, тоже не станут особенно шмонать — они ведь не челноки какие-нибудь. А следовательно, сумка без проблем проследует через обе границы вплоть до того места, где ее должны «украсть». Густов потеряет сумку, форму (оплаченную спонсорами), смену белья и бритвенные принадлежности, и ничего не будет знать о комбинации, проведенной с его участием.

Но теперь Густов погиб, и вся прекрасно продуманная операция отправилась коту под хвост. Теперь Щукин даже не знал заранее, с кем вместе его поселят в Америке. Узнать, конечно, не проблема, но удастся ли провернуть ту же самую операцию с новым «почтовым голубем» — большой вопрос. А вдруг новый сосед будет безвылазно сидеть в номере. А вдруг он подымет кипеж в Шереметьеве, и «вора» возьмут еще до того, как он увезет сумку из аэропорта.

Нет, гибель Густова путала все планы. А деньги в операцию уже вложены. И прибыли запланированы сногсшибательные. Недаром босс так горячился после Щукинского звонка. И, прервав поток обещаний закончить дело во что бы то ни стало, сказал:

— Ты лучше найди мне, кто это сделал. Если кто-то из вашей шатии или из шлюх — это еще куда ни шло. А если против меня работают…

— Если это против вас работают, то я тут не помощник, — возразил Щукин. — Я же не частный сыщик и не супермен из боевика.

— Ты дурак, Рыба. Частных сыщиков и суперменов сейчас полно — были бы деньги. Только если я их нанимать стану, что менты подумают? А если ты этим займешься — они проглотят за милую душу и еще прослезятся: «Ах какая дружба между ними была, что чемпион своих денег не жалеет, лишь бы подлого убийцу изловить и примерно наказать». Теперь понятно?

— Понятно. Если так, то я согласен. Только вот с деньгами у меня…

— С деньгами у тебя все в порядке. Но я тебе еще подкину, для хорошего дела не жалко. И доля за тобой останется, даже если груз пойдет другой дорогой. Ты мне только убийцу найди. А уж я ему объясню, как нехорошо мне поперек дороги вставать. А то ишь руки распустили — бах! бах! пуля в череп — получай, Варяг, кукиш вместо баксов. Ну ничего. Я им покажу, где раки на горе свистят.

Кровь

Не вынесла душа поэта, и в понедельник, ближе к ночи, обезумевший от беспокойства Серафим Данилов явился к Насте Мещеряковой домой. Ее телефон молчал уже двое суток, и Серафим больше не мог терпеть.

Открыл папа, по обыкновению пьяный в задницу. Содержания алкоголя в его крови было таково, что он не помнил, есть ли у него дочь и тем более как ее зовут. Естественно, ответить на вопрос, где она находится в данный момент, Настин папа не мог даже под страхом смертной казни. Даже первая реплика Серафима: «Настю можно?» — вызвала у папаши тягостные раздумья, которые завершились ответом, совершенно не соответствующий реальной ситуации:

— М-м-можно.

При этом пьяный мотал из головы в сторону, противореча собственным словам, поскольку этот жест у русских издавна обозначает отрицание.

Обострение невроза придало Серафиму наглости, и, не добившись однозначного ответа, он отодвинул Настиного папашу от двери и проник в квартиру.

— Водку пить будешь? — поинтересовался хозяин, падая поперек прихожей.

Не удостоив его ответом, Серафим вихрем пронесся по квартире, обследовал все углы и даже заглянул под кровать, но никаких признаков любимой девушки Насти, натурально, не обнаружил. Зато под кроватью в два слоя, как дрова в поленнице, лежали пустые бутылки.

Надо отметить, что это были только те бутылки, которые хозяин не смог сдать по причине их нестандартного вида или размера. Помимо этого бутылки имели место также на кухне, в прихожей, в ванне, в туалете и во встроенном шкафу. Короче, везде, за исключением Настиной комнаты — очевидно, единственной, где она считала нужным и возможным лично производить уборку.

Не найдя Настю, Серафим попытался добиться вразумительного ответа от ее папаши, но тот, рухнув в тесной прихожей, сильно ударился головой о стену и разговаривать не мог. Звуки, которые он время от времени издавал, более всего напоминали ворчание всесторонне удовлетворенной обезьяны.

И тут немного в стороне от бесчувственного тела, источающего винные пары, Серафим заметил на полу бурое пятно. Оно не слишком выделялось на линолеуме примерно такого же цвета, и страдающий дефектами зрения юноша заметил его не сразу. Но когда заметил, мгновенно понял, что это такое.

Кровь!

Они говорят — им нельзя рисковать

— Все! Я больше не хочу слышать ни о каких пионерлагерях. У меня семья, дети, да я и сама еще жить хочу. И вас хоронить, кстати, тоже не тороплюсь.

Главный редактор газеты «Молодой Петербург» Вера Попова была настроена решительно. Ира Лубенченко не вняла увещеваниям бандита в милицейской форме и рассказала все как было — и рассказ этот редактора отнюдь не обрадовал.

— Если у тебя переизбыток адреналина в крови, возьми отпуск и отправляйся искать приключения подальше от этого города. Куда-нибудь в горы или в открытый океан. Эффект тот же а риска гораздо меньше. Запомни раз и навсегда — тут тебе не Америка. Без лишней сенсации газета как-нибудь переживет, а вот наоборот — не уверена. Понятно тебе? Твои разоблачения бандитам ни капли не повредят, а нас всех убьют. И редакцию взорвут, и газету уничтожат, и я не знаю, что…

— Они нас боятся, упрямо прервала Попову Ирина. — Они засветили пленку, они угрожали мне и Коле. Значит, боятся. И наша публикация очень даже может им повредить.

— Нет! Если ты видишь главное предназначение журналиста в том, чтобы выводить подонков на чистую воду, то я твоего идеализма не разделяю. Я работаю в газете, чтобы кормить семью. Высшая справедливость — это нечто за гранью нашей сегодняшней жизни. Когда ты предложила тему о продаже пионерлагерей, я подумала, что это будет интересно читателям и полезно для газеты. Интересно и полезно — а не опасно. Теперь это стало более чем опасно — и я твою затею прекращаю. Хочешь продолжать — заявление об уходе мне на стол и действуй на свой страх и риск.

Ирина вышла из редакторского кабинета, громко хлопнув дверью.

Наверное, у нее действительно было слишком много адреналина в крови. И высшая справедливость тут ни при чем. Просто безопасные, спокойные и легкие задания казались Ирине неинтересными. Конечно, взять интервью у какой-нибудь крутой эстрадной звезды тоже не всегда легко — но куда интереснее пообщаться с ее обдолбанными до полной невменяемости поклонниками, которые готовы перегрызть глотку любому, кто скажет что-то не то про их кумира. А еще лучше — выманить на беседу юного экстремиста с самопальным автоматом под плащом. Беседуя с одним таким персонажем, Ирина испытывала прямо-таки сексуальное возбуждение. Ее привели к нему с завязанными глазами, и первое, что сделал этот добрейшей души человек — зарядил боевыми патронами револьвер системы «наган», продемонстрировал его исправность, пальнув разок в стену (пуля просвистела около уха журналистки), и положил оружие на стол. Вместо пепельницы он использовал человеческий череп, причем хвастался, что лично убил его обладателя. Это он врал — череп был старый, однако страх не покидал Ирину ни на мгновение. И возбуждал, доставляя потрясающие, ни с чем не сравнимые ощущения.

А еще Ира не любила бросать начатое дело, не доведя его до конца.

«Плевать, — решила она после короткого раздумья. — Никакого заявления подавать не буду. Свободного времени полно, и отчитываться перед редактором о формах своего активного отдыха я не обязана».

Таким образом, вопрос о том, продолжать расследование или нет, был снят с повестки дня. Ира твердо решила продолжать. И проблема состояла только в одном — с чего начать.

Проникнуть на территорию, окруженную непреодолимым забором и защищенную хитрой системой сигнализации, не представлялось возможным. Позже можно будет попробовать, но для этого необходима дополнительная информация. А где ее взять?

Сотрудники «Молодого Петербурга» постарались на совесть и собрали о фирме «Плутон» и о стройке на месте бывшей Бригантины всю информацию, какую только смогли. Больше выжать из официальных и неофициальных структур невозможно. Особенно если Ирина будет действовать в частном порядке, без поддержки редакции.

А та информация, которая уже имеется, ровным счетом ничего не говорит о характере строительства, о системе охраны и о том, что за тайна скрывается за этим проклятым бетонным забором с колючей проволокой наверху.

Нужны новые сведения, а взять их неоткуда. Они тоже как будто скрыты за таким же забором, к которому не подступиться ни с какой стороны.

Обидно — хоть плачь.

Полутруп при отсутствии целого

— И правда кровь, — сказал усатый сержант, склонившись над бурым пятном на линолеуме. — Надо опергруппу вызывать.

— Не факт, — возразил напарник. — Вон, у хозяина вся морда разбита. Может, это из него вытекло.

Гражданин Мещеряков, находящийся в тяжелой стадии алкогольного опьянения, действительно был изукрашен следами регулярного мордобоя — от застарелых и до вполне свежих.

— Ты его не бил? — поинтересовался сержант у стоящего чуть поодаль Серафима.

— Нет, — испуганно ответил юноша и сильно покраснел. — Он сам упал.

— Да ты не тушуйся так. Девчонка, говоришь, пропала?

— Да. Ее уже второй день нет. Я ее последний раз видел на выпускном вечере в субботу. А потом звонил ей вчера и сегодня. А ее не было.

— А у вас, значит, с ней любовь? — то ли спросил, то ли просто констатировал сержант.

— Серафим покраснел еще сильнее. Потом ответил еле слышно:

— У меня к ней… А она… Но это неважно. Она пропала. А тут кровь. Неужели это он ее убил?! Он ведь мог. Пьяницы — они на все способны.

— Ладно, успокойся. Сейчас вызовем опергруппу. Ребята у нас толковые, все проверят. И девчонку твою найдут.

Сержант выпроводил Серафима из квартиры, попросив подождать на улице и встретить опергруппу. Потом пригляделся к спящему Мещерякову, зачем-то потрогал его черную грязную футболку и сказал:

— Не, парень волну гонит. Никакое это не убийство. Пятно на полу вытереть — раз плюнуть. Не может такого быть, чтоб он труп спрятал, а кровь не стер. И на футболке тоже кровь — а мог бы и ее выкинуть вместе с трупом.

— Оперов все равно надо вызвать. С нас же спросят. Если пацан не врет, то девчонка все-таки пропала. А это уже не наша компетенция, — ввернул он умное слово.

Сержант позвонил в РУВД. Опергруппу в полном составе он вызывать не стал — просто попросил кого-нибудь из угрозыска подъехать разобраться на месте.

Приехали Мышкин и стажер Гольцов.

— Труп? — спросил стажер у сержанта, указывая рукой на прислоненного к стене Мещерякова.

— Где труп? — внезапно спросил Мещеряков, с трудом ворочая языком, после чего завалился на бок и снова уснул.

— Не, этот живой, — сделал вывод Мышкин и приказал сержанту: — Докладывай.

Сержант доложил.

— Ясненько, — кивнул опер. — Этого отвезешь в отдел и сдашь по принадлежности для приведения в надлежащее состояние Короче, чтобы можно было допрашивать.

— В вытрезвитель его что ли? — счел нужным уточнить сержант.

— Нет, лучше в изолятор. Когда придет в себя, я с ним поговорю. Про дочку, про кровь, про антиобщественный образ жизни. И про футболку заодно. Тут ведь разные мнения могут быть. Он мог подолом разбитую морду вытирать, а мог, к примеру, ножик.

При этих словах Серафим, вернувшийся в квартиру Мещеряковых после приезда оперов, страшно побледнел, задрожал и вдруг заплакал, истерически подвывая и всхлипывая.

— Дай воды человеку, — бросил Мышкин Гольцову и вышел на лестницу.

Автовский потрошитель и другие добрые люди

Заявление об исчезновении Вероники Сиверцевой лежало в Петроградском районном управлении внутренних дел. Лежало без движения, поскольку ее было некогда и некому. Правда мамаша ее названивала по десять раз на дню и угрожала всевозможными карами, земными и небесными.

Маму пропавшей девочки можно понять, однако сотрудники РУВД (которых одолевала жара, кадровый некомплект, рост преступности и в частности банда малолетних угонщиков автотранспорта, ни одного из которых нельзя было привлечь к ответственности, поскольку им еще не исполнилось не только шестнадцати, но даже четырнадцати лет) выносили общение со Светланой Сергеевной с трудом. Она и в обычном состоянии была человеком тяжелым, а уж теперь — и подавно.

По большому счету оперов и пэпээсов Петроградской стороны интересовало в этом деле только одно — чтобы исчезновение Вероники не оказалось началом серии убийств. Все, что угодно — загул с друзьями, побег с мужчиной, несчастный случай, самоубийство, убийство по пьяни — лишь бы только не маньяк.

Зимой и ранней весной в Автове орудовал маньяк — и тамошние милиционеры до сих пор не могут вспоминать этот период без содрогания. В конце концов его убили — совершенно случайно. Уверовав в свою неуязвимость, безумный убийца, охотившийся на девушек и женщин от десяти до тридцати лет, утратил осторожность, и его засекли какие-то мужики, зашедшие по естественной надобности на стройку, где маньяк собирался заняться очередной жертвой. Его окружили с трех сторон, и он не мог убежать. Но взять его живым тоже не удалось. Мужики утверждали потом, что он так сопротивлялся, что им пришлось забить его кирпичами насмерть. Но вполне возможно, что ребята — простые работяги, к тому же под хмельком — просто переборщили, увидев, что маньяк уже успел сделать с девчонкой лет тринадцати. Так или иначе, их действия признали правомерными, маньяка похоронили, и милиция смогла вздохнуть с облегчением. А многих девушек, пропавших в тот период в Автове, так и не нашли, ни живых, ни мертвых. «Автовский потрошитель» умел хорошо прятать трупы.

А между тем на Петроградке Вероника Сиверцева была не единственной девушкой, пропавшей за последние недели. Однако число исчезновений не слишком выходило за рамки обычной нормы, и в РУВД старались не думать, что это может быть серия. Тем более, что одна из девчонок, пропавших в июне, недавно вернулась домой, а еще одну видели танцующей и поющей мантры на Невском проспекте в компании кришнаитов.

Тем временем в Приморском районе было зарегистрировано заявление об исчезновении Анастасии Мещеряковой, и здесь дело двигалось живее, потому что имело место пусть и слабое, но все-таки подозрение на убийство. Однако от того, что оперуполномоченный угрозыска Алексей Мышкин послал стажера Гольцова опрашивать Настиных одноклассников о том, когда они видели пропавшую в последний раз, большого толку не было.

Открылась лишь маленькая деталь. На вечере в школе помимо танцев было большое угощение и некий на редкость уклюжий юноша умудрился уронить пирожное прямо Насте на платье. Она, естественно, побежала переодеваться, никому ничего не сказав. Очевидно, Настя надеялась успеть к окончанию бала, чтобы отправиться гулять вместе со всеми. Однако больше ее никто не видел, но и внимания на ее отсутствие никто не обратил.

Протрезвевший в камере Настин папа так и не смог вспомнить, возвращалась ли досчь домой в ночь с субботы на воскресенье. Он однозначно утверждал, что не убивал ее, однако затруднялся сказать, когда видел Настю в последний раз.

Таким образом, Настя пропала то ли по пути из школы домой, то ли из дома обратно в школу. И если ее отец говорит правду, и он действительно не убивал дочь, то где ее искать теперь — совершенно непонятно.

Но так или иначе, ее судьбой милиция занялась вплотную.

А вот Наташу Иванову и Таню Лебедянскую никто вообще не искал. Наташины родители давно отвыкли волноваться по поводу длительного отсутствия дочери, а у Тани вообще не было в Питере ни родственников, ни таких друзей, которые кинулись бы разыскивать ее, не застав однажды дома.

Таня свободная женщина — где хочет, там и ночует.

Она-то уже давно не девочка.

Сандра

Вероника так и не смогла ни о чем расспросить соседку по камере. Она не спала всю ночь, и, несмотря на потрясение, а может быть, благодаря ему, вскоре после наказания бичом провалилась в сон, а вторая девушка проснулась как раз полчаса спустя. Она долго не могла понять, где находится и почему у нее на глазах повязка, а на шее — ошейник с цепью. В панике девушка стала кричать, сорвала повязку и ошейник и заколотила в двери руками и ногами. Вика проснулась, но не успела ничего сказать или сделать. Свет снова зажегся, дверь открылась и соседку выволокли из камеры.

Через несколько минут в помещение ввели другую девушку. Когда дверь закрылась, она грациозно опустилась на колени рядом с Викой и сняла с ее глаз повязку.

— Это необязательно, — сообщила она. — Тебе скажут, когда надо будет снова закрыть глаза.

— Ты кто? — спросила Вика.

— Я Сандра, рабыня господина Христофора.

— Рабыня?! Как это? Что ты такое говоришь?

— Новенькие всегда удивляются. Но ничего. Ты привыкнешь. Здесь быстро учат покорности. Так что ты лучше сразу смирись с тем, что теперь ты рабыня. И постарайся найти в этом положении источник удовольствия.

— Какое удовольствие?! Ты смеешься? Какие-то бандиты заперли меня здесь, избили кнутом, посадили на цепь — и я должна испытывать от этого удовольствие?

— Конечно. Высшее наслаждение женщины — в покорности, в подчинении, в той боли, которую причиняет ей мужчина.

— Ты мазохистка? — спросила Вероника, тайком от родителей читавшая время от времени эротические романы.

— Когда тебя впервые изнасилуют связанную, ты поймешь, какое это наслаждение — быть беспомощной во власти мужчины. Когда тебя впервые накажут по-настоящему, чередуя порку и любовь, — ты тоже станешь мазохисткой.

Говоря это, Сандра мечтательно улыбалась, медленно водя собачьей цепью с витыми звеньями по своей небольшой аккуратной груди с маленьким коричневым соском.

— Нет! — воскликнула Вика. — Я не хочу. Они не имеют права! Это же черт знает что, средневековье какое-то…

— А ты думаешь, человек хоть сколько-нибудь изменился с тех времен? — сверкая глазами, спросила Сандра и сама же ответила. — Ничего подобного. Закон, свобода, права человека — это сказка для доверчивых идиотов. А на самом деле везде и во всем действует право сильного. Сильный мужчина с бичом и пистолетом победит тебя, слабую, голую и безоружную, как бы ты ни сопротивлялась. И ты покоришься рано или поздно. Чем позже ты это сделаешь, тем больше боли придется тебе перенести. А о законе и о своих правах забудь. Их не существует. Они — миф. И никто, никогда и ни при каких обстоятельствах тебя отсюда не вызволит. Даже не надейся.

Наблюдательный пункт

Путь, который журналистка Ирина Лубенченко выбрала для поиска подходов к нынешним владельцам «Бригантины», был прост и известен людям с незапамятных времен. Назывался он «Визуальная разведка».

Впрочем, сначала Ира попыталась сунуться в милицию с жалобой на неизвестных бандитов, которые под видом стражей порядка останавливают на дороге машины честных журналистов, стреляют по колесам, учиняют обыск и засвечивают пленку с ценными материалами журналистского расследования.

В милиции Иру выслушали внимательно, но, услышав о связи бандитов с большой дороги с фирмой «Плутон», ведущей строительство на территории бывшей «Бригантины», слегка поморщились, а потом спросили:

— У вас есть доказательства этой связи?

— Мы фотографировали забор и въезд в лагерь, а потом нам засветили эти самые пленки. Какие еще нужны доказательства?

— Не думаю, что это может быть основанием для каких-либо действий против фирмы «Плутон», — сказал офицер РУОП, с которым беседовала Ирина. — Мы дважды проверяли эту фирму, и эту стройку, и кстати оба раза — по наводке вашей газеты. Результат вам известен: никаких нарушений закона не обнаружено. И я не хочу ставить себя и управление в идиотское положение. Уверен — в третий раз будет то же самое.

Действительно, РУОП дважды интересовался делами «Плутона» — сначала совместно с налоговой полицией, а потом — совместно с иммиграционной службой. Абсолютно ничего противозаконного ни одна из трех организаций не нашла. Равно как и таможня, которая проводила плановые проверки в связи с тем, что «Плутон» активно занимался импортом самых разных товаров и их оптовой продажей в России.

— Но вы можете обыскать территорию, — упрямо сказала Ира. — Они наверняка хранят там автоматы и другое запрещенное оружие. И милицейскую форму. Это и будут доказательства.

Надо сказать, что представители официальных органов на территории бывшей «Бригантины» бывали неоднократно. Милиция, правда, посещала ее только один раз и никакого обыска не производила — но пожарники, санитарные врачи и прочие контролирующие чиновники беспрепятственно ходили по всей территории и не видели там абсолютно ничего подозрительного. Кроме разве что чрезмерной дотошности охраны, которая всегда очень долго проверяет документы у любых должностных лиц и заставляет ждать окончания проверки у ворот. Но это вовсе неудивительно в стране, где бизнесмены запросто устраивают убийство конкурентов, где фальшивые документы порой имеют больше степеней зашиты, чем настоящие, и где человек с удостоверением санитарного врача или пожарного инспектора вполне может оказаться замаскированным киллером.

Заявление журналистки о нападении на шоссе в принципе смогло послужить основанием для еще одного посещения «Бригантины» — но не для тщательного обыска. А без него результат будет все такой же нулевой — и РУОП действительно окажется в дурацком положении. К тому же у «Плутона» явно есть лапа в прокуратуре, и не только в городской и областной, но и в генеральной — а прокуратура, как известно, осуществляет надзор над всеми правоохранительными органами, в том числе и над управлением по борьбе с организованной преступностью.

Во всяком случае, зам. прокурора области после проверки документов у китайцев, работающих на стройке, казался очень недовольным, и похоже было, что на него давят сверху. И хотя ордер на обыск можно получить не только в областной, но и в районной прокуратуре по месту нахождения «Бригантины», суть дела от этого не менялась.

Руоповец покачал головой:

— Для обыска нет оснований. И в любом случае, это не наше дело. Обращайтесь в милицию по месту совершения противоправных действий.

К этому совету Ира отнеслась скептически, поскольку имела основания полагать, что местная милиция куплена «Плутоном» на корню.

Так что, отчаявшись найти поддержку у официальных лиц, журналистка решила действовать самостоятельно и залегла с биноклем в руках неподалеку от выезда на шоссе со стороны «Бригантины». В ее намерения входило записывать номера въезжающих и выезжающих машин, чтобы выяснить потом, кому они принадлежат. Возможно, это окажутся не только фирменные, но и частные автомобили, и тогда можно будет искать выходы на конкретных людей, покопаться в их прошлом, поинтересоваться их настоящим, определить слабые места, найти возможности для шантажа и других способов «экстренного потрошения».

Ира Лубенченко, подобно некоторым западным коллегам считала, что в погоне за сенсацией все средства хороши, и соблюдать закон при этом необязательно. Против подонков надо действовать их методами — и общество не будет в претензии, если этих подонков выведут на чистую воду, вне зависимости от того, каким способом это будет сделано.

Первая запись, которую Ирина сделала в своем блокноте, наблюдая за поворотом к бывшей «Бригантине», гласила: «БМВ, черный, х315АР».

Бойтесь вооруженных студентов

А милиция искала Гену Вересова.

Опер Мышкин, принимавший в этих поисках самое активное участие, высказал интересную мысль, связав воедино убийство Густова и исчезновение Насти Мещеряковой — то и другое произошло практически в одно и то же время и в одном и том же месте. Мышкин предположил, что Настя оказалась свидетельницей того, как обезумевший от ревности студент убивает бронзового призера чемпионата Европы по спортивной гимнастике — и Вересов заодно пристрелил и ее.

— А куда он труп дел? — ехидно поинтересовался Максимов. — Под мышкой унес?

— А труп он положил в черный БМВ и увез в укромное место, чтобы закопать или, к примеру, кинуть в воду. С камнем на шее, — уточнил Мышкин.

— Перекрестись, Леша, — предложил Максимов. — Откуда у бедного сарацина гроб? Откуда у бедного студента БМВ.

Мышкин порылся в оперативно-розыскном деле и выудил оттуда одну бумажку, которую торжественно положил перед коллегой, хлопнув по ней ладонью и безапелляционно объявив:

— Вот! Черным по белому написано — из лесу вышли пацаны и сели в черный БМВ.

Максимов внимательно перечитал бумажку и сказал:

— Перекрестись еще раз. Какой-то идиот позвонил по 02, сморозил какую-то чушь и повесил трубку. Звонил, между прочим, из автомата — что тоже наводит на определенные размышления. И заодно подумай, с какой радости убийца один труп увез, а другой оставил валяться в парке.

— Шучу я, неужели непонятно, — ответил Мышкин. — Однако согласись — есть интересные моменты. Прежде всего, девчонка пропала как раз в то же самое время, когда застрелили Густова. И насчет БМВ тоже стоит подумать. Во-первых, на нем могла уехать девочка, и она же могла видеть, как убили гимнаста. А во-вторых, на нем мог уехать Вересов, и если мы установим машину, то и студента будет в сто раз легче найти.

— Все это, конечно, хорошо, если бы не «в-третьих». А в-третьих, никакой машины может не быть. Я не верю анонимным звонкам из автомата. Обычно так развлекаются шутники. За ложные предупреждения о терактах теперь могут и посадить, так они переключились на другую категорию преступлений.

— А если все-таки не шутник? — стоял на своем Мышкин.

— Тогда вся наша версия об убийстве из ревности летит к чертям. Где ты видел патологического ревнивца с сообщниками?

— А вдруг мужья и любовники всех, с кем спал Густов, собрались вместе, чтобы избавить мир от этого исчадия… — с середины фразы Мышкин заговорил голосом героя латиноамериканских сериалов.

— Ага. Они торжественно вручили Вересову пистолет и сказали: «Иди, о героический мститель, и без головы проклятого развратника не возвращайся», — подхватил Максимов, а потом добавил нормальным тоном: — Ты бы поменьше смотрел телевизор, особенно по ночам.

— А я его вообще не смотрю. Но БМВ — это все-таки зацепка. Тем более, что ничего другого у нас нет. На безрачье и рыба — рак.

— Да кто же тебе мешает, дорогой ты мой? — ослепительно улыбнулся Мышкину старший товарищ. — Вот телефон, вот книжка внутренних номеров городского управления. Звони. Ищи свой БМВ хоть до посинения.

— Спасибо на добром слове, — сказал Мышкин и действительно взялся за телефон.

Максимов ухмыльнулся и углубился в чтение акта баллистической экспертизы, который Гольцов, вошедший в кабинет только что, положил ему на стол.

— О! А вот это уже интересно, — сказал он вдруг, и Мышкин оторвался от трубки, источающей короткие гудки, чтобы узнать, что же такого интересного вычитал коллега в этой невзрачного вида бумажке.

Частный детектив

Частные сыщики в современной России делятся на три категории. Первая — это организованные преступники, которые выправили себе лицензию, чтобы иметь право на легальное ношение оружия. Вообще-то гражданам, имеющим судимость, ни лицензия частного детектива, ни разрешения на оружие выдаваться не должны, но есть масса способов обойти это правило. При нынешнем расцвете компьютерных технологий подделать любой документ или изменить запись в электронной базе данных — не проблема. Были бы деньги, а специалисты найдутся.

К тому же многие преступники новой волны судимостей не имеют и подолгу избегают карающей руки закона. Они считают смешными понятия старых воров, для которых человек, не побывавший на зоне, не может заслуживать уважения.

Вторая категория частных детективов — это охранники. От организованных преступников они отличаются только одним — те плохие, а эти хорошие. Впрочем, нередко эта грань стирается.

И наконец третья категория — это те, кто всерьез занимается непосредственно частным сыском. Таких мало — хотя бы потому, что государство не любит конкуренции и не спешит звать частников на помощь в деле борьбы с преступностью. Государство было бы довольно, если бы частные сыщики занимались только поисками пропавших собак и кошек и добыванием доказательств супружеской неверности. А если частный детектив берется за расследование серьезного преступления, то он должен быть готов к тому, что государству это очень не понравится, и оно станет чинить разнообразные препятствия, вплоть до привлечения сыщика к ответственности за создание помех официальному расследованию.

Поэтому если какой-нибудь частник и берется за подобное дело, то просит он за свои услуги очень дорого.

Однако для чемпиона мира в опорном прыжке Олега Щукина деньги особой роли не играли. Варяг обещал возместить все расходы по розыску убийц Вадима Густова. По сравнению с прибылью от операции, которая могла сорваться из-за смерти Густова, но которую Варяг все еще надеялся спасти, эти расходы были мелочью, не заслуживающей внимания.

Частного детектива, которого нанял Щукин, звали Борисом Введенским. Внешне он напоминал начинающего священника или зрелого хиппи, однако, несмотря на это, считался одним из лучших сыщиков в городе. В отличие от большинства своих коллег он никогда не работал в правоохранительных органах, не служил в спецназе и не был армейским офицером. Зато он с красным дипломом окончил юрфак университета и кроме того, владел основами боевого искусства тентай-де. Введенский не мог причислить себя к истинным воинам тентай-де, поскольку он сумел дойти только до шестнадцатой ступени обучения, а всего их сорок девять, и только тот, кто прошел весь цикл, может считаться настоящим тентаем — однако хулиганы, задумавшие пощипать волосатого интеллигента в темной подворотне, были бы немало удивлены результатом.

Со Щукиным Введенский разговаривал, сидя на письменном столе в позе лотоса. Встретил он клиента в нормальном положении, однако Щукин имел неосторожность усомниться в физической подготовке детектива, и тогда Введенский прыжком перешел в стойку на руках, немного постоял сначала на одной правой руке, потом на одной левой и в конце концов, оттолкнувшись этой самой левой рукой от пола, переместился на стол, где, не прерывая движения, плавно трансформировался в живое подражание статуям Будды, столь многочисленным в странах Юго-Восточной Азии.

Щукин по достоинству оценил физическую подготовку сыщика, однако слегка усомнился в его психическом здоровье. Впрочем, не настолько, чтобы отказаться от заключения контракта — поскольку перспектива долгих поисков другого детектива такого же класса его не прельщала. А класс Введенского подтверждали очень солидные люди.

— Шерлок Холмс тоже был эксцентричен. не говоря уже о Ниро Вульфе, — заметил в разговоре со Щукиным один его знакомый — бизнесмен, по гроб жизни благодарный Введенскому за одну маленькую услугу. Этого бизнесмена собирались грохнуть за неуплату по «счетчику», но Введенский популярно объяснил кредиторам, что проценты, на порядок превышающие ставку рефинансирования Центробанка России есть нонсенс, и требовать их уплаты по меньшей мере глупо. Как ни странно, кредиторы поняли, и с тех пор обходили бизнесмена за пушечный выстрел.

— Это все литература, — возразил тем не менее Щукин по поводу Шерлока Холмса и Ниро Вульфа. — А у меня дело серьезное.

— Попробуй — полюбишь, — процитировал в ответ рекламный слоган друг-бизнесмен, и Щукин решил попробовать.

После подписания контракта Введенский, не меняя позы, сообщил:

— Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Если его прикончила любимая женщина или ее любимый мужчина — тогда никаких проблем. Однако есть детали, которые указывают на кого-то посерьезнее.

— Какие детали? — удивился гимнаст. Он рассказал сыщику совсем немного — то, что знал сам, а знал он гораздо меньше, чем, к примеру, милиция.

— Дырка посередине лба, — ответил Введенский.

— А что в ней такого особенного?

— Количество и качество. Убийцы из ревности обычно стреляют куда попало. Всаживают пол-обоймы в корпус, а потом, если духу хватит, добивают в голову. А чтобы попасть с первого выстрела точно промеж бровей, надо быть или везунчиком, или профессионалом.

— Не обязательно, — возразил Щукин. — Может, убийца взял его на мушку, а Вадим попытался заговорить ему зубы, но не сумел. Тот выстрелил — и готово. Точно промеж бровей.

— Всякое бывает в нашем лучшем из миров. Но прошу заметить: когда непрофессионал держит кого-нибудь на мушке, он почти всегда целится в корпус. Это потому, что он подсознательно выбирает не ту мишень, которая дает гарантированный результат, а ту, которую легче поразить. Так что пуля в голове — это серьезно.

— Уж куда серьезнее, — согласился Щукин и ушел, оставив сыщику задаток и договорившись о связи.

А Введенский, как только закрылась дверь, подбросил деньги к потолку, дал им разлететься по комнате, после чего положил руки на колени ладонями вверх и вполголоса запел какую-то мантру.

Пистолет

— Густова убили из того же пистолета, что и Малевича, — сообщил Максимов, подняв глаза от бумаги.

— Плюс БМВ, плюс «пацаны», плюс меткий выстрел — и получается идеальная картина мафиозной расправы, — заметил Мышкин. — То есть все как мы подумали с самого начала. Первое слово дороже второго.

— А все-таки Вересов пропал. И данные очень нехорошие. Пистолет за четыре месяца вполне мог сменить хозяина.

— Каким образом? — поинтересовался Мышкин. — Злой дядя киллер пришел к бедному студенту Вересову и сказал: «Возьми, браток, мою пушку — вдруг на что сгодится. Потом отдашь»?

— Киллер мог выкинуть ствол после дела. А Вересов нашел. Не так уж невероятно.

— Есть идея поинтереснее. Вересов мог быть человеком мафии. Но тогда ревность и месть совершенно ни причем. Просто он подложил свою девчонку под гимнаста, а она узнала что-то такое, из-за чего понадобилось срочно его убить.

— Что именно?

— Надо спросить у девчонки.

— Ага. Разбежалась она тебе отвечать.

— А это смотря как спрашивать. Только не надо говорить: «Раз такой умный, сам и спрашивай». Есть способ лучше. Устроить ей перекрестный допрос. Мы с тобой, Гольцов на подхвате, еще Попа позовем. Расколется, никуда не денется.

Попом опера меду собой называли следователя прокуратуры Протопопова, но прозвучало это так, словно Мышкин предложил пригласить священника, дабы исповедовать рабу Божию Светлану и выведать у нее все тайны под угрозой отказа в отпущении грехов.

Свету уже допрашивали дважды — сначала опера, а потом следователь, но главной темой этих бесед был вопрос, мог ли Гена застрелить Густова из ревности. Ну и еще насчет оружия — не видела ли Света у Геночки пистолета.

Из показаний Светланы выходило, что застрелить из ревности Гена мог кого угодно, однако пистолета у него любимая девушка никогда не видела.

Но теперь ситуация предстала в ином свете, и следовало срочно выяснить, не имел ли Вересов связей с организованной преступностью, и не была ли сама Света его сообщницей.

Ну и, соответственно, снова стал актуальным вопрос о контактах убитого Густова с мафией. Или об иной страшной тайне, которую Света могла выведать у Вадима, в результате чего Вересов кинулся его убивать, используя для этой цели оружие, засвеченное в ликвидации некоего Бронислава Малевича, владельца одного из Питерских казино.

Кстати, если Светлана — сообщница, то она вполне может знать, где Вересов находится сейчас.

Почему именно Вересов? А просто потому, что он единственный из окружения Густова ни с того, ни с сего исчез непосредственно вдень убийства или незадолго до того. А совпадения такого рода — слишком соблазнительная зацепка, чтобы ею можно было пренебрегать.

Номер

Порядочный журналист должен иметь много полезных знакомств. Хотя бы потому, что добыть информацию у незнакомых людей подчас бывает очень сложно или даже просто невозможно, и никакой закон «О средствах массовой информации» тут не поможет. Закон, конечно, требует, чтобы должностные лица делились информацией с прессой, но любое должностное лицо при желании может сделать морду ящиком и заявить, что никакой такой информации у него нет. А на нет и суда нет. Пойди докажи, что это лицо располагает нужными сведениями. А если и располагает, то найдется масса всевозможных причин, чтобы не вытаскивать эту информацию на свет божий. Коммерческая тайна, служебный секрет, личная неприкосновенность, честь и достоинство, да мало ли что еще — не подступишься.

Если бы Ира Лубенченко позвонила в ГАИ первому попавшемуся сотруднику или даже начальнику и спросила его, кому принадлежит БМВ с номером х315АР, то ее бы вежливо послали подальше, сославшись на тайну личности. И это можно понять. Вдруг Ира — никакая не журналистка, а, к примеру, бандитская наводчица, проверяющая, действительно ли этот БМВ принадлежит тому лицу, которым интересуется мафия.

Впрочем, одно другому не мешает. Она может одновременно быть и журналисткой, и наводчицей. Так что никто ей на такой лобовой вопрос не ответит.

Никто, кроме лично знакомого сотрудника милиции. А лично знакомый, наоборот, ответит, как миленький. Во-первых, он достоверно знает, что Ира Лубенченко — не агент мафии, а ее злейший враг. А во-вторых, для него очевидно, что иметь хорошую знакомую в редакции популярной газеты тоже неплохо. Для гаишников это не так актуально, а вот операм негласная дружба с прессой очень даже может пригодиться.

Именно знакомому оперу из городского управления внутренних дел Ирина и позвонила по поводу номеров машин, замеченных ею на выезде из бывшего пионерлагеря «Бригантина». Для начала она попросила проверить только три номера — иначе опер, пожалуй, заартачился бы, потому что за один день мимо наблюдательного пункта Ирины проследовало десятка два машин, а то и больше.

— Что тебя конкретно интересует? — поинтересовался опер, записав номера.

— Кому принадлежат эти машины. И, если возможно, информация об этих людях.

— Зачем тебе все это?

— Журналистское расследование. О питерских борделях и их посетителях, — соврала зачем-то Ира, вспомнив о «Факеле».

— Понятно. Если тебя грохнут — я не виноват, — отозвался оперативник. — И на меня не ссылаться ни в коем случае. Даже в частных разговорах.

— Ты меня знаешь.

Опер из ГУВД знал Иру достаточно хорошо — иначе бы он даже пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь. А он пошевелил и уже через два часа перезвонил Ирине, чтобы выложить добытую информацию.

— «Тойота» числится за фирмой «Плутон». Что за фирма — выясняй без меня, это нетрудно…

— И так знаю, — прервала его Ира. — Две другие?

— «Мерседес» принадлежит Баеву Константину Сергеевичу, проспект Маршала Жукова, дом 14, квартира 24. Он бизнесмен, владелец туристической фирмы. Хозяин БМВ — Томилин Олег Алексеевич, Профессора Попова, 12, квартира 1. Без подробностей. Участкового нет на месте, а другими источниками информации я не располагаю. Могу выяснить насчет судимостей и прочих столкновений с законом, но это потребует времени.

— Выясни, пожалуйста. А я тебя за это поцелую.

— Всю жизнь мечтал, — буркнул опер и отключился.

А Ира снова принялась нажимать кнопки новомодного телефона-трубки. На улице профессора Попова и как раз в доме 12 (только не в первой, а в тринадцатой квартире) жил ее бывший любовник, навсегда сохранивший воспоминания о тех наполненных любовью и солнцем днях, когда они вместе ездили в Сухуми, а там совсем некстати именно в это время началась война.

Инфант террибль

Так часто бывает — человек, который держит в узде множество подчиненных, заставляя их ходить по струнке и опасаться любого недоброго взгляда, в то же время не может справиться с собственным чадом.

У Варяга была как раз та самая ситуация. Он железной рукой управлял мощной преступной группировкой, а его дочь — избалованная до крайности девчонка девятнадцати лет — ежедневно заставляла папочку без пользы терять нервные клетки.

Авторитет Варяга в городе был достаточно высок, чтобы не опасаться, что какие-то конкуренты вздумают использовать его дочку в грязной игре. Кому надо, те знали, что за Марину Варяг будет грызть глотки врагов зубами и не успокоится, пока все обидчики не умрут в страшных мучениях.

Проблема заключалась в другом. В тех местах, где Марина имела привычку отдыхать и развлекаться, мало кто знал, что она дочь мафиозного босса. Девчонка любила напускать туману и мистифицировать окружающих разными версиями своего происхождения, а если люди Варяга открывали кое-кому глаза на истинное положение вещей, то Марина непременно устраивала папочке грандиозный скандал. И при этом, между прочим, угрожала уйти из дома насовсем. Неуверенные отцовские реплики на тему: «А кто тебя тогда кормить будет?» в этом состоянии на нее не действовали.

Поэтому люди Варяга старались пасти ее незаметно и вмешиваться только в случае крайней необходимости, а это случалось не так уж часто.

Пару раз Марина даже спала со своими телохранителями, не зная, кто они такие. Варяг не возражал и требовал только, чтобы они ни с кем не трепались о сексуальных пристрастиях девчонки.

Зная, что дочь находится под надежной охраной, Варяг думал о ней лишь время от времени, мельком и в одном определенном ключе: «Главное, чтобы не села на иглу». На этот счет охране были даны самые строгие указания.

В отношении всех прочих молодых людей обоего пола у Варяга были прямо противоположные желания — посадить на иглу как можно больше народу.

А главное — вывезти из Штатов этот злополучный груз, который должен был путешествовать в сумке Густова.

Повторять попытку с гимнастами нельзя. Они уже засвечены, и менты вполне могут наблюдать за ними со всей тщательностью — особенно когда команда полетит в Америку и будет возвращаться оттуда.

Нужен другой вариант.

Ну да ладно, придумается как-нибудь. Специалисты уже прорабатывают разные схемы.

Груз новый, никем в мире не изученный, собачки унюхать его не должны, приборы тоже. Главное — от людей спрятать понадежнее. И самим обезопаситься на случай прокола.

А все-таки жаль — Густов на роль курьера подходил идеально. Если бы его взяли на таможне, то нити от него в лучшем случае не пошли бы никуда, а в худшем задали бы ментам такой объем работы, с каким они не справятся во веки веков. Щукин под серьезное подозрение даже не попадет — ведь сначала станут искать криминальные связи самого Густова, а у него их и в помине нет.

Но теперь Густов — труп, а другие варианты транспортировки сопряжены с более серьезной опасностью. Вариантов этих несколько, и нужно выбрать самый надежный.

Мафиози, известный и бандитам, и милиции под именем Варяг, напряженно думал обо все этом и о беспутной дочери почти не вспоминал.

Допрос без пристрастия

День у Светы Корольковой выдался явно неудачный. Посудите сами. С утра звонит следователь Протопопов и вежливо так говорит:

— Не могли бы вы сегодня зайти в прокуратуру часиков в двенадцать. Надо кое-что уточнить.

— Но я уже все сказала в милиции, — отвечает, естественно, Света. — Неужели нельзя как-нибудь обойтись без меня? Разве я виновата, что Вадима убили, а Гена сбежал?

«Все может быть», — подумал следователь, но вслух сказал совсем другое:

— А вы все-таки загляните ко мне, в 21-й кабинет. Тут открылись некоторые факты, и вы, возможно, сумеете их объяснить.

— Какие еще факты?! — спросила Света не слишком вежливо. Ей вовсе не улыбалось лишний раз беседовать ни с милицией, ни со следователями — недолюбливала она их, уж Бог знает, за что.

Разговор и дальше продолжался в том же духе, но следователь все-таки сломил сопротивление бывшей любовницы Вересова и Густова, сказав:

— Ведь вы не хотите, чтобы мы заподозрили, будто вы что-то скрываете.

После этих слов Светлана согласилась прийти к следователю через два часа и стала потихоньку собираться.

За этим делом ее застал частный детектив Введенский. Едва он заикнулся на тему: «Друзья Вадима попросили меня помочь найти его убийцу», — как Светлана сорвалась. Слова и выражения, которые она выкрикивала, не часто услышишь даже от пьяного грузчика с незаконченным начальным образованием, и Введенский быстро понял, что толку от Светланы сейчас не добьешься. Правда, когда девушка попыталась вытолкать его из квартиры силой (хотя он уже был готов уйти сам), между ними возник физический контакт — ситуация, которой тентаи так хорошо умеют пользоваться.

Введенский ткнул кончиками пальцев Светлане под мышки, отчего руки ее тотчас же опустились — а потом прижал ее к себе и поцеловал.

В первые три секунды Света испытывала отвращение — бородатые волосатые хиппари никогда не представляли для нее сексуального интереса — но в последующие полминуты ее отношение к ситуации резко переменилось. Когда руки ее снова обрели способность двигаться, она обвила ими шею гостя и к концу поцелуя уже была готова на что угодно — в том числе отдаться гостю немедленно. И это при том, что Введенский не достиг степени посвященного тентая и являлся всего лишь вечным учеником шестнадцатой ступени, а значит — не прошел школу высшего наслаждения, которая вплетена в ткань уроков тентай-де с 33-го по 48-й.

Однако следующий его жест был чисто тентайским. Вместо того, чтобы воспользоваться прекращением истерики и благорасположением девушки, Введенский молча вышел за дверь, и когда Света босая выбежала следом на лестничную клетку, чтобы его остановить, Введенского уже и след простыл.

В прокуратуру Светлана отправилась в состоянии крайне странном. Мысли ее занимал только Введенский, и на остальные проблемы Светлане было совершенно наплевать.

В кабинете следователя ее ждал сюрприз. Там находился не только Протопопов, но и трое оперов из угрозыска. Более того — они не просто присутствовали, а наехали на нее по полной программе. И если бы не поцелуй Введенского, то Светлана наверняка показала бы сотрудникам правоохранительных органов, где зимуют раки и кто такая Кузькина мать.

Однако после этого поцелуя она вообще не думала, о чем ее спрашивают, зачем им это знать, и чем это грозит ей лично. Отвечала «от фонаря» — как Бог на душу положит.

— Вы совершенно уверены, что Вересов не содействовал вашему знакомству с Густовым?

— Вы что, смеетесь? Геночка узнал про Вадима, только когда я его на три буквы послала. Геночку, имеется в виду. Он ревновал, как… Ну я не знаю, как кто. Как Отелло.

— Следует ли понимать так, что он мог убить из ревности?

— Как хотите, так и понимайте. Я так была уверена, что он никого не может убить — разве что комара. Муху и то побоится. А он, дурак, пошел Ваде морду бить. Я так удивилась!

— Однако оружия вы у него не видели?

— Зачем спрашивать по десять раз? Набейте у себя в протоколе хоть целую страницу: не видела, не видела, не видела. Я вообще сомневаюсь, что он знает, с какой стороны у оружия дуло, а с какой — приклад.

— Густова убили из пистолета. У пистолетов нет приклада.

— Не всегда…

И Светлана зачем-то начинает популярную лекцию об автоматических пистолетах и кобурах-прикладах, и допрашивающие выслушивают все это в немом изумлении. Только минут через пять до них доходит, что разговор зашел куда-то не туда.

— Откуда вы все это знаете? — удивленно спрашивает Максимов.

— Вадим очень интересовался оружием.

— У него было оружие? — одновременно вскрикивают трое из четырех допрашивающих. Ни дома, ни на даче никакого оружия не было, хотя в книжном шкафу имели место издания на эту тему — рядом с пособиями по рукопашному бою и технике современного секса.

— Нет. Не было, — говорит Светлана, — Он интересовался им платонически.

Иногда богатый словарный запас, не подкрепленный столь же богатой эрудицией, может порождать довольно остроумные выражения. Многие интеллигентные люди с правильной речью даже не подозревают, что можно платонически интересоваться оружием.

Но платонический интерес к оружию — тоже повод для подозрений.

А допрос идет своим чередом, и все яснее становится, что либо Вересов не подкладывал Светлану в постель Густова, чтобы выведать у него секреты, из-за которых его потом убили, — либо Светлана гениальная актриса.

Связи Вересова с мафией показаниями Светланы никак не подтверждались, несмотря на все старания допрашивающих. Насчет Вадима она тоже не сказала ничего нового. Никого из знакомых Густова, кроме тех, кто был упомянут в его записных книжках, Света не знала, а на лобовой вопрос — не имеет ли кто-нибудь из этих упомянутых, по ее сведениям, отношения к организованной преступности — она ответила так:

— Вам лучше знать. Вы — милиция

Реплика была резонной, тем более, что бандиты даже в наше безумное время и в нашей насквозь криминализованной стране отнюдь не всегда представляются бандитами. Некоторые из них с гордостью носят звание бизнесменов, а то и народных депутатов, а которые помельче — довольствуются званием частных детективов и охранников. Откуда же бедной девушке знать, кто есть кто на самом деле.

Однако на то, чтобы разгрести громадные залежи имен и адресов, которыми располагал Густов, а тем более чтобы проверить досконально каждое имя, не хватило бы всей Питерской милиции, даже если бы она на год забросила все остальные дела.

Допрос Светы Корольковой оказался пустой тратой времени. Он дал почву для новых подозрений, но никакой конкретной информации не добавил. Надежды, которые розыскники возлагали на этот допрос, не оправдались.

Приходилось довольствоваться тем, что есть. К примеру, наводкой на черный БМВ. Мышкин как раз ждал сведений по всем таким машинам в Питере. Гаишники не торопились, и Мышкин решил напомнить им о своем запросе.

Он позвонил в ГАИ из кабинета Протопопова сразу же после ухода Светланы.

Человек на другом конце провода сказал, что материалы еще не готовы, но при этом добавил:

— Тут одним таким БМВ ваши «старшие братья» интересовались. Сорокин из главка. Может, это ваша тачка? х315АР, хозяин — некто Томилин, Олег Алексеевич, 75-го года рождения, улица профессора Попова, дом 12, квартира 1.

— Что ж, и на том спасибо, — сказал Мышкин. — Проверим. Но я жду полный список.

Он положил трубку и обвел многозначительным взглядом остальных присутствующих. Они все с удовольствием спихнули бы дело Густова главку и даже пытались это сделать — но ни городской угрозыск, ни РУОП не сочли это дело настолько важным, чтобы забрать его себе. Однако интерес к черному БМВ со стороны оперов из главного управления мог в корне изменить ситуацию.

Похищение сабинянки

— Вот она, — сказал Олег Томилин. — Классная девка, правда?

«Классная девка» была одета в нечто умопомрачительное. Это нечто сверкало и переливалось, отражая огни цветомузыки и разбивая их на спектральные составляющие. Серьги в ушах девушки были размером с компакт-диск и только чуть-чуть не доставали до плеч. Обильный макияж выглядел экстравагантно, но не вульгарно.

— О! Олежек пришел, — пьяно завопила она, кидаясь Олегу на шею. — Ты прокатишь меня на мотоцикле?

— В другой раз, — ответил Олег. — Сегодня у нас есть кое-что покруче. Как ты относишься к БМВ?

Девушка очень хорошо относилась к БМВ. К тому же она была пьяна и возбуждена, так что, выйдя из душного зала дискотеки на свежий воздух, проявила намерение немедленно отдаться на капоте БМВ всем желающим. Это ей, впрочем, не удалось. Олег и Сережа благоразумно затолкали девицу в салон.

— А ты что, уже катал ее на мотоцикле? — тихо спросил у Олега Сергей.

— Нет, только хвастался, — ответил Олег и сел за руль.

Девица именовала себя Малгожатой, и в ее речи проскальзывали польские обороты типа «проше пана» и «пшепрашем пани». Настоящие поляки, разумеется, легко разоблачили бы подделку, но для русских ее манера речи выглядела вполне натурально.

Сергей не сразу понял, почему Олег вдруг стал петлять по темным переулкам Петроградской стороны. Он оживленно болтал с Малгожатой и не слишком сопротивлялся ее попыткам немедленно приступить к сексу.

Но Олег вскоре нарушил веселье на заднем сиденье.

— Серый, похоже, у нас неприятности, — сказал он.

— Что такое? — спросил Сергей, нехотя отрываясь от губ «классной девки».

— Хвост, — коротко ответил Олег и добавил. — Гаси девчонку.

Сергей послушно полез в карман за ингалятором и сунул его под нос Малгожате прежде, чем она поняла, что дело принимает плохой оборот.

— Этих придется мочить, — заметил Олег, имея в виду пассажиров «Форда», намертво приклеившегося к БМВ. — Они видели наши номера.

— Может, выкинем девчонку и поищем другую, — предложил Сергей. — На хрена нам такие игры.

— Поздно. Если у девчонки есть крыша, то они все равно нас найдут. Давно говорил тебе — поменяй номера и документы.

Олегу почему-то не пришло в голову, что люди в машине, ведущей слежку, еще не знают, что это похищение, и думают, что девчонка просто катается с какими-то новыми знакомыми на крутой тачке. Так что если ее сейчас выпустить, то никто этот БМВ искать не будет, и даже сама Малгожата ничего не заподозрит — решит, что просто уснула спьяну.

Олег об этом не подумал, и в результате они с Сергеем вляпались в гораздо большее дерьмо, чем могли бы предполагать.

Наращивая скорость, Олег гнал машину к северным окраинам, где полно лесопарков и прочих укромных мест.

— Нет, и надо мочить, — приговаривал он по пути. — Даст бог, крыша не особо крутая, и они никому не сообщат наш номер по радио.

— А если сообщат?

— Тогда молись, больше ничего не остается. А вернее, придется зависнуть на базе и сидеть там безвылазно, пока все не утрясется. Шеф будет очень недоволен.

— Это была твоя идея — взять эту девку.

— Кто же знал, что у нее крыша?! Она говорит — приехала из Польши, никаких родных и знакомых. Думал, все будет чисто — никто ее даже не хватится.

На пустынной дороге, ведущей через лесопарк, они притормозили. «Форд» тоже сбавил скорость.

Олег и Сергей выскочили из машины одновременно, быстро стреляя по ветровому стеклу «Форда». Его пассажиры не успели даже достать свое оружие. Водитель был убит сразу, а его напарник замешкался, и вместо того, чтобы упасть на пол, попытался выползти наружу, где и схлопотал пулю.

— Кранты, — сказал Олег, заметив в руке одного из убитых работающую рацию. — Сваливаем быстро.

Сергей бросился к БМВ, а Олег слил немного бензина из бака «Форда» и, отбежав, выстрелил прямо в эту лужицу.

— Что будем делать с девчонкой? — спросил Сергей.

— Отвезем на базу, — ответил Олег.

— Может, лучше грохнуть?

— Зачем? Там она будет все равно что мертвая. Молись, чтобы нас не остановили по дороге.

Олег выжал газ.

— Охранное агентство «Рюрик», — прочитал Сергей в удостоверении одного из убитых.

— Опять же молись, чтобы их нанял просто ревнивый трахаль, — сказал Олег.

Руки его судорожно сжимали руль и слегка дрожали.

Разбор полетов

— Похоже, они нас засекли. Пробуют оторваться.

— Помощь нужна?

— Обойдемся. Маринка решила поиграть в шпионов…

— Доиграется когда-нибудь.

— Да брось ты. Кому придет в голову ее похищать? Варяг живьем шкуру спустит.

— С нас в первую очередь.

— Да нет, это не тот случай. Она сама с ними в машину села, на ходу целоваться лезла… Пробей на всякий случай номер: х315АР, черный БМВ.

Варяг слушал запись с абсолютно неподвижным лицом. Охранники из «Рюрика» испортили все, что могли. Ребята в «Форде» даже ни разу не уточнили, где они находятся — полагались на радиомаяк. А дежурный забыл переключить индикатор маяка на запись. Сам маяк погиб в огне, и «Форд» пришлось искать на довольно большой территории. Только после того, как его нашли, «рюриковцы» позвонили в милицию и сразу же дали наводку на черный БМВ х315АР. Однако милиция и не подумала объявлять тревогу по какому-то телефонному звонку. Сначала они прислали опергруппу на место происшествия, и опергруппа еще минут пятнадцать расспрашивала «рюриковцев» (в которых она не без основания заподозрила обыкновенных бандитов), откуда у них сведения насчет этого БМВ. Охранники писали кипятком, но ничего не могли поделать.

Что бы ни говорили о могуществе мафии в нашей стране, а все-таки преступная группировка, даже такая мощная, как у Варяга, не в состоянии перекрыть все выезды из города так быстро и эффективно, как органы внутренних дел. И в милицию «рюриковцы» позвонили в расчете на то, что органы не откажутся от соблазна взять тепленькими парочку бандитов с дымящимся оружием и похищенной девушкой на руках.

Но милиция решила действовать обстоятельно и фундаментально. В результате ориентировка всем постам ушла в эфир лишь тогда, когда БМВ с номером х315АР находился уже в тех местах, где нет никаких постов.

Непрофессионализм бандитов наложился на непрофессионализм милиции, и машина с двумя убийцами и похищенной девушкой без проблем покинула город. Ни «Рюрик», ни милиция об этом не знали и пытались искать БМВ на улицах Питера — с нулевым, естественно, результатом.

Варяг с каменным лицом дослушал запись радиопереговоров до конца, выслушал оправдания директора «Рюрика» и его подчиненных, а потом сказал:

— Даю три дня. Если через три дня Марина не будет дома целая и невредимая, начну наказывать.

От этих слов все вздрогнули. Подручные Варяга прекрасно знали, что босс признает только два вида наказания — простое и строгое. Простым наказанием считалась быстрая смерть от пули.

Укрощение строптивой

Сонный газ из ингалятора действует не так долго, как инъекция снотворного, а после стрельбы в лесопарке Олегу и Сергею было не до уколов. Будь в машине народу побольше, как несколько дней назад, то кто-нибудь, может, и позаботился бы об этом, но сейчас похитители управлялись вдвоем, причем в крайне нервной обстановке.

Малгожата, она же Марина Варварина, очнулась в тот момент, когда БМВ мчался по шоссе, и до поворота к «Бригантине» было еще довольно далеко.

Сначала она ничего не могла понять, а когда сознание вернулось к ней в полной мере, пробормотала только:

— Ну и надралась же я.

Олег и Сергей поняли, что проблем с Малгожатой в ближайшие минуты не предвидится — девчонка явно забыла, что ее усыпили насильно, а следовательно, она до сих пор не в курсе, что ее похищают.

— А куда мы едем? — равнодушно поинтересовалась она.

— Да есть тут одно местечко, — ответил Олег. — Тебе понравится.

— Мне уже нравится, — заявила Марина и полезла к Сереже целоваться. — Вы оба такие интересные мужчины.

Последнюю фразу она произнесла голосом куклы Барби, если бы та умела говорить.

Сергей, только что убивший как минимум одного человека, пребывал в состоянии перманентного мандража в сочетании с тяжелыми мыслями по поводу того, кто бы мог нанять частных сыщиков и главное, зачем — то ли просто следить за ней неизвестно по какой причине, то ли охранять ее (что совсем плохо). Так что сексуального возбуждения Сергей отнюдь не испытывал. Однако виду не показал, поцелуям не сопротивлялся и даже принялся по ходу дела раздевать Малгожату, чтобы у «приемной комиссии» на базе было поменьше забот.

Лифчика Марина не носила. Впрочем, этим летом отсутствие данной детали костюма у девушек нового поколения, которое, как известно, выбирает «Пепси» было чуть ли не общепринятой нормой.

Порадовало Сергея другое. Грудь Малгожаты оказалась покрыта точно таким же золотистым загаром, как и все остальное тело. А это уже случалось нечасто. Хотя мода на монокини дошла и до наших берегов, широкого распространения она в России не получила, и тела большинства девчонок уродовали белые полосы незагорелой кожи на груди.

Впрочем, Сергею пришла в голову и другая мысль. Что, если у Малгожаты дома есть солярий или у ее родителей (а то и у нее самой) имеется большая дача с высоким забором, где можно загорать нагишом, не опасаясь чужих глаз. В таком случае она должна быть очень богата, а следовательно, в сожженном «Форде» вполне могла ехать охрана, и дело принимает особенно скверный оборот.

Про польский акцент девушка совсем забыла, и это подтвердило предположения похитителей о том, что к Польше она не имеет ни малейшего отношения. Предположения эти возникли еще когда Олег пытался сбросить «хвост», но тогда еще была надежда, что Малгожата — богатая и эксцентричная полька, которая сама наняла людей из «Рюрика» для своей охраны. Но теперь эта версия трещала по швам. Во-первых, Малгожата не испытывала никакого беспокойства по поводу исчезновения «хвоста», а во-вторых, польский акцент испарился напрочь.

Сергей раздевал и ласкал Малгожату с автоматизмом робота, думая о вещах, не имеющих отношения к сексу, а девчонка тем временем распалилась до такой степени, что собственноручно разорвала свои дорогие шелковые трусики.

К «Бригантине» они подъехали в разгар полового акта. Сергей кончил как раз на въезде в гараж.

Первое, что он сделал, когда машина остановилась — сбросил Малгожату с колен, забрал ее сногсшибательное платье и молча вышел из автомобиля.

— Эй, я так не играю, — крикнула девчонка ему вслед все тем же голосом куклы Барби.

— А мы и не играем, — сообщил Олег и тоже ушел, оставив обнаженную Марину в машине одну.

Человек в кимоно и маске, на этот раз безбородый, подошел к БМВ и постучал по крыше рукояткой хлыста.

— Выходи, — приказал он.

— Мы так не договаривались! — уже нормальным голосом с нотками возмущения заявила Марина. — Отдайте мое платье и отвезите меня обратно.

— Посмотри направо, — не повышая голоса, сказал человек в маске, и Марина невольно повиновалась.

Сквозь тонированное стекло она увидела другого молодого человека в таком же одеянии. Он встал на одно колено и, держа пистолет двумя руками, целился прямо в голову девушки.

— Теперь выходи, — все так же холодно и равнодушно сказал первый «масочник».

— Э! Вы с ума сошли, да? Вы чокнулись? Да мой отец с вами знаете что сделает… — только теперь Марина занервничала по-настоящему.

— Ты будешь наказана, — сообщил человек с хлыстом.

Двери БМВ открылись с обеих сторон. Марина почувствовала прикосновение холодного пистолетного ствола к шее и услышала шепот:

— А мы ведь не шутим. Выходи.

Она вышла крича:

— Отец вас живьем зажарит! Вы что, еще не поняли? Я — дочь Варяга. Он — хозяин этого города.

Парень с пистолетом отошел в сторону.

— Подними руки, — сказал тот, что с хлыстом.

— Первый выстрел — в ногу, — добавил второй, видя, что Марина не спешит повиноваться. — Очень больно.

Тон был такой, что Марина мгновенно поверила, прервала поток угроз и подняла руки.

Бич просвистел в воздухе и обжег ее тело под грудью, обвил девушку кольцом, а потом медленно опал к ее ногам.

Марина вскрикнула, схватилась за обожженное бичом место руками и, плача, опустилась на корточки.

— Сними обувь, — услышала она через секунду.

— Я сама буду помогать папе вас убивать, — пробормотала она, глотая слезы и расстегивая босоножки.

Бич просвистел снова. Удар пришелся по плечам и бросил Марину ничком на бетонный пол.

— Запомни главное, — сказал бичеватель. — Рабыня должна подчиняться хозяевам беспрекословно и молчать, пока ей не прикажут говорить.

Хозяин

Вероника Сиверцева видела свою первую соседку по камере мельком, когда похитители на несколько секунд включили свет, чтобы увести ее куда-то в другое место. Однако Вика сразу узнала эту девушку, когда они столкнулись наверху, в довольно просторном помещении, освещенном естественным светом.

Вику привели туда с завязанными глазами и связанными за спиной руками на второй день пребывания в темной камере. До этого Вероника пыталась в истерике колотить в дверь и звать на помощь, но это кончилось только тем, что ее утихомирили бичом и укоротили цепь. Несколько часов она могла только стоять на коленях — лечь, встать или сесть мешала цепь и руки, привязанные сзади к ногам. Глаза ее были завязаны, а рот заклеен скотчем. Примерно половину этого времени рядом кто-то занимался любовью с Сандрой, и Вика испытывала при этом странные ощущения. Она была девственницей, но регулярно занималась самоудовлетворением перед сном и очень хорошо представляла, насколько приятным это может быть.

С другой стороны, Вику воспитывали в том духе, что секс — это нечто порочное, отвратительное и грязное, и что все мужчины сплошь — насильники, маньяки и извращенцы, за исключением папы и того юноши, которого мама с папой выберут Вике в мужья. Будь Вероника флегматиком или меланхоликом — не избежать бы ей фригидности и сексобоязни. И стала бы она старой девой или, в лучшем случае, подобно матери, замужней женщиной, считающей, что секс — это грязь, а совокупление без цели деторождения — разврат.

Вика была единственным ребенком в семье, но это только потому, что ее мама получила какие-то повреждения при родах и больше рожать не могла. Не исключено, что этим объяснялась и ее воинствующая антисексуальность.

Однако Вика, в отличие от холерички-мамы и флегматика-папы, уродилась сангвиником. В ней рано пробудилась чувственность, и очень скоро девочка открыла секрет маленьких удовольствий, которые можно получать незаметно от родителей в постели или в ванной.

Более осведомленные и раскованные подруги объяснили Вике, что далеко не все мужчины — насильники и маньяки, встречаются среди них и вполне нормальные люди. А Наташка Иванова подарила ей на шестнадцатилетие романы «Эммануэль» и «История О» под одной обложкой. Книгу приходилось очень тщательно прятать от папы с мамой, зато ее чтение привело Вику в восторг.

Следствием прочтения «Истории О» стала метаморфоза эротических снов Вероники. Если прежде основной темой этих сновидений было банальное изнасилование в темной подворотне (иногда, впрочем, насильниками оказывались животные и чудовища, пару раз — кентавры, а однажды даже трехголовый дракон), то теперь к этому добавились цепи, наручники, пытки и смертная казнь вплоть до сожжения на костре и посажения на кол. Последнее, впрочем, было связано не с «Историей О», а с одной научно-популярной книгой о прошлом человечества, где говорилось, что во многих первобытных племенах девственниц лишали невинности разнообразными предметами искусственного происхождения. Фрейд, очевидно, сказал бы, что в этом сновидении проявился страх Вероники перед дефлорацией, мы же отметим, что посажение на кол, как и все остальное, доставляло девушке во сне неописуемое удовольствие.

И вот теперь Вика наяву оказалась в той самой позе, которую так часто видела во сне — в положении рабыни с картины Бориса Вальехо «Тарнсман»: нагая, на коленях, со связанными за спиной руками, завязанными глазами и с ошейником на шее. Это ей нисколько не нравилось, черная повязка промокла от слез и ужасно болела кожа, обожженная бичом — но звуки полового акта совсем рядом заставляли кровь приливать к эрогенным зонам, и Вика испытывала нарастающее желание успокоить, унять этот жар, как она умела делать это у себя дома, в кровати, просыпаясь после очередного сексуального сна.

Но теперь не сон, и руки связаны, и укороченная до предела цепь мешает наклониться, чтобы прижаться грудью к коленям. И от этого жар становится все сильнее.

Развязала Вику Сандра. Ее партнер, уходя, разрешил это сделать, и Вика долго ревела у Сандры на груди. Сандра ее утешала, и со стороны это напоминало прелюдию к лесбийской любви. Вика не осознавала, что ее телодвижения выглядят двусмысленно — ее тело как бы жило в эти минуты отдельно от сознания. Успокоив разгоряченное тело лесбийскими ласками, Вика тотчас же забыла о них. Сознание зафиксировало только то, что она прижималась к Сандре, как к близкой подруге — как это обычно бывает, когда одна девушка хочет поплакаться другой в жилетку. То, что на обеих девушках не было никаких жилеток, для Вероники в этой ситуации роли не играло.

О том, что ее действия могли быть истолкованы, как лесбийский акт, Вика узнала только вечером, когда им принесли поесть, включили свет и объявили:

— Вы сегодня играли в недозволенные игры, или нам показалось? Сандра, ты прекрасно знаешь, что это запрещено. Рабыни предназначены для мужчин и могут заниматься любовью друг с другом только по приказу мужчин. В следующий раз будете наказаны обе.

Веронике хотелось закричать, что она не рабыня, что сейчас двадцатый век и совсем скоро будет двадцать первый, что Россия — свободная страна, и никто не имеет права держать ее в подвале на цепи, как собаку. Но она промолчала. Боль от ударов бича еще жгла ее кожу.

А на следующий день ее отвели в душ, потом опять связали руки и завязали глаза и повели наверх. Там ее кто-то трогал, поворачивал, рассматривал. Вика услышала пару замечаний о своей внешности, которые в другое время и в другой обстановке могли показаться лестными.

Потом кто-то сказал:

— Я хочу посмотреть, какие у нее глаза.

— Карие, — ответил другой голос.

— Я хочу посмотреть, — настаивал первый.

С глаз Вероники сняли повязку.

Тут она и увидела свою первую сокамерницу. У той глаза оставались завязанными, но Вика узнала ее и убедилась, что там, в камере, первое впечатление ее не обмануло. Это была та самая девушка, которая спала на переднем сиденье черного БМВ в ночь похищения.

— Действительно, карие, — сказал мужчина с очень запоминающимся лицом. Его азиатскую физиономию обрамляли пышные бакендбарды, что и само по себе в наше время большая редкость.

Он заглянул Вике прямо в глаза, и она вздрогнула от этого взгляда — ей показалось, будто что-то холодное коснулось ее мозга.

— Хорошо, я беру ее, — сказал бакенбардист, помедлив.

— Оставить ее с Сандрой, господин Христофор? — уточнил чисто выбритый молодой человек в кимоно.

— Да, конечно. Такой товар грех продавать кому попало. Придется поискать покупателя. А Сандра научит ее покорности.

— Сандра расскажет ей, что такое покорность, — поправил молодой в кимоно. — А учить будем мы.

— Пусть она встанет на колени, — равнодушно сказал Христофор.

Вообще весь разговор протекал так, будто Вероника — неодушевленный предмет или, в лучшем случае, дрессированное животное, не способное понять, о чем идет речь.

— На колени перед хозяином! — резко скомандовал молодой и легонько хлопнул Вику по плечу многохвостой плеткой.

Девушка поспешно подчинилась.

— Она будет хорошей рабыней, — произнес Христофор, а молодой, поглаживая спину девушке плеткой, объявил:

— Радуйся. Теперь ты рабыня господина Христофора и должна благодарить его за поощрения и наказания.

Вероника снова заплакала. Ей хотелось забыться в истерике, кинуться в драку, броситься бежать — но плетка была совсем рядом. А еще она помнила, что у некоторых мужчин здесь есть пистолеты, а Сандра говорила что-то про ванны с кислотой в подвале. Или это была не Сандра…

Неважно! Все равно неволя казалась Веронике лучше смерти и полного исчезновения. Кислота прекрасно растворяет органику, смерть необратима, а из неволи еще можно спастись.

Поэтому Вероника просто тихо плакала, а молодой мужчина с плеткой продолжал говорить негромко и холодно:

— Господин Христофор сказал тебе добрые слова, а ты забыла поблагодарить его, иначе будешь наказана.

— Я не знаю… Я не знаю… — пробормотала Вика, всхлипывая.

Плетка больно хлестнула ее между лопаток.

— Господину Христофору ты должна говорить «Благодарю тебя, хозяин». Тем, кто будет наказывать или награждать тебя от его имени, не забывай говорить: «Благодарю тебя, господин».

Плетка хлестнула ее еще раз. Вика вскрикнула, но ничего не сказала.

— Похоже, она не будет хорошей рабыней, господин Христофор, — сказал человек с плеткой обладателю бакенбардов, а потом снова обратился к девушке: — Ты опять забыла. За наказание нужно благодарить. Я буду бить тебя до тех пор, пока ты этого не усвоишь.

И он ударил ее трижды. Эти удары были гораздо больнее, чем первые два. Пытаясь уклониться, Вероника упала на живот, и ботинки Христофора оказались прямо перед ее глазами.

Христофор сделал шаг назад, а молодой помощник все так же холодно и равнодушно приказал:

— Встань на колени.

Это было не так просто сделать со связанными за спиной руками. Но Вероника все-таки изловчилась и вернулась в прежнее положение.

— Не надо. Не бей меня. Пожалуйста! — прошептала она.

— Неправильно, — прервал ее бичеватель и ударил снова.

— Благодарю тебя, хозяин, — пробормотала Вика.

— Неправильно, — повторил бичеватель. — Твой хозяин — господин Христофор.

И он ударил девушку еще раз.

— Благодарю тебя, господин, — выдохнула она.

— Вот теперь правильно.

Молодой человек отвел плетку и вместе с господином Христофором отошел к другой девушке. Ее глаза были завязаны, но она все слышала и теперь дрожала от ужаса.

Через два дня Вероника уже привыкла без напоминаний благодарить мужчин за наказания и поощрения. В число последних входила еда, купание под душем и мимолетные ласки, которыми мужчины награждали Вику, приходя развлекаться с Сандрой. Саму Веронику только целовали и трогали руками на ходу — дальше дело не шло. Она поинтересовалась у Сандры, почему, и та ответила:

— Нетронутые дороже ценятся.

А в тот день, когда Веронику впервые вывели обнаженной на свежий воздух, она снова увидела свою первую сокамерницу.

Рабынь выгуливали на небольшом участке, огороженном с трех сторон бетонным забором с колючей проволокой, а с четвертой стороны — серебристой гофрированной стеной какого-то ангара. Двенадцать девушек привезли туда в микроавтобусе и оставили под присмотром двоих охранников. Охранники требовали, чтобы рабыни подставляли свои тела солнцу. Почти у всех были белые полосы на груди и бедрах, а это, как объяснила Сандра, вызывает раздражение у здешних мужчин.

Глаза у всех девушек были открыты. Очевидно, портить рабыням зрение здесь тоже не хотели.

И Вероника сразу увидела ту девушку.

— Эй, ты меня не помнишь? — спросила она. — Нас сначала посадили вместе. Я — Вероника. А тебя как зовут?

— Настя, — ответила девушка, но тут их разговор прервался, потому что в «загон» втолкнули еще одну обнаженную красавицу.

Сопровождавший ее охранник сказал двум другим:

— Эту привезли сегодня ночью. Командор приказал обращаться с ней бережно.

— Ценный товар? — спросил один из стражей.

— Ценнее некуда, — прозвучало в ответ.

Следствие ведет Серафим

Серафим Данилов узнал про черный БМВ случайно. Он зашел к Мышкину поинтересоваться новостями о розыске Насти Мещеряковой, а тут в кабинет как раз влетел стажер Гольцов, пребывающий в сильном возбуждении.

— БМВ х315АР опять засветился, — с порога объявил он, причем номер назвал как-то странно, сделав из него русско-латинский гибрид: «икс триста пятнадцать а-эр». — На «Удельной» покрошили парней из охранного агентства «Рюрик». Они успели передать в эфир приметы и номер машины.

— А Томилина так и нет?

— Нет. Участковый несколько раз звонил. Что будем делать?

— Черт его знает. Надо засаду сажать на профессора Попова. Сашка придет — решим.

— Что за БМВ? — вклинился в разговор Серафим. — Это имеет отношение к Насте?

— Не исключено, — машинально ответил Мышкин, думая о чем-то своем.

Он тут же спохватился, но было уже поздно. Слово — не воробей.

На все дальнейшие вопросы Мышкин отвечал однозначно:

— Тебя это не касается. И вообще, иди с Богом. Не мешай работать. Будут новости — я тебе сообщу.

Выпроводить Серафима удалось не без труда. А когда он все-таки ушел, Мышкин попытался связаться с Максимовым. Тот с утра уехал по делам, не связанным с убийством Густова, но когда с третьей попытки до его машины удалось дозвониться, оказалось, что он уже знает о происшествии в лесопарке неподалеку от метро «Удельная» и психиатрического института имени Скворцова-Степанова, и не только знает, но и находится непосредственно на месте происшествия.

— Дело забирает РУОП, — проинформировал он Мышкина. — Густова они пока брать не хотят, говорят — связь неочевидна. Но думаю, и его заберут. В любом случае, засаду в квартире Томилина будут ставить они. А там он как миленький и Густова на себя возьмет.

— Дай то Бог. Пусть они тогда и на Мещерякову его раскручивают.

— А что тебе Мещерякова? Тела нет, кровь в прихожей — папочкина, пол его по носу двинул. Кто вообще говорит, что девчонка пропала?

— Серафим говорит.

— Гони его в шею. Кто он такой? Он ей брат, сват, муж или внебрачный сын?

— Так ведь папаша по трезвяни тоже заявление накатал. Протрезвили на свою голову. Я, конечно, могу назад его сбагрить. Сейчас он наверняка никакой — заберет и век не вспомнит.

— Вот и отдай. Возьми с него расписку, что дочка никуда не пропала, а поехала поступать во Владивостокский государственный университет.

— Почему во Владивостокский?

— Потому что далеко. Серафим за ней поедет и от нас отвяжется.

А Серафим тем временем прямиком из милиции отправился к ближайшему телефону-автомату и позвонил по 07 с намерением выяснить точный адрес человека по фамилии Томилин, проживающего на улице Профессора Попова.

Ему сказали, что справки такого рода — платные, так что звонить надо по другому номеру и непременно с домашнего телефона или карточного таксофона.

Серафим так и поступил.

Через пару минут он уже знал, что единственный Томилин на улице профессора Попова живет в квартире 1 дома № 12, а зовут его Олегом Алексеевичем.

Теперь Серафим имел примерно ту же информацию, что и милиция, но совершенно не представлял, что с нею делать и как сведения о месте проживания Олега Томилина могут помочь Насте Мещеряковой, попавшей в беду.

Последствия ошибки

— А скажи мне, дорогой друг Олег, это у тебя безусловный рефлекс — сначала хвататься за пушку, а потом думать?

Хозяин фирмы «Плутон» Георгий Борисович Платонов говорил тихо, почти вкрадчиво. И речь его, и сам он казались совсем нестрашными.

Олег Томилин виновато молчал, опустив голову. Он был очень бледен, потому что знал, насколько страшным может быть этот никогда не повышающий голоса человек. Хотя арсенал наказаний у Платонова был несколько шире, чем у Варяга, и убивать своих людей он не спешил — но если считал нужным сделать это, то отдавал приказ о ликвидации с легкостью.

А пока он продолжал задавать вопросы.

— Неужели трудно было спросить, кто у нее папа?

На этот раз Томилин ответил:

— Она бы не сказала. Она говорила, что приехала из Польши. Мы думали, ее никто не будет искать.

— Думали?! Интересно, каким местом. Вы же видели, что за ней хвост, что у нее «крыша». Неужели трудно было понять, что дело нечисто! Неужели трудно было выкинуть ее вон где-нибудь у метро? Хотя какое к черту метро — просто на улице. Эти орлы ее подобрали бы и все дела. На кой черт вы их побили?

— Вы же сами говорили: если засветимся при операции — убивать всех свидетелей…

— А своего ума у вас нет?

Обычно фразы такого рода выкрикиваются в запальчивости, но Платонов говорил все так же тихо и размеренно.

— Кто сказал, что вы засветились? Кто знал, что вы воруете девчонку, а не просто поехали покататься?

— Мы думали — это ее дружки. Думали — зачем терять хороший экземпляр из-за каких-то идиотов. Она притворялась полячкой, говорила с акцентом… Откуда мы могли знать?! Вы же сами требуете — как можно больше товара. Не тратить лишнее время. Мы думали…

— Прекрати говорить «мы думали». Ты не способен думать. Для этого у тебя слишком мало мозгов.

Олег замолчал. Сергей стоял рядом с ним ни жив, ни мертв. За все время он не произнес ни одного слова, только дрожал и украдкой стирал пот со лба.

Платонов встал из-за стола и подошел к ним вплотную. Он был невысок ростом и смотрел снизу вверх, но это, вопреки утверждениям психологов, в данном частном случае нисколько не добавляло уверенности провинившимся.

— Вы переходите на нелегальное положение, — наконец вынес вердикт Платонов. — Будете сидеть в бункере, пока я не разрешу выйти. В качестве награды за прежние заслуги разрешаю развлекаться с рабынями. Не вздумайте трахнуть целочек — вам скажут, кого именно. Это понятно?

Олег и Сергей кивнули.

— На вас возлагается круглосуточное дежурство по бункеру. Спать будете в тринадцатой камере. Обеих девчонок оттуда отправьте в корпус Христофора. Ученица из тринадцатой камеры уже дозрела.

Платонов нажал кнопку на столе.

Вошли двое стражников в черных кимоно. Хозяин «Плутона» жестом указал им на Олега и Сергея и приказал:

— Этих переодеть и спустить в бункер. Передайте по команде: не выпускать их оттуда ни под каким видом. При попытке побега ликвидировать. Они будут дежурить по бункеру, внутренние привилегии сохраняются. Я приказал освободить для них тринадцатую камеру. Все. Идите.

Все четверо ушли, а босс снял телефонную трубку и приказал кому-то:

— Охотничий БМВ перекрасить, перегнать ночью в город и продать барыгам. Легенда — простой угон. Ни одна душа не должна знать, что мы имеем к этому какое-то отношение.

Засада

Одна засада по делу об убийстве Густова была организована еще пару дней назад. Когда стало ясно, что студент Вересов, бывший любовник одной из пассий убитого, бесследно пропал как раз накануне убийства, с Петрозаводским угрозыском связались официально и настояли на организации засады. Петрозаводский розыск согласился неохотно, но все же установил дежурство на квартире родителей Вересова, напугав этих родителей до крайности. Ни мать, ни отец Геннадия не могли поверить, что их сын замешан в преступлении, а потому относились к оперативникам враждебно, отравляя их и без того нелегкое (по причине ужасной скуки) дежурство.

Терпение было вознаграждено. В тот самый день, когда Питерский РУОП посадил свою засаду в квартире Олега Томилина на улице Профессора Попова, телефон Вересовых в Петрозаводске внезапно прозвонил длинно и прерывисто, как бывает только при междугородних звонках.

— Ни слова о нас, — сказал сотрудник угрозыска, снимая трубку автоматического определителя номера, подключенного параллельно.

— Мама, это я, — раздалось в трубке. — Я не приеду. Возникли срочные дела в Питере.

— Гена! Где ты?! Что у тебя случилось? — закричала в трубку мама, а потом добавила еще одну фразу, которую ни в коем случае не должна была говорить. — Что ты натворил?

— Слушай, не начинай опять, — неожиданно сказал Вересов. — Мы, кажется, договорились в прошлый раз закрыть эту тему. Все! Мне надо бежать. Пока.

Вересова и оперативник одновременно положили трубки, и последний тут же накинулся на пожилую женщину:

— Что вы себе позволяете?! Я ведь предупреждал — десять раз предупреждал! — ни слова о нас. А вы! «Что ты натворил? Что ты натворил?» Человека он убил — вот что! А может, и не одного.

Тут до опера дошел смысл последней фразы Геннадия, и он, переведя дыхание, стал орать дальше:

— Какую еще тему вы закрыли в прошлый раз? Он что, рассказывал вам про убийство? Советовался, как лучше это устроить?

Парень, отупевший от сидения в квартире враждебно настроенных людей, явно перебарщивал, но не остановился, пока Вересова не схватилась за сердце и не рухнула на пол с тяжелым стоном.

Через десять минут ее увозили в больницу с сердечным приступом, а опера — со сломанным носом и сотрясением мозга. У пенсионера Василия Вересова, всю жизнь проработавшего в пожарной охране, оказался тяжелый кулак, а у молодого сотрудника угрозыска — плохая реакция.

Его коллеги, прибывшие еще через несколько минут, не вдаваясь в подробности инцидента, сдали пенсионера патрульно-постовой службе с настоятельным требованием оформить его на пятнадцать суток. Голоса разделились — некоторые стояли за то, чтобы возбудить уголовное дело по факту нападения на сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей, однако в конце концов решили, что пострадавший опер сам виноват — мог бы обойтись с матерью подозреваемого и потактичнее.

Но на пятнадцать суток Василия Ивановича следовало посадить хотя бы из тактических соображений. В этом случае милиция сможет две недели работать в Вересовской квартире без помех. Старший группы придумал даже, как выманить Гену Вересова в Петрозаводск. Когда он позвонит, надо сказать ему, что мать в больнице, его состояние очень тяжелое, отец не отходит от ее постели, а дома отвечает на звонки его друг, который должен сказать Геннадию, чтобы тот немедленно приезжал.

Довольно быстро удалось выяснить, что Гена звонил с таксофона нового типа по пластиковой карточке. Установили и конкретный автомат — на Невском проспекте, рядом с Московским вокзалом. Но толку от этого было — ноль.

Правда, после разговора Гены с матерью Петрозаводские розыскники уверились в том, что он замешан в преступлении. Его реакция на фразу «Что ты натворил?» показалась операм фальшивой, а то, что он так резко свернул разговор, наводило на особенно неприятные мысли. Вересов наверняка что-то заподозрил, и теперь, возможно, он просто не станет больше звонить домой.

Недостающее звено

Детективы из агентства «Рюрик», работающие бесплатно, но весьма добросовестно, поскольку от результатов этой работы зависело дальнейшее благополучие всех и жизнь некоторых из них, наблюдая за домом номер 12 по улице профессора Попова, видели, как оперативники РУОП по одному просачиваются в квартиру Олега Томилина, а также занимают позиции вокруг дома.

Однако «рюриковцы» не покинули свои посты, потому что знали — даже если правоохранительные органы их повяжут, предъявить им будет нечего. Нет никакого криминала в том, чтобы наблюдать за каким бы то ни было домом и следить за всеми входящими в определенный подъезд и выходящими из него.

К тому же «рюриковцы» не знали, что этим делом занимается РУОП. Они предполагали, что на Томилина охотится угрозыск.

На самом деле угрозыск и РУОП занимались этим делом параллельно. Разборку на «Удельной» расследовало управление по борьбе с организованной преступностью, а убийство Густова все еще оставалось в ведении угрозыска, причем даже не городского, а районного. С самого начала по причине неординарности жертвы дело это собирались забрать наверх и даже приступили к формированию оперативно-следственной группы в городском управлении, но тут кто-то открыл охоту на ответственных сотрудников мэрии (за один день убили двоих и покушались еще на одного) — так что главку стало не до гимнаста.

У семи нянек дитя, как известно, без глаза. В запутанном деле об убийстве Густова и «рюриковцев» имелось одно недостающее звено, и находилось оно как раз в городском угрозыске. Некто Сорокин из ГУВД знал, что черным БМВ номер х315АР интересуется журналистка Ирина Лубенченко, но имел смутное представление о причинах этого интереса.

— Разборки, связанные с проституцией, — примерно так охарактеризовала суть своего расследования Ирина, и Сорокин не стал выяснять подробности.

В свою очередь, Ирина знала о связи упомянутого БМВ с бывшим пионерлагерем «Бригантина», но она даже не слышала об убийстве Густова. А если и слышала, то не заинтересовалась.

Между тем, Ирина водила знакомство с некоторыми офицерами РУОП, которые, однако, не любили излишнего интереса прессы к своей работе и отшили журналистку еще до того, как она узнала о черном БМВ. Естественно, никто не связал утверждения Ирины о подозрительных метаморфозах «Бригантины» с убийством бронзового призера чемпионата Европы по спортивной гимнастике и охранников из агентства «Рюрик» — ведь с тех пор, как РУОП отказал ей в поддержке, журналистка больше с милицией не связывалась.

Максимов и Мышкин знали, что Сорокин из главка интересовался у гаишников машиной Томилина, однако забыли сказать об этом руоповцам. Они собирались связаться по этому поводу с самим Сорокиным, но в суматохе и неразберихе после разборки на «Удельной» забыли об этом.

Так что Сорокин продолжал заниматься своими текущими делами, не зная о том, что он является ключом к раскрытию сразу нескольких убийств, а также других преступлений, многие из которых пока не значились в милицейских сводках, либо числились там не по разряду криминала, а в совсем других разделах, которым традиционно уделяется значительно меньше внимания.

Впрочем, существовал и другой такой же ключ — сама Ирина. И она имела все шансы оказаться в поле зрения РУОП в тот вечер, когда оперативники проникли в квартиру Томилина, вопреки обычаям новых русских не оборудованную никакими средствами защиты. Не было ни бронированной двери, ни батареи замков, ни сигнализации — только простой английский замочек, который можно элементарно открыть шпилькой, что руоповцы и сделали, нисколько не сомневаясь в правомерности своего поступка.

Ира Лубенченко отправилась на улицу Профессора Попова в гости к своему бывшему любовнику, который знал Томилина в лицо. Еще он знал, что у Томилина есть черный БМВ и что Олег — типичный новый русский без определенных занятий.

Больше никакой информации Ирина вытянуть из старого друга не смогла, но зато заручилась его поддержкой в деле наблюдения за Томилинской квартирой. Более того, он даже пообещал познакомить Иру с Олегом. Хотя большой дружбы между ними не было — соседи есть соседи. Если у кого-то в квартире ломается телефон, ничего нет зазорного в том, чтобы зайти к соседу и позвонить от него в бюро ремонта.

Ира придумала примерно такую же легенду. У ее друга сломался телефон, а ей позарез нужно позвонить. И друг идет к соседу Томилину вместе с Ириной. Девушка очаровательно улыбается, Томилин не может устоять и впускает ее в квартиру. Она звонит, продолжая очаровательно улыбаться, а потом заводит с Олегом разговор, намекая на желание продолжить знакомство. Ира — красавица, Ира — умница, да какой же мужчина откажется от общения с нею.

Таков был план, и выполняя его, Ирина неизбежно попала бы в руки руоповцев. Но и отказавшись от этого плана, она не избежала бы их внимания, поскольку наблюдение велось не только за квартирой, но и за подъездом, и за всем домом. Причем вели это наблюдение не только руоповцы. И не только «рюриковцы».

Наблюдатели в этот день слетались на улицу Профессора Попова со всех сторон, как мухи на мед. И кое-кого из них руоповцы уже засекли, но пока не трогали, чтобы не обнаруживать засаду.

Однако само наличие конкурентов показывало руоповцам, что дело обстоит гораздо серьезнее, чем можно было предположить.

Наблюдатели и наблюдаемые

Когда ребята из агентства «Рюрик» давали милиции наводку на Томилинский БМВ, они, естественно, не упомянули о похищении дочери Варяга. Варяг вообще не фигурировал в беседах «рюриковцев» с сотрудниками правоохранительных органов. Назвать его — означало бы признать, что «Рюрик» — это подразделение мощной преступной группировки, а это в намерения агентства (равно как и Варяга) не входило.

Поэтому «рюриковцам» приходилось врать — дескать, никто не знает, каким ветром «Форд» с охранниками занесло в лесопарк и по какой причине возникла перестрелка, в которой эти охранники погибли вместе со своей машиной. Якобы единственное, что они успели передать по рации — это номер БМВ и призыв о помощи.

В милиции прекрасно понимали, что это вранье, но поделать ничего не могли. Подделать запись радиопереговоров — полчаса дела, причем разоблачить подделку очень трудно. Если частные агентства и мафия отстают от милиции по количеству постов дорожного контроля, то по оснащенности компьютерной техникой и специалистами в этой области они значительно опережают органы внутренних дел. Да и кто станет возиться, тратить труд и деньги — ведь люди из «Рюрика» не обвиняемые, а потерпевшие. Причем «Рюрик» вовсе не требует от милиции скорейшей поимки убийств. С милицией агентство связалось в горячке погони с одной вполне определенной целью — любой ценой задержать БМВ с похищенной дочерью Варяга в салоне. Когда это не удалось, потребность в услугах милиции отпала. И то, что милиция вовсе не была согласна с таким решением проблемы, «рюриковцам» сильно мешало. Они, например, сами охотно посидели бы в засаде на квартире Томилина — но теперь там сидел РУОП, и частные сыщики ломали голову над проблемой, как перехватить Томилина, если он появится у своего дома, и увезти его из-под носа ментов — чтобы допросить в укромном и уединенном месте с использованием методов, которые милиция, согласно гуманному российскому законодательству, применять не должна (хотя и применяет иногда, если какой-нибудь отдельный милицейский начальник сочтет, что его власть на вверенной его попечению территории не ограничивается никаким законодательством).

Наблюдателям, прибывшим к дому Олега Томилина по приказу господина Платонова, хозяина фирмы «Плутон», было проще. От них требовалось только смотреть, как будут развиваться события. Платонов хотел знать, насколько далеко все зашло и чем может обернуться Томилинская ошибка.

В операции были задействованы люди и машины, связь которых с «Плутоном» проследить практически невозможно. Некоторые из них занимались охраной главной базы «Плутона» и других его объектов, другие выполняли особые поручения Платонова, однако по документам они числились сотрудниками совсем других фирм и очень немногие в «Плутоне» знали их в лицо. Платонов был предусмотрительным человеком и считал необходимым иметь отряд людей, не засвеченных нигде и не имеющих с ним и с его концерном никаких очевидных связей. Спецназовские, ку-клукс-клановские и карнавальные маски, грим, документы подставных фирм, машины со сменными номерами — все это Платонов использовал для того, чтобы люди из его тайного отряда оставались неузнанными.

В идеале он мечтал о таком отряде, который будет полностью автономным, где ни один из действующих лиц не будет знать остальных в лицо и по имени, и никто не будет иметь понятия о местонахождении баз и вообще о том, кто и что за всем этим стоит. Отряд живых роботов, узнающих друг друга по особым знаком и паролям и беспрекословно выполняющих приказы, не ведая, от кого они исходят.

Однако такого отряда у Платонова пока не было, и человеческий фактор очень часто нарушал планы и создавал непредвиденные осложнения.

Битва титанов

Все закончилось бы просто и неинтересно, если бы Серафиму Данилову в этот же самый вечер не приспичило тоже отправиться к дому номер 12 по улице Профессора Попова, и если бы, с другой стороны, среди наблюдателей от фирмы «Плутон» не оказалась пара человек, обыскивавших журналистку Лубенченко на шоссе.

В этом случае Ирина просто дошла бы до нужного дома и попала прямо в лапы руоповцев или как минимум к ним на заметку. Как только до руоповского начальства дошли бы слухи, что она интересуется этим делом, с ней обязательно поговорили бы — и мозаика, в которой не хватало всего одного, но ключевого элемента, выстроилась бы в четкую и абсолютно ясную картину.

Однако история не знает сослагательного наклонения и не любит частицу «бы».

Ирина шла по улице профессора Попова, а за нею буквально в нескольких шагах топал Серафим, который понятия не имел, что за женщина идет впереди него, а равно не знал, что будет делать, когда найдет Томилинский дом, и вообще зачем он сюда пришел.

В это время Ирину заметили платоновские наблюдатели. Как раз те самые, которые знали ее в лицо.

Они, памятуя о судьбе Олега Томилина и друга его Сергея Дерюгина, не стали пороть горячку, а связались с господином Платоновым лично и доложили, что к дому Олега приближается женщина, которая знает местонахождение главной базы «Плутона» и имеет сведения о связи Томилина с этой базой.

— Вариант «встреча старых друзей», — сказал Платонов своим тихим невыразительным голосом. — Только умоляю, сделайте все аккуратно.

Один из платоновских агентов вышел из машины. Сейчас он был без спецназовской маски, зато в парике, с фальшивыми усами (которые выглядели совсем как настоящие) и в модных дымчатых очках. Он что-то сжимал в правом кулаке, но это не бросалось в глаза.

А еще он широко улыбался.

— Ну наконец-то! Ты куда пропала? — воскликнул он, заключая Ирину в объятья.

Ирина опешила и среагировала не сразу. А мужчина, прижав ее к себе, шепотом заговорил ей на ухо:

— У меня в руке шприц. В нем яд. Действует мгновенно. Не делай резких движений, улыбайся и садись в машину.

Когда игла вошла ей под лопатку, Ирина не смогла удержаться от болезненной гримасы. И улыбаться она не стала.

Однако издали все это выглядело действительно как встреча старых друзей. Никто бы ничего не заподозрил.

Если бы не Серафим.

Серафим был совсем рядом и видел выражение лица Ирины, а когда мужчина заталкивал ее в машину, заметил и шприц.

И бросился бежать со всех ног, вопя что-то нечленораздельное.

В своих криках Серафим пытался донести до окружающих что-то вроде: «Неизвестный мужчина в очках на улице средь бела дня похищает женщину, воткнув ей под лопатку шприц», — однако это у него не получалось. А выходило только нечто неразборчивое, и в массиве звуков четко выделялись лишь два осмысленных слова: «Он… Там…».

От напряжения, вызванного боязнью потерять жизнь в случае неудачи, люди из «Рюрика» сорвались и стали совершать ошибки одну за другой. Они решили, что Серафим кричит: «Он там!» (при этом он тыкал пальцем в разных направлениях, но преимущественно в том, куда уехала машина «платоновцев») — и что речь идет о Томилине. В результате одна «рюриковская» машина ринулась в указанном направлении, а из другой открыли беглый огонь по автомобилю, который «рюриковцы» ошибочно читали руоповским. Они ошибались, но это уже не имело значения, поскольку через пару секунд они стали палить по всем машинам, целясь в шины, но попадая во все вплоть до бензобаков. Стреляли смертники, дежурившие в ночь похищения Марины и знавшие, что им все равно не жить, если дочь Варяга не вернется домой живая и невредимая. Их целью было любой ценой задержать РУОП, не допустить погони за первой машиной, которая по идее должна захватить Томилина и без помех доставить его к месту допроса с пристрастием.

Все бы так и произошло, если бы не ложная предпосылка. На самом деле никакого Томилина тут не было, Серафим орал совсем по другому поводу, а неадекватную реакцию частных детективов, состоящих на службе у мафии, можно объяснить только помрачением ума по причине стрессового состояния и недопустимых психологических перегрузок.

Смешней всего то, что первая машина «рюриковцев» не успела даже пристроиться в хвост к серебристому «Вольво» — машина со спящей Ирой Лубенченко в кабине скрылась за домами раньше, чем «рюриковцы» доехали до переулка, где она стояла. Так что никто вообще не понял, из-за чего разгорелся сыр-бор.

Особенно странным все это показалось руоповцам. Они на слегка опешили от немотивированной вспышки насилия, но быстро опомнились и тоже стали стрелять. Соседи Томилина были в полном восторге — особенно те из них, чьи машины и окна пострадали в перестрелке. Все, у кого были телефоны, кинулись звонить по 02. Первый же наряд, приехавший по вызову, обнаружил, что на тихой улице идет настоящая война, и запросил подкрепления. Когда к месту событий подоспел ОМОН, война уже кончилась, но чуть было не возобновилась с новой силой, поскольку омоновцы приняли руоповцев за мафию.

Когда все выяснилось, стали подсчитывать потери. Имел место один труп, несколько раненых (включая одну ни в чем не повинную женщину, невовремя выглянувшую в окно), шесть подбитых машин, несколько выбитых стекол и юноша в состоянии истерического припадка.

Труп принадлежал одному из «рюриковцев», а в истерике бился, разумеется, Серафим.

Часа через два, когда к нему вернулась способность отвечать на вопросы и связно излагать свои мысли и суждения, прояснилась и первопричина всех несчастий. Серафим утверждал, что на его глазах в ста метрах от руоповской засады похитили молодую женщину.

— Номер машины запомнил? — спросили у Серафима прежде всего.

В ответ он энергично затряс головой и заикаясь вымолвил:

— Н-н-нет.

— А марку хотя бы. И цвет.

— Нет. Не знаю. Я в машинах не разбираюсь.

— Отечественная или иномарка?

— Иномарка, наверное. Не знаю.

— Цвет, — настаивали допрашивающие.

— Светлый. Серый, кажется. Или серебристый.

А может, и не серый. А может, и не было никакой машины. Во всяком случае, подробности похищения, красочно описанные Серафимом, наводили руоповцев на мысль, что все это мальчику приснилось, пригрезилось или приглючилось.

На том бы и порешили, но один из наблюдателей вспомнил, что серебристо-серая машина с двумя пассажирами действительно стояла в переулке. Номер ее, однако, не записали, поскольку она находилась вне зоны оперативной ответственности засады и группы захвата — но зато наблюдатель уверенно назвал марку: «Вольво».

Впрочем, все эти потуги напоминали махание кулаками после драки. От этой машины даже след простыл, и начальнику РУОП Санкт-Петербурга осталось только стучать кулаком по столу и орать громовым голосом:

— Какие вы, к гребаной матери, профессионалы?! Элитная служба, трах твою мать! На ваших глазах бабу заталкиваю в машину и увозят, а вы даже не видите. Глаза пропили?!

Участники засады пытались оправдаться тем, что в их задачу не входила охрана каких-то посторонних баб и им вообще не полагалось видеть, что творится на улице — но эти отмазки начальство не убеждали. Руоповцы, проворонившие происшествие, которое привело в конечном счете к побоищу с человеческими жертвами и серьезным материальным ущербом, могли оправдаться только одним способом — доказав, что этого самого происшествия не было в помине, а стрельба явилась следствием недоразумения, которое возникло по вине бандитов из группировки Варяга. Для этого требовалось дискредитировать показания Серафима Данилова перед руководством и перед прессой, и про похищенную женщину попросту забыть.

Пленница

Как только Ира Лубенченко села в машину, похититель надавил на поршень шприца, вогнав журналистке под лопатку все его содержимое.

Естественно, там был не яд, а снотворное.

Операция была проведена мастерски, хотя совершалась спонтанно, без подготовки, на глазах сотрудников элитной правоохранительной службы.

Здесь имел место тонкий психологический расчет. РУОП имел четкую конкретную задачу — задержать Томилина. Люди Варяга хотели того же. Следовательно, тем и другим не было никакого дела до событий, происходящих в ста метрах от Томилинского дома, к тому же внешне ничуть не похожих на преступление. Просто встретились мужчина и женщина, обнялись, сели в машину и укатили.

Пацан мог все испортить. Конечно, не следовало проводить операцию прямо на его глазах — но выхода не было. Если бы Ирина прошла мимо машины, перехватить ее без шума стало бы гораздо труднее — практически невозможно. Пришлось идти на риск.

Без шума все-таки не обошлось, и «платоновцам» очень повезло, что ребята из «Рюрика», подвешенные между «простым» и «суровым» наказанием, неадекватно отреагировали на вопли обезумевшего Серафима.

Если бы они среагировали правильно, то у них появлялся шанс выполнить задание Варяга в отведенный трехдневный срок. Для этого надо было только перехватить «Вольво» с Ирой Лубенченко на заднем сиденье.

Конечно, Иру «платоновцы» в этом случае наверняка убили бы, не задумываясь. Однако они сами знали местонахождение баз «Плутона», а развязывать языки нынешние бандиты умеют не хуже инквизиторов древности. Вернее, гораздо лучше.

Однако серебристая машина затерялась в громадном городе гораздо раньше, чем ее начали искать

Серафим Данилов был еще непригоден для допроса, когда эта машина въехала в свободный бокс маленькой авторемонтной мастерской. В это время суток здесь находился только один сторож. Он помог перетащить спящую журналистку в фургончик «Газель» и поменять номера на «Вольво», после чего «платоновцы» разделились. Один погнал «Газель» на главную базу, а другой поехал на метро к себе домой. «Вольво» до поры до времени остался в мастерской, а номера понадобилось менять на тот крайне маловероятный случай, если пацан, поднявший крик, запомнил номер и сообщил его милиции, а милиция не только объявит его в розыск, но и начнет проверку автомастерских, общественных гаражей и стоянок. Или опубликует этот номер в общедоступной прессе. Вероятность того и другого пренебрежимо мала, но лучше перестраховаться. Если номер сменен, то никакой опасности вообще нет — мало ли в городе серебристых «Вольво». Да и потом, когда все успокоится, проще будет перегнать машину в другое место.

На самом деле «платоновцы» напрасно предпринимали все эти предосторожности. Ни серебристый «Вольво», ни похищенную женщину никто не искал. «Газель» беспрепятственно покинула город и меньше чем через час въехала в ворота бывшего пионерлагеря «Бригантина», которые Ирина Лубенченко до сих пор видела только снаружи.

Кто украл журналистку?

Радиожурналист Роман Крестовский чувствовал себя в среде Питерских бизнесменов, как рыба в воде. Наверное, именно поэтому Ирина Лубенченко обратилась именно к нему с просьбой разузнать побольше о таких персонах, как господин Баев, владелец туристической фирмы «Бон Вояж», и господин Платонов, хозяин многопрофильного концерна «Плутон».

Однако когда Крестовский, не дозвонившись до Иры по домашнему номеру, позвонил в «Молодой Петербург», выяснилось, что сообщать собранные сведения о вышеуказанных личностях некому. Ирина пропала, и редактор очень обеспокоена этим обстоятельством, поскольку Ира в последнее время занималась крайне опасным расследованием. И хотя официально редактор запретила ей заниматься этим делом, никакой уверенности, что Ирина отступилась, не было и быть не могло. Более того, Вера Попова в разговоре с Крестовским высказала уверенность в обратном.

Надо заметить, что Попова разговаривала об этом не только с Крестовским, но и с заместителем начальника РУОП по оперативно-розыскной деятельности Силантьевым. Он пообещал разобраться и запросил у подчиненных данные об Ирине Лубенченко и ее обращениях в связи с журналистским расследованием.

Подчиненные доложили, что Лубенченко — это сумасбродная девица, представительница худшей породы журналистов — искателей сенсаций и приключений на свою задницу. Она вбила себе в голову, что в пионерлагерях, проданных полуразорившимися предприятиями процветающим коммерческим структурам, творится что-то неладное. И надо сказать, действительно раскопала дурнопахнущую историю с превращением лагеря «Факел» в элитный бордель на свежем воздухе. По оперативным данным бордель принадлежал группировке Игоря Ярославича Варварина, известного в определенных кругах под именем Варяг — так что тут девушка действительно могла вляпаться в дерьмо. Варяг не любит излишнего интереса прессы к своим предприятиям.

Ирине сто раз объясняли, что история с «Факелом» на уголовное дело никак не тянет, и если РУОП попытается пришить Варягу организацию притонов и сводничество, то элитную правоохранительную службу в суде засмеют.

В конце концов Ирина отстала от «Факела», но зато стала наседать на «Плутон» и бывшую «Бригантину».

Насчет господина Платонова и его компании у правоохранительных органов тоже были кое-какие подозрения — в основном касательно нелегального использования иностранной рабочей силы и уклонения от налогов. Однако проверки показали, что здесь все чисто, а правоохранители стали ощущать серьезное давление откуда-то с самого верха. Не с неба, конечно, а из средних эшелонов правительственной команды. Это не свидетельствовало ни о чем, кроме одного — у господина Платонова имеется очень волосатая и мускулистая лапа там наверху. И этого достаточно, чтобы питерская милиция оставила фирму «Плутон» в покое.

Все, конечно, понимали, что Платонов — не ангел. Однако все понимали также и то, что ангелы не становятся крупными бизнесменами. У них другой профиль. Естественно, Платонов в чем-то нарушает закон — иначе в нашей стране вести бизнес просто нельзя. Но есть мудрое правило: не пойман — не вор. Ни в чем очевидно преступном Платонов не замечен. Лубенченко, правда, сообщала руоповцам о своем столкновении с платоновской охраной — однако детали повествования выглядели совершенно неправдоподобными. Спецназовские маски, автоматы специального образца, стрельба по колесам — право же, верится с трудом. Руоповцы склонялись к мысли, что все было иначе. Например, так: Ирина попыталась незаконно проникнуть на охраняемый объект. Ее засекли, выгнали взашей и засветили пленки. А фантастическую историю с фальшивым милиционером и выстрелами по колесам она сочинила, чтобы обелить себя и очернить платоновских охранников.

Резюме было таким: скорее всего Лубенченко просто играет в шпионов и не считает нужным информировать редактора о своем местонахождении. А если с ней все-таки случилась неприятность, то подозревать следует Варяга, которого считают заказчиком и организатором многих убийств и похищений, хотя доказать его связь ни с одним из них пока не удалось.

Что касается Платонова, то он, по данным органов внутренних дел, — бизнесмен совсем другого рода, к мафии отношения не имеет и нет ни одного преступления, которое молва связывала бы с его именем. В общем, чист, как стекло, и респектабелен, как английский лорд.

Правда, милицию в свое поместье пускает крайне неохотно. Но разве он один? Да кто из новых русских откажется щегольнуть своим правом на неприкосновенность частной собственности!

Таким образом, на руках у правоохранительных органов Санкт-Петербурга после событий на улице профессора Попова и разговора редактрисы Поповой (однофамилицы профессора) с полковником Силантьевым оказалось несколько не связанных между собою дел. А именно: дело об убийстве гимнаста Густова, дело об исчезновении Насти Мещеряковой, дело о безвестном отсутствии Вероники Сиверцевой и Натальи Ивановой, дело об убийстве охранников из агентства «Рюрик» близ станции метро «Удельная», дело о перестрелке на улице профессора Попова, дело о предполагаемом похищении неизвестной женщины там же и в то же время и дело о возможном исчезновении журналистки Ирины Лубенченко неизвестно где, когда и при каких обстоятельствах.

Поскольку историю с похищением неизвестной было решено замять для ясности, а историю с исчезновением журналистки не раздувать, пока это будет возможно, никому из официальных лиц и в голову не пришло связать эти два события. Что касается остальных дел, то некоторые из них стыковались попарно, но все вместе по-прежнему не сходились.

И ключа, соединяющего все эти дела, больше не было. Ирина Лубенченко пропала из поля зрения всех заинтересованных сторон, кроме одной.

Платонов и женщина

Господин Платонов не любил общаться с женщинами. Гомосексуалистом он, однако, тоже не был. Поэтому если он хотел сексуального удовлетворения, то девушку для него связывали в определенной позе, завязывали ей глаза, а чаще — закрывали все лицо и заклеивали рот. Иначе он просто не мог. Неизвестно, что сказал бы по этому поводу старина Фрейд, но наверное, он привлек бы для объяснения какие-нибудь аномальные истории из Платоновского детства. Мы же просто констатируем факт.

Однако с Ириной Лубенченко Георгий Борисович встретился в несколько иной обстановке. Ира была для него не сексуальным объектом, а побежденным противником. Эта женщина посмела бросить ему вызов — и теперь оказалась в его руках. В принципе изнасилование с незапамятных времен служило для мужчин важнейшим знаком победы — но Платонов не был обычным мужчиной. Он мог заниматься любовью только с такой женщиной, которая не просто связана, но еще и абсолютно покорна. А Ирина Лубенченко была захвачена в плен, но еще не покорена.

Ее привели к Платонову в кабинет нагую, со скованными за спиной руками и завязанными глазами, однако не для секса, а для разговора.

Прежде он поступал так только с мужчинами. Несколько раз ему приходилось ликвидировать своих людей — в наказание и в назидание другим. И неизменно перед казнью Платонов беседовал с ними — однако никогда не присутствовал при самой ликвидации.

Пару раз Платонов точно так же беседовал с чужими людьми, которые чем-то ему помешали. Потом их тоже убивали. А еще убивали в городе — когда похищение могло привести к неоправданному риску. Например, когда некто Малевич узнал слишком много о тайной деятельности Платонова и вдобавок вздумал его шантажировать, его банально застрелили, подарив правоохранительным органам Санкт-Петербурга очередной глухой «висяк».

Но всегда убитыми оказывались мужчины. Рабынь тоже иногда казнили, но это совсем другая история. А свободные женщины дорогу Платонову до сих пор не переходили, и это соответствовало его концепции, согласно которой женщина рождается, чтобы стать рабыней.

И теперь Платонов не знал, что делать с Ириной. По логике вещей ее следовало бы убить, чтобы исключить даже самый малый риск утечки информации. А заодно убить и Марину Варварину, дочь Варяга. Убить, растворить в кислоте и забыть.

Однако по понятиям Платонова женщина — это товар, уничтожение которого вредит бизнесу. По этой, а может, и по какой-то другой причине извращенный ум хозяина Плутона противился убийству женщин.

Ему хотелось сделать Ирину Лубенченко покорной рабыней, готовой беспрекословно подчиняться воле хозяина и находить естественным свое рабское состояние.

Все женщины — мазохистки. Так считал Платонов и бывал очень недоволен, когда реальность не совпадала с этой концепцией. Его людям удавалось, как правило, добиваться беспрекословного подчинения — но искреннюю радость по поводу своего положения проявляли далеко не все рабыни.

Ирина Лубенченко предстала перед Платоновым еще не вполне пришедшая в себя после снотворного и уже получившая несколько ударов бичом и плеткой, что несколько охладило ее пыл и стремление лезть в драку. Нагота, связанные сзади руки и завязанные глаза тоже сыграли свою роль — в результате стояла она перед Платоновым смирно.

— До меня дошли слухи, что вы очень хотели попасть в мои владения и чересчур активно интересовались моими людьми. Вам было сделано предупреждение о том, что этот интерес может привести к неприятным для вас последствиям. Вы, очевидно, не поняли и продолжали вмешиваться в мои дела. Что ж, я решил пойти вам навстречу.

Платонов улыбнулся — непонятно, зачем, ведь Ирина не могла видеть его улыбки, а ничего смешного в его словах не было. Разве что некоторая ирония.

— Вы увидите не все поместье, но самую важную его часть вам покажут. И с моими людьми вы сможете познакомиться поближе. Очень близко. Тот, к кому вы так спешили там, в городе, как раз ждет вас внизу. Ему наверняка понравится изнасиловать вас, как простую шлюху. И не вздумайте сопротивляться. За это у нас больно бьют, а особенно строптивых признают непригодными для использования и отправляют в утилизацию.

Иру передернуло, но она постаралась, чтобы голос ее звучал как можно более спокойно.

— Вы похожи на отрицательного героя из второсортного боевика, — сказала она. — Они тоже, перед тем, как убить жертву, рассказывают ей обо всех своих преступлениях. А потом приходит супермен и расправляется с проклятым злодеем.

— А я еще не решил, стоит ли вас убивать. Возможно, через несколько дней вы заговорите по-другому, и тогда у вас появится шанс остаться в живых. Поверьте, жизнь рабыни не так ужасна, как об этом пишут в учебниках истории для пятого класса. Важно только быть хорошей рабыней. И не надо надеяться на супермена. Они в этой стране перевелись, да и на всей планете крайне редки и скоро вымрут.

— Нет, это вы не надейтесь, что сможете продолжать ваши развлечения долго. Вы крупно прокололись в этот раз и еще не один раз проколетесь — и в конце концов сюда придет спецназ. Тогда вам не поможет бетонный забор с колючей проволокой и гориллы с автоматами.

— Вы оптимистка, как я вижу. Но ничего. Это быстро пройдет.

Платонов перевел взгляд с девушек, охраняющих ее, и сказал:

— Вы все слышали. Передайте по команде мой приказ: наказать ее так, чтобы у нее навсегда пропала охота грубить мне и верить в светлое будущее. Только не надо портить кожу. Мне нужен полноценный товар.

Ирину увели. Она пыталась идти с гордо поднятой головой, но один из стражников хлестко ударил ее ладонью по затылку — не только больно, но еще и очень унизительно.

А Платонов в кабинете нервно забарабанил пальцами по столу. Он понимал, что Ирина кое в чем права. Если его люди будут так часто совершать грубые ошибки, то безопасность базы и всего предприятия очень скоро окажется под угрозой.

Интуиция

В начале своей работы по делу об убийстве Густова частный детектив Борис Введенский имел абсолютный минимум информации — собственно факт смерти гимнаста и адреса некоторых его любовниц. Кроме того, в его активе было знакомство со Светой Корольковой (которое стало исключительно близким уже на следующий день после ее перекрестного допроса в прокуратуре), а также зачатки тентайской интуиции.

Ученик тентая, начиная с первых уроков этого боевого искусства, приобретает, развивает и оттачивает главную способность — шестое чувство, позволяющее мгновенно оценивать обстановку, интуитивно предчувствовать и предсказывать действия противника и опережать его во всех движениях.

Эти, кстати, отчасти объясняются поразительные успехи воинов тентай-де в отношениях с женщинами. Тентай просто интуитивно чувствует, чего данная женщина больше всего хочет в данный момент, что именно здесь и сейчас доставит ей наибольшее удовольствие.

Но обостренная тентайская интуиция не ограничивается только боем и любовью. Хороший тентай умеет видеть связь между различными событиями, которую обычные люди, как правило, не замечают.

Ресурсы человеческого мозга безграничны — надо только уметь их правильно использовать. Тентаи, прошедшие сорок девять ступеней обучения, доводят работу мозга до полного автоматизма. Их мозг запоминает массу деталей, регистрирует взаимосвязь событий и явлений, оценивает потенциальную угрозу со стороны других людей, животных и неодушевленных предметов — и все это без помех для обычной мыслительной деятельности.

Введенский прошел только шестнадцать ступеней, и авторитетные тентаи, к его огорчению, сошлись на том, что выше ему не подняться — не хватает природных данных. Однако интуиция у Введенского после этих шестнадцати уроков стала гораздо острее, чем была прежде.

Во всяком случае, ее хватило для того, чтобы сразу уловить связь между информацией о том, что одновременно с гибелью Густова в том же районе пропала какая-то девушка (об этом ему мимоходом сказала Света Королькова), и сообщением об исчезновении известной журналистки Ирины Лубенченко, прозвучавшим по «Радио Северных Морей».

Этого оказалось достаточно Введенский, используя свои многочисленные знакомства в правоохранительных органах, запросил сведения обо всех девушках, пропавших в городе за последний год.

Ему пообещали раздобыть нужную информацию, а об одном случае рассказали сразу. Как ни старался РУОП замять историю с похищением неизвестной женщины на улице Профессора Попова, ничего из этого не вышло. Вся милиция города Питера только о нем и говорила. В основном, конечно, смеялись над тем, как один сумасшедший пацан спровоцировал грандиозную перестрелку между руоповцами и бандитами. Но и о похищении неизбежно упоминали.

Введенский как бы невзначай поинтересовался — а кого, собственно, на улице Профессора Попова собирались брать. Ответ он получил не сразу, но все-таки получил. Оказывается, некоего Олега Томилина, который проходит по делу об убийстве Густова.

Совпадения бросались в глаза. Во-первых, рядом с местом убийства Густова пропала выпускница средней школы. Во-вторых, журналистка Ирина Лубенченко странным образом исчезла, неизвестно где и когда. А в-третьих, рядом с домом предполагаемого убийцы Густова средь бела дня (вернее, вечером, но в Питере в середине лета вечер мало отличается от белого дня) похитили неизвестную женщину.

Введенский пришел к выводу, что этой неизвестной могла быть Ирина Лубенченко, и стал настойчиво интересоваться, не занималась ли пропавшая журналистка убийством Вадима Густова.

— Нет, не занималась, — ответили ему.

А чем занималась?

— Заброшенными пионерлагерями и фирмой «Плутон».

Следующий пункт программы: выяснить, какие из бывших пионерлагерей принадлежат фирме «Плутон».

Оказывается, такой лагерь только один и называется он «Бригантина». Сейчас там строится жилой комплекс для сотрудников «Плутона», который, по слухам, должен со временем превратиться в город будущего.

Более того, именно неподалеку от этого лагеря несколько дней назад с Ириной Лубенченко произошел неприятный инцидент. Люди в камуфляже прострелили колесо редакционной машины, за рулем которой сидела Ирина, и засветили все пленки, снятые на ближних подступах к «Бригантине». И что самое интересное — имеется живой свидетель этого инцидента.

Пока еще живой.

О вреде азартных игр

Убивать фотокорреспондента Чердакова не имело смысла. Ничего особенного он не видел, а про нападение «камуфляжников» на шоссе подробно рассказал в милиции, где это дело решили замять, чтобы не связываться с Платоновым и его покровителями.

Наоборот, убить Чердакова — означало привлечь внимание к «Бригантине». А если он останется жив-здоров, то милиция наверняка будет подозревать в похищении Иры Лубенченко закоренелого бандита Варяга, а не добропорядочного бизнесмена Платонова. А когда Ирина созреет и ей будет позволено позвонить друзьям, дабы сказать, что она уехала в романтическое путешествие с изумительным мужчиной, который для нее важнее любых журналистских расследований, милиция наверняка вообще отступится от этого дела.

Однако жизнь наша так прекрасна и удивительна в числе прочего еще и потому, что в ней всегда найдется место для непредвиденных случайностей.

Мало того, что как минимум у одного человека в городе хватило ума увязать между собой странные события последних дней, так еще и Чердаков нарвался на большие неприятности.

Он слишком много выиграл в рулетку.

Чердаков зарабатывал неплохие деньги в «Молодом Петербурге», а кроме того, сшибал бабки на стороне — так что он мог позволить себе время от времени захаживать в казино. Но никогда раньше ему так не везло, как в этот раз.

По меркам новых русских выигранная им сумма могла бы считаться скромной — но сам Чердаков так не считал.

Домой он поехал на такси.

Ни он сам, ни таксист не обратили внимания на мотоцикл, севший им на хвост.

Таксист довез Чердакова до самого подъезда, но машина встала к парадному левым боком, и фотографу пришлось ее обходить. В результате такси уехало раньше, чем Чердаков вошел в подъезд.

Мотоциклист нагнал его у лифта и вошел в кабину следом.

Как только кабина поехала вверх, мотоциклист молча ударил Чердакова ножом грудь, потом спокойно обыскал его, забрал деньги, спустился на первый этаж и ушел, никем не замеченный.

Чердакову, однако, повезло — причем дважды.

Во-первых, грабитель не был специалистом по убийствам с применением холодного оружия, так что в сердце он не попал. Но фотограф все равно истек бы кровью, если бы его сосед, живущий на восьмом этаже, не собрался как раз в это время суток выводить собаку.

Он вызвал лифт и чуть было не заработал инфаркт, увидев лежащего в луже крови Чердакова. Однако все же не заработал и даже продемонстрировал способность наилучшим образом ориентироваться в экстремальной ситуации. Например, первым делом вызвал по телефону не «Скорую помощь», а еще одного соседа — хирурга с четвертого этажа.

«Скорая» приехала значительно позже, и если бы не оперативные действия хирурга, то прибывшим осталось бы только констатировать смерть. А так Чердаков еще жил — но еле-еле.

В больницу его привезли в состоянии клинической смерти. Однако после четырехчасовой операции с подключением аппарата «сердце-легкие» его удалось частично вернуть к жизни. Частично — потому что никто не мог с уверенностью сказать, насколько пострадал мозг.

Во всяком случае, ни о каком допросе пострадавшего не могло идти и речи. А так как про его приключение в казино никто из знакомых осведомлен не был, первой рабочей версией стало покушение, связанное с профессиональной деятельностью Чердакова. И его сослуживцы тотчас же вспомнили тот злополучный инцидент на шоссе.

Все пути ведут в…

Все сошлось одномоментно — буквально в один день, с разрывом в несколько часов. После обеда частный детектив Введенский узнал имя свидетеля происшествия на шоссе — фотокора Чердакова. Ближе к вечеру замотанный текущими делами опер Максимов обнаружил в своем настольном календаре запись «Позвонить Сорокину» и вспомнил, что она имеет отношение к убийству Густова. Максимов позвонил Сорокину, случайно застал его на рабочем месте (где он бывал крайне редко — Ира Лубенченко, например, звонила ему по сотовому, номер которого он давал лишь избранным) и выяснил, что как раз эта самая ныне пропавшая Ира Лубенченко настойчиво интересовалась черным БМВ х315АР.

В самом конце рабочего дня Максимов узнал, что Коля Чердаков может иметь сведения по поводу Ирины. Ключ нашелся. Мозаика сложилась. Цепочка связалась в кольцо.

Весь вечер в квартире Чердакова трезвонил телефон — но он в это время играл в рулетку в казино.

А около полуночи Николая доставили в больницу. К утру, когда стало ясно, что он, по всей вероятности, выживет, представители сразу нескольких правоохранительных служб изъявили желание с ним побеседовать. Однако врачи объяснили, что в ближайшие недели какие бы то ни было беседы с пострадавшим исключены, и медицина тут бессильна.

На следующий день угрозыск и РУОП собирали воедино все, что им известно о фирме «Плутон», ее хозяине, его подчиненных, а также о бывшем пионерлагере «Бригантина», а собрав, терялись в догадках — чем же занимается господин Платонов, если его подручные так запросто стреляют из пистолетов то в спортсменов, то в частных охранников бандитского пошиба, а заодно похищают средь бела дня известную журналистку и режут ножиком в подъезде ее напарника.

О том, в чем заключается тайный бизнес господина Платонова, догадался частный сыщик Введенский, но он никому об этом не сказал, а просто отправился посмотреть на неприступные стены «Бригантины» с близкого расстояния. В отличие от Ирины Лубенченко и Коли Чердакова он был крайне осторожен, видеокамеры заметил сразу и в кадр постарался не попадать.

Зато вечером он имел возможность наблюдать впечатляющую картину — прибытие к воротам «Бригантины» усиленного отряда РУОП на четырех машинах, не считая «жигулей» с операми угрозыска и «Волги» со следователями прокуратуры.

Половина руоповцев рассыпалась по периметру огороженной территории — чтобы ни один гад не ушел. Другая половина осталась у ворот.

В ворота вежливо постучал следователь по особо важным делам Комиссаров. У него за спиной стоял Протопопов, которого в этот день оттеснили на второй план более высокие чины, но который все еще отвечал за дело об убийстве Густова.

Оба следователя вели себя предельно корректно. У них были основания подозревать, что убийцы Густова и двух «рюриковцев», а также похитители Ирины Лубенченко и, возможно, сама похищенная находятся на территории «Бригантины», но не было веских доказательств. Прокурор города дал санкцию на обыск, но боевую операцию разрешил проводить только в случае открытого сопротивления.

Охранники, между тем, не сопротивлялись. Они валяли Ваньку и тянули волынку.

Сначала рядовые стражи ворот заявили:

— Мы ничего не знаем. Надо позвать старшего.

Старшего звали долго, а когда он пришел, оказалось, что начальствует он только над стражами ворот, а вопрос о допуске посторонних на территорию может решать только дежурный по объекту.

Дежурный по объекту не согласился дать ответ по телефону и пожелал ознакомиться с постановлением о проведении обыска лично.

Следователи мрачнели, опера из угрозыска матерились, руоповцы свирепели — но всех успокоил начальник стражей ворот.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Впустим вас обязательно. Мы с милицией не шутим. Просто с нас босс восемь шкур дерет, и каждый хочет, чтобы крайним был неон, а кто-то постарше.

Так и получилось. Дежурный по объекту отказался принимать решение без санкции самого господина Платонова, а его нельзя беспокоить без разрешения начальника охраны, которого в данный момент не было на объекте.

— Вы издеваетесь?! — взорвался, наконец, Комиссаров. — Хотите потерять лицензию? Мы вам это быстро организуем.

— Сомневаюсь, — покачал головой дежурный, после чего спросил: — Так мне искать начальника охраны, или вы приедете в другой раз?

Комиссаров с трудом поборол желание дать руоповцам команду начать штурм. Ему помогло то, что спецотряд к штурму не готовился и имел только обычное снаряжение — автоматы, дубинки, щиты, светошумовые гранаты и слезоточивый газ. А чтобы высадить стальные ворота или перемахнуть через четырехметровую стену с колючей проволокой наверху, всего этого недостаточно.

В конце концов дежурный дозвонился до начальника охраны, который отдыхал где-то в городе — и тот разрешил побеспокоить босса. Босс, между прочим, находился на базе, в своей недостроенной башне.

Платонов, узнав, в чем дело, потребовал принести санкцию на обыск к нему в кабинет. Комиссаров отказался отдать бумагу и пригрозил арестовать всю охрану «Бригантины» за сопротивление властям.

Тогда Платонов пожелал поговорить со следователем по телефону и заявил ему:

— Я не могу верить никаким удостоверениям и бумагам, пока не посмотрю их сам. Сейчас развелось столько фальшивок. Любой мафиози может вооружить своих ребят автоматами, одеть их в камуфляж и маски, напечатать на принтере любые мандаты и нарисовать какие угодно печати.

Высказав эту в общем-то не новую мысль, Платонов разрешил пропустить на территорию одного следователя с постановлением на обыск.

По пути от ворот до резиденции Платонова Комиссаров ничего подозрительного не заметил. Лагерь как лагерь — пионерский, естественно. Одно-, двух— и трехэтажные корпуса, столовая, клуб, гаражи, кочегарка. Открытая эстрада превращена в какое-то закрытое сооружение. Некоторые корпуса имеют новые пристройки. Выделяется на общем фоне только башня, доведенная до пятого этажа, открытая автостоянка да сверкающий ангар транзитного склада, огороженный отдельной стеной.

Платонов был недоволен, однако не выказывал никакого беспокойства. Внимательно осмотрев со всех сторон удостоверение следователя и прочитав постановление, он поинтересовался:

— А что вы, собственно, собираетесь искать?

— Незаконно хранящееся оружие, милицейскую форму, а также ряд лиц, представляющих интерес для правоохранительных органов. Я предлагаю вам добровольно выдать…

— Ряд лиц? — прервал его Платонов, как бы продолжая фразу следователя. — Это вряд ли получится. Я еще никогда не видел лица отдельно от людей. Особенно расположенные рядами. Должно быть, это весьма впечатляющее зрелище… Впрочем, если вы выразитесь яснее, то я, возможно, сумею вам помочь.

— Хорошо. В таком случае, у нас есть основания предполагать, что на территории этого объекта находится некто Олег Томилин, подозреваемый в четырех убийствах, а также журналистка Ирина Лубенченко, похищенная на днях с неизвестной целью.

— Даже так? Это чрезвычайно интересно. Я, конечно, не могу на сто процентов ручаться за своих подчиненных, но держать в моем городке похищенную женщину… Нет, невероятно. Я бы знал.

— Мы отнюдь не исключаем вероятности, что вы об этом знаете.

— Что же, я очень хотел бы вас разубедить. Способ, как я понимаю, только один — впустить в городок ваших людей. Ладно, я не возражаю. Только пусть они ведут себя прилично. Я все-таки не бандит с большой дороги, и мои люди, между прочим — тоже.

Платонов позвонил на КПП, и охранники открыли ворота.

К этому моменту руоповцы были уже очень злы и ворвались на территорию бывшего пионерлагеря, как голодные псы, сорвавшиеся с цепи. Первое, что они сделали — это разоружили охрану и перевернули все вверх дном в дежурке у ворот.

Обыск всех зданий «Бригантины» продолжался до глубокой ночи.

Итоги его оказались плачевными. Руоповцы не нашли ровным счетом ничего компрометирующего. Ни запрещенного оружия, ни пистолета, из которого убили Малевича и Густова (все разрешенное оружие у охранников забрали, и эксперты возились с ним несколько дней — без толку), ни ножа, которым ранили Чердакова, ни черного БМВ с номером х315АР, равно как и с любым другим номером, ни милицейской формы, ни камуфляжной экипировки, ни даже колеса от «Москвича», пробитого пулей.

Ни в одном помещении не было обнаружено никаких следов Олега Томилина и Ирины Лубенченко. Охранники и сотрудники фирмы «Плутон» все как один утверждали, что никогда не видели ни Олега, ни Ирины.

Руоповцы хотели увезти всех сотрудников и охранников (последних — особенно) к себе, чтобы допросить их поодиночке и с пристрастием — однако тут Платонов поднял скандал, справедливо указывая на то, что обыск результатов не дал, а следовательно, никаких оснований для преследования его подчиненных и его самого не имеется.

В итоге из «Бригантины» увезли только нескольких китайцев, причем не в РУОП, а в прокуратуру. Объяснили это тем, что их необходимо допросить с участием незаинтересованного переводчика.

В прокуратуре выяснилось, что на официальном китайском языке они не говорят, а переводчик, вызванный с восточного факультета университета, не знает южно-китайского диалекта. Объясняться пришлось с помощью иероглифов, но и этот метод позволил добиться только одного ответа: ничего подозрительного на территории бывшей «Бригантины» не происходит, китайцы своей участью довольны верх всякой меры, а на Платонова чуть ли не молятся, почитая его, как новое воплощение Будды.

Следователь по особо важным делам Комиссаров, славящийся своим умением определять по глазам и выражению лица, врет человек или говорит правду, на этот раз оказался бессилен. Глаза и лица этих китайцев ничего не выражали.

Операция провалилась по всем статьям, и оставалось только молиться, чтобы Платонов не задействовал на полную катушку свои связи в верхнем эшелоне власти.

А следователю Протопопову и операм районного масштаба Максимову и Мышкину намекнули как бы между прочим, что неплохо бы взять наконец неуловимого Гену Вересова и повесить на него всех собак, вне зависимости от того, виновен он на самом деле или нет.

Как сделать яичницу, не разбив яйца

Следователь районной прокуратуры Протопопов намек принял к сведению, но имела место одна загвоздка. Он вообще негативно относился к выколачиванию признаний, однако если подозреваемый по его убеждению был действительно виновен, то он еще мог понять и принять этот метод. А насчет виновности Вересова у Протопопова имелись весьма серьезные сомнения. И фабриковать обвинение ради каких-то статистических показателей или даже повинуясь указаниям сверху он считал ниже своего достоинства.

Опера Максимов и Мышкин придерживались аналогичной точки зрения. Они умели давить на психику, но рукоприкладства не любили. Гольцов же вообще был зеленый романтик, начитавшийся в детстве братьев Вайнеров, а Кивинова и Корецкого прочитавший гораздо позже, когда выбор пути уже был сделан.

Еще одна проблема заключалась в том, что милиция не имела никаких идей по поводу местонахождения Вересова. Известно было только, что он находился в Питере четыре дня назад, поскольку звонил маме в Петрозаводск с Невского проспекта. Если бы он звонил откуда-нибудь с Озерков или из Автова, то это позволило бы локализовать район поисков. А Невский — это такое место, где питерцы и гости города, независимо от места проживания, бывают порой по нескольку раз на дню.

Если Вересов имеет отношение к мафии, то он может прятаться там же, где и Томилин. Если же он отношения к мафии не имеет, однако виновен как минимум в одном убийстве, то он может прятаться где угодно. Причем после разговора с матерью он обязательно заляжет на дно и искать его придется очень долго.

Другое дело — если Вересов невиновен. Тогда он вполне может объявиться в ближайшие дни в Петрозаводске. Особенно если снова позвонит домой и ему скажут, что мать в больнице.

Появиться-то он может — ну и что с того? Это ведь будет на 99 процентов означать, что он невиновен. Потому что виновный в убийстве должен быть круглым идиотом, чтобы после предупреждения матери припереться домой. Вообще говоря, единственная улика против Вересова — это его таинственное исчезновение вкупе с истерической сценой ревности на глазах у команды гимнастов города Санкт-Петербурга. Без исчезновения сцена ревности теряет свой зловещий оттенок, даже несмотря на хватание за гантели с неприкрытым намерением проломить башку Вадиму Густову. А между тем, исчезновение после звонка Вересова домой перестало быть таковым. Он ведь объявился, сообщил родителям, что жив-здоров и задерживается в Питере по каким-то своим делам. Мало ли какие дела могут быть у совершеннолетнего молодого человека в большом городе — почему обязательно убийство?

Максимов и Мышкин вообще-то были не прочь раскрутить Вересова на признание — но для этого его надо сначала взять. А Протопопов после обыска в бывшей «Бригантине», похоже, окончательно уверовал, что с «Плутоном» дело нечисто, и участие людей Платонова в трех убийствах и похищении журналистки гораздо более вероятно, нежели самодеятельность студента-одиночки. Ведь если Вересова можно как-то привязать к Густову, но к «рюриковцам», Чердакову и Ире Лубенченко он не имеет ровным счетом никакого отношения. А «Плутон» очень даже имеет — по крайней мере, к двум последним.

Беда только, что придраться в «Плутоне» не к чему. Нет ничего противозаконного ни на территории, ни в зданиях, ни в документах, ни в ответах русских охранников и китайских рабочих на вопросы следствия.

Нет и нет.

Бункер

Ковер, который руоповцы сняли с пола и свалили небрежным рулоном у стены, служащие «Плутона» класть обратно не стали. Его просто скрутили по новой, более аккуратно, и унесли на огороженную площадку возле кочегарки. Милицейские сапоги оставили на ковре пыльные следы, и его следовало почистить.

Неизвестно, что руоповцы хотели найти под этим ковром, только не нашли они ничего, кроме паркета.

Лишь через несколько часов после ухода милиции дежурный по охране объекта вошел в комнату, где был ковер (бывшую палату на восемь коек) и вставил компакт-диск в стоящий здесь же компьютер. Далее он активизировал скрытую функцию в одной из самых обычных сетевых программ, и сигнал, вместо того, чтобы уйти в локальную компьютерную сеть, проследовал по отводному каналу. Чтобы обнаружить этот канал, пришлось бы разобрать все здание по кирпичику до самого фундамента.

Кусок паркета в середине палаты беззвучно скользнул вниз, а затем разошелся в стороны. На его место из глубины поднялась платформа. Дежурный встал на нее и нажал ногой большую круглую кнопку.

Платформа поехала вниз.

Этот вход в бункер школы покорности предназначался для хозяев. Рабынь обычно водили через полуподвальную мастерскую, где стены были обиты вагонкой, так что тайный ход тоже не имел никаких видимых признаков — створки сходились точно по стыку двух досок.

За досками находилась кирпичная стена, за нею — стальная, а между ними — слой звукопоглощающего материала. Благодаря такой сложной конструкции никаким выстукиванием нельзя было определить, что за стеной есть тайный ход. Более того, даже запахи не пробивались через эту преграду, и можно было не опасаться собак.

Тем не менее «платоновцы» не очень надеялись на звукоизоляцию. Все девушки, живущие в бункере постоянно, а также спущенные сюда из корпуса, были связаны, а рты их — заклеены. Когда стало ясно, что обыск затягивается, их начали поодиночке выводить в туалет, но больше никаких послаблений не было.

Еще хуже приходилось девушкам из других корпусов. Под ними тоже были бункеры, но не жилые, а предусмотренные специально на такой экстренный случай — маленькие и тесные. Правда, девушек там было не очень много. В основном они к моменту обыска находились в двух местах — школе покорности и корпусе господина Христофора, а между ними уже давно существовал подземный ход.

Китайские рабочие знали про эти ходы, но они также знали, что за длинный язык в «Плутоне» карают смертью. Причем даже разоблачение и арест Платонова не спасет болтунов от мучительной казни. Платонов — не вершина пирамиды. Есть те, кто выше него, и о самых высоких не знает даже сам Платонов.

Во время обыска, например, на территории «Бригантины» находился зарубежный клиент, которому Платонов хотел как можно скорее продать дочь Варяга Марину и журналистку Ирину. От них следовало избавиться немедленно — а это создавало дополнительные проблемы.

Следовало очень быстро довести девушек до кондиции, чтобы не только заставить их позвонить домой и сообщить о своем якобы благополучии и отъезде в романтическое путешествие, но и добиться, чтобы их голоса звучали при этом естественно, а слова не вызывали подозрений.

Некоторые советники Платонова склонялись к тому, что проще будет заставить девушек написать письма. Однако в наш век глобальной международной электронной связи писать письма по такому поводу не принято, особенно среди богатых людей, к каковым обе девушки могли себя отнести.

Кто-то предложил использовать Интернет. Идея показалась поначалу привлекательной, однако при ее обсуждении быстро вспомнили о главном недостатке, который является оборотной стороной главного достоинства компьютерной сети. По электронной почте очень легко послать фальшивое письмо, но практически невозможно придать ему черты подлинного.

К тому же Марина Варварина в жизни не имела дела с компьютером — даже в игры не играла, предпочитая новейшие типы игровых автоматов с элементами виртуальной реальности.

Зато Ира Лубенченко пользовалась компьютером ежедневно и послать письмо главному редактору по электронной почте — это вполне в ее духе.

А главное — ей самой в этом случае не придется ничего писать. Компьютерщики «Плутона» все сделают сами.

Дежурный по охране объекта застал Иру в караульном помещении бункера в обществе Олега Томилина и Сергея Дерюгина. Журналистка уже несколько дней была основным сексуальным объектом Томилина, но в эту ночь им было не до секса. Просто Платонов приказал охранять ее особенно тщательно. Если Марина Варварина сломалась после первой же хорошей порки, то Ирина была не такова. Она, конечно, не оказывала явного сопротивления — кому же хочется получать лишние удары — однако несомненно проявляла склонность к побегу или бунту.

Выражалось это, например, в ее разговорах с соседками по камере на тему: почему девушки отсюда не бегут и не пытаются напасть на охранников — хотя последних меньше, чем пленниц.

Когда об этих подстрекательских разговорах стало известно, Ирина была «поставлена на правеж». Ее привязали за руки к цепи, свисающей сверху, и натянули эту цепь так, что девушка могла стоять только на цыпочках. Затем Ирину выпороли. Били до крови — не так, как в первый раз, когда ее по приказу Платонова наказывали за излишнее любопытство.

После порки ее оставили висеть на этой цепи, а когда отвязали (руки затекли до полной потери чувствительности), последовало продолжение. Ирину стали насиловать, а когда она теряла сознание, обливали холодной водой, приводили в чувство и начинали опять.

После такого наказания Ира больше не заговаривала с соседками на такие опасные темы — но не потому, что перестала думать о побеге, а потому что перестала доверять подругам по несчастью.

Весь день перед обыском она притворялась покорной рабыней, и это был ее первый день без наказания. Однако когда у ворот появились руоповцы, Ирину связали первой и приковали к стене в караулке. Олег и Сергей находились при ней неотлучно — благо, остальных девушек хорошо сторожили и без них: в бункер спустилась часть охраны — прежде всего те, у кого были не в порядке документы, и те, кому контакты с милицией категорически противопоказаны.

Француз, приехавший для закупки живого товара, тоже находился здесь и имел возможность поближе познакомиться с рабыней, которую усиленно навязывал ему Платонов.

Поставленная на колени, с руками, скованными за спиной и привязанными к ногам, в ошейнике и на коротком поводке — так, что она не могла наклониться, — Ирина выглядела очень соблазнительно. Француз тоже имел приятную внешность, и когда он трогал Иру за грудь или пытался просунуть руку между сжатыми бедрами (ноги тоже были связаны), девушка не испытывала отвращения.

Но как только дежурный по объекту, войдя в караулку, сказал, что опасность миновала, француз тотчас же ушел.

Возбужденный до крайности Томилин выгнал из караулки напарника, развязал Ирине ноги и набросился на нее, как изголодавшийся волк на свежепойманного зайца.

При попытке поцеловать Ирину его жадный рот наткнулся на холодную изоленту, и Олег, недолго думая, ликвидировал это препятствие.

Когда поцелуй закончился, Ирина тихим хриплым голосом попросила:

— Развяжи мне руки. Пожалуйста.

Олег колебался, и тогда она добавила:

— Не бойся. Я не дура. Там, за дверью, полно ваших головорезов. Я просто хочу обнять тебя.

Когда руки Ирины оказались свободны, она действительно обняла Олега и отдалась ему со всей страстью, на какую была способна.

Неизвестно, притворялась она или нет. Однако можно с уверенностью сказать, что Олег тоже не вызывал у нее отвращения.

Автомобили

Машин на территорию бывшей «Бригантины» въезжало много. Ведь кроме стройки здесь находился еще и транзитный склад «Плутона». Дальнорейсовики привозили сюда товар из Финляндии, Швеции и Норвегии и, оставив его, не мешкая, отправлялись в новый рейс.

Большегрузные машины принадлежали разным фирмам, но в конечном счете они все были тесно связаны с концерном «Плутон», а их водители входили в платоновскую организацию и были повязаны кто кровью, кто другими делами, кто просто страхом — они знали, что Платонов не щадит отступников.

Большегрузные машины, однако, заезжали в «Бригантину» сравнительно редко, зато обычные грузовики все время сновали туда-сюда. Иногда через ворота проходило несколько штук в час.

Следя за ними, частный детектив Введенский отметил одну закономерность. После обеда въезжающих машин становилось больше, между четырьмя и пятью наступал «час пик», а далее поток шел на убыль.

Введенский, разумеется, не знал, что ровно в 15.00 каждый день кроме воскресенья всех девушек, еще не прошедших школу покорности, спускают в бункер, а остальных оставляют наверху, в корпусах и в башне, но непременно связывают, накладывают повязку на глаза и заклеивают рты.

Девушки быстро привыкают к этому ежедневному ритуалу и воспринимают его, как один из уроков покорности. Они даже не подозревают, что с четырнадцати до восемнадцати часов на территорию «Бригантины» допускаются машины, водители которых не связаны с Платоновым клятвой верности и не живут под страхом смерти за измену. Они вообще не знают, что на главной базе «Плутона» творится что-то неладное.

Партнерам концерна «Плутон» объясняется, что этот график введен для упорядочения работы склада и для удобства охраны. Склад работает с девяти до шести, но первые два часа посвящаются исключительно внутренним делам — учету, контролю, перемещению грузов. Затем три часа идет прием новых грузов, потом обед, а с трех часов — отгрузка товаров партнерам.

При подготовке налета РУОП на «Бригантину» выяснилось, что за десять месяцев существования этого склада ни одного серьезного нарушения по документам выявлено не было. Ревизия с выездом на место проводилась один раз, и содержимое склада в точности совпало с данными отчетности. У таможни тоже не было никаких претензий — все грузы, прибывающие на транзитный склад «Плутона» из-за границы оформлялись своевременно и даже заблаговременно.

Все это касалось не только маленького транзитного склада «Плутона» на территории бывшего пионерлагеря, но и других его складов непосредственно в Питере и пригородах. Концерн «Плутон» выглядел идеальным предприятием — не настолько, чтобы это вызывало подозрения, а как раз в нужных масштабах.

Когда был тяжело ранен фотокор Чердаков, РУОП переполошился. Получалось так: Ира Лубенченко давно предупреждала управление по борьбе с организованной преступностью об опасности, исходящей от «Плутона»; ее не послушали — и в результате саму журналистку похитили, а ее напарника едва не убили и почти наверняка сделали инвалидом. Крайним, естественно, оказывался РУОП, который был предупрежден, но не принял меры. В итоге РУОП поспешно кинулся таковые меры принимать и инспирировал обыск в «Бригантине». Разозленные долгим ожиданием у ворот бойцы спецотряда перевернули на базе все вверх дном — в том числе и склад, где побили оргтехнику и заставили вскрыть все коробки и ящики. Искали оружие и, естественно, не нашли.

Ребят из спецотряда понять можно. Они обучены силовым методам борьбы с преступностью, и тонкости законодательства их мало волнуют. А Платонов, недолго думая, вчинил иск о возмещении ущерба сразу всем правоохранительным службам — управлению внутренних дел, управлению по борьбе с оргпреступностью и прокуратуре. И пригласил для оценки ущерба специалистов нескольких страховых фирм, как бы демонстрируя еще раз, что на территории «Бригантины» нет ровным счетом ничего противозаконного.

А РУОП и прокуратура города оказались под двойным нажимом сверху и с боков и уже сами были не рады, что затеяли эту грозную боевую операцию. Во всяком случае, речь о ее повторении в ближайшую пятилетку даже не шла.

Разумеется, с машинами, навещающими «Бригантину», никто из милицейских тоже разбираться не стал. Зато Введенский заинтересовался и в ходе своих наблюдений старательно делал то же самое, что и Ирина Лубенченко за несколько дней до него.

У частного детектива, однако, было гораздо больше возможностей выяснить, кому принадлежат эти машины и кто их водит. Правда, это ничуть не помогало в решении главной проблемы — как отделить агнцев от козлищ. Иными словами, как выявить шоферов, не имеющих отношения к организации Платонова — чтобы затем вызвать их на откровенность и разузнать, как ведет себя охрана внутри, за бетонным забором. То есть можно ли пробраться на охраняемую территорию, к примеру, в кузове грузовика или в багажнике легковушки.

Если нарваться с расспросами на платоновского агента, то можно влипнуть в крупные неприятности. Мало того, что самому не поздоровится, так еще и Платонов будет предупрежден, что помимо милиции им интересуется кто-то еще.

А раз так, то нужно послать вместо себя кого-то другого. Того, чей интерес будет выглядеть совершенно естественно. Того, кто не покажется людям Платонова по-настоящему опасным, кого они не примут всерьез и ни за что не поверят, что он может быть связан с серьезными людьми.

Того, наконец, кого проще будет защитить — потому что если его захотят убить или похитить, то не пошлют бригаду вооруженных до зубов суперменов. Ведь серьезные люди всегда соразмеряют ответ с угрозой. А какая угроза может исходить от человека, которого Введенский задумал послать в разведку вместо себя?

Да, пожалуй этот человек подойдет по всем статьям.

Кто?

Ну конечно же Серафим.

Вербовка агента

— Я знаю, где твоя Настя.

Серафим посмотрел на Введенского, произнесшего эти слова, как древний иудей на пророка Илию, явившегося на огненной колеснице среди грозовых туч и молний.

Серафим уже видел однажды Введенского. Через день после событий на улице Профессора Попова частный детектив расспрашивал юношу о похищении женщины.

А теперь он пришел сообщить, что знает, где находится пропавшая Настя.

Сказал он это усталым голосом, безо всякой торжественности, однако фраза прозвучала так многозначительно, словно говоривший лично побывал в царстве теней и принес послание непосредственно оттуда.

Серафим отреагировал на это самым естественным для себя образом. Он с горящими глазами кинулся к Введенскому, не зная, куда девать руки. Ему хотелось схватить собеседника за грудки и как можно скорее вытрясти из него ответ на вопрос, который Серафим выкрикивал так громко и страстно, что к месту, где это происходило, стали стягиваться любопытные в надежде поглазеть на драку.

— Где? Где?! Где она?!!! — кричал Серафим, и голос его срывался на ультразвук.

— И вовсе незачем так орать, — остановил его Введенский совершенно спокойно.

Что самое удивительное, Серафим тут же замолчал.

— Я не стану говорить тебе, где она, — воспользовавшись наступившей тишиной, заявил Введенский. — Потому что иначе ты немедленно кинешься ее спасать, а там, между прочим, сидят очень серьезные люди, и они даже иногда стреляют.

Серафима передернуло при воспоминании о стрельбе. После той истории на улице Попова у него случился нервный срыв, а родители, узнав, что произошло, разрывались между идеей положить сына в неврологическую клинику месяца на три и не менее здравой мыслью: запереть его дома на ближайшие несколько лет, причем на окна навесить железные ставни, дверь обить броней, а стены укрепить железобетонными плитами. Останавливало их только то, что на все это не было денег.

А в больницу Серафима все-таки положили — но он сбежал на следующий день. Точно так же, как пять лет назад сбежал из пионерского лагеря, куда родители отправили его в порядке эксперимента, дабы он не рос тепличным растением. Тогда ему хватило тушеной капусты на ужин и запрета читать после отбоя, чтобы в три часа ночи бесшумно одеться и бесстрашно рвануть через лес к железной дороге. И никакие родительские крики, увещевания и нотации не могли заставить его вернуться в лагерь.

Теперь он стал взрослее и закатил дома грандиозный скандал на тему: «Никто не имеет права держать здорового человека в больнице против его воли». Попутно родители поняли, что на замок его тоже не запрешь. Невротик со склонностью к маниакальным идеям способен, если ему приспичит, пробить лбом любую стену и перегрызть зубами любой засов. Родители Серафима слишком долго этого не понимали, а Введенский понял при первой же встрече. И во время второй встречи он постарался это качество Серафима в полной мере использовать.

Когда юноша задохнулся от ярости из-за того, что Введенский знает, где Настя, но не хочет ему сказать, детектив спокойно продолжил и развил свою мысль:

— Другое дело, если ты сможешь сохранять спокойствие хотя бы в течение десяти минут. Тогда мы сможем поговорить более конкретно о том, как нам решить эту проблему

— Где она? — по инерции повторил Серафим, но теперь уже более спокойно.

— Кто, проблема? — с иронией переспросил Введенский.

— Настя! — резко прервал его Серафим. — Где Настя?

— Настя там же, где и девушка, которую ищет мой заказчик, — сообщил Введенский. — И в этом заключается проблема.

Частный детектив лгал. Розыск журналистки Ирины Лубенченко ему никто не заказывал, а Варяг свою дочь Марину искал самостоятельно, используя собственные связи и каналы. В отличие от убийства Густова, здесь ему нечего было опасаться. Поиски пропавшей дочери — святое дело для любого отца, и никакая милиция не заподозрит ничего плохого в том, что Варяг нанимает для этого частных сыщиков. Вот он и нанял целую команду — однако Введенский в нее не входил.

Введенский искал убийцу Густова. Он даже не знал наверняка, что работает в конечном счете на Варяга — хотя и догадывался. Ведь все указывало на то, что убийцам Густова и похититель Марины Варвариной — это один и тот же человек. Об этом догадалась даже милиция, которая с опозданием на несколько дней все-таки узнала о похищении дочери Варяга.

Правда, пока только частный сыщик Введенский разгадал загадку смерти Густова. В оперативно-следственной группе, ведущей это дело, все еще предполагали, что Настя Мещерякова оказалась свидетельницей убийства гимнаста, и поэтому ее похитили и скорее всего тоже убили. И только Введенский, проанализировав информацию о девушках, пропавших без вести за последние месяцы, пришел к противоположному выводу.

Все было наоборот. Злоумышленники похищали Настю, а возвращавшийся от любовницы Густов решил ей помочь — очевидно, не без задней мысли. Бывшая подруга Густова Светлана Королькова, ставшая теперь любовницей Введенского, охотно согласилась с этим предположением. Густов не однажды ввязывался в драку за честь незнакомых девушек, рассчитывая на их последующую благодарность и нередко получая ее.

Но в этот раз драки не получилось. Густова просто застрелили, метко и хладнокровно, одной пулей в лоб.

Введенский очень живо себе это представил, и затруднялся только сказать, кто нажал на курок — хозяин черного БМВ Томилин или кто-то из его спутников.

В принципе Введенский мог уже сейчас прекратить расследование, представить непосредственному заказчику Щукину полный отчет, назвать имена Томилина и Платонова, указать на «Бригантину», как возможное место, где прячутся убийцы и похитители женщин и спокойно, без всякого риска, получить гонорар. Ведь заказчик вовсе не требовал поймать убийцу — он просил лишь назвать его и представить доказательства.

Прямых доказательств, правда, не было — зато косвенных сколько угодно.

Однако Введенского охватил азарт. Он захотел сделать все сам — не только разоблачить убийц Густова (на которых ему было по большому счету наплевать с высокой колокольни), но еще и освободить девушек, которых люди Платонова похищают с неизвестной, но вполне вычисляемой целью, и по всей вероятности держат на территории «Бригантины».

Было у него и еще одно немаловажное соображение помимо неудовлетворенного тщеславия и желания прослыть рыцарем-освободителем пленниц. Введенский представлял себе, как поступит Варяг, если узнает, что его дочь держат в бывшем пионерлагере за четырехметровой бетонной стеной. У него хватит ума устроить штурм, и в результате девушки могут серьезно пострадать и даже погибнуть.

Правда, в городе ходили смутные слухи о том, что за Марину потребовали выкуп. Причем сумму называли столь малую по меркам мафии, что предполагать связь шантажистов с Платоновым было просто нелепо. Платонов столько тратит за день.

Конкретно речь шла о каких-то жалких тысячах долларов, или максимум о десятках тысяч — версии подпольных сплетников разнились. Но все сходились в одном — Варяг на это клюнул. Во всяком случае, он пока не наказал никого из охранников, прошляпивших похищение, хотя три дня давно прошли.

Введенский предполагал, что все это — элементарный трюк, который устроил Платонов, чтобы отвлечь внимание Варяга от своей персоны, своей организации и своей базы.

И Варяг действительно отмахивался от разговоров об участии Платонова в похищении Марины, говоря:

— Он же не идиот. С какой стати ему затевать войну со мной.

Введенский имел другую точку зрения на этот счет и хотел разузнать о главной базе «Плутона» побольше. И довольно туманно намекнул об этом Серафиму.

— Твоя Настя сейчас там, где одна милая компания держит девчонок перед тем как продать их в бордели где-нибудь в Азии, — сказал он. — И чтобы пробраться туда, мне нужна твоя помощь.

Шокированный мыслью о том, что его драгоценная Настя может попасть в азиатский бордель, Серафим с трудом удержался от новой истерики и падения в обморок. Но все-таки удержался, услышав, что кто-то нуждается в его помощи.

— Что надо делать? — спросил он, с одной стороны замирая от страха, но с другой — наполняясь решимостью.

— Ничего сложного. Ты выйдешь на шоссе, изобразишь из себя хиппи на прогулке и остановишь машину, которую я тебе покажу.

— И что?

— Ты сядешь в нее, чтобы доехать до города. А по пути задашь шоферу несколько вопросов.

— Шофер тоже из этой банды? — взволнованно спросил Серафим.

— Я же не идиот посылать дилетанта к профессионалам. С базой я буду разбираться сам. А ты мне нужен, чтобы раньше времени не вызвать подозрений. Меня слишком хорошо знают в этих кругах.

— А кто же тогда этот шофер?

— Посторонний человек, который часто бывает в том месте, где держат девчонок. Там склад, и он возит оттуда разные грузы. Про то, что там работают преступники, он не знает, зато хорошо знаком с системой охраны. И скорее всего, ответит на твои вопросы, если ты их правильно задашь.

Рыбный день

По размерам контейнеры напоминали гробы, а по форме — скорее ящики для крупногабаритных боеприпасов. Теоретически форма гроба подошла бы им значительно больше, но тогда они слишком бросались бы в глаза.

Контейнеры стояли у передней стенки фуры, прямо на полу — шесть штук.

Только эти шесть были подключены к пластиковой трубе, проходящей по полу поперек фуры. Труба далее уходила вниз, к маленькому насосу, засасывающему воздух.

Сверху на эти контейнеры были поставлены похожие ящики с аквалангами и какими-то запчастями.

Остальное пространство фуры занимали коробки с рыбными консервами.

Машина шла из Нижнего Новгорода в Петербург, но каким-то странным кружным путем.

Сначала считалось, что машина идет из Нижнего в Петрозаводск с грузом консервов, выпущенных одним из волжских рыбзаводов. А после Петрозаводска оказалось, что фура везет консервы из Мурманска на транзитный склад фирмы «Плутон» под Петербургом. Как в первом случае, так и во втором документы были в полном порядке. Номера машина имела московские и принадлежала столичной транспортной фирме «Магеллан».

В «Бригантину» она приехала утром, тяжело развернулась на пятачке за воротами и покатила вдоль забора к складу. Как всегда, один охранник из числа стражей ворот сел рядом с водителем, хотя эта предосторожность по большому счету была излишней. Вдоль аллеи располагались постоянные посты, и машина ни на одном участке пути не выпадала из их поля зрения.

О том, что эта машина должна прибыть, было известно заранее. Четырнадцать девушек вывезли на прогулку раньше обычного, а как только фура въехала в ворота внутренней ограды, белый «рафик» промчался по территории снова. Он въехал в прогулочный дворик на задворках склада и выпустил из своего салона еще шестнадцать девушек с завязанными глазами.

Среди них были и все наши героини — Ира, Марина, Таня, Наташа, Настя и Вероника. Их вместе с другими девушками доставили из школы покорности, прямо с урока, где девушки, стоя на коленях с заведенными назад руками, смотрели слайд-фильм о казни рабынь, в разное время пытавшихся предать своих хозяев.

Учитель начал свою речь с упоминания инцидента, который произошел несколько дней назад.

— Все вы знаете, что рабыням не позволено разговаривать друг с другом о хозяевах и об их делах. Тем более не позволено разговаривать об этом с охраной, слугами и другими людьми — даже с самими хозяевами без их приказа.

Учитель говорил размеренно и холодно, прохаживаясь между нагими коленопреклоненными девушками и помахивая плеткой.

Вдруг он как бы мимоходом, но очень сильно и больно хлестнул по спине Ирину и произнес свою следующую фразу громко и грозно:

— Но одна из вас с первого дня стала нарушать это правило. Сначала она попыталась поделиться с другой рабыней своими предположениями о том, где находится поместье господина Платона. Ее сурово наказали, но этого оказалось недостаточно. Недавно она попыталась добиться подтверждения своих предположений от стражника и выбрала для этого момент, когда она выполняла свой женский долг. Стражник утратил бдительность и получит свое наказание. А эта рабыня будет теперь подвергаться порке дважды в день, утром и вечером — до тех пор, пока господин Платон не продаст ее другому владельцу.

Ира плакала.

Жизнерадостная, сильная, смелая и независимая Ирина Лубенченко вообще-то плакала крайне редко и очень быстро приходила в себя после любых потрясений.

После жесточайшего избиения и изнасилования она восстановилась за двое суток. Причем восстановилась настолько, что могла расслабиться и получить удовольствие, поневоле отдаваясь Олегу Томилину или его напарнику Сергею.

И сегодня после утреннего наказания она плакала совсем недолго. Вскоре после порки Ирина уже улыбалась и подбадривала других девушек.

Но буквально перед самым уроком покорности ее отвели в камеру со змеями.

Там были кобры. Их не подпустили к девушке, но эти ядовитые твари испугали ее больше, чем все пистолеты, цепи, плети и бичи.

Она впервые поняла, по-настоящему почувствовала, что может умереть здесь, если не покорится.

— А еще у нас есть собаки и крысы, — сказали ей после знакомства со змеями.

Тогда она заплакала. Она ревела и не могла остановиться. Слезы текли по лицу, а Ира даже не могла их вытереть — руки были связаны за спиной.

Потом она немного успокоилась. Но когда учитель ударил ее плетью и напомнил о ежедневном наказании, заплакала снова.

— Оникс, подойди к преступнице и вытри ей слезы, — приказал учитель.

Вероника Сиверцева, которой ее хозяин господин Христофор дал имя Оникс, удивленно подняла голову и, пошевелив соединенными за спиной руками, спросила:

— Как?

— Языком, — ответил учитель, словно изумляясь непонятливости рабыни. — Языком, губами, щеками, волосами. Выполняй приказ, а не раздумывай.

Вероника на коленях подползла к Ире и прикоснулась губами к ее глазам.

Всхлипнув, Ира попыталась унять слезы. Она ведь всегда гордилась умением владеть собой.

— Теперь вернись на свое место, — приказал учитель Веронике, когда Ира перестала плакать.

Когда движение прекратилось, учитель включил диапроектор и произнес:

— Эта рабыня совершила очень серьезные проступки. Однако ее слова не вышли за пределы этих стен. Поэтому хозяева решили пока не применять к ней наказание, положенное за предательство.

И он стал показывать слайды, рассказывая попутно о том, как одна рабыня в Америке сбежала от своего хозяина и выдала его властям. Ей предоставили охрану, ее хозяина арестовали и стали готовить судебный процесс. А потом девушка исчезла.

Слайды изображали забрызганные кровью комнаты конспиративной квартиры ФБР и трупы фэбээровцев. Затем пошли кадры, на которых люди в черных одеяниях и спецназовских масках связывали девушку и по кусочком срезали с нее боевыми ножами одежду, оставляя на коже кровоточащие царапины.

Но самое страшное началось потом. Эту девушку не просто убили — ее посадили на кол. И все подробности этой казни были добросовестно засняты на пленку и перенесены на слайды.

Многих девушек, которых теперь заставляли смотреть на это, рвало. У некоторых началась истерика. Учитель покорности приводил их в чувство ударами плетки и продолжал сеанс.

Сцена растворения тела убитой девушки в кислоте окончательно повергла начинающих рабынь в шок — но это было еще не все. Учитель стал показывать других отступниц и расправу над ними — их сжигали заживо, забивали насмерть кнутом, травили собаками, закапывали живыми в землю.

Учитель покорности сообщил, что некоторые казни засняты на видео, и обещал показать эти фильмы в следующий раз. А пока, в очередной раз успокоив самых нервных и приведя в чувство упавших в обморок, собрался приступить к рассказу о рабыне, с которой заживо содрали кожу. Однако ему помешали. Примчался ординарец Командора с требованием срочно отправить девушек на разгрузку фуры.

Перед посадкой в «рафик» рабынь окатили холодной водой из шланга и завязали им глаза. Руки их освободили только на прогулочном дворике, перед тем как вести в склад.

Ира Лубенченко подумала о том, что им совершенно напрасно завязывают глаза при перемещении по территории лагеря. Даже если забыть, что она, например, точно знает, где находится — факт остается фактом: любая из девушек в будущем сможет опознать хотя бы этот склад и «загон» для прогулок.

Но тут же в ее сознании включился новый условный рефлекс. Она вспомнила, что любую девушку, которая, выбравшись из плена, расскажет хоть кому-нибудь о том, что с ней происходило, ждет мучительная смерть. И даже если база Платонова будет разгромлена, это ничего не изменит. Организация, которая похищает девушек и обращает их в рабство, очень сильна. «Плутон» — лишь небольшая ее частица.

Ира не хотела умирать. Только здесь, только теперь она в полной мере почувствовала, как ей хочется жить.

А ведь тех, кто предает хозяев, ждет не просто смерть, а мучительная казнь — и от палачей никуда не скрыться.

Конечно, слайды могли быть подделкой. Но Ира чувствовала, что это не так. Она поняла наконец, что люди, похитившие ее, способны на все.

Думая об этом, она таскала коробки с консервами, расчищая путь к шести ящикам в самом дальнем конце фургона.

Эти ящики вынесли последними, предварительно отключив от трубопровода.

Рабыни — по четыре на один контейнер — под крики охранников: «Осторожно! Не уроните!» — вытащили их на прогулочный дворик, и там стражники сняли крышки.

В контейнерах лежали девушки. Обнаженные и прикованные так, чтобы обеспечить почти полную неподвижность, они лежали на мягкой обивке с встроенным судном для естественных надобностей. На лице у каждой была маска, похожая на те, что надевают пилоты реактивных истребителей. Маски соединялись с трубопроводом, по которому поступал воздух. Помимо этого маски служили для звукоизоляции наряду с внутренней обивкой контейнеров: кричи не кричи — никто не услышит.

Девушки были в сознании, только очень измучены долгой дорогой без воды и пищи. Они не могли говорить, и только одна с трудом прошептала пересохшими губами:

— Пить.

Их всех сразу окатили водой из шланга, чтобы смыть пот и грязь и немножко взбодрить. Потом дали напиться — тоже прямо из шланга.

Многие рабыни, помогавшие этим девушкам выбраться из ящиков на свет, сами прибыли в «Бригантину» в точно такой же таре. Они знали: чтобы прийти в себя после такой поездки, требуется несколько дней. Даже мучители понимают это, и в первые дни почти не трогают новоприбывших.

Их обучение покорности начнется немного позже.

Урок боевого искусства

— Не думай! Чувствуй опасность. Реагируй на опасность.

Введенский проводил первый урок тентай-де.

По большому счету он не имел на это права. Учителями тентай-де могут быть только посвященные тентаи, а никак не вечные ученики шестнадцатой ступени.

Но Введенскому было очень нужно уберечь Серафима хотя бы от прямой и непосредственной опасности.

— Я практически уверен, что этот шофер — посторонний, — сказал он Серафиму, когда привел его домой к Светлане Корольковой. — Но ты должен быть готов к любым сюрпризам.

В другой ситуации Серафим бы струсил. Но сейчас его невроз гнал эмоции в другое русло. Введенский был первым человеком, который построил общение с Серафимом, опираясь на принцип: «Я верю в тебя».

Еще никто никогда не говорил Серафиму таких слов. Впрочем, Введенский так прямо в лоб, тоже их не говорил — он обходился без патетики и банальных фраз. Однако Серафим чувствовал, что в него верят, и это вселяло в него уверенность в собственных силах.

— Спокойно. Не напрягайся. Не думай. Чувствуй.

Они сидели на диване рядом друг с другом, точно так, как водитель и пассажир в кабине грузовика. Введенский занимал место водителя и заговаривал Серафиму зубы. В дополнение к этому в квартире присутствовал внешний раздражитель, а именно — Светлана Королькова, которая все это время ходила в расстегнутом халатике, надетом на голое тело, и полы его как бы невзначай то и дело расходились в стороны, открывая взгляду Серафима то, что он раньше видел только на картинках и в фильмах, которые показывают по общедоступным телевизионным каналам (в таких фильмах обнаженное женское тело обычно появляется в кадре не больше чем на две-три секунды, но блюстители нравственности в эти секунды все равно задыхаются от возмущения).

Засмотревшись на Свету, Серафим вдруг получает несильный удар чем-то твердым по затылку.

— Я мог тебя оглушить, а мог застрелить. Что ты выбираешь? — говорит Введенский.

В руке у него газовый пистолет. Серафим начисто прозевал момент, когда детектив достал его из кармана.

— Повторяю порядок действий, — сказал Борис. — Он лезет в карман. Это опасность. Ты замечаешь и готовишься к отражению. Но внешне — никакой реакции. Если он полез за сигаретами, то твоя реакция будет выглядеть нелепо.

Каким-то совершенно неуловимым движением Введенский достал сигареты. Серафим непроизвольно дернулся.

— Неправильно! — резко осадил его детектив. — Рано реагируешь. Если он не профессионал высочайшего класса, то все будет происходить гораздо медленнее.

Он вернул сигареты обратно в карман и снова достал их — на этот раз обычным ленивым жестом.

— А это может быть профессионал высочайшего класса? — слегка испуганно спросил Серафим.

— Нет, — мгновенно ответил Введенский. — Но запомни правило: противника нельзя недооценивать. Кто бы он ни был, ты должен относиться к нему, как к профессионалу. Если он таковым не окажется — тем легче тебе будет его победить.

Следует быстрое, но не сверхъестественно быстрое движение. Серафим реагирует, когда черный зрачок пистолета уже смотрит ему в живот, а его неловкий отбивающий удар достигает цели еще позже, когда ствол оказывается на уровне лица.

— Минимум три выстрела, — констатирует Введенский. — Но уже лучше. Запомни. Ты сидишь справа. Если он не левша, то ты увидишь ствол или нож, как только он покажется из кармана. Бей в локоть и перехватывай оружие. Хватай за кисть и дави вот сюда, — он показал точку на тыльной стороне кисти и нажал на нее, заставив Серафима вскрикнуть.

— Дальше удар левым локтем в диафрагму и ногой на правую педаль. Машина резко останавливается, он стукается мордой об руль — и все. Инициатива в твоих руках.

Настоящий урок тентай-де занимает семь часов. Чарующая музыка чередуется с адским шумом, обнаженных танцовщиц сменяют дерущиеся мужчины, а ученик, оказавшись в центре безумного боя с применением всех видов холодного оружия, должен сохранять полную неподвижность, пока опасность не угрожает лично ему.

Первый урок тентай-де учит, как отличать настоящую опасность от кажущейся или надуманной. Первый урок — это искусство сохранять неподвижность и уклоняться от прямого удара.

Введенский отступил от канона, обучая Серафима ответным ударам. Но ведь он и не собирался делать мальчика тентаем — он просто хотел подготовить его к отражению реальной опасности.

— Машина остановилась — открываешь дверь и бежишь, куда глаза глядят. Если на шоссе — то в лес, если в городе — то в переулок. Делай как можно больше поворотов и все время следи — ты должен удаляться от машины. Когда доберешься до телефона — позвони Светлане.

Сказав это, Введенский стал повторять вопросы, которые Серафим должен задать шоферу.

— Запомни: это не допрос и ты не следователь. Болтай о всякой ерунде. Как бы невзначай вспомни про пионерлагерь. Ты был там четыре года назад. Теперь решил заглянуть — не работают ли там еще знакомые вожатые. А тебя шуганула охрана. Ты удивлен и обижен. И вполне естественно, тебя интересует, что за контора там обосновалась и почему такие строгости на входе. Уж не строят ли там новый космодром?

Левая рука Введенского в это время живет самостоятельной жизнью, как бы отдельно от практически неподвижного тела. Прикрытая туловищем от глаз Серафима, она вдруг появляется прямо перед ним. Пальцы сжимают выкидной нож, и лезвие с металлическим щелчком выскакивает почти рядом с шеей Серафима. Тот опять реагирует с большим опозданием.

— Неудовлетворительно, — говорит Введенский, отводя нож. А вдруг он левша.

— У меня ничего не получится, — обреченно произносит Серафим.

— Ничего подобного. Даже совершенно небоеспособный человек после однодневной подготовки способен вывести непрофессионала из строя на несколько минут — вполне достаточно, чтобы убежать. А у нас есть целых два дня.

Слушая это, Серафим старался не смотреть на голую Светлану, которая, сбросив халат в одном конце комнаты, продефилировала в костюме Евы в другой ее конец и теперь стояла перед шкафом, якобы выбирая, что бы ей надеть. Зеркало на внутренней стороне дверцы отражало ее во весь рост — 166 сантиметров. Королевский рост, королевские пропорции, да еще и натуральная блондинка — мечта любого мужчины.

Трудно отвести взгляд.

А тут еще Введенский незаметно для Серафима подал Светлане условный знак, и она повернулась к дивану лицом, забросив руки за голову, потянулась, привстав на цыпочки и разведя локти в стороны, причем проделала это с таким невинным выражением лица, что Введенский невольно улыбнулся. И тут же достал пистолет.

Серафим потом не мог сказать, каким образом он почувствовал опасность. Взгляд его был прикован к обнаженной девушке, слух его убаюкивала журчащая речь Бориса, а осязание и обоняние ничем не могли ему помочь.

Но он начал реагировать раньше, чем пистолет оказался направлен в его сторону.

Удар по локтю не получился, но перехват кисти оказался удачным. Серафим надавил на болевую точку, и пальцы Введенского разжались. Пистолет с глухим стуком упал на палас.

На самом деле Введенский подыграл Серафиму. Во-первых, демонстрация красоты нагого женского тела была слишком откровенной, чтобы оказаться случайной. А во-вторых, Введенский сделал несколько лишних движений, от которых заскрипел и чуть дрогнул диван.

Однако удачно проведенный прием вернул Серафиму веру в свои силы, а ради этого можно было пойти на небольшую хитрость.

Выкуп

По поводу выкупа за Марину, дочь Варяга, с агентством «Рюрик» по телефону говорил подросток. Всегда один и тот же, всегда из автомата и старательно маскируя голос. Он то старался басить по-мужски, то притворялся женщиной, однако манера речи выдавала его.

У звонившего было не только желание получить деньги за Марину. У него имелись доказательства того, что дочь Варяга действительно находится в его руках. Несколько раз он прокручивал по телефону короткие, секунд по десять-пятнадцать, реплики Марины, записанные на магнитофон. Варяг узнал голос дочери.

Сначала паренек потребовал миллион долларов. После этого с ним побеседовал лично Варяг, который сказал, между прочим, следующее:

— Ты, ублюдок, хоть знаешь, что такое миллион долларов? Да если я заплачу лимон баксов своим людям, они тебя из-под земли достанут и сотрут в такой порошок, что на Страшном суде костей не соберут. Вся страна на ушах стоять будет, пока тебя не приведут ко мне. Ты понял, урод?

После такого разговора паренек снизил сумму выкупа до ста тысяч, и тогда Варяг решил его проверить.

— Десять тысяч и ни копейки больше, — сказал он, выслушав очередной поток угроз убить Марину немедленно, если деньги не будут приготовлены к завтрашнему дню.

— Пятнадцать, — мгновенно среагировал пацан, но тут же поправился, сообразив, что можно поторговаться еще: — Не, лучше двадцать пять.

— Мы что с тобой, в бирюльки играем? Если я говорю пятнадцать — значит, пятнадцать, и больше никаких разговоров.

— Двадцать, — отрезал пацан и повесил трубку.

Этот разговор укрепил уверенность Варяга в том, что предположения, будто к похищению Марины имеет отношение Платонов или конкуренты из других мафиозных кланов — это чистая туфта.

После неудачного налета РУОП на платоновскую базу горячие головы из числа приближенных Варяга рекомендовали ему устроить свой налет и разнести бывшую «Бригантину» в клочья, до самого фундамента. Но Варяг не хотел большой войны и не верил, что Платонов может быть настолько глуп, чтобы похитить дочь сильнейшего из городских криминальных авторитетов.

Варяг всегда считал Платонова обыкновенным крупным бизнесменом, не имеющим отношения к организованной преступности. Естественно, с поправкой на российскую действительность, в которой некоторая связь бизнеса с преступностью практически неизбежна.

До Варяга доходили слухи, что некоторые убийства предпринимателей средней руки могли быть заказаны Платоновым — но это в нашей стране в наше время вполне обычное явление. А чтобы похитить дочь главаря мафии, надо быть сумасшедшим. Платонов же в безумных поступках вроде бы не замечен.

Правда, черный БМВ х315АР связывают именно с его фирмой. Но как-то странно связывают. Будто бы информацию об этой машине и о том, что она имеет отношение к «Плутону», исходит от журналистки Ирины Лубенченко, которая внезапно исчезла без следа.

Между тем, источники в милиции сообщают, что Ирина интересовалась этой машиной в связи с расследованием о превращении бывших пионерлагерей в публичные дома. Об этом недвусмысленно сообщил в приватном разговоре с сослуживцами (среди которых был и информатор Варяга) старший оперуполномоченный угрозыска ГУВД Сорокин.

Пионерлагерь, превращенный в публичный дом, на всю округу был один и принадлежал он отнюдь не Платонову, а группировке Варяга. Именно люди Варяга в свое время предупреждали редактора «Молодого Петербурга» Веру Попову, что с ее детьми могут случиться неприятности, если она не прекратит расследование Ирины Лубенченко о судьбе «Факела».

«Бригантиной» и «Плутоном» Ирина занялась позже.

Может, БМВ х315АР действительно имел отношение к «Факелу», а не к «Бригантине»? Может, Томилин был посетителем публичного дома, и Ирина засекла его там? Может, Томилин имеет что-то лично против Варяга, и потому интересовался его пригородным борделем, а потом похитил его дочь? Может, в «Факеле» среди девочек, оказывающих интим-услуги, оказалась какая-то родственница или любимая женщина Томилина, и похищение Марины — это его месть? И очень может быть, что для похищения Томилин нанял каких-то безбашенных подростков, для которых авторитет — пустой звук. Никто, кроме малолетних отморозков, не согласился бы на такое предприятие — а этим хоть бы что: они еще не знают, что такое смерть.

Варяг запросил сведения о Томилине и нашел в них крайне интересную информацию. Оказывается, Томилин год назад арестовывался по делу о попытке вымогательства в компании с неким Павианом — Павлом Бурцевым. А этот Бурцев числился, между прочим, членом группировки Варяга. Варяг разрешал своим людям проворачивать мелкие дела по их собственной инициативе — главное, чтобы это не наносило ущерба интересам всей группировки в целом. На таком мелком деле и попался Павиан, а при нем еще двое — Томилин и Дерюгин. Но что самое интересное, Павиан по этому делу сел на пять лет, а оба его подельника отделались условным наказанием за незаконное ношение оружия. Их участие в рэкете на следствии доказано не было.

Или их кто-то отмазал. Но точно не Варяг и не его люди. Ведь Павиана группировка отмазывать не стала.

Но может быть, именно из-за Павиана и всей той истории у Томилина зуб на Варяга? Тогда он вполне мог нанять малолеток для похищения его дочери.

А для отмороженного молодняка, промышляющего ограблением пьяниц и угонами машин с последующей продажей за бесценок, сумма в двадцать пять тысяч долларов вполне может казаться астрономической.

Вот только в последние дни пацан, который звонит по телефону, начал валять Ваньку — откладывать обмен денег на девушку, выдвигать какие-то новые условия, менять планы и отменять их без предупреждения.

Уже дважды боевики Варяга поднимались по тревоге — шантажисты назначали время и место обмена, и Варяг готовился перехватить их при отходе. Но оба раза все было напрасно.

То ли эти ребята не были такими лохами, какими представлял их Варяг, то ли они поняли, что двадцать пять тысяч — слишком маленькая сумма для такого дела, то ли ловушки, которые готовили люди Варяга, были слишком грубо сработаны, но только с обменом ничего не получалось.

В последний раз парень нес полную околесицу. Похоже, он обкурился до абсолютной невменяемости, его пробивало на беспричинный смех и тянуло на сексуальные темы, а суть очередного сообщения заключалась в том, что похитители передумали брать за Марину деньги, потому что она гораздо лучше подходит для другого дела.

— Дедуля, я даже скажу тебе, для какого. Только на ушко, чтобы никто не слышал, — заплетающимся языком повторял пацан и очень живо и красочно описывал, для какого именно дела наиболее пригодна Марина.

Правда, пару раз он назвал девушку Машей, но Варяг не обратил на это внимания. Марина в своих безумных похождениях называла себя и Марией, и Маргаритой, и Малгожатой, и Майей и даже Ариной Родионовной.

Если бы не убитые охранники, то Варяг охотно поверил бы, что Марина сама организовала все это. В то, что она могла включить в инсценировку похищения всамделишное убийство, он, однако, верить не хотел.

Письмо

Письмо, которое главный редактор «Молодого Петербурга» Вера Попова получила по электронной почте, было кратким и состояло из двух частей.

Первая часть была написана в дружеском тоне и гласила буквально следующее:

«Вера Петровна!

Знаю, что вы беспокоитесь обо мне, но это зря. Прошу прощения, что уехала без предупреждения, но так было нужно, чтобы сбить со следа тех, кто охотится за мной. А еще я встретила человека, который мне очень помог и с которым я смогу немного отдохнуть от работы. Не хочу, чтобы кто-то узнал, где я, поэтому и шлю письмо через Интернет. Так нужно, чтобы запутать врагов».

Вторая часть представляла собой составленное по всей форме заявление об уходе с работы по собственному желанию.

Выглядело все это довольно правдоподобно — особенно стиль. «И это зря» и «чтобы запутать врагов» — это были любимые выражения Ирины, которые она употребляла к месту и не к месту и в устной речи, и в газетных материалах.

Но имелись в этом письме и некоторые несуразности. Во-первых, Ирина называла редактора по имени-отчеству только в минуты сильного раздражения. А во-вторых, заявление об уходе — не такой документ, который можно в обезличенной форме передавать по электронной почте. Без собственноручной подписи Ирины редактор все равно не имела права предпринимать какие-либо действия по этому заявлению.

Впрочем, теперь Вера Петровна не имеет права также уволить Ирину за прогулы — ведь существует заявление об уходе по собственному желанию, пусть и не вполне правильно оформленное. Может, Ирина прислала это заявление именно с такой целью?

Однако передавая копию письма следователю, ведущему дело об исчезновении Ирины, вера Петровна решительно сказала:

— Я не верю, что это от нее. Во-первых, Ирина не могла так поступить, а во-вторых, она не могла так написать.

— Что именно вам не нравится в этом письме? — поинтересовался следователь.

— Прежде всего обращение. Между нами всего двенадцать лет разницы, и она всегда звала меня просто Верой. По имени-отчеству Ира обращалась ко мне только когда злилась или была не в духе.

— Это несерьезно, Вера Петровна. Она когда-нибудь раньше писала вам письма?

— Нет. Разве что записки.

— Ну вот. Вполне возможно, что в столь важном письме она предпочла более официальную форму. Обращения. Для солидности. Не мне вас учить, что письменная речь радикальным образом отличается от устной.

— А заявление?

— Что — заявление?

— Заявление об уходе без личной подписи — не документ. И Ирина прекрасно об этом знает. Если ей приспичило воспользоваться электронной почтой, почему бы не написать заявление от руки, а затем отсканировать и переслать в графическом файле? И вообще, почему бы ей не позвонить в конце концов?

— Ну откуда же я знаю, — пожал плечами следователь. — У нее могла быть тысяча причин. Для меня очевидно одно — Ирина Лубенченко больше не может считаться пропавшей без вести. У меня есть все основания полагать, что это письмо пришло непосредственно от нее, а у вас нет доказательств обратного.

Выслушав это, Вера Петровна поняла, что совершила ошибку, показав письмо следователю.

А следователь прекрасно понимал, что в словах редактора «Молодого Петербурга» есть резон — однако установка, данная сверху, требовала спустить это дело на тормозах — а с появлением письма за подписью Ирины появились реальные основания закрыть дело и забыть о нем, как о глупом недоразумении.

Чтобы отвязаться от Веры Петровны, следователь даже назначил филологическую экспертизу, заранее зная, что текст слишком мал, чтобы по нему можно было дать однозначный ответ.

Напрасно Вера Петровна настаивала на том, что эта экспертиза ничего не докажет.

— Даже если она сама набирала текст на компьютере, это ничего не значит. Есть много способов заставить человека сделать что-то против его воли, — говорила она. — Гипноз, пытки, угроза убийством — да мало ли что.

— Совершенно согласен с вами, — отвечал на это следователь. — И именно поэтому предполагаемым злоумышленникам незачем было прибегать к электронной почте. Они могли заставить ее просто позвонить.

Телефон

Злоумышленники, конечно, могли заставить Ирину просто позвонить. Но они не стали рисковать. Даже после всех наказаний и уроков покорности у Иры могло хватить безумия, прервав на самом интересном месте повествование о романтическом путешествии с любимым мужчиной, крикнуть в трубку: «Меня держат в „Бригантине“», — или что-то вроде того.

Однажды нечто подобное уже было. Охранники привезли на базу девчонку, которая оказалась племянницей нового русского. Не слишком богатого, но и не настолько бедного, чтобы отказать в помощи брату любимой жены, потерявшему единственного ребенка.

Бизнесмен нанял частных детективов, и хотя шансов на успех у них было мало, Платонов решил перестраховаться и устроить звонок девочки домой.

Посередине разговора у девчонки не выдержали нервы, и она сорвалась на крик, впала в истерику. Охранник с такой силой отбросил ее от телефона, что она раскроила голову о стену. Срочная медицинская помощь могла спасти ей жизнь, но штатный врач базы выразился так: «Или в больницу, или в могилу». О больнице не могло быть и речи, и девушку просто застрелили в подвале на глазах у других рабынь. Поскольку ее привязали в вертикальном положении и накрыли голову глухим колпаком, девушки, которых заставили смотреть на казнь, даже не заметили, что смертница без сознания. Но в целом казнь получилась не очень эффектной, и на уроках покорности рабыням показывали на слайдах лишь ее завершающий этап — растворение тела в кислоте.

Платонов тогда чуть было не объявил практику подобного рода звонков порочной в принципе, но тут образцовая рабыня Сандра изъявила желание добровольно позвонить подруге и объяснить причину своего исчезновения самым невинным образом.

— Ладно, преодолев сомнения, ответил на эту просьбу Платонов. — Но учти: если что-то будет не так — легкой смерти не жди.

Однако все было «так» и даже лучше. Подруга незамедлительно передала весь разговор любовнику Александры (так звали Сандру в миру), после чего тот перестал разыскивать подругу всеми легальными и нелегальными способами, проклял ее принародно и с горя напился до крыс, чертиков и шмыгающих собак.

Ирония заключалась в том, что, воркуя с подругой по телефону, Сандра расписывала ей достоинства своего нового любовника, хвасталась поездкой к Черному морю и убеждала ее ничего бывшему бой-френду не говорить:

— Зачем расстраивать человека. Пусть лучше думает, что я пропала бесследно.

Разумеется, Сандра заранее знала, что, едва повесив трубку, подруга побежит к этому самому бой-френду делиться новостями.

Позже Платонов еще несколько раз прибегал к этому способу охлаждения страстей по поводу исчезновения красивых девушек, и все сходило гладко — хотя эти невольницы не были так влюблены в рабство, как Сандра.

Теперь Платонов готовил звонок Марины Варвариной любимому папочке, и все шло к тому, что дочь мафиози прекрасно справится со своей ролью, однако тут сработал другой, более подходящий вариант. Нашлись идиоты, которые подхватили вскользь брошенную кем-то из платоновских агентов реплику, развили заложенную в этой реплике идею и потребовали у Варяга выкуп за Марину.

Обе особо охраняемых рабыни числились за Платоновым лично — в то время как остальные в большинстве своем принадлежали его младшим партнерам. В платоновской организации существовало своего рода разделение труда. Сам Платонов отвечал за общее руководство, а также за похищение женщин, их транспортировку и содержание баз. Продажа рабынь и международные отношения относились к ведению господина Христофора, который знал несколько языков. На самом деле он носил другое имя и был пусть не совсем русским, но уж россиянином — на сто процентов. В лице господина Христофора бросались в глаза восточные черты, однако от чистых монголоидов его отличала обильная растительность на лице. Христофор носил пышные бакенбарды, плавно переходящие в усы — а-ля император Николай Первый.

Переговоры с французом, который называл себя Жаком де Моле (и это тоже было ненастоящее имя) вел именно Христофор. Платонов настаивал на том, что виновницы напряжения, которое создалось в последнее время вокруг «Плутона» и его базы, надо продать немедленно — чем скорее, тем лучше. Неважно, что они еще не прошли полного курса обучения в школе покорности, и из-за этого их цена окажется гораздо ниже, чем могла бы быть. Главное — как можно быстрее вывезти их из страны. И от других новеньких тоже неплохо бы избавиться. Оставить на базе только хорошо обработанный товар — таких рабынь, которые, даже если их найдут и освободят, будут утверждать, что жили во владениях Платонова и ходили нагими и в цепях по доброй воле и без всякого принуждения.

Француз соглашался взять шесть необученных рабынь, из которых две внушали особые опасения из-за своей связи с прессой и мафией — но при одном условии. Он хотел получить в придачу к ним Сандру — одну из лучших рабынь «Плутона», постоянную любовницу господина Христофора и отличную помощницу учителей покорности.

— Без нее сделка не состоится, — решительно заявлял француз. — Вы предлагаете мне негодный товар, и я имею право на компенсацию.

Жак де Моле соглашался на любую цену в разумных пределах, и цифры, которые он называл, звучали весьма соблазнительно.

Но существовала одна загвоздка. Христофор не хотел продавать Сандру.

Загородная прогулка

Борис Введенский достал из кармана пачку сигарет.

Он сделал это очень быстро, но Серафим Данилов среагировал еще быстрее.

Завизжали тормоза, машина Введенского пошла зигзагом, пачка оказалась растоптана.

Правую ногу детектива Серафим не задел, хотя очень старался. Он изо всех сил долбанул каблуком по тому месту, где только что был носок Введенского, однако попал по пустой педали тормоза.

— Неправильно, — сказал Борис, когда машина остановилась. — Ложная опасность. Это были сигареты.

Они проводили последнюю тренировку перед операцией, кружа в «жигулях» Введенского по пригородным дорогам.

Тренировка помимо упражнений в отражении внезапной атаки включала также краткий курс автостопа.

Введенский с широкой улыбкой, теряющейся в усах и бороде, выходил на середину проезжей части, делал руками жест «Я хочу обнять земной шар» и шел навстречу первому попавшемуся грузовику.

Грузовик останавливался, потому что у шофера не было другого выхода. Иначе пришлось бы давить волосатика, а за это у нас (как и везде) сажают в тюрьму.

У Серафима так не получалось, но машины останавливались все равно — робкий юноша интеллигентного вида в маечке с надписью «I love you, Olga» и профилем Пушкина внушал доверие и желание помочь.

Серафим проезжал на попутке километров десять-пятнадцать, а потом выходил и пересаживался обратно к Введенскому.

Из одной машины ему очень не хотелось уходить. Никто его, собственно, и не гнал. Девушка по имени Ольга, прочитав надпись на футболке Серафима, прониклась к нему ответной любовью и была готова отвезти его к себе домой и оставить ночевать. Серафим только диву давался — почему это раньше его преследовали непреодолимые трудности в сфере общения с девушками и особенно знакомства с ними. Может, дело в маечке, которую дал ему тонкий психолог Введенский.

Серафиму очень хотелось остаться с Ольгой, но он любил Настю и к тому же был человеком долга. Он обещал Введенскому помочь — а значит, все остальное побоку.

Ольга дала Серафиму свой телефон, вырвала у него обещание позвонить и напутствовала его словами:

— Если тебя беспокоит разница в возрасте, то это зря. Пять лет — не разница.

Ей был двадцать один год, а Серафиму недавно исполнилось шестнадцать, и он мог свободно и безбоязненно вести половую жизнь в полном согласии с новым Уголовным кодексом.

Впрочем, сейчас Серафима нисколько не беспокоила разница в возрасте. Его беспокоила предстоящая операция.

Еще Серафима тревожили домашние проблемы. Два дня назад он впервые сделал то, что многие подростки совершают лет в тринадцать — поругался с родителями по поводу своей личной свободы.

Нет, на самом деле ссоры бывали и раньше. Но прежде Серафим, как правило, боролся за свое право сидеть дома безвылазно, не ездить в пионерлагерь, не ходить с классом в поход, не переться с мамой в лес по грибы или с папой на рыбалку, а читать себе спокойно книжки.

А теперь он вдруг поднял бунт с прямо противоположными целями.

— Я не обязан отчитываться перед тобой о каждом своем шаге, — кричал он матери. — Я тебе не раб и не заключенный. У меня тоже могут быть свои дела!

Сегодня он собирался ночевать у Введенского, чтобы завтра не проспать и чтобы еще раз повторить все детали операции. А еще — чтобы настроиться, войти в рабочий режим и не растратить энергию в бессмысленной ссоре с родителями.

— Я еду на дачу к одной девушке, — сказал он маме по телефону. — У нее день рождения, и она меня пригласила… Нет, мне не рано интересоваться девушками… Да, я буду ночевать у нее… Нет, не один… А какая тебе разница, с кем? У нее много друзей… И у меня тоже много друзей… Когда вернусь — не знаю. Завтра позвоню… Как только доберусь до телефона.

Мама была крайне недовольна, но Серафим специально выбрал телефонный способ общения — так было проще объясняться.

Еще неделю назад Серафим ни за что не позволил бы себе разговаривать с матерью в таком тоне. Даже если бы ему действительно нужно было поехать на день рождения к девушке, он построил бы разговор совсем иначе. Просил бы разрешения, умолял, на худой конец устроил бы истерику. И только Введенский надоумил его, что есть способ проще.

— А на кой черт тебе родительское благословение? — просто спросил он. — Тебе шестнадцать. По всем законам ты лично несешь полную ответственность за свои действия. Не хочешь расстраивать родителей — предупреди их. Позвони, придумай романтическую историю. Праздник любви, ужин при свечах, танцы у костра. Только ничего не проси и даже не требуй. Просто поставь перед фактом.

Серафим так и сделал — и опять удивился. Все получилось. Мама даже не слишком возражала. Ее беспокоило только, не слишком ли рано ее сын собрался ночевать с девушкой — хотя из разговора явно не вытекало, что он собирается с этой девушкой переспать.

Серафим даже вроде бы намекал, что спать он собирается отдельно от девушки.

Так оно, собственно, и вышло. Правда, квартира у Введенского была однокомнатная и однокроватная. Так что Серафима положили на раскладушке, с которой он мог от начала и до конца наблюдать долгий акт любви между воином тентай-де шестнадцатой ступени и девушкой, мечтающей уехать в Америку.

Впрочем, деликатный юноша стеснялся значительно больше, чем оба любовника вместе взятые, а потому повернулся к их кровати спиной и воспринимал акт любви исключительно на слух.

Сколько стоит женщина

Многие удивятся, если им сказать, что хорошо обученная рабыня может принести своему хозяину доход, исчисляемый сотнями тысяч долларов США.

Между тем, ничего странного тут нет. Хорошая проститутка стоит от 100 до 300 долларов за ночь. Рабыню можно заставлять работать каждую ночь без выходных и праздников, и денег платить ей не надо. Следовательно, получается от 35 до 100 тысяч долларов чистой прибыли в год.

Однако надо учесть, что настоящие рабыни, прошедшие школу покорности, крайне редко попадают в обыкновенные бордели. А если и попадают, то во всяком случае, не сразу. Некоторые начинают свою карьеру в гаремах, и в этом случае они не приносят хозяину денег, а доставляют лишь радость неограниченного обладания.

И не нужно думать, что гаремы бывают только в тех странах, откуда пришли сказки 1001-й ночи. В Европе, Северной и Южной Америке, в Африке и странах Дальнего Востока многие мужчины тоже не хотят удовлетворяться одной законной женой. Чаще всего они заводят любовниц, но некоторым этого недостаточно. И они создают гаремы, нанимая девушек, которые не прочь подзаработать таким экзотическим способом, или же покупая рабынь.

Любой мужчина подсознательно хочет иметь много женщин. Это не прихоть, а физиологическая потребность. Он может притворяться приверженцем моногамии, он может убедить даже самого себя в том, что нет ничего лучше вечной любви к одной женщине — но лишь только появится возможность, и древний инстинкт прорывается сквозь путы условностей и обязательств.

Живучесть проституции, кстати, имеет ту же самую причину. Не всякому по средствам содержать гарем и не всякому по силам с честью выпутываться из проблем, связанных с наличием постоянной любовницы — но очень многие мужчины в состоянии позволить себе время от времени расслабиться с проституткой.

А лучшими проститутками во все времена были рабыни.

Рабыня не властна над своими поступками. Она не властна над своим телом.

Обычная проститутка может отказаться от некоторых видов секса, от извращений и изощрений, которые противоречат ее принципам — да-да, у проституток бывают принципы. Некоторые, например, категорически не желают, чтобы их целовали в губы.

Обычная проститутка может отказаться совершенствовать свою сексуальную технику — зачем, если ей и так хорошо платят?

А рабыня делает все, что прикажет ее хозяин.

Иногда рабынями называют девушек из слаборазвитых стран (включая, к сожалению, и Россию), выехавших за границу и оказавшихся в третьесортных борделях. Их тоже избивают за неповиновение, порой сажают на иглу, изредка убивают. Им почти всегда платят слишком мало — ничтожную долю того, что они зарабатывают своим телом.

Но здесь речь идет о других рабынях. О тех, кого отбирают и обучают специально, от которых добиваются абсолютной покорности. И за которых платят большие деньги. Очень большие.

— 25 тысяч за каждую из шести, — сказал француз, именующий себя Жаком де Моле.

Охотники получают за каждую девушку тысячу долларов и пять процентов от суммы продажи.

При перевозке похищенных из других городов шоферам приходится доплачивать за риск. Они хоть и члены организации, но не рабы и не могут работать бесплатно.

Персонал базы — сто пятьдесят человек. А девчонок всегда меньше сотни, потому что больше просто не потянуть. И каждая должна провести здесь по меньшей мере семь недель, а желательно — сто дней и больше.

В пятнадцать, а то и двадцать тысяч обходится «Плутону» одна рабыня.

И если кому-то кажется, что прибыль в 50 % — это много, то они не совсем правы. Ведь и господин Христофор и сам господин Платон (он же Георгий Борисович Платонов), и те, кто стоит над ними, и те, кто им покровительствует и прикрывает их во властных структурах — все они тоже нуждаются в плате за риск. А помимо этого есть еще стройка, есть периферийные базы и внешняя агентура, есть планы расширения бизнеса. И на все это нужны деньги. Много денег.

— За Сандру я плачу сто пятьдесят, — сказал француз.

— Сандра стоит дороже, — возразил Христофор.

— Никто не стоит дороже, — парировал француз. — Не забывайте, что мне еще предстоит вывозить этот ваш паленый груз из вашей безумной страны.

Они разговаривали по-французски, и Жак де Моле порой употреблял словечки из жаргона парижских бандитов, которые Христофор не вполне понимал, хотя и догадывался, что они могут означать.

— Не будь нашей безумной страны, то где бы вы брали такой первоклассный товар? — сказал Христофор. — У себя в Европе? Это смешно. Ваши женщины избалованы, у них слишком много свободы и слишком много денег. Из них получаются плохие рабыни.

Француз не обиделся на такую оценку европейских женщин, но от своей позиции не отступил.

— Я согласен, — произнес он. — Из ваших женщин получаются самые лучшие белые рабыни. И я плачу за них соответственно. 150 тысяч долларов — хорошая цена.

Христофор ни за что не согласился бы продать Сандру за такую цену по доброй воле. Но Платонов приказал любой ценой избавиться от шестерых «засвеченных» девушек — дочери Варяга, журналистки Ирины, Насти Мещеряковой, которая видела убийство Густова, а также от трех девчонок, которых привезли на базу водной машине с Настей.

И все-таки Христофор оказался упорнее. Он нащупал слабину, он почувствовал, что желание француза получить Сандру выше любых торгашеских расчетов. И Христофор пошел в наступление.

— Триста пятьдесят за всех, — сказал он. — Триста пятьдесят за мою лучшую рабыню, двух нетронутых девственниц и одну нимфоманку, которая может трахаться без остановки круглые сутки. Плюс скрытая мазохистка с высшим образованием, школьница без комплексов и еще одна красавица в полном расцвете сил. Решайтесь, господин де Моле! Триста пятьдесят тысяч — и все они ваши.

Девушки присутствовали при этом, но только одна Ира Лубенченко могла понять, о чем говорят Христофор и его собеседник. Она неплохо знала французский, и происходящее чем-то напоминало ей аукцион лошадей, на котором ей однажды довелось побывать.

«Боже! — думала она. — Меня продают, как бессловесную скотину, как самую настоящую рабыню. Меня выставляют напоказ, голую и связанную, и торгуются в моем присутствии без всякого стеснения. И это в двадцатом веке, почти уже в двадцать первом. Господи, что же это происходит?!»

И все представления о собственной значимости, все мечты о славе и богатстве, все честолюбие и тщеславие разбиваются одним хлопком ладоней, которым Христофор заменяет удар аукционного молотка, когда француз наконец сдается и произносит:

— Хорошо. Я плачу триста пятьдесят.

— Продано! — восклицает Христофор, хлопая в ладоши, и рабыни вздрагивают от этого выкрика.

Они — все кроме Ирины — не понимают французского языка, но происходящее ясно им и без слов.

А французский им придется выучить. Ведь теперь все они — семь девушек, прежде имевших между собой мало общего, — собственность господина де Моле, который отныне властен над ними без каких бы то ни было ограничений.

Иван Петрович Сидоров

Борис Введенский надеялся на свою интуицию. Он потратил несколько дней на сбор сведений о шоферах, часто бывающих в бывшей «Бригантине». Он выявил несколько очевидных различий между теми, кто посещает «Плутон» в любое время суток, и теми, кто приезжает туда лишь между тремя и шестью часами пополудни. У первых было больше денег и имелись другие общие черты. Как в старые времена сотрудников КГБ внимательные люди легко узнавали по манере одеваться и выражению лица, так и Введенский быстро научился без особого труда различать «платоновцев» и непосвященных.

Комбинацию он задумал хитрую, с двойным дном. Представьте себе: на дорогу выходит юноша с лицом ангела и голосует, держа в руке что-то зеленое. Естественно, голосовать он будет не перед всеми машинами, а только перед той, которую укажет Введенский, наблюдающий за дорогой в бинокль.

За рулем этой машины должен сидеть некто Иван Петрович Сидоров, который по отзывам сослуживцев а) весьма общителен, и б) не прочь подкалымить по случаю.

Что-то зеленое в руке Серафима он просто обязан принять за американскую купюру. И действительно — это окажется купюра достоинством в один доллар, что, разумеется, несопоставимо с ценой, которую частные автоизвозчики заламывают за проезд от этого места до города.

Впрочем, юноша сразу чистосердечно признается, что вовсе и не собирался платить, и поведает Ивану Петровичу маленький секрет автостопщиков: на зеленую бумажку водилы реагируют лучше, нежели просто на поднятую руку.

Судя по тому, что Введенский успел узнать об Иване Петровиче, он после таких откровений, произнесенных с предельно виноватым видом, не должен послать юношу на три буквы. Наоборот, хитрые люди ему по душе, и вероятнее всего, он откроет перед Серафимом двери своей кабины.

Если же сесть в кабину не удастся, то Серафим все-таки может задать Ивану Петровичу хотя бы один из заранее заготовленных вопросов. Вполне естественный, вроде этого:

— Вы тут, наверно, всю округу знаете? Не в курсе, что случилось с «Бригантиной»? Я там был в детстве и сейчас решил заглянуть — а там будто концлагерь какой-то. Военные его что ли себе забрали?

Введенскому пришлось затратить немало труда, чтобы научить Серафима произносить эти фразы естественно. Но у частного детектива оказались неплохие режиссерские способности, а у Серафима обнаружился настоящий актерский талант.

Во всяком случае, изображать из себя невинную овечку он научился быстро и делал это гораздо лучше, чем, к примеру, Светлана.

Света умела великолепно владеть своим телом, но вот натурально произносить заученные фразы и импровизировать на ходу ей не удавалось.

Именно поэтому Введенский отказался от первоначального плана, в котором главным действующим лицом была именно Светлана, и решил задействовать в операции Серафима.

Вообще-то Введенский задумал простую проверку. Если шофер знает, что на самом деле представляет собой главная база «Плутона», то расспросы обязательно должны его насторожить. Это вызовет напряжение, неестественность, вместо искренних ответов шофер будет излагать легенду, а это всегда заметно. С другой стороны, он в этом случае тоже заметит, что Серафим излагает свою легенду. И может предпринять адекватные действия.

Если же шофер ничего не знает, то расспросы не вызовут у него никакого подозрения, и ненатуральности в словах Серафима он тоже не заметит — для него все будет выглядеть правдоподобно.

Конечно, лучше бы Введенскому самому задавать вопросы и выслушивать ответы — однако он не хотел засветиться раньше времени.

Он прекрасно сознавал, что подвергает шестнадцатилетнего мальчика серьезной опасности — даже несмотря на три дня успешных тренировок.

Но Введенский придерживался философии тентай-де, которая, в числе прочего, учит: «Ничего не добьется тот, кто хочет получить слишком много, приложив к этому слишком мало усилий».

А еще она учит: «Никто не сделает за тебя то, что должен и можешь сделать только ты сам».

Это кажется аксиомой, банальной и не нуждающейся в повторении — но как часто люди пренебрегают ею.

Когда Серафим во время первой встречи с Введенским плакался ему в жилетку, жалуясь на нерасторопность милиции и ее нежелание искать бедную Настю, Борис сразу вспомнил эти слова — но промолчал.

Он сказал это позже, во время второй встречи, когда Серафим удивился, почему на роль помощника частный детектив выбрал именно его — нервного, слабого и неуклюжего.

— Никто не сделает за тебя то, что можешь и должен сделать только ты сам, — процитировал тогда Введенский кодекс тентай-де.

И прибавил к этому еще одну тентайскую аксиому:

— Победу приносит не сила мускулов, не острота меча, не мощь оружия. Победу приносит вера в себя.

У вас есть план, мистер Фикс?

— А там большой шишка живет, — просто и натурально сообщил Иван Петрович Сидоров, когда Серафим, стараясь быть естественным, задал свой главный вопрос — почему так строго охраняют территорию, где раньше был пионерлагерь «Бригантина».

Иван Петрович так и сказал: «большой шишка». И добавил:

— Плутонов фамилия, может, слышал?

Фамилию он произнес с четко артикулированным «у» в первом слоге. И доверительно продолжил:

— Это, наверное, плут потому что. Или плут, потому что фамилия такая.

— А колючая проволока зачем?

— Проволока это еще что. Там охраны понатыкано, куда ни плюнь. Как тридцать три богатыря все равно.

— Тридцать три человека что ли?

— А черт его батька знает. Кто их считал? Видимо-невидимо. Приезжаешь — один сразу в кабину садится. А другие вдоль дороги стоят, как мертвые с косами.

— У них там что, секреты какие-то?

— Да какие секреты… Шишку этого кильнуть хотят — вот и все секреты.

— Что сделать хотят?

— Кильнуть. Ну, что киллеры делают.

Слово «киллеры» он произнес с одним «л».

— Убить что ли? — решил все-таки уточнить Серафим.

— Ну а то.

Мужику было лет сорок, и в речи его словечки из современных жаргонов — молодежного и уголовного — соседствовали с выражениями прошлых лет. Например, шестнадцатилетнего Серафима Иван Петрович неизменно называл «стариком», что у нынешней молодежи как-то не принято.

А еще Иван Петрович не курил и, как следствие, не лазил в карман за сигаретами. И вообще не делал никаких подозрительных движений — только без умолку трепал языком.

Серафиму этот мужик понравился. И надо заметить, он не проявил ни малейшей напряженности, когда Серафим стал развивать идею о том, что хороший киллер может проникнуть куда угодно, если ему хорошо заплатить.

Эту тему Серафим с Введенским не прорабатывал, но детектив разрешил мальчику импровизировать, и тот импровизировал от души.

А Иван Петрович сразу подхватил идею и стал подробнейшим образом описывать организацию охраны на главной базе «Плутона». Естественно, он мог сообщить только то, что видел и о чем знал, но оказалось, что видел и знал он немало.

— А если спрятаться у вас в кузове за ящиками?

— Старик, какие ящики? Я туда порожняком езжу.

— Ну не обязательно у вас. Кто-то ведь привозит товары на этот склад.

— Кто-то привозит. Но все равно не выйдет.

— Почему? У вас на автобазе охрана, наверное, попроще. Подкупить грузчиков, засесть в дальнем конце фургона, а дальше коробки сплошняком, ящики всякие. Разве нельзя так сделать?

— Это запросто. Наши грузчики за бутылку хоть роту в кузов посадят. Только не получится. У «Плутона» собачки особо тренированные. Чужого за версту чуют.

— А если шофер незнакомый?

— А про шофера собачке скажут «свой» — и она заткнется.

— А если шофера подменить.

— Это можно. Только наша автобаза должна по факсу передать в «Плутон» данные на нового шофера. А на въезде его особо тщательно обыщут. И глаз с него не спустят, пока обратно не уедет. Они вообще ни с кого глаз не спускают. Короче, если заместо шофера киллер приедет, то максимум кого он может грохнуть — это одного охранника, и то вряд ли.

Если бы кто-то из охраны Платонова слышал этот разговор, он непременно решил бы, что двое в кабине грузовика ГАЗ-53 на полном серьезе разрабатывают план убийства «большого шишки», засевшего в бывшей «Бригантине». Иван Петрович настолько вошел в роль, что стал разговаривать так, будто Серафим и есть киллер:

— Нет, старик, об этом забудь. Ты и двух шагов не сделаешь, как тебя прикончат.

Когда Серафим позже пересказывал все это Введенскому, тот хохотал, будто ему рассказали уморительный анекдот. Хотя на самом деле веселого было мало.

С одной стороны, конечно, хорошо, что отпала необходимость личной встречи Введенского с Иваном Петровичем. Первоначальный план предполагал, что Серафим произведет общую проверку, а потом Введенский решит, как лучше выманить у товарища Сидорова нужную информацию.

Товарищ Сидоров выложил всю информацию сразу, в дружеской беседе с юным попутчиком, и теперь Введенский мог не напрягаться по этому поводу.

А что толку?

Единственное слабое место в охране базы «Плутона» — это допуск на территорию посторонних шоферов. Но у них нет ни малейшего шанса отклониться от строго заданного маршрута — до склада и обратно.

Им даже запрещено выходить из кабин — если не считать обыска на посту у ворот.

И водилы не протестуют, потому что охранники доверительно объясняют им: на босса охотится мафия, уже были покушения, и никто не хочет, чтобы киллер пробрался в его резиденцию в одной из прибывающих машин.

Будни и праздники Нечерноземья

А теперь представьте себе маленький городок среди лесов Российского Нечерноземья. Промышленность в этом городке представлена хлебозаводом и деревообрабатывающим комбинатом, и если первый еще кое-как сводит концы с концами засчет повышенного спроса на хлеб, налоговых льгот и бюджетных субсидий, то второй уже несколько лет находится при смерти по причине высокой конкуренции на рынке и бездарного руководства.

И тут вдруг в кабинете директора — единственного на комбинате человека, который регулярно получает зарплату — появляется некто по имени Жан-Пьер Леруа, натуральный француз, бизнесмен, промышляющий торговлей дикими животными. И требуется ему от деревообработчиков самая малость — три больших контейнера опилок и стружек. А от него взамен помимо денег еще и обещание в будущем закупать именно у этого комбината все деревянное.

И еще — срочный заказ. Тара для перевозки животных. Три на два на полтора метра. Верхняя крышка съемная, с дырками, задняя стенка — с дверцей. Внутренние поверхности полированные.

А чтобы на таможне взяли пошлину поменшье, желательно занизить стоимость груза. Господин Леруа потому и выбрал Россию, что здесь можно обо всем договориться на уровне личных контактов, не впутывая в это дело официальные власти. К тому же делать все надо быстро, а для этого требуется стимул. Не только рабочим по бутылке, но и директору кое-что.

В ходе переговоров с глазу на глаз под тосты о вечной российско-французской дружбе это «кое-что» выливается в сумму для француза незначительную, однако такую, что директор может отныне года три не беспокоиться о своей зарплате. И вся-то его забота — не ляпнуть лишнего, а то его же первого и посадят. А Жан-Пьер Леруа таким образом до предела минимизирует и без того не очень большие расходы на транспортировку своего тайного груза. И вдобавок получает партнера, который может оказаться весьма полезен в будущем.

Очень увлекательное это дело — переговоры с российскими руководителями нижнего звена с глазу на глаз.

Впрочем, «с глазу на глаз» — это сильно сказано. Дело в том, что директор комбината с детства испытывал природное отвращение к иностранным языкам. В школе и институте он изучал немецкий и до сих пор помнил из него четыре фразы: «Хенде хох», «Гитлер капут», «Гутен таг» и «Ауфвидерзеен». По-французски он знал еще меньше — «Бонжур, мадам» и «Оревуар, месье».

Француз имел примерно такие же познания в русском языке. Поэтому его сопровождала переводчица — очень красивая смуглая девушка с татуировкой на правом плече. Татуировка изображала вензель, состоящий из букв «JdM», которые обвивала черная зубчатая цепь.

Директору на это было наплевать, а его секретаршу татуировка заинтриговала, как элемент заморской экзотики. Она даже спросила, улучив момент:

— А это не больно — делать такую наколку?

— Больно, — ответила мадемуазель Сабрина, загадочно улыбаясь.

Еще переводчица взбудоражила весь городок тем, что появилась на местном пляже без верхней половины купальника. Местные девицы, напившись до умопомрачения, попробовали доказать, что они не хуже, за что коллективно схлопотали в морду от своих дружков. Милицейский патруль попытался было урезонить француженку и заставить ее одеться, но она потребовала предъявить закон, запрещающий загорать у реки с обнаженной грудью.

Такого закона стражи порядка не нашли, а поступить со смуглянкой, руководствуясь революционным правосознанием (как это нередко у нас бывает вплоть до сего дня) не рискнули — как-никак, все-таки иностранка и к тому же переводчица у важной персоны, пользующейся покровительством местных властей.

Через два дня переводчица, вдоволь накупавшись в озере, умчалась вместе с Жан-Пьером Леруа в Петербург. Следом покатили по шоссе большегрузные контейнеровозы с отходами деревообработки, в которых, как оказалось, очень нуждаются торговцы дикими животными.

В Санкт-Петербурге, в полулюксе гостиницы «Прибалтийская», переводчица немедленно по приезде разделась донага и встала перед Жан-Пьером Леруа на колени, заведя руки назад и опустив голову.

— Ты хорошо поработала, — сказал Жан-Пьер. — Мне не за что тебя наказывать.

— Спасибо, господин, — прошептала девушка, целуя его руку.

— Скоро у тебя будет много работы, — произнес господин Леруа. — Я купил необученных рабынь. У них хорошие задатки, но этого мало. Когда мы вернемся домой, ты должна будешь о них позаботиться.

— Конечно, мой господин.

— Перед отъездом я тебя с ними познакомлю, — пообещал Жан-Пьер Леруа, называющий себя также именем последнего великого магистра ордена тамплиеров Жака де Моле.

Черт его знает, был ли выбор этого имени простой прихотью француза, или он действительно имел отношение к неким тайным обществам, претендующим на тамплиерское наследство.

Впрочем надо заметить, что имя Жан-Пьер Леруа тоже было ненастоящим, хотя и значилось черным по белому в подлинном паспорте гражданина Французской республики.

Организация работорговцев достаточно могущественна и без поддержки тайных обществ мистического толка.

Мосты нависли над Невою…

Неизвестно, кто подсказал юным шантажистам, выдающим себя за похитителей дочери Варяга, идею сначала проверить, действительно ли он намерен платить и нет ли тут подвоха.

Если бы этот некто желал добра малолеткам, то он подсказал бы им совсем другую идею — что обижать большого мафиозного босса не следует ни при каких условиях. Даже за очень большие деньги. Потому что в противном случае никакие проверки не помогут.

Сумма в 25 тысяч долларов наверняка казалась ребятам из нищих пролетарских кварталов очень большой. Особенно если перевести ее в дореформенные рубли и получить что-то около 150 миллионов.

Разумного человека, который убедил бы неразумных малолеток прекратить эту дурацкую затею, пока не поздно, не нашлось, и на третий раз предводитель шантажистов лично отправился забирать деньги.

Он потребовал, чтобы сумку с долларами поставили на обочину проезжей части возле Каменноостровского моста за пять минут до того, как этот мост разведут.

Мальчик наверняка считал это верхом хитрости — примчаться на мотоцикле в укромное место за минуту до развода мостов, прорваться на мост за секунду до того, как движение перекроют, и скрыться от преследования на Петроградской стороне.

Он даже три ночи подряд ходил к мосту с секундомером, изображая великого организатора преступлений, и уточнял, на сколько реальное время развода мостов отличается от объявленного.

Оказалось — практически не отличается, и окрыленный шантажист примчался, наконец, за деньгами.

Ему даже отдали дипломат, набитый фальшивыми баксами, и весело помахали ручкой вслед, когда мотоцикл, чуть не сбив сразу двух ошарашенных милиционеров (которые не имели отношения к этому делу, а просто перекрывали движение), ворвался на мост.

Люди Варяга в огромном количестве ждали на Петроградской стороне. Довольно долго мотоциклиста гоняли как зайца по переулкам, потому что был приказ взять его живым и пригодным для допроса — но кончилось все так, как и должно было кончиться.

Пацану оказалось тринадцать лет.

Узнав об этом, Варяг сказал с сожалением:

— Никогда не убивал детей. И не хочу начинать.

Поэтому Юру Шатилова — так звали этого пацана — не убили, но он все равно пожалел, что родился на свет. Допрос третьей степени в штаб-квартире мафии мало напоминает профилактическую беседу в комиссии по делам несовершеннолетних.

Конечно, его бы все-таки угробили, несмотря на неожиданно проснувшийся гуманизм Варяга по отношению к детям — если бы по вине Юрика с головы Марины Варвариной упал хоть один волос.

Однако допрос третьей степени заставляет говорить правду не только хилых подростков тринадцати лет от роду, но и мужиков с мускулами Шварценеггера и нервами из закаленной стали.

Юрик плевался кровью и осколками зубов, плакал, выл, орал, блевал — и говорил правду.

— Мы не трогали ее! Мы ее вообще не видели. То есть видели пару раз в «Павиане» — и все. Не похищали мы ее! Это не мы!!! Мы только деньги хотели… Один мужик сказал — можно запросто взять кучу баксов.

— Какой мужик?

— Черт его знает. Не знаю я. В «Павиане» а столик подсел. Говорил — мол, Маринка с мужиком сбежала, а папаша думает, будто ее украли. И еще — что папаша у нее миллионер… Не знаю я его, один раз только видел.

— Кто говорил по телефону? Это был голос Марины. Кто?!

— Машка. Проститутка из «Павиана». Она вам кого хочешь изобразит.

И Юра Шатилов сдал всех своих подельников — всю банду малолеток, промышлявшую угонами и кражами и хорошо известную милиции. Угнанные машины и мотоциклы они сбывали за бесценок, потому что им, как малолеткам, никто не хотел платить настоящую цену. И хотя по меркам гегемонской шпаны Шатилов и компания считались богатыми ребятами и даже несколько раз держали в руках целый миллион рублей сразу, сто пятьдесят этих самых миллионов все равно казались им суммой астрономической.

Никому в этой банде еще не исполнилось шестнадцати лет, так что никого нельзя было привлечь к ответственности ни за кражи, ни за угоны, ни за шантаж. И если бы они на самом деле похитили Марину, и если бы они даже убили ее — и тогда их нельзя было бы привлечь к ответственности по закону.

Никого, кроме Машки. Ей уже исполнилось шестнадцать. И если бы Варяг захотел, ее вполне можно было отдать под суд за попытку вымогательства.

Но это было бы смешно.

Так что малолеток просто отметелили за все их шалости — вполне профессионально: так, чтобы не искалечить, но и чтобы помнили долго — и отпустили на все четыре стороны.

Правда, перед этим еще расспросили в подробностях про мужика, который разглагольствовал в баре «Павиан» о бегстве Марины Варвариной с неизвестным мужчиной.

И Варяг, выслушав пересказ его разглагольствований, стал все больше склоняться к мысли, что такое вполне могло быть. Марина по безбашенности своей способна на любые авантюры.

Вот только по меньшей мере два трупа плохо вязались с этим предположением.

Молодая вдова

А милиция опять искала Гену Вересова. Его мать по-прежнему лежала в больнице в состоянии средней тяжести. Его отец все еще отбывал пятнадцать суток, а в опустевшей квартире сидела засада — теперь уже из трех сотрудников, включая одного командированного из Питера.

Гена домой не звонил.

Петрозаводские милиционеры думали, что он не звонит, потому что мать предупредила его перед тем как свалиться с инфарктом.

Питерские милиционеры втайне предполагали, что Вересов и Томилин действовали заодно и теперь прячутся в одном и том же месте — где-то во владениях «Плутона», но только не в «Бригантине». Однако помимо этих тайных мыслей существовало еще и негласное указание — Платонова и его компанию не трогать. Один раз тронули — теперь не отдышаться, не отплеваться и не отгавкаться.

На самом деле Томилин Вересова отродясь не видел в глаза. И прятался этот самый Томилин именно в «Бригантине», но отнюдь не с Вересовым.

А Гена не звонил домой, потому что не хотел трудных разговоров с родителями. В последние полгода он как-то очень сдал в учебе, а потом вообще решил годик отдохнуть, чем родителей нисколько не порадовал. Они сильно ругались перед тем, как Гена лег в больницу. Потом родители ни разу не навестили сына в клинике, а когда сам он звонил им, опять начинали зудеть, что он должен был сначала окончить университет и только потом симулировать нервный срыв.

А когда вопрос с академическим отпуском решился окончательно, случился самый большой скандал. Произошло это как раз накануне смерти Густова.

Тем не менее он еще раз позвонил домой через несколько дней, когда там уже была засада — но скомкал разговор сразу же, как только подумал, будто мать вновь заводит ту же песню насчет учебы.

И больше не звонил.

И в Петрозаводск не ехал.

Не только из-за родителей, но еще и по другой причине.

Вообще-то поначалу он собирался, получив академку, отправиться в глухие карельские леса в гости к другу-отшельнику, своему однокласснику, который скрылся в глуши от шума городов и нервотрепки современной жизни.

Друг давно звал, но Вересову все время было некогда, все время что-то мешало

В этот раз он уже твердо решил поехать — но препятствие снова нашлось.

В ту самую субботу, когда убили Густова, Гена, ожидая на Московском вокзале поезда на Петрозаводск, встретил девушку. Совершенно случайно.

Она только что приехала с юга, у нее был тяжелый чемодан и ее никто не встречал.

— Вам помочь? — спросил Гена, который порой мог быть настоящим джентльменом.

— У меня нет денег, — отрезала девушка с чемоданом, не поняв благородного порыва и приняв Гену за студента, подрабатывающего носильщиком.

Пару лет назад Гена после такой реплики густо покраснел бы и удалился, ругая себя за опрометчивый поступок. Но студенческая жизнь сделала его более раскованным.

— А при чем тут деньги? — сказал он, забирая чемодан. — Просто мама научила меня помогать ближним.

Как человек крайне импульсивный, Гена сразу забыл о своих планах ехать в Петрозаводск а потом дальше в лес, где толще партизаны. Вместо этого он проводил девушку до дома, опоздал на метро и остался ночевать.

Прежде чем лечь с ним в постель, девушка по имени Валентина заставила Гену побриться. Бороду, делавшую его лет на пятнадцать старше, он отрастил года три назад и с тех пор не брил ни разу.

События, связанные с убийством Густова и его расследованием, Гена прозевал, развлекаясь с Валентиной, которая оказалась молодой вдовой с двухкомнатной квартирой без телефона. Муж ее был летчиком и погиб в катастрофе, угробив заодно около сотни человек. Впрочем, его личная вина была под вопросом — заключение комиссии гласило, что катастрофа произошла вследствие ошибки экипажа, в котором Валин муж занимал пост бортинженера.

На такой вдове с квартирой и питерской пропиской было бы неплохо жениться, но чрезмерно импульсивный Гена Вересов не умел поддерживать длительные прочные отношения с женщинами.

Как раз в тот день, когда Варяг после ночного допроса третьей степени отпустил на все четыре стороны банду малолеток, выдававших себя за похитителей Марины, Гена Вересов на другом конце города вдрызг разругался с Валентиной и был изгнан из двухкомнатной квартиры в Автове с видом на радиорынок.

Уходя, он с сожалением оглянулся на захлопнувшуюся дверь. Ничего не скажешь — хорошая квартира. Правда, без телефона — но это дело наживное.

Жаль, но, как видно, не судьба.

Шкатулка с секретом

— Вы станете хорошими рабынями только тогда, когда полюбите свои цепи, — сказал учитель покорности девушкам, которые должны были покинуть «Бригантину», не завершив обучения.

Вероника уже успела привыкнуть к таким неестественно звучащим фразам с налетом фальшивой патетики — как привыкла ходить обнаженной, носить ошейник и подолгу стоять на коленях. Человек вообще быстро ко всему привыкает.

— Мне жаль расставаться с вами, — сказал учитель, привычно похлопывая хлыстом по голенищу сапога.

В отличие от охранников учителя покорности носили не кимоно, а форму, напоминающую костюм для верховой езды.

— Я мог вас еще многому научить, и к концу обучения вы бы гораздо лучше поняли, что такое рабство. Но я надеюсь, вас кое-чему научит путешествие, в которое вы отправитесь на днях.

Учитель покорности проехал вместе с девушками в ангар транзитного склада, куда привезли зачем-то большие контейнеры, доверху набитые опилками.

— Вам повезло, — заявил он по пути, когда рабынь с завязанными глазами везли в «рафике» к складу. — Вас повезут не в гробах с искусственной вентиляцией, а в гораздо более удобном обиталище. И без еды и воды вам придется провести не больше суток.

Некоторые девушки, которых доставляли в «Бригантину» издалека в дальнорейсовых грузовиках, проводили без еды и питья иногда по трое суток, находясь при этом в полной неподвижности. Некоторые сходили с ума — но этого старались избегать, потому что безумие рабыни сильно снижает ее цену.

— Но все равно эта поездка позволит вам понять рабство гораздо лучше, чем теплый подвал с мягкой подстилкой и едой два-три раза в день, — продолжал учитель покорности.

Девушкам не разрешили снять повязки, и они все по очереди стукнулись головой о притолоку низенькой дверцы, когда их достаточно грубо заталкивали в какое-то тесное помещение.

Там их приковали в сидячем положении. Вокруг приятно пахло свежим деревом, и нагие тела рабынь прикасались к полированным доскам.

Они думали, что поездка начнется прямо сейчас, и гадали, куда им предстоит отправиться. Но не рисковали задавать вопросы, поскольку знали — за разговоры без разрешения учитель покорности бьет очень больно.

Когда мужчины ушли, девушки некоторое время сидели молча.

Потом они услышали шепот, но не узнали голос. Неизвестная девушка говорила с иностранным акцентом:

— Не бойтесь. Господин Жак — очень добрый хозяин. Он никогда не бьет девушек просто так.

— Ты кто? — спросила Ира Лубенченко.

— Я — рабыня господина Жака. Он еще не решил, как меня перевозить — в каюте или вместе с вами.

Это была ложь. Рабыня господина Жака — она же секретарша Жан-Пьера Леруа — прекрасно знала, что отправится домой с комфортом, в каюте хозяина, по документам хоть и на чужое имя, но совершенно подлинным. Но господин Жак хотел, чтобы новоприобретенные рабыни доверяли его любимой помощнице.

Любая дрессировка сочетает метод кнута и пряника. Дрессировка людей — не исключение.

Кнут — орудие стражников. Впрочем, иногда порку доверяют и рабыням, но Жак де Моле этого не любил.

Его рабыня Сабрина служила для новых девушек пряником. Она должна была вселить в спутниц радость по поводу того, что их больше не станут бить просто так.

Девушки удивились, когда через пару часов их расковали и отвезли обратно в бункер. Оказалось, что это была еще не отправка партии, а только прелюдия к ней — испытание транспортного ящика, вмонтированного в контейнер с опилками, немного отличающийся от других. Он имел потайную дверь в одной из стенок, которая вела прямо к дверце ящика, сколоченного на древообрабатывающем комбинате в городке, затерянном среди лесов.

Рабынь, просидевших два часа в этом контейнере, отвезли обратно в бункер — всех, кроме Сабрины и Сандры. Этих доставили в гостевые апартаменты башни, где сидел за компьютером господин Жак.

Он искал через Интернет, кому бы продать опилки дороже, чем они обошлись ему с учетом расходов на перевозку.

Он знал — Земля велика, и на ней действительно существуют люди, которые торгуют дикими животными, содержат зоопарки и нуждаются в хорошем материале для подстилки. Кроме того, он знал, что опилки годятся не только на это, но и на разные другие цели — а между тем где-нибудь в Японии, да и в других странах, где с лесами туго, данный материал крайне дефицитен, и его можно сбыть с огромной выгодой для себя.

В этом случае девушки сразу начнут приносить хозяину чистую прибыль. Все, кроме Сандры.

Сандру он оставит только для себя. Она вместе с Сабриной будет звездой его гарема, одной из тех, кого он не станет предлагать даже избранным друзьям.

Ни за какие деньги.

Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша

— У него очень серьезная крыша, — сообщили Варягу информаторы, которых он приобрел за огромные деньги и которые знали о теневой стороне российской жизни гораздо больше, чем все, кто раньше снабжал Варяга информацией.

Речь шла о Платонове.

После разговора с юными шантажистами у Варяга осталось только две правдоподобных версии по поводу похищения Марины: либо ее похитил Платонов, либо она все это устроила сама.

Варяг не хотел верить, что его дочь организовала убийство собственных телохранителей, чтобы сбежать от любящего отца с каким-то посторонним мужчиной, и потому решил досконально проверить версию с Платоновым. Ведь если она не подтвердится, то Марину придется не только искать неизвестно где, но еще и отмазывать от тюрьмы, когда удастся найти.

Вообще Варяг теперь не знал, чего хотеть. С одной стороны, если Марину похитили по-настоящему, то ее вполне могли и убить — а такую перспективу ее отец не мог воспринимать спокойно. С другой стороны, если Марина сама стала убийцей или организатором убийства, то тут тоже мало приятного для отца — даже если он крупный криминальный авторитет, у которого руки по локоть в крови.

Что касается Платонова, то информаторы решительно утверждали, что этот человек имеет выход в очень высокие сферы. Он не связан с традиционным криминалом, и никто не знает, чем именно он занимается — но совершенно ясно, что не одной оптовой торговлей, игрой на бирже и скупкой акций прибыльных предприятий.

— Если кто-то чересчур активно интересуется «Плутоном», он исчезает бесследно, — сказал Варягу по телефону бесцветный холодный голос.

— Примеры, — потребовал Варяг.

— Два человека из команды Якоря.

Вор в законе Якорь контролировал север области. В криминальных кругах считали, что «Плутон» откупился от Якоря, заплатив единовременно кучу денег, но одновременно пригрозив, что если этого Якорю покажется мало, то с ним до отказа разберется более высокая крыша.

Однако у информаторов Варяга появились другие сведения.

— Подробности? — поинтересовался Варяг.

— Якорь хотел выяснить, что у Платонова за крыша, чтобы перекрыть ей кислород и доить «Плутон» самому, как положено. В итоге Якорь недосчитался двух помощников. Не самых близких, но очень ценных. Что с ними случилось, никто не знает, но Якорь от Платонова отстал и другим советует то же самое.

— Что еще?

— Еще один человек из платоновской охраны обещал продать кое-кому секретные сведения из жизни «Плутона» и его босса. С ним договорились о цене и о защите, но на встречу он не явился и тоже пропал бесследно.

— Как я понимаю, с этой журналисткой, Ириной, та же самая история?

— Весьма вероятно. Если она слишком явно проявила свой интерес к «Плутону», то с ней вполне могла случиться аналогичная неприятность.

— Все это хорошо, но при чем тут моя дочь?

— Она могла случайно узнать какой-то платоновский секрет.

— Думаешь, ее убили?

— Если это Платонов, то скорее всего да.

— Но ведь он же знал, что она моя дочь! — воскликнул Варяг, с трудом взяв себя в руки.

— Мог и не знать. А если знал, это ничего бы не изменило. Платонов вряд ли заинтересован в том, чтобы его тайны попали в ваши руки.

— Я убью эту сволочь!

— Для этого придется взять его резиденцию штурмом. Он крайне редко ее покидает. Но даже если удастся это сделать, результаты предсказать невозможно. Вернее, возможно, но в очень неприятном для вас ключе. У Платонова не обычная крыша. Эти люди будут мстить и не успокоятся, пока не уничтожат вас и всю вашу организацию.

— Откуда это известно?

— Это наши предположения, но шансы на то, что они верны, очень велики.

— Меня не интересуют ваши предположения. Меня не так просто убить, и мои люди тоже будут мстить, пока не угробят всю их организацию.

— Однако то, что вашу дочь похитил именно Платонов — это тоже только предположение.

— Я знаю. Я еще кое-что уточню, прежде чем предпринимать активные действия. Но если это сделал Платонов, то ему не жить.

— В таком случае, я советую вам нанять хорошего киллера, самого лучшего, за самые большие деньги. И сделать это так, чтобы никто не знал, что заказчик — вы. Его работа займет несколько недель или даже месяцев, но зато вы останетесь в безопасности.

— Мне насрать на безопасность.

— А вот этого делать я никому не советую, — сказал информатор. — Особенно тем, кто платит мне деньги.

Силовое задержание

Гена Вересов был сравнительно чисто выбрит и аккуратно пострижен. Этим он радикально отличался от собственного изображения на фотографиях, которыми располагала транспортная милиция.

Гена, между тем, до сих пор не знал, что его ищут, а потому не шугался патрулей и не вызывал у них подозрения.

Он спокойно сел в поезд на Петрозаводск и дождался отправления, безмятежно читая какую-то книгу на английском языке.

Гена добрался бы преспокойно и до столицы Карелии и нарвался бы на засаду только у себя дома, но судьба распорядилась иначе. Именно в этот день и в этом поезде ОМОН затеял выборочную проверку документов у пассажиров. Проверяли, как обычно, всех граждан кавказской национальности, а также всех, у кого нерусский тип лица — вплоть до лопарей и якутов. А в дополнение к ним — всех молодых мужчин, подходящих по возрасту и стабильным признакам словесного портрета к ориентировке по розыску студента университета Геннадия Вересова.

Геночка под эти признаки, естественно, подходил как нельзя лучше, а паспорт имел подлинный, где черным по белому написано, что он этот самый Геннадий Вересов и есть.

Увидев эту фамилию, молодой омоновец здорово струхнул. Патрулям, охраняющим поезд Санкт-Петербург — Петрозаводск, каждый день рассказывали про страшного убийцу Вересова, и этот парнишка в форме решил, что Гена прямо сейчас уложит его на месте.

Поэтому он мгновенно отпрыгнул на два шага, выставил перед собой автомат с укороченным стволом и заорал преувеличенно громко:

— Встать!!! Ко мне спиной!!! Руки за голову! Ноги на ширине плеч! Говори, где оружие?!

Тут уже всерьез испугался Вересов. Он решил, что у омоновца от напряженной работы по охране общественного порядка шарики заехали за ролики, и сейчас он запросто перестреляет из автомата всех, кто есть в вагоне.

Вместо того, чтобы встать (руки за голову, ноги на ширине плеч), гена, ничего не соображая, кинулся куда-то вниз, на пол — совершенно не думая, зачем он это делает, зато во весь голос крича: «Ложись!!!»

В этот момент он вполне мог схлопотать пулю. Однако молодая женщина с полки напротив тоже решила, что омоновец спрыгнул с ума, и тоже кинулась на пол по примеру Вересова.

Опешивший омоновец замешкался, а к месту действия уже несся по проходу старший группы, командуя на бегу:

— Брать живьем!

Подскочил и третий омоновец, и они втроем принялись отрабатывать на Вересове приемы силового задержания, хотя Гена не сопротивлялся и только вопил от боли.

Самое смешное, что первый омоновец решил, будто Гена с соседкой заодно, и она специально упала на пол, чтобы прикрыть Вересова от пуль. На этом основании ее сняли с поезда, после долгих мытарств с ожиданием транспорта вернули в Питер и отпустили только после тщательного допроса.

Надо отметить, что это они сделали зря (не отпустили, а сняли с поезда и вернули в Питер). Девушка видела, как били Гену, и рассказала об этом следователю Комиссарову. По этой причине рапорт омоновцев о том, что Вересов получил телесные повреждения, так как сопротивлялся при задержании, стал выглядеть весьма неубедительно.

Впрочем, Комиссарову на это было плевать с высокой колокольни. Главное, что били подозреваемого не в его ведомстве и если понадобится козел отпущения, то найти его будет легко. Плюс в сейфе будет лежать компромат на ОМОН и если понадобится попросить эту службу о какой-нибудь маленькой услуге, можно о нем напомнить.

Своих людей — оперов из городского угрозыска и РУОП Комиссаров предупредил строжайшим образом:

— Расколоть его надо чисто. Дело может получиться громкое, и нам совсем ни к чему, чтобы он на суде отказался от всех признаний.

Отчет о проделанной работе

«…Из сказанного выше можно с уверенностью заключить, что убийцей Вадима Густова является Олег Томилин или его напарник, личность которого установить не удалось.

Есть серьезное основание полагать, что в настоящее время оба они находятся на территории главной базы концерна „Плутон“, в одном из подвальных помещений, не обозначенных на строительных планах.

Можно считать весьма вероятным, что в тех же помещениях находятся похищенные недавно журналистка Ирина Лубенченко и дочь криминального авторитета Варяга Марина Варварина, а также ряд других молодых женщин.

По моему мнению, вся описанная здесь цепь преступлений связана с тайным бизнесом руководителя концерна „Плутон“ Г.Б. Платонова — торговлей „живым товаром“».

Последние две фразы частный детектив Введенский вставил в отчет умышленно. Он работал сейчас не столько на чемпиона мира по спортивной гимнастике Щукина, сколько на самого себя и на своего нового партнера Серафима Данилова. Но чтобы достичь главной цели — освободить девушек из подвалов «Бригантины» — ему требовалась помощь Варяга.

Введенский очень не хотел прибегать к силовым действиям, особенно с участием преступной группировки. Это было чрезвычайно опасно прежде всего для девушек, находящихся в плену у Платонова, но не только. Это было крайне опасно также для самого Введенского.

Поэтому сначала он пошел со своей информацией в милицию. Однако доброжелательно настроенные опера из Приморского РУВД в этом деле уже ничего не решали. А в ГУВД Введенскому сказали, что убийца Густова пойман и это никакой не Томилин. Что касается журналистки Лубенченко, то ее решительно никто не похищал — от нее недавно пришло письмо. Дочь Варяга тоже скорее всего сбежала сама и если ее и надо разыскивать — то только по подозрению в соучастии в убийстве ее собственных охранников из агентства «Рюрик». В списке других пропавших девушек чуть ли не половина — жертвы «Автовского потрошителя», и то, что их тела так и не нашли, ровным счетом ничего не значит. Дело закрыто в связи со смертью преступника и открывать его вновь никто не собирается.

Так что Введенскому оставалось только обратиться за помощью к Варягу. Но чтобы получить эту помощь, Варяга требовалось заинтересовать. Для этого Введенский и упомянул в своем отчете Марину Варварину.

Естественно, Щукин, получив этот отчет, не стал задерживать его у себя. Он сразу же позвонил Варягу и сказал, что Введенский предполагает, будто Марина жива и находится на базе «Плутона».

Варяг в это время как раз размышлял, что лучше — своими силами сравнять эту базу с землей или нанять киллера, который убьет Платонова так, чтобы не возникло даже тени подозрения в отношении Игоря Варварина.

Другими словами, Варяг решал, что лучше — объявить во всеуслышание, что он мстит за свою дочь, или устроить месть тайно, лишь для своего личного удовлетворения.

Был и третий вариант — не предпринимать ничего, пока не станет окончательно ясно, что в похищении и, возможно, в смерти Марины виновен именно Платонов.

Теперь, однако, появилось новое доказательство вины Платонова, и вместе с тем, вполне обоснованное предположение, что Марина жива и даже относительно здорова.

Прочитав отчет частного детектива, Варяг сказал своим людям:

— Я хочу видеть этого Введенского немедленно. Прямо сейчас.

Сейчас не сейчас, а через два часа Введенский был поставлен перед Варягом. Обращались с ним вежливо, потому что босс так приказал. Вообще-то ребята все были взвинчены и могли наломать дров и костей, но Варяг специально уточнил, что приглашает сыщика для дружеского разговора.

— Я хочу знать, можно ли выкупить Марину за деньги, — сказал он, когда Введенский выложил свои соображения о бизнесе Платонова в устной форме.

— Сомневаюсь, — ответил Введенский. — Он рассчитывает на то, что без веских доказательств вы не станете вступать с ним в конфликт. Насколько я понимаю, у него сильные покровители.

— У меня такие же сведения. И что из этого?

— Только то, что если он продаст вам Марину, то тем самым признает свое участие в ее похищении. А он не дурак и понимает, что вы будете мстить, независимо от того, вернется ваша дочь живой или нет.

— Буду, — подтвердил варяг, подкрепив это слово энергичным кивком.

— Поэтому не в его интересах торговаться с вами о цене Марины. Он просто скажет, что не похищал ее, не держит ее у себя и вообще отродясь не видел в глаза. А пока вы будете искать доказательства, продаст Марину кому-нибудь другому — причем так, что концов никто не найдет.

— А я не буду искать доказательства! Я просто оторву ему голову!

— Мне тоже нравится эта идея, — сказал Введенский. — Если вы готовы действовать на основании моих слов, тогда у меня есть план, который должен сработать.

— Говори.

— Я думаю, в случае внезапной атаки на базу охрана не станет убивать девушек. Больше того — если подойти со стороны леса и ударить с нескольких сторон одновременно, то они даже не успеют их спрятать.

— И что дальше? Ты хоть представляешь, сколько людей мне придется положить, чтобы прорваться туда? А остальных возьмут менты. Как ты собираешься скрыть от них такую операцию?

— Я все представляю себе, — ответил Введенский. — Я изучил систему охраны этой базы. Она рассчитана на сохранение тайны, а не на отражение внезапного штурма. В «Плутоне» просто не верят, что он возможен. Его покровители не всегда могут предотвратить инциденты вроде обыска, но боевая операция требует более длительной подготовки, множества согласований и утверждений. Есть масса времени, чтобы все это пресечь. Но это только в том случае, если боевую операцию готовит официальный орган. А мы можем провести ее действительно внезапно. Весьма возможно, что милицию вообще никто не вызовет. База достаточно далеко от дороги и от населенных пунктов, а охране вовсе нет резона вовлекать в эту разборку официальные структуры.

— А если все-таки вызовет. Не охрана — так кто-нибудь другой. Стрельба будет слышна на шоссе…

— К тому времени, когда приедет милиция, можно успеть не только захватить базу, но и бросить оружие, снять маски, переодеться и устроить все так, что у ментов не будет никаких реальных улик. Дело только в деньгах.

— Вот именно, — произнес Варяг. — Поэтому я думаю, лучше сначала попробовать выкупить Марину. Это будет гораздо дешевле.

— Хорошо, попробуйте, — согласился Введенский. — Хуже не будет. А может, и будет — потому что мы потеряем время и предупредим Платонова. А он тем временем может продать вашу дочь и отправить ее куда-то в другое место, где мы ее век не найдем.

Один на всех — и все на одного

«Колоть» Гену Вересова взялась вся смешанная оперативно-следственная бригада, созданная по «делу о черном БМВ», когда убийство Густова было объединено с убийством охранников из «Рюрика» и передано следователю городской прокуратуры Комиссарову — между прочим, следователю по особо важным делам.

Входили в эту бригаду и Максимов с Мышкиным. Во-первых, они начинали работу по делу об убийстве Густова, а во-вторых, у них по-прежнему оставалось дело об исчезновении Анастасии Мещеряковой, а Вересов помимо всего прочего подозревался и в ее убийстве.

Бригада взялась за дело круто, но приказ Комиссарова был строг и однозначен. Вересова не трогали даже пальцем и более того — старались ему не грубить.

Однако на психику давили изо всех сил. В результате Гена сломался очень быстро, но вопреки ожиданиям допрашивающих не стал признаваться во всех мыслимых и немыслимых преступлениях, а просто закатил истерику, во время которой сбросил на пол телефон, попытался заколоть следователя Комиссарова шариковой ручкой, разорвал протокол и укусил опера Мышкина.

Когда на Гену надели наручники, Комиссаров, недолго думая, накатал постановление о назначении судебно-психиатрической экспертизы. Тем временем Вересов как-то очень быстро успокоился, вытер слезы, выпил водички и заявил:

— Я требую адвоката.

На этом Гену замкнуло, и никакие доводы типа: «Ты, парень, не в Америке», — на него не действовали.

— Ни слова не скажу без адвоката.

— Хорошо. Будет тебе адвокат, — неожиданно согласился следователь Комиссаров.

Он видел, что перекрестный допрос зашел в тупик. И в истерике, и в спокойном состоянии Вересов твердил один и тот же адрес и одно и то же женское имя, утверждая, что именно по этому адресу и с этой женщиной он находился с вечера школьных выпускных балов и до сегодняшнего утра.

Искатель приключений

— Возьми это, — сказал частный детектив Борис Введенский, протягивая Серафиму Данилову бумажку с телефонными номерами. — Лучше запомни, это не так трудно. Человека зовут Игорь Ярославич — там написано. Он ищет свою дочь и я работаю по его заказу. Она там же, где твоя Настя.

Серафим понимающе кивнул.

— Если ты вдруг потеряешь меня — звони ему. Если будут какие-то серьезные проблемы — тоже звони. Не думаю, что на тебя могут выйти через дядю Ваню, но мало ли что. Этот человек может тебя защитить — только сошлись на меня.

— А кто он?

— Это тебе знать необязательно.

— А почему я должен связываться с ним, если будут проблемы? Лучше я позвоню тебе.

— Тут не все просто. Я очень не хотел действовать противозаконными методами, но похоже придется. Иначе наших девочек увезут туда, где Макар телят не пас, и нам будет до них не добраться.

— И что?

— А то, что меня могут убить, ранить или арестовать. Либо мне придется скрываться. От карающей руки закона или от чего похуже. В этом случае я не смогу тебе помочь.

— А этот Игорь Ярославич?

— Он — гораздо более крупная фигура, чем я, грешный. И у него достаточно влияния, чтобы уберечь тебя и Свету от неприятностей. Если понадобится, звони в первую очередь по телефону, который начинается с девятки. Это сотовый, Варяг с ним никогда не расстается.

— Кто?

— Ну, Игорь Ярославич.

— Он бандит?

— Без комментариев.

— Мне это не нравится, — заявил Серафим, подумав.

— Мало ли что кому не нравится, — сказал Введенский. — Я вообще-то почти уверен, что проблем у тебя не будет и звонить Варягу не придется.

— А я в этом совсем не уверен, — ответил Серафим. — Потому что я пойду с тобой вызволять девчонок. И даже не возражай. Ты меня знаешь.

«Знаю, — подумал Борис. — Воспитал героя на свою голову. Сам говорил — никто не сделает за тебя то, что ты должен сделать сам. Теперь не отвертишься и домой к маме не отправишь. У него ума хватит устроить наружное наблюдение за мной или хуже того — за самим Варягом, и тогда неприятностей не оберешься. Придется брать его с собой».

— Хорошо. Но и ты не возражай. Под пули ты не полезешь. Мне совсем неохота объясняться с твоей мамой по поводу твоего участия в боевых действиях. Особенно в случае трагического исхода.

Серафим хотел все-таки что-то возразить, но Борис прервал его выразительным жестом.

— Молчи и слушай. На подступах к месту событий будут выставлены наблюдательные посты — чтобы контролировать приближение милиции или подкреплений противника. Ты останешься на одном из этих постов.

— Ладно, — сказал Серафим без особого восторга.

— И послушай моего совета — не торопись искать приключений на свою задницу. А телефоны все равно запомни — вдруг пригодятся.

Алиби

Валентина Ковалева была сильно обижена на Гену Вересова, наговорившего ей много лишнего во время прощального скандала. Однако она не стала из-за мелких личных обид подводить недавнего любовника под высшую меру, предусмотренную за убийство двух и более человек — пусть даже со времени введения моратория на смертную казнь высшей мерой стало пожизненное заключение (тоже, прямо скажем, не слишком большое удовольствие, даже по сравнению с расстрелом).

В результате при проверке алиби Гены Вересова руоповцев, оперов угрозыска и следователей прокуратуры ждал большой облом.

И в ночь убийства гимнаста Густова, и в ночь побоища на Удельной, и даже в ночь, когда порезали фотожурналиста Чердакова Гена Вересов неотлучно находился в квартире Валентины, где занимался делом вполне прозаическим, но одновременно романтическим и имеющим отношение не к смерти, а скорее, к рождению. И хотя Гена и Валя неизменно пользовались презервативами, сути дела это нисколько не меняет.

— Он точно никуда не выходил? — снова и снова спрашивали у Вали.

— Сто процентов, — решительно отвечала девушка.

— Может быть, когда вы спали?

— А кто сказал, что я спала?

— Вы что же, хотите сказать, что все это время обходились без сна?

— Ничего подобного, — отвечала Валентина. — Я спала днем.

Днем, как назло, никаких убийств, относящихся к «делу о черном БМВ», не совершалось.

Таким образом у Вересова оказалось непробиваемое алиби. Это в дополнение к тому, что против него не имелось никаких реальных улик, и признания, на которое возлагалось столько надежд, тоже добиться не удалось. Несмотря на все старания.

Следователь Комиссаров, тем не менее, решил задержать Вересова еще на двое суток в надежде доказать, что имел место сговор между Геной и Валентиной. Прокурор города, правда, сказал: «Санкцию на арест не дам — даже не надейся», — но Комиссаров счел нужным уточнить:

— А если появятся новые данные? Алиби с одним свидетелем — вещь ненадежная.

— Если появятся — тогда и поговорим, — отрезал прокурор.

И все бы ничего, да только откуда им появиться? Особенно после того как под девизом «Расколоть его надо чисто» Вересову предоставили адвоката. Правда, не ахти какого, девушку двадцати трех лет от роду, год после университета — но и под ее зорким оком Вересову лишнего не скажешь, неположенного не сделаешь и к уголовникам отмороженным не посадишь. Все на суде всплывет — и развалится дело, лопнет, как мыльный пузырь.

А тут еще фотокор Чердаков пришел в себя на пару минут и сумел пролепетать: «Эти гады все-таки до меня добрались».

Опер, дежуривший у его палаты, тут же прорвался к кровати, растолкав медсестер, и стал настойчиво повторять:

— Какие гады? Кто до вас добрался?

С трудом сфокусировав взгляд и собрав волю в кулак, Чердаков произнес «Плутон», — и вырубился снова.

Все было просто. Со времени инцидента на шоссе у «Бригантины», а особенно с момента похищения Иры Лубенченко Чердаков только и думал, что до него люди из «Плутона» тоже доберутся. Поэтому нападение в подъезде он связал не с выигрышем в казино, а с происками Платонова и его «камуфляжников».

Опер ничего этого, естественно, не знал, но зато теперь у него появились совершенно конкретные, хотя и предельно краткие показания потерпевшего.

И показания эти недвусмысленно указывали на концерн господина Платонова. А следовательно, и на него самого.

Доставка в пределах города

Контейнер, внутри которого скрывался ящик для перевозки рабынь, был погружен на платформу рано утром. Девушки уже находились внутри, надежно прикованные в сидячем положении.

Мощный седельный тягач выволок платформу за ворота и с ревом потащил ее по шоссе в сторону города.

Все документы были в порядке. Груз прошел таможенное оформление, и не существовало никаких причин для дополнительных проверок.

По дороге двигался караван из трех машин, по одному контейнеру на каждой. Ящик, изготовленный по спецзаказу, в таможенные документы внесен не был — и немудрено: Жан-Пьер Леруа был всемерно замнтересован в том, чтобы скрыть от таможни его существование.

По дороге им навстречу попались машины детективного агентства «Рюрик» и личной охраны Варяга. Они неслись к «Бригантине», чтобы взять ее под наблюдение.

В это же самое время Варяг звонил Платонову, чтобы предложить выкуп за свою дочь.

— Я знаю, что Марина у тебя, — сказал он. — И я готов заплатить любые деньги. Обещаю: если ты вернешь Марину живой и невредимой, то я не буду на тебя в претензии.

— Я не знаю, кто такая Марина и не понимаю, о чем идет речь, — ответил Платонов своим обычным бесцветным голосом.

— Речь идет о моей дочери, — раздражаясь, повысил голос Варяг. — Ее зовут Марина. Твои люди похитили ее. Мне плевать, зачем и почему. Я не хочу мешать твоему бизнесу, меня не волнует, кого еще ты украл. Я хочу вернуть дочь и предлагаю решить дело миром. Если тебя это не устраивает, то все кончится очень плохо. Ты будешь умирать в мучениях, очень долго — это я тебе гарантирую.

Выслушав это, Платонов молча повесил трубку.

Когда Варяг позвонил снова, ему ответил секретарь.

— Георгий Борисович не может подойти к телефону. Он занят. У него совещание.

Через несколько минут из ворот «Бригантины» начали одна за другой выезжать грузовые и легковые машины. Наблюдатели Варяга пытались проследить за ними, но в течение часа началось форменное черт знает что. В «Бригантину» повалили машины из города. Они проводили на территории база от нескольких минут до получаса, после чего уезжали обратно в Питер.

— Они увозят девушек, — предположил Введенский.

— Перекрывайте дорогу, — приказал Варяг своим людям. — Обыскивайте все машины. Если понадобится — стреляйте. Плевать на последствия.

Перестрелка вспыхнула почти сразу же. «Рюриковцы» запросили подмогу и попутно подтвердили предположения Введенского. В одной из машин они обнаружили связанных обнаженных девушек.

— Придется брать базу без подготовки, — сказал Введенский. — Иначе там раньше окажется милиция, и Платонов сумеет повернуть дело в свою пользу.

— А, черт! — воскликнул Варяг, понимая, что частный детектив прав. Ведь его люди первыми начали останавливать машины «Плутона», и платоновские охранники имеют полное право отстреливаться.

Варяг разразился многоэтажным ругательством, но оборвал его на полуслове, потому что понимал, как дорого время.

Отряды его боевиков получили команду «По машинам!» — и машины помчались в сторону «Бригантины».

Варяг мобилизовал на эту операцию все свои силы, вплоть до рядовых рыночных контролеров, ресторанных вышибал и уличных громил.

Но Варяг прекрасно понимал, что допустил ошибку. Ту самую, о которой предупреждал его Введенский. Своим звонком с предложением о выкупе и угрозами он предупредил Платонова, и неожиданного штурма, как предлагал Борис, теперь не получится.

А караван с семью рабынями в это время уже прибыл на территорию морского порта.

Последний пароход на Запад

В порту документы проверяли придирчиво, зато груз не проверяли совсем.

Пароход «Луизиана», старый, но недавно прошедший капитальный ремонт, дожидался именно этого груза. Вечером он должен был выйти в море.

Одновременно с последней партией груза на борт «Луизианы» поднялись пассажиры — господин Жан-Пьер Леруа и его секретарша Сабрина.

Секретарша прошла через таможню в туфельках на высоком каблуке и скромном платье до колен, и все равно таможенники проводили ее восхищенными взглядами.

Матросам «Луизианы» досталось зрелище куда более впечатляющее. Проведя немного времени в каюте господина Леруа, секретарша вышла на палубу босиком, повязав вокруг талии шелковый платок, а грудь закрыв только полупрозрачной шелковой лентой.

Леруа в это время стоял у борта, наблюдая, как контейнер с рабынями внутри опускается в трюм под крики «майна» и «вира».

Первая стадия прошла удачно. Никто не остановил караван ни на шоссе, ни в порту, никто не стал проверять, что у доставленных контейнеров внутри, а при погрузке ни один из них не уронили в море.

Теперь осталось только ждать, когда на борт поднимется лоцман, и капитан скомандует: «Отдать швартовы».

Когда это произойдет, точно сказать нельзя. Существует график выхода, но он может нарушаться в зависимости от обстоятельств.

Например, не вернется вовремя матрос с берега — и судно стоит, ждет его. А график ломается. Выпускают другие суда вне очереди — но и это надо втискивать потом вне графика, когда опоздавший вернется.

А еще хуже, когда сразу несколько судов не вписываются в график. На одном не успели закончить погрузку, другое не пополнило вовремя запас топлива, у третьего возникли претензии к порту, к четвертому возникли претензии у порта — и график летит в тартарары.

Контейнер с рабынями внутри скрылся в глубине трюма. Господин Леруа отвернулся и стал смотреть в сторону открытого моря.

Секретарша легко пробежала босыми ногами по палубе и прижалась к хозяину со спины, обвив его руками.

— Я люблю тебя, хозяин, — улыбаясь, шепнула она ему на ухо и нежно тронула губами мочку.

Леруа повернулся, и они слились в поцелуе, таком долгом, что когда он закончился, матросы и грузчики в восторге зааплодировали.

Штурмовщина

Бронированные ворота «Бригантины» люди Варяга высадили из гранатомета. И сразу же спрятали его в лесу на случай, если милиция приедет раньше, чем следовало бы ожидать.

Стрелять по воротам из базуки было, конечно, рискованно — вдруг как раз там, за воротами, стоит, сидит или лежит сама по себе либо погруженная в машину Марина Варварина.

Но атакующим повезло. За воротами были только охранники. Нескольких убило взрывом, еще нескольких ранило.

На этом успехи атакующих временно закончились. Пространство перед воротами с внутренней стороны простреливалось охраной базы с нескольких точек. Группа боевиков Варяга прорвалась в дежурку у ворот и нашла там истекающего кровью охранника, которому вдруг очень захотелось жить.

В прорвавшейся группе оказался и Введенский, который очень хотел первым проникнуть на базу и лично найти пленниц.

— Мы отвезем тебя в больницу, — сказал он раненому. — Прямо сейчас отвезем. Только скажи, где прячут девушек.

Он сказал.

Он сказал бы и о том, что семерых рабынь вывезли с базы несколько часов назад — если бы знал. Но этот охранник был из резервной смены, поднятой по тревоге после телефонного разговора Варяга с Платоновым, и он не присутствовал при отправке партии, приобретенной господином Леруа.

Введенский был готов выполнить свою часть договора — отвезти охранника в больницу. Но только позже, когда плотность пуль в воздухе станет поменьше.

Однако до этого радостного события раненый не дожил.

А потом события вступили в новую фазу. Приехала милиция.

Атакующие были заранее предупреждены, поскольку догадались выставить посты на шоссе. Поэтому они успели, отступив от стен «Бригантины» в лес, побросать оружие (предварительно стерев отпечатки) и разбежаться в разные стороны. Все, кроме тех, кто прорвался на территорию базы.

Что касается платоновских охранников, то они допустили грубую ошибку, приняв РУОП и ОМОН за подкрепления, пришедшие на помощь боевикам Варяга.

Только через несколько минут стрельба сама собой стала угасать и вскоре прекратилась совсем.

— Выходить с поднятыми руками! — приказали омоновцы через мегафон.

Первыми вышли люди Варяга, захватившие дежурку, а с ними — Введенский.

Именно он изложил руоповцам заранее заготовленную версию происшедшего.

Изложил, правда, с запозданием примерно на час. Прежде чем слушать, его, как и остальных, несколько раз обыскали и неоднократно стукнули по разным чувствительным местам, чтобы выглядел повиноватее.

Но потом все-таки выслушали.

— Мне вместе с ребятами из агентства «Рюрик» удалось выяснить, что на базе «Плутона» содержатся девушки, похищенные для перепродажи в качестве «живого товара», — сказал Введенский, когда дело дошло до допроса. — Среди этих девушек — Ирина Лубенченко, которую мне поручено разыскивать, а также Марина Варварина, которую ищет «Рюрик». На наши требования выдать их охрана ответила стрельбой.

— А кто ворота высадил? — спросили у него.

— Понятия не имею, — пожал плечами частный сыщик.

Ему, естественно, не поверили. Как не поверили и в то, что свежесмазанное оружие в лесу по обе стороны от дороги валяется еще с войны и с тех же самых пор пахнет порохом.

Но дело явно не клеилось. У охранников базы каким-то чудесным образом при обыске обнаружились только пистолеты с правильно оформленными разрешениями, хотя и банда Варяга, и СОБР с ОМОНом прекрасно видели, слышали и чувствовали на собственной шкуре, что платоновская охрана лупила по ним очередями.

Впрочем, боевики Варяга, которых милиции удалось захватить, были в полной несознанке. Их взяли без оружия и без улик, в десятках и сотнях метров от места событий, и они все как один рассказывали сказочку про то, как пошли в лес за грибами и только издали слышали стрельбу.

— Мы думали, кто-то охотится, — делая круглые глаза, сообщали они.

— Ага. «Узи» и «Калашников» — лучшее оружие для охоты, — с иронией реагировали допрашивающие.

Главное, чего он боялся — это того, что платоновский охранник даже перед смертью мог соврать. Тогда дело кончится для Введенского плохо со всех точек зрения. Ведь Варяг потерял на этой операции кучу денег, и теперь может повесить всех собак именно на Бориса. А милиция охотно ухватится за эту идею, поскольку понимает, что Варяга все равно не удастся прищучить, а частный детектив прекрасно подходит на роль козла отпущения.

Однако покойный стражник не обманул.

Правда, пришлось долго ждать рабочих с отбойными молотками. А потом выяснилось, что за кирпичной стеной есть еще стальная дверь, и пришлось ждать еще одну партию рабочих — на этот раз с автогеном.

Все уже понимали, что бункер действительно есть, но Введенский все равно волновался — а вдруг «платоновцы» успели увезти всех девушек.

Но они не успели.

В бункере посреди центрального прохода валялись трупы.

Отдать швартовы

График выхода судов в море в этот день соблюден не был. Выход «Луизианы» задерживался на несколько часов, и господин Леруа, он же Жак де Моле, уже начал нервничать.

Матросы тоже были недовольны — ведь на свете нет ничего тоскливее, чем бесплодное ожидание.

Однако их развлекала секретарша господина Леруа Сабрина. Она целовалась со всеми поочередно и где-то потеряла нагрудную ленту. И матросы на корабле, и портовые работники на берегу были в восторге — такие груди кого хочешь сведут с ума. Размер умеренный, зато форма, загар и фактура кожи такие, что все вместе способно возбудить даже мумию фараона Рамзеса Второго, который умер в девяносто с чем-то лет от роду.

Особенно горячо полуобнаженная красавица расцеловала лоцмана, когда тот, наконец, поднялся на борт.

Потом еще полчаса ждали буксир и снова нервничали, потому что пьяный в дым матрос никак не мог закрепить конец.

Но все кончилось благополучно. Хотя капитан буксира тоже был нетрезв, маленький кораблик все-таки сумел оттащить «Луизиану» от причала и поволок пароход через акваторию порта в сторону открытого моря.

Сабрина стояла на корме и махала оставшимся на берегу платком, который раньше был повязан вокруг ее талии. Портовые служащие по-русски и по-французски громко выражали сожаление, что девушка не может остаться в Питере еще хотя бы на денек. Крановщик, сидевший выше всех и дольше всех видевший обнаженную фигурку на корме «Луизианы», на весь порт кричал, перемежая осмысленные слова отборным матом, что-то вроде:

— Приезжай к нам еще, и мы трахнемся тут на верхотуре.

Но Сабрина уже не могла его услышать.

Дайте мне самолет

Трупов в бункере было три.

Все мужские.

Еще когда кирпичную стенку начали разбивать отбойным молотком, Олег Томилин застрелил своего друга Сережу Дерюгина и еще двух охранников, заблокировал верхний выход и ждал тех, кто прорывался сквозь стену, пребывая в состоянии полной невменяемости.

Опера, ворвавшиеся в бункер вместе с Введенским, сначала увидели трупы, а потом — голую девушку в конце коридора.

Они не сразу поняли, что ее держит за волосы одетый в черное брюнет Томилин — в полутьме его силуэт сливался со стеной.

К голове девушки был приставлен пистолет.

— Мне нужен самолет! — хрипло прокричал Томилин и выстрелил над ухом пленницы.

— И куда ты собрался лететь? — поинтересовался Введенский.

Его никто не уполномочил на ведение переговоров, но он сказал это так уверенно, что оперативники не стали возражать.

— Не ваше дело! Мне нужен самолет, — упрямо повторил Томилин.

— Ладно, будет тебе самолет, — сказал Введенский. — Только при одном условии. Скажи, где дочь Варяга и журналистка.

Введенский предполагал, что если часть девушек вывезли с базы, то этих двоих, как наиболее засвеченных, отправили первыми.

— А нету их! Увезли, — ответил Томилин с каким-то злорадством.

Платонов все-таки переоценивал надежность своих людей. Вот уже и второй начал раскрывать тайны организации.

Впрочем, обоим было нечего терять. А Томилин вдобавок слегка тронулся умом от безвылазного сидения в бункере под постоянным страхом смерти в наказание за ошибку с дочерью Варяга.

— Куда увезли? — продолжал спрашивать Введенский.

— А я знаю? В порт, на корабль.

— Какой корабль?

— Не знаю я! Отвали! Давай самолет, а то я ее убью!

— Не будет тебе самолета, пока не скажешь, какой корабль.

— Сказал — не знаю! Вроде бы французский. Везет какие-то контейнера — с опилками, что ли… А они там внутри спрятаны. Короче, плевать мне на это! Я ее убиваю.

Рука с пистолетом ходила ходуном, и все ждали выстрела. Но его не последовало.

Томилин сорвался на крик:

— Дайте самолет, суки!!!

— Дайте ему самолет, — сказал Введенский, делая шаг вперед. — Ну что вам стоит? Самолета вам что ли жалко?

Введенский шел вперед, заглядывая в камеры, где были прикованы к стенам обнаженные рабыни.

Он шел и продолжал на все лады склонять слово «самолет».

Опера в немом изумлении смотрели на все это, не решаясь предпринимать никаких действий. А Томилин даже рот приоткрыл от удивления.

И не заметил, как пистолет перекочевал в руки Введенского.

Дальше все было просто. Томилин взвыл от боли и согнулся пополам, а Введенский, придерживая его за шиворот, спросил спокойно, как будто ничего не произошло:

— А скажи мне еще, дорогой друг, Настя Мещерякова тоже там, на этом корабле?

Томилин машинально кивнул.

— По моему, самолет ему не нужен, — объявил Введенский, роняя Олега на пол.

И вышел из бункера, мимоходом погладив спасенную заложницу по голове.

Никто его не остановил.

Шанс для героя

Введенский собирался как можно скорее покинуть «Бригантину» и заняться организацией спасения увезенных девушек в каком-нибудь более спокойном месте.

Однако Бориса узнали на выходе те самые собровцы, которые брали его в дежурке.

— Эй, ты куда это? Стоять! — крикнул один из них, направляя на Введенского автомат.

— Какого черта? — возмутился Введенский. — Меня отпустили.

— Ага! — расхохотались спецназовцы, а один — очевидно, самый остроумный, добавил. — Если б ты сказал, что тебя опустили, я бы поверил.

Введенский не стал лезть на рожон и сменил тактику:

— Мне положен один телефонный звонок, — сказал он.

— А член в рот тебе не положен? — поинтересовались собровцы.

Они испытывали большой соблазн положить Введенского лицом в асфальт и продержать так до завершения оперативно-следственных действий, однако их смутило то, что Борис передвигался по территории базы без конвоя и при этом нисколько не походил на убегающего от преследования. Кто его знает — вдруг и правда отпустили.

В конце концов на авансцене появился начальник руоповских оперов, который подтвердил, что грубить Введенскому не надо, но отпускать его тоже не следует, потому что он еще может понадобиться.

— Телефонный звонок, — напомнил Борис.

— Какой еще звонок? — не понял руоповец.

— Мне нужно позвонить.

— Никаких звонков, — отрезал представитель закона. — Мы еще не знаем, кто ты такой — свидетель или подозреваемый. Когда узнаем, тогда и будешь звонить сколько влезет.

— Подозреваемым тоже положен звонок адвокату.

— Это ты боевиков насмотрелся. А здесь тебе не Америка.

Французский корабль с отходами деревообработки на борту уплывал в неведомые дали, и Введенский ничем не мог ему помешать.

Сорваться с места и побежать? Нет, не пойдет — эти ребята сначала стреляют, а потом думают.

Но должен же быть какой-то выход. Ведь девчонок вот-вот вывезут за границу, и тогда пощады от Варяга не жди.

И всего-то надо позвонить Варягу и сказать про корабль. А там уж он сам решит, что делать.

Но как же с ним связаться — ведь он лично не участвовал в операции. Вообще-то Варяг рвался освобождать дочь и был готов штурмовать «Бригантину» в первых рядах — но его отговорили, и он управлял боевыми действиями по радио.

Борис стоял возле собровского автобуса под присмотром двух автоматчиков и лихорадочно искал выход. Однако выход нашелся сам собой, вне зависимости от мыслительной деятельности частного сыщика.

Борис увидел, как к месту событий по дороге приближается Серафим.

Введенский оставил его на шоссе с одним из постов дальнего обнаружения. Но мальчик, как видно, не вытерпел и решил своими глазами посмотреть, что происходит.

— Серафим! — резко крикнул он. — Стой и слушай. Бери мою машину и жми в город. Позвони Варягу и скажи — Марина на французском корабле, который везет опилки в контейнерах. Настя тоже там. Бегом!

И он бросил Серафиму связку ключей.

Собровцы среагировали не сразу. Очевидно, их заставила замешкаться юность Серафима, который выглядел значительно моложе своих шестнадцати. А с малолеткой хлопот не оберешься, если что.

Поэтому стрелять автоматчики не стали, а догнать Серафима не смогли по одной простой причине: Введенский подставил одному из собровцев ножку, а второй повалил его на землю, решив, что это отвлекающий маневр с целью побега. В результате Введенский получил еще пару синяков, но зато Серафим успел добежать до машины, повернуть ключ в замке зажигания и нажать на газ.

Погоня

Серафим в своей жизни водил машину один раз. Правда, было это совсем недавно, когда в процессе подготовки к разного рода неожиданностям Введенский показывал, как использовать для бегства подручный транспорт.

Не иначе как от страха Серафим сумел сейчас завести мотор с первого раза. Он видел, что собровцы настроены серьезно и готовы даже стрелять, и опасность придала ему сил.

Тронуть машину с места задним ходом Серафим, однако, не сумел. «Жигули», взревев мотором, рванулись вперед — прямо на собровца, который пытался задержать Серафима в беге.

Теперь он чуть не взял «жигуленок» на таран, но в последний момент отскочил. Кто-то кричал: «Не стрелять, там малолетка», еще кто-то дублировал эту команду в несколько другом ключе: «В машине посторонний». Тем не менее совсем рядом раздались автоматные очереди — правда, палили в воздух. Все вместе повергло Серафима в еще большую панику и, как ни странно, помогло ему чисто рефлекторно, на подсознательном уровне, заставить машину подчиняться. «Жигули» развернулись перед воротами «Бригантины» и помчались на предельной скорости в сторону шоссе. При этом Серафим изо всей силы давил на клаксон, и машина неслась вперед с жутким воем, подобно пикирующему «Юнкерсу».

Стимулом для освобождения мозга из-под власти паники послужил мобильный телефон, небрежно брошенный на правое сиденье. В сознании Серафима вдруг с абсолютной четкостью оформилась одна мысль: впереди посты ГАИ, сзади погоня, и скрыться не удастся все равно — а телефон вот он, и надо звонить Варягу прямо сейчас.

Правда, Серафим никогда раньше не имел дела с сотовым телефоном — только видел, как обращается с ним Введенский. Тем не менее набрать нужный номер (тот, что начинался с девятки) удалось достаточно быстро. Ответил напряженный мужской голос:

— Я.

— Игорь Ярославич?

— Да, я.

— Игорь Ярославич. Это срочно. Борис Введенский просил передать: ваша дочь находится на французском корабле, который везет опилки в контейнерах. Он скоро выйдет из порта.

— Какие еще опилки?

— Не знаю. Борис так сказал.

— Где он сам?

— Борис? Его арестовали. Он просит действовать быстро.

— Название корабля известно?

— Он не сказал.

— Хорошо, я проверю. Ты кто, и как с тобой связаться?

— Я Серафим. Моя девушка тоже на этом корабле, вместе с вашей дочерью. Сейчас за мной гонятся. Наверное, тоже арестуют. Мой телефон, — он прочитал цифры с маленькой таблички, закрепленной на аппарате, — 933-12-55.

— Хорошо, спасибо. Держись.

Ага. Легко сказать: «Держись». А как держаться, если следом под сиренами несутся милицейские машины с форсированными моторами.

Правда, мотор «Жигулей» Введенского тоже оказался форсированным, и машина летела вперед на чудовищной скорости. Серафим никогда так не ездил даже будучи пассажиром, а то, что ему придется самому вести машину на такой скорости, не могло присниться даже в страшном сне.

В принципе он сделал свое дело и мог бы остановиться. Но ареста он боялся больше, чем аварии. А еще больше он боялся, что преследователи начнут стрелять, не разбираясь, кто прав, а кто виноват. Он не знал, что от ворот «Бригантины» всем постам и машинам преследования уже передано: «В машине несовершеннолетний. Оружие не применять». Это сообщение появилось, благодаря маленькой лжи Введенского — он сказал, что Серафиму всего четырнадцать лет, и руоповцы сразу этому поверили.

В конце концов руоповские машины отстали. Кто-то из начальства сказал по рации:

— Бросьте. Все равно он даже не подозреваемый. Пусть с ним ГАИ разбирается.

ГАИ тоже получило команду: «Оружие не применять» с уточнением — в машине не просто несовершеннолетний, а еще и важный свидетель, которого надо взять живым и невредимым.

А Серафим уже гнал машину по улицам города, не обращая внимания на светофоры. Кавалькада милицейских легковушек с трудом поспевала за ним и никак не могла остановить.

У Серафима была своя цель. Он уже не убегал от преследования а стремился к этой цели, желая достичь ее во что бы то ни стало.

Он спешил в порт.

О тех, кто в море

— Порт? Это из ФСБ беспокоят. Майор Кравцов. Нам нужна информация о французских судах, которые выходят в море в ближайшее время или недавно вышли. Прежде всего о тех, которые везут лесоматериалы и особенно опилки в контейнерах.

— Таких нет. В порту сейчас нет ни одного судна под французским флагом.

— А недавно вышедшие в море?

— Одно судно — «Президент де Голль» — вышло два дня назад с грузом железной руды.

— Ближайший порт захода?

— Гамбург.

— Понятно. Еще такой вопрос. Может быть, в порту есть или были суда под другим флагом, но с французским экипажем, французским капитаном, пассажирами из Франции. Или те, которые идут во Францию.

— Такие есть. Мы можем подготовить подробную справку…

— Нет, лучше прямо сейчас, по телефону. Названия, флаг, груз, время выхода.

Женщина из конторы порта задумалась — не проверить ли собеседника, перезвонив в Большой дом с другого телефона, но в конце концов решила не оскорблять доблестных чекистов недоверием. В конце концов, сведения не секретные — даже не коммерческая тайна.

— Вот. Одно судно подходит по всем признакам. Пароход «Луизиана». Идет под Панамским флагом, но капитан — француз, у старпома и боцмана тоже французские фамилии. Двое пассажиров — граждане Франции, Жан-Пьер Леруа и Сабрина Ди Анджело. На борту генеральный груз, в том числе контейнеры с отходами деревообрабатывающей промышленности.

— Когда оно выходит из порта?

— Уже вышло. Минут пятнадцать назад.

— Алло, это ФСБ? У меня важное сообщение. В настоящий момент из морского порта выходит судно «Луизиана» под Панамским флагом. Его пассажир Жан-Пьер Леруа вывозит из России секретные документы и радиоактивные материалы.

— Откуда у вас такие сведения?

— Я не могу этого сказать. Обыщите судно и вы сами убедитесь, что мои сведения точны. Только торопитесь — оно вот-вот будет в нейтральных водах.

— Морской порт? Капитан Сергиенко из ФСБ. В настоящее время в порту находится судно «Луизиана»?

— Да, нам уже звонили. Оно вышло в море четверть часа назад.

— Кто вам звонил?

— Из ФСБ, майор Кравцов.

— Странно, не помню такого. Ладно, скажите — на борту «Луизианы» имеется пассажир по фамилии Леруа?

— Да, есть. Жан-Пьер Леруа, бизнесмен, хозяин части груза.

— Понял, спасибо.

— Максимов.

— Александр Петрович. Это Серафим Данилов. Я узнал, где Настя.

— Слушай, я тебе еще не говорил, насколько ты мне надоел? Нет? Тогда сейчас говорю. Ты уже большой, так что тебе можно говорить грубые слова. Вот я и говорю: пошел на…

— Вы разве не хотите раскрыть это дело? Там ведь не только Настя, там еще и Марина, дочь Игоря Ярославича Варварина, и журналистка, Лубенченко, тоже скорее всего там.

— Если ты про «Бригантину», то зря стараешься, я уже знаю.

— Нет, не про «Бригантину». Про морской порт. Там стоит французский корабль. На нем собираются вывозить девушек за границу.

— Алло, морской порт? Из Приморского РУВД беспокоят. К нам поступило сообщение, что на одном из французских кораблей прячут нелегальных эмигрантов. Хотим проверить, возможно ли это.

— А, так вот в чем дело! А мы тут головы ломаем. Но этим уже ФСБ занимается.

— Да? И давно?

— Уже минут десять непрерывно звонят.

— А корабль установлен?

— Вроде бы да. «Луизиана». Только он не французский, а панамский.

— Он в порту сейчас?

— Нет, в море. Но кажется, пограничники собираются его задержать.

Свистать всех…

— Стоп машина, — сказал капитан «Луизианы» по-французски, когда с пограничного катера пригрозили открыть огонь

До нейтральных вод оставалось не больше мили, и господин де Моле требовал прорываться. Но капитан почувствовал, что пограничники настроены более чем решительно.

— У нас есть сведения, что на этом судне осуществляется вывоз документов и материалов, составляющих государственную тайну, а также лиц, подозреваемых в незаконной деятельности в ущерб Российской Федерации, — заявил подполковник пограничных войск, поднявшийся на борт «Луизианы».

— Вы не имеете права! — возмутился господин Леруа. — Судно прошло таможенный досмотр. Ничего незаконного на борту нет.

— Вы Жан-Пьер Леруа? — поинтересовался пограничник.

— Да, а в чем дело?

Они разговаривали через переводчицу. Сабрина не успела одеться по-человечески и лишь набросила халат на голое тело, однако суровый подполковник не обращал внимания на эти мелочи.

Господин Леруа сильно нервничал, и подполковник, опытный в подобного рода делах, сразу понял, что дело нечисто. Похоже, аноним, позвонивший в ФСБ, был прав.

Правда, пограничники оказались перед проблемой, где искать. Груз на борту был самый разнообразный, а по словам анонима выходило, что тайник может быть совсем небольшим — много ли места надо, чтобы спрятать контейнер с радиоактивными веществами в свинцовой оболочке, а также бумаги, дискеты или компакт-диски.

Пограничники полезли в трюм со счетчиками Гейгера. Вскоре прибыл еще один катер — с контрразведчиками и более совершенной техникой. Но и они ничего не нашли, и «Луизиану» пришлось бы, пожалуй, отпускать с извинениями — но тут подвалил еще один катер. На нем прибыли Варяг со свитой, Максимов с Мышкиным, и Серафим, которого Варяг чуть ли не силой отбил у гаишников.

— У меня есть сведения, что здесь прячут людей, которых хотят насильно вывезти из России, — объявил Максимов.

Его участие в досмотре было не вполне законным, но пограничникам и контрразведчикам очень не хотелось отпускать судно со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Варяг, который лично звонил в порт, представляясь майором Кравцовым, а потом в ФСБ, никак не представляясь, теперь тоже предпочел выступать анонимно. Никто, кстати, не поинтересовался, кто он такой, и что здесь делает.

— Сколько человек спрятано? — спросил Сергиенко у новоприбывших.

— Не меньше трех, — ответил Варяг.

— По моим сведениям, больше пяти, — уточнил Максимов, который догадался связаться с коллегами в «Бригантине» и добился, чтобы ему дали возможность побеседовать с Введенским.

Во время этой беседы выяснилось, кстати, что руоповцы, присутствовавшие при разговоре Введенского с Томилиным в бункере, передали информацию о девушках, увезенных на корабль, своему начальству. Однако эта информация была слишком неконкретной, ее стали уточнять, и ничего не вышло, поскольку Томилин, узнав, что самолета ему не видать, как своих ушей, замкнулся в гордом молчании, и остальные платоновцы тоже не спешили раскрывать свои тайны.

Так что если бы не оперативные действия Серафима, то «Луизиана» спокойно ушла бы в нейтральные воды.

Между тем, она не ушла, и с прибытием оперов районного угрозыска и Варяга с Серафимом обыск разгорелся с новой силой. И закончился довольно быстро.

— Пять человек можно спрятать только в этих трех бандурах, — вынесли совместный вердикт контрразведчики, пограничники, милиционеры, бандиты и Серафим, стоя в трюме между большими контейнерами с опилками и стружкой.

— Только в которой из них? — прозвучал риторический вопрос.

— Все три разберем, — сказал кто-то из контрразведчиков. — Много ли делов. Вернем корабль в порт, разгрузим да посмотрим.

Пограничник с капитанскими погонами обошел каждый из контейнеров, постукивая по стенкам какой-то железякой.

— Собаку надо, — сказал он, ничего не добившись. — Или разгружать.

Господину Леруа тотчас же объяснили, что если контейнеры придется разгружать, и в них действительно окажутся спрятаны люди, то деньги за разгрузку ему придется выплатить из своего кармана, не говоря уже об ответственности за попытку нелегального вывоза людей из страны. И тогда он сдался.

Шепнув пару слов Сабрине, француз отошел в сторону и безучастно смотрел, как девушка открывается потайную дверцу, разгребает опилки, закрывающие проход к внутреннему ящику, и говорит по-русски с легким акцентом:

— Они там.

Серафим забрался туда первым, стремительно прошмыгнув мимо прочих заинтересованных лиц. В темноте без фонарика он споткнулся и врезался в горячее нагое женское тело.

— Настя? Это ты? Ты здесь? — тревожно спросил он.

Настя не могла ничего ответить — ее рот был заклеен. А упал он не на нее, а на Сандру, сидящую ближе всех к выходу.

Впрочем, в контейнер уже лезли остальные, и лучи фонариков забегали по железным стенам, выхватывая из темноты обнаженные женские тела.

Серафим наконец нашел Настю и стал покрывать ее лицо поцелуями. Девушка не понимала, что происходит, пока ее не расковали и не вывели на палубу.

Серафим сорвал с себя рубашку и пытался надеть ее на Настю, но она сказала:

— Не надо. Я привыкла.

Потом приблизилась к юноше вплотную и спросила:

— Ты освободил меня, да?

— Да! — ответил Серафим.

— И я больше не рабыня?

— Нет. Конечно, нет.

— А нам говорили, что все женщины — это рабыни. Должен только найтись настоящий хозяин для них.

— Перестань. Это все ерунда…

— Наверное. Но теперь ты мой хозяин, — сказала Настя, обнимая Серафима и прижимаясь к нему всем телом.

И они стали целоваться, не обращая внимания на кутерьму, которая творилась вокруг.

Пограничники и контрразведчики требовали объяснить, почему вместо радиоактивных материалов и документов, содержащих государственную тайну, в тайнике оказались голые девицы. Опера угрозыска пытались арестовать господина Леруа и всю команду судна за похищение людей и незаконное лишение свободы, но наткнулись на упорное нежелание девушек давать показания. Дочь Варяга Марина так и сказала, когда ее попытались допросить, вырвав из объятий отца:

— Я отказываюсь отвечать на вопросы. Можете хоть прямо сейчас посадить меня за это в тюрьму.

Разумеется, это было бы уже слишком, и Марину никуда сажать не стали, а отпустили с отцом домой.

Тем не менее, попытка незаконного вывоза людей за границу была налицо, и «Луизиану» заставили повернуть обратно в порт.

А Серафим и Настя всю дорогу от морской границы до порта самозабвенно целовались, совершенно не стесняясь чужих глаз.

Наказание невиновных и награждение непричастных

Под суд после всей этой истории пошел только начальник охраны «Плутона» — за хранение на базе незарегистрированного автоматического оружия. Томилин, которого взяли с пистолетом в руке при попытке захвата заложницы и которому единственному из всех можно было предъявить доказуемое обвинение в убийстве нескольких человек, до суда не дожил. В постановлении о прекращении уголовного дела было записано, что он повесился в камере. Правда, люди, хорошо знавшие Томилина, утверждали, что он ни при каких условиях не покончил бы с собой.

Ни одна из девушек, найденных в подвалах «Бригантины» и на корабле, не согласилась дать показания против Платонова и его организации. Их не сломила даже угроза обвинения в попытке незаконного пересечения границы по доброй воле. Впрочем, эта угроза так и осталась нереализованной.

Охранники «Бригантины» и сотрудники «Плутона» тем более молчали как рыбы.

Даже Ирину Лубенченко не удалось убедить отвечать на вопросы.

На следующий день после событий на «Луизиане» ей позвонил какой-то молодой человек. И сказал:

— Господа Платон и Жак де Моле признают право других мужчин силой освобождать рабынь или обращать их в свою собственность. Но это не значит, что все виденное вами в поместье господина Платона перестало быть тайной. Вы будете молчать или исчезнете бесследно. Могу даже сказать, что с вами случится. Вас сожгут живой на медленном огне, а пепел развеют по ветру.

Ира не хотела, чтобы ее сожгли живой на медленном огне. Поэтому на следствии она утверждала, что оказалась в «Бригантине» добровольно и ходила нагой и в цепях по собственному желанию.

Она, кстати, подтвердила заявление об уходе из «Молодого Петербурга» и через некоторое время прославилась как автор романов в жанре «фэнтези» в стиле Джона Нормана.

А Гену Вересова отпустили из СИЗО. Его мать выздоровела и охотно поверила, что ее сын ни в чем не виноват. Только в волосах ее прибавилось седины.

Платонов вернулся на свою базу, в неприступную башню, которую покинул незадолго до штурма, предпринятого Варягом, на одной из сновавших туда-сюда машин.

Варяг сначала объявил Платонову кровную месть, но потом отказался от этой идеи. На то была веская причина, связанная с положительными изменениями в характере дочери Варяга Марины.

По возвращении домой она стала тиха, как ягненок. И Варяг мог теперь спокойно заниматься делами, не думая о дочери.

Принимая груз из Америки, он не отвлекался на посторонние мысли, поскольку знал: Марина всегда дома и строжайшим образом выполняет все предписания охраны. А спит исключительно с частным детективом Борисом Введенским, прежняя любовница которого Светлана уехала во Францию вместе с Сандрой.

Но это уже совсем другая история о…

Рукопись: 27.10.1997 — 7.01.1998

Машинописный вариант: 3.06.1998

copyright © Антон С. АНТОНОВ. 1998

Content

Антон Антонов
Степень свободы
История о мужчинах и женщинах без пролога и эпилога, но зато с любовью и стрельбой

Пейзаж с мертвецом

Ночь после бала

Адидас

Свидетели

БМВ

Влюбленный

Ушла и не вернулась…

Странное место

Пионерлагерь

Чемпион

Куда уходят пропавшие дети

Наказание

Фотоохота

Студент

Досада

Кровь

Они говорят — им нельзя рисковать

Полутруп при отсутствии целого

Автовский потрошитель и другие добрые люди

Сандра

Наблюдательный пункт

Бойтесь вооруженных студентов

Частный детектив

Пистолет

Номер

Инфант террибль

Допрос без пристрастия

Похищение сабинянки

Разбор полетов

Укрощение строптивой

Хозяин

Следствие ведет Серафим

Последствия ошибки

Засада

Недостающее звено

Наблюдатели и наблюдаемые

Битва титанов

Пленница

Кто украл журналистку?

Платонов и женщина

Интуиция

О вреде азартных игр

Все пути ведут в…

Как сделать яичницу, не разбив яйца

Бункер

Автомобили

Вербовка агента

Рыбный день

Урок боевого искусства

Выкуп

Письмо

Телефон

Загородная прогулка

Сколько стоит женщина

Иван Петрович Сидоров

У вас есть план, мистер Фикс?

Будни и праздники Нечерноземья

Мосты нависли над Невою…

Молодая вдова

Шкатулка с секретом

Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша

Силовое задержание

Отчет о проделанной работе

Один на всех — и все на одного

Искатель приключений

Алиби

Доставка в пределах города

Последний пароход на Запад

Штурмовщина

Отдать швартовы

Дайте мне самолет

Шанс для героя

Погоня

О тех, кто в море

Свистать всех…

Наказание невиновных и награждение непричастных