Песах Амнуэль

Выборы

— Помнишь, ты говорил мне о том, что какого-то бизнесмена убили с помощью компьютерного дискета? — спросил я у своего соседа, комиссара тель-авивской криминальной полиции Романа Бутлера.

— Что? — рассеянно переспросил Роман, глядя на меня как на пустое место, или, если быть точным, как на министра иностранных дел Игаля Фишмана. Я повторил вопрос.

— А! — сказал Роман. — Видишь ли, я, конечно, выразился фигурально… Убили не дискетой, а программой, которая была на дискете записана. И ничего тут интересного нет, мы быстро разобрались. Ты же помнишь, как пять лет назад прошла эпидемия компьютерного гриппа?

— Помню, — сказал я, передернувшись. Еще бы не помнить! Пять лет назад на рынке появились компьютеры типа ВР первого поколения, и каждый пользователь, вроде меня, получил возможность забираться в виртуальную реальность компьютерных программ. Тогда же появились и новые типы компьютерных вирусов. Нет, принципиально ничего не изменилось — вирусы портили компьютерные программы, как и тридцать лет назад. Но ведь теперь в каждой программе проживал с десяток пользователей, для которых в данный момент эта программа ничем не отличалась от самой взаправдашней реальности! Подхватив компьютерный вирус, можно было заболеть вполне реальной болезнью, которая от обычного, скажем, гриппа отличалась тем, что имела полный набор симптомов и ни малейших следов известных врачам вирусов. И если раньше врачи говорили, что лечат не симптомы, а болезни, то теперь приходилось лечить именно симптомы, поскольку никакой физической болезни, естественно, быть не могло.

Но, черт возьми, можно ведь умереть и из-за симптомов! Я сам года три назад едва не отдал концы, подцепив в программе «История Полинезии в XIX веке» все симптомы гонконгского гриппа. Насколько я понял моего приятеля Романа Бутлера, убийство, о котором он мне так и не рассказал, было осуществлено именно таким способом — некий пользователь умер от симптомов бубонной чумы, будучи абсолютно здоровым человеком!

— Компьютер, — сказал я, — благо цивилизации, но вымрем мы, скорее всего, именно из-за компьютеров.

— Здравая мысль, — одобрил Роман. — Надеюсь только, что, если арабы с нами не справились, то и компьютерам не удастся. Разве что…

Он замолчал и надолго задумался. Минут десять спустя, вылив из чашки Романа остывший кофе и налив горячий, я рискнул прервать раздумья комиссара.

— Что? — переспросил он. — Нет, Песах, я вполне здоров. Ты же знаешь, я предпочитаю не входить в виртуальную реальность, с меня хватит обычного дисплея. Я вот думаю, стоит ли втягивать тебя в одно дело… С одной стороны, ты не программист… С другой стороны, ты историк, и сможешь, возможно, поймать ошибку, если это была ошибка, а не преступление…

— Что, — сказал я, — речь идет о преступлении?

— Скорее всего, — вздохнул Роман. — Ну, хорошо, дело вот в чем.

Чтобы читателю было все ясно, скажу сразу, что разговор наш происходил 17 мая 2020 года, то есть в самый разгар предвыборной кампании. За места в кнессете, как вы, конечно, знаете, боролись три больших партийных блока — Авода, Ликуд и Тиква, — а также восемнадцать партий, среди которых были пять религиозных, и в их числе даже «Натурей карта», решившая войти в кнессет несуществующего для этой братии государства, чтобы уничтожить изнутри порождение гойского духа.

В лидерах у Аводы был тогдашний премьер Хаим Визель, а у Ликуда — будущий премьер Натан Бродецки. Блок Тиква возглавлял Реувен Харази, и только из-за этого правые заполучили в свое время двести тысяч лишних голосов. Лидеров остальных партий и групп я перечислять не буду — те, кто политикой интересуется, могут назвать этих людей без моей помощи, а тех, кто политикой не интересуется, мой список лишь утомит, и они не станут читать дальше.

Итак, дело заключалось в следующем. Утром 14 мая в полицию Тель-Авива обратился пресс-секретарь Центральной избирательной комиссии Рон Кармон. Срывающимся от волнения голосом он объявил, что над избирательной кампанией нависла угроза срыва, поскольку некие злоумышленники вывели из строя главный компьютер, ведавший предвыборной стратегией в рамках страны.

Я полагаю, что любой знающий программист, прочитав эти строки, улыбнулся или даже залился здоровым смехом. Но нужно учесть, что Кармон был прекрасным юристом и неплохим политиком, но в компьютерах понимал не больше… ну, скажем, чтобы никого не оскорбить, не больше, чем господин Раджаби, президент государства Палестина.

— Вы хотите сказать, что террористы взорвали главный блок? — спросил дежурный офицер.

— Да вы что! — возмутился Кармон. — Компьютер цел, но…

Короче говоря, объяснить ситуацию толком он не смог, а на просьбу позвать кого-нибудь из программистов Центра отвечал, что все они внутри компьютера. Ввиду полной неясности ситуации Роман Бутлер отправился в Центр лично — по-моему, просто для того, чтобы поглядеть, как координируется избирательная кампания.

К концу дня он смог уяснить только то, что программистам удалось-таки выявить новый вирус и даже создать — за несколько часов! — противовирусную программу. Трое системных программистов, работавших в виртуальной реальности, были госпитализированы в «Ихилове» с симптомами сибирской язвы, состояние одного из них критическое. Опасность дальнейшего распространения вируса была ликвидирована, как и опасность заражения пользователей, но программу исправить не удавалось — вся предвыборная кампания действительно оказалась перед угрозой срыва.

— Мы сейчас работаем в двух направлениях, — завершил свой рассказ Роман. — Мои сыщики ищут террориста, ибо иначе чем компьютерный террор, я этот случай квалифицировать не могу. А мои программисты вместе со знатоками из Хайтека пытаются наставить компьютер на путь истинный. И похоже, что им это не удастся без помощи историка. Это мне моя интуиция подсказывает, а ты, Песах, знаешь, что она никогда не ошибается.

— Безусловно, — поспешил согласиться я. — И если тебя устроит такой историк, как я…

— Меня устроит, — протянул Бутлер. — Если ты не будешь вмешиваться. Нужно только разобраться в ситуации и дать рекомендации.

— Хоть сейчас, — сказал я.

— Через десять минут, — возразил Роман. — Я допью кофе.

В виртуальную реальность со мной пошел Гиль Цейтлин, лучший системный программист Хайтека. По-моему, он получил четкие указания от Бутлера — в случае моего вмешательства в события применять любые приемы нейтрализации, как компьютерные, так и чисто физические.

В виртуальной реальности Центральная избирательная комиссия размещалась в женевском Дворце Наций. Странная фантазия — интерьер там, конечно, замечательный, но неужели в Израиле не нашлось лучше? Мы вошли с Цейтлиным в большой зал, где за круглым столом сидели двадцать мужчин и одна женщина. Женщину я узнал сразу — это была Офра Даян, правнучка известного генерала, лидер женской партии «Цаира». Приглядевшись, узнал и мужчин — стереоизображения каждого из них я много раз видел либо на страницах газет, либо в телевизионных политических шоу.

— Рады приветствовать тебя, Песах, — сказал Хаим Визель, показывая на пустое кресло рядом с собой.

— Ты меня знаешь? — пробормотал я, смущенный столь высокой честью. Почувствовал толчок в бок и понял, что Цейтлин призывает меня не отвлекаться.

Кресло оказалось не очень мягким, а взгляды, устремленные на меня, — изучающими.

— Послушай, Песах, — обратился ко мне Натан Бродецки, сидевший у противоположной стороны стола, — что ты думаешь о народе, который в своей предвыборной программе провозглашает передачу палестинским арабам всех территорий, которыми они владели в 1948 году? Тебе не кажется, что это самоубийство? Я за такой народ голосовать не буду.

— Тебя и не заставляют, — буркнул Реувен Харази, лидер Тиквы, сидевший между двумя господами в черных шляпах — равом Шаем из «Дегель а-Тора» и равом Леви из «Ягудат а-Тора». — У нас, к сожалению, демократия. Но выслушать предвыборную программу каждого народа ты все-таки обязан.

— Противно, видит Бог, — сказал Бродецки.

— Не упоминай Его имени всуе! — возмутился рави Леви. — Песах, твое счастье, что ты не политик, и тебе не нужно выбирать себе народ. Иначе ты оказался бы перед поистине неразрешимой проблемой, как все мы. Ни одной нормальной предвыборной программы! Это не евреи, а… — он махнул рукой и добавил что-то вроде «И творец это терпит…»

— А я себе народ уже выбрал и знаю, за кого буду голосовать, — энергично заявил Зеев Кац, лидер небольшой правой партии, название которой я никогда не мог запомнить. — Могу назвать, я не делаю из этого секрета: это Израиль-четыре.

После этих слов некая догадка мелькнула в моих мыслях и, чтобы не упустить возможное решение, я немедленно спросил:

— А сколько народов претендует на ваши голоса?

— Сто тринадцать! — сказал Бродецки. — Вот в чем проблема! Нас-то всего двадцать один.

— Двадцать, — с кислым видом поправил рави Бухман из «Натурей карта».

— Женщина не считается, женщина не имеет права возглавлять нацию.

— Понятно… — протянул я, а Гиль Цейтлин, стоявший за моим креслом вне пределов видимости, гнусно хмыкнул.

— Не могли бы вы, господа, — сказал я, — дать и мне, историку, возможность ознакомиться с предвыборными программами? Права голоса у меня, естественно, нет, но я должен хотя бы определиться, к какому народу принадлежу.

— По-моему, тебе место в Израиле-пятьдесят семь, — сказал рави Шай. — Это планета безбожников.

— Не надо на меня давить, — сказал я, становясь все более уверенным в себе. — Сам разберусь.

Я так понимаю, что исключительно психологическая инерция не позволила компьютерщикам Хайтека сразу определить ситуацию. А может (судя по гнусному хихиканию Цейтлина), в ситуации они давно разобрались, но не имели представления, как с ней справиться?

В этом виртуальном мире не народ выбирал себе лидеров, а лидеры выбирали себе народ. Не лидеры выдвигали лозунги, чтобы повести людей, а народы предлагали свои программы и ждали, какую из них предпочтут лидеры. Перевернутый мир. По-моему, кто-то из программистов просто перепутал контакты или написал в какой-то программе плюс вместо минуса. Нет, я понимаю, что это чепуха. Но, черт возьми, я не мог упустить возможности изучить эту виртуальную реальность во всех ее проявлениях — подобного шанса для историка может не представиться никогда!

И прежде всего я должен был обезопасить себя от Гиля Цейтлина — мало ли что придет ему в голову!

— Этот господин, — сказал я, показывая рукой себе за спину, — программист из Хайтека, и он хочет лишить вас всех законного права выбора.

Разве я сказал неправду?

Когда вызванные из соседней комнаты телохранители скрутили Цейтлина и начали его допрашивать (надеюсь, в рамках дозволенных методов), я сказал:

— А теперь — о программах. Хотел бы начать с Израиля под номером один. Где это, кстати?

Мужчины переглянулись, а Офра Даян закатила глаза к потолку, и я понял, что сморозил глупость.

— Ну, где бы это ни было, — бодро заявил я, — мне бы хотелось, так сказать, влиться в народ и…

— Да пожалуйста, — сказал Натан Бродецки, нажал на столе перед собой какую-то кнопку, и я влился.

Израиль-номер-один был на первый взгляд похож на марсианскую пустыню, какой ее изображают в компьютерных играх (мне пришло в голову, что пейзаж именно оттуда и был извлечен какой-то из многочисленных подпрограмм). Красные пески, красные камни, и дома в Иерусалиме тоже были красные. Слава Богу, евреи по улицам ходили не только не красные, но даже скорее зеленые

— по-моему, от злости на самих себя. Я остановил одного (он тут же сделал движение, чтобы дать мне в ухо, и я с трудом уклонился) и сказал:

— Радио «Свобода», Мюнхен. Хочу задать несколько вопросов по поводу предстоящих выборов. Рассчитывает ли твой Израиль быть избранным, и какова предвыборная программа?

— Единственно верная, — отрубил прохожий. — Фабрики — евреям, земля — арабам, мир — народам. Мы, евреи, будем работать на арабской земле и жить в мире. Есть возражения?

— Никаких, — торопливо согласился я. — Только два вопроса. Первый: согласятся ли арабы? Второй и главный: согласятся ли… э-э… лидеры? Ну, я не знаю, как вы их тут называете… Те, кто будет выбирать — двадцать мужчин и одна женщина. Их голоса ведь могут…

— Мы твердо рассчитываем, что Визель и семь левых лидеров проголосуют за нас. Правые должны проиграть, и религиозные им помогут, потому что будут голосовать за Израиль-третий, это очевидно.

— А это, — я обвел рукой окружающее нас красное пространство, — и есть та земля, которую вы хотите отдать арабам? По-моему, она не очень хороша, а?

— Эй, — сказал мой собеседник, — ты, видно, ничего не понимаешь в геологии. Это же золотоносная порода! Наша страна — сплошная золотая жила!

— А как насчет строительства и приема алии? — спросил я после того, как отколупнул от камня кусочек и убедился, что мой собеседник прав.

— Каждому из двадцати избирателей мы построим персональный дворец, а госпоже Даян — даже два. И машканты дадим льготные. Алию приветствуем. Сколько их сейчас, голосующих? Двадцать один? Ну, до тридцати наше хозяйство выдержит. Согласись, что больше тридцати начальников на одну страну — слишком много. Придется менять закон о возвращении…

— Ясно… — протянул я и увидел, обернувшись, хмурую физиономию Гиля Цейтлина. Значит, ему удалось обмануть бдительность охранников? Как, черт возьми, в виртуальной реальности перемещаются из одного мира в другой? Нужно сказать слово? Или нажать на какую-то кнопку? А может, написать программу?

Я просто захотел оказаться в Израиле-третьем — и стало так.

Я стоял перед Стеной плача в тесной толпе мужчин в черных костюмах и шляпах. Каждый держал в руках Тору, каждый мерно покачивался, обращаясь к Творцу, я был здесь как белая ворона, да еще и без кипы — просто позор! Я поспешно выбрался на оперативный простор, а молящиеся, не глядя на меня, отстранялись, как от прокаженного.

Там, где обычно находился пост полицейской охраны, сидел на стуле древний хасид, который при моем приближении вытащил из какого-то ящика черную кипу и сказал:

— Надень, и поговорим.

Я надел.

— Уверен, — продолжал хасид, — что мы отберем два-три голоса у Израиля-четыре, этих безбожников, у них в шабат ходят автобусы, а напротив Большой синагоги в Иерусалиме находится некошерный магазин. Неужели Избиратели захотят управлять такой богопротивной страной и отдадут ей свои голоса? Как по-твоему, Песах?

У меня не было времени удивляться, откуда хасид знает мое имя. А собственно, почему и нет — если уж я оказался в виртуальном мире, информация о моем присутствии вполне могла распространиться по всем виртуальным Израилям.

— А что вы думаете делать с арабами? — спросил я.

— С какими арабами? — удивился хасид. — Нет никаких арабов. После сорок восьмого года всех перерезали.

— Так… А кто же работает на стройках? Кто совершает теракты? Кому отдавать Голаны?

— На стройках, барух а-шем, автоматизация. Голаны отдали кибуцникам из нерелигиозных, за ними присматривают ешиботники, чтоб не нарушали заповедей. Теракты — строго по Его указанию. Главный раввин назначает исполнителя, исполнитель, зихроно ле-враха, взрывает бомбу в макете автобуса, который стоит на макете таханы мерказит…

— Исполнитель тоже, надо полагать, макет? — спросил я.

— М-м… — замялся мой собеседник. — Этот вопрос еще не… Но ведь до выборов два месяца, верно? Утрясем. Если Избиратели проголосуют за нас, то исполнителем тоже будет макет. Когда вернешься, агитируй за нас, только мы достойны того, чтобы нами управляли эти замечательные Избиратели.

— Я должен подумать, — сказал я и отошел в сторону, чтобы собрать разбежавшиеся мысли.

Насколько я понял, здесь, в виртуальном мире, не народ выбирает правителей, а профессиональные правители выбирают себе народ, чтобы управлять им. И потому здесь множество народов (множество Израилей?!), и у каждого народа свои взгляды на историю, на действительность, на будущее страны. И каждый народ предъявляет лидерам-избирателям свои понятия о том, как он, народ, будет поступать, если лидеры выберут именно его и станут им руководить.

Непонятно. А что в это время остальные народы — останутся вовсе без руководства? Насколько я понял, Израилей тут тьма, и все разные, а лидеров всего двадцать одна штука!

— Эй, — позвал я своего религиозного собеседника, но не обнаружил его рядом с собой. Более того, оказалось, что, пока я предавался раздумьям, причуды виртуального мира перенесли меня в какой-то очередной Израиль. Я по-прежнему стоял неподалеку от Стены плача, но здесь не было ни толпы молящихся евреев, ни даже, по сути, самой стены — она была занавешена огромным красным полотнищем, на котором десятиметровыми буквами было написано: «Миру — мир!» Перед стеной стоял стол, покрытый красным сукном, а перед столом прохаживались евреи вовсе не религиозного вида.

Что ж, подумал я, если мне нужны местные лидеры, я их сейчас увижу. Кто-то же должен сесть за стол, кто-то должен встать и произнести речь!

Я подошел поближе. Люди прохаживались, подходили и уходили, некоторые даже передвигали пустые стулья или трогали микрофон. Не садился никто. Наверно, я слишком долго стоял на одном месте, разглядывая место для оратора, потому что меня толкнули в бок, и старый еврей голосом Гиля Цейтлина сказал:

— Если хочешь сказать слово, говори. А то ведь слово не воробей: если не вылетит, то задохнется.

Пораженный такой странной интерпретацией известной поговорки, я неосторожно подошел еще ближе к микрофону, и толпа мгновенно замерла, и сотни глаз обратились ко мне, и мне ничего не оставалось, как спросить у всех сразу:

— Кто управляет вами? Какая политическая система в вашем Израиле? Если у вас демократия, то кого вы выбираете в лидеры?

Они стояли и смотрели на меня. Потом начали переговариваться друг с другом, а я лишь улавливал обрывки фраз:

— Демократия… а что это… да, у нас демократия… нас демократично выбирают… а как это — разве мы сами можем кого-то выбрать?.. кого?.. как?..

— Послушай-ка, — сказал мне старик с голосом Цейтлина. — Если у тебя нет дополнений к предвыборной программе, сойди с трибуны. На носу выборы, а ты отнимаешь время.

По-моему, время у них и без того уходило совершенно непроизводительно, но с трибуны я все-таки сошел.

— А как у вас в программе насчет Голан? — спросил я неизвестно кого. Действительно, кто бы кого бы и как бы ни выбирал, разве не проблема Голан должна была стать краеугольным камнем?

— Голаны нужно отдать, — сказал все тот же старичок, — но постепенно. Каждый день по десять квадратных метров. И не сирийцам, а американцам. И не отдавать, а продавать. По тысяче шекелей за квадратный метр. Это наше кредо, и мы очень надеемся, что Избиратели поймут нашу позицию. И ты, когда будешь говорить с ними, постарайся уж донести эту мысль ясно и непредвзято.

Я пообещал донести и эту мысль, как и все прочие, но ничего не мог сказать относительно ясности, поскольку все в моей голове перемешалось. Отошел в сторонку и пожелал оказаться в каком-нибудь нормальном Израиле, должны же быть и такие, где народ хотел бы того же, что и я сам.

А чего, черт возьми, хотел я сам? К какому Израилю я присоединился бы с легкой душой? К тому, который настолько силен, что может отдать Голаны, зная, что и без них обеспечит свою безопасность? Или к тому, который настолько силен, что ни за что Голаны не отдаст — попробуй отними? Или к тому, который отдает Голаны по частям, растягивая удовольствие от переговорного процесса? Или к тому, где нет религиозных, мешающих есть свинину и ездить в субботу на пляж? Или к тому, где религиозные управляют страной, поскольку лучше других знают, каким желал видеть Он свой народ?

Я хотел быть в том Израиле, в котором родился и к которому привык. Насколько я понимал ситуацию, в виртуальной реальности этого компьютера мой привычный Израиль отсутствовал начисто. Вместо этого программа, зараженная неизвестным вирусом, создала сотни Израилей — ровно столько, сколько партий, движений, мнений и проблем существовало в реальном мире. И каждый Израиль зажил своей независимой жизнью, придумав себе даже историю.

И каждый из этих Израилей должен был убедить Визеля, Бродецки и прочих лидеров-избирателей, что именно его история самая достойная. Бедные избиратели. Больше всего мне захотелось вернуться в тот зал во Дворце Наций, где сидели двадцать мужчин и одна женщина, не решившие, за какой народ им голосовать.

Компьютер исполнил мое желание мгновенно.

— Так что, Песах? — спросил меня Хаим Визель. — За какой Израиль отдать нам свои голоса? Каким Израилем нам управлять?

— Сначала скажи ты, — потребовал я. — Что станет с теми Израилями, которые не будут вами избраны? Они что — останутся без правительства?

— Разумеется, — удивился Визель. — Если народ не знает, чего хочет, не имеет смысла им управлять.

— Да? — с сомнением сказал я. — В моем мире, я имею в виду — вне этого компьютера, народ-таки не знает, чего он хочет, потому что, сколько людей, столько и мнений. И, тем не менее, этим народом постоянно кто-то управляет…

— Ясно, — прервал меня Бродецки. — Давайте заканчивать, господа. За какой Израиль голосуем?

— Да каждый за свой, — предложил я. — Ты, рави Леви, проголосуй за Израиль в кипе, а ты, господин Харази, за Израиль поселенческий, а ты, господин Визель, за тот Израиль, что готов отдать Голаны, потому что не знает, что с ними делать. Каждому — свое, а?

Они переглянулись. Эта мысль им в голову не приходила. Точнее, компьютер почему-то такую модель прежде не рассматривал. Почему бы и нет?

Я неожиданно почувствовал очередной толчок в бок и обнаружил позади своего стула все того же Гиля Цейтлина, сумевшего, видимо, отбиться от охранников.

— Хватит, Песах, — сказал Цейтлин. — Пора возвращаться.

— Погоди, — сказал я, — я-таки не понял, что станет с теми Израилями, которые не будут избраны.

— Пошли, — приказал Цейтлин. — Объясню потом.

Почему-то после пребывания в виртуальной реальности у меня во рту остается привкус паленого провода. Я сидел в кресле и облизывал губы высохшим языком.

— Спасибо, Песах, — сказал Роман Бутлер, наливая мне чаю. — Ты нам очень помог…

— Чем это? — удивился я. — Я ведь так ничего и не понял.

— Это неважно. Поняли системщики, которые читали в твоем подсознании. Мы нашли путь распространения вируса. И заказчика.

— Кто же это? Надо думать, один из этой компании? Не рави Шай, надеюсь?

— Не нужно гадать, я все равно не скажу. До выборов месяц, не нужно сейчас никаких скандалов.

— А жаль, — неожиданно заявил я. — Мне понравилась идея — чтобы не народ выбирал лидеров, а лидеры выбирали себе народ.

— Народ у нас один, — сказал Роман, — а лидеров тьма.

— Вот в этом ты и ошибаешься, — пробормотал я. — Народов у нас тьма, и каждым нужно управлять отдельно. Кто сказал, что евреи — один народ? Евреи — это целая Вселенная, которая, как известно, бесконечна…

Бутлер посмотрел на меня сочувствующим взглядом. Совершенно напрасно

— я немного утомился, но вполне контролировал свои мысли.

— Послушай, — сказал я. — Могу я опять погрузиться в компьютер? Мне, как историку, жутко интересно — там же у каждого народа свое прошлое, сколько ассоциаций, сколько линий!

Бутлер покачал головой.

— Антивирусная программа уже прошла, — сказал он. — Теперь там лишь отражение нашей предвыборной кампании. Числа и статистика.

— И народ выбирает лидеров, — сказал я. — Боже, как тривиально…

Content

Песах Амнуэль
Выборы