Максим Курочкин

Аниськин и шантажист

Глава 1

Гости

Бес любил пунктуальность. Опоздания он считал недостойными человека своего уровня. А еще Бес совершенно не умел ждать. Слишком много часов неподвижного сидения в укромных местечках самого разного уровня выкинул он из своей жизни, чтобы любить это пренеприятное занятие. И даже малейшее ожидание навевало на него такую тоску, что хотелось завыть или на худой конец разрядить в какого-нибудь несимпатичного человека полную обойму. По вышеизложенным причинам на вокзал он прибыл ровно за пять минут до отхода поезда. Кто же мог предположить, что хулиганка-судьба, лениво позевывая и почесывая правый бок, именно в этот момент задумает немного поразвлечься?

Перед самым входом в здание вокзала дорогу Бесу преградила цыганка. Цыганка – как цыганка, ничего особенного. Все они на одно лицо, и старые, и молодые. И Бес никогда не остановился бы, если бы она не назвала его той кличкой, которую никак не могла знать.

– Торопишься, Бес?

– Кто вы? – поневоле остановился он.

– Ведьма, – просто представилась она.

– Не припомню.

– И не припомнишь. Потому что я просто ведьма. С маленькой буквы, в отличии от тебя.

– И в чем разница?

– Те, кто с маленькой – настоящие. А вы все – подделка.

– И все же, откуда вы узнали мою кличку?

– Надо объяснять? Подумай сам. Ты же умеешь думать.

– Не понимаю. Дайте хоть какую-нибудь зацепку.

– Детство вспомни, – усмехнулась она.

– Вы дочь Сергея Ивановича? – осенило его.

– А что, дочери Сергея Ивановича обладают особой проницательностью? Не угадал. Вспомни, я же сама сказала: я ведьма, и вижу все, что было, что есть, что будет. Хочешь, погадаю?

– Все понятно, – догадался Бес, – где-то что-то подслушали, а теперь используете в качестве наживки. Так вот, голубушка, здесь вам ничего не светит. Лучше работать идите. Создавайте, так сказать, натуральный продукт.

– Дорога тебе предстоит дальняя, – никак не отреагировала на привычные нравоучения цыганка.

– Конечно! Все, кто идет на вокзал с багажом, собираются в дальнюю дорогу.

– А конец ее наступит не скоро.

– И тут угадала. Только это результат чистого везения, а не особой мистической прозорливости, приписываемой вашему роду. Фифти-фифти, как говориться. Либо я еду близко, либо далеко. К тому же любое расстояние, как впрочем и время, относительно.

– Жить тебе в казенном доме черным вороном среди белых голубок.

– А вот это неправда, – опрометчиво не согласился с этим предсказанием Бес, – нет на свете человека, который смог бы меня в казенный дом затащить. Пропустите, некогда мне.

– Иди, – неожиданно легко уступила дорогу цыганка, – только помни: не все черные вороны черны душою, и не все белые голубки чисты сердцем.

Бес, пропустив мимо ушей ее трескотню, быстро вышел на перрон. Поезд, билет на который лежал у него во внутреннем кармане пиджака, приветливо и извиняющееся мигнул ему огнями последнего вагона.

* * *

– Вставай, дед!

Костя Комаров ворвался в дом как всегда: с шумом, с грохотом, с ветром, с продуктами. Шум и грохот создавали его собственные ботинки и покупки, которые Костя так и не донес до стола, а ветер был самый настоящий – с улицы. Руки Комарова были заняты, дверь закрыть ногой не удалось, и холодный зимний воздух с радостью цыган, приглашенных простоватыми и не наученными жизнью хозяевами на чай, ворвался в дом.

– Дверь прикрой, ирод, – раздался с печи слабый дребезжащий голос.

– Сейчас.

Костя пытался за один присест собрать в охапку рассыпанные по полу апельсины, банки с консервами, конфеты, и у него это не совсем получалось.

– Замерза-а-а-ю, – прощально и печально задребезжал меж тем голос с печки.

– Иду, – испуганно вскочил Костя и, придерживая подбородком ассорти из покупок, кое-как нагроможденных на руках, подскочил к двери.

Руками закрыть ее не было никакой возможности, и Комаров предпринял попытку повторить манипуляцию по закрыванию двери ногой. Все было бы хорошо, если бы дверь можно было просто пнуть. Но открывалась она не вовнутрь, а наружу, и для грамотного и четкого закрытия ее требовались либо, все-таки, руки, либо очень ловкие, натренированные на подобных операциях ноги.

Ноги Кости на закрывание были натренированы плохо. По крайней мере, он боролся с дверью довольно долго. До тех пор, пока пол комнаты во второй раз не украсился абстрактным рисунком из апельсинов, сушек, конфет, батона колбасы и бутылки лимонада. Тогда Комаров вздохнул и легко и изящно закрыл дверь как все, руками. После чего переместил непокорную еду на большой, круглый стол, стоящий, как это принято в селах, посреди комнаты и поставил чайник.

– Холодно, – пожаловался он неведомо кому, – пакет от мороза лопнул, я думал, что так все донесу. Раз пять на улице все рассыпал, и дома вот. Теперь меня можно искать по конфетному следу, как Мальчика-с-пальчика.

Ему никто не ответил. Костя согрел красные от холода руки над огнем газовой горелки и скомандовал:

– Слезай с печи, будем чай пить. Я тебе такое скажу!

Ответом ему было молчание. Костя знал, что дед частенько засыпает на полуслове, и это его не особенно волновало. Дед был совсем старенький и время от времени впадал в спячки. Спячки длились по-разному: от двух минут до нескольких дней, и Костя подозревал, что во время этих спячек организм как бы консервируется, замораживается, иначе чем тогда можно было объяснить столь долгую продолжительность жизни деда? Костя даже не знал точно, сколько ему лет. Метрики дед потерял еще до войны, после удачно уклонился от получения паспорта, а потом состарился окончательно и перешел жить на печь. На печи было хорошо: тепло, уютно, здесь его не доставала вредная, по понятиям деда, сноха, живущая в соседнем доме и помогающая Косте по хозяйству. Естественно, при желании она стащила бы свекра и с печки, но она даже не подозревала, что он находится так близко от нее. Анна Васильевна считала, что дед по удрал по меньшей мере на ликвидацию строительства БАМа или в Монголию – пасти полуфабрикаты для дубленок и кожаных курток.

Комаров отодвинул занавесочку с павлинами и заглянул на печь. Дед, или Печной, как за глаза звал его Костя, лежал неподвижно, скорбно сложив на груди сухие, с коричневыми прокопчеными табаком ногтями руки. Губы его были плотно сжаты, выражение на лице лежало благочестивое и смиренное.

– Спит, – вздохнул Комаров, – у меня – такие новости, а он спит!

Юноша задернул занавеску и принялся разбирать утихомирившиеся покупки по своим местам.

– Не сплю, а помер, – прервал тишину обиженный, но вполне земной голос, – и некому мне слово напутственное в мир иной произнесть, и некому слезу горючую на впалую грудь уронить. Оно и понятно: сроду убивцы над хладными трупами жертвов своих не рыдали. Не тобой придумано, не тебе и рушить.

– Приболел? – пропустил мимо ушей жалостливые слова про убивца Костя, – чего же сразу не сказал?

– Дык, я только сейчас приболел, – дед явно подзабыл, что уже помер, и хотел выговориться в свой последний час, – как случилось все охлаждение организма, так и приболел.

– И сильно? – Костя уже понял, что Печной симулирует, но продолжал ему подыгрывать.

– Так сильно, что и с солнышком попрощаться уже не суждено. Вечер еще промучаюсь, а к ночи Богу душу отдам.

– Жалко, – почти с искреннем сожалением произнес Костя.

– Дык, оно понятно, – пожалел квартиранта Печной, – столько, считай, вместе с преступностями боролись. Теперь, считай, тебе одному и не справиться. И расцветет буйным цветом преступность по всему Но-Пасарану, и захватит своими щупальцами весь свет и соседние районы.

– Да пусть захватывает, – отмахнулся Костя, – пока она захватит, я сто раз отсюда уеду. Преступность, она не так уж и быстро растет. Я о другом жалею.

– Обо мне? – обрадовался дед, – эт тоже верно. И будет точить тебя совесть, что заморозил такого ценного сотрудника, – затянул он на былинный мотив, – и доточит до состояния пня трухлявого, снаружи – еще ничего, а ткни пальцем, одна гниль и черви белые, жирные, противные.

– Жалко мне, – не выдержал Костя, – что ужинать без тебя придется. Анна Васильевна курники затеяла, сказала, принесет, как готовы будут.

На печи воцарилось молчание. Комаров слышал, как дед несколько раз звучно потянул носом, видимо, принюхивался, идет ли аромат пекущихся курников со стороны дома снохи, или нет. Неизвестно, почуял ли он лакомство носом, или поверил Косте на слово, но на всякий случай решил не рисковать.

– Лады, – согласился он, – поживу ишо маненько. Только, чур, больше избу не выстужать. Много вас тут таких ходит, а нам с печкой лежи целыми днями, тепло вырабатывай. И вообще, для будущего, запомни: ишо раз обидишь старца, как есть на тебя Рыбьего Глаза натравлю.

– А это еще что за фрукт?

– Не знаешь, – противным злорадным голоском проскрипел дед, – а вот зря. Рыбий Глаз – он все видит, все знает, все примечает, а потом наказывает страшной карой. И ишо маненько материально.

– Это дух такой, типа домового?

Костю очень интересовала мифология по-но-пасарански, он не упускал случая, чтобы узнать что-нибудь новенькое и жутковатое.

– Сказано же тебе, Глаз. А какой дух в глазе? Если только рыбный. Но вообще он не не воняет, только смотрит.

– Как же он смотрит, если у него головы нет? На чем-то он должен крепиться!

– Он и крепится, только не на голове, а где хочет. Хочет, к стенке прилипнет и смотрит, а хочет – из щели какой зрит. Бывали случаи, в тарелке оказывался.

– Так это, наверное, в тарелке с ухой?

– Не понимает, бестолочь, – занавеска на печи возмущенно заколебалась, – в ухе глаз какой? Вареный! А Рыбий Глаз фиг сваришь, неуловимый он. Появляется там, исчезает тут.

– А почему все-таки Рыбий?

– А повелось так. Рыбий – и Рыбий. Теперь уж все привыкли. Не менять же его на Акулий Плавник!

– Логично. И как же он наказывает?

– Письмо присылает, где накладывает наказание. Наказание надо исполнить, а ишо деньги выслать, штраф такой.

– И тебе такие письма приходили? – Костя не минуты не сомневался, что легенда о Рыбьем Глазе – родная сестра местных страшилок о Женщине с Лошадиными Ногами и Крысе Кусающей за Губу, но слушать все равно было интересно.

– Мне не приходили, – ответил дед, немного поразмыслив.

– Значит, все вранье?

– Не вранье! – когда Печной сердился, голос его срывался на фальцет, – вовсе не вранье, а потому что безгрешный я, и никакого отпущения грехов мне не требуется. Ни наказания, ни материального. И вообще я пенсию не получаю, потому, как в бегах я. И вообще, отстань, душу растревожил.

Дед замолк. Костя знал, что если он не хочет говорить, то никакая сила на свете не может заставить его сделать это. Поэтому он стал заниматься своими делами. Захочет – сам заговорит.

Он налил свежезаваренного густого чаю в две чашки, щедро сыпанул сахару деду, немного подумал и добавил еще ложку себе. Комарова еще мама приучила пить чай с одной ложкой сахара, и он был шокирован когда при нем одна из местных старушек насыпала в чай чуть не половину стакана сахарного песка. А потом увидел, что большинство сельских стариков пьют чай именно так. Наверное, возмещают упущенное в голодном детстве. Костя привык, перестал удивляться и даже сам удвоил количество сахара. Вкусно же! Сладко. Комаров любил сладкое.

Он недавно приехал в Но-Пасаран. После окончания школы милиции отличнику Константину Комарову была прямая дорога в юридический ВУЗ, но он заупрямился. Почему, скажите на милость, лучшие курсанты школы милиции должны сидеть в кабинетах и перекладывать бумажки из одной кучи в другую? Лучшие должны ловить, доставать доказательства вины и, самое главное, предотвращать. Наказать виновного – не самое главное. Самое главное – создать условия, при которых ему не захочется совершать преступления. И начинать надо с самого трудного. С глубинки, где нет никаких условий для работы. И там живут люди, и им нужна помощь.

По этому вопросу Костя чуть ли не до посинения спорил со своим братом Кириллом. Костя и Кирилл были двойняшками. Они не были абсолютно похожи, и те, кто знал их давно, без труда определяли, где Костя, а где Кирилл. Те же, кто видел впервые, довольно долго не мог разобраться, кто есть кто. Так же дело обстояло и с характером братьев, и с взглядами их на жизнь. С одной стороны – оба они после школы пошли в школу милиции, оба закончили ее с отличием, но вот Кирилл после окончания школы милиции поступил в юридическую академию, а Костя поехал на край света, в совхоз имени Но-Пасарана. И так во всем.

– Дед, пока курники не готовы, идем чаю с колбаской, а? – соблазнял Костя.

На печи послышались звуки, напоминающие чихание кошки, занавеска колыхнулась, и из под нее свесились огромные, грязно белого цвета, все в заплатах валенки. Валенки дед не снимал никогда. В них было тепло, отставшие заплаты выполняли роль вентиляционных отверстий, в валенках не было ни грамма вредной для организма синтетики, они были как вторая кожа. Единственным неудобством были ногти, которые, все-таки, приходилось стричь хоть раз в год, но и их дед заставил работать на себя.

Как? Он просто перестал их стричь. Ногти пометались, пометались внутри валенок несколько лет и пробили себе путь на свободу прямо через толстый слежавшийся войлок. Это было несколько неэстетично, но зато удобно: валенки не сваливались, как раньше, а ногти могли расти теперь сколько им вздумается. Росли-то они медленно.

– Помогай, чего стоишь, – прикрикнул Печной.

Костя подставил деду плечо.

– Гости к нам едут, – не мог больше скрывать Костя, – брат мой, Кирилл, и учитель. Наконец-то я вас познакомлю! Наконец покажу им наш Но-Пасаран!

– Гости – это хорошо, – дед, казалось, окончательно пришел в себя после переохлаждения, – где гости – там печка не стынет, и еды вкусной завались. Телепрограмма пришла?

– Нет, не телеграмма, письмо от Кирилла получил, – проигнорировал Костя ошибку деда.

Дед часто переворачивал слова наизнанку. Иногда Комаров поправлял его, на что дед, чаще, всего, смертельно обижался, а иногда пропускал мимо ушей. Смысл ясен – и ладно.

– Письмо? Это такое мятенькое? – заинтересовался дед.

– Пока не мятенькое, – потряс надорванным конвертом Комаров.

– Значит, не то, – сразу потерял интерес дед, – то мятенькое было.

– Да какое то? – пришла очередь интересоваться Косте.

– Что утресь под дверь подпихнули. Мятенькое такое, жалкое. Ненужное, наверное. Нужные письма не подпихивают, их себе забирают. Вот я и подумал: зачем тебе ненужное письмо? Да еще и мятенькое? Вот и, кхе-кхе, отнесся к нему собеседственно.

– Как это соответственно? – почти закричал Костя, – какое право ты имеешь уничтожать мои письма? А вдруг там что-нибудь важное?

– От раскочегарился, – с досадой фыркнул дед, – из-за какого-то письма задрипанного чуть волосы в ушах не дергает. Смотреть противно.

– Ну дед, ну, даешь! – только и смог выговорить Костя.

Наглость деда иногда била через край. И все потому, что единственное, чего он боялся пуще чумы – это его сноха, Анна Васильевна. Некоторое время назад Печной сбежал из-под опеки постоянно одергивающей его женщины и удачно скрывался на печи пустующего дома. Как он жил и чем питался все это время он не рассказывал, сколько Костя не просил, а Анна Васильевна поискала-поискала свекра, да и бросила. Так он и остался жить на печи у Костика.

Дед немного побормотал, высказал тихонечко что-то нелицеприятное в в адрес квартиранта и сжалился. Все-таки Комаров был неплохой парень. Молодой еще только, глупый, а так – вполне ничего. Харчами делился и снохе не сдавал.

– Ты хоть и власть, а соображение у тебя как у паршивого гусенка, – немного помолчав опять начал он, – вот поправляешь меня в словах, а не знаешь, что «поступить собеседственно» – это вовсе не то, что ты подумал. Это не изничтожить напрочь, а просто прогенерировать.

– Проигнорировать, – насторожился Костя.

– Не перебивай, когда старшие речь говорят! – сорвался на фальцет Печной, – ну что за времена пошли! Никакого почитания старших. Так вот, письмо это задприпанное где лежало, там и лежит. Больно мне надо тужиться, депеши изничтожать. Чай, не война. Вот помню как партизанил я, пришлось одну почту слопать. Так там по нужде было, а тут с чего я буду десны насиловать? Чать, не казенные.

Костя уже не слушал воспоминания деда о фронтовой зрелости. Он искал письмо. Конечно, может там и не было ничего важного, но Печной настолько подогрел интерес к пропавшему депеше, что вопрос нахождения письма для Комарова сейчас был почти равен вопросу жизни и смерти.

Нашел он конверт быстро. Нетерпеливо надорвал краешек, достал не менее замызганный, с множеством исправлений лист и прочитал:

«Плоха работаете, товарищ милицанер. Не тем делом занимаетесь. Грабят на глазах у честного народа простых тружеников, а вы – хоть бы хны. Скажите спасиба, что есть еще на земле Российской честные люди, для которых борьба за справедливость важнее хорошего отношения начальства. Видь если бы меня застукали, то хана мне пришла бы. Но я уже ничего не боюсь, кроме сырой земли и зубы сверлить. Так что настоятельно прошу: обратите пристальное внимание на электроника, Онежскую и Помировых. Тех особенно жалко. И так фамилия на бедность намекает, а еще и взаправду придется по-миру идти. Помогите им, честным труженикам, вернуть награбленное. То есть ограбленное, кажись. Я ясно выражаюсь? Тогда до свидания. А фамилию я свою все равно не скажу, так как хотя мне борьба за справедливость и важнее хорошего отношения начальства, своя одежа ближе к телу. Видь немного я все-же побаиваюсь.»

– Ну, что? – подал голос с печи дед.

– Лучше бы ты его съел, – уныло ответил Костя.

Пародия на информацию, изложенная в письме, явно не несла в себе ни частички здравого смысла. И все же долг сельского участкового обязывал Костю проверить факты, которые автор попытался изложить в письме.

– Итак, ограблены некие электроник – это, скорее всего, местный электрик, Онежская в совхозе одна, Цветковы – тоже. Я пошел реагировать на сигнал, а ты сиди дома, – обреченно скомандовал Костя.

До приезда брата и Виктора Августиновича следовало разобраться с рутинными и в общем-то пустыми делами, чтобы было больше свободного времени и чтобы авторитет Но-Пасарана не упал в глазах гостей из-за столь ничтожных дел.

Костя любил Кирилла. Уважал наставника. Он был искренне счастлив оттого, что они решили навестить его и не по письмам, а своими глазами убедиться, что Но-Пасаран стоит того, чтобы подарить ему молодые годы. Не знал Костя лишь того, что приезд столь желанных гостей вместе с радостью прихватит столько тревог и волнений, сколько он не мог и представить.

* * *

Но-Пасаран был довольно крупным и не совсем запущенным совхозом. Он даже имел собственный мелькрупкомбинат, гусятник и дом престарелых. Функционировал в нем, само собой, фельдшерско-акушерский пункт, отделение милиции, пара магазинов и даже «Геркулес» – не то столовая, не то ресторан, сельчане еще никак не могли определиться. Но-Пасаран относился к райцентру Труженик и располагался в живописнейших окрестностях, к которым, кроме речушки Нахойки, озера Чертов Омут и Плешивой Горки принадлежала полурасформированная колония и небольшой таможенный пункт, призванный пресекать проникновение со стороны Казахстана неположенных товаров и людей, а со стороны России – неположенных людей и товаров. Но-Пасаран находился, естественно, на стороне России, хотя по ту сторону границы все было точно так же: ни тебе юрт, ни диких вольных кочевников, ни осликов с верблюдами. Даже названия сел – и те русские, в отличии от Но-Пасарана, в первобытные, непрогрессивные времена прозывавшегося Малиновкой.

Комаров всю жизнь прожил в зеленом и тихом городе Димитровграде, даже бабушки с дедушками у него были коренными городскими жителями. Село Костя знал по старым художественным фильмам и книгам советских классиков. Для него деревня была подобна необитаемому острову: трудно, порой, даже страшно, но безумно интересно. Ожидания его не обманули. Первое время он даже подозревал, что оказался в параллельном мире, настолько отличалась жизнь в Но-Пасаране от жизни в его родном городе. И дело тут не в манере одеваться, не в диалектологических особенностях и не в отсутствии, порой, элементарных удобств, наличия которых городские жители даже не замечают – настолько к ним привыкли. Костю потрясло другое: здесь всем до всех было дело. И если ленивый и уставший от развлечений городской житель даже не всегда высунется в окно, чтобы поглазеть на пожар в соседнем доме, то любознательный житель сельский в упоении полночи простоит под окнами дома, где гуляют свадьбу. А потом еще полгода будет делиться подробностями со всеми земляками.

В Но-Пасаране были свои отверженные, которых не принимало все население, а тень отчуждения падала и на детей этих отверженных. В Но-Пасаране были свои любимчики, которым прощалось все: и слабости, и дурные поступки. Одним словом, в Но-Пасаране жило и здравствовало самое настоящее Общественное Мнение, и не просто здравствовало, а занимало достаточно высокий пост для того, чтобы отравить человеку существование, выжить из села или наполнить жизнь его симпатией, уважением или даже преклонением окружающих.

Комарову и в голову не могло прийти специально завоевывать симпатию но-пасаранцев. Он и представить не мог, что от этой самой симпатии зависит не просто вопрос его пребывания в Но-Пасаране, но и успех его работы, то есть сам процесс установления свободного от преступности общества в отдельно взятом населенном пункте. Так что процесс поиска своего места в этой общественной иерархии происходил против его желания и даже как бы без его непосредственного участия.

Но-пасаранцы сами составили мнение о новом участковом, сами присудили ему титул человека полезного и симпатичного, сами решили не чинить препятствия участковому, а помогать ему по мере возможностей и желания каждого. Костя даже и не догадывался, что сумел расположить село в свою пользу.

Хотя бывалый человек догадался бы сразу. Например по тому, как здоровались аборигены со своим участковым. Не просто кивком головы, не просто коротким и ни к чему не обязывающим «здрасти», а ритуально, с обязательной искренней улыбкой и небольшой, минут на пять-пятнадцать остановкой. Бывало, что с работы до дома Костя вместо обычных десяти минут доходил за час. Пока отчитается каждому встречному о здоровье, пока выслушает новости о городских родственниках и оценку международных событий, пока…

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич.

Сегодня Костя торопился. Поздним вечером должен был приехать брат и Виктор Августинович, но проигнорировать приветствие он не мог. Тем более приветствие бабушки Пелагеи или Крестной Бабки, как звали ее на селе. Крестной Бабке дали это прозвище после коллективного просмотра фильма «Крестный Отец». Милейшая и уютная бабушка Пелагея мало походила на кровожадного и алчного Дона Карлеоне, но именно она была той самой последней инстанцией, которая подводила итог Общественному Мнению.

– Здравствуйте, бабушка Пелагея.

– Как там Прапорщик? Не осип еще от крика? Кур топчет?

Когда-то в знак признания Кости селом Крестная Бабка подарила Комарову красивого голосистого петуха. Костя назвал его Прапором за оглушительный голос, любовь к бессмысленной дисциплине и беззастенчивый нрав, а Пелагея звала уважительно: Прапорщиком.

– Что вы! Так поет по утрам, что мертвого разбудит, – проигнорировал вопрос по поводу кур Костя, – далеко на ночь глядя собрались?

– В «Улыбку»,– охотно ответила старушка, – на концерт пригласили. У их нынче пленники выступают, а мне больно нравится, когда они петь зачинают. Жалостливо так, с надрывом, с раскаянием. И песни-то все с каким смыслом положительным!

Костя улыбнулся. С некоторых пор между заключенными из местной колонии и старичками из дома престарелых установились до смешного трогательные отношения. И те, и другие были одиноки и сентиментальны. И те, и другие жили в «казенном доме». И те и другие близко к сердцу принимали «жалкие» песни. И те, и другие тосковали по «прошлой» жизни. Правда, прошлая жизнь у них была разная, но теперь это не имело значения. На Руси издавна культивируется симпатия к оступившимся и грешникам.

На почве общих интересов и сошлись старушки из «Улыбки» и уголовники или «пленники», как мягко называли их новые друзья. Они обменивались трогательными сувенирами и предметами быта, изготовленными собственными руками, репетировали незамысловатые концерты, помогали обустраивать быт. Заключенные выполняли грубую мужскую работу в доме престарелых, а старушки в благодарность одаривали друзей вязаными носками и пирожками с капустой.

Руководство колонии ничего не имело против этого общения, тем более что визиты в «Улыбку» наносили не закоренелые рецидивисты, а те, кто сидел за мелкое жульничество и пьяные драки. И более того: начальство само, без просьб и понуканий помогало дому престарелых. То скамейки с беседками поставят, то машину дров привезут.

Сегодняшним вечером концерт готовили заключенные, и к дому престарелых стекались неорганизованные старушки. Места в доме было предостаточно, и коренным жительницам «Улыбки» льстило такое внимание к их быту «домашних» старушек.

Костя распрощался с бабушкой Пелагеей и позавидовал интуиции и смекалке новой заведующей «Улыбки». Какое великолепное воспитательное значение несет в себе эта дружба! Заботясь о немощных и беззащитных перед жизнью стариках, сердца уголовников волей-неволей смягчаются, со временем они начинают чувствовать потребность в такой заботе, а где действенное сострадание к слабым – там рукой подать до полного или частичного исправления и реабилитации перед обществом. К тому же старики могут научить заключенных только хорошему, а заключенные уже не смогут повлиять на старушек в отрицательную сторону. Костя даже фыркнул, когда представил, как бывшие преступники учат милых старушек черно ругаться и варить чифир. Нет, молодец, все-таки эта новая заведующая! И как только Костя сам до этого не додумался? Не его, конечно, дело заниматься перевоспитанием заключенных соседней колонии, но приятно сознавать, что несколько погрязших в преступлениях против людей душ очистятся благодаря простым но-пасаранским старушкам.

Хорошо было бы потеснее познакомиться с заведующей, расспросить о методах ее работы, поприсутствовать на концертах. Не сегодня, конечно. Сегодня некогда. Надо встречать Кирилла и Виктора Августиновича. Вот, кстати, их-то наверняка заинтересует эта практика! И они поймут, что Но-Пасаран – действительно удивительное место.

* * *

Тот, кто выбрал для воплощения своих преступных замыслов в жизнь совхоз имени Но-Пасарана, был весьма неглупым человеком. Именно эта микроскопическая, но симпатичная точка на карте Евразии являлась сосредоточием всех компонентов, которые делали картину преступления идеально продуманной и исполненной.

Впрочем, особо выбирать ему не приходилось. Выбор сделала, скорее, судьба вкупе с одним из колесиков тяжелой и ржавой бюрократической машины, которое повернулось именно в сторону Но-Пасарана и направило туда тех, кто идеально подходил для осуществления задуманного. Удаленность от крупных городов, доверчивость и особая, свойственная только глубинке наивность населения и практически полное отсутствие пронырливых и опасных стражей порядка. Разве можно считать опасным совсем юного и неопытного местного участкового Комарова! Ну, раскрыл пару преступлений. И что с того? Удачное стечение обстоятельств, и не более.

Совхоз представлялся для преступника просто мешком Деда Мороза, случайно свалившемся во время транспортировки из саней. Целый воз достоинств и ни одного недостатка! Орудовать здесь можно было столько, сколько позволяли обстоятельства, желание, и совесть. Если она имелась в наличии у преступника, конечно.

Глава 2

Утро добрым не бывает

Бес любил путешествовать автостопом. Здесь никто не требовал предъявить документы, никто нагло, с сознанием собственной правоты, не сверял твой нос с носом на фотографии в паспорте, никто не заставлял под страхом немедленного изгнания из движущегося на полном ходу состава оплачивать омерзительно влажное, нежного серого цвета постельное белье. Здесь царил дух незатейливой мужской солидарности и равенства между личным достоинством пассажира и водителя.

Естественно, Бес предпочитал не напыщенные легковушки, а солидные большегрузы. В отличии от первых, пассажиров они брали охотно и относились к пассажиру как к небольшому сюрпризу, если тот, конечно, не забивался в уголок и не сверкал оттуда злобными глазками маньяка.

Глаза Беса, не смотря на кличку, не были злобными, а машина ему подвернулась та, что надо. Проезжала как раз мимо пункта назначения. Бес легко договорился с водителем – парнем лет двадцати семи, и с комфортом устроился в высокой, просторной кабине. Путь предстоял неблизкий.

* * *

Поезд приходил ночью. В Костином распоряжении находился вполне приличный мотоцикл с коляской, поэтому он не стал искать машину для встречи гостей. Виктор Августинович Афиногенов, не смотря на свой преклонный возраст, от всей души презирал удобства, он получал истинное наслаждение от ночевок под открытым небом, отсутствия элементарных удобств и питания на подножном корму. А его салат из ряски и жареные на прутьях безволосые гусеницы нравились даже Косте.

Поезд стоял полторы минуты, поэтому Костя не стал бегать по едва освещенному перрону вдоль вагонов, а встал где-то посредине. Он даже не обратил внимания на человека, легко спрыгнувшего с подножки последнего вагона, так как ждал двоих гостей. Каково же было его удивление, когда этот человек не прошел мимо, а панибратски и довольно чувствительно хлопнул его по плечу и весело поинтересовался:

– Уснул? Родного брата не видишь?

– Кирилл! А почему ты один?

– Представления не имею, – пожал плечами Кирилл, – скорее всего, где-нибудь случилось что-то неординарное. Ты же знаешь Виктора Августиновича, ради дела он пожертвует не только отпуском.

– Даже не предупредил?

– Не счел необходимым, наверное, – пожал плечами Кирилл. – Он всегда был против всяких условностей. Вот увидишь, явится в тот момент, когда мы будем меньше всего его ждать.

– Явится ли? – немного разочаровано протянул Костя.

– Ты чего, забыл? Если Афиногенов обещает, он делает всегда. Не получится сегодня, сделает завтра. Не получится завтра, сделает через год. Поехали. На чем вы тут передвигаетесь? На ишаках, собачьих упряжках или верблюдах?

– На упряжках эвенки передвигаются, – не обиделся на обычный ироничный тон брата Костя, – а мы поедем как графья – на мотоцикле.

– Как кто? – расхохотался Кирилл, – ну и лексикончик у тебя стал! Ты, брат, совсем сельским жителем заделался. Может, коровку уже завел? Кабанчика откармливаешь?

– Чего нет – того нет. А вот козел и петух в наличии имеются.

Костя специально не писал Кириллу о Мухтаре. Он прекрасно понимал, что брат поднимет его на смех, едва узнает о том, что вместо рабочей собаки Костя использует обычного беспородного козла. Разве докажешь в письме, что Мухтар – не обычный козел. Что след он берет не хуже овчарки, что легко выполняет команды «голос», «лапу», «рядом» и «ждать». Что может отнести записку туда, куда попросит Костя. Что рога и копыта его могут быть страшнее, чем клыки бультерьера. Костя хотел, чтобы Кирилл сначала убедился в необыкновенных способностях этого незаурядного животного, а потом попробовал иронизировать.

Правда, была еще одна причина, по которой Костя не торопился хвастаться козлом. Дело в том, что Мухтар все-таки отличался от обычной служебной собаки. И отличался не только внешне. Он был предан, но не до безрассудства. Он служил не за жалование, но только тогда, когда ему это было интересно. Он умел виртуозно симулировать полное отсутствие интеллекта, если требование хозяина казалось ему неинтересным и сложными. То есть по характеру и типу мышления он был ближе к человеку, чем к собаке. И время от времени Комаров клялся и божился, что непременно закажет себе в настоящем питомнике щенка немецкой овчарки. Но обида на очередную выходку питомца скоро проходила, и мечта о настоящем щенке отодвигалась на неопределенное время.

До дома они доехали уже глубокой ночью. Печной не то спал, не то притворялся. Костя решил, что дед сначала хочет составить свое мнение о госте, а потом явить перед ним свой незабываемый лик и валенки. Хотя, скорее всего, дед просто стеснялся. Не любил он лишний раз перед людьми показываться.

А Косте не спалось. До утра разговаривал он с братом, до утра рассказывал подробности дел, которые он раскрыл самостоятельно, практически без помощи начальства свыше и вопреки активному содействию дружественно настроенных односельчан. Эмалированная миска с апельсинами, которую Комаров поставил себе на колени, медленно, но верно лишалась апельсинов и наполнялась ярко пахнущими апельсиновыми корками, Кирилл апельсины игнорировал, слушал с интересом, но выражение несколько снисходительной иронии не сходило с его лица.

– Хищение гороха с мелькрупкомбината, это, конечно, круто, – преувеличенно серьезно оценил он подвиги брата, – я занимаюсь делами попроще.

Кирилл был перспективным юношей. Диплом с отличием не был пустым звуком. Фотографическая память, железная логика, широкая эрудиция, обаяние Кирилла Комарова не прошли незамеченными для преподавательского состава академии, и практику юноша проходил не где-нибудь, а в одной из столичных прокуратур.

– Вот скажи, какие суммы оперировали в твоих двух делах?

– В первом – пятьдесят четыре тысячи. Это уже доказано. Во втором – нисколько. Убийство произошло на почве любви и ревности.

– Пятьдесят четыре! Рублей? Чего я спрашиваю! Конечно, рублей. В вот в деле, о котором говорил мне мой куратор, счет шел на десятки тысяч долларов. Ты слышал что-нибудь о хакерах?

– Ты чего? – обиделся Костя, – еще спроси, видел ли я когда-нибудь телевизор.

– Не обижайся. Так вот, примерно год назад в Москве сверкнул необычный хакер. Этот тип ввергнул в панику все столичные банки. За кратчайший срок со счетов двух из них уплыли довольно внушительные суммы. Уплыли, как ты догадываешься, в неизвестном направлении. Самое интересное заключалось в том, что на этом дело и закончилось. После столь мощного удара по банкам атаки прекратились полностью. Понимаешь, в преступном мире действует свой закон, нарушить который практически невозможно: если преступление удалось один раз, преступник обязательно совершит еще одну попытку. Легкий хлеб сладок, поэтому жуется быстро. Если бы хакер не угомонился, если бы он хоть раз предпринял попытку к повторному ограблению, то был бы шанс вычислить его, а так…

– Я бы на его месте давно перебрался за границу. С такими деньгами можно купить маленький коттеджик на берегу Атлантики и жить себе припеваюче до конца жизни.

– Провезти такую сумму за границу не так легко, как ты думаешь. Так что либо он залег на дно и ждет, когда о нем все позабудут, а ждать придется долго, либо, что наиболее вероятно, деньги были переведены напрямую – в один из банков Европы.

– И никакого следа?

– Никакого. За исключением его виртуального автографа. Этот тип называет себя Муха. Кстати, как тебе известно, мухи отличаются крайней назойливостью. Именно поэтому мы считаем, что так просто он не откажется от столь сытных кормушек.

– Или она. Муха – существительное женского рода.

– Или она, – не стал спорить Кирилл.

– А можно ли вообще поймать хакера с помощью старых, дедовских методов?

– Ты имеешь в виду кровавые следы, ведущие от квартиры жертвы к квартире преступника и пузырек с ядом, на этикетке которого обозначена фамилия убийцы? – хмыкнул Кирилл.

– Я имею ввиду дедукцию, логику, анализ.

– Это все слишком сложно, – зевнул Кирилл, – виртуальное расследование настолько отличается от реального, насколько ярмарочный балаган отличается от телевизора последнего поколения. И это так сложно и интересно! Не то, что искать похитителя гороха и воришку пиджака с огородного пугала. И вообще, не слишком ли ты разошелся с апельсинами?

– Что я, маленький? – обиделся Костя, – все детство мама отбирала, теперь ты. Я уже взрослый и сам решаю, что хочу, а чего нет. Ты меня еще суп перед апельсинами заставь поесть. Или кашку овсяную.

– Давай лучше спать, – еще раз зевнул Кирилл, – а завтра договорим.

– Ты не прав, Кирилл, – горячился Костя, – ты считаешь, что найти похитителя крупной суммы гораздо важнее, чем вернуть старушке украденную козу. А может, для моей старушки эта коза – единственная ценность? Причем ценность не только материальная. Ты не допускаешь, что к козе можно привязаться как к собаке, например?

– К козе? – фыркнул Кирилл, – ну ты скажешь! К козе! Скажи еще, что поросенка можно научить давать копыто и брать след. А ты не думал о том, что и к деньгам можно привязаться? И ограбленные хакером владельцы банков подобно твоим бабушкам, рыдающими в пустом стойле, рыдают над пустым сейфом?

– Так он и сейфы обчищал?

– Я условно. Вот это, я понимаю, настоящее дело. С сильным, умным и ловким врагом гораздо интереснее бороться, чем с огородным воришкой.

Костя не ответил. Потом, когда брат уже спал, он долго лежал с открытыми глазами. Конечно, то, чем занимается Кирилл – несравненно более монументально, более пристижно, чем работа самого Кости. Как приятно, наверное, намекать в кругу близких и не очень близких на характер и масштабность своей работы! Но стоят ли того слезы радости старушки, которой Костя нашел украденную козу? Вопрос!

– Ага, – тихонечко раздалось с печки.

«Почему Печной со мной согласился? – уже засыпая, подумал Костя, – я ведь думал не вслух?»

* * *

Утро добрым не бывает. С этой народной мудростью Костя никогда не был согласен. Он очень любил утро в деревне. И даже специально завел петуха, чтобы утро было настоящим по всем направлениям – визуальным, аудиальным и невербальным. Но иногда, все-таки, самым краешком подсознания, он временно соглашался с этим спорным утверждением. Например, сегодня.

Конечно, то, что Костя лег спать уже под утро – было его личной проблемой. Он прекрасно сознавал, что завтрашний день – будний, значит в том, что он не выспался, никто не был виноват, кроме самого Кости. И все же. Все же он был бы не против, чтобы его разбудило привычное пение Прапора, а не этот весьма неприятный визг за дверью.

– Горе, горе-та какае-е-е, – завывал голос за дверью, – неприятна-а-асть! Открывай, участкова-а-ай, а то поздно буде-е-ет!

Костя спросонья вскочил с постели, не заметив того, что ноги его самым непостижимым образом оказались внутри пододеяльника. То, как он добрался до двери, скорее напоминало масляничный бег в мешке, чем походку участкового. Уже около порога он окончательно проснулся и пришел в себя. Поэтому не стал распахивать дверь терпящему бедствие, а уже привычно спросил:

– Одеться-то можно?

– Можно, – немного подумав, капризно разрешил голос за дверью, – только скоренько, а то будет поздно.

– Значит, все в порядке, – вздохнул с облегчением Костя.

– Что случилось? – приподнялся на локте Кирилл, – помощь нужна?

– Спи, – отмахнулся Костя, – ничего особенного. Опять кого-нибудь муж обозвал или горшок с плетня уволокли.

На улице было еще темно. Костя, спотыкаясь и скользя, брел за молодой, лет тридцати, Людмилой Маркеловой и пытался сосредоточиться на том, что она говорила. А говорила она что-то о ядовитом змее, который отобрал у сирот последнюю корочку хлеба.

– Ну, ядовитый змей, надо полагать, ваш муж, – предпринял он попытку к систематизации услышанного, – а сироты кто?

– Так дети же, Андрюшка и Дашутка.

– Чьи дети? – уточнил Костя.

– Мои.

Женщина остановилась и участливо заглянула в глаза участкового. По причине раннего утра и темноты глаз участкового было не видать, поэтому женщина решила подтвердить свои подозрения словами:

– С вами все в порядке, Константин Дмитриевич?

– Людмила Сергеевна, ваш муж неродной отец вашим детям?

– Поклеп, – быстро схватилась женщина, – у Дашутки глазки точь-в-точь в ихнюю породу, а Андрюшка вообще всей личиной в отца. Чистой воды поклеп! А кто вам сказал?

– Что сказал-то? – начал терять терпение Комаров.

– А что я детей не от Толика нагуляла?

– Так, все сначала, – схватился за голову Костя, – Толик – это ваш муж?

– Ну.

– Дашутка и Андрюшка – ваши общие дети?

– Ну.

– Так почему ваши дети сироты, если у них есть и отец, и мать?

– Так это я для жалости их так назвала, чтобы вас разжалобить. Вы разжалобитесь и быстрее супостата словите. Ой, быстрее, Константин Дмитриевич, быстрее, пока этот гад все деньги не пропил!

– Много денег? – участливо вздохнул Костя.

– Ой, много, – вздохнула женщина, – на машинку стиральную скопила, автоматическую. Слышали про такие? На кнопочку нажимаешь, а она и постирает, и прополощет, и высушит – нате, получайте! По телевизору в рекламе порошков показывают. Давно уж коплю, сегодня хватилась – пусто! Ни копеечки не оставил, супоста-а-ат, – опять взвыла дурным голосом Людмила.

– Где он может быть сейчас?

– Да в городе же, – ночью еще уехал, к обеду вернется.

– Зачем уехал? По делам или просто так?

– Кто ж его просто так отпустит? Не выходные же. Детали выбивать. Там с утра надо, пораньше, чтобы очередь занять. Они детали получат – и сразу домой.

– Так куда же вы меня ведете? – как вкопанный, встал Костя, – если его точно нет в Но-Пасаране?

– Сама не знаю, – остановилась и Людмила, – вы власть, вы и решайте, куда идти и как похищенное родной жене вертать.

– Вы только не волнуйтесь, Людмила Сергеевна, – вздохнул Комаров в предвкушении бури, – я постараюсь сделать все, что в моих силах.

«Какое там „не волнуйтесь!“ – думал он, шагая домой, – можно руку отдать на отсечение, что на стиральную машинку бедняжке придется начать копить снова».

Комаров в ужас приходил от того, какие суммы могли прогулять за один вечер местные мужики. И ладно бы, если деньги добывались легким трудом. Так нет! Работали до изнеможения, остервенело копили, а потом раз – и спускали все в каком-то бредовом, дурном угаре. И ничего с этим Комаров не мог поделать. Ну, проведет он беседу, ну, посадит под свою ответственность на пару дней преступника в камеру, которая находилась при отделении, и все.

Да и сажал-то он их больше для сохранности, чем для наказания. Костя уже познакомился с сельской женщиной, когда она в ярости. Зрелище, надо вам сказать, занимательное. На первый взгляд, ничего особенного, среднего росточка, ни грамма мускулов, а как рассвирепеет – спасайся, кто может. Под горячую руку может попасть и невиновным, например, самому Комарову.

– Что-то надо придумать, – жаловался он Кириллу за завтраком, – кружки что-ли какие организовать или клубы.

– Ага, – хихикнул Кирилл, – Пиквикский клуб. Может, еще площадку для гольфа сделать?

– А почему нет? Местность позволяет, и почему, скажи на милость, только английские лорды имеют право играть в гольф? А наши но-пасаранцы должны только вкалывать в поте лица и пить беспробудно? И почему именно гольф? Вполне можно организовать бильярдную или играть в городки.

– Не горячись. Просто это не твоя работа, а культпросветработников. А ты должен ловить преступников и следить за порядком.

– И предотвращать преступления. А в деревне большинство преступлений – от пьянства. А пьянство – от скуки. А скука – от отсутствия элементарных развлечений. Даже кино, и то перестали показывать.

– Да-а-а, братец, – протянул Кирилл, – похоже, увяз ты порядочно. Я-то думал, что промаешься дурью пару месяцев и сбежишь. А ты, кажется, пока не проведешь маленькой революции, не успокоишься.

– Вот погоди, – не обиделся на сарказм брата Костя, – немного поживешь тут, сам уезжать не захочешь.

* * *

Уже к обеду Костя понял, что погорячился. Потому что желание все бросить и уехать возникло у него самого. Еще утром у него родилась мысль перехватить грешного воришку Толика и проконтролировать процесс страстной встречи супругов. Костя все утро выглядывал из окна в надежде увидеть машину, на которой уехал Толик. Мимо проезжал противно дребезжащий от старости автобус с доярками, два раза промаршировали туда и обратно пионеры из крошечной, но уже заслужившей уважение сельчан пионерской организации, прошмыгнул даже тот, кто выбрал Но-Пасаран для разворачивания свой преступной деятельности. Но Костя не обращал на них внимания. Он ждал Толика. Ждал, но все-таки прозевал момент его возвращения.

О битве в семействе Маркеловых Костя узнал от местной медсестры, выполняющей и роль фельдшера. Запыхавшаяся Калерия ворвалась в отделение с клубами морозного воздуха и выдохнула:

– Быстрее, Костя, а то поздно будет.

Костя поморщился. Не нравилось ему сегодня слово «поздно»! Но Калерия была не из тех, кто поднимает напрасную тревогу. Комаров накинул дубленку и выскочил за девушкой.

Калерии было за тридцать, и она была не замужем. Ее нельзя было назвать красавицей, но человек, мельком бросивший на нее взгляд, оборачивался снова, сам не понимая, что же так привлекло его в этой высокой, статной девушке. И чем больше смотрел на Калерию этот человек, тем труднее было ему отвести от нее взгляд, тем больше достоинств находил он во всем ее облике. А уж те, кто был близко знаком с Калерией, видели за незаурядной внешностью не менее незаурядную душу и любили ее больше за характер – незлобливый, мягкий, сострадательный.

Девушка была несколько полной, но полнота ее отличалась от обычной бесконтрольной полноты. Пышной была грудь, округлыми – бедра, мягкими – руки. И сама она была подобна гитаре: такая же пьянящая, влекущая, полная музыки и звенящей глубины.

Двигалась Калерия легко, словно и не касалась ногами грешной земли. Без устали могла пройти до райцентра и обратно – даже не разрумянится.

Вот и сейчас – Костя едва поспевал за девушкой. Дом Толика стоял далековато от отделения милиции, Комаров запыхался от быстрой ходьбы, а Калерии – хоть бы хны, только щеки порозовели.

И все-таки не зря торопила Калерия Комарова. Когда Костя растолкал группку любопытных, битва в доме Маркеловых уже была окончена. Комаров перешагнул порог и замер: весь пол в комнате был залит кровью. В том, что это была именно кровь, не было никакого сомнения, кое-какой опыт у Кости все же был. Но кровь была какая-то не такая: жидкая, словно разбавленная, и пахла… Волосы на голове Комарова зашевелились. Только сейчас до него дошло, что в комнате стоял запах вареного мяса.

По самому краю комнаты, стараясь не наступать в жуткого вида лужу, Комаров протиснулся вслед за Калерией в другую комнату. Девушка уже хлопотала возле лежащего на кровати окровавленного мужчины.

– Потерпи, миленький, – нежно ворковала Людмила, сидящая в изголовье раненого. – Калерия уже пришла, сейчас тебя вылечит. Ты осторожно с ним, – строго предупредила она медсестру, – чтобы не больно. А то он у меня боль терпеть ну совсем не может! Такой нежный!

– Чем это ты его? – спросила Калерия, осматривая рану на голове, из которой еще сочилась кровь.

– Да, половником, – отмахнулась Людмила, – у него край острый, вот и рассекла.

– А бульоном-то зачем? – с укором посмотрела на нее Калерия.

– Завелась, – виновато опустила глаза Людмила, – мне же только начать. Уж и вижу, что кровь, а остановиться никак не могу. Схватила с плиты кастрюлю с бульоном – и на него.

– Вот откуда запах вареного мяса, – обреченно понял Костя, – вы сварили собственного мужа.

– Сварила я бульон, – упрямо повторила Людмила, – а на мужа почти не попала. Тренированный он у меня, увертливый. Только на руку и плеснула.

– Ранка на голове небольшая, можно даже швы не накладывать. Крови много потому, что сосудик тут проходит. Кровотечение уже остановилось, а ожог сильный, – не стала разделять ее энтузиазма Калерия, – хорошо бы его в район отвезти, в больницу.

– Как в больницу? – замерла Людмила. – Не дам в больницу! а кто у кабанчика чистить будет? А кто снег с крыши обещал мне сбросить? Не дам в больницу.

– Ой, заберите меня, – подал признаки жизни раненый Толик, – не оставляйте меня наедине с этой фурией. Я сейчас слабый, сопротивления оказать не смогу. Добьет ведь.

– Не слухайте его, – мягко, но крепко положила руку на рот мужа Людмила, – что я, фашист что ли какой, раненых мужей добивать? Если скажет, на что деньги истратил, то и пальцем не трону.

– Да, тебе скажи, – заныл Толик, – ты не только меня,

но и его прибьешь. А он – нежный, грубого обращения ну никак не терпит, в отличии от меня.

– Да скажешь ты мне, кто «он», или нет? – опять взвилась Людмила, – че-то купил, а мне не признается, – слезливо пожаловалась она Комарову, – и где спрятал, не говорит. Ну прям убила бы! Рыбьего Глаза на него нету!

«И эта про то же, – недовольно отметил про себя Комаров, – человек, можно сказать, кровью истекает, а она – шуточки шутить».

В этот момент женщина широко замахнулась на мужа, но на полпути вспомнила, что обещала его пока не добивать и остановилась.

– А может, он машинку и купил? – улыбнулась Калерия, – купил, а не говорит. Сюрприз готовит.

– Сразу видно, что замужем никогда не была, – уколола наивную девушку Людмила, – когда это мужья ценой собственного здоровья благородные поступки скрывали? Сюрприз! Знаешь ты, сколько сюрпризов эти супостаты в день преподносят! К тому же в школе у меня по русскому языку твердая четверка была. Если бы это была машинка, то он говорил бы «и ее прибьешь», а он говорит «его». Нет, не машинку. Если только какую машинку мужского рода не придумали. И то нереально. Даже машина мужского рода стирать не будет. Все они такие, мужики, хотя бы и автоматические. Говори быстро, на что деньги потратил, – вновь рассвирепела она и хорошенько тряхнула за плечи супруга.

Супруг тоненько, театрально вскрикнул, вытращил глаза, немного повращал зрачками, издал протяжный, душераздирающий стон и затих.

– Чего это с ним? – с недоумением посмотрела на Калерию Людмила.

– В обморок упал, – пощупала пульс пострадавшего Калерия, – ты его тряхнула сильно, а он крови много потерял. К тому же болевой шок.

– И что теперь?

– Инвалидность, – едва сдерживая улыбку, предрекла Калерия.

– А кто же за кабанчиком убирать будет? – не поверила в страшное будущее Людмила.

– Ты и будешь. И за кабанчиком, и за мужем, и снег с крыши.

– Нет, я так не согласная, – испугалась женщина, – может, вылечишь? Мы же с тобой в одном классе учились. Помоги, я в накладе не останусь.

– Все от тебя теперь зависит, – строго произнесла Калерия, – я буду каждый день ходить, перевязки делать, а ты следи внимательно: не кружится ли голова у него, не тошнит ли. Вполне может быть сотрясение.

– От половника?

– Причем здесь половник? Сама же говоришь, что он упал, когда от бульона спасался. А самое главное – полный покой. Смотри, чтобы дети нервы не мотали. Не шумите при нем и не ругайтесь. Вот в себя немного придет – тогда уж и разбирайтесь, и допросы ведите. А сейчас, дня три как минимум, полный покой.

Калерия выгнала из комнаты Костю и Людмилу, привела в чувство Толика и сделала перевязку. Потом она рассказала Людмиле, как ухаживать за больным, попрощалась и увела с собой Комарова.

– О чем вы тут с ней говорили? – ревниво спросила мужа Людмила.

– Ни о чем. Лечила она меня, и все, – сурово ответил супруг.

– Только о лечении и говорили? – с сомнением в голосе переспросила Людмила.

– Ну. Она тебе сказала, что мне полезно водку пить?

– Водку? – всплеснула руками жена, – это зачем еще?

– Для скорейшего выздоровления и восстановления крови в организме. Вон сколько ты кровюки из меня выпустила.

– Так может, не водку пить нужно? Я слыхала, сок гранатовый или вино красное.

– Во-во, и вино тоже.

– Так может, скажешь, на что деньги истратил? – немного помолчав, попросила жена.

– Не, не скажу, – не сдавался муж, – вот пока не отлютуешь по полной программе, не скажу.

– Так я уже почти отлютовала. Видишь, добрая какая сижу.

– Не, еще не добрая.

– Ну хоть на какую букву?

– На какую букву не скажу, а намекнуть – намекну. Вещь хорошая. Все-все делать умеет. И я, и ты вместе взятые столько не умеем, сколько он может.

– И стирать? – всколыхнулась Людмила.

– Не, стирать не может, – казалось, сам удивился неумению стирать неведомой покупки Толик, – но научить стирать может.

– Кухонный комбайн, что ли? – неуверено предположила Людмила.

– Бери выше, – торжествующе улыбнулся Толик, и видя, что жена действительно почти отлютовала, быстренько воспользовался моментом: – а теперь, сбегай-ка за красненьким! А то голова от потери крови кружится.

– Много вина-то надо? – подобревшим голосом поинтересовалась Людмила.

– По стакану на каждый потерянный миллиграмм крови, – авторитетно заявил больной, и для достоверности добавил: – только смотри, все сразу мне не давай. Это же не просто вино, а лекарство. Его и принимать надо как лекарство – по стакану четыре раза в день за полчаса до еды.

* * *

– Здорово она его, – сочувствующе произнес Комаров уже на улице, – даже сознание от боли потерял! Я бы сажал за такое.

– Не сажай, – усмехнулась Калерия, – никакого сознания он не терял. Я хоть и не профессор, а симуляцию от настоящего обморока отличить смогу.

– Так что же ты сразу не сказала? – остановился Костя.

– Жалко было, деньги-то он не на водку потратил. Вот пожалеет она его, полечит, может и не будет больно ругаться.

– Интересно, на что же потратил деньги Маркелов, – устало вздохнул Костя.

По правде сказать, усталость он сымитировал. Ему самому было до смерти интересно, на что спустил столь внушительную сумму муж Людмилы.

– На компьютер, – спокойно ответила Калерия.

– А ты откуда знаешь? – остановился Комаров.

Калерия рассказала, что когда она выставила из комнаты его с Людмилой, несчастный быстро пришел в себя и поведал медсестре всю правду. Оказывается, мечта купить хоть простенький компьютер давно точила бездушным червем его душу. А тут как раз с ними в поездку навязался директор школы – область выделила ему денег на покупку одного приличного компьютера в компанию к старенькому, видавшему виды. Сам не понимая, что делает, Толик храбро залез в давно известный ему тайник жены и рассовал по карманам заветные пятидесятирублевки и сотни.

На фирме, где отоваривался директор школы, выбор был более, чем богатый. Нашлись компьютеры и для школы, и для Толика. Еще один человек, приехавший в город на той же машине, отоварился набором чистых дискет. Но об этом человеке Калерия ничего не сказала Комарову. Зачем? Покупка компьютера для школы – дело гораздо более важное, интересное и значимое. Оно символизирует стремительный бег прогресса. Оно готовит нас к тому времени, когда любой школьник будет управляться со сложнейшей машиной лучше, чем старушка со спицами. Или младенец с грудью. Или кошка с оставленным без присмотра ведерком только что наловленных карпов. А что символизирует покупка набора чистых дискет человеком, выбравшим для воплощения в жизнь своих преступных целей совхоз имени Но-Пасарана?

* * *

Сегодня в сельпо было настоящее светопреставление: привоз даже в наше, обеспеченное продуктами питания время, есть привоз. И ни одна порядочная сельчанка не пропустит день привоза: в этот день и продукты свежее, и выбор больше, и более расторопные товарки не успеют захапать самую чистую крупу и самые дешевые конфеты.

Совершенно забулдыжного вида мужичонка долго топтался возле прилавка, колеблясь, видимо, между двумя видами одинаково й по цене и качеству беленькой, потом решительно встал в очередь, чего местные гордые внуки Адама отродясь не делывали.

– Мне вон тех, желтых, – робко попросил он тетю Наташу.

Тетя Наташа годилась многим покупателям в дочки, но раз заведено было звать продавщицу местного сельпо тетей, то все ее так и называли. Это была дань подзабытому «товарищ продавец», ну привыкли русские люди обращаться к торговой братии словосочетанием, и ничего поделать с этим было нельзя.

– «Лимонной», что ли? – не поняла тетя Наташа, – она дорогая. Возьми лучше «Забойную».

– Не, даже притопнул ногой от досады мужик, – мне конфеток. Шоколадных, – почти шепотом добавил он, побледнев от столь крамольного желания.

– Да ты че? – не сдавалась продавщица, – разве это закусь? Вон сырки «Дружба» залежались, самое оно для этого дела. Да паштет шпротный скоро просрочится. Нет, ты как хочешь, а «Лимонных» не дам. Бабам их для хорошего дела не хватает, а ты самогонку заедать.

– Да не на закусь мне, – прохрипел совсем скурежившийся мужичок, – мне для этого… Другого дела.

– А-а-а, – протянула тетя Наташа, с интересом разглядывая мужичка, – и ты влип. Тогда тебе тем более не «Лимонных» надо. Они соевые, соевые не пойдут.

– Как соевые? Кориченные же сверху, – прорезался голос у покупателя.

– Коричневые, да не шоколадные. Дерьмо тоже коричневое. Тебе вон тех надо, рублей за семьдесят. А еще лучше, купи «Красных шапочек». Дорогие, зато надежные. Зараз отлипнет.

– «Шапочек»? Почем они?

– Сто двадцать. Кило, как обычно?

– Ты че? Сто двадцать! Это же почти три «Забойных»! Может, все-таки «Лимонные» сойдут?

– Ни-за-что! Только зря потратишься. Все равно шоколадных покупать придется. Я-то уж знаю, не ты первый, не ты последний. Слушай, я знаю, твоя Петровна «Ромашки» уважает. Они и не дорогие. Бери «Ромашки», и иди, очередь собрал.

Мужик оглянулся. За ним действительно стояло человек пять. Люди стояли молча, с интересом вникая в суть беседы продавщицы с покупателем.

– Давай «Ромашек», – согласился мужик, чтобы быстрее окончить эту пытку. – В мой пакет.

Расплатившись, он спрятал целофановый мешок с добычей за полу засаленного пиджачонки и выскользнул за дверь.

– Хоть бы и мой налево сходил что ли, – хохотнула бабенка из очереди, – давно настоящими шоколадными не баловалась.

Три дня назад мужик действительно сходил налево. И сходил-то неудачно, по-пьяной лавочке, ни удовольствия, ни воспоминаний. А кило шоколаду все равно покупай! ЕМУ неважно, было удовольствие, или нет. ЕМУ главное – расплата.

Глава 3

О умных козлах и непокорных мужьях

На таможенный пост Бес прибыл ночью. Ночь была безветренная, морозная, светлая. Звезды в небе, словно старые сплетницы, сгрудились в созвездия и с холодным интересом заглядывали в глаза Бесу. Ближе к линии горизонта звезд было меньше, на каком-то этапе они вообще пропадали, а потом появлялись снова, но уже в гораздо меньшем количестве и худшем качестве. А впрочем, это уже были не звезды, а огни Но-Пасарана.

Если бы Бес был романтиком, он бы решил, что вся эта картина сильно смахивает на иллюстрацию к сказке Гоголя. Но Бес ни в малейшей степени не страдал этой дамской болезнью, поэтому не особенно удивился даже нелогичному, если не сказать больше, поведению таможенника, который молча и зло протирал ветровые стекла каждому задерживаемому автомобилю.

Бес еще раз окинул взглядом небо, посмотрел на странного таможенника и коротко, только для себя произнес:

– Мне здесь нравится.

Уже в дороге он решил, что по сути, судьба сама подобострастно расстелила перед ним ковровую дорожку к воплощению его планов. И действительно: зачем делать то, что он хотел сделать явно, когда это можно сделать скрытно? Зверь всегда сильнее, если он до поры, до времени невидим другими.

Бес великолепно умел двигаться в темноте. Глаза его еще верно служили свою службу, интуиция могла сравниться разве только что с бортовым компьютером космической станции. Поэтому он почти без плутаний нашел то, что искал. Бес немного взлохматил волосы, лег на снег, покрутился, встал состроил жалкую мину и постучался в дверь. Над дверью мигала веселеньким, но неисправным неоном вывеска «Улыбка».

* * *

Приближалось время обеда, и Костя отправился по направлению к своему дому. Обедал он на квартире. Во-первых, от отделения милиции до дома было всего ничего ходьбы. Во-вторых, его квартирная хозяйка, Анна Васильевна, с удовольствием готовила для постояльца за вполне уверенную плату, в-третьих, если бы Костя обедал вне дома, то и Печной дед оставался бы голодным, так как Анна Васильевна и не догадывалась о том, где скрывается от нее непокорный свекор и что он уминает ее борщи наравне с постояльцем. В-четвертых, рабочий график Комарова был свободный, если бы он сутками сидел в кабинете и ждал поступления жалоб, то быстро бы обленился, растолстел и стал бы походить на равнодушного ко всему, кроме сала Ведерко. В-пятых, сегодня приехал Кирилл, и Косте не терпелось продолжить вчерашний спор.

Уже подходя к забору, Комаров услышал голос брата.

– Пропустишь ты меня, или нет, скотина безмозглая.

Кирилл был явно раздражен. Вслед за словами послышался топот, звук падающего тела и легкий стон.

– Пошел вон! Весь кобчик из-за тебя отбил. Выпустишь ты меня, или нет? Ну нет у меня сена, или что вы там любите, нет. Хочешь конфетку? Не хочешь? Пропусти! Брысь, фу, тпру, кыш, вон отсюда! Как вас там еще прогоняют?

Костя подошел к самому забору, встал на цыпочки и заглянул во двор. На скользком, заледеневшем пятачке лежал, приподнявшись на локтях, Кирилл. На расстоянии вытянутой ноги от него стоял Мухтар. Козел наклонил голову с загнутыми рогами и строго взирал на брата хозяина.

– Ко мне, Мухтар, – тихо сказал Костя, не заходя во двор.

Кирилл и козел одновременно повернули голову в направлении голоса. Взгляд козла несколько подобрел, хвостик-капелька радостно задергался при виде хозяина. Но от жертвы своей он не отошел ни на шаг.

– Это свой, Мухтар, вольно, – скомандовал Костя.

Мухтар внимательно наклонил голову, пристально посмотрел Кириллу в глаза и снова перевел взгляд на хозяина.

– Свой, свой, брат это мой, Кирилл, – терпеливо объяснял ему Костя.

Только после десятикратного повторения команды «свой» Мухтар соблаговолил отойти от поверженной жертвы. Костя зашел во двор, потрепал верного козла по холке и показал на Кирилла:

– Запомни, Мухтар, это – друг. Слушайся его, как меня. Или хотя бы как Калерию. Понял? Как меня или Калерию!

Козел немного подумал и резко дернул головой. Костя принял это дерганье за кивок, оставил напарника в покое и подошел к брату.

– Не больно он тебя?

– Ты что, думаешь, что я позволю какому-то козлу положить меня на обе лопатки? – обиделся Кирилл, – просто я поскользнулся. А ты что, серьезно с ним разговаривал?

– Конечно, серьезно!

– И ты думаешь, он тебя понял?

– Это очень умный козел, – попытался втолковать брату Костя, – он не только команды многие знает, но и слова понимает. Вот ты думаешь, почему он на тебя напал?

– Думаю, – глубокомысленно потер Кирилл лоб пальцем, – что напал он на меня по причине склочности характера и злобности натуры.

– А вот и нет! Он видел, что ты вышел из моего дома в мое отсутствие и попытался задержать тебя. Задержать, как хорошо обученная овчарка.

– Здрасти! – развел руками Кирилл, – ты еще скажи, что используешь эту скотину в качестве служебной собаки!

Ответить Костя не успел, потому что Мухтар неожиданно резво подскочил к Кириллу и попытался ударить его в живот копытом.

– Вот видишь? – воскликнул Кирилл, прячась от неожиданности за Костю, – а чего он сейчас на меня наезжает? Хозяин же дома!

– Он не наезжает, – едва сдерживал смех Костя, – он тебе лапу подает, как своему. Ты же сам сказал «здрасти». А воспитанные существа отвечают на приветствие, даже если они облечены в шкуру козла.

– Лапу? – озадаченно переспросил Кирилл, – скажешь тоже.

– Попробуй еще раз.

– Здрасти, – с неверием в голосе попробовал Кирилл.

Мухтар так же резво взбрыкнул копытцем, пытаясь попасть в руку Кирилла. Кирилл неуверено покачал козлиную лапу и с недоумением посмотрел в глаза брата:

– Ты меня разыгрываешь?

– Отчего ты взял?

– Такого просто не может быть. Здесь какой-то фокус, мистификация.

– Мухтар, лежать, – вместо ответа скомандовал Костя.

Козел послушно лег, поджав под себя передние лапы и равнодушно отвернув в сторону голову с тяжелыми рогами.

– Мухтар, встать!

Козел глубоко вздохнул, с укором взглянул на хозяина и неохотно встал.

– Ко мне, Мухтар.

Козел подошел к хозяину и ткнулся ему в ладонь влажным прохладным носом.

– Мухтар, след, – совсем зарвался Костя.

Козел поднял на него свои полные вековой мудрости глаза, немного погипнотизировал хозяина взглядом, потом повернулся спиной и отошел в дальний угол забора.

– След, Мухтар, – топнул ногой Комаров.

– Оставь животное в покое, – получил неожиданную поддержку Кирилла Мухтар, – лучше научись конкретнее выражать свои требования. Какой след? Ты даже на запах его не сориентировал.

Кирилл аплодировал. Костя торжествовал. И только Мухтар был недоволен. Одно дело – когда приходится изображать из себя собачку ради дела. Совсем другое – когда ради удовлетворения самолюбия хозяина. Совсем другое. Мухтар – не пустоголовая дрессированная собачка. Он – напарник. Чтобы хозяин не забывал об этом, козел лениво, но с достоинством подошел к почтовому ящику, подцепил рогами крышку и достал мягкими послушными губами районную газету «Труженика мирный труд» и белый, немного помятый конверт. Медленно, с достоинством приблизился Мухтар к хозяину, и нарочито равнодушно глядя вбок, протянул ему почту.

– Кажется, тебе письмо, – констатировал Кирилл.

«Плоха работаете, товарищи милицанеры», – начиналось письмо уже известной Косте фразой.

– Опять! – поморщился Комаров.

– Что такое? – подошел поближе Кирилл.

– Понимаешь, в чем-то ты прав. Я имею в виду те минусы, которые мешают работе участкового инспектора. Вот например, анонимки. С одной стороны, я имею право не реагировать на анонимные заявления. С другой, чисто по-человечески, не могу не обращать на них внимания. Девяносто процентов анонимок – просто мелкая месть подруге или плод зависти к более удачливому соседу. Девять – бред воспаленного воображения. И только один процент может содержать в себе действительно ценную информацию.

– К какому разряду ты относишь эту?

– К полному бреду. И, кстати, очень назойливому бреду. Точно такую анонимку, слово в слово, я получил перед самым твоим приездом.

– Посмотреть можно? Как иллюстрацию полного бреда?

Вместо ответа Костя молча протянул Кириллу письмо.

– Первый класс, вторая четверть, – мгновенно прокомментировал Кирилл.

– В каком смысле?

– В смысле грамотности.

Костя наблюдал за реакцией брата. Сначала на лице его лежало выражение сарказма, свойственное школьным отличникам при виде вопиющей безграмотности. Потом в глазах появился оттенок недоумения, сменившийся искрой острого интереса. Кирилл поднял глаза на брата:

– Ты действительно не знаешь этого анонимщика?

– Что я его, вычислять должен? Других дел у меня мало.

– Забавно, – проговорил Кирилл и немного помолчал, словно взвешивая свои мысли на чаше весов. – Видишь ли брат, дело в том, что в этой анонимке будто грубо зашифрованы названия банков, ограбленных неуловимым московским хакером. И названы они в той очередности, в какой подали заявления.

– Чушь собачья, – протянул Костя руку за листом бумаги с каракулями, – что тут может быть зашифровано? Здесь указаны так называемые жертвы, и все они живут в нашем совхозе. Я сам обходил «пострадавших», все они подтвердили факт краж, но от подачи заявлений отказались, так как не считают эти кражи существенными потерями для семейного бюджета. Вот смотри сам – у местного электрика, а он у нас один на весь совхоз, на прошлой неделе из частокола пять кольев выдернули.

– «Электроника», – тихо, словно про себя произнес Кирилл.

– У бабки Онежской шлагбаум из коровника пропал. Я проверял, шлагбаум изъяли таможенники. И правильно сделали, до того, как он попал в коровник, он стоял на одной из дорог, на пересечении границ России и Казахстана. И это, кстати, не в первый раз. Наши сельчане больно уж охочи до шлагбаумов, они вместо дрына в коровниках хорошо идут. Одно дело корову выпускать с дрыном – сними его, потом опять положи, а другое – со шлагбаумом. И аккуратно, и красиво, и престижно.

– «Онежск-инвест», – не уловил иронии в голосе брата Кирилл.

– Может, ты еще скажешь, что исчезновение кошки у Помировых как-то связано с международной мафией?

– «Памир», – победно взглянул на брата Кирилл.

Костя взял из рук брата письмо и еще раз внимательно прочел его.

– Черт! А ведь действительно. Слишком много совпадений.

– Ты хочешь сказать, что московский хакер на самом деле скрывается в Но-Пасаране? – «озвучил» Кирилл свою сумасбродную идею.

– Это нереально. Скорее всего, либо произошла утечка информации из прокуратулы, либо из самой банды. ты представь: в Но-Пасаране может жить какой-нибудь родственник бандита или оперативника. Тот, расчитывая на удаленность села от центра, может смалодушничать и похвастать – в письме или как – перед деревенскими родственниками, как ты передо мной, например. А какой-нибудь старый дед, типа нашего Печного, услышать и переиначить все по-своему.

– В любом случае – анонимщика надо изловить и опросить. Если информация исходит из прокуратуры – это одно, а если от одного из членов банды – другое. Ты можешь его вычислить?

– Трудно, но я попробую. У меня уже был опыт. Одного анонимщика я нашел за пару дней.

– Как? – заинтересовался Кирилл.

– И не надейся. Никакого сверххитрого приема я тебе не открою. Рутина, рутина и еще раз рутина. Просмотрел личные дела работников мелькрупкомбината, в каждом из них есть заявление о приеме на работу, написанное рукой служащего. Сходил на ферму, в колонию, то есть во все места, где работают но-пасаранцы и где можно раздобыть образцы их почерков. Побывал даже на почте и в школе!

– И нашел?

– А как же! Почерк был характерный, даже графологической экспертизы не понадобилось. Тем более искал я кляузника, а не преступника.

– Может такое быть, чтобы анонимки писал один человек?

– Нет. Старые писала Анфиса Афанасьевна Белокурова, ее руку я хорошо знаю. И дама она вполне грамотная, ошибок почти не делает. Если только…

– Что?

– Если только она не заставила написать анонимку одного из своих многочисленных потомков. Правда, есть одно «но». Все предыдущие кляузы были направлены против меня, а эта – против каких-то электриков, гор и кошек. И идти, если честно, мне к ней не хочется.

– Что, сложный характер у дамы?

– Еще какой!

Костя вкратце поведал брату историю своей конфронтации с Белокуровой. Мадам Белокурова служила на мелькрупкомбинате главбухом и держала в ежовых рукавицах всю свою бесчисленную семью, начиная с мужа – милого, кроткого и хрупкого водителя Ивана Федоровича – и заканчивая годовалой Бритни Белокуровой. Детей своих, в порядке аристократизации породы, называла не по-деревенски звучно и вычурно, фамилию при замужестве оставила свою, и не просто отставила, но и заставила мужа, робкого своего Ваню, отказаться от своей родовой незвучной фамилии Крузенштерн и взять фамилию супруги. Единственный, кто мог противостоять злобной семейной тирании Белокуровой, была старшая дочь ее Калерия. Силищей Калерия обладала непомерной, поэтому ни ремень, ни скалку против нее мамаша поднимать не рисковала, кто ее знает, эту Калерию, отмахнется ненароком, зашибет.

Именно для Калерии-то и присмотрела заботливая мать нового участкового – некрупного, миловидного, незлобливого, интеллигентного, почти как ее Ваня в молодости. Единственный минус, которое обнаружила в нем несостоявшаяся теща, так это стойкое сопротивление своему счастью. Ваня-то капитулировал без боя, а этот не просто отбил первую атаку, но и посмел решительно и навсегда растоптать планы Белокуровой.

Анфиса Афанасьевна возненавидела Костю так, как могут ненавидеть только женщины, которым сломали их планы, и поклялась извести его на корню. Правда, клятву свою исполняла она довольно вяло – довольствовалась только анонимками и сплетнями, в щедром количестве распускаемыми по Но-Пасарану. Но анонимки ее были столь злобны и надуманы, что начальство только делало Косте устное замечание и отпускало на свободу. А сплетни к Косте прилипали плохо, жили недолго, и вскоре почивали с миром или находили себе более достойных хозяев.

Впрочем, нельзя было упрекать милейшую Анфису Белокурову в столь робких боевых выпадах против своего врага. Не стоит забывать, что на шее ее сидела огромная семья, муж-недотепа, прожорливая вредная бабка и старая дева Калерия. Всех надо было накормить, у всех проверить дневники и карманы, всех направить на путь истинный.

Правда, Костю и Калерию часто видели вместе. Калерия испытывала к юноше непонятное ей самой теплое, требующее активных действий чувство. Ей хотелось защитить жаром своего тела Комарова от зимних беспощадных холодов, прикрыть своей грудью от жалящих бестолковых пуль, вынести его из пылающего строения и вернуть к жизни с помощью приемов первой медицинской помощи, создать ему тень своим телом во время летнего испепеляющего зноя.

Комаров же сам не мог понять своего отношения к Калерии. С одной стороны, ему постоянно требовалось ее присутствие. Когда Калерия была рядом, он чувствовал себя чем-то вроде цыпленка под крылом курицы. Тепло, сытно, безопасно. Костя еще помнил: такое чувство он испытывал рядом с матерью в далеких, смутных картинках детства. В этих картинках мама была чем-то вроде прекрасной, доброй богини. Она была огромна, она с нежной улыбкой на лице могла поднять Комарова на руки, и голос ее при этом даже не дрогнул бы, а на лице не появилось бы и тени физического напряжения. С высоты своего гигантского роста наклонялась мама к Костику и говорила что-то очень хорошее, умное и значительное, например, отправляла мыть руки или есть кашу. И Комаров послушно шел в темную ванную и мылил руки ромашковым мылом, потому что ему и в голову не приходило, что приказания богинь могут повергнуться сомнениям.

С годами картинки из детства становились уже не такими размазанными, голос мамы начинал походить на голос обычного человека и звучал уже не гулко, а вполне чисто и звонко. А сама мама становилась все ниже, все человечнее. Пока не стала обыкновенной, доброй, умной, любящей мамой, а не богиней.

А вот Калерия… Костя часто ловил себя на мысли, что она очень напоминает ему богиню из детства. Когда Комаров ловил себя на этих мыслях, он злился, негодовал, пытался с помощью самовнушения избавиться от навязчивого ощущения. Ему было неприятно, что он, взрослый, самостоятельный мужчина ощущает себя желтым цыпленком рядом с обыкновенной сельской медсестрой. Но чем больше он общался с Калерией, тем больше попадал под обаяние этой девушки-спрута, как однажды назвал ее Костя.

Народное же мнение Но-Пасарана быстренько «просватало» Комарова и Калерию в своих лавочных разговорах, посплетничал, пословоблудил и успокоился. А чего беспокоиться, если в отношениях молоденького участкового и зрелой медсестры не предвидится никакой динамики? Пусть уж живут, как им нравится. Если и мелькнет в этой дружбе что-то новенькое и душераздирающее, село узнает об этом чуть ли не раньше их самих.

Но даже вездесущий Но-Пасаран не догадывался, что то место в сердце Комарова, которое было отведено под нежные чувства к противоположному полу, было занято почти с первого дня работы Кости в Но-Пасаране. И занято оно было отнюдь не образом Калерии.

Впрочем, в своем рассказе о Анфисе Белокуровой Костя ни словом не упомянул о дочери ее Калерии. Попади эти сведения Кириллу на язычок – засмеет. Не запутанный узел этого треугольника волновал сейчас Комарова. Его волновала встреча с Анфисой Белокуровой, как с предполагаемым автором анонимного письма. Конечно, маловероятно было бы, если бы неуловимый хакер оказался бы жителем Но-Пасарана. И не просто маловероятно, а забавно, как заметил Кирилл. Маловероятно так же, чтобы в затерянное в российской глубинке село просочились сведения о ограбляемых столичных банках. И все же, все же, все же…

Костя уже совсем было собрался к Анфисе Афанасьевне, как мимо окон его дома с лязгом и грохотом протащился трактор грешного Толика. Голова и рука несчастного белели стерильными повязками, сделанными еще Калерией, выражение лица было напряженное и несколько испуганное. Рядом с трактором, немного левее, семенила Людмила. И не просто бездейственно семенила. В правой руке ее воинственно расположилась скалка-наголо, древнее и безотказное оружие против сильного пола, выдержавшее даже конкуренцию бейсбольной биты. Биту, конечно, удобнее держать в руке, но зато она несравненно дороже и не всегда бывает в сельпо. Откуда, скажите на милость, может взяться бейсбольная бита в совхозе имени Но-Пасарана, скромно приютившемся на границе России и Казахстана? И последний, главный аргумент в защиту скалки тот, что не существует женщины, в доме которой не было бы скалки. А тех, на кухне которых не наблюдается биты, сколько угодно. Пальцев на руках не хватит.

Скалкой Людмила пыталась разбить стекло кабины трактора, но дальше бесполезных смешных подскоков дело не шло. Один из редких минусов скалки против биты – ее неудобно бросать. Да и жалко. Не в каждом доме есть несколько скалок! Попадет под колеса трактора – и нет ее. А без скалки в доме никак нельзя, в отличии от биты.

Свои подскоки Людмила сопровождала нелестными комментариями в адрес супруга. В чем заключались эти комментарии, Костя не слышал по причине закрытых окон, но то, что они были нелестными, понял, применив дедуктивный метод. На этот факт указывали действия скалкой и выражение лица. В отличии от напряженного и испуганного лица мужа, лицо Тамары было расслабленным и храбрым. С таким лицом обычно комплименты не говорят.

– Начинайте обедать без меня, – на ходу скомандовал Костя, – вернусь через пару минут.

Через пару минут он не вернулся. Оказалось, что Толик признался жене в покупке компьютера. На признание последовала адекватная реакция, Толик, зная невоздержанный нрав любимой, попытался скрыться на своем стальном мустанге, а Людмила требовала выдать ей конспиративную квартиру, на которой скрывалось яблоко семейного раздора, хорошенький, серенький, умненький, но не умеющий стирать белье «Пентиум -3».

Предотвращал смертоубийство Костя до вечера. Сошлись на том, что жена не будет пытать мужа на предмет местонахождения компьютера, а Толик за это сдаст машину обратно. После того, как окончательно выздоровеет конечно. Естественно, обещание избавиться от желанной покупки не было дано Толиком в трезвом уме и твердой памяти. Скорее это был небольшой стратегический маневр, шаг назад – два шага вперед, как сказал бы классик марксизма-ленинизма. Мужчины не отличаются быстрым реагированием в семейных разборках, в отличии от женщин, слывущими мастерами высшего пилотажа в этом деле, но дайте только им время! Они обведут вокруг пальца даже самую проницательную супругу. И даже могут сделать так, что она почувствует себя виноватой. Хотя и не признается.

Так что вернулся Костя уже к вечеру. Дома он застал прелюбопытнейшую картину: за столом, красиво уставленным всякой всячиной, сидели напротив друг-друга Кирилл и Печной. Оба они молчали, лишь звучно тянули из блюдец чай цвета темного янтаря и уминали пирожки размером с добрый лапоть.

Колоритный дед в валенках, довольный Кирилл, самовар на столе – все это смахивало на ярко размалеванную лубочную картинку. Завершением сюжета послужило копыто, выглядывающее из-за длинной скатерти.

– А это еще что?

– Козлик замерз, вот я и пустил его погреться, – объяснил Кирилл, – никогда не думал, что козлы так пироги любят!

– Да ты что? Кто же это козлов в дом пускает?

– Да ведь это не обычный козел, а разумный! – не согласился Кирилл, – ему должно быть унизительно стоять в стойле. Тем более, что стойла я у тебя во дворе так и не нашел.

– Он в сарае ночует, – ответил Костя. – И все равно не дело: приучишь, так и будет в дом проситься. А он, все-таки, не моется.

– Да брось ты, – отмахнулся Кирилл, – садись лучше чай пить. Так и не обедал сегодня.

Костя вспомнил, что благодаря семейным дрязгам Но-Пасаранцев действительно сегодня не пообедал и громко сглотнул слюну.

– Откуда пироги? – спросил он после того, как затолкал в себя по меньшей мере шесть таких лаптей.

– Дед говорит, что какая-то Калерия принесла. Меня как раз не было, я прогуляться выходил. Прихожу – а на столе целый тазик с этими монстрами. Я сначала испугался, а как попробовал, так и оторваться не смог. Даже мама таких не печет.

– Калерия еще и не так может! – прихвастнул Костя, – ты еще ее борща не ел.

– Так, – постучал по столу пальцем Кирилл, – на авансцене появилась некая Калерия. Судя по тому, что дед называет ее девушкой, а ты не зовешь по отчеству, данная леди не так уж и стара.

– Тридцать лет, – краснея, выдал Костя.

– Судя по тому, как вы, братец, покраснели, с этой Калерией вас связывают не только любовь к пирожкам. А судя по необыкновенному вкусу пирожков, она должна быть страшна, как смерть. Красивая женщина не будет тратить жизнь на постижение кухонного мастерства. Кстати, она не замужем?

Нет. Значит, еще и старая дева. Да-а-а, не думал, не думал.

А как же Аленка?

Такие словесные перепалки не были редкостью между братьями. Как только научились они говорить, так и пошло. Костя скажет «нет», Кирилл – «да». Костя позовет «мама», Кирилл верещит «папа». Костя предлагает брату сушку «на», Кирилл отрицательно качает головой и протягивает брату точно такую же сушку.

А об Аленке разговор особый. Еще в четыре года маленький Костя влюбился в девочку из книжки – некую Аленку, совершенно и безукоризненно идеальную девочку, которая сочетала в себе неземной красоты сарафан горохами, огромные голубые глазищи и необычайную домовитость. Костя растил, холил, лелеял в себе это чувство, и ближе к пяти годам поведал он нем брату. Кирилл пристально рассмотрел картинку, фыркнул и обозвал идеал Кости длинно и презрительно: «фу-ты-ну-ту-ножки-гнуты». Костя вырвал у него книжку, с трепетом посмотрел на ноги Аленки и со всей силы двинул кулаком в конопатый нос брата.

Так, кровью, смыл он оскорбление, нанесенное любимой. Но и эта драка была не последняя. И до сих пор Кирилл не упускал момента, чтобы не поддразнить брата несуществующей возлюбленной. Что бы он сказал, если бы узнал, что именно в Но-Пасаране Костя встретил девочку, как две капли воды похожую на Аленку и внешне, и по характеру? И что учится эта девочка в одиннадцатом классе средней но-пасаранской школы и прозывается даже лучше, чем в книжке – Василиса Куркулева. Но об этом Костя не говорил никому. Даже себе. Вслух, конечно. В уме он часто рисовал картины прогулок по Млечному Пути с этой необыкновенной девушкой, длинные, задушевные диспуты по поводу воспитания собак и детей.

* * *

– Киса-киса-киса, – ласковым голоском взывала полная тетка в синем халате.

На зов ее сначала неуверено, а потом все смелее стекались кошки: толстый, пушистый мышиной масти кот, полосатый поленообразный подросток-котенок, трехцветная, с торчащими мослами кошка. В ногах тетки стояла гнутая алюминиевая миска, больше напоминающая маленький тазик.

– Да уж идите, чего там, – махнула рукой тетка.

От ее резкого движения кошки было отпрянули, но содержимое миски, слегка парящее на морозе, было столь соблазнительно, что противостоять голоду больше не было сил. Кошки припали к еде, оглушительно урча от удовольствия. Время от времени они искоса поглядывали на тетку.

– Жрите, жрите, – вздохнула она, – чего уж там, виновата.

Пару недель назад тетка отравила соседскую кошку – просто так отравила, из вредности. Повздорила с соседкой, вот и отомстила таким незатейливым способом. Через два дня, правда, женщины помирились – хозяйка кошки зашла к отравительнице узнать, не видала ли она ее Мурку. Зашла, и к досаде своей расплакалась, любила она кошку, ласковая Мурка была, всегда понимала, когда хозяйке плохо, понимала и по-своему, по-кошачьи, жалела. Та, что отравила ее кошку, пожалела соседку, но признаваться не стала – еще чего!

Никто ж не узнает.

А спустя еще день нашла отравительница на своем крыльце белый конверт, адресованный ей. С тех пор и кормит кошек ежедневно. Всех кормит, независимо от их кошачьей прописки и характера хозяев.

Глава 4

Гадость трофейная

Нет ничего загадочнее, чем сердце русской пенсионерки. Чего стоят перед этим сердцем сердца коварных красоток, жестоких ловеласов, избалованных звезд? В этом сердце сочетается мудрость склепов с совершенно младенческой потребностью к шалостям. Царственная снисходительность и мелочные поиски соринки в чужом глазу. Суетливое желание все успеть в этой жизни и уверенная леноватость заслужившего на нее право человека.

Интуиция не подвела Беса. В момент, когда он попал в «Улыбку», старушки как раз находились под впечатлением только что прочслушанной на стареньком проигрывателе пластинки с записью сказки Андерсена «Гадкий утенок». Сердца в их иссохшей груди сжимальсь от страха, когда жизни лебеденка угрожала опасность, обливались горючими слезами, когда его вышвыривали из коллектива в непогоду, расправлялись и бились ритмично и молодо, когда лебединая стая приняла отверженного. Уставший, вывалянный в снегу Бес, возникший на пороге их скромной обители поздней ночью, привиделся им тем самым утенком. И деятельные сердца бабулек забились в унисон, движимые одним желанием: приголубить, накормить, обогреть.

Может быть мотив, толкнувший их на этот поступок, и не был столь благороден: например, они мелочно расчитывали на то, что жалкий замерзший Бес, подобно Гадкому Утенку, когда-нибудь превратиться в Ангела, а какому дому престарелых помешает лишний ангел? В общем, нет смысла копаться в мотивах, толкнувших бабусь на этот безумно-благородный поступок. Для нас важно лишь то, что они умолили заведующую оставить бесприютного странника на жительство в «Улыбке» на ставке дворника и даже поставить его на довольствие.

* * *

– Я говорю, что это у тебя? – прервал мысли Кости о Аленке-Василисе Кирилл, – третий раз кричу, не докричусь.

– Он такой, только с третьего разу понимает, – совершил маленькое предательство Печной.

– Вы о чем? – очнулся Костя.

– О роскошных горошках на твоей физиономии, – пояснил Кирилл, – ты в зеркало сегодня смотрелся?

Костя подошел к стене, на которой висело старое, все в ржавых точках зеркалу, и пристально посмотрел себе в глаза. С глазами было все в порядке, но вот со всем остальным намечались явные проблемы. Нос, щеки, подбородок – все было усеяно ровными, розовыми кружочками.

– Мама, что это? – испугался Костя.

– Сыпь, – вынес приговор Кирилл.

– Или оспа, – порадовался за постояльца Печной. – Говорил я тебе: не обижай старца, Рыбий Глаз – он все видит. Вот и покарал. Ишо и материально надо – купишь мне кило зефиру, как есть все пройдет.

– И что, я такой некрасивый с утра народ пугаю? – не обиделся на шутку деда Костик.

– Кажется, ни утром, ни в обед еще ничего не было, – не очень уверенно ответил Кирилл.

– И надолго это?

– Так или иначе, до завтра это безобразие не пройдет, – пообещал Кирилл.

– И как же я на работу ходить буду? – приуныл Костя, – участковому не положено с сыпью ходить.

– А ты их, гаденышей, зеленкой, – посоветовал Печной, – как зеленка смоется, так и прыщи пройдут. Если это не оспа, конечно.

– И скоро они пройдут с зеленкой? – недоверчиво поинтересовался Костя.

– Если зеленку не обновлять, то через неделю, – пообещал Печной, – а если обновлять, то не скоро ишо. Пока зеленка, в общем, не кончится. И то при условии, если в аптеку за новой не бегать. А лучше всего, не зеленкой, а зефиру купить.

– И как я теперь работать буду? – с унынием в голосе поинтересовался Комаров.

– Не дрейфь, братишка, – пожалел его Кирилл, – может еще к утру побледнеют.

К утру горошки не побледнели.

Первая мысль, посетившая Костину голову при пробуждении, была о том, что вчера случилось нечто плохое.

«Кирилл приехал? – перебирал в уме Костя, не открывая глаз, – это хорошее. Виктр Августинович не приехал? Это плохое, но не очень, приедет позже. Маркеловы передрались? Это тоже ничего, ранений, несовместимых с жизнью нет, и то ладно. К Белокуровой надо сходить? Тоже справимся, не впервой. Что же? А! Прыщи! Может, приснилось?»

Костя скатился с кровати, и подбежал к зеркалу, протер еще слипающиеся спросонья глаза и попытался рассмотреть в зеркало свою физиономию. Он не хотел будить Кирилла, но в темноте рассмотреть себя было совершенно невозможно, поэтому Косте пришлось включить свет. Костя глянул в зеркало и отшатнулся.

– Нет, не может быть, – пробормотал он и предпринял вторую попытку.

Из зеркала на него смотрело совершенно постороннее чудовище с Костиными вихрами и его же глазами. Все остальное было совсем не Костино, а какого-то Шварценегера в боевом раскрасе. Еще не веря во все происшедшее, Комаров коснулся пальцами щеки, провел по подбородку, несколько раз открыл и закрыл глаза. Ему не показалось. Все лицо его было беспорядочно вымазано зеленкой, сквозь изумрудного цвета пятна и полосы алели вчерашние пятна.

– Кирилл! – не своим голосом взревел Костя, – я убью тебя, Кирилл!

Кирилл, не открывая глаз, спустил босые ноги с кровати.

– Опять за старое? – лютовал Костя, – в детстве – пастой, лаком маминым для ногтей, теперь на зеленку перешел?

Кирилл, наконец-то открыл глаза, с удивлением посмотрел на брата и зашелся в мелком, дробном смехе.

– Ой, не могу, краса и гордость нашего зоопарка – крокодил в пятнышко. Как это тебя угораздило?

– Лучше честно признайся, – чуть не плакал Костя. – Ну как я в таком виде на работу покажусь? Я же авторитет в совхозе, мне нельзя смешным быть!

Кирилл не отвечал. Он просто не мог ответить, на него напал жесточайший приступ икоты, перемежающийся всхлипываниями и постанываниями.

– Ну, держись, – окончательно рассвирепел Комаров.

В школе милиции братья с удовольствием занимались самбо. В Но-Пасаране не на ком было отрабатывать технику, и Костя воспользовался подвернувшейся ему возможностью совместить месть и повторение пары приемов.

Избу наполнили грохот, пыхтение, мелькание рук и ног. Спустя пару минут Костя получил почти полное удовлетворение. Вид поверженого наземь брата немного сгладил обиду и злость от его неудачной шутки. Костя сам подал ему руку, и в этот момент взгляд его упал на небольшую зеленую кляксу на полу.

– Кирилл, ну это уже совсем несмешно, – расстроился Костя, – что я скажу Анне Васильевне! Она только перед моим приездом полы покрасила.

– Да это честно не я, – обиделся Кирилл, – я даже не знаю, где у тебя в доме зеленка хранится.

– Нет у меня в доме никакой зеленки, ты ее наверное с собой привез.

– Ты хоть сам веришь в то, что говоришь? Чтобы я с собой аптечку возил? Бинт, пипетку, кружку Эсмарха?

– Действительно, – почесал затылок Костя, – ну не мог же я сам себя зеленкой вымазать?

– Смотри, еще пятно!

Братья склонились над второй зеленой кляксой, мысленно провели линию от одной кляксы до другой и мысленно же продолжили воображаемую линию в обе стороны. Прямая одним концом упиралась в окно, а другим – естественно, в печку.

Братья выпрямились, обменялись многозначительными взглядами и одновременно посмотрели в сторону печи. Наступившая гробовая тишина была истолкована дедом совершенно верно.

– И не думайте даже, – тихонечко предупредил он, – я бывший разведчик, со мной шутки плохи. И не я вовсе это, никаких зеленок у меня отродясь не было. Говорил я тебе, зефиру купи – не послушал. Теперь поздно. Придеться ишо и ананасов в банке купить.

Комаров знал, что это неправда. Снохоубежище деда было просто завалено самыми необходимыми предметами быта и культуры. Была у деда и небольшая походная аптечка. Кружки Эсмарха там, правда, не было, но зеленка была.

– Все. Иду за Анной Васильевной, – вздохнул Комаров. – Сил моих нет больше терпеть это издевательство. Сдам его снохе – и дело с концом.

– Сдавай, сдавай, – не испугался Печной, а я ей расскажу все про маркера вашего и про сберкассы обчищенные. А уж она-то по всему селу разнесет. Или даже по району. А там и до Москвы недалеко. Неприятности будут.

Вопреки ожиданиям Кости, Кирилл опять совершенно непристойно расхохотался.

– Маркером он хакера называет? Супер! Техника шантажа на «пять с плюсом». На войне освоил?

– На «пять с плюсом» – передразнил Печной, – делать на войне было нечего, как техникой шабаша заниматься! Шабашом на Плешивой Горке в ночь на первое мая ведьмы развлекаются.

И вообще, не буду я больше с вами разговаривать. Как лучше хотел, сострадание к больному проявил. Знаете, как трудно ночью с печи одному слазить? А что промазал маненько – виноват. Глаза уже не те, в темноте не вижу. Но ведь не совсем промазал, местами-то попал?

– Чем она смывается? – махнул рукой на Печного Костя, – одеколоном?

– Вряд ли, – покачал головой Кирилл.

– А хлоркой? Или кислотой уксусной?

– Смывается, – весело кивнул головой брат, – вместе с кожей. Может, тебе больничный взять?

– Ага. А в больничном что писать? Юношеские прыщи зеленого колору? Чтобы все село потешалось над участковым в крапинку? Это тебе не город. Здесь такие вещи помнятся долго, обрастают подробностями и переходят из поколения в поколение. Слушай, а может не очень заметно? – попытался обмануть сам себя Костя.

– Очень, – отрубил по живому Кирилл.

– Вот гадость, – выругался Костя.

– И вовсе не гадость, – раздался голос с печи, – зеленка – супер, трофейная. Для себя берег. Самым дорогим пожертвовал и за доброту свою поплатился.

– Слушай, – перебил ворчание деда Кирилл, – а что, если пару дней я поработаю за тебя? Начальство, смотрю, не большо жалует вас проверками, работа не очень сложная, если кто начнет задавать вопросы, скажусь стажером. Давай сделаем так: ты будешь как бы руководить из центра, а я бегать по поручениям.

– А если случится что-нибудь серьезное?

– Ну уж тогда не обессудь, – развел руками Кирилл, – явишься перед народом во всей своей неземной красоте.

– Или чудовищном обличии, – вздохнул Костя.

В душе он понимал, что идея брата – наиболее удачный выход из положения, но не был уверен относительно правомерности этой замены. Что говорится по этому поводу в уставе? В Конституции? В КЗОТе?

Спустя час, из дома Комарова вышел сам Комаров. Но он был не совсем Комаровым. Несколько малозначительных признаков отличало его от но-пасаранского участкового. В частности – имя, прописка и некоторые нюансы во внешности. Один игрок выбыл, другой вышел ему на замену.

* * *

Синий зимний рассвет сельской местности нисколько не походил на рассвет городской. Кирилл шагал по направлению к отделению милиции и просто, бесхитростно и откровенно удивлялся. Как-то в начальной школе, на уроке природоведения они проходили краски времен года.

– Какие цвета у осени? – спрашивала учительница.

– Лиловый, золотой, багряный, – выпалила отличница Людочка.

– Правильно! – обрадовалась учительница, – молодец, вспомнила стихотворение. А у лета?

– Зеленый, – завопил обрадованный класс.

– Тише, тише, – поморщилась учительница. – Не забывайте поднимать руки. Ну а у зимы? Какой цвет доминирует над другими зимой?

Тогда они вместе с Костей синхронно подняли руки, но учительница спросила именно Костю.

– Белый и голубой, – уверено сказал мальчик.

– Белый? – удивилась учительница, – ты на улицу часто выходишь? Посмотри в окно, Костя Комаров.

Тогда брат посмотрел в окно и упрямо повторил:

– Белый.

– Скажи ты, Кирилл, – потребовала наставница.

Кирилл уже понял, какой должен быть ответ и уверено дал полный, как его учили, ответ:

– Зимой на улице доминирует черный и серый цвета.

– Правильно, садитесь оба.

Кирилл тогда гордо сел на свое место, но когда посмотрел на Костю, радость тотчас растворилась в пахнущем мелом и неприятностями школьном воздухе. Костя сидел нахохлившись, закусив губу. В глазах его стояли готовые вот-вот предательски пролиться слезы.

– Не надо жить красивыми картинками из книжек и журналов,

– бросила взгляд на Комаровых учительница, – надо воспринимать жизнь такой, какая она есть – без прикрас и лишнего романтизма. Может, где-то и лежит белоснежный блестящий снег всю зиму, но не у нас. В городе он полежит денек, а потом или растает, или станет грязным и серым.

Сейчас Кирилл мог воочию убедиться в былой правоте брата. Белоснежное село лежало перед ним. Белыми были дома, белыми были деревья, белой была дорога. Правда, белизна эта воспринималась как бы через призму темного неба, которое прикрывало всю эту роскошь целомудренным синим прозрачным покровом, но синева эта не портила белизны. Она даже придавала ей некоторую загадочность, таинственность, наполняла едва уловимой чувственностью.

«Снег хрустит», – обрадовался Кирилл. Снег действительно сердито и жалобно повизгивал у него под ногами, как будто предчувствовал скорое наступление весны, а с ней – свою кончину. И – странно – визг под правой ногой был на полтона ниже, чем под левой. А вот к этому визгу прибавился другой – какой-то свистящий, стремительный, ровный. И как достойное завершение квартета – дробное барабанное свирепое повизгивание.

Кирилл оглянулся – ничего себе! Прямо на него неслась самая настоящая лошадь! С дугой, хомутом, вожжами и телегой, нет не телегой, санями. Стыдно признаться, но Кирилл в первый раз видел настоящую, запряженную в сани лошадь. На мгновение ему показалось, что какая-то неведомая сила перенесла его в прошлое, лет так на сто назад.

– Э-ге-гей, – сорвал он с головы шапку и замахал вслед только что проскользнувшим мимо саням.

Пассажир, видимо, служивший по совместительству кучером, оглянулся и резко дернул за поводья.

– Здравствуйте, – вежливо снял шапку он, как только Кирилл приблизился к нему, – что-нибудь случилось?

– Нет, – Кириллу уже стыдно было за свою мальчишескую выходку. Чтобы хоть как-то оправдать непредвиденную задержку транспорта, он поинтересовался: – Подскажите, где здесь местное отделение милиции? Мне очень надо.

Мужик глуповато похлопал ресницами, внимательно посмотрел Кириллу в глаза и ответил:

– Дык, как всегда, тама. Вчера еще было. Аль перенесли?

– «Тама» – это в каком направлении? – не терял терпения Кирилл. В конце-концов он сам виноват: раскричался, как подросток! Разве может быть к нему серьезное отношение со стороны сельчанина?

– Тама, – махнул рукой человек.

– То есть я иду в правильном направлении? – в последний раз уточнил Кирилл.

На этот вопрос грубиян вообще не ответил. Он только звонко рыгнул, простонал: «Ну чего привязались? Отработаю я эту курицу, отработаю. Деньги я уже Рыбьему Глазу отправил, а кару хоть сегодня выполню. Цепляются! Сколько можно душу тиранить?», стегнул ни в чем не повинную лошадь и растворился в прозрачных утренних сумерках.

Кирилл пожал плечами и пошел дальше. Странный возница не испортил очарования утра. Он даже добавил ему немного таинственности и сказочности, будто это не простой но-пасаранец проехал мимо него, а сам леший или даже Морозко или какой-нибудь Трескунец.

Нереальность происходящего дополнила маленькая, красивая и, видимо, породистая собачка. Насколько Кирилл разбирался в породах, это была самая настоящая голубая французская болонка. Болонка, тоненько повизгивая, неслась по улице. Откуда взялось такое сокровище в зимней деревне, да еще без сопровождения, было загадкой.

Кирилл, как и Костя, любил собак. Он остановился, присел и подманил к себе собачку. Милашка, не сбавляя хода, сменила жалобное повизгивание на свирепое и не раздумывая, вцепилась зубами в протянутую к ней руку. Хорошо, что на руке у

Кирилла была плотная кожаная рукавица с мехом, а то неизвестно еще, чем бы кончилось столь тесное знакомство с местной фауной. Кирилл потряс рукой, собачка не отцеплялась. Кирилл попытался потянуть ее за задние лапы, но она выкатила свои круглые глаза и завыла, не разжимая зубов столь пронзительно, что Кириллу стало ее жаль. Он встал и еще раз тряхнул рукой. Малютка отцепилась, но с вместе с рукавицей. Кирилл было пытался поймать ее, но куда там! Зверюга, как только оказалась на земле, понеслась прочь с такой скоростью, что догнать ее не было никакой возможности. Юноша прошел было немного по направлению, в котором умчалась собачка, но безрезультатно. Видимо, та и не собиралась бросать свою добычу. Пришлось идти дальше с одной рукавицей.

Кирилл быстро нашел в столе брата те папки, которые он просил принести, прошелся по всему отделению, заглянул в КПЗ. Но-пасаранское отделение милиции представляло собой прелюбопытное зрелище. В нем было всего три помещения, или по-бытовому, три комнаты. В самой первой и по-порядку, и по расположению относительно входа, была приемная. Кирилл с легкой иронией во взгляде потряс за спинки рухлядь, видимо, именующую себя креслами. Рухлядь издала жалобный стон и юноша оставил ее в покое.

Кабинет участкового был под стать приемной – простой школьный стол, два стула, допотопные занавесочки на окнах, голубой, с белыми проплешинами сейф.

Кирилл подергал за ручку дверь самой последней комнаты. КПЗ была, естественно, заперта, а искать ключ на связке Кириллу было уже неинтересно. Скорее всего, местный «обезьянник» тоже не представлял из себя ничего интересного.

Когда юноша вышел, на улице было совсем светло. Народу было по столичным меркам мало, до дома ему встретились всего человек десять-двенадцать, не больше. Все эти люди смотрели на него как-то странно, при приближении почему-то здоровались и интересовались здоровьем.

«Что у них тут, прикол что-ли такой, со всеми здороваться и про самочувствие спрашивать?» – недоумевал он. Когда третья старушка спросила у него, не болит ли голова, Кирилл остановился, картинно развел руками, низко поклонился и объявил на всю улицу:

– Болит! Легче вам теперь?

Симпатичная маленькая старушка всплеснула руками и быстро засеменила прочь.

Следующая старушка, обратившая внимания на Кирилла, была совсем не симпатичная: с ярко намалеванными губами, с голубыми кругами вокруг глаз, с черными стрелками, уходящими куда-то в теменную область и с длинными бусами поверх старой искусственной шубенки. При виде юноши она оглушительно взвизгнула, прижала руки к груди и хриплым голосом проворковала:

– Вы нехороший. Вы меня забыл. Почему вы меня не берете в плен? Мое тело жаждет пыток! Моя душа жаждет искупления! Мою грудь теснят стоны и рыдания! Возьми меня в темницу!

Сильный, ироничный Кирилл с детства боялся сумасшедших.

– Идите, идите, гражданочка, – сухо потребовал он, пытаясь обойти дамочку.

– Гражданочка? – на глаза старушки навернулись слезы, – и это вы говорите мне? Невинной девушке? После всех ваших обещаний?

– Ставлю на Арьку, – принял решение один из мужичков, стоящих неподалеку, – она сегодня на подъеме, заговорит участкового.

– Эт ты нечестно, – закапризничал другой, – ясно же видно, прихворал участковый. Куды ему с больной головой супротив Арьки Савской?

– А пистолет? – привел аргумент первый, с тревогой наблюдая, как юноша пытается обойти рассвирепевшую Савскую. – Он же может ей пистолетом двинуть?

– Против Арьки не токо пистолет, но и ружо не поможет, – стоял на своем второй. – А с участковым и правда непорядок. Давно уж пора привыкнуть ему к Арьке, а он все шарахается, как черт от ладана. Нет, не буду ставить.

Мужики проводили взглядом улепетывающего от Савской Кирилла, почесали затылки и сбросились на вожделенную поллитру. То, что они не успели сделать ставки – еще не повод для вступления в общество трезвости. Не те времена, понимаешь.

На Савской старушки не закончились. Навстречу Кириллу попалась целая группа не менее странных, чем экс-актриса, старушек. Все они были одеты во вполне приличные, но не самые дорогие шубейки, головы их украшали пуховые шали с длинным, кудрявым пухом, валеночки каждой были просто на загляденье: с веселыми вышивками, ковбойской бахромой, аппликациями из оленьего меха.

– Ансамбль что-ли какой? – поинтересовался любознательный Кирилл.

– Ха-ха-ха, – закатились на разные тона старушки:

– Какой мы ансамбль!

– Вы еще не слышали, как пленники поют!

– И вообще, мы на вас обиделись! Не любите вы старушек!

– К нам не заходите.

– Вот бросим вас и удерем всем составом в колонию.

– А если так не возьмут, то даже преступлениев насовершаем, – пригрозила последняя. И все хором прокричали:

– Так что не забывайте нашу «Улыбку», а то хуже будет!

После этих слов старушки-веселушки с девичьим хихиканием засеменили дальше.

– Такие улыбки разве забудешь, – бубнил под нос Кирилл. – Вон как зубы у всех сверкают! Как на рекламе «Блендамета». И где только столько старушек набрало столько вставных челюстей?

Последней каплей был какой-то лохматый, высоченный дед, настигший его уже возле самого дома. Дед поймал его за воротник дубленки, притянул к себе и жарко зашептал в самое ухо:

– Уймись, трясовица, а не то прокляну, ты, колючка, остановись, а не то сошлю в преисподнюю, ты, свербеж, прекратись, а не то утоплю, ты, стрельба, прекратись, а не то засмолю, ты, огневица, охладись, а не то заморожу, ты, колотье притупись, а не то распилю тебя на кусочки, ты, дергание, воротись, а не то запружу тобою плотину, ты, морганье, окрутись, а не то в печи засушу, ты, слепота, скорчись, а не то утоплю тебя в дегте, ты, глухота, исчезни, а не то засмолю тебя в бочку, ты, немочь, отвяжись, а не то будешь воду толочь. Все недуги откачнитесь от раба

Божьего…

– Да вы что, очумели тут все? – оттолкнул от себя назойливого деда Кирилл, – нового человека, что ли давно не видели? Джунгли какие-то. Бросаются, гадости на ухо шепчут. Брысь! И чтобы духу вашего рядом со мной не было!

Высоченный лохматый дед обиженно выкатил губу, насупил брови и пробормотал:

– Я те покажу, как с Ванькой-Пензяком свориться. Иш, заважничал! Я те покажу!

После этого он забормотал что-то монотонно и глухо, не отводя взгляда от калитки, в которую зашел Кирилл.

* * *

– Чудные у вас тут все какие-то, – жаловался Кирилл, – смотрят, как на мартышку в зоопарке, здороваются все без разбору, гадости говорят. Собаки мерзкие без намордников бегают. Смотри, рукавицу уволокла.

– Ну, первое и второе – понятно, – веселился Костик, – забыл тебя предупредить, что в селе надо здороваться с каждым встречным, даже если ты чужак. Насчет мерзкой собаки тоже ясно. Звание самой мерзкой собаки Но-Пасарана носит некая Мальвина, болонка бывшей актрисы Савской. В таком случае найти твою потерю можно, но отдадут ли ее собака и хозяйка – большой вопрос. А кто тебе гадости говорил?

– Дед какой-то на шею бросился. Высокий, заросший весь, глаза дикие. Ужас просто.

– Ничего ужасного, – хитро улыбнулся Костя, – обыкновенный колдун. В каждом уважающем себя селе такие есть.

– Колдун? – поднял брови Кирилл, – шутишь?

– Нисколечко! Ванька-Пензяк – самый настоящий колдун с дипломом. Сам проверял. Колдовал-то он всю жизнь, сколько себя помнит, а диплом получил недавно, после городских курсов.

– И чего? Насылает бури, пожары, привораживает девиц, пьет кровь невинных младенцев?

– Невинных будущих адвокатов, – припугнул Костя. – А вообще – милейшая личность. Заговаривает бородавки, пытается от алкоголизма кодировать, изгоняет всякую шушеру из домов. Вот лопнет мое терпение, попрошу Печного изгнать.

– Кто еще первый попросит, – буркнул голос с печи, – ты Ваньке кто? Никто! Самая настоящая шушера. А я ему товарищ, можно так сказать. Меня он лучше послушает.

– Ага, товарищ, – не сдавался Костя, – по несчастью товарищ. Представляешь, – обратился он уже к Кириллу, – чуть не насмерть бьются из-за любви бабушки Пелагеи. А она – как стена. Холодна, неприступна, жестока.

– Так уж и насмерть, – засопел на печи дед, – это вы, молодые, чуть что – в кулаки. А мы, мудрые, больше телектом друг друга душим. А у меня этого телекта поболее, чем у Ваньки будет. Все-таки я чуток постарше.

– А что за старушки какие-то ненастоящие на меня напали? Одеты с иголочки, зубастые, веселые, одинаковые. И говорят как-то странно.

– Так это, наверное, «Улыбка» – догадался Костя.

– Что-то про улыбки они говорили.

– Дом престарелых «Улыбка». Веселые старушки. А заведующая у них просто замечательная: находит каких-то спонсоров, выбивает деньги, лечит своих стариков. Умница! Ну, хватит о пустяках. Лучше скажи, готов к Белокуровой идти?

– А чего тут готовиться? – пожал плечами Кирилл, – скажусь стажером, студенческий у меня с собой, начну интеллигентную беседу, потихонечку подведу к главному. Что мне, впервые?

– Смотри, она дама опасная и не совсем глупая. И детки еще те. Зиту и Гиту не бойся, наши люди, а вот Митропия – девица опасная. Ограбит, да еще шантажировать будет.

– Кто-кто? – вытянулся навстречу брату Кирилл, – Зита и Гита? Митропия?

– Они самые, – расплылся в широкой улыбке Костя. – Белокурова всех дитей так называет. А их у нее бесчетное количество. Так не забудь начсет Митропии. И с бабушкой не больно-то общайся. На весь день настроение испортит.

– Запугал! В Москве с рецидивистами, маньяками и киллерами общаюсь, а здесь должен бабки и дедки бояться. Жди. Приду или на щите, или под щитом.

* * *

В местном магазине директор мелькрупкомбината покупать продукты не стал. Купишь – мигом разговоры пойдут. И так узнали, кому не надо. В райцентре тоже небезопасно. Там тоже но-пасаранцы шмыгают. Пришлось ехать в город. Хорошо, что брат подсказал на оптовку податься. Там и выписал директор пятнадцать банок лосося, пятнадцать – консервированных ананасов в собственном соку, пятнадцать упаковок вафель в шоколаде, пятнадцать банок свиной китайской тушенки. А чечевицу покупать не стал, сохранилась у него чечевица, все пятнадцать пакетов. И чего только в этой гадости за границей находят?

В загранице и было все дело. Почти полгода назад пришла на мелькрупкомбинат гуманитарная помощь из Америки для пенсионеров с комбината. Груз пришел на имя директора, бумаги все при нем остались, какой же дурак будет отдавать такую гору высококачественных продуктов, если никто не узнает? И ведь что обидно, сколько времени прошло, все тихо было, а когда уничтожило семейство директора последнюю банку заграничного продукта, так и пришло оно, письмо. И ведь не пожалел, гад, ладно только ограничился бы продуктами самого комбината – мучицы там, гречки, гороха, а то заставил ведь подкупать все то, что предназначалось пенсионерам и сверху того крупой оделить. А ведь еще и штраф!

Никакой совести нет у человека, или кто он там. Никакой совести, – злился директор, с улыбкой вручая ошарашенным бывшим работникам мелькрупкомбината коробки с гуманитарной помощью его ли самого, заграницы ли, или кого третьего, оставшегося неизвестным.

Глава 5

Визит в святое семейство

– Оформить как престарелого я вас не могу, сами понимаете, – развела руками Инесса Васильевна, заведующая «Улыбки», – но пожить у нас какое-то время вы вполне можете даже и без документов. Жить будете в мужском крыле, вместе с Колей-Болеро. Не напрягайтесь, он не сумасшедший, он блаженный. К тому же свободных помещений у нас так и так больше нет. Мы только планируем отстраиваться. Естественно, будете выполнять кое-какую работу. Не в качестве платы за питание, просто у нас так принято.

– Вы заставляете беспомощных стариков работать? – поднял брови «домиком» Бес.

– Я разрешаю им работать, а это разные вещи. Для этих бабушек труд необходим как воздух. Эта привычка, лишившись которой они сразу зачахнут. Они не будут жить, если перестанут работать.

– И для той, что в кресле-каталке тоже?

– Вы что, думаете, что я им предлагаю бетон месить? – возмутилась Инесса Васильевна, – они вяжут варежки, поливают цветы, протирают пыль, кормят кур. И делают это, поверьте, с удовольствием. Пожалуй, даже с большим, чем играют.

– Играют?

Бес почему-то представил, как маленькие чистенькие старушки шалят в детской комнате, лепят куличики в песочнице и бьются в вышибалы.

– У нас есть неплохие настольные игры, не требующие особых затрат энергии. Например, бильярд и «лото», как они его называют.

– Сдаюсь, сдаюсь, – дурашливо поднял руки Бес. – Здесь действительно макет земного Рая. Мне идти бетон месить или варежки вязать?

– Можете чистить снег с Колей?

– С удовольствием.

– Топить печь умеете?

– Виртуозно!

– Неужели и дрова рубите?

– Почти профессионально.

– Отлично. Это и будет входить в ваши обязанности. По рукам?

– По рукам!

Бес немного задержал руку Инессы Васильевны в своей руке и пристально посмотрел ей в глаза. Немолодая женщина с легкой иронией поймала его взгляд и высвободила руку. Если бы она только знала, какого волка запустила к своим бедным робким овечкам!

* * *

Возле дома Белокуровых маячила высокая унылая фигура.

– День добрый, бабушка, – приветливо, как учил его Костик, поздоровался Кирилл.

– Носит вас тут нечистая, – вежливо ответила старушка, – Фиску расстроишь, на неделю озвереет.

«Бабушка Белокуровых», – понял Кирилл.

– Никакие Фиски меня не интересуют, – сделал строгое лицо Кирилл, – а вот с Анфисой Афанасьевной я бы поговорил. Она дома?

– Анфиса Афанасьевна не дома, – послала Кириллу ядовитый взгляд старушка, – а дочь моя, Фиска, тама. Чего хочут, то и делают. Хочут – ходют на работу, хочут – не ходют. Жаль, не тридцать седьмой. Сама бы в отдел отвела. А детенышей – в колонию. И на тебя бы управу нашла.

– Спасибо, добрая женщина на ласковом слове, – низко поклонился Кирилл, – пройти-то можно?

– Да коли я могла бы не пустить, – плаксивым голосом пожаловалась старушка, – а то чего толку? Все равно пройдешь. Иди уж, от греха.

Кирилл еще раз горячо поблагодарил бабушку Белокуровых, поднялся на крыльцо, долго, с ярко выраженным недоумением искал кнопку дверного звонка и не найдя ее, постучал. Дверь ему открыла симпатичная конопатая девчонка с тонюсенькими, туго заплетенными косками. На плечи ее была поспешно наброшена видавшая виды фуфайка, из голиафских валенок торчали худенькие голые ножки.

– Здрасти, – давно не виделись, – явно обрадовалась она, – баксы с тобой?

Кирилл никогда не лез за словом в карман. На его памяти просто не было случая, чтобы он не смог найти остроумный, хлесткий и правильный ответ на заданный ему вопрос. Но Но-Пасаран со всеми его жителями просто ставил его в тупик. Поэтому он не нашел ничего умнее и остроумнее, как просто спросить:

– Какие еще баксы?

– Зелененькие такие, – противным голоском объяснила ему девочка, – прямоугольные. Я за так ничего не скажу. И за деревянные тоже. Я коплю.

– И мамку за так не позовешь?

– Лаяться будете? – подобно херувиму, сложила девочка ладошки домиком, – если лаяться, то позову. Только подождите, мы с братьями ставки на вас сделаем. Кто кого. Вы маменьку, или она вас. А то просто слушать неинтересно.

– Митропия, – осенило вдруг Кирилла.

Он вспомнил предостережения брата против трудной дочери Белокуровой. Следующая мысль, которая пришла ему в голову, была о том, что именно Митропия была тем самым ребенком, которому могло быть продиктовано письмо. Когда подворачивается неплохой случай снять образец почерка, то почему бы им не воспользоваться?

– Ставки? – сделал заинтересованное лицо он, – интересно. И как вы их делаете? Устно, или письменно?

– Ишь, чего захотел, – презрительно зыркнула на него девочка, – ищи дурака, устно ставки делать! У меня целый журнал есть. Без журнала с этих жлобов ни копейки не сдерешь. А в журнале – нате тебе: все расписано, и подписи. Не отречешься.

– Врешь, – схитрил Кирилл, – не может такая маленькая девочка быть такой умной.

Она одарила уничтожающим взглядом молодого человека и исчезла за дверью. Но спустя минуту вернулась, держа под мышкой мутно-желтого цвета большую тетрадь с напечатаным на обложке типографским шрифтом заголовком: «Дневник комиссии по работе среди женщин профорганизации». Этот заголовок был аккуратно, по линейке зачеркнут оранжевым фломастером, а под ним был сделан другой: «Кто чего мне должен». Кирилл раскрыл тетрадь, заинтересованно перелистнул одну страницу, другую, потом, не отрываясь от написанного, поинтересовался:

– А если не лаяться, а поговорить по-хорошему, за сколько позовешь?

– Тогда три доллара, – вздохнула девочка. – Только с маменькой нельзя по-хорошему. Это ты очень сильно заблуждаешься.

– Зови, – решился Кирилл. – Если будет скандал – квиты, если не будет – плачу валютой.

Валюты у него не было, но он надеялся как-нибудь вывернуться из этого положения.

Пока Митропия бегала за маменькой, Кирилл безжалостно вырвал второй лист из «Дневника», быстро спрятал его за пазуху и снова с невинным видом принялся рассматривать ровненькие столбики ставок, выигрышей и проигрышей, расписки должников маленькой, но алчной девочки Митропии. Когда он поднял глаза, перед ним стояла дама солидной комплекции с однозначно недобрым взглядом.

– Здравствуйте! – Кирилл бесстрашно оскалился а голливудской улыбке, – вы Анфиса Афанасьевна Белокурова?

– Дальше что, – сквозь зубы пробасила дама.

– Вас-то мне и надо, – не испугался Кирилл. – Дело в том, что я прохожу стажировку в одной из московских прокуратур и мне просто необходимо собрать несколько примеров из жизни сельских тружеников для зачета. Вы же, как мне рассказали, женщина умная и чрезвычайно осведомленная обо всем, что происходит в вашем совхозе. Мне очень нужен ваш совет!

Для достоверности своей искренности Кирилл прижал руку к сердцу.

– Глумишься, – утвердительно сказала Белокурова.

– Что вы! И не думаю. Мне действительно очень хочется с вами пообщаться. А знаете что? Позвольте мне пригласить вас на чашечку кофе с ликером. Где у вас тут можно посидеть?

– В Ассоль-Продукты-Принц, – вынырнула из-за спины Миртопия, – только там не кофе, а шашлыки и водка, а еще я с вами пойду.

– Ассоль-чего? – не совсем понял Кирилл.

– Шашлычная такая. Там дальнобойщики харчатся со своим кралями, ой!

Безвозмездные объяснения девочки прервал подзатыльник матери. Может, она не хотела, чтобы дочь шла с ними. Может, побоялась, что юношу спугнет определение «краля», может не хотела, чтобы любимая дочь забесплатно выдавала какую ни есть информацию.

– Шашлыки, так шашлыки, – расщедрился Кирилл, – ну, так как?

Ответом ему послужила столь мощная оплеуха, что он слетел с крыльца и утонул лицом в том самом белоснежном, так пленившем его снегу.

– Ничего не понимаю, – Кирилл снял с лица налипший снег и действительно удивленно посмотрел на все так же молча стоящую на крыльце Белокурову. – Вы тут чего все, обкурившиеся что ли? Нормальных человеческих отношений не понимаете. Дурдом на колесиках.

– Дурдом? – прорезался голос у Анфисы Афанасьевны, – да как только наглая твоя рожа посмела к дому моему приблизиться, да как только мерзкие твои губы посмели такое предложение мне сделать, да как только свинячьи твои глазенки в мои ясные очи взглянуть решились? Дочь соблазнял, соблазнял, теперь за мать принялся? У-у-у, супостат!

Кирилл торопливо, но бесстрашно зашагал прочь от дома Белокуровых. Чего разговаривать с людьми, когда они не понимают нормального человеческого языка? Он не видел, как на крыльцо выбежали трое мальцов младшего школьного возраста, возглавляемые Митропией. Заметил он их лишь тогда, когда первый снежок ударил его в спину.

– Бей его, – тоненьким голоском кричала Митропия, – Созонт, заходи справа, Леонардо, в голову целься, Орест, по ногам стреляй! Не уйдет!

– Ничего себе! – присвистнул Кирилл, набирая скорость, – и кто это сказал, что бороться с международной мафией труднее, чем с сельскими тетками? И откуда это она взяла, что я соблазнял эту пигалицу, ее дочь Митропию? Или я чего-то не понимаю, или в селе живут поистине прелюбопытнейшие типажи! Вот где океан материала для психологов!

Так и шел Кирилл по улице: весь обляпанный снегом, с мокрой, красной физиономией, с одной рукавицей, бормоча себе чего-то под нос. Встречные люди с любопытством поглядывали на него, но проходили мимо, коротко и испуганно кивая головой. Какая-то пожилая женщина громко и жалобно всхлипнула.

«Странное дело, – усмехался про себя Кирилл, – а еще говорят, что в селе люди больше пьют. Да пройди по городу человек, заляпанный снегом, никто и внимания не обратит. В крайнем случае, решат, что перебрал. А здесь смотрят, как на больного белой горячкой в период обострения».

Костик долго потешался над бедствиями брата. Ему было немного приятно, что Кирилл, который всегда шел на пол-шага впереди него, не смог справиться с Белокуровой и Митропией. В какой-то момент он даже решил подольше «поболеть», чтобы брат хлебнул сполна сельской экзотики и не отзывался больше так пренебрежительно о выборе Кости.

– Ладно, сквозь смех выговорил он, авось к завтрашнему дню зеленка побледнеет, и мы с тобой пойдем другим путем. Прямо с утра начнем искать кляузника по почерку.

Костя немного помолчал и опять взорвался мальчишеским смехом. Если бы он знал, какая смута назревает в Но-Пасаране, то смеялся бы еще громче. А может, и не смеялся бы вообще.

* * *

– Нехорошо это, Ваня, – строго отчитывала Пензяка маленькая, красивая старушка со светлыми глазами. – Рази можно из-за мелкой обиды на всю деревню горе насылать?

– А чего он толкается? – оправдывался Ванька-Пензяк, – кто мне с уважением – и я с уважением. Жаль, в лягву превращать не умею. Посмотрел бы он у меня.

– В лягву? – всплеснула руками старушка, – да ты чего городишь-то? За мелкую обиду – и сразу в лягву? Рыбьего Глаза на тебя нету! Это что бы у нас в совхозе творилось, если бы ты всех обидчиков в лягушек превращал? Ужас просто. Ты это прекрати. Нельзя нам нового участкового, никак нельзя. Тебе бы наоборот – приворожить там чем, приманить, а ты – порчу наслал! Нет, Ваня, никак я от тебя такой глупости не ожидала.

– Да я уж и сам, – несколько смущенно повинился дед, – как домой пришел, так и раскаялся. Горячий я у тебя, Пелагея.

– У меня? – бабушка Пелагея улыбнулась и веселые морщинки лучиками разбежались у нее из глаз, – ну и словоблуд ты, Ваня! Не зря я в свое время замуж за тебя не пошла. Думаешь, растрогаешь меня своими словами? Как бы не так. Никакого снисхождения тебе нету. Человеку и так плохо, а ты на него – проклятие. Как все случилось-то?

– Так я, вроде помочь хотел, полечить. С рассветом ко мне Трошка прискакал, грит, участковый какой-то не такой ходит. Ни с кем не здоровается, спрашивает, как в отделение пройти. Будто помутнение нашло. Говорят, даже видели, как он Мальвинку приласкать хотел. Как будто и не помнит, сколько страданиев ему эта стерва принесла.

– Не ругайся! – одернула его Пелагея.

– Я нечаянно, – без следа искреннего раскаяния извинился дед, – ну, так вот. Чем дальше – тем хуже. Чуть позже ко мне две бабы прибежали. Говорят, и на лицо он дурной стал. Будто на себя личиной похож, а будто и нет. И все путается.

– Осподи, всплеснула руками Пелагея, – никак сглазили! А ты еще, деспот, и добавил!

– Говорю же, нечаянно! Я было к нему подошел, сглаз-то снять, только начал, а он как взбрыкнет! Сгинь, кричит, нечистая, чтобы духу твоего тут не было, и даже ударил.

– Костя Комаров ударил? – не поверила старушка.

– Святой тебе истинный крест, – почти правда!

– Никак это черная сила его заставила, – поняла Пелагея и глубоко задумалась. – Вот что я тебе скажу, – решила она наконец, ежели не сымешь проклятие, которое на него наслал, народ против тебя подниму. Так и будет. Я сказала.

Хоть и не верил Пензяк в посулы бабушки Пелагеи, но немного струхнул. Большим авторитетом пользовалась Пелагея в Но-Пасаране. Никто не мог объяснить, что за сила скрывалась в этом симпатичной, доброй старушке, но тот факт, что именно она формировала общественное мнение Но-Пасарана, был неоспорим. За это и звали бабушку Пелагею Крестной Бабкой. С самым ярким представителем Главарей мафиозных кланов у нее было мало общего, но того, кто первый дал ей это прозвище, сходство мало волновало. Главное, что в Но-Пасаране была своя Крестная Бабка, и ладно.

– Ну, сниму, сниму, чего раскочегарилась? – немного раздосадовался колдун, – будто это так легко – проклятие снять. Много усилиев потребуется. А человек я немолодой, здоровье уже не то. Может, поживешь у меня, пока я буду проклятие снимать? Харчи, там, ласка, забота. Поможешь, так сказать.

– Не спекулируй! – от былой веселости Крестной Бабки не осталось и следа. – не спекулируй на чувствах! Как наслал проклятие, так и сыми. Не мое дело. Народ волнуется.

– Ладно, попробую, – согласился, наконец, Пензяк. – Есть у меня два способа. Один – неподходящий, потому как нет у меня одной травки для этого дела. В Пензу надо за ней ехать, и то – летом. А до лета ты мне плешь проешь. Второй – подходящий, потому что никуда ехать не надо. Скажи, чтобы добыли мне три волоса с его головы. Только добыть их надо тайком, не спрашивась. А то никакой силы в таких волосах не будет. Сделаешь?

– Как сказал, так и сделаю, – посветлела лицом бабушка Пелагея, – лишь бы Костика нашего опять вернуть в свой образ. Жди волосы, Ваня.

– Не забудь, три, не меньше, – крикнул вслед ей Пензяк.

– Помню, – еле слышно донеслось до него.

* * *

Позорное бегство Кирилла со свидания с Белокуровой не загасило молодого энтузиазма братьев. Ну и что, что не вышло? Даже на памяти Виктора Августиновича не было случая, чтобы работа сыщика с первой попытки могла принести положительный результат. Значит, надо идти путем более сложным, унылым, кропотливым, но и более проверенным – искать анонимщика по почерку, как и делал это в первый раз Костя.

Для начала Кирилл отправился на мелькрупкомбинат «Пробуждение». Именно там работала основная масса но-пасаранцев. Уже на проходной ему не понравился нехороший взгляд заспанной рыжей вахтерши. При виде его персоны, она мгновенно тряхнула головой, попыталась придать глазам осмысленное выражение и закричала:

– Стой, милок, чегой-то а волосах застряло.

Пока она с трудом пробиралась через «вертушку», Кирилл напряженно соображал, что же такое крупное и явное могла увидеть прозорливая женщина даже через шапку. Наконец вахтерша справилась с непокорной железкой, доковыляла до Кирилла, по-свойски сняла с него шапку и запустила сосискообразную пятерню в его шевелюру.

– Пустите, – дернулся Кирилл, – мне же больно!

– Ничего, милок, ничего, – успокоила его вахтерша, – сначала будет больно, а потом – ничего!

С этими словами она пребольно рванула его за вихор. У

Кирилла потемнело в глазах от боли и обиды. Что позволяют себе эти но-пасаранцы? Кто дал им право вести себя так со столичным стажером?

– Я на вас в Москву буду жаловаться, – строго сказал он, вас с работы снимут.

– Не успеешь, – позлорадствовала вахтерша, – пока соберешься, нормальным станешь. Еще спасибо прибежишь говорить.

– А что вы там у меня сняли? – не сдержал любопытства Кирилл.

– Снежинка, – отмахнулась вахтерша, – тебе-то какая разница? Иди, куда шел!

Проводив юношу взглядом, она разжала ладонь, разложила на столе в ряд трофеи, добытые с головы Кирилла, пересчитала и удовлетворенно констатировала:

– Семь!

Секретарша директора с удовольствием согласилась проводить Кирилла к начальнице отдела кадров.

– Только причешитесь. Она страсть как не любит лохматых, – предупредила она.

Кирилл вспомнил, что только что вахтерша основательно потрепала его шевелюру и покраснел. В отличии от Кости, он терпеть не мог небрежности во внешнем виде. Юноша хлопнул себя по карманам и скорчил раздосадованную физиономию.

– Расчески нет? – обрадовалась девушка, – возьмите мою!

Вообще-то Кирилл был категорически против пользования чужими предметами личной гигиены, и ему было совсем неважно, понравится ли он начальнице отдела кадров, но девушка так искренне предлагала ему воспользоваться своей расческой, так мило улыбалась, что он не смог ее обидеть.

Секретарша провела его по длинному унылому коридору, толкнула дверь с замазанной краской табличкой и крикнула:

– Зоя Ивановна, к вам пришли.

Кирилл шагнул в кабинет, а девушка вприпрыжку добежала обратно, потрясла расческу над стандартным белым листом, собрала волоски, отделила свои от Кирилловых и счастливо взвизгнула:

– Три! Целых три! Но-Пасаран спасен!

Зоя Ивановна встретила Кирилла приветливо. Даже слишком приветливо. Только увидев гостя, она вскочила со своего стула, потом опять села, глаза ее суетливо забегали, руки сами собой стали складывать и перебирать бумаги на столе. Кирилл уже привык к негородскому поведению местных аборигенов, поэтому корректно представился и логично изложил свою просьбу. Когда он назвал свое имя и место работы, Зоя Ивановна как-то неприлично всхрюкнула и прикрыла руками рот с двумя рядами жутких металлических зубов. Кириллу вспомнился недавно просмотренный триллер с маньяком-людоедом в качестве главного героя и его передернуло. У того тоже были железные клыки. И у маньякского добермана – тоже.

Но Кирилл был здравомыслящим юношей, поэтому он усмехнулся своим детским страхам и сел за маленький угловой столик, служивший, видимо, буфетом. Зоя Ивановна опасливо убрала со столика баночку с сахаром, литровую банку с ведерным кипятильником, выполняющими роль чайника, одноразовый пластиковый стаканчик с чайными ложками и бухнула первую партию личных дел.

Кирилл проглотил несколько порций вековой бумажной пыли, деликатно отчихался, извинился и полностью утонул в работе. Время от времени он все-таки ловил на себе плотоядные взгляды начальницы-людоедки и зябко поеживался. Может быть, больше от холода, чем от неприятных ощущений.

В какой-то момент он настолько увлекся, что потерял из поля зрения несимпатичную леди. Поэтому небольшой укол в затылочной области головы был для него полной неожиданностью. Кирилл подскочил, резко обернулся и увидел прямо перед своими глазами так не понравившиеся ему акульи челюсти Зои Ивановны. Челюсти беззлобно улыбались. Кирилл даже не нашел слов, чтобы выразить тот букет чувств, который он испытал при этом акте глумления над собственной головой.

– Седой волосок у вас выдернула, – объяснила женщина, – вот ведь работа какая у вас опасная и нервная! Приехали к нам совсем мальчиком, а уже – седые волосы. Довели вас неразумные но-пасаранцы. Но не бойтесь. Уж я-то в обиду вас не дам. Если что, обращайтесь, горло перегрызу, кто вам что не так сделает. Защитю, в общем.

Кирилл представил, как Зоя Ивановна деловито и старательно перегрызает горло его обидчику и отказался от помощи. Что-что, а воображение у обоих братьев было богатое.

С личными делами он провозился долго. Не потому, что на мелькрупкомбинате работало много народу, а потому, что Зоя Петровна поставила целью своего существования добыть еще два волоска юноши.

Можно только представить, чего стоил ей каждый следующий волос! Все-таки Кирилл прошел хорошую школу и реакция у него была вполне удовлетворительной, по оценке Виктора Августиновича.

С великим облегчением покинул Кирилл пределы «Пробуждения».

И не потому, что нашел то, что искал, а потому что преувеличенное внимание к его голове работников комбината немного выбило его из колеи и подточило уверенность в себе.

Но это было еще не все. Неприятный холодок пробежался по его телу, едва он увидел очаровательное существо в кроличьей шубке, семенящее ему навстречу.

– Фу ты, радость какая, – проворковала Митропия, – какие люди по улицам шляются!

Надо. Надо было остановиться и отчитал дерзкую девчонку. Но Кирилл уже устал, у него болела голова. Единственное, о чем он мечтал, был большой бокал крепкого сладкого кофе с молоком и огромный бутерброд с сыром и маслом. И вообще, пусть брат сам воспитует своих подопечных. Распустил, понимаешь. Кирилл нахмурился и попытался обойти малышку. Но Митропия резво загородила ему дорогу.

– Смотрите, у вас чего-то в чубчике запуталось.

«Может, у них какой-нибудь народный праздник такой сегодня? – опасливо подумал Кирилл, – кто больше волос понадергает, тот, например, замуж выйдет? Слышал я, бывают у народа такие ненормальные приметы. Ничего, второй раз на эту удочку я не попадусь».

– Ничего у меня там не запуталось, – со знанием дела отрезал он.

– Ну дайте хоть посмотреть, – почти жалобно попросила Митропия.

– Нет у меня там ничего. И не будет. С дороги!

– Ах, так, – взвилась школьница, я с вами по-хорошему, а вы со мной как с малолеткой какой? Не будет, говорите? Так вот вам!

Девочка поиграла желваками, погоняла что-то во рту, и совершенно неожиданно плюнула прямо в лоб Кириллу. Ладно бы еще только плюнула. А то… Кирилл поднес руку к волосам и ужасом понял, что к его челке крепко-накрепко припечаталась жевательная резинка. Первым делом он попытался догнать негодяйку. Вторым – вытащить из волос эту мерзость. Третьим – чуть не уронил скупую, но очень злую мужскую слезу на искрящийся под солнцем но-пасаранский снег.

– Ну, что теперь делать? – вслух спросил он неизвестно кого, – пока до дома дойду, она еще больше влипнет.

– У меня ножнички есть. Маленькие, остренькие, за три доллара – помогу, – услышал он из-за спины.

– Иди отсюда! – совсем не по-макаренски рявкнул он на Митропию.

– Не уйду. Буду идти на безопасном расстоянии и нервы мотать, пока не дашь отрезать. За три доллара, – напомнила она свою таксу.

Кирилл только свирепо сверкнул глазами на негодяйку и продолжил попытки избавиться от мерзкой липкой массы у себя в волосах. Скоро это занятие стало ему поднадоедать. Руки затекли, в противный колтун влипало все больше и больше волос, маленькая Митропия, подобно грифу или гиене в предвкушении свеженькой падали, притоптывала на отдалении. И тут за его спиной раздалось характерное повизгивание снега. Юноша резко обернулся и по недавно народившейся привычке прикрыл голову руками. Но тут же опустил их, потому что то, что шло ему навстречу, было даже лучше, чем утренняя лошадь с санями.

Это была молодая женщина. Создавались впечатление, что она только что сошла с полотна Константина Васильева или родилась под кистью палехского мастера. Если бы Кирилла спросили, что именно так поразило его в облике этой девушки, он не смог бы ответить. Просто она была какая-то настоящая. Именно такой должна была быть Ева или Афродита, рожденная из пены. Тихая, нежная, с ласковыми глазами и тихим дыханием.

– Опять Митропия пакостничает? – грустно улыбнулась незнакомка. – Я помогу.

Неизвестно почему, но одним своим взглядом она совершенно парализовала волю Кирилла. Он покорно застыл и немного зажмурился, в предвкушении боли. Но боли не было. Было тепло и запах ромашки от мягких рук, было ощущение горячего и немного щекочущего чувственность дыхания на щеке, был едва ощутимый аромат лета и яблок от ее волос и щек. Кирилл закрыл глаза и расслабился.

– Вот и все. Только несколько волосков прилипли. Но вы их сами выдернули, когда пытались освободиться от резинки. Попросите Анну Васильевну затопить баню и хорошенько промойте голову.

Девушка размахнулась и мастерски швырнула грязный липкий комочек с прилипшими к нему волосками. Комочек свистнул в воздухе и улетел метров на пятнадцать.

– Вам только ядра пулять, – восхитился Кирилл.

– Могу и ядра, – серьезно сказала девушка.

Когда она уже отошла на приличное расстояние, Кирилл опомнился:

– Кто вы?

– Калерия, – блеснула зубами незнакомка.

– Калерия, – тихо повторил за ней Кирилл. Где-то я уже слышал это смешное имя. Пирожки! Что же получается? Получается, что эта фея – возлюбленная моего родного брата? Да. Но-Пасаран – удивительное место.

Кирилл заторопился дальше. А Митропия, не по-детски поругиваясь, принялась разгребать снег в месте примерного приземления резинки. Скоро она ее нашла, прикинула, сколько волосков запутались в липкой массе и удовлетворенно пробормотала:

– Если продавать по доллару, то можно состояние сделать. А если так дорого брать не будут? Будут. Любят у нас этого Комарова, заначки достанут, а волосы для Пензяка за любую цену возьмут. Еще и похвалят, что я такая ловкая. А если по два загнать? Вау!

* * *

– Сегодня я лунки бурю, – наскакивал грудью молодой еще мужик на пожилого, – сколько раз тебе говорил, первая неделя месяца – моя, а ты все в мои дни лезешь, а потом неделю лед сплошняком стоит.

– Ну давай поменяемся, твоя неделя самая удобная, с первого по седьмое – и все. Ты-то молодой, у тебя с памятью все в порядке, а я забываю.

– Нет уж, нет уж, – не соглашался молодой, – как он назначил, так и будем. А то что получится: первую неделю ты будешь ходить, а он увидит, что я из дому не выхожу, решит, что условия не выполняю, придерется. И с тобой, кстати, такая же петрушка может приключиться.

– Че-то об этом я не подумал, – почесал затылок второй.

– Вот то-то и оно, иди отсюда, через неделю придешь.

– Господи, скоро что-ли лед станет? – ворчал пожилой, удаляясь с Чертового Омута, – замаялся уж за лунками следить. Чтобы еще черт меня дернул динамитом рыбу глушить! Да ни в жисть! И чего он взъелся? Всю жизнь глушили, и ничего, все шито-крыто было, разве участковый за всеми нарушителями углядит? А тут нельзя стало! Ладно, еще пару месяцев потаскаюсь, а потом и лед сойдет. Все лучше на природе отрабатывать, чем по судам таскаться. Позор, опять же, и жинка заест. Ладно уж.

Все четыре недели месяца были поделены между самыми злостными браконьерами. За то, что летом они беспощадно глушили рыбу в Чертовом Омуте, им было велено все зимние месяцы бурить лунки на льду озера для доступа кислорода водоплавающим, да подкармливать их через эти самые лунки кашей из некаленной гречки и перловки. Это было обременительно, но не так, если бы дело дошло до милиции. Новый участковый принципиальный, суда не миновать. Уж лучше так.

Глава 6

Религиозное мракобесие

Бесу не было скучно в доме престарелых, Бес всегда мог найти себе развлечение покруче, чем рубка дров и вязание варежек. Нет, он, конечно, выполнял все обязанности, которые возложила на его плечи Инесса Васильевна, но исключительно мышечная работа угнетала его психику, поэтому приходилось развлекать себя чем есть: уже на второй день ему не было равных в бильярде и «лото», а еще он совершенно банальным образом подслушивал, выведывал, подсматривал. И, надо сказать, плоды подслушивания, выведывания, подсматривания были гораздо крупнее и слаще, чем он ожидал.

Уже в первый день он без особых усилий много узнал о новом участковом Но-Пасарана. Отношение к юноше было противоречивым. С одной стороны, местные жители относились к нему немного снисходительно, как относятся к молодому и резвому пополнению в волчьей стае старые опытные волки. С другой, не могли не признать, что за серой шкуркой молодого и резвого волчонка скрывается проницательность, ответственность, острый ум, великодушное и храброе сердце будущего вожака стаи.

Бес остался доволен характером добытой информации. Играть с сильным соперником было гораздо интереснее, чем с размазней и лентяем. Гораздо интереснее.

* * *

– Костя! – ворвался в дом Кирилл, – ты можешь объяснить мне, что происходит, или нет? У меня создалось впечатление, что я не в России, а в Папуа-Новой Гвинее, как минимум. Хорошо еще, что меня не слопали заживо, увернулся.

– А что случилось? – заинтересованно спросил Костя со снохоубежища.

– Чего-чего? Облысел. Кто меня теперь в мужья такого возьмет?

– Ты чего-то путаешь, – засомневался Костик, – с радиацией у нас все нормально, до Семипалатинска как до Китая. Нет, ты явно чего-то путаешь.

– При чем здесь Китай, когда я вообще про папуасов кричу? Что у вас сегодня? Духов день? Вальпургиева ночь? День Нетопыря? Почему у меня волосы выдергивают?

– Волосы выдергивают? – Костя спрыгнул с печи.

– Не повторяй, как будто ничего не понимаешь! Специально с дедом сговорились зеленкой вымазаться, чтобы дома отсидеться, а меня не предупредили. И чего ты вообще на печи делаешь? От людей прячешься?

– Совершенно верно, – еще не понимая толком в чем дело, наслаждался бешенством брата Комаров. – Ходят тут всякие: то Анна Васильевна покушать принесет, то бабулька какая заглянет, то пионеры шефствовать придут – они над всеми одинокими шефствуют, вот я и скрываюсь.

– А чего дверь не запрешь?

– Здесь не принято. Можно, конечно, изнутри крючок набросить, но тогда всем станет ясно, что я дома, и они будут колотить в дверь, пока ее не вышибут. Можно было бы навесить замок снаружи, а потом вернуться через форточку, но я уже пробовал: форточка маленькая, не пролезаю. А тебя правда кто-то за волосы дернул?

– Не кто-то, в все встречные.

– Колдуют, никак, сердешные, – подал свою версию дед.

– Как колдуют? На что? – испугался Кирилл.

– Привораживают, кажись, – после мучительной паузы решил дед. – Глянулся ты кому, вот и привораживают. А может установка какая по селу пошла, чтобы тебя здесь придержать навеки. Кто у тебя волоски-то дергал?

– Вахтерша рыжая, секретарша, еще зубастая такая тетка, Зоя Ивановна и Митропия.

Про Калерию Кирилл не упомянул. В конце-концов, она не дергала у него волосы, а спасала его от жевательной резинки. И вообще, ему почему-то не хотелось обсуждать с кем бы то ни было встречу с этой девушкой. Ему хотелось оставить ее при себе.

– Эхма, угораздило тебя как! – отреагировал тем временем на список невест дед. – Ить что самое страшное-то? Самое страшное то, что супротив заговоров бабских никакой мужской здравый смысл силы не имеет. Хорошо ишо, если какая одна тебя сильнее приворожит. А ежели все равномерно? Что делать-то будешь? А?

– Да вы их видели, приворожительниц этих? – храбрился Кирилл, – на них не то, что запасть трудно, а ночью встретишь – испугаешься.

– А уж это, милок, значения не имеет, как говорится, любовь зла, полюбишь и крокодила, – развел руками Печной. – Приворот он такой, неконвертируемый.

– Как-как? – переспросил Кирилл, еще не привыкший к заковыристым словечкам деда.

– Ну это в смысле, когда никто ничего супротив него поделать не могет. То есть живет этот приворот, как хочет и никто ему не указ.

– Неконтролируемый, – догадался Костик.

– Это ты неконтролируемый, а приворот – как я в первый раз сказал, – не повернул головы в его сторону дед. – Так вот, чего я присоветовать хотел. Пока не поздно, выбери из них ту, что покраше и незлобливее, и просватай. Может, успеешь до того, как они приворот зачнут и отстанут.

– Из кого же выбирать-то? – расстроился Кирилл, – между зубастой и Митропией?

– Робенка и не думай, – строго пригрозил дед, – рано ишо Митропии.

– А зубастой – поздно, – не успокаивался Кирилл.

– Ты говорил, там секретарша еще была? – подкинул предложение Костик.

– Во-во, самое оно, – обрадовался дед. – Не медли. Иди завоевывать. А я чего-то устал с вами. Замучили: «присоветуй, да присоветуй». А я вам не оправочное бюро. И мозги у меня не казенные.

Дед еще чего-то бормотал, но Комаровы его не слушали. Они смотрели, как тот привычно и довольно ловко для своего возраста карабкался на печь и пытались сдержать смех. Братья Комаровы были деликатные ребята.

Чего нельзя было сказать о коренных жителях Но-Пасарана. Несмотря на то, что обычно все новости в совхозе распространялись с неимоверной скоростью, слухи о том, что волосы участкового для снятия порчи уже добыты, как-то притормозили. С Митропией все понятно: она никак не могла решить, за какую цену выставить на аукцион комок жевательной резинки с клочком волос, а вот почему затаились другие, было непонятно. Может, желали объявить о своем триумфе при как можно большем скоплении народа, может, решили приберечь столь ценные трофеи для себя, может еще по каким причинам.

Более того – одна плохая на уши старушенция не так услышала клич о добыче волос и принялась рьяно убеждать народ, что волосы нужны не самого Комарова, а замечательного козла его, Мухтара.

Нет, чтобы явиться к Пензяку и спросить точно – но-пасаранцы не могли себе позволить поступить так пошло и примитивно – они решили надрать и тех, и этих, а уж Пензяк пусть разбирается, какие ему пригоднее.

И ни бедный Мухтар, ни несчастный Кирилл еще не подозревали, какая угроза нависла над их волосами, шерстью и психикой.

* * *

На следующее утро зеленка не побледнела, а даже стала еще ярче. И мазни, вроде, прибавилось.

– Я же сказал, трофейная, – глумился на печи дед.

Костя расстроено разглядывал себя в зеркале, но еще больше расстроился Кирилл. Уж он-то рассчитывал, что сегодня они отправятся на поиск анонимщика вдвоем. Уж больно неуютно ему было вчера ходить по Но-Пасарану под прицелом алчных охотников за волосами.

– Может, правда какой день вчера был? – пытался успокоить его Костик, – у них тут что ни день – то приметы всякие. Одно делать нельзя, другое – необходимо. Но ты не дрейфь. Обычно на всякие приметы только один день отводится. Так что сегодня у тебя волосы дергать не будут.

– Сегодня только за уши потаскают, – схохмил с печи дед.

– Тяпун тебе на язык! – немного струхнул Кирилл.

– Сегодня иди на почту, – подсказал ему Костик, – народу там обычно мало, а образцы почерка чуть ли не всей деревни есть. Забьешься в уголок, никто тебя не тронет.

– Да не боюсь я твоих но-пасаранцев! – взорвался наконец Кирилл, – просто не могу же я драться со старухами и детьми! Вот если бы кто равный по силе посмел ко мне прикоснуться – тогда другое дело. И дай мне, в конце концов, свои перчатки! Все равно дома сидишь.

– Сходи к Савской, – спровоцировал его Костя, – наверняка рукавица у нее.

– Схожу, – опрометчиво пообещал Кирилл, натягивая перчатки брата.

Кирилл так и не понял, что старушка, требовавшая ее немедленного пленения, и была та самая Савская, а Костя не успел рассказать Кириллу, что представляет из себя бывшая актриса Ариадна Федоровна Савская, выбравшая местом своего добровольного изгнания совхоз имени Но-Пасарана.

А представляла она из себя нечто среднее между женой людоеда из сказки про мальчика-с-пальчика и самоуверенной болотной жительницей из «Лягушки-путешественницы».

Когда Мальвинка, единственное создание на свете, которое Савская любила безмерно, принесла в дом свою добычу, хозяйка сначала похвалила ее, потом попыталась отнять, потом, отчаявшись добыть то, что сжимала в зубах ее любимица мирным путем, швырнула прожорливой псине обгрызанный кусочек сыру, который приберегла себе на ленч и, довольная своей находчивостью, поднесла к подслеповатым глазам брошенный любимицей предмет.

– О! Перчатка! – обрадовано воскликнула она. Раззява какой-нибудь потерял. И подкладка ничего, с буковками.

Дело в том, что мама Кирилла и Кости никак не могла избавиться от привычки метить одежду своих сыновей. Косте она ставила синюю метку К.К., а Кириллу – красную. Синяя метка обозначала – Костя Комаров, а красная – Кирилл Комаров. Но Савская, естественно, этого не знала. Как и не догадывалась о существовании самого Кирилла. Зато она прекрасно знала, что в Но-Пасаране нет человека с инициалами

К.К., кроме обожаемого ею не меньше, чем Мальвинка, молоденького и хорошенького участкового.

– О! Кажется, он бросил мне вызов. А что еще может обозначать перчатка! Значит, от согласен заточить меня в темницу и подвергнуть пыткам. Поздно! Теперь я не согласна. Вызов, так вызов. Будем биться. Прелестненько! Давно не точила я свои перламутровые коготки о шкурку этого молодого вепря. Где тут моя шпага?

И Савская принялась искать шпагу из театрального реквизита, которая затерялась у нее где-то в интерьере. Интерьер представлял собой груды мятых шляпных картонок, самих шляп, махров смутного происхождения, остатков еды и прочего хлама, в живописном беспорядке наваленных вдоль стен ее дома. Центр комнаты Ариадна Федоровна обычно оставляла пустым, чтобы можно было заниматься танцами.

Шпагу она не нашла, зато нашла огромных размеров рогатку, с которой можно было ходить и на медведя.

– Ну, что же. Шпаги нет постреляем из арбалета, – ничуть не расстроилась она, – это даже современнее и отдает амазонством.

Потом она долго сомневалась, идти на охоту сейчас или потренироваться на Мальвинке. Решив, что промазав по

Комарову может потерять репутацию роковой женщины, остановилась на втором, насобирала по углам сырых луковиц и картофелин и начала тренироваться на движущейся звуковой мишени под кодовым названием «Мальвинка». Мальвинка при этом злобно рычала и жалобно повизгивала.

* * *

Из отделения связи Кирилл вышел несколько понурый. Подумать только! Ему пришлось перерыть столько бумажного хлама, и все напрасно. Он так надеялся, что быстро найдет анонимщика, ворвется к нему в дом, прижмет к стене и заставит рассказать все, что тот знает о столичном деле. Кирилл так и видел глаза своего московского куратора, наполненные восхищением, плохо скрываемой завистью и гордостью за подопечного!

Правда, все эти чувства плескались бы в глазах куратора в том случае, если бы Кирилл принес ему в зубах нить к распутыванию всего клубка преступления. А эта нить никак не хотела появляться в поле его зрения. Ускользала, терялась, маскировалась под окружающую среду.

И все-таки юноша не терял надежды. Виктор Августинович учил братьев не брезговать никакой информацией, и Кирилл был с ним совершенно согласен. Как ни странно, но жизнь, как правило, изобиловала столь яркими и неправдоподобными сюжетами, каких не мог выдумать самый изощренный мозг именитого фантаста. Кто знает, может и правда не случайно забросила его в Но-Пасаран судьба на переломе зимы? Может, и не зря.

Следующим объектом пристального внимания Кирилл была школа.

В личных делах учащихся хранились заявления их родителей, да и почерки самих школьников и их учителей было бы неплохо просмотреть. В школе десять классов, в каждом около пятнадцати учеников. Если обратиться к учителям русского языка, то можно просмотреть тетради для контрольных работ, которые обычно хранятся в кабинете. Не так уж и много работы! Юноша поморщился при виде глумливого по отношению к учащимся транспаранта с надписью «Добро пожаловать» и смело распахнул дверь но-пасаранской школы. Тихая, сонная обстановка почты подло усыпила его бдительность, и он действительно поверил в то, что день дерганья волос благополучно завершился вчера. Он совсем не предполагал, что не только маленькая славная девочка Митропия захочет расстараться для родного совхоза.

Кирилл шел по пустому, гулкому коридору школы и теплое чувство наполняло его душу. Как, все-таки, давно это было! Уроки, переменки, ехидные девчонки и не менее ехидные учителя. В гирлянду его ностальгических воспоминаний гармонично вплелся оглушительно-звонкий школьный звонок. Перемена! Сейчас побегут.

Кирилл предполагал, что побегут, но чтобы так… Первой распахнулась дверь кабинета рисования. Она оглушительно хлопнула по стене, привычно отбила очередной кусок штукатурки, ненадолго задергалась в конвульсиях и удовлетворенно затихла до следующего урока. Того, кто вылетел первым, Кирилл даже не успел рассмотреть, так быстро он пробежал. Так, мелькнуло нечто джинсовое и вихрастое и растворилось в зыбком школьном воздухе. За первым повалили остальные. Их бег сопровождали пушечные выстрелы других дверей, оповещающие о выпуске в окружающую среду очередной партии юнцов разных оттенков возрастов.

Сначала на Кирилла никто не обращал внимания. Все пребывали в упоении от маленького счастья под названием «перемена» и торопились за этот ничтожный временной отрезок воплотить в жизнь неимоверное количество маленьких подвигов и преступлений.

Но вскоре первый приступ эйфории немного отпустил, и к отрокам вернулся дар видеть, слышать и анализировать то, что их окружает. В поле их зрения и анализа и попал Кирилл, вкупе с облезлой финиковой пальмой, стендом «Сделаем Но-Пасаран районным центром» и свежевыбитым на прошлой перемене стеклом на фрамуге.

Нельзя сказать, что вид Кирилла Комарова парализовал броуновское движение школьников, но все они в той или иной степени насторожились, подобрались, в глазах их забегали огоньки алчности и азарта.

Кирилл похолодел. Ему вдруг представилось, что вся эта орава сейчас заулюлюкает и начнет биться не на жизнь, а на смерть в опасной близости от Кирилла за право единоличного обладания его же скальпом. Если бы он знал, как близко его страхи находятся от реальности, он бы похолодел еще больше – разбитое стекло на фрамуге здесь не при чем.

И тут тоненькое, нежное меканье раздалось в наступившей тишине. Все бросились к окну.

«Какие странные дети, – подумал Кирилл, – ладно бы еще козел замекал в городе, а то – деревня! Козла не видели!»

– Уйдет, – крикнул какой-то старшеклассник басом.

И вся орава молча ломанулась к выходу, виртуозно обходя на своем пути редко стоящих преподавателей. Когда коридор очистился от детей, Кирилл несколько опасливо приблизился к окну и с глубоким прискорбием увидел, как школьные двери выплюнули первую партию школьников. С прискорбием, потому что вся агрессия маленьких и не очень монстров направилась на того самого козла, который неосторожным меканием так некстати себя выдал. На Мухтара.

– Окружай, – донесся до Кирилла бас все того же старшеклассника.

Орава, сверху напоминающая рой пчел, стала вытягиваться в линию, линия изогнулась и стала смыкаться полукольцом, пытаясь заключить в это полукольцо Мухтара.

Но недаром Мухтар был не просто козлом, а напарником самого Комарова! Он интуитивно почуял опасность и задом попятился к узкой калиточке в заборе вокруг школы. Не успели преследователи и сообразить, что произошло, как козел выскочил из калитки и припустил по улице. А бегают козлы быстро.

Вся толпа охотников за козлиной шерстью рванулась к калитке. И все было бы ничего, если бы рванулась она не так организовано и одновременно. Первые ряды плотной пробкой закупорили выход, и сколько последние не нажимали, ничего, кроме толчеи, не получилось. Некоторые умники сиганули за забор и попытались припустить за беглецом, но Мухтар успел отбежать на безопасное расстояние.

– Вам пора уходить.

Кирилл обернулся. За его спиной стояла тоненькая высокая девочка в короткой джинсовой юбке с бахромой и в пионерском галстуке.

– Пойдемте, пойдемте, я вас выведу через заднее крыльцо.

Уже не раздумывая, Кирилл заспешил за девочкой. Она действительно успела вывести его на улицу незамеченным, а тут и звонок прозвенел. За окнами школы замелькали руки, головы и сумки школьников, и вскоре все стихло.

– Идите, вам надо на урок, – поторопил свою спасительницу Кирилл.

– У меня окно, – успокоила она его.

– Так вы что, работаете? – не поверил он.

– Работу пионервожатой я выполняю на общественных началах и по зову души, – строго сказала она, – а в свободное от работы время преподаю русский язык и литературу в старших классах.

– Вот удача! – не отпускал ее Кирилл, – мне надо посмотреть тетради для контрольных работ, и желательно всех школьников. Вы не проведете меня обратно, а то я заплутаюсь?

– Сейчас это опасно. Пока не окончится это религиозное мракобесие с вашими волосами, вам не стоит показываться на людях. Лучше я пришлю к вам своих пионеров. Они приберут в доме и принесут тетради.

– Посмотрите мои документы, – вспомнил Кирилл и полез в карман за студенческим билетом.

– Не надо этого, – протянула ему навстречу раскрытую ладонь пионервожатая.

– Лю-ю-юдка, Боло-о-отникова, – раздался из-за неприкрытой двери пронзительный женский голос, – опять, кажись, твой пионер с неформалом из-за коммунизьма сцепился.

– Бегу, теть Нюр, – звонким голосом крикнула пионервожатая. – Мне пора, будьте осторожны, всегда готов, – салютнула она Кириллу, – если что-то будет нужно, обращайтесь. Мои «Красные дьяволята» всегда помогут. После этих слов Болотникова скрылась за дверью. Только тонкие высокие каблучки стремительно зацокали по ступенькам.

– Эй, – закричал было ей вслед Кирилл, но Болотникова уже была так же далека от него, как Мухтар от учащихся. – Вот недотепа! Забыл сказать ей, где живу, куда приносить тетради.

Он хотел было вернуться в школу и поискать девушку, но вспомнил ее слова о религиозном мракобесии с волосами и передумал. Ни одно раскрытое преступление на свете не стоит заживо снятого скальпа с отдельно взятого студента юридической академии.

Посмотрев на часы он решил, что урчание у него в желудке ни что иное, как сигнал о обеденном времени и направился к дому брата. А по дороге зашел в отделение милиции и прихватил папку с документами, с которыми Костик хотел поработать дома.

Странный народ но-пасаранцы на протяжении всей дороги продолжали вести себя неадекватно. Половина шарахались при одном его приближении, а часть, плотоядно облизываясь, нацеливалась на его голову. Но голыми руками Комаровых не возьмешь! В этот раз он принял все средства предосторожности: а именно, распустил уши у ушанки и крепко-накрепко завязал тесемки под подбородком. Некрасиво, но зато безопасно. Челку он тоже затолкал пальцами под шапку. Челка ему тоже еще могла пригодиться. Мухтара он по дороге не встретил.

* * *

Мухтару довольно легко удалось ускользнуть от преследования учащихся средней школы. Бедная животина немного обиделась столь непочтительному отношению к своей персоне: с недавних пор никто не смел относиться к нему как к обычной сельской скотине. Пообижался, пообижался, и забыл. Козлы – они не такие злопамятные, как люди. Так и шел себе Мухтар по заснеженной сельской улице, наслаждаясь тишиной, покоем и сознанием собственной значимости. Еще бы! Часто ли кому приходилось видеть козлов зимой на улице? Лошади, собаки, кошки – это да, а вот заурядные коровы, поросята и овцы обычно сидят по домам, по своим стойлам, коровникам и поветкам.

Мухтар прекрасно сознавал, что он не заурядный козел, поэтому позволял себе маленькие променады по территории подшефного совхоза. К тому же его хозяин был так мил, что сроду не запирал дверцу сарая, где коротал холодные зимние ночи Мухтар и даже не ставил всяких дурацких перекладин и шлагбаумов. В данный момент Мухтар немного озяб и проголодался, к тому же ничего подозрительного, кроме взбесившихся школьников он не заметил, поэтому совесть его была чиста, а ноги сами двигались по направлению к дому.

В это время дня улицы Но-Пасарана были пустынны, что и явилось причиной относительно благополучного путешествия Мухтара. Но благополучие не бывает вечным. Как раз в тот момент, когда Мухтар проходил мимо клуба, рядом остановился ПАЗик, который привез с фермы доярок.

Дверцы автобуса с шипением и скрежетом распахнулись, и на морозный зимний воздух высыпалась стайка молодых, не очень, и откровенно немолодых женщин. Они увидели Мухтара, и желание, десять минут назад посетившее школьников, передалось им. Доярки тоже жаждали козлиной шерсти. Только женщины они были опытные, в отличии от учащихся, поэтому поступили умнее.

– Мухтарушка, – протянула одна, – у-тю-тю, на-ка хлебушка.

Вероломная протянула ничего не подозревающему козлу ломоть немного подсохшего хлеба, и он доверчиво потянулся к нему мягкими влажными губами. Мухтар любил хлеб почти так же сильно, как окурки. Он зажмурил от удовольствия глаза и втянул в ноздри божественный запах. И тут что-то неприятно кольнуло его в бок. Потом в другой, потом кольнуло не просто неприятно, но и больно, потом еще больнее. Мухтар попытался отпрянуть, но сильные руки доярок подобно пиявкам впились в его шерсть.

Мухтар пронзительно мекнул, попытался достать рогами ближайшую из женщин и рванулся из последних сил. Рывок принес положительный результат для всех: клочки Мухтаровой шерсти остались в руках у доярок, а сам он, не разбирая дороги, помчался прочь от вероломных женщин. Козлы бегают быстро, но так же быстро и устают. Мухтар устал. Глаза его налились кровью, с губ капала пена, бока под длинной, густой шерстью ходили ходуном. А самое страшное это то, что теперь он перестал доверять учащимся и дояркам. Козел затравленно оглянулся, убедился, что поблизости нет ни тех, ни других и остановился перевести дыхание. И вдруг, словно из-под земли он услышал ласковый голосок:

– Мухтарушка!

Козел вздрогнул и истерически подпрыгнул на всех четырех. За его спиной стоял Коля-Болеро. Как он подкрался незамеченным, Мухтар так и не понял, да и не хотел понимать. Он безраздельно верил местному дурачку, а это было главное.

– Дрожишь? – расстроился Коля, – замерз, наверное? Нет,

не замерз, обидели? Кто посмел обидеть Мухтарушку! Пойдем, мои подружки накормят тебя и обогреют. Они не будут обижать Мухтарушку, а то я сам на них обижусь. Пойдем!

Он взял козла за кожаный ошейник и провел в дом престарелых. Эту картину наблюдали два человека. Но им совсем не была нужна козлиная шерсть. Одна из этих двух только улыбнулась и с легким укором покачала головой. Другой удивленно проводил странную процессию взглядом и одними губами повторил кличку козла.

Вечером на фанерном щите возле клуба появилась афиша с названием нового фильма. Фильм назывался жутковато и интригующе: «Волосы больше не нужны», а в строке, где должна была стоять фамилия режиссера шариковой ручкой было приписано: Ванька-Пензяк.

* * *

По заснеженному зимнему лесу брел мужик. Мужик был большой, немолодой. Набрякшие веки тяжело свисали над узкими щелочками глаз, нижняя челюсть зловеще выступала вперед. В общем, вид у мужика был такой, что и неразумный комар не рискнул бы присосаться на какой-нибудь наиболее безобидной части его тела, даже если бы сейчас было лето. Это был тот самый мужик на санях, которого встретил Кирилл в свое первое утро в Но-Пасаране.

Занимался мужик делом странным, даже мистическим, и уж никак не характерным для своей внешности. Он подходил к дереву, озирался, доставал из заплечного рюкзака самодельную кормушку из пластиковой бутылки, крепко приматывал к ближайшему суку алюминиевой проволокой и высыпал в кормушку добрую горсть жирных подсолнечников. После, как молитва или заговор, следовала неизменная фраза:

– Жрите, гады!

Потом он еще раз оглядывался, выбирал другое дерево и направлялся к нему. В этот день в но-пасаранском лесу появилось десять новых кормушек. И каждая из них была полна черных сытных семечек. Мужик этот, как поговаривали, еще осенью исподтишка пинком убил курицу своего соседа и не сознался, так как с соседом они были в товарищах, а кулаки у соседа были потяжелее, чем у него. И вообще, если никто не видал, зачем признаваться-то? А не видал действительно никто, он специально оглянулся. Никто, кроме, как оказалось, Рыбьего Глаза.

Глава 7

Славянский шкаф с биодобавками

Беса очень заинтересовала персона Мухтара. Милицейская собака – образ несколько приевшийся, но всегда окрашенный красками романтизма и героики. А вот во что окрашен образ милицейского козла?

Бес вызвал на откровенность Колю-Болеро и узнал, что до появления нового участкового Мухтар был беспризорником. Конечно, еще до того он был чьим-то козлом, но свободолюбивый нрав и гордая посадка рогов не позволяла ему мириться с положением простого домашнего козла, и он с маниакальным упорством сбегал из-под стражи и бродил по селу и окрестностям, доказывая свое право на свободное посещение улицы. В конце-концов, хозяева отчаялись и махнули на будущего Мухтара рукой. Он даже на мясо не годился, так как в свое время очень удачно прогулял ритуал кастрации, а во второй раз оскорбленный ветеринар так и не пришел.

Правда, были попытки нескольких алчных и недалеких людей присвоить себе свободолюбивое животное, но эти попытки закончились полной и безоговорочной победой козла над человеком. Его не могли удержать никакие заборы, веревки он перегрызал, как собака, а если не получалось порушить стены тюрьмы, брал хитростью. Например, прикидывался смертельно больным или уже почившим, усыплял бдительность и бежал.

Костю Комарова он выбрал в хозяева сам. Что-то подсказало незаурядному животному, что этот юноша наполнит его жизнь страшными опасностями, ужасными приключениями и свободным графиком работы. Костя сопротивлялся недолго. Когда он понял, что это рогатое животное может на какое-то время заменить ему овчарку, он махнул рукой на его неприглядную внешность и принял на службу.

Бес не знал, как относиться к столь странной замене служебно-разыскной собаки на козла. Он вообще всегда очень осторожно относился ко всем нестандартным ситуациям. Он сознавал, что в мире имеет место на существование не только то, что уже давно нашло это место и прочно, самоуверенно прилипло к нему всеми присосками, но и то, что подобно только что народившемуся теленку тычется своим глупым носом во все теплое и мягкое в поисках маминого вымени с упоительно сладким эликсиром жизни. Этот теленок шарахается под прикрытие огромной сильной мамы при каждом резком звуке, дрожит от малого невинного ветерка. Даже своим неразвытым умишком он понимает, что жизнь и будущее его всецело в руках Богов – всесильных и равнодушных его хозяев. Но дайте только волю! И из этого милого и жалкого малыша вырастет мощный и великолепный мирской бык с налитыми кровью глазами и пирсингом в широких ноздрях.

Служебный козел и было то самое, еще не заслужившее в этой жизни своего места новое. И кто знает, что могло получиться из этого козла, займи он крепко свое место в нише. Может, благодаря ему, спустя сто лет его потомки прочно завоюют место рядом с человеком и уже так же странно будут смотреть на собаку в качестве друга человека?

Бес усмехнулся плоду своей фантазии, унесший его на сто лет вперед. По сути, не так уж и важно, что будет через сто лет. А сейчас самое важное воспользоваться присутствием козла в «Улыбке» и завоевать расположение напарника участкового, а может даже приручить его и научить выполнять кое-какие дополнительные команды. Это может очень и очень пригодиться в будущем.

* * *

– Вот спасибо, – обрадовался Костя папке с документами, которую принес ему брат, – в то мне уже выть хочется от безделия. Хоть с бумажной волокитой разберусь, а то руки никак не доходят.

– Что там у тебя? – равнодушным от усталости и пережитого стресса голоса спросил Кирилл.

– Да, чепуха всякая, – отмахнулся Костя, – заявления граждан. Все никак не соберусь нужным образом их оформить.

– Ничего себе, чепуха!

– Так в этой папке собраны именно ерундовые заявления, типа анонимок, что мы с тобой получили.

Как это часто бывало раньше, одна и та же мысль родилась одновременно в голове обоих братьев. Они молча посмотрели в глаза друг другу и одновременно ринулись к папке, неприкаянно лежащей на столе.

– Жалоба Сокиркина на соседа, обозвавшего его жену «толстой коровой». Не то, – перекладывал Костя листы из кучки в кучку, – заявление на Куркулева, который не разрешает собирать шампиньоны на территории своей усадьбы. Не то.

Просьба призвать к ответу Марину Зацепину за то, что чуть не откусила своему жениху Александру ухо. Не то. Заявление на пионервожатую Людмилу Болотникову. Пугает мирных граждан барабанным боем и визгом горна. Опять не то. Жалоба на Леху Созонова от бабки Макратихи. Никак не расплатиться за бутыль самогона. Стоп! Оно.

Почерк бабки Макратихи как близнец-брат походил на почерк анонимщика. Кирилл широко улыбнулся. Все неприятности этого дня были забыты как бездарный триллер, просмотренный на ночь.

– Кто есть эта Макратиха? – спросил он, дурашливо ломая голос.

– Местная самогонщица. Никак не дойдут до нее руки.

Спаивает пол-деревни дешевым пойлом, да теще в должники записывает. По этому заявлению я даже не ходил. Так ей и надо. Буду я еще неплохого парня Леху за эту бутылку к ответственности привлекать.

– С кем живет?

– Одна. Были, кажется, дети, но куда-то сплыли.

– С кем дружит?

– Ни с кем. Женщины местные ее терпеть не могут.

– Плохо. Если она живет одна и ни с кем не общается, то откуда тогда к ней могли попасть сведения о столичных бандитах? Кажется, наша версия терпит крах.

– Ничего подобного. Это она с женщинами не общается. А мужики к ее дому как мухи к липкой ленте липнут.

– Что, так хороша?

– Страшнее атомной войны. Это самогон ее, говорят, хорош.

– Все равно не состыковывается. Если бы к ней липли

женщины, тогда было бы понятно. Они барышни болтливые, им и повода не надо, чтобы языки почесать. А вот мужики…

– Ты слишком хорошего мнения о своих собратьях, – усмехнулся Костик, – не забывай, что большинство из них дегустирует самогон прямо на месте, а макратихин самогон развязывает языки получше сыворотки правды. И эта версия мне нравится все больше и больше, так как в этом случае оправдывается путаница и неразбериха, допущенные в письме.

Ты только представь: мужичок где-то что-то услышал, под хмельком немного приукрасил и добавил, Макратиха поняла это по-своему и изложила как смогла.

– Красиво. И все равно, сколько бы мы тут с тобой не соображали, на деле все может оказаться не так, как нам хочется. Значит необходимо как можно скорее…

– Встретиться с Макратихой!

– Ты скоро нормального цвета станешь? – вздохнул Кирилл.

– Что-то мне не хочется одному по твоему совхозу слоняться.

– Не знаю, – поскучнел и Костик, – самому тошно. И ведь самое главное, что ни пятна не проходят, ни зеленка. А даже еще ярче становится.

– Ить, я ж говорю, – вставил свое слово Печной, – трофейная зеленка-то! Экстренного класса, высшей очистки!

– И что она у него не засохла? – совсем расстроился Костик, – очень заметно?

Сам он к зеркалу подходить старался как можно реже, так как вид собственной физиономии расстраивал его и даже немного пугал.

Кириллу захотелось соврать, что не очень, но унылая личина брата в зеленых разводах была столь симпатична, что он не удержался и прыснул.

– Очень, – понял Костик. – Значит, идти тебе к Макратихе одному.

– Слушай, – осенило Кирилла, – а она сама пьет?

– Еще как! Не может же она, как хорошая хозяйка, поить всякой гадостью клиентов. Вот и отхлебывает в процессе приготовления, да с каждой партии, да из каждой бутылки.

– А из каждой бутылки-то зачем?

– Говорит, чтобы проверить, не прокисло ли, не задуханилось. Ну, тут попробует, там продегустирует, какой из клиентов растрогается и угостит. Вот к вечеру она и начинает чертиков гонять.

– Класс! То, что надо. Пойдем к ней попозже, на улице если кто и встретит, то в темноте тебя не разглядит, а у Макратихи сядешь в тенечек. Может, с пьяных глаз не заметит, может заметит, но к утру забудет. Ну пошли, а? – почти просительно заглянул ему в глаза брат.

– Решено, – рубанул рукой воздух Костик.

У него и самого даже в пятках щекотало от азарта. К тому же Кирилл так редко его о чем-то просил, что отказывать ему не хотелось.

Кирилл заметно повеселел.

– До вечера еще долго, я сбегаю в одно место?

– Куда это? – с подозрением спросил его Костик.

– Не скажу, секрет.

– Беги, – пожал плечами Костя, изображая равнодушие.

Он-то надеялся, что до вечера брат будет дома, что они поговорят, поспорят, вспомнят отрочество и юность… Он подошел к окну и проводил удаляющуюся фигуру брата завистливым взглядом. Вот всегда так! Как и в детстве: мечтаешь-мечтаешь подхватить какую-нибудь простуду чтобы побездельничать и законно попрогуливать школу, а как разболеешься, даже в школу хочется. И все прохожие, мелькающие в окнах, не просто кажутся настоящими счастливчиками, но и вызывают чувство острой зависти.

А Кирилл шел к Калерии. Все это время образ этой девушки никак не выходил у него из головы. Кирилл подозревал, что чувство, шевельнувшееся в нем, далеко от простого восхищения. Восхищаться можно тонко подобранным оттенком красок в картине мастера, поразительно музыкально звучащей строке в стихотворении, гармоничном слиянием голоса и скрипки, тонкости и изяществу линий морозного узора на стекле. Но это восхищение ненадолго оставляет след в душе человека. Вернее, оставляет, но след этот более похож на дуновение ветерка, который слегка освежает душу и окружает ее ароматом и прохладой своего дыхания.

То, что Кирилл испытывал к Калерии, не было похоже на простое восхищение. Впечатление от встречи с ней не растаяло бесследно, а превратилось во что-то более серьезное, горячее и важное, чем простое воспоминание. Кирилл не мог сказать, что это. Привыкший все называть своими именами и на все смотреть как бы со стороны, он пытался проанализировать свое состояние и обозначить его как одно из множества чувств и состояний, но совсем запутался и решил прекратить это неприятно теребящее душу занятие. В конце-концов, есть дела поважнее, чем копание в собственной душе.

Так или иначе, он чувствовал, что ему необходимо поближе познакомиться с Калерией. Что было между ними? Пара фраз, аромат щек и улыбка, брошенная через плечо? Разве можно серьезно относиться к столь ничтожной кучке сведений о человеке? А может она пустышка и хохотушка? А может у не есть неприятные привычки ковырять в носу и постоянно чесаться? А может, она страшная зануда? Правда, еще такой факт, голосующий в ее пользу, как восхитительного вкуса пирожки величиной в лапоть, но этот факт никак не может формировать мнение о ней как о женщине. Не может же человек рассуждать одним желудком!

Самое неприятное заключалось в том, что по всем признакам между его братом и Калерией что-то было. Не зря же так краснел Костик, когда разговор заходил о ней! Да и пирожки ни одна девушка местному участковому просто так таскать не будет, если она, конечно, не беглая уголовница, а он ее не покрывает.

Так что главная цель, с которой Кирилл предпринял эту разведку заключалась в том, чтобы чуть-чуть поближе познакомиться с Калерией, по возможности узнать, так ли она хороша душою, как и внешне, и прощупать характер отношений между ней и его братом. Повод к этому визиту тоже был вполне убедительный – как хороший брат, Кирилл просто обязан был предпринять попытки к выздоровлению брата. А раз Костик не желает идти к врачу, то Кирилл приведет врача к Костику. А если честно, то он просто хотел ее видеть.

В белом халате Калерия оказалась еще лучше, чем в дубленке. Халат придал ее образу еще больше недосягаемости и недоступности, парой мазков сакцентировал внимание на доброте и милосердии, оттенил нежность кожи и негородской цвет лица.

– Здравствуйте, Комаров, – представился он с порога.

– Здравствуйте, Белокурова, – подняла голову девушка.

– Я знаю, – совершенно по-детски улыбнулся Кирилл.

– Я тоже знаю, – такой же улыбкой ответила Калерия.

– Я так просто зашел, посоветоваться, – предупредил он ее вопрос. – Мимо шел и зашел.

– Раздевайтесь, – привычно кивнула Калерия и подошла к умывальнику.

– Да я не про себя, – испугался Кирилл, – я про одного своего знакомого.

– Все так начинают, – привычно бросила Калерия. – Так что там у вашего знакомого?

– Сыпь, – выпалил Кирилл.

Калерия подробно расспросила его о характере сыпи, о том, что его знакомый ел незадолго до ее появления, о склонности к аллергии, о лимфоузлах, о температуре. Кирилл послушно отвечал, исподтишка пытаясь составить свое мнение о девушке.

– Все просто, – наконец резюмировала она, – конечно, хорошо, если бы этот знакомый показал мне свою сыпь, но раз он стесняется, то я думаю, смогу помочь ему без осмотра. Говорите, он ел апельсины?

– Да, а в детстве мама не разрешала ему есть больше одного.

– Я выпишу рецепт, зайдете в аптеку. Принимать по одной таблетке три раза в день и никаких апельсинов! При хорошем раскладе уже к утру ничего не будет. Если за три дня не пройдет, то ему все-таки придется обнажиться. Отойдите.

Калерия отодвинула юношу в сторону, подошла к белому металлическому шкафу со стеклянными дверцами, обняла его, как родного и без усилий перенесла на два метра левее. За ним оказался точно такой шкафчик. Девушка достала из него бланк рецепта, потом так же непосредственно, привычно закрыла его первым шкафом.

– Это как? – не нашел более достойного выражения своему удивлению Кирилл.

– Акушерки нашей внучек таскает бланки рецептов для своей подружки. Та все время в больницу играет, вот он ей и носит, не уследишь. Хороший парнишка, но я эти бланки с кровью и потом выбиваю. Приходится блокировать.

– А шкафчик запирать не пробовали? – подал, как ему казалось, умную мысль Кирилл.

– Тут замки примитивные, – глянула на него исподлобья Калерия, – он их гвоздем вскрывает.

Пока медсестра заполняла бланк, Кирилл рассматривал шкафчик. Как обманчивы бывают предметы! Со стороны он казался довольно массивным и тяжелым, а на деле был как пушинка. Из алюминия, наверное. Чтобы проверить свое умозаключение Кирилл подошел к шкафчику и попробовал исподтишка поддеть его плечом. Шкафчик даже не шелохнулся. Кирилл подналег сильнее, хотя существовала опасность слишком сильным толчком уронить шкаф вместе со стеклом и всеми банками-склянками, что стояли в нем.

Шкаф слегка дрогнул, но не сдвинулся с места. Кирилл, уже не скрывая своей заинтересованности, обнял непокорную мебель руками и попытался приподнять. Шкаф не сдавался.

– Какой-нибудь секрет, – вслух догадался он.

– Бросьте вы, – отмахнулась Калерия, – какой секрет. Просто за день я его по пять раз двигаю, вот и наловчилась.

Кирилл опасливо взглянул в ее сторону. Неужели она действительно обладает силой Ивана Поддубного? Нет, вряд ли. Хрупкой ее, конечно, не назовешь, но чтобы легко ворочать шкафы – быть такого не может. Наверное, действительно секрет.

– Да, вот еще, – обернулся он, уже уходя, – говорят, раньше была такая зеленка, которая со временем не бледнела, а делалась ярче. Может такое быть?

– Кто это говорит? – заинтересовалась Калерия.

– Один пожилой уважаемый человек, – уклончиво ответил юноша.

– Понятно. Нет такой зеленки. Этот уважаемый человек темнит.

– А импортная? Может, она более едучая?

– А где вы видели раненого Ван Дама в зеленке? За границей, как мне известно, вообще зеленкой не пользуются. Ну нет у них чувства юмора, а маленьких обмазанных зеленкой человечков они принимают за инопланетьян.

– Понятно. Спасибо.

– Удачи.

Нельзя сказать, чтобы Кирилл узнал больше о Калерии. Но от этого ему не стало легче, и маленький шторм, поднятый в его душе после встречи с ней, грозил превратиться в довольно крупный.

* * *

– Это тебе от прыщей, – шлепнул об стол Кирилл облатку с таблетками, – а это – от зеленки, – прикрыл он лекарство сложенным надвое листом.

Пока Костя читал, Кирилл искоса поглядывал на занавеску на печи. Занавеска была недвижна, как парус на картине слабого художника.

– Ты так считаешь? – поднял глаза от листа Костя.

– Сопоставил все признаки, словесные показания подозреваемого и особенности его характера. Дедукция!

– Надо же! Я как-то об этом не думал. А ведь правда, с него станется!

– Чего делать будем?

– Как чего? В этом случае выход один – ловить с поличными.

– О чем это вы там, сынки, – раздался напряженный голос с печки.

– О бандитах, дедуся, – ласково ответил Костик, – бандитов, говорим, ловить сегодня пойдем.

– А-а-а, бандитов – это хорошо. А то мне невесть что померещилось.

– Померещилось, померещилось, – просюсюкал Костик, не вдаваясь в подробности того, что могло померещиться деду. – Спи, дедуся.

– Осторожнее вы там, сынки, – вздохнул Печной, – бандиты они знаете какие? Вепри ломанные, а не люди. С ними надо держать ухо востро. Не подведите.

– Какие-какие? – едва сдерживая смех, переспросил Кирилл, – Вепри ломанные?

– Это значит, вероломные, – почти без улыбки перевел Костик.

* * *

К Макратихе они собрались по деревенским меркам действительно поздно, в восемь часов вечера. В это время народ можно было встретить только на центральной улице, да и то: какой там народ? Молодежь, да один-два загулявших нетрезвых романтика. Правда, ночь была лунная, а белый, в отличии от городского, снег прекрасно отражал и усиливал потоки голубоватого лунного света, но Костя надеялся, что это свет позволит узнать человека, даже различить его черты лица, но уж никаким образом не разглядеть прыщи, родинки, бородавки и зеленочные разводы и кляксы.

Дом Макратихи Костик знал хорошо. Условный сигнал ему сообщили дружественно настроенные мужики. Сигнал или пароль обновлялся каждую неделю и передавался по беспроволочному телеграфу из уст в уста особо озабоченным.

Костя отбил на двери морзянкой букву "б" и немного подождал. После непродолжительной тишины за дверью прозвучал скрипучий голос:

– Чего надо?

– Здесь продается славянский шкаф? – подмигнул Костя Кириллу.

– Шкафы кончились, остались одни пианины, – раздался отзыв и дверь немедленно распахнулась. – Вам обычной или с биодобавками?

– С биодобавками, – опередил Костю эстет Кирилл.

– Чего-то не признаю вас, – заподозрила неладное Макратиха.

Дело в том, что вопрос свой она задала скорее из профессиональной чести, так как в будни с биодобавками никто не брал. С биодобавками хорошо шла в предверии праздников, свадеб, да для городских родственников – удивить и порадовать. А чтобы так просто…

– Свои мы, бабушка, не пугайтесь, – успокоил ее Костик, – участковый я ваш.

– Частковы-ы-ый, – протянула Макратиха, – вот черт принес нечистого. Врут он все. Я вовсе невинная и чистая перед законом. Не слухайте их, никакого самогону у меня отродясь не было и не будет. А какая гнида вам пароль выдала?

– Да мы не из-за самогону, – попытался успокоить ее Костик, – мы по другому вопросу. Помните, жалобу писали?

Вот я и пришел разобраться.

– Жалобу? – мучительно стала припоминать Макратиха, – не помню. А чего вас двое?

– Да мы… – не успел объяснить Костик.

– Ясно, ясно, обозналась, – перебила его бабка, – что-то последнее время слабею. Раньше в глазах редко двоилось, а сейчас, почитай, чуть не кажный божий день. Ну, проходи, хоть и не из-за самогону.

Братья, торопясь и толкаясь в тесных дверях, ввалились в дом. Кирилл пристроился на свету, а Костик за его спиной, чуть левее. Бабка чинно уселась на стул в углу и аккуратно сложила на коленях руки.

– Говоритя, – милостиво разрешила она и попыталась сосредоточить взгляд на гостях.

Видимо, она пыталась держать в поле зрения одновременно обеих братьев, и это у нее неважно получалось, по крайней мере глаза ее как-то странно щурились, бегали и собирались в кучку.

Братья переглянулись. Скорее всего, бабушка была не совсем в форме и вряд ли могла сказать что-то дельное. Но с другой стороны, способность к сопротивлению у нее тоже была несколько подавлена, и раскрутить ее на признание было явно проще именно в данной кондиции. Поэтому Костя решил не начинать, как планировалось, с болтовни по поводу Лехиного долга, а с ходу взял быка за рога.

– В своей жалобе вы писали, что он незаслужено обижает наших земляков. Мы посовещались и решили, что обидчика необходимо наказать. И вы будете нам в этом помогать.

Костя намеренно не уточнял, кто скрывается под скромным псевдонимом «он». Если спросить, старушка заподозрит неладное, а так – рано или поздно сама проболтается. А не проболтается, можно будет спровоцировать ее с помощью наводящих вопросов.

– Обижает? – пыталась сосредоточиться Макратиха.

– И не просто обижает, а грабит. Вы же сами заявили, что ограблены электрик, Помировы и Онежская.

Старушка еще на пару минут задумалась, потом искра разума блеснула в ее глазах. Вспомнила. Вспомнила и сама обрадовалась. Но радость тут же уступила место жалости, и не к ограбленным односельчанам, а к самой себе.

– Ить если бы только их? – тоненько запричитала она, – а то ить и меня, божию одуванчику забижает. Я, конечно, самогоном не торгую, но ить оборот-та как упал! Раньше, бывало, только успевала денежку считать, а теперича и считать нечего. Беда.

– Она что, собирается просить у нас помощи в привлечении клиентов? – шепнул Кирилл Косте.

– Тише, – поднес палец к губам Костя.

Старуха прервала монолог и опять забегала глазами.

– Чего-то двоишься ты как-та неправильно, – наконец с упреком произнесла она. – Видать, самогон недодержала. Или биодобавку не ту сунула. Можа, чабреца переложила? Да нет, чать, не мухомор, побочных действиев не дает. Ты уж двоись по-обычному, – почти ласково попросила она братьев, – а то я отвлекаюсь.

– Как по-нормальному? – не сдержался Кирилл.

– Движения не делай вразнобой. И не шипи. А то решу, что у у меня белочка, испугаюсь и вообще рассказывать перестану.

Угроза подействовала, и братья стали тщательно согласовывать свои жесты. Принимает их старушка за одного человека, ну и ладно. Зачем зря разочаровывать пожилого человека?

– Вот. Перебил. На чем я остановилась-та?

– На том, что из-за него у вас оборот упал.

– Ну, упал, – обрадовалась Макратиха. – Вот раньше как было? Ну, пугали им деток малых, так дети-та самогон не потребляют! И ущербу ни для кого не было. А теперь и за взрослых принялся.

Бабка непритворно всхлипнула. Чем дальше она говорила, тем становилось непонятнее, кого же она имеет ввиду под лаконичным определением «он».

– Вы не волнуйтесь, мы до него доберемся, – не сдержался Кирилл. – Сейчас все запишем. Как там его фамилия?

– Фамилия? – задумалась старушка, – а ить точно, фамилия! Вот ить интересно-та как! Никак не думала, что это фамилия. Записывайтя: Рыбий.

– У нас нет такого, – шепнул Костя, – может, в райцентре живет?

– Ры-бий, – записал в блокнот Кирилл и сделал выжидающую паузу.

– Глаз! – коротко выстрелила старушка и мелко, дробно захихикала: – вот имечко-та Господь послал! Так ему и надо, не будет старушков мытарить.

Кирилл вздохнул.

– Лыко-да-мочало, начинай сначала. Кажется, сегодня мы пришли поздно. У старушки действительно белая горячка.

– Тише, – толкнул его под бок Костя. – Это интересно. Так значит, вас обижает Рыбий Глаз? – уточнил он громче.

– Он, проклятый.

– О чем это вы? – скосил глаза в сторону брата Кирилл.

– Слушай, потом объясню.

– Опять шипишь? – насторожилась Макратиха, – я те пошипю!

– Больше не буду, – извинился Костик и в знак капитуляции необдумано поднял руки вверх.

– Ить что интересно, – удивилась бабушка, – я ить в классы ходила, таблицу умножения на два читала. Почему у тебя всего остального два и рук два? Так не должно, их больше должно быть.

– Где две? Все правильно, – оправдался Костя.

Для верности уже оба брата подняли руки.

– Правильно! – всплеснула руками бабуся и чувство умиления и тихой радости коснулось крылом ее лица. – Я же говорю, что таблицу умножения на два читала.

– Вы мне поподробнее про Рыбьего Глаза, – попытался вывести старушку на верный путь Костик.

– Ага. Понятно.

След тихой радости растаял на ее лице, и его место вновь заняло жалкое выражение. Актриса не умирала в ней даже под самогонными парами.

– Значит, чего я говорю? Я говорю, что никакой Глаз не имеет права карать за провинности. А то вот электроник наш баловался лампочками, и что вышло?

– А как он баловался? – насторожился Кирилл.

– Да как? Вывернет горелую лампочку со столба, да и пущает ее, сердешную, на волю. Она вдребезги, а нему – приятно. Опосля, конечное, не уберет, а дети о стекляшки режутся, да у лесопедов колеса вредятся.

– Какие лампочки? – прервал ее Костя, – сколько здесь живу, еще ни одной лампочки на столбе не видел. Темно, как в космосе.

– Потому и не видал, что у электроника условный рехлекс нарушился. Привык он лампочку бить, как выкрутит, а теперь нельзя стало. Вот он и боится, что невзначай бросит, потому и не вкручивает.

– Стоп. Он что, так боится этого Рыбьего Глаза? Если это глаз, то у него ни рук, ни ног нет. Он даже плеваться не может. И что такое вообще этот Рыбий Глаз? Почему столько шума из-за детской страшилки?

– Эт она раньше была детская. А сейчас взрослая стала. Раньше вообще все лучше было. И земляника слаще, и зубы не сверлили. И если бы он только грозил! А то и действием оскорбляет. Вот тому же электронику, например, стал у порога битое стекло сыпать. Тот уж и лампочки бить перестал, а он все сыпет. Сыпал, пока тот на Новый год детскому саду елку крутящуюся не смастерил и штраф не заплатил. Тогда перестал сыпать.

– Елку крутящуюся?

– Ну. Тако устройство, что на кнопку жмешь, а елка крутиться и огоньками мигат. Занимательно!

Казалось, что Макратиха сама немного протрезвела от умственных усилий. По крайней мере задумываться она стала реже, и речь ее стала более четкой и осмысленной.

– И что, он сам все это придумал?

– Како сам? Я же тебе… вам… нет, все-таки тебе сказала, что Рыбий Глаз велел. И штраф еще.

– И как же он велел? Явился во сне?

– Какое там во сне! Во сне никто и слушать не станет, скажет, брехня это все. Он письмо прислал, а в письме все прописано: и какое очищение проступку сделать, и скоко заплатить. И даже конверт для денег вложен. А ты чего спрашиваешь? Сам не знашь, что ли? Да ты один что ли, или не один? Ниче не понимаю.

– А что вы про начальника писали, будто его боитесь? – успел задать Костя последний из неясных ему вопросов.

– Так этот Рыбий Глаз и есть теперь на селе начальник. Его все боятся, даже директору совхоза от него достается. Да ты сам не знашь? Да скоко вас?

Братья поняли, что пора ретироваться. Они быстро распрощались и покинули гостеприимный дом. Старуха выскочила проводить их на крыльцо, но они уже растаяли в темноте.

– Э-ге-гей! Сынки! – зычным голосом крикнула она в ночь. – Так вы постращайте его малость, а то он и на пьющих руку поднял! Никакого житья скоро русскому человеку не станет! А у меня оборот упал. Постращайте! Или сынок? – спросила она себя уже тихо.

* * *

Вася Фирсов был хорошим мальчиком. Так считали родители, так говорили учителя. Он никогда не совершал нехороших поступков. Так говорили родители, так считали учителя. Наверное, поэтому он так страстно любил совершать эти самые нехорошие поступки. Только совершал он их грамотно, как умненький мальчик, никому не хвастался, скрывал все следы преступления, даже готовил себе алиби, хотя с него этих самых алиби никто никогда и не требовал.

Но с некоторых пор пакостить по-мелкому не стало никакого удовольствия. Часть недостойных поступков, правда, удавалось совершить безнаказанно, а за часть приходилось расплачиваться. Вот и сейчас Вася, постоянно оглядываясь и останавливая работу, зачищал шпателем неровность на свежевыкрашенной стене дома престарелых. А так приятно было выкорябывать перочинным ножом лаконичное ненормативное слово на этой самой стене пару дней назад!

Нож был старый, лезвие вихлялось, но у Васи был хороший почерк и слово получилось ровное, красивое, заметное издалека. Еще тогда Вася вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он испугался и тем же ножом принялся быстро-быстро зачеркивать слово, но было уже поздно.

Скорее всего, Рыбьего Глаза рассердил не столько факт написания нелитературного слова на стене «Улыбки», сколько факт порчи свежеокрашенной стены. По крайней мере, он приказал Васе зачистить и снова покрасить то место, на котором красовалось слово. Причем сделать это надо было незаметно для окружающих.

Вдобавок Рыбий Глаз велел обойти детский сад по периметру и уничтожить все неприличные слова, которые были выведены на его стенах и заборе Васиными сверстниками. Это был уже вовсе беспредел, но приходилась слушаться. Вася не хотел, чтобы о его тайном увлечении мелким пакостничеством узнали родители и учителя. Ему нравилось быть хорошим мальчиком.

Глава 8

Великий и ужасный

Бес восхищался порядками в доме престарелых. Это был не дом престарелых, а современный пионерский лагерь с хулиганским уклоном. Здесь допускалось и позволялось все, что было интересно его обитательницам, и что не могло принести им вреда. Чего стоило только одно «лото», столь далекое от привычного понимания этого слова.

Особенно импонировало ему то, что старушкам позволялось впадать в детство и никто не упрекал их за это, никто не прыскал в кулачок, никто не крутил пальцем у виска.

Инесса Васильевна умела находить спонсоров и извлекать максимум пользы из досуга своих подопечных. Например, она удачно сбывала варежки и носки, вязанием которых развлекались старушки тихими семейными вечерами. Она добывала где-то недорогую цветную пряжу, и носки получались эксклюзивные: в полосочку, с орнаментом, с бахромой и помпонами. Причем старушки совсем не обязаны были сдавать готовый продукт своей заведующей. Они могли оставить их себе или подарить полюбившемуся уголовнику либо пионеру. Никакого отчета у них не требовали, но они и сами с удовольствием приносили результат своей работы Инессе Васильевне. Что-что, а восхищаться она умела, и каждая из вязальщиц в глубине души считала себя самой талантливой и сообразительной.

Еще забавлял Беса один из утренних ритуалов. Этот ритуал состоял в том, что после завтрака бабуси собирались в ленинской комнате и начинали делиться урожаем собранных за вчерашний день сплетен. Так как выход из «Улыбки» был свободен, то чуть ли не половину дня его обитательницы проводили в визитах по своим неорганизованным приятельницам и просто в прогулках. Естественно, местные новости волновали их гораздо больше, чем новости государственного масштаба, поэтому и делились они ими с особым удовольствием и азартом. А Инесса Васильевна вообще превратила этот процесс в лакомый кусочек. Каждое утро бабуси обстоятельно готовились к докладу, некоторые даже репетировали перед зеркалом. После всех выступлений голосованием выбиралось лучшее, и по нему проводился небольшой диспут.

В первый раз Бесу не совсем понравилось это мероприятие. Отдавало оно копанием в чужом грязном белье, припахивало чем-то бабским, мелочным и житейским. Но потом, понаблюдав за тем, как горят огнем азарта глаза участниц выступлений, как розовеют давно поблекшие щеки, с каким удовольствием оправдываются невиновные и осуждаются виноватые, он понял, что это мероприятие – тоже дань небольшому впаданию в детство. И так эти старики всю свою длинную жизнь делали то, что положено делать. Неужели же в конце жизненного пути им нельзя позволить жить так, как им хочется?

Инесса Васильевна никогда не присутствовала на этих мероприятиях. Это была только игра, и довольно безобидная, а у нее не было времени на игры. Хотя…

Сегодня обсуждали скандал в семье Маркеловых. Мнения старушек разошлись. Непередовая половина была за стиральную машинку, передовая – за ту штуковину, которая все делать может. Бес, конечно, догадался, что речь шла о компьютере, но молчал. В этом заключалась его политика – больше слушать и меньше говорить. В один момент он скорее почувствовал, чем уловил чье-то присутствие за своей спиной. В «Улыбке» для него не существовало никакой опасности, но жизнь научила его не показывать явно своих намерений и желаний. Поэтому он не оглянулся, как сделал бы обычный человек, а достал из рукава маленькое зеркальце на резиночке, которое всегда носил с собой и с его помощью посмотрел, что делается за его спиной. За спиной стояла заведующая. Слушала она внимательно.

«Ничто человеческое нам не чуждо, – усмехнулся одними губами Бес. – Женщина! Как бы ни была ты умны, горда, неприступна и величественна, любопытство всегда выдаст в тебе натуру слабую и порочную. Этим-то и невыгодно отличаетесь вы от нас, мужчин».

Бес совсем не подумал о том, что сам с завидной регулярностью посещает данные посиделки. И пусть он посещал их не ради того, чтобы узнать, кто и где поскандалил где и с кем, пусть целью его визитов была попытка более глубокого проникновения в субстанцию под названием человеческая душа, но двигало им, в конечном итоге, то самое любопытство, что он так презирал в женщинах. То же самое любопытство.

* * *

Взы-взык. Взык-взык. И больше ни звука. Тихо. Голыми унылыми приведениями торчат столбы с давно сгоревшими лампочками, снисходительно светит женственная луна. Так много мыслей роилось в голове братьев, что они просто не находили слов, чтобы начать их выражать. Первым, как обычно, начал все-таки Кирилл.

– Ну и что? Получается, что мы, как бестолковые месячные щенки погнались за зайцем, а он оказался всего лишь солнечным зайчиком? Столичная банда! Конец нити! Награды и почести! Тьфу, вспомнить противно.

– Не кипятись, – попытался успокоить его Костик, – мы же с самого начала осознавали, что вероятность верности нашей версии равняется доли процента. А Виктор Августинович говорил, что разочарований в нашей работе – как пустых раковин без жемчуга. И нельзя относиться к ним серьезно.

– Да я и не отношусь, просто обидно, – немного мягче отозвался Кирилл. – Знаешь, как трудно провинциалу найти свое место в столице. Так хотелось, чтобы именно мне удалось нащупать путь к раскрытию преступления! Слушай, а что это за Рыбий Глаз? Это плод белой горячки? Вроде, в детстве нас им мама не пугала? – постарался переключиться он на новую тему.

– Ты представляешь, – загорелся Костик, – Рыбий Глаз – это действительно местная страшилка для детей, что-то вроде всевидящего ока или всеслышащего глаза. Я много о ней слышал. Но то, что рассказала Макратиха – это уже интересно. Может такое быть, чтобы кто-то под именем Рыбьего Глаза вымогает с но-пасаранцев деньги? Может.

– Деньги, и добрые поступки, – дополнил Кирилл. – Ну и пусть себе вымогает. Кому от этого хуже?

– Не скажи. Если бы это были просто добрые поступки, это одно, а вот когда пахнет деньгами – это уже шантаж. А шантаж – подсудное дело. И вообще, некрасивое.

– Да Бог с ним, – отмахнулся Кирилл, – заявления нет, охота тебе возиться?

– А интересно же! – воскликнул Костик, – ты что, сам не понимаешь? Кто-то следит за гражданами, навевает на них ужас, знает их секреты. А ты не допускаешь, что в один прекрасный момент он может потребовать не изготовление крутящейся елки, а помощь в налете на магазин? Или потребует выбить стекла в доме неугодного ему человека? Может же такое быть?

– Вполне, – согласился Кирилл. – И что ты собираешься делать?

– Искать буду! – с воодушевлением сообщил Костик, – буду искать и обязательно найду.

– И что тебе это даст?

– Во-первых, чувство глубокого удовлетворения. Знаешь, не очень-то приятно жить, и сознавать, что кто-то всесильный и всевидящий наблюдает за тобой со стороны. Неизвестный враг всегда сильнее и страшнее, чем известный. Во-вторых, судя по всему, он уже успел посеять что-то вроде легкой паники в сердцах но-пасаранцев. Я уже не в первый раз слышу, как им пугают взрослых. А я обязан следить за покоем вверенных моему попечению граждан. Ты со мной не согласен?

– Может, ты и прав, – медленно, обдумывая каждое слово ответил Кирилл, – но все-таки не преувеличиваешь ли ты значение этого Рыбьего Глаза? И существует ли он на самом деле? Может, прикололись те же пионеры Болотниковой, или просто неорганизованная молодежь на бутылку собирала и все? А никакого Рыбьего Глаза нет и в помине?

– А вот и посмотрим, – не потерял азарта Костик, – не отговаривай. Лучше скажи, ты со мной?

– С тобой, – засмеялся Кирилл, – если не столичная банда, так хоть Рыбий Глаз. Все лучше, чем ничего. Только для начала надо изъять у Печного остатки зеленки или на худой конец расставить по всему дому капканы. А то он тебя из строя будет выводить, пока эта чертова трофейная зеленка не закончится. А у него ее бутыль, не меньше.

* * *

После того, как Ванька-Пензяк повесил возле клуба объявление об окончании приема волос участкового, приток доброхотов не уменьшился. Сейчас волосы понесли те, кто сначала припрятал их для себя или, как Митропия, планировал продать за достойную цену. А зачем хранить волосы, которые никому не нужны?

Сначала Пензяк ругался, пробовал не принимать одиночные и пучковые волосы Мухтара и его хозяина, но возмущение народа, рисковавшего, может быть, жизнью ради этих волос, было столь велико, что Ванька махнул рукой и просто вытащил в сени старый маленький столик, как это делают в поликлинике при приеме анализов. Посетители сами, не вызывая хозяина из избы, складывали анализы, то есть волосы на столик в произвольном порядке и уходили, щедро не раскрывая своего инкогнито.

Хозяину было некогда, он колдовал. Если кто думает, что колдовать – это так себе, ерунда, то глубоко заблуждается. Состав зелий у настоящего колдуна обычно очень сложен, а некоторые компоненты достать практически невозможно. Чего стоит один корень мандрагоры! Мельчайшая частица этого корня многократно усиливает действие любого зелья, а произрастает он исключительно под ногами повешенного убийцы, и то только в том случае, если в момент смерти убийца испытает мощнейшее сексуальное возбуждение.

А кто, скажите на милость, в наше время вешает преступников? Да еще в окрестностях совхоза имени Но-Пасарана?

И если бы только корень мандрагоры! Попробуйте заучить наизусть десятки заклинаний, по сути своей чаще всего напоминающие полную белиберду? А диплом получить? Дипломы-то тоже не каждому дают.

Слава Богу, для освобождения Костика-Кирилла от проклятия ни корня мандрагоры, ни яичников двухлетней макаки-резус не требовалось. А местные травки у Пензяка были в полном комплекте и с неистекшим сроком годности. Для этого благого дела он даже пожертвовал кусочек медвежьей пробки, выменянный как-то на одно старое семейное заклинание у сибирского коллеги и настоящий качественный березовый деготь.

На сеансы колдовства Пензяк не допускал никого. Местные старушки из особо озабоченных намекали ему, правда, что неплохо было бы завести приемника, но он угрюмо и упорно твердил, что передаст свои секреты только кровному наследнику. А ни детей, ни жены у него не было.

Впрочем, сам сеанс не был похож на те, какими пугают малых детей и истеричных барышень в триллерах. Он больше напоминал обычное кустарное производство – настолько просто и обыденно подходил Пензяк к своей работе.

Симпатичная эмалированная кастрюлька с ромашками на глянцевом боку аппетитно пыхтела на обычной газовой плите. Никаких тебе всплесков пламени, брызг огня и клубов зеленовато-тусклого дыма. Все деловито и даже как-то буднично. Ингредиенты добавлялись в определенной последовательности, но время между попаданием в кастрюльку той или иной травы отсчитывалось не с помощью песочных часов, а с помощью кухонного таймера, неведомым образом оказавшимся встроенным в плиту Пензяка. Последними в кастрюльку шли волосы: сначала самый длинный, потом средний, за ним коротенький, немного посеченный на самом конце. После того, как кастрюлька была снята с огня, последовал простенький ритуал с расставлением в определенной последовательности свечами и монотонно прочитанным стишком, именуемым заклинанием.

Остуженное пойло предназначалось частью для разбрызгивания вокруг дома участкового, частью для выливания на его голову. Кстати, вылить пойло мог и не колдун, а его порученец, совсем не обладающий колдовской силой. Зелье и так было вполне самодостаточно.

Закончив работу Ванька удовлетворенно вздохнул, стряхнул ладонью крупные капли пота со лба и перелил жидкость в две поллитровые банки. Потом немного подумал, написал на крышке одной «Для орошения дома», на крышке другой «Для орошения участкового», плюнул три раза через левое плечо и выставил банки на столик для анализов, предварительно очистив его от излишков волос. Волосы он выкидывать не стал. Отделил человеческие от козлиных и оставил про запас. Мало ли что! Пригодятся.

* * *

Перед тем, как лечь спать, Костик в очередной раз тщательно отдраил мелкой пемзой лицо. Кожа горела и пощипывала, но зато следы зеленки стали совсем тусклые и невзрачые, да и сыпь после таблеток Калерии вроде как побледнела и уже не чесалась.

– Ну и ничего, – убедительно произнес он, глядя в зеркало, – немного, конечно, заметно, но уже не так. Правда, Кирюха?

– Вполне, – согласился Кирилл, – при условии, что зелень не станет ярче утром, как обычно. Зеленка-то особенная, трофейная. Проявляющаяся.

Братья переглянулись. Хочешь-не-хочешь, а Печного необходимо было нейтрализовать, как бы это ни было жестоко.

Уже в дороге они придумали план. Слишком мудреный, на их взгляд, но уж какой есть. Выманить Печного из дома – это посложнее, чем научить медведя танцевать кадриль.

– Дед, мне нужна твоя помощь, – набрав в легкие побольше воздуха, начал Костик.

– Чего так? – всколыхнулась занавеска на печи.

– Понимаешь, вышли на след очень опасного преступника. Он настолько опасен и силен, что справиться с ним для нас стало делом чести.

– А я чего? Я ничего. Если надо, пособлю. Только, чур, ружо какое-никакое выдайте. А то в рукопашном я уж годков тридцать как не совсем.

– Ты не так понял, – не дал договорить ему Костик, – мы с Кириллом боимся, что все наши разговоры прослушиваются, и планы становятся известны противнику. Ты бы постоял на посту, пока мы посовещаемся? Это недолго.

Печка безмолвствовала.

– Простудиться боится, – нарочито громко объяснил молчание деда Кирилл.

– Не простудиться! – неожиданно громко отозвался Печной, – не простудиться, а в людях ошибиться. Я-то думал, что вы свои, а вы – хуже басурман. Не разбираетесь, кто вам враг, а кто самый что ни на есть добродушный желатель.

– И кто же нам доброжелатель? – не совсем понял характер претензий деда Костя.

– Не знаю кто. Раньше я был, а теперь черта лысого я вам, а не желатель.

Подтверждением угроз послужила крепкая и внушительная дуля, выскользнувшая из-за створок занавесок как балерина из-за занавеса. Братья обменялись многозначительными взглядами. Кто его поймет, этого Печного? То, что он обиделся, это факт. А вот на что? На то, что они хотели на пару минут выставить его за дверь? Вряд ли.

– Еще не знаю, кто лучше военные тайны хранить умеет, – не стал дальше мучить их сомнениями дед, – чего надумали! Ежели не доверяете, то сами идите на мороз и секретничайте, скоко влезет. А старика не тираньте, и так уж немного осталось, – и старик заворчал что-то горячее и обидное себе под нос.

По обрывкам фраз, долетавших до братьев, был приблизительно понятен смысл его речи. Одна из фраз заставила братьев насторожиться.

– Что ты там про Рыбьего Глаза? – не удержался Костик.

– Молюся. Чтобы покарал.

– А не жалко?

– Дык, он не злой, – снисходительно успокоил их дед, – так, невры маненько потреплет, и все. Зато в следующий раз неповадно будет.

– Дед, а дед, – пошел на мировую Костик, – давай мириться, а? Мы ничего плохого и не думали, а помощь твоя нам действительно нужна. Даже и не помощь, а совет старшего мудрого товарища. Совсем мы без тебя запутались.

– Не брешешь? – насторожено поинтересовался Печной.

– Зуб даю на холодец, – рубанул рукой воздух Костик.

– Лады, плечо дай, – свесил валенки со снохоубежища Печной.

Спустя пару минут военный совет был уже в полном разгаре. Печной подтвердил, что Рыбий Глаз – не дитя белой горячки, поразившей Макратиху, а вполне реальный персонаж спектакля под названием «Но-Пасаран и его жители». Правда, раньше это был довольно бледный персонаж, нечто вроде кикиморы или хоки, которыми пугают детей. Существовал он, в основном, в стенах комнат и строго взирал на детей, которые капризничали перед сном. Наказывать – не наказывал, но смотрел довольно неприятно. Но в последнее время Рыбий Глаз набрал силу, научился писать и стал разбираться в дензнаках.

– И что, действительно пишет письма? – не совсем поверил Костик.

– А то? Я сам видал. И подчерк у него такой куратненький, как в букваре. Ясно дело – нечисть. Рази человек будет так ладненько буквы выводить? Да не в жисть!

– А что пишет-то? – решил еще раз утвердиться в своих догадках Костик.

– То и пишет. Штраф требоват и искупления. Совсем мужиков замордовал. Ни тебе от бабы гульни, ни скради чего. Все видит, черт, никуды от него не спрячисси.

– А с какой такой стати его слушаются? – немного обиделся Костик, – он что, милиция или глава областной администрации? Или ты хочешь сказать, что все мужики Но-Пасарана страх до чего боятся Рыбьего Глаза, кикимор и хоки?

– Глаза не боятся, чего его бояться, если у его ни рук, ни ног? Так он же не токмо глазеет! Женам доносит – раз, суседям всю подноготную раскрывает – два, пакостит самым гнусным образом – три. Вот, скажем, мужик один у нас – дурной такой мужик – повадился гусей на огородик в детском саде выпускать. Детишки там копошатся, то редисочку, то капустку, не для дела, для развлечения больше. А он – гусей. Гуси-то не токмо топчуть, но и просто жрут все, что не попадя. Детям огорчение, понятно. Уж скоко воспитательницы с ним ругались, а все без толку. Руками разводит и ржет, окаянный: дескать, они сами. Рыбий Глаз его и предупредил. А тот письмом у всех на глазах смокрутку раскурил. Вот и поплатился.

– Убили? – обрадовался Кирилл.

– Куды там! По осени, как есть перед сбором урожая, целый пролет забора с его огорода пропал. Как коровы на пастбище шли, так всей компанией к нему и зарулили. Пастух, понятно, гонял, да куда там! Чего поели, чего потоптали. Да еще письмо пришло, дескать, если не одумается, и гуси к зиме в теплые страны улетят. Тут уж он кобениться перестал, сделал, как велено: сам щель в заборе заделал, через которую гусаков запускал и мешок яблоков детишкам принес. Ну, и штраф, как полагается.

– А штраф в дупло положил? – не удержался Кирилл.

– Зачем в дупло? Мы что, в прошлом веке живем? Слава Богу, почту изобрели.

– А откуда ты все это знаешь? – продолжал сомневаться Кирилл.

– Разведчик – это не профессия, разведчик – это призвание, – высокопарно, но туманно ответил Печной.

– Он действительно в курсе всех местных новостей, – подтвердил Костик, – откуда все узнает – представления не имею. Лежит целый день на печи, света белого не видит. Но знает больше меня.

– Во-во, – крякнул польщенный дед. – я еще и не так могу. Я еще и в засадах, и из ружья. И вообще, можете спать спокойно. Раз вы у меня совета добровольно спросили, то и я к вам всей душой. Больше зеленкой мазать не буду, ловите себе спокойно Рыбьего Глаза.

Печной, конечно, обладал натурой противоречивой и вредной, но если чего пообещал, то можно было не сомневаться – обещание выполнит. В этом Костя уже успел убедиться. Уснул он почти счастливым. Сыпь проходила, зеленка – тоже, осточертевший карантин заканчивался, и с завтрашнего дня можно было вместе с Кириллом заняться поиском того, кто скрывается под псевдонимом «Рыбий Глаз – великий и ужасный».

* * *

Круглый, абсолютно лишенный присутствия хоть какой-нибудь завалящей мысли Глаз не мигая смотрел на Костика. От этого взгляда Комарова не покидало постоянное состояние дискомфорта. Ему казалось, что по коже ползает кто-то липкий и опасный, и Костя хлопал себя по подозрительным местам, ожидая, что под ладонью окажется кто-то живой и холодный. Под ладонями было пусто, и юноша совершенно четко осознавал, что то липкое и холодное, что причиняло ему столько неприятностей, было настолько бестелесно, насколько и омерзительно, потому как нельзя назвать взгляд материальным. Хотя можно назвать его омерзительным.

Самое ужасное состояло в том, что бороться с этим взглядом было немыслимо. Ни физическая сила, ни интеллект ничего не могли поделать с круглым, чистого оранжевого цвета глазом. Разве можно задушить интеллектом того, у кого по физическим причинам начисто отсутствует мозг? Разве можно применить один из приемов рукопашного боя против того, кто не может ответить простым и незатейливым ударом на удар? Надо было найти силу, которая могла бы противостоять этому глазу. Иначе Костик никогда не избавился бы от ощущения, что по телу его ползает липкий, холодный и омерзительный до тошноты взгляд.

Вот взгляд добрался до головы и запутался своими паучьими ножками в волосах. Костя попытался поймать его и почти поймал. Он поднес к лицу ладонь и увидел в ней не взгляд, а свой собственный клок волос.

«Так вот почему весь Но-Пасаран охотится за волосами Кирилла, – сама собой пришла догадка, – Рыбий Глаз догадался, что брат представляет собой серьезную опасность. Он разослал письма всем сельчанам и потребовал, чтобы они запугали его таким жутковатым способом. Он пытается избавиться от Кирилла. А только ли от Кирилла?»

Вместе с этой мыслью пришло пробуждение. Костя вздохнул с облегчением, прогнал остатки гнусного сна и попытался систематизировать всю информацию, что подкинуло ему подсознание. Виктор Августинович учил не брезговать ничем, даже теми не совсем логичными и поддающимися анализу снами, что рождаются из смеси яви и фантазии. Сон явно сулил неприятности. Вырванный клок волос символизировал потерю чего-то дорогого и важного для него. И потеря эта явно будет с подачи Рыбьего Глаза. Кирилл?

Ту догадку, что травлю на Кирилла организовал Рыбий Глаз, Костя отбросил сразу. Не может этот Глаз быть столь всесильным и популярным в народе. Но что-то явно не так. Чего-то явно не хватает. Чего?

– Кирилл, ты Мухтара не видел? – вскочил он с кровати.

Костя вспомнил, что вчера весь день не видел напарника. Конечно, выход у Мухтара был свободный, Комаров в самом начале своей дружбы с козлом понял, что это гордое животное просто невозможно как-то организовать и дисциплинировать. Мухтар свободно гулял по Но-Пасарану, наблюдал, расширял свой кругозор, а когда начинал скучать по хозяину или по солидному ломтю черного хлеба с солью, возвращался домой. Но скучал он довольно часто, Костя не мог припомнить, чтобы Мухтар даже полдня не показывался дома. А вчера, по всем признакам, не ночевал дома.

Комаров забеспокоился. Зима, все-таки. Конечно, шерсть у Мухтара – позавидуешь, но ночевать на снегу – удовольствие не из приятных. На такое развлечение Мухтар ни за что не пошел бы добровольно.

В животе у Кости неприятно екнуло: а что, если это Рыбий Глаз узнал о том, что Комаровы решили начать на него охоту и похитил козла с целью шантажа? Впрочем, эта мысль больше смахивала на эпизод из местных страшилок. Если Рыбий Глаз и существовал на самом деле, то под его чешуей явно прятался обычный, но более предприимчивый и наглый, чем другие, человек. Идея раскрыть его инкогнито пришла братьям поздним вечером, козел пропал с утра. Не мог же Рыбий Глаз узнать заранее о том, что случится вечером! Скорее всего, Мухтар просто загулял или влюбился.

– Пусть гуляет пока, – махнул рукой Костик, – помощь его на данный момент не нужна, а искать некогда. Проголодается – прискачет. С чего начнем?

Он и сам знал, с чего начинать. Спросил больше для проформы и организации мыслей своих и брата в более стройную систему. Думать вслух Косте было всегда легче, чем про себя. Может, это было связано с тем, что с того момента, как он научился говорить, он все свои мысли и эмоции поверял брату?

– Сначала надо обойти всех подозреваемых в получении писем с вымогательствами и попытаться вызвать их на откровенность. Ерунда!

– Не совсем, – не поддержал оптимизма брата Костик, – как я успел заметить, шантажист требует выкупа за те проступки, в совершении которых не совсем приятно признаваться. Именно на это он и рассчитывает. Судя по всему, этот Рыбий Глаз – человек слова, и единовременного штрафа с искуплением ему бывает вполне достаточно. Иначе ему не платили бы так легко. Неплохо было бы достать несколько образцов писем, если, конечно, шантажируемые хранят письма. Какой здравомыслящий человек не захочет избавиться от свидетельства своих неприятностей, хотя бы и временных!

– Ты рассчитываешь вычислить Рыбьего Глаза по почерку? – скептически поинтересовался Кирилл.

– Может быть, хотя глупо рассчитывать на то, что он пойдет на такой риск – писать своим почерком. Явно подделывает чужой либо пишет печатными буквами. Дед же говорил, что почерк очень аккуратный. Скорее всего, даже на машинке печатает.

– Ишо красивше даже, чем в машинке, – подал голос Печной, – Я же битый час долдоню вам, что как в писании.

– На компьютере, что ли? – предположил Кирилл.

– Да какие у нас тут компьютеры, – отмахнулся Костик, – и вообще, хватит гадать. Давай для начала раздобудем хотя бы один экземпляр письма, а уж потом и будем голову ломать.

Скоро стратегия поиска Рыбьего Глаза была разработана. Чтобы не тратить времени зря, братья решили разделиться – Костя зайдет к тому мужику, что пускал гусей в огород детского сада, а Кирилл посетит старушку Онежскую и электрика. Макратиха не зря упомянула про них в своей анонимке, наверняка они тоже подверглись террору Рыбьего Глаза, хотя и не признались Косте в первое посещение. Братья логично решили, что второй визит того же Кости может насторожить жертв шантажиста, а вот если к ним явится Кирилл под видом журналиста, то шансов вывести их на откровенность будет значительно больше.

Правда, Кирилл еще немного побаивался, что День Выдергивания Волос продолжится и сегодня, но Костик его успокоил.

Любимые праздничные мероприятия русского народа вообще обычно ограничиваются одним-двумя днями, исключение составляют святки, масленица, пасха, русальная неделя, да еще пара-тройка обрядовых действ.

– Странно, – напоследок обронил Кирилл, – почему у меня такое чувство, что выдергивание волос никак не связано с народными традициями? Почему мне кажется, что во всем виноват Рыбий Глаз?

«Странно, – подумал Костя, – почему мне во сне пришла та же самая мысль?»

* * *

Маня долго ходила вокруг мамы, дула губы, громко вздыхала, и наконец не выдержала, уткнулась лицом в большой, мягкий, упругий, как новый диван живот мамы и расплакалась.

– Ты чего, дочка, где больно? – мама попыталась оторвать от своего живота лицо девочки и заглянуть ей в глаза.

– И-и-и, – тоненько вела Маня, утопая в ее животе.

– Кто тебя обидел? – принялась разрабатывать другую версию мама, – вот я ему сейчас!

– Не-е-е, – пошла на контакт Маня.

Через четверть часа малышка раскололась. Причиной ее слез служил маленький розовый унитаз, непонятным образом оказавшийся в ее кармане. Маня часто ходила в гости к своей подруге Ксюше играть в куклы, а когда у той появился крошечный, для дитеныша Барби клозет, Мане стало трудно дышать и в глазах защипало. Видимо, ей так хотелось иметь такой же, что незаметно элемент игрушечной сантехники перекочевал из дома Ксюши в Манин карман.

Маня подозревала, что случилось сие волшебство не совсем без ее участия, и мучилась угрызениями совести. Сейчас уйнитаз уже не казался ей столь божественно-прекрасным, как совсем недавно.

– Ры-ры-рыбий Глаз, – всхлипывая, объяснила она маме, – он скажет Ксюше, она со мной дружить не будет.

– Давай знаешь как сделаем? – улыбнулась мама, – купим маленькую шоколадку, большое яблоко и придем к Ксюше. Скажешь ей, что ее игрушка ходила в магазин за едой для куколок, а ты его поймала и привела. Сделаете ему замечание, чтобы он не убегал без спросу и устроите пир для игрушек. А еще ты больше никогда не будешь брать чужое, во второй раз тебе уже не поверят. Договорились?

– А Рыбий Глаз? – вытерла последнюю слезу девочка, – он меня не накажет?

– Рыбий Глаз любит, когда люди сами исправляют свои ошибки. Он не будет на тебя сердиться.

Глава 9

Комплекс раскольникова

Бес похлопал Мухтара по загривку. Век живи – век учись. Поистине жизнь подкидывает нам удивительные сюрпризы. Если бы кто раньше сказал Бесу, что животное со столь неблагозвучным названием и потешной внешностью действительно может заменить человеку собаку, он деликатно покрутил бы пальцем у виска. Всего сутки пробыл Мухтар в «Улыбке», но и за эти сутки он успел влюбить в себя столь ироничного и привычного к разным жизненным сюрпризам человека, как Бес.

Нет, естественно Мухтар не терся о ноги незнакомца, как это делают кошки, не заглядывал предано в глаза, как это делают собаки, не клал голову на плечо, как это делают кони, не тянулся к лицу длинным мясистым языком, как это делают коровы. То есть завоевать симпатию этого понравившегося ему человека он пытался совершенно по-мужски.

Как по-мужски? А так. Не лаской и телячьими нежностями, а авторитетом и личными талантами.

Например, когда одна из обитательниц «Улыбки» проиграла полруге в «лото» и с досады заперла свою приятельницу в туалете, Мухтар взял за рукав Беса и притащил к закрытой двери – он понял, что человеку за дверью необходима помощь. А после того, как освобожденная Бесом бабуся вырвалась на свободу, козел ходил за ней до тех пор, пока она не помирилась с неприятельницей: каждый раз, как подруги вставали друг напротив друга и начинали выяснять отношения, козел вставал между ними и поочередно поворачивал свою голову с тяжелыми рогами то в одну сторону, то в другую, посылая дамам укоризненный взгляд. Под взглядом умной животины тихо просыпалась задремавшая было обоюдная симпатия бывших подруг. Отошел от них Мухтар только тогда, когда пожар вражды между ними потух окончательно. Этот небольшой эпизод показал, что Мухтар обладает не просто интеллектом, но и инстинктом профессионального спасателя.

Правда, в определенный момент Бес едва не разочаровался. Это случилось тогда, когда он попробовал подать козлу несколько заурядных собачьих команд. Мухтар не только не попытался выполнить хотя бы одну из них, но и просто невежливо отвернулся от Беса и принялся внимательно изучать стенд на стене.

– Он только Костика слушает, – раздался голос за спиной Беса.

– Костика? Кто это? – состроил непонимающую физиономию Бес.

– Это наш милиционер, – с гордостью ответил Коля-Болеро.

– Мухтарушка только нас с ним слушает, да еще Калерию. Калерию все слушают. Она красивая. Вот смотрите: здравствуй, Мухтар!

Бес с удовольствием смотрел, как козел послушно подает копыто, ползает по-пластунски и подает голос. Единственная команда, выполнение которой не стал демонстрировать Коля, это команда «фас». Дело в том, что в доме престарелых просто не было подходящей кандидатуры для травли. Не за мирными же бабуськами гоняться козлу! И хотя, в отличии от собаки, он действовал больше рогами чем зубами, зрелище это могло бы быть весьма и весьма впечатляющим.

– Если он милицейский козел, то почему живет у вас? – между делом поинтересовался Бес.

– Он в гости пришел, – объяснил Коля-Болеро, – а живет он вовсе не у нас, у нас только старенькие и блаженные живут.

«Интересно, к разряду стареньких или блаженных можно отнести меня?» – веселился Бес, маскируя белый клочок бумаги в ошейнике Мухтара.

* * *

У самой калитки братья разошлись в разные стороны. Кирилл отправился к одинокой бабушке Онежской, а Костик решил сначала обратиться к содействию народного мнения. Виктор Августинович Афиногенов учил, что практически ни одно преступление не может быть раскрыть лишь с помощью логики и дедукции. Хочет того сыщик или не хочет, но без помощи мирных жителей обойтись очень трудно, если не сказать, практически невозможно.

Костя недолго проработал в качестве сельского участкового, но уже успел убедиться в справедливости этой аксиомы.

Поэтому он и решил немного отступить от намеченных планов и навестить прежде всего бабушку Пелагею, которая знала все про всех и использовала свои знания исключительно в мирных целях: то есть не сплетничала понапрасну и даже часто мирила повздоривших супругов или подруг.

В доме Пелагеи, как обычно, пахло пирогами. У Кости создавалось впечатление, что маленький домик Крестной Бабки просто напичкан разными детскими чудесами: скатертью-самобранкой, золотыми гусельками, автоматической стиральной машинкой. По крайней мере, он ни разу не видел, чтобы она месила тесто, склонялась над пенным корытом или размахивала веником. И всегда в доме ее было чисто, как на картинке, всегда на столе стояла плетенка с теплыми еще пирогами, а на древней скатерке с вышитыми крестиком черно-красными петухами никогда не было ни морщинки, ни пятнышка.

Бабушка Пелагея обрадовалась Костику. Она привстала на цыпочки, подвела юношу к окну и пристально посмотрела ему в глаза.

– Вот и ладненько, – констатировала она, – кажись, прошло, спасибо Пензяку. Только маненько зеленцы еще в лице осталось, а глазки уже живенькие.

– Да при чем тут Пензяк? – в очередной раз удивился Костя осведомленности Крестной Бабки, – я сам вылечился, таблетками.

– Сам, сам, – как с тяжело больным согласилась Пелагея, – а я рази что супротив говорю? Хочешь сам, так сам. Садись, чайку с травкой попей. Успокаивает.

От чая отказываться было нельзя. Да Костя и не хотел. Чай у Пелагеи был особый, сам Пензяк ей сборы готовил – с веточками дикой вишни, с молодыми смородиновыми листами. Ну и пироги, конечно. Пироги у крестной Бабки были не хуже, чем у Калерии. Особенно с вяленой бзникой. Чашки были тоже необычные: тяжелые, старинные, в мелкую трещинку. Особенно забавно было то, что в качестве подставки под Костину чашку бабушка использовала битую дискету. Дискета совершенно не вписывалась в интерьер избушки Крестной Бабки, но зато символизировала слияние старого, архаичного и нового, прогрессивного.

Костик приступил к делу только после второй чашки и третьего куска пирога. Не то, чтобы он был прожорливым, просто он неплохо знал психологию женщины. Еще Виктор Августинович учил, что завоевать расположение женщины можно тремя способами: похвалив ее собаку, ее ребенка или ее стряпню.

А как можно было хвалить пироги, не доказав искренность хвалы делом?

– Вкусно, – без предисловий начал он, – еще бы съел, да боюсь, Рыбий Глаз покарает.

– Покарает? – заинтересовалась старушка.

– Ну. Скажет, одинокую пенсионерку объедаю, – хохотнул Костик.

Он прекрасно усвоил, что в любом деле необходимо готовить себе тылы. Если Крестная Бабка поднимет его на смех, то можно будет перевести все в шутку.

– Так Рыбий Глаз не дурак, – объяснила бабушка Пелагея, – он только за грехи карает. А ты мне уважение оказываешь, душу мою тешишь. Ешь спокойно.

– Бабушка Пелагея, – не стал ломаться Костик, – а вы не знаете, случаем, кто такой Рыбий Глаз? Дух это, колдун или человек?

– Не знаю, – развела руками старушка, – может, и человек. Только не простой человек. Слышала я, что дух Рыбьего Глаза может в людей вселяться. А что? Руки-ноги ему нужны? Нужны. Голова, чтобы глаз носить нужна? Нужна. Вот он и перебирается от человека к человеку. Человек и не понимает, что один глаз у него Рыбий, не понимает, а слушается.

– А сейчас в Но-Пасаране кто Глаз носит? Может, знаете?

– Так кто ж об этом знает? – удивилась старушка, – Рыбий Глаз – он хитрый. Человек против него ничего не значит.

– Почему? Почему человек с двумя глазами, ушами и носом не может справиться с одним глазом?

– Потому, что глаз-то у него один, да видит он им больше, чем мы двумя. Видит, что человек думает. Видит, чего он стыдится. Видит, чего он боится и чего забыть хочет. Рази кто из людей так своими двумя глазами может?

– Может, – не сдавался Костик, – экстрасенс, например.

– Не знаю такого, – после небольшой паузы покачала головой Пелагея, – в наших местах такого отродясь не бывало. А вот Глаз живет, скоко себя помню. Правда, раньше он тихий был, молодой, верно, ишо, учился только. Больше детей стращал, да хворых белой горячкой. Не то, что теперь. Ты уж меня прости, старуху, но уважения ему даже больше, чем тебе оказывают. И боятся больше. А чего тебя боятся? Ты только за убийства, воровство и драки караешь. А Глаз ничего не пропустит. Вот, например, директор школы нашей. Слышал, как школяры его обзывают?

– Борис Николаевич? – проверил свою память Костик.

– Это в паспорте его так кличут. А ученики его тем самым Рыбьим Глазом и зовут.

– Почему? – насторожился Костик.

– А никто не знает. Догадываюсь только, что неспроста. В наказание за то, что грех не искупил и повесил на него Рыбий Глаз свое прозвище. До смерти теперь не избавится.

– Так-так, – в глазах Костика забегали огоньки азарта, —

я не знал! Спасибо вам, бабушка Пелагея.

– Да за что спасибо-то? Ничем тебе не помогла. И зря ты так обрадовался. Думаешь, директор и есть Рыбий Глаз? В насмешку ему прозвище дано, точно тебе говорю. Не он это.

– А это мы посмотрим, – не терял оптимизма Костик.

Уже от порога он не выдержал и, пряча усмешку, поинтересовался:

– Откуда у вас такая красивая подставка под чашку?

– Нравится? Забирай, – обрадовалась Крестная Бабка.

– Да нет, зачем мне, – принялся открещиваться Костя, – я просто так спросил. Из интереса.

– Нет уж, – заупрямилась старушка, – раз я решила, так тому и быть. Не сомневайся, вещь хорошая. Ее и мыть можно, правда я еще не мыла, недавно она у меня, испачкаться не успела. Пусть это будет подарком к выздоровлению.

Костя хорошо помнил, как пытался отказаться от петуха Прапора, которого насильно подарила ему бабушка Пелагея. Как он ни старался, как ни пытался вернуть птицу, ничего у него не вышло. Мягкая и улыбчивая Крестная Бабка по силе своего упрямства мало отличалась от Дона Корлеоне. Комаров вздохнул и принял протянутую бабкой дискету. Подставка, так подставка. Ничего не поделаешь.

* * *

Похоже, День Выдергивания Волос действительно закончился, по крайней мере, никто из прохожих не бросал заинтересованных взглядов в область волосяного покрова головы Кирилла, и уж тем более, никто не пытался сорвать с него шапку или запустить в волосы жевательную резинку.

Правда, встречные посматривали на него с нескрываемым интересом, но Кирилл уже знал, что в деревне так смотрят на всех новичков и старался не обращать на это внимания. Что поделать, если культура с таким трудом проникает в глубинку?

Костик хорошо объяснил ему как добраться до дома Онежской, но Кирилл все-таки решил справиться у встречных. До чего же нелогично и неудобно устроена деревня! В городе достаточно знать адрес, и можно без особого труда черта лысого найти. В деревне же почему-то напрочь отсутствует привычка обозначать номера на домах, да и улицы, кажется, называются лишь условно. Кирилл прошел всю улицу Ленина и ни на одном доме не увидел подтверждения столь редкостному и изысканному названию.

Первый же встречный малец охотно объяснил ему дорогу к бабушке Онежской.

– В конце улицы повернете, пройдете весь Кривой Конец, повернете за домом Савской – он последний – и выйдите прямо к дому Онежской. Он такой деревянный, а забор и наличники зеленые.

Кирилл поблагодарил ребенка и пошел по указанному направлению. По пути он вспомнил, что Савская является хозяйкой Мальвинки, стащившей у него рукавицу. Раз все равно надо идти мимо ее дома, почему бы не зайти за рукавицей?

Наличие звонка на деревянной калитке приятно удивило

Кирилла. Он было уже подумал, что блага цивилизации напрочь забыли дорогу в Но-Пасаран. Фанерная табличка над звонком гласила: «Актрисе Савской звонить три раза». Кирилл проигнорировал предупреждение: вряд ли в этом покосившемся домишке кроме актрисы жил кто-нибудь еще. Он поднес палец к кнопке и коротко нажал на нее. Видимо, никого не было дома. Жаль. Кирилл еще раз довольно сильно ткнул пальцем в кнопку. То, что произошло дальше, не поддавалась никакому логическому обоснованию. Кнопка просто и нагло отвалилась от ворот и упала в рыхлый снег. Кирилл тупо уставился в то место, где секунду назад покоилась кнопка звонка.

– А провода где? – неведомо кого спросил он. – Здесь должны быть провода, мы это еще в школе проходили. Кнопок с дистанционным управлением не бывает!

А может, бывает? Может, актриса дама обеспеченная и следящая за последними новинками в мире техники? Может, эта кнопка безумно дорогая? Кирилл нагнулся и попытался отыскать утонувшую в снегу потерю. И в этот момент что-то чувствительно ударило его по спине. Кирилл оглянулся – никого. Лишь большая круглая картофелина под ногами.

«Рыбий Глаз, – мелькнула бредовая идея в голове у юноши, – наказывает за порчу имущества одинокой женщины». Впрочем, он тут же отогнал эту мысль. Скорее всего, хулиганы балуются.

Вторая картофелина не застала его врасплох – реакция у братьев была отменная. Кирилл успел проследить амплитуду ее полета. Вылетела она аккурат из-за забора, за который он так безуспешно пытался попасть.

– Мне бы Ариадну Федоровну, – пытался пойти мирным путем Кирилл.

Ответом ему была крупная золотистая луковица и заливистый лай маленькой собачки.

– Ваша собака нечаянно стащила мою перчатку, – продолжал как ни в чем ни бывало юноша, – вы не могли бы мне ее вернуть? Зима, все-таки.

Через забор перелетел старый иссохший башмак.

– Мне нужна моя рукавица, а не чей-то туфель, – ледяным тоном потребовал Кирилл. Кажется, он начал терять терпение.

– Фигушки, война – так война, – прозвучало в ответ. – И перчатку вы свою получите только в том случае, если ее обагрят капли крови моей горячей. Шпагу у меня украли злые люди, так что предлагаю драться на вашем оружии на рассвете третьего дня. И не думайте отлынивать – мой пес выследит вас даже не краю света.

– Тьфу ты, гадость, – выругался Кирилл, – и придумала же: война!

Он развернулся и зашагал прочь от калитки Савской. Но и до дома Онежской дойти ему было не суждено. Потому как группа местных товарищей уже давно ловила момент, чтобы вылить на его бедную голову пол-литра колдовского отвара Ваньки-Пензяка. Как-то так получилось, что никто не видел, что братья выходили из дома вместе. И Кирилла все еще принимали за немного испорченного местного участкового Костю Комарова. А за кого тогда принимали Костю? За него же, но уже исправленного. Народный телефон Но-Пасарана работал быстро, но не так, как мобильный в городе. И сельчане не успевали обмениваться новостями.

* * *

Посещение бабушки Пелагеи немного поломало планы Костика. Конечно, маловероятно, чтобы настоящий шантажист позволил так себя называть по кличке почти открыто, но проверить директора школы было необходимо. Как ни странно, директор подходил под шаблон, который спроектировали братья для Рыбьего Глаза.

Костя с Кириллом построили этот шаблон еще вчера вечером:

1. Этот человек должен общаться с большим числом людей. Он должен вариться в гуще событий Но-Пасарана, должен знать, что происходит в каждой семье. Вполне может быть, что человек этот руководитель любого уровня.

2. Он должен быть комуникабельным, может быть, даже обладать экстрасенсорными способностями. Люди должны симпатизировать ему, доверять ему свои и чужие тайны.

3. Он должен быть немного фанатиком – тот факт, что Рыбий Глаз придумывает искупление в виде добрых поступков говорит о том, что он не понаслышке знаком с педагогикой, основами марксизма-ленинизма и учения Христа.

Директор был руководителем довольно крупного уровня, имел информацию практически о каждой семье, имеющей детей школьного возраста, умел – просто обязан был уметь – найти подход к каждому человеку, явно в совершенстве знал педагогику, а в прошлом имел дело с комсомольской, пионерской и октябрятской организациями. Он вполне подходил под шаблон подозреваемых.

Костя уже был немного знаком с Борисом Николаевичем.

Директор школы оставил впечатление человека неглупого, тихого, даже немного робкого, как это ни странно. Комаров сам сравнительно недавно закончил школу, и в нем еще жил тот священный страх перед понятием «директор школы», который так и не проходит у многих с годами. Именно благодаря смеси этого страха и уважения, он не стал темнить.

– Борис Николаевич, не сочтите за простое любопытство, поверьте, это очень важно. Почему вас зовут Рыбьим Глазом?

Костя сам испугался того, что наделал. Директор школы побледнел и схватился рукой за край стола.

– Зовут? – одними губами вымолвил он. – Я так и думал. Значит, все-таки, зовут.

Эта кличка прилипла к Борису Николаевичу совсем недавно. Но уже успела настолько вымотать нервы, что начисто отбила аппетит к рыбным блюдам и заставила дергаться от любого упоминания рыбы – будь то четверг или Александр Сергеевич Пушкин. Четверг он невзлюбил за ассоциацию с рыбным днем, а любимый классик русско-африканского народа не угодил ему своей «Золотой рыбкой».

А дело было так. Милейший и тихий Борис Николаевич в одно далеко не прекрасное летнее утро решил навестить своего старого приятеля, учителя истории. Дружили они давно, и оба дорожили дружбой: где еще в Но-Пасаране можно было найти партнера по шахматам и вообще интеллигентного человека?

Директор школы закрыл за собой калитку и прошел по узкой дорожке, ведущей к входной двери. В саду было непривычно тихо, куда-то делись многочисленные внучата старого друга, и только толстые пчелы сердито и устало жужжали, перелетая из одного бутона розы в другой.

– Есть кто живой? – деликатно предупредил о своем визите Борис Николаевич.

Тихо. Только ветерок вздохнул в тяжелых ветвях яблонь. «Наверное, в доме, завтракают», – решил директор и заглянул на веранду, где обычно собиралось многочисленное потомство приятеля. Потомства не было. Вместо него из одного конца веранды в другой тянулась веревка, на которой красивым ровным строем висели сушеные рыбы. Висели они строго по росту, на одном конце совсем крошечные, иссохшие, легкие, на другом – тяжелые темные монстры в потеках рыбьего жира. Борис Николаевич сглотнул слюну. Жарко. А в сельпо пиво привезли. Ну какой русский мужик устоит перед соблазном, будь он хоть трижды директор школы и чемпион по шахматам? Рыба и пиво не разбираются, последний алкоголик ты или первый на селе интеллигент, они разят наповал, словно стрелы неразборчивого Амура.

Борис Николаевич до сих пор не понимает, что на него тогда нашло. Ведь вполне можно было дождаться товарища и вместе посидеть на той же веранде, совместить внешне несовместимые шахматы и пиво с рыбой. Но вот нашло же! Словно под гипнозом подошел он к веревке, жадно оглядываясь, стянул с нее три крупных рыбины, передвинул на пустующее место другие рыбины, спрятал добычу за полу пиджака и покинул беззащитный и такой гостеприимный дом. Он почти бежал и с любопытством прислушивался к новорожденным ощущениям. Никогда до этого не опускался он до воровства, и азарт психолога заставлял его анализировать все бушевавшие в душе чувства и эмоции.

Стыдно? Да, где-то над пупком противно екает и щемит, словно совесть грыжей вылезла из души и пытается найти укромный темный уголок в организме. Страшновато? Да, глаза будто живут своей жизнью и так и шныряют по лицам встречных людей: вдруг уже все знают? Хотя откуда? Он может отдать значок отличника народного образования на отсечение с пиджака, что никто не видел, как он стащил рыбу.

Оказывается, видел.

Письмо он получил уже на следующее утро, причем почтальон его явно не приносил – обычно он обходил дома только в полдень. В письме коротко, по-деловому описывалось преступление Бориса Николаевича и назначалась кара: сорок один рубль штрафа и взятие школой шефства над но-пасаранским памятником Неизвестного Солдата.

Штраф был вполне по карману директору школы, да и сама идея шефства над памятником ему понравилась. Но разве мог он, бывший советский человек, пойти на поводу у шантажиста? Ни-за-что! Три дня он не находил себе места, три дня метался между желаниями во всем признаться другу, незаметно подкинуть рыбу в его дом, быстренько съесть ее, или вообще выкинуть к чертовой матери в овраг. В конце недели выкинул рыбу к чертовой матери в овраг и успокоился. В конце-концов, доказательств нет, рыбу учитель истории вряд ли пересчитывал, и вообще, не будет Рыбий Глаз связываться с самим директором школы из-за такой ерунды. Люди машинами воруют – и ничего.

Машинами, но не у товарищей по шахматам. Рыбий Глаз наказал директора за неповиновение изощренно-жестоко. Он не поведал селу о его проступке, он просто дал ему свою кличку. А удачные клички на селе приживаются стремительно. Тем более, что глаза у директора школы были действительно немного навыкате и как только раньше ученики этого не замечали? Отныне и вовеки веков эта кличка призвана была напоминать ему о его маленьком, но очень неприятном преступлении, отныне и вовеки веков. Истинный Рыбий Глаз был великолепным психологом. Он понял, что страшнее наказания для грешного директора школы было трудно придумать.

– Почему вы рассказали мне это? Никто не знал и не узнал бы, – тихо спросил Костик.

– Комплекс Раскольникова, – виновато развел руками Борис Николаевич, – мне надо было хоть кому-то рассказать. А вы лучше всего подходите для этой роли – вы представитель карающих органов, вы имеете право наказать меня с помощью закона. Знаете, оказывается очень неприятно, когда кара приходит к тебе свыше, словно проведение наказывает за грехи, словно Бог карает. Я ведь до сих пор атеист. И я буду чрезвычайно признателен вам, если вы меня осудите и подвергните наказанию, предусмотренному конституцией. Давно хотел прийти, но все не решался. А тут так удачно вы подвернулись. Меня посадят? Когда будет суд? А что, если Рыбий Глаз не захочет быть свидетелем? Как я понимаю, он пока не собирается раскрывать свое инкогнито. Мне сейчас пройти в отделение или можно попрощаться с женой?

– Успокойтесь, Борис Николаевич, – еле-еле смог вклиниться в поток его речи Костик, – никто вас наказывать не будет.

– Нет, я так не согласен, – закапризничал директор школы, – если я избегну наказания, то буду мучиться всю оставшуюся жизнь. Вы не имеете права отпускать преступника на свободу.

– Имею, – строго сказал Костик, – если это в интересах следствия. Сейчас мне просто как воздух необходима ваша помощь. И если вы не откажите мне в ней, то вам простится ваш проступок. Пока можете начинать шефство над памятником, а на пятьдесят один рубль купите в дом престарелых мороженое. Не факт, что это разжалобит Рыбий Глаз, но факт, что вам станет легче. Вы согласны на сотрудничество?

– Согласен, – снял очки Борис Николаевич, – при условии, что мне не придется продавать Родину и знакомиться с проститутками.

Знакомиться с проститутками и не требовалось, пока помощь директора школы заключалась лишь в том, чтобы предоставить в руки правосудия улики против шантажиста. Спустя полчаса в руках у Костика было письмо Рыбьего Глаза и два конверта: один надорванный, без адреса, только с фамилией и именем получателя. Именно в нем получил письмо-шантаж Борис Николаевич. Другой конверт представлял для Комаровых гораздо больший интерес: это был неиспользованный конверт с адресом. Именно в него должен был вложить деньги директор школы.

Рыбий Глаз предусмотрел все: по почерку вычислить его было невозможно – письмо было набрано на компьютере и отпечатано на принтере, к величайшему удивлению и неудовольствию Костика. Гражданин, подвергшийся шантажу, не мог узнать адрес, по которому отправлял деньги – на конверте вместо привычной улицы и номера дома был указан номер абонентского ящика местного отделения связи.

Но это обычный гражданин, чего нельзя сказать о местном участковом. Костя не удержался и расплылся в улыбке – ему ничего не стоило узнать на почте, на чье имя абонирован ящик и кто именно забирает из него конверты с деньгами. Даже если тот, кто прячется под столь дурацким и неостроумным прозвищем, не берет деньги сам, а отправляет курьера, раскрытие его инкогнито – дело времени. Даже скучно. То ли дело – расследование убийства или хищения государственной собственности в крупных размерах!

Костя так торопился поделиться с братом своими открытиями, что решил отложить визит к гусиному террористу. Скорее всего, если тот и сохранил письмо, оно мало отличается от данного.

Его так и подмывало завернуть на почту и узнать хозяина абонентского ящика номер шесть, но это было бы нечестно по отношению к Кириллу. Он заслужил совместное пожинание лавров.

* * *

Ночью работалось плохо, хоть Мишка и надел старые высокие галоши, но ноги постоянно попадали во что-то липкое и мерзкое, постоянно проваливались в скрытые пустоты и путались в каких-то не то веревках, не то лианах. Мишка даже два раза упал, ободрал руку о ржавую консервную банку и вляпался в нечто неприятное и вонючее.

Мишке всегда было лень ходить за сто метров к оврагу, поэтому вываливал он свой мусор прямо за соседским огородом. Все неприятности от столь духовитого соседства доставались соседу, действовал Мишка осторожно. Конечно, соседи догадывались, чьим рукам принадлежат несимпатичные кучи на задах их огорода и даже пару раз пытались скандалить, на что Мишка разводил руками и весело глумился: не пойман, не вор. Временами, конечно, он с гордо поднятой головой шествовал мимо бдительно взирающих на него односельчан к месту общей свалки. Но тем слаще было под покровом ночи вывалить ведро гнилой моркови под носом у дрыхнущего соседа. К Мишкиной лени примешивался особый преступный азарт, и неизвестно, сколько бы продолжался весь этот беспредел, если бы однажды ночью, во время самого процесса вываливания мусора в любимую кучу, его не ослепила молния.

Соображал Мишка всегда быстро. Он сопоставил в уме несколько фактов, как то: отсутствие грома, зимнее время года и близость самого разряда и понял, что то была вовсе не молния, а вспышка фотоаппарата.

– Щас в рыло получишь, – крикнул Мишка в темноту фразу, безотказно выручающую его в самых затруднительных и деликатных ситуациях.

Увы! Скорее всего, было уже поздно. Пока Мишка все это быстро соображал, пока глаза его опять привыкали к темноте, злоумышленник успел скрыться.

Пару дней Мишка поволновался, а потом решил успокоиться. Может, то правда была особая зимняя молния? Или какой-нибудь ненужный сосудик в глазу лопнул.

Вот как только он успокоился, и пришло письмо с фотографией: сам Мишка в какой-то некрасивой позе, спиной, вернее тем, чем спина заканчивается, вываливает мусор на соседский забор. Как на грех в тот момент Мишку угораздило обернуться, поэтому сомнений в том, что это именно он, не было. Мишка немного попитал себя надеждой что глаза не его, красные какие-то, а не карие, но потом понял, что все другое части лица и тела точно его, и закручинился. Ладно бы, если бы пришлось разбираться только с соседом. А то как на зло, навалили к нему в гости сыновья с женами. А сыновья у него под два метра ростом и дружки у них в Но-Пасаране еще не перевелись.

Хочешь-не хочешь, пришлось Мишке выполнять требования Рыбьего Глаза: да не просто вычистить собственноручно созданную помойку за огородом соседа, а прорубить в снегу ступени на спуске к оврагу и посыпать их песком.

Работать тоже пришлось ночью, днем Мишка стеснялся. Да и люди могли понять, что к чему. Не дураки ведь.

Глава 10

Я вам всем покажу!

Бес ждал реакции на свою записку. Конечно, нельзя было рассчитывать на то, что участковый моментально поднимет все вверх дном, но Беса интересовали любые действия местного представителя правохранительных органов.

И не только действия участкового. Сейчас, например, Бес с тоскующим видом слонялся по «Улыбке» и умело маскировал свое любопытство: ему в первый раз приходилось наблюдать столь ярко выраженную обоюдную симпатию грешников и праведников. Дело в том, что сегодня в дом престарелых в очередной раз прибыла команда из заключенных местной колонии. Они привезли гуманитарную помощь в виде новеньких мягких табуреток для столовой, а попутно решили вычистить курятник и подлатать коровник в три коровы.

Все обитательницы дома престарелых были озабочены лишь тем, чтобы доставить своим друзьям максимум удовольствия – даже обычно занятый столик с «лото» уныло и невостребованно стоял в своем углу, что случалось исключительно редко. Часть старушек время металась по кухне – они любили баловать пленников горячими пирожками с капустой. Вторая часть упаковывала в красивую оберточную бумагу свежесвязанные носки – носков у исправляющихся уголовников было благодаря их подружкам более, чем достаточно, но это не означало, того что они имели право лишить этой маленькой радости одиноких старушек – истина, что дарить подарки приятнее, чем получать, уже наела оскомину.

Жизнь выработала у Беса неискоренимую привычку обращать внимание на любые мелочи, окружающие его. Несколько фактов чрезвычайно заинтересовали его. Например тот, что уголовники прибыли без охраны – видимо, для некоторых категорий заключенных этой колонии допускались определенные льготы. Если бы кроме Беса здесь оказался еще один наблюдательный человек, то он обязательно обратил бы внимание на небольшую арифметическую неразбериху: прибыли из колонии восемь человек, четверо из них отправились работать в курятник, трое занимались коровником, а один словно растворился в воздухе. Почти одновременно с ним в том же самом воздухе растворился и Бес.

* * *

Нахохлившийся, злой и мокрый Кирилл лежал на своей кровати, отвернувшись к стене. Вокруг него кругами бродил Печной с большим кривым ножом, подъеденным ржавчиной. Возле кровати Кирилла стоял эмалированный таз. Печной очень обрадовался, когда пришел Костя.

– Вот, лежит, – сварливым тоном пожаловался он, – закручинился, будто девица красная, не ест, не пьет. Горячка, никак. Я хотел кровь пустить – верное средство, так не дается, брыкается. Не доверяет, верно. А кому от моего лечения хуже когда было? Никому! Тебя же от прыщей вылечил? Вылечил. И его спасу. Может, связать поможешь?

– Узнал чего, Кирюха? – не стал миндальничать Костик, – давай, выкладывай первый.

– Ничего я не узнал, и узнавать не буду, – резко повернулся Кирилл.

– Ого! – только и смог вымолвить Костя, – где это ты среди зимы такую грязюку нашел?

– Это я нашел? – вскочил Кирилл.

Вид у него и правда был не ахти. Лицо напоминало физиономию шахтера, только что выбравшегося на свет божий из шахты, волосы спереди слиплись и висели противными темными сосульками.

– А-а-а, понял, – протянул Костик, – ты открыл месторождение нефти и ритуально искупался в фонтане.

– Какая нефть? Это не нефть, это гадость какая-то!

– А зачем ты тогда в ней купался, если это не нефть, а гадость какая-то? – не понял Костя.

– А кто меня спрашивал? Слушай, у меня создается впечатление, что твои но-пасаранцы просто ревнуют меня к тебе. По крайней мере дураку понятно, что они элементарно меня выживают.

– Это тебя кто-то из местных облил, – догадался Костик, – не обращай внимания. Скорее всего, опять какой-нибудь праздник. Могу тебя утешить: если дело действительно в этом, то облили не тебя одного. На Ивана Купала даже меня, участкового искупали. В речке, правда, но зимой уж лучше так, чем в речке. Сейчас схожу к Анне Васильевне и попрошу затопить баню.

– Я уж с мылом пробовал, – пожаловался Кирилл, – не смывается.

– В бане смоется. Пемзой отскребем, если что. Ты лучше все-таки скажи, как сходил к Онежской.

– Не дошел я до Онежской, – махнул рукой Кирилл, – шел мимо Савской, решил рукавицу забрать, так она меня из рогатки картошкой обстреляла. Что у меня, внешность маньяка?

– Причем маньяка-мавра, – усмехнулся Костик.

– Так я к ней еще до того, как меня этой мерзостью окатили заходил, – взорвался Кирилл. – У вас тут все дамы такие экзальтированные?

– Ты на Савскую не равняйся, – посоветовал Костя, – она действительно старая больная женщина. И ничего плохого тебе сделать не хотела, скорее всего, ты ей даже понравился. Просто она так кокетничает. Ты лучше послушай, что я узнал.

За рассказом Кости Кирилл совсем забыл о своих неприятностях. Все оказалось гораздо проще, чем они думали. И как только раньше местные грешники не смогли вычислить шантажиста? Абонентский ящик на почте зарегистрирован на определенное имя. Достаточно только поговорить с начальницей почты, и Рыбий Глаз – в кармане, если можно так сказать.

– И что ты будешь с ним делать? – поинтересовался Кирилл.

– Сам еще не знаю. Заявления-то на него нет. И вряд ли кто захочет подавать. Насколько я заметил, люди не больно-то хотят рассказывать о своих мелких преступлениях. Директор школы – исключение. Да и он не захочет распространяться на весь совхоз о причине появления столь экзотического прозвища. Понимаешь, главное в работе сельского участкового – это даже не наказание преступника, не демонстрация силы и власти правосудия, а предотвращение преступлений, спокойный сон мирных граждан и уверенность их в завтрашнем дне. Они должны знать, что какой бы ни был расклад, я всегда смогу защитить их от кого бы то ни было: от кровавого маньяка, от мелкого хулигана, от того же шантажиста.

– А есть ли состав преступления в его действиях?

– Конечно! Ты забыл, что кроме искупления он требует деньги?

– Ты называешь деньгами двадцать один рубль?

– Сколько бы то ни было. Дело не в сумме, а в том, на что идет эта сумма и каким путем она наживается. К тому же ты не смотришь вперед: представь, что этот самый Рыбий Глаз очень уж достанет какого-нибудь не в меру горячего но-пасаранца. Тот его выследит – как ты убедился, это нетрудно – выследит и попытается нейтрализовать. Ты уверен, что это окончится без кровопролития?

Кирилл вспомнил День Выдергивания Волос и его передернуло. Если уж невинного гостя совхоза чуть не лишили растительности на голове и вымазали гуталином со скверным запахом, что чего уж говорить о том, кто действительно в чем-то виноват!

– Не уверен, – согласился он с братом.

– А если честно, – уже без прежнего запала признался Костик, – мне просто очень хочется посмотреть в его рыбьи глаза. Никогда еще не видел живьем человека, способного держать в страхе всю деревню.

– Ты думаешь, власть его столь сильна?

– А ты думаешь, шантажу подверглись только пятеро известных нам человек?

Разговор прервал барабанный стук в дверь. Стук был очень неприятный: дробный, четкий, с ровными паузами, будто била машина или на худой конец студент консерватории, занимающийся на ударных инструментах. Ни подобной машины, ни студента в Но-Пасаране не числились, а непонятное всегда настораживает. Братья вздрогнули: нормальный посетитель так стучать не будет.

– Стучат явно не кулаком, – применил дедуктивный метод Кирилл.

– Встань за дверью, – скомандовал Костик.

Он достал из-под подушки «макарова» и подошел к двери.

– Кто там?

Стук прекратился, но ответа не последовало. Костя приложил ухо к деревянной обшивке – тихо. Но только он собрался приоткрыть дверь, как новая серия дробных ударов заставила его отпрянуть.

– Чего скачешь, чего скачешь? – раздался спокойный голос с печи.

– Тихо дед, не мешай, – шепнул Костя, – и не высовывайся. Это может быть опасно.

– Куды там, опасно, – не испугался дед, – опасно, когда Анчутка приходит, а это не Анчутка, так что убери свою пугалку.

– Без тебя знаю, что не Анна Васильевна, – отмахнулся Костя, – Кирилл, возьми что-нибудь тяжелое, приготовься!

– Вот дурында, – продолжал бубнить дед, – свого родного козлика не узнает. И таким дурындам орудия дают! Куды мир катится? Нет, чтобы с мафиями биться, они Рыбьих Глазов отлавливают и на козлов с пушками идут. Куды мир катится? И все из-за того, что кровушку пустить не дают. Я уж и тазик приготовил, и нож зеленкой трофейной простеризовал, а они ломаются. А кому, спрашивается, от моего лечения хуже было?

Костик сконфузился. Как он сам не догадался, что это может быть Мухтар? Он приоткрыл дверь и запустил в избу клубы морозного воздуха в количестве две штуки и служебно-разыскного козла в количестве одна штука. Мухтар тут же встал на задние копыта, передние положил хозяину на плечи и быстро-быстро облобызал ему все лицо. Соскучился.

Комаров с досадой вытер лицо тыльной стороной ладони.

– Таскается непонятно где сутками, а потом дверь выламывает, – сердито выговорил он. – Брысь на улицу!

– Ладно, не сердись, – заступился Кирилл, – ничего плохого он не делал, стучался, как порядочный, в дверь, и все. Сами виноваты – с этим Рыбьим Глазом уже от малейшего шороха шарахаемся. Давай его лучше покормим. Наголодался, поди-ка, замерз.

Костя в душе и сам понимал, что козел тут не при чем. Просто ему было неловко за небольшое паникерство, вот он и скрывал свое смущение за маской агрессивности. Костя сбегал к хозяйке, попросил затопить баню, подкинул в печку полено и отмахнул напарнику щедрый ломоть черного хлеба.

Как ни странно, козел голодным не был. Он лениво, без видимого удовольствия, помусолил хлеб с солью и растянулся перед печкой. Несмотря на наличие в доме газового отопления, Костя регулярно подтапливал печку. Во-первых, этого требовал Печной – лежать на холодной печи он отказывался категорически, во-вторых, Костику самому безумно нравился живой огонь в доме и потрескивание раскаленного до прозрачности полена, частью утопленного в пепле или попелуйнике, как называли его в Но-Пасаране.

Мухтар, словно настоящая собака, принялся лениво почесываться копытцем и выгрызать льдинки из длинной густой шерсти. Комаровы молчали. Казалось, что они лениво наблюдали за отдыхавшим перед печью козлом, на самом деле, каждый думал о своем. Костя вспоминал о том, как однажды уже познакомился с одним но-пасаранским шантажистом. Вернее не с ним самим, а с его бренным телом – бедняга избрал не совсем безобидный объект для шантажа. Самое печальное было в том, что пока Костя методично расследовал первое убийство, оно успело потянуть за собой второе. То дело и было веской причиной для скорейшего раскрытия инкогнито Рыбьего Глаза. Не так страшен черт, как его малюют, не так безопасен шантаж, как принято считать.

Кирилл тоже думал о шантажисте. Но, в отличии от брата, он относился к расследованию несколько снисходительно, как бы с высоты своей столичной практики.

Смятый, подмокший клочок бумаги, выпавший из шерсти козла, они заметили одновременно, одновременно же не обратили на него никакого внимания. Братья были заняты более важными делами, чем разглядывание мокрых бумажек. Они думали. Поэтому бумажкой – хочешь-не-хочешь – пришлось заинтересоваться Мухтару. Он толкнул ее влажным носом, втянул ноздрями что-то говорящий ему одному запах, вытянул губы трубочкой и мягко взял ими явно несъедобную бумажку.

– Мухтар, отдай, – поздно сообразил Костик.

Виктор Августинович учил, что ни один миллиметр бумаги из дома милиционера не может быть просто выкинут – его необходимо уничтожить так, чтобы невозможно было прочитать ни буквы даже с помощью самой современной эспертизы. Неплохим методом уничтожения считалось сожжение и развеивание над океаном. Так же неплохо было порвать депешу на мелкие кусочки и тщательно разжевать. Можно было бы только благодарить Мухтара за оказанную услугу, если бы он предоставил бумагу на предварительное прочтение, а так…

– Отдай! – Костик кинулся к своему парнокопытному другу.

Любой из козлов, да и не только из козлов, ни за что не отдаст то, что у него пытаются вырвать прямо изо рта. А Мухтар вообще предпочитал обычной козлиной пище всякую гадость – бусы, окурки, полиэтиленовые пакетики от китайской лапши. Он посчитал несправедливым то, что хозяин хочет отнять у него законно добытую пищу и попытался как можно быстрее заглотнуть лакомство. Но Костя успел разжать зверю челюсти и ухватить двумя пальцами последний непроглоченный обрывок бумажки. Конечно, вероятнее всего, охота за бумажкой была напрасна, но Костя знал, что его напарник имеет милую особенность – всегда некстати пожирать важные улики и документы, поэтому уже привык тщательно изучать все, к чему имеет гастрономические пристрастия его животина.

Кирилл покатывался со смеху, глядя как его брат сражается с козлом, расправляет уцелевший обрывок, пытается прочитать расплывшиеся буквы. Смеялся он до тех пор, пока Костя по слогам не прочитал:

– …в опасности… прекрати…будет ху…предупрежд…

– Ты чего прикалываешься? – с надеждой в голосе спросил Кирилл.

Вместо ответа Костик протянул ему обрывок. Обрывок был неприятный – весь в слюне Мухтара, в запахе его шерсти, но Виктор Августинович учил, что в работе криминалиста придется забыть природную брезгливость, он даже как-то устраивал своим питомцам экзамен, суть которого заключалась в том…, впрочем, совсем не важно, в чем заключалась суть экзамена по антибрезгливости, главное в том, что оба брата с честью его выдержали.

– Это ты подкинул, – уже не веря сам себе, уронил Кирилл. – Специально, чтобы немного повысить имидж своего Но-Пасарана. Тебе просто досадно, что приходится заниматься всякой ерундой, искать придурковатых Робин-Гудов и копаться в семейных дрязгах.

Только Костик собрался разразиться гневом на несправедливые обвинения брата, как окно взорвалось острыми льдинками стекол, и обломок кирпича ударил в беленое чело печи.

– Хулиганы недвижимости лишают, – завопил перепуганный и толком не понявший в чем дело Печной.

Комаровы выскочили во двор. Костя в который раз проклял довольно высокий сплошной забор возле своего дома – за ним было совершенно не видно, что делается на улице. В три прыжка настиг юноша калитки, протянул руку к ручке и заскользил на той самой ледяной проплешине, на которой совсем недавно сражался Кирилл с Мухтаром.

Костя давно заметил, что когда торопишься, весь мир – живой и неживой – словно объединяется против тебя. За какие грехи послана была ему эта проплешинка, он не знал. Но сколько раз он ни поднимался, столько же раз и падал. Падал до тех пор, пока пропал всякий смысл выглядывать за калитку в поисках злоумышленника.

Костя забежал домой и схватил обломок – он так и думал! К куску ржаво-красного кирпича тонким скотчем была прикреплена записка. Трудно сказать, что испытывал молодой участковый совхоза имени Но-Пасарана, когда пытался аккуратно отклеить от кирпича записку. Может быть, гордость. Может, азарт. Может, волнующе-приятное ощущение опасности и скорой гибели. Может, еще что-нибудь. Но только не страх, досаду и растерянность. Любой милиционер приходит в неописуемый восторг, когда в его дом таким образом попадают записки. Почему? Потому что порядочный человек не будет столь варварским способом подавать жалобу на козни тещи или жены. Таким образом шлют депеши только враги – хитрые, жестокие, коварные, и только тому, кого они хотят запугать. А запугивают только те, кто сам боится, это даже насекомые знают.

Надежда не обманула Костика. На тетрадном листе в клеточку вкривь и вкось были наклеены буквы, вырезанные из газетных заголовков. Буквы сливались в ужасающую своими серьезными намерениями надпись:

Я ВАМ ВСЕМ ПОКАЖУ!

– Ничего себе, – присвистнул Кирилл, – и главное, что все три послания выполнены с помощью разной техники. Письмо Рыбьего Глаза для директора – на принтере; депеша, которую принес Мухтар – вручную; угроза, которую доставили с помощью кирпича – вообще доисторическим методом. Что из этого следует?

– Либо, Рыбьих Глазов много, либо он изворотливее, чем мы думаем.

– Ага, – подвел итог дебатам голос с печки.

* * *

Недвусмысленная угроза в адрес жреца порядка – это уже нечто, способное заинтересовать даже ироничного и слегка равнодушного Кирилла Комарова. Медлить, раскачиваться, сомневаться уже было нельзя. И так потеряли много времени.

– Я – на почту, – одеваясь на ходу, командовал Костик, – ты – бегом в баню, отдраивай свою физиономию. Ты мне нужен не для того, чтобы народ пугать.

– Понял! – хлопнул себя рукой по лбу Кирилл, – теперь все точно сходится. Он забеспокоился, что ты теперь не один и захотел избавиться от лишнего врага. Сначала подстроил это представление с волосами, а когда понял, что я не боюсь, наслал на меня Савскую и окатил этой мерзостью.

– Так ты видел, кто тебя облил? – замер Костик.

– В том-то и дело, что нет! Жидкость выплеснули на меня в тот момент, когда я проходил мимо раскрытых дверей сельпо. Я, конечно, заглянул туда, но народу там было порядочно и вели себя все одинаково – отворачивались и хихикали в кулачок. Я так и не понял, участвуют ли они все в заговоре или просто потешаются над моей физиономией.

– Ты можешь узнать всех, кто в тот момент был в сельпо?

– Всех вряд ли, а человек двух-трех узнаю точно.

– Эх, ты, с досадой бросил Костик, – а еще в академии учишься. Столько учили нас запоминать не просто лица, а милейший детали, а ты ведешь себя как простой потерпевший.

– Не знаю, как бы ты себя повел в людном месте да с такой личиной, – обиделся Кирилл.

– Слушай, – моментально переключился на другое Костик, – неужели все-таки этот Рыбий Глаз действует не один? Неужели в Но-Пасаране орудует целая банда?

На этой фразе их опять грубо прервали. И на этот раз не невидимый злопыхатель, а милейшая Анна Васильевна, квартирная хозяйка Костика и злобная сноха Печного. Братья так увлеклись разговором, что не слышали, как она открыла дверь. Услышали они сразу грохот, вскрик и причитания. На пороге стояла Анна Васильевна, в луже красиво растекающегося борща валялась опрокинутая кастрюля, глаза женщины были неестественно круглые, как у рыбы, а руки закрывали рот, изрыгающий молитвы.

Ее можно было понять. Перед ней в зеркальном отражении стояло два Костика – один нормальный, а другой до смерти похожий на него, но чернокожий, как в передаче про Африку. Анна Васильевна попятилась и исчезла за порогом.

– Я же говорю, люди пугаются, а ты мне не веришь, – с обидой глядя на готового впасть в истерику брата пожаловался Кирилл.

Тут взгляд его упал на свое отражение, в зеркале и он не выдержал.

– И-и-и, супостаты, – ворчал Печной, глядя как обоих братьев корчит от смеха, – чаво обедать-то будем?

Мухтару хорошо, он и с полу не побрезговат. А мне тут с голоду пухнуть? Нехорошие вы. Уйду я от вас. Не перевелись еще печи на земле русской.

Спустя десять минут Костик уже бежал по направлению к почте, Кирилл блаженствовал на верхней полке бани, Печной утешался бутербродами с колбасой, а милейшая Анна Васильевна, задыхаясь и причитая, спешила к дому Ваньки-Пензяка, местного экстрасенса с дипломом и потомственного колдуна.

– Переборщил, – выпалила она, едва успела сесть на предложенное ей место. – Переборщил ты, Ванька.

– Чего переборщил, чего переборщил, – обиделся Пензяк, – все, как следует сделал. Самый лучший заговор для снятия проклятий применил, медвежью пробку не пожалел! Да с такого заговора он бессмертным станет, а не то, что от порчи избавится.

– Во-во, и я о том же. Бессмертным – не бессмертным, а вот двоиться участковый точно стал. Только сейчас у меня на глазах два участковых было. Один нормальный, а второй – негативный, как на пленке. А что, если ты ему раздвоение личности устроил? Я в фильме смотрела, как с одним писакой заграничным такая напасть случилась. Один нормальный получился, ну прям как наш Костик, а другой злющий, с мордой недоброй, ну прям как его двойник. Только у этого морда еще и черная, как у арапа. Ты точно свое варево по рецепту делал?

– Вот те истинный крест во все пузо, – побожился Пензяк.

Пензяк врал. Дело в том, что как истинный мастер своего дела, он превращал суровые будни своей работы в процесс творческий, любил экспериментировать, изобретать что-то новое. К сожалению, государством его научные изыскания не спонсировались, и маленьких зеленых макак, впрочем, как и больших печальных орангутангов, ему никто не поставлял. На крысах ставить эксперименты он считал ниже своего достоинства, да и мало ли чего могло получиться из крыс! Сейчас только и разговоров про всяких крыс-мутантов и крыс-пожирателей-младенцев! Короче, этих мерзких голохвостых он боялся. Поэтому ставил эксперименты на людях. Хотя, какие там эксперименты! Так, белены добавит или мухомора покрошит, ерунда. Никто от этого не умирал, а некоторые даже еще прибегали: мухомор, он симпатичнее водки действует, это каждый лось знает.

В отвар для участкового Ванька-Пензяк по собственной инициативе добавил две капли струи бобра на самогоне. Как она действует, Ванька не знал, но слышал, что действует. Вот и решил проверить на участковом. Видать, напрасно, видать, все-таки надо было попробовать на крысах.

– Может, пройдет? – понадеялся он.

– Это у тебя спросить надо, – сварливо ответила Анна Васильевна, – такого квартиранта мне спортил! Это сколько мне теперь брать с него? Как за двух, или как за одного? И харчей носить на сколько народу? А если он и дальше множиться будет? Это мне никакой картошки не хватит, придется в бригаде выписывать. А в бригаде – дрянь, а не картошка. Вот, удружил-то! – схватилась за голову милейшая Анна Васильевна.

– Не трынди, – прикрикнул на нее Пензяк, – и без тебя тошно.

На самом деле, ему совсем не было тошно. Ему было удивительно и радостно. Непонятно, что могло дать ему это открытие: может, мировое господство, может, ликвидацию вселенной, но то, что в своей жизни ничего более яркого и интересного он не наколдовывал, было фактом.

– Физическое раздвоение личности – это тебе не сиськи-бирюльки. Это тебе паронормальные способности. Это тебе мировая слава как минимум, – бормотал он себе под нос.

– Ну, чего шепчешь? – ждала Анна Васильевна, – говори вслух, что делать-то?

– Погоди, – веско, солидно уронил Пензяк, – посмотреть, понаблюдать надо. А потом уж и горячку пороть. Может, обоих оставим, может, одного уберем, может, обоих придется. Понаблюдать надо, какой из них настоящий, какой нет.

– А убирать-то как будем? – потеряла голос от страха Анна Васильевна.

– Как-как. Как положено. Сначала беленой опоим, потом на Плешивую Горку отнесем и там в жертву принесем.

– А если просто каменюкой по башке?

– Не подействует. Он же не живой, на него обычные методы не действуют. Не дрейфь. Иди к народу, разбирайтесь пока, кто есть кто, а я в книгах покопаюсь.

– И разбираться нечего, – бормотала себе под нос Анна Васильевна, спеша домой. – Тот, что с черной рожей – неправильный, что с нормальной – правильный.

Хорошо, что Кирилл успел отмыть с себя отвар Пензяка с березовым дегтем, медвежьей пробкой и двумя каплями струи бобра на самогоне! А то быть бы ему принесенным в жертву на Плешивой Горке в самое ближайшее время.

* * *

Слетать на почту было делом двадцати минут – туда и обратно. За это время Костик успел рассмотреть абонентский ящик номер шесть, снять показания с начальницы почты, разочароваться и воспылать новой надеждой, детально продумать план работы.

– Значит, так, – торопился все рассказать он отмытому Кириллу, – ящик зарегестрирован на имя Иванова Николая Петровича. Такого ни в Но-Пасаране, ни в Труженике отродясь не проживало. Начальница почты помнит товарища, который оформлял на свое имя ящик – ничем не примечательный товарищ. Среднего возраста, лысоват, маленькие глазки, шляпа, серый костюм, постоянно наклоняется и чистит ботинки губкой с гелем. Появлялся он всего один раз, когда оформлял абонентский ящик, плату присылает по почте регулярно и – заметь – из разных городов. Сам прописан в Ульяновске, но оттуда денег не выслал ни разу. Что еще? Письма на этот ящик приходят регулярно, в большом количестве. Все письма в одинаковых конвертах и без обратного адреса. Кто их забирает она не знает, да и не обязана знать – ее дело отдать ключ абоненту и следить за своевременной оплатой. Ящики находятся вне зоны видимости для служащих почты, за углом, так что в том, что она ни разу не видела того, кто забирает письма, нет ничего удивительного.

– Значит, найти этого Иванова нет никакой возможности? – без уныния в голосе спросил Кирилл.

– Почему? Возможностей сколько угодно. Начать с того, что Иванов, судя по всему, подставное лицо. Можно поехать в Ульяновск и узнать у него, для кого он снял ящик.

– Можно устроить на почте засаду и просто подсмотреть, кто вынимает письма из ящика, – предложил Кирилл.

– Так как письма набраны на компьютере, можно вычислить всех но-пасаранцев, имеющих доступ к компьютерам и принтерам.

– Слишком сложно.

– Ничего подобного. Ты думаешь, у нас их тут десятки и сотни, как в городе? Считай: на таможне, на почте, наверняка, в колонии, в школу привезли, Маркелов купил – заметь, меньше недели назад. И все.

– Уже второе упоминание почты! – поднял палец вверх Кирилл, – это может быть неспроста.

– Считаешь, Рыбьим Глазом может быть кто-то из работников почты? А не слишком ли это просто?

– Посмотрим. С чего начнем?

– С компьютеров. Если сразу заляжем возле абонентских ящиков, спугнем. Ехать в Ульяновск слишком долго и хлопотно. Сначала выясним, кто имеет доступ к компьютерам, потом проследим, кто из подозреваемых или членов их семей часто наносит визиты на почту, а уж затем подгоним психологический портрет шантажиста под каждого из подозреваемых.

– А уж если не получится так, – поддержал брата Костик, – то будем выходить на Иванова и ставить сигнализацию в ящик номер шесть. Можно, с видеокамерой. Эх, если бы Мухтар был собакой! Уж собака поняла бы, чего от нее требуют и привела бы нас к тому, кто подсунул ему в ошейник записку. Ладно, работаем. Со школой ты уже знаком, идешь в школу. Я побежал на таможню и в колонию – там люди серьезные, как со стажером с тобой разговаривать не будут. Встречаемся дома. Береги себя, – успел крикнуть он, вспомнив осколок кирпича, влетевший в окно.

* * *

Директор лесхоза не находил себе места от злости. Ну и что? Ну и послал он эту старую грымзу. Так деревня же, не институт благородных девиц. Тут и так дебет с кредитом не сходится, а еще эти льготники шастают. «Дровишки им, баньку затопить нечем». А ему сына в институт пристраивать надо? Надо. Жену опять же на море обещал летом отправить. Неужели это не важнее, чем банька какой-то дряхлой учительницы? Ей на погост давно пора, а она о чистоте блюдет.

А как все хорошо получалось! Провели на селе газовое отопление, а льготы отменить забыли. И весь лес, что предназначался бесплатникам – учителям, ветеранам – можно было преспокойно отправлять на сторону, что он и делал себе преспокойненько несколько лет.

А тут эта грымза: положено, значит давай. И ведь знает директор лесхоза, что у нее ванная есть и вода горячая, поэтому и выгнал ее в грубой форме. Не по злобе, а чтобы другие не таскались. Эта-то для баньки хлопочет, а другие смекнут – на продажу брать будут.

И так нехорошо все обернулось!

Директор с омерзением посмотрел на лист, лежащий на его рабочем столе. «Поставить высокосортный лес на нужды всех категорий льготников, обиженной учительнице поставить в саду беседку своими силами и за свой счет, до среды этой недели отправить в прилагающемся конверте триста один рубль по почте».

Лаконично, до неприятного холодка в ладонях. Ни угроз, ни посулов, ни нравоучений. Как в шифровке в шпионском сериале или в приговоре инквизиции. А если требования не выполнить, будет еще хуже – знает, понаслышан. Шут с ними, с этим лесом, беседкой и деньгами. Для него это не так уж и чувствительно, а Рыбий Глаз отстанет. По слухам, он еще ни разу не нарушил обещания.

Глава 11

Мы еще поборемся с тобой

– То, что вы делаете, мелко. Я не отказываюсь помогать вам дальше, я просто хочу оказать настоящую помощь, более существенную, более значимую.

– Я не имею права рисковать. Если бы от моего выбора зависела только моя жизнь и только моя свобода!

– Вы даже не представляете, насколько изменится их жизнь, если все пойдет гладко.

– А если нет? Я не боюсь ни смерти, ни тюрьмы. Я боюсь, что смерть и тюрьма будут угрожать другим по моей вине.

– Зря. Вы в полной безопасности. Вам ничего не угрожает.

– А совесть? То, что мы делаем сейчас, благородно. Мы искореняем пороки, заставляем каяться грешников, наказываем за прелюбодеяния. То, что ты предлагаешь – откровенный грабеж. Его трудно оправдать гуманными целями.

– Но ведь вы тоже берете деньги.

– Мы берем небольшие деньги. Штраф символический, необременительный для бюджета наказуемого. И ты прекрасно знаешь, на что идут деньги. Грабить нашу нищую страну в тех масштабах, что предлагаешь ты, некрасиво и бесчеловечно.

– Мы не будем грабить нашу нищую страну. Мы будем грабить только паразитов, присосавшихся к телу потных земледельцев и бессловесных бюджетников. И какая разница, сколько они будут платить! Двадцать один рубль или двадцать тысяч долларов. Для них и такая сумма не деньги, поверьте.

– Я подумаю.

– Думайте быстрее. Сроки поджимают. Кстати, почему вы не берете круглые суммы? Почему добавляете один рубль?

В конце коридора раздались легкие семенящие шаги, и Бес юркнул в естественное укрытие под лестницей.

* * *

Комаров не рассчитывал, что сразу же выйдет на след шантажиста. Таможенный пост находился недалеко от Но-Пасарана, но в жизни но-пасаранцев не принимал практически никакого участия. Если не считать того, что по его невольной вине стоянка дальнобойщиков возле поста никогда не пустовала, а иногда на местных жителей обрушивалось настоящее цунами в виде карантина по чуме у слабых здоровьем казахстанских сусликов.

Бригады на посту сменялись через неделю, сам состав бригад постоянно обновлялся, люди работали не местные, а приезжали из города за тридцать километров. Отношения Костика с таможенниками были ровные. Костя помогал находить им украденные с лесных троп шлагбаумы, а они отдавали ему анонимки Белокуровой с совершенно бредовыми обвинениями в адрес самого Комарова.

– Новая услуга? – кивнул Костик головой в сторону немолодого полного сержанта, до блеска надраивающего ветровое стекло громоздкого КРАЗа с налипшими глыбами грязного подтаявшего снега.

– Сами не понимаем, – хохотнул его напарник, – как с ума сдвинулся Сергеич – уже неделю ни одну машину не пропускает. И ладно бы за деньги, а то просто так, из альтруизма. Мы сначала прикалывались, а теперь молчим, а то сатанеет больно. Совсем у мужика чувства юмора не стало. Ты каким ветром к нам?

– Копм не уступите на полчасика? – нашелся Костик, – надо кое-какую информацию просмотреть, а в райцентр не успеваю.

– Вообще-то мы никого до компьютера не допускаем, – почесал затылок таможенник, – но тебе можно.

– Так и никого? – прикинулся простачком Костик.

– Это в наших же интересах.

В принципе, Костик уже узнал, что ему нужно, но доиграть роль следовало до конца. Ох, как кстати оказалась битая дискета, подаренная ему бабушкой Пелагеей! Костик совсем забыл вытащить ее из кармана.

Он привычно щелкнул мышкой и стал ждать появления на экране сообщения о невозможности считывания информации с диска "А". К его удивлению, дискета открылась. Комаров наугад открыл первый попавшийся файл и с недоумением уставился в таблицу, высветившуюся на экране. В первом столбике, как и положено, шли даты, во втором – фамилии, в третьем – суммы, в четвертом – примечания, в пятом – «обязать», в шестом – отметки об исполнении. Называлась таблица «Индульгенция для грешников».

Почти все фамилии были Косте хорошо знакомы. Некоторые, например, директора совхоза, встречались несколько раз.

Суммы были разные, но все с добавлением одного рубля – тридцать один, сто один, тысяча один. Кстати, тысяча один рубль – максимальная сумма в этом списке – была записана напротив фамилии того же директора совхоза имени Но-Пасарана.

Костя не удержался и перевел взгляд на графу «примечания».

«Проведения газового отопления за счет совхоза своему брату. В бумагах отмечено как проведение отопления дому престарелых».

Графа «обязать» гласила: «В кратчайшие сроки провести газовое отопление дому престарелых за счет брата».

Костя быстро нашел глазами фамилии директора местной школы, электрика – напротив каждой из них стояла отметка об исполнении. Тех, кто не выполнил «обязательства» практически не было, за исключением совсем свежих преступлений.

Не было этой отметки и напротив фамилии немолодого сержанта, фанатика дорожной гигиены. «Неоправданное мздоимство с водителей большегрузных машин», значилось в графе «примечания». Костя непроизвольно улыбнулся и перевел взгляд на графу «обязать», уже догадываясь, что там увидит. «Неделю протирать ветровые стекла у большегрузных машин дальнего следования».

– Я так и думал! – вырвалось у Комарова.

– Все в порядке?

Костя еле-еле успел закрыть таблицу на экране монитора. Не надо, чтобы кто-то видел ее раньше срока.

– Спасибо, я закончил, – поблагодарил он гостеприимного таможенника.

Будь у него побольше времени, он пол-дня просидел бы, изучая таблицу. Но и того, что увидел, было достаточно для понимания: «Рыбий Глаз» – не страшилка для взрослых, а хорошо организованная банда, орудовавшая в Но-Пасаране, основанная на любви русского народа к фольклору и использующая в своих целях последние достижения науки и техники. Теперь Комарову даже не нужны были заявления пострадавших. Заглянуть организатору банды в лицо стало для него вопросом профессиональной чести.

* * *

Несмотря на то, что урожай, добытый на таможенном посту, оказался довольно неожиданным, Костик не отменил абордаж колонии. Та информация, которую раскрыла перед ним подставка под горячее, была важна, но не выводила на след шайки. Не сама же бабушка Пелагея заправляла бригадой шантажистов! В этом случае она просто никогда не дала бы участковому дискету, будь она хоть трижды битая.

Значит, необходимо было выяснить, каким образом дискета попала к ней в дом. Крестная Бабка никогда не лгала, любила Костика как родного внука и вряд ли стала бы препятствовать ему в деле борьбы с преступным миром Но-Пасарана. Костя со злорадством вспомнил разбитое окно, полусъеденную Мухтаром записку с угрозами и прошептал:

– Мы еще поборемся с тобой, Рыбий Глаз!

Но сначала, как и планировалось, колония.

С начальником колонии Костя никак не мог наладить отношения, что его очень удручало. Этот человек вообще был чрезвычайно противоречивым, как в старой песенке: «На лицо ужасные, добрые внутри». Лицо у него, правда, было самое обыкновенное, если не сказать, заурядное, а вот характер – ужасный. Всегда озабоченный, раздраженный, он ни разу не согласился пойти на контакт, который предлагал ему Комаров.

А с другой стороны, тот факт, что он поощрял инициативу Инессы Васильевны и позволял заключенным шефствовать над домом престарелых, красноречивее всех слов говорил в его пользу.

Костику вообще всегда были симпатичны люди, молча и без лишних оваций делающие свое дело. И все-таки он жалел, что никак не мог пробить брешь в защитной оболочке этого скромного и некичливого трудяги.

Вот и сейчас, стоило только Комарову заикнуться о своей просьбе – он повторил уловку, к которой прибегнул на таможне – лицо начальника колонии побагровело:

– Доступ к информации, имеющейся в нашем компьютере, оформляется не одним днем, – процедил он.

– Да мне не нужна информация с вашего компьютера, – предпринял еще одну попытку Костик, – мне только просмотреть кое-какую информацию на своей дискете. Всего и делов, что на пять минут.

– У нас жесткие правила, которые действуют для всех, – развел руками начальник, – даже для таких важных персон, как участковый местного совхоза. Так что ничем помочь вам не могу. Кстати, у меня для вас сюрприз, – глазки начальника залоснились, – тут на наше имя пришла жалоба, касаемая непосредственно вас. Не думаю, что ей необходимо давать ход, но советую жить в мире с местным населением. Сами понимаете, раз вам это сойдет с рук, два сойдет, а там и до тюрьмы недалеко. А у нас милиционеров не любят.

Костя взял надорванный конверт со знакомым почерком.

– Да это же Белокурова, она всегда на меня пишет, я на ее дочери жениться не захотел.

– А это уже не докажешь, – довольно развел руками начальник колонии, – жалоба есть, и ваше счастье, что она анонимная, что мы вполне можем не отправлять ее куда следует. Всего хорошего.

– Всего хорошего, – вздохнул Костик, в душе желая начальнику колонии побольше плохого.

Интересно, в чем обвиняет его на этот раз мать Калерии, Анфиса Афанасьевна Белокурова?

* * *

– У меня сведения более скромные, но зато и более конкретные, – отчитывался Кирилл. – Школа местная бедная, впрочем, как и везде, на два несчастных компьютера молятся, как на святыню. Учитывая пронырливый и познавательный характер местной молодежи, директор распорядился охранять компьютерный класс как алмазный фонд России. Ключ от него имеет только учитель информатики, даже уборщица работает в присутствии педагога. Через окно попасть невозможно, сам проверял, учитель отличается непроходимой принципиальностью, тоже сам проверял.

– Кто учитель? – не смог припомнить Костик.

– Людмила Николаевна Болотникова.

– Пионервожатая? Она же филолог!

– А еще преподает физкультуру, информатику, ОЮЖ и ОЗОЖ. Деревня! Учителей не хватает. Кстати, она предложила мне свою помощь в любом деле.

– Она всегда мне помогает. Верный, надежный товарищ.

– Ее обожают ученики, особенно пионеры, она принципиально и открыто борется за торжество справедливости во всем мире, имеет неограниченный доступ к компьютерам, может отправлять к абонентскому ящику всех учащихся школы по очереди, у нее была возможность распространить по школе новую кличку директора. Пионеры – они такие, – выразил сомнения Кирилл.

– Людку будем проверять в последнюю очередь, – отрезал Костя, – я ей верю, почти как Мухтару. В первую очередь нам необходимо подмазаться к бабушке Пелагее и узнать, откуда она взяла дискету.

– Дай-ка посмотреть, – протянул руку Кирилл.

– Зачем? Без компа она все равно вроде подставки под горячее.

– Хочу подержать в руках компромат на местную мафию, – усмехнулся Кирилл.

Костя достал из кармана драгоценную дискету. Вместе с ней он зацепил письмо, которое дал ему начальник колонии. Он попытался спрятать конверт от Кирилла, но было уже поздно.

– Любовное послание?

– Если бы, – вздохнул Костик и достал из конверта сложенный вдвое лист.

"Что же это делается на белом свете, граждане начальники, – эта наевшая оскомину фраза была визитной карточкой анонимщицы. – Уже и до того докатилось чудовище это, Комаров, что самого дорогого лишает. Вот и меня лишил этого самого дорогого. Я этого дорогого растила с пеленок, холила, грудью кормила, когда маменьку его дикие собаки динго задрали, нарадоваться не могла, все ждала, когда наступит день моего торжества и торжества всей вселенной. Да не будет справедливости на свете, пока кованные сапоги Комарова топчут белое тело земли нашей.

Да, я не сказала, кого я имею ввиду. В смысле, кого я холила-то. А холила я козлика моего, редкой и дорогой гонноверской породы. Достался мне козлик этот в наследство от прабабки, жила она за границей, не то в Австрии, не то в Австралии, померла недавно и завещала этого немолодого уже рекордсмена мне. Каких трудов стоило мне, бедной вдове, переправить его к нам в Но-Пасаран через Атлантический океан! И вот все понапрасну. Потому как захапал моего редкого козлика себе Комаров и держит взаперти, даже на свет белый не выпускает, а самое страшное, что породу портит, заставляет бедного животного жениться на местных беспородных шалавах, козах, то есть.

И ведь что самое страшное – так это последствия! Вы представляете, что будет, если в Австралии или хотя бы в Австрии об этом узнают? Они ведь и какое оружие против нас поднять за справедливость могут. Биологическое там, например. Например, тараканов нездоровых наслать или кенгуру. Мы же не потерпим и тоже на них чего-нибудь нашлем. И будет четвертая мировая война (или какая там по счету), а как следствие – всемирный потоп. А все из-за Комарова, нашего участкового.

Спасите мир! Переведите его в соседний район! А если не переведете, я и на вас управу найду. Козла приведите в восемь часов вечера к проходной мелькрупкомбината, в рога вплетите красную гвоздику, а в ошейник суньте журнал «Плейбой», или нет, лучше что-нибудь с вязанием.

Образованный и интеллигентный, простой и мужественный, но анонимный но-пасаранец".

Кирилл долго, без улыбки изучал анонимку, потом хлопнул себя ладонью по лбу:

– Слушай, да ведь это женщина писала! Хоть она и подписалась «но-пасаранец», но в тексте постоянно употребляет окончания женского рода, а в одном месте вообще обозначает себя как «вдова».

– Вот спасибо, подсказал, – обрадовался Костик, – а то я сам не мог догадаться. Да не женщина она, фурия ходячая. Я с самого начала говорил, что это Белокуровой работа.

Кирилл немного сконфузился.

– Ой, чего-то я увлекся. А точно это Белокурова?

– Ты ведь ее уже видел, – вместо ответа сказал Костик.

– Удивительно, до чего же разные люди могут жить в одной семье!

– О чем ты?

– О Калерии, Митропии и Анфисе Афанасьевне.

– Ты еще отца их, Ивана Федоровича не видел. Тот даже перед Калерией агнец божий.

– Перед Калерией? Да большего херувима я в жизни не видел.

– Ага! Только не большего, а большого. В буквальном смысле слова. У этого херувима хватка, как у спрута. Ты не больно-то на ее ангельский вид покупайся. Летом она меня два километра по лесу волокла, рта раскрыть не давала, ногой дрыгнуть не мог.

– Как это? – в глазах Кирилла забегали огоньки заинтересованности.

Костя уже понял, что сболтнул лишнее, но отпираться не было смысла.

– Да так! Я следил за подозреваемым, а она, чтобы дать ему возможность встретиться с женой, просто уволокла меня из засады, как куль с мукой.

– И ты не смог применить против нее никакого приема?

– Не буду же я драться с женщиной, – слукавил Костик.

«Эта Калерия нравится мне все больше и больше», – испугался Кирилл. В отличии от брата он никогда не задумывался о том, как должна выглядеть девушка его мечты. Но даже в самом нереальном сне она не была похожа на Калерию Белокурову.

– Слушай, брат, неужели мы будем тратить время на обсуждение внутрисемейных отношений Белокуровых? – решил тем временем перевести разговор в более безопасное русло Константин. – Давай-ка лучше систематизируем то, что нам уже известно и наметим пути к дальнейшему расследованию.

– Валяй, – с небольшой ленцой в голосе согласился Кирилл.

– Кто подходит под шаблон Рыбьего Глаза?

– Те, кто свободно общается с компьютерами.

– Сразу откидываем таможню. Люди там работают понедельно, сам они неместные, незаинтересованные, собирать сведения о личной жизни но-пасаранцев им проблематично. К компу никого не пускают.

– Колония?

– Если честно, тревожит меня начальник колонии. Что-то в нем очень и очень настораживает: может, сочетание внешней угрюмости и внутренней душевной теплоты? Очень часто о человеке говорят не улыбка в пол-лица, а поступки. Так вот поступки начальника колонии не просто говорят, а кричат: это человек большой души, к тому же очень неглупый человек. Надо же такое придумать: устроить казенные дома-побратимы!

– Так вроде ты говорил, что это инициатива заведующей «Улыбки»?

– Да хоть бы и так! Все равно необходимо отдать должное начальнику колонии: не каждый согласится на такую авантюру. Нет, ты как хочешь, а эта версия нравится мне все больше и больше. Вот смотри, каким он мне видится: человек строгий, любящий, чтобы в жизни во всем была гармония и порядок. Его раздражает все, что мешает торжеству этой гармонии, вот он и борется с этим «всем» своими оригинальными методами.

– Есть одна несостыковочка. Откуда он берет сведения? С местными не общается – не думаю, что он только тебя так нерадостно принимает. Откуда ему знать, что творится в Но-Пасаране?

– Надо подумать. Наверняка существует какой-нибудь источник, из которого он черпает эти сведения. Скажем, бывшие уголовники. Многие из тех, кто отмотал срок в нашей колонии, предпочли не возвращаться домой, а остаться в Но-Пасаране. Совхоз процентов на десять состоит из исправившихся преступников и членов их семей. Если у них были добрые отношения с начальником колонии, то они вполне могут поставлять ему кое-какие сведения. Стоит только проследить, общается ли он с бывшими подопечными или нет, и станет ясно, имеет ли эта версия право на существование. Кто еще?

– Ты говоришь, компьютеры есть на почте и у Маркеловых?

– Маркелов только что его купил, да и домой еще не донес, жену боится.

– На почте народу много работает?

– Начальница и почтальон – дед, который и писать толком не умеет. Какой ему компьютер! Хотя, поговорить с ним не мешает. Он разносит почту и наверняка обратил бы внимание на необычные коныверты – конверт, который получил директор белый, без разлиновки, адрес написан не от руки, а пропечатан на принтере.

– Логично. А кто убирается на почте?

– Старушки из «Улыбки».

– Ни фига себе. Это уже рабство. Они что, не заслужили спокойной обеспеченной старости?

– Не волнуйся, я уже говорил об этом с заведующей. Старушки сами попросились подработать на почте. Для них это что-то вроде развлечения, что-то вроде выхода в люди и подтверждения своей нужности обществу. А убираться там просто, площадь совсем маленькая, народу ходит мало, чисто.

– Старушек отметаем. Даже представить смешно, что они лихо орудуют мышкой. А что, кстати, можно сказать о их заведующей, Инессе Васильевне?

– О-чень мо-жет быть, – медленно ответил Костик, – дама она заводная, сведения ей могут поставлять те же бабуси, только вот вряд ли у них есть компьютер, да и живет она бедненько, сам заходил к ней домой, видел. Крыша течет, крыльцо гнилое, сарай почти развалился. Если бы она была Рыбьим Глазом, то уж смогла бы выбить себе самую элементарную помощь директора совхоза. И не Рыбьи Глазы выбивают, а обычные сельские труженики. Но со счетов сбрасывать ее пока не будем. Этот вариант мне тоже нравится.

– А начальница почты? Против нее два аргумента: доступ к компу и к абонентскому ящику. У нее есть запасные ключи ко всем ящикам. Что она из себя представляет?

– Дамочка невзрачная, невыразительная, глубоко пенсионного возраста. Даже сказать про нее нечего.

– Вот-вот, именно такие и бывают часто матерыми преступниками. Вспомни собирательный портрет маньяков-потрошителей, который давал нам Виктор Августинович.

– Человек не первой молодости, невзрачный, невыразительный, лишенный каких-либо талантов и способностей, тихий в быту, старательный в труде, пассивный в обороне.

– Не подходит ли начальница почты под эту формулу?

– Тютелька-в-тютельку. В следующий раз, когда будем ловить маньяка-потрошителя, начнем с начальницы почты. А сейчас мне хочется оставить ее про запас и проверить кого-нибудь повыразительнее. Подумай сам: будет ли столь осторожный и неглупый шантажист столь неосторожен? Да последний дилетант в сыскном деле догадается, что ей легче всего незаметно вынимать конверты с деньгами из ящика. Больше всего она подойдет на роль агента. Надо попросить ее установить слежку за интересующим нас абонентским ящиком. Если она заметит, что кто-то берет из него почту или просто крутится рядом, пусть тот час же сообщит.

– О,кей, – согласился Кирилл, – давай завербуем начальницу почты, а преступника будем искать среди более выразительных людей. На мой взгляд, самая выразительная дама в Но-Пасаране – это Ариадна Федоровна. Хоть и знакомство наше не оставило во мне приятных воспоминаний, но ей нельзя отказать в незаурядности.

– Стоп! – остановил его Костик, – а знаешь, ты в чем-то прав. То, что Рыбий Глаз натура экстравагантная, отрицать нельзя. А от экстравагантности до шизофрении один шаг. Так что всех ненормальных тоже необходимо взять на заметку. Кстати, рядом с Савской можно поставить Куркулева, его супругу Веру Степановну и родного брата Веры Степановны Колю-Болеро.

– Семейка! У них что, все чокнутые?

– Сам Куркулев не чокнутый, просто он всегда идет на поводу у супруги, а у нее с головой и правда не все в порядке. Они ни с кем не общаются, ни с кем не считаются, никого не любят. В народе его зовут Бирюк, а жену – Бирючиха.

– Бирючиха точно сумасшедшая, или это только народное мнение?

– Знаешь, есть такие люди, которые вроде бы не подходят под понятие «сумасшедшие». Однако все поступки их настолько отличаются от поступков нормальных людей, что народная молва награждает их титулами ненормальных. Часть этих людей не приносит никакого вреда окружающим, а странности их настолько симпатичны, что не вызывают ответной агрессии. Этих людей еще называют «не от мира сего». Другие же наоборот изматывают всех своими придирками, учат жить, делают замечания, ежеминутно высказывают «свое мнение», которое в конечном счете никого не интересует и за все это еще и требуют требуют любви и поклонения. К таким и относится Вера Степановна.

– А Коля?

– Коля – блаженный. Его обожает весь Но-Пасаран, мне он вообще напоминает пушкинского юродивого из «Ивана Сусанина». Колю-Болеро никто не смеет обидеть, его даже собаки не кусают. А бабушки из дома престарелых плетут интриги за право завоевать симпатию блаженного. Он что-то вроде местного талисмана.

– Хватит ли ума у этого талисмана на организацию работы Рыбьего Глаза?

– Он, кажется, даже читать не умеет. А Рыбий Глаз работает на компьютере.

– Слушай, нам просто необходимо узнать, у кого в Но-Пасаране есть еще машины. Ты сможешь это сделать?

– Я думаю, стоит попробовать через Крестную Бабку. Она все про всех знает. Даже если не ответит мне сразу, попрошу пройти по дворам, поспрашивать.

– Да вы чего? Ополоумели? – неожиданно взвизгнул Печной,

– девку в разведку посылать? Да такое даже во время второй мировой не поощрялось, я уж молчу про первую. Она вам что, курсистка какая?

– Спокойно, спокойно, – попытался утихомирить так некстати взорвавшегося Печного Кирилл, – никто ее в разведку не посылает, сейчас не вторая мировая, и даже не первая, спите, дедушка, и пусть вам приснятся сладкие тихие сны.

– Я те покажу, сны, – в подтверждение суровых намерений Печного со снохоубежища свесились валенки цвета ряженки с угрюмо свисающими из них ногтями.

– Влипли, – тихонечко вздохнул Кирилл, – никаких условий для спокойной работы.

– Нет, ну сами посудите, – заглядывал поочередно в лица братьев Печной, – рази могем мы, мущины, жизнью девки рисковать? Рази это дело?

– Не беспокойся, дедуся, – предпринял попытку мирного урегулирования конфликта Костик, – дело это совершенно не опасное, не пострадает твоя Пелагея.

– Не опасное? Это для Калерии вашей не опасное, она и тигру одной левой заломает. А Пелагея моя девушка нежная, на пялицах и спицах воспитанная. Не позволяю ее впутывать, и все тут.

– Хорошо, – устало вздохнул Костик, – раз ты против,

пусть супостат топчет белое тело земли своими кованными сапогами, пусть.

– Чаво? – притормозил Печной.

– Таво! Мне-то не каждый откроется, не говорю о Кирилле, а Пелагее твоей каждый с удовольствием все выложит. Эх, думал за считанные дни дело раскрыть, а теперь месяц провожусь.

– Да, это точно, – поддержал его Кирилл изо всех сил тараща глаза, чтобы не рассмеяться, – а самое главное, лишат тебя за этот месяц зарплаты, не отдашь ты вовремя Анне Васильевне за квартиру, выгонит она тебя и поселят сюда кого-нибудь другого, а может, и сама Анна Васильевна переселится.

– Не, – не совсем уверенно пробормотал дед, – не выгонит. Это она только со мной лютая, а молоденьких любит.

– У них мясцо мягше, – пропищал Кирилл.

– Чаго? – опять не расслышал дед.

– Да это он так, переживает.

– Ага, переживаю, что без зарплаты и колбасы Косте купить не на что будет, и пряники к чаю вам теперь заказаны, и апельсины только по телику смотреть будете.

– Дык, Калерия подкормит, – не терял оптимизма старик.

– Калерия как узнает, что Костика зарплаты лишили, сразу

его и разлюбит. Кому нужен мужик без зарплаты?

– Калерия не из таких, – неуверено ответил дед, – хотя бабы создания противоречивые.

– Вот видишь. Так что выбирай – или без зарплаты, или придется Пелагее на разведку идти.

– Зачем же Пелагее? Я и сам схожу.

Кирилл фыркнул, а Костик задумался. Был, был на его памяти день, когда Печной ходил в разведку по заданию Костика. И надо сказать, выполнил свое задание блестяще. Наверное все-таки разведчик – это не профессия, а призвание. Дело было летом, и дед удачно замаскировался в черную хламиду, которую он назвал «нарядом восточной женщины». Костик вынужден был признать, что появлением восточной женщины в российских глубинках в наше время никого не удивишь, немного сомневался он лишь по поводу паранджи, которую напялил на себя Печной. Но когда он потребовал снять паранджу, то стало еще хуже: без паранджи дед совсем не был похож на женщину, будь она женщина востока, запада, юга или севера.

Удобство хламиды состояло еще и в том, что она скрывала под своим длинным подлом валенки деда, снять которые не было никакой возможности по причине чрезмерно разросшихся ногтей. Восточная женщина бродила по деревне, приставала к группам местных мужичков и быстро развязывала им языки. Поведение обычно робкой и стыдливой восточной женщины было не совсем логичным, но Печной маскировался именно под старую женщину, а старые женщины Востока могут себе позволить хождение в массы, их авторитет и репутация не подлежат никаким сомнениям. К тому же Костик очень сомневался в том, что Печной вызывал мужиков на откровенность с помощью своих женских чар. Он подозревал, что весь маскарад служит лишь для маскировки от Анны Васильевны – село давно знало о существовании деда на комаровской печи. Скоре всего, народ выкладывал сведения именно Печному, а не чужой женщине с Востока.

– Как же ты пойдешь в наряде восточной женщины? – спросил он деда, – сейчас не лето, замерзнешь.

– Дык, я надену под наряд доху и буду толстой восточной женщиной, – нашелся дед, – восточные мужики – они у-у-умные, все наряды шьют на один размер, самый большой, зато не надо женам новые тряпки покупать, когда она на сносях или сохнет. И худые и толстые в одном и тем же шастают. Летом я был худой восточной женщиной, теперь буду толстой. Опять же для маскировки пользительно, чтобы не заподозрили, что одна и та же баба зимой и летом по селу шкандыбает.

– Убедил, – махнул рукой Костик, – иди, разведывай.

Только смотри, чтобы все точно узнал. Нам неполные сведения не нужны.

– Все будет у полном порядке, – обрадовался Печной, скидывая с печи огроменную, как дохлая мурена, пыльную черную тряпку, призванную изображать восточный наряд. – Не старе-е-еют душой, не старе-е-еют душой ветераны…

* * *

– Ах ты сволочь поганая, ах ты кобелина некострированная, да я тебе сейчас эти конфеты знаешь куда засуну?

– Да ты че, Светк, я ж сюрприз тебе хотел сделать, – прикрывался мужик лет сорока от шоколадного артобстрела, – во бабы, не поймешь их. С пустыми руками придешь – ноют, что только на водку все трачу, шоколаду принесешь, вопят, что фигуре вредно или вообще бредятину несут. Да не изменял я тебе, не изменял, откуда ты взяла-то?

– Да все село уже знает, что Рыбий Глаз шоколадом с рогатыми женами расплачиваться велит. А я-то думаю: чего ты такой тихий с утра ходишь? А тут вот чего! Вот она разгадка-то!

Женщина схватила горсть конфет и со всей мощи зашвырнула ее в красную физиономию мужа.

– Дура, – неожиданно мирно сказал вдруг он, – ты на число сегодня смотрела?

– А то! – немного отвлеклась жена. – До отела Ночки как есть неделя осталась.

– Ночки! Только и думаешь о скотине да о глупостях всяких. А то, что сегодня восемнадцать лет как мы свадьбу сыграли, забыла.

Женщина охнула и присела на край табуретки.

– И чего? Ты эти конфеты мне? Просто так? В подарок? Без всяких дурных мыслей?

– Взвесила бы сначала, а потом орала. Там семьсот граммов шоколадных и пятьсот ирисок. А у Рыбьего Глаза какая такса?

– Кило шоколада.

– Вот то-то и оно. А тут – кило двести. Скоро пятый десяток покатит, а все считать не научилась. Двоечница.

Глава 12

Зимой-и-летом или лысая настенька

Честно говоря, местные жители не совсем понимали, зачем областной ревизор так часто устраивает облавы в но-пасаранском доме престарелых. Куда бы не приезжала ревизия, из какого ведомства бы она не являлась, в ее составе всегда был этот приличный невысокий мужчина. «Зимой-и-летом-одним-цветом», – дразнились на него обитательницы «Улыбки» за непристойного коричневого цвета костюм, в котором ревизор родился, и в котором, скорее всего, собрался умирать.

«Зимой-и-летом», судя по всему, был холост, не брал взяток и жил с мамой. Этот вывод проныры-старушки сделали из комплекта умозаключений:

1. За такого задохлика даже старушка-вдова с пятью детями не пойдет.

2. Если бы взятки брал, купил бы себе еще один костюм.

3. Должна же быть у бедняжки хоть одна душа, которая бы о нем заботилась.

Бухгалтерия какого бы объект Но-Пасарана не подверглась проверке, этот тип всегда находил время, чтобы попотрошить бухгалтерию «Улыбки». Когда он появлялся, лицо Инессы Васильевны становилось непроницаемо-строгим, она молча делала приглашающий жест в сторону своего кабинета и спокойно уходила по своим делам. Создавалось впечатление, что в отличии от всех нормальных людей, она совсем не боялась ревизора. А может быть, очень удачно делала вид, что не боялась.

Она никогда не присутствовала при работе «Зимой-и-летом». А он еще не разу не смог найти, к чему можно было бы придраться. Такое, по крайней мере, создавалось впечатление. К чести Инессы Васильевны надо сказать, что она и не пыталась как-то задобрить «проверяльщика», как-то приголубить его, как делают в других организациях. Никаких фуршетов, никаких сверточков, никаких конвертиков.

Старушки пытались подкормить неприятного гостя, великодушно предлагали ему сыграть в «лото», но их потуги потерпели полное фиаско. Бабуси сначала обиделись, а потом воспылали к нему недоверием. Человек, который многократно отказывается от их восхитительных пирожков с «капустом», не может не носить камня за пазухой.

– И чего шляется? Знает ведь, что нашенска Инесса Васильевна чиста, как цыпленок суточный, а шляется. Видать, место ее занять хочет, – сердито выговаривала Анна

Андреевна одна из бабусь, Бесу.

– А откуда вы взяли, что он и в этот раз ничего не нашел?

– Так видно же. Выскользнул из двери тихо, ужиком, глазки блудливые свои потупил, не то со стыда, не то с досады.

Когда чего находят – не так себя ведут, павлинами ходят. Вот, скажем, Федотовны мужу покойному все казалось, что она от него к соседу по ночам шастает. Проснется, бывало, а у ее и место уже все выхолодилось. Скоко раз выскакивал на крылец, а она уж тута как тута: «Я, Ванечка, пописать ходила, цистит, проклятущий, замучил». А какой там цистит, когда в смородине кто-то шур-шур, и дым от табачища на весь огород?

Бабуська долго и самозабвенно рассказывала, как вылавливал легкомысленную Федотовну простофиля-супруг, чуть не в лицах изображала, каким гоголем ходил он после того, как сумел изобличить и покарать неверную. Может быть, она и не заметила, как незаметно исчез Бес, а может, заметила. Просто ей так не хотелось прерывать ускользающую паутинку воспоминаний и прогонять нахлынувший на нее аромат растертого в ладонях смородинового листа, смешанного с ароматами летней ночи, самосада усатого соседа и приятно щемящего страха перед мужней расплатой.

Ей даже не было обидно, что он предпочел общество этого унылого и бледного «Зимой-и-летом» ее обществу. Ну, поскакал за этим проверяльшиком. Ну, покурят, в лучшем случае, в шашки сыграют. Разве понять этому постояльцу, что ничего не может быть важнее воспоминаний о том, что было? Нигде, ни в какой самой современной машине, ни в какой самой знаменитой библиотеке не найдет он то, что спрятано в голове этой совершенно неприметной старушки. А скоро и они, эти воспоминания, исчезнут, растворяться в бесконечных просторах Вселенной вместе с ее ставшим таким никчемным телом… И зачем она только не сказала, что это она, а не Федотовна бегала летними ночами к соседу? Может, послушал бы, хоть из вежливости. Эх, мужчины…

* * *

Костя был на вершине блаженства. Сколько раз он злился и метался оттого, что не может раздвоиться, растроиться, расчетвериться! Сколько раз мечтал о настоящем толковом помощнике! И вот его мечта хоть на время, но осуществилась. Конечно, нельзя на все сто доверять Печному – натура у него противоречивая, лукавая, зато нет никакого сомнения в эффективности помощи Кирилла. Он всегда шел на пол-шага впереди Костика.

Для начала братья взялись за самых вероятных претендентов на роль Рыбьего Глаза. Кирилл с радостью согласился обойти всех бывших заключенных Но-Пасарана, и попробовать выведать у них, поддерживают ли они какие-нибудь отношения с начальником колонии. Легенду себе он сочинил быстро: представитель общества «Чистая совесть» желает узнать, не проявляют ли по отношению к начавшему новую жизнь человеку дискриминацию односельчане и власти совхоза.

По поводу второго подозореваемого мнения их разошлись:

– Пусть у меня пивное брюшко вырастет, если к этому делу не приложила свою руку Болотникова, – убеждал Кирилл брата, – сам посмотри: доступ к компьютеру…

– Без принтера.

– Коммунистические убеждения…

– Не позволят ей так беззастенчиво драть деньги с односельчан.

– Изобилие помощников…

– Детей, которых порядочная девушка никогда не будет впутывать в сомнительное предприятие.

– Ты так уверен в ее порядочности?

– Мне приходилось обращаться к ней за помощью, а один раз она со своими пионерами практически спасла мне жизнь.

– Ладно, оставим. Тогда кто?

– Инесса Васильевна. То, что она бедна, как церковная мышь, еще ни о чем не говорит. Меня всегда удивляло, каким образом ей удается добывать деньги для столь приличного содержания своих подопечных? Мы как-то привыкли, что словосочетание «Дом престарелых» ассоциируется у нас с полуголодными запушенными стариками с печальными глазами.

– А если она чиста?

– Я буду только рад. Всегда приятно, когда человек совершает подвиги не нарушая при этом закона.

– Слушай, а не многовато ли народа мы с тобой набрали на роль подозреваемых, – хмыкнул Кирилл, – что-то мне это не больно нравится. Когда сначала слишком хорошо, то потом бывает слишком плохо.

– Не каркай, – испугался Костик, – просеем через сито – кто-нибудь, да останется. А не останется, новых найдем, – уже совсем лихо, по-хозяйски добавил он, – в Но-Пасаране народу много.

* * *

– Матерь Божия, – дрогнувшим голосом промолвила Пелагея, это что за образина такая?

– Ты чего, Печного не признала? – обрадовался столь нелестному замечанию в адрес соперника Ванька-Пензяк, и тут же торопливо согласился: – Печной – он образина и есть. Наконец-то и ты поняла. А то все, «Подумаю, подумаю!»

– Так я его в этом лапсердаке не признала, – сконфузилась Крестная Бабка, – зимой-то он давненько он на дело не выходил.

– И куда его Костик погнал в такую непогоду? Без крайней нужды он его с печи не сгоняет.

Бабушка Пелагея и Ванька-Пензяк хоронились за большим сугробом. Хоронились они уже давно – с полчаса, замерзли, но не уходили. Общество поручило им найти отличия настоящего Костика от его дубля, они уже давно хотели войти в дом, но робели. Все-таки первый раз с раздвоением физического тела столкнулись, кто его знает, это тело. Возьмет и начнет буянить. То есть возьмут. Тела-то два.

Общество, конечно, понимало, что силой с этими телами ничего не поделаешь, что тут надо умом, смекалкой, вековой мудростью и колдовством, поэтому и послало самых удобных для этого дела людей – самую мудрую в селе старушку и колдуна.

– Негоже, что Печной-то ушел, – покачала головой бабушка Пелагея, – я на его подмогу рассчитывала.

– Чего на него рассчитывать, чего рассчитывать? – вздернул бородку Пензяк, – он на ходу по компонентам разваливается. Нашла тоже помощничка.

– Не скажи. Печной не так прост, как прикидывается.

– Ага. На печи лежать на всем готовеньком большого ума не надо. А вот как ты запоешь, ежели с таким жить станешь? На печь он тебя не пустит, это для него святое, а по хозяйству от него никакой пользы. Только паркет валенками полировать мастер. А паркетов у тебя отродясь не бывало.

– А от тебя какая польза? – лукаво прищурилась старушка.

– Вот ты колдовать научен. И чего ты с этого колдовства имеешь? Скажем, ведры у тебя сами воду носят или как?

– Зачем сами? – нашелся Пензяк, – у меня и руки еще в силе. Не только ведры носить могу. Вот перебирайся ко мне, посмотришь, на что способен.

– Да что люди говорить будут, если я к тебе без записи переберусь?

– А пусть чо хочут говорят. Главное – любовь, а не запись.

– А если не люблю?

– А я тебя приворожу.

– А вот и не приворожишь.

– Приворожу.

– Не приворожишь.

– Приворожу.

За пререканиями сыщики чуть не упустили свою добычу.

– Смотри, смотри, – охнула Пелагея, – оба вышли. И не боятся, что увидят.

– Эх, видать сила-то их со дня на день множится, – почесал в затылке Пензяк, – быстрее второго изничтожать надо, пока поздно не стало.

– Да кто ж из них второй-то?

– А что не в форме. Смотри, у него и лицо нехорошее, злобное.

– И зенки так и сверкают, так и сверкают, – согласилась Пелагея.

– Ты на козла, на козла смотри. Животные – они лучше всякого научного прибора могут настоящего человека от его тени отличить. За кем пойдет – тот настоящий. Вот я фильм смотрел: наплонетьянин вытряс из шкуры мужчину, а сам в его середку залез. Вроде как внешне-то похожий, а нутро гнилое, не нашенское. Так вот ни жена, ни детки ничего не приметили. Только верный пес среагировал. Рычал, даже за ногу цапнул.

– Госпидя, ужасы-та какие! И чего? Все догадались что в шкуре-то не русский мужик сидит?

– Куды там. Напланетьянин из сучонки этой нутро вытряс и тоже другое вставил.

– Своей собачки?

– Какой собачки? На других планетах собачек нету. Полюбовницу свою запихал.

– Вот гляди-ка ты, – поучительным тоном резюмировала Крестная Бабка, – была бы жена, не посмел бы в собаку ее обратить. А раз без записи – так и все можно! Вот все вы мужчины такие, что российские, что напланетьяне. И не заикайся даже после этого о всяких глупостях.

– Да я в собачек и обращать не умею, – поздно спохватился Пензяк.

Крестная Бабка ничего не ответила. Она скорбно поджала губы и замолчала надолго. Обиделась. А на что, спрашивается, обиделась? Сама же все про собачку придумала. Пензяк и в мыслях не рассчитывал ее во что-нибудь обращать. Больно надо.

Козел меж тем пошел за тем Костиком, что так не понравился Пензяку и Пелагее. То есть за Кириллом. На это он имел полное право: в кармане у юноши покоился вскрытый пенальчик с «Диролом», а «Дирол» Мухтар уважал даже больше, чем окурки.

– Значит, слухай сюды, – взял командование на себя Ванька-Пеннзяк, – этот гад, видать, и козлу мозги запудрил.

– Или в шкурку его полюбовницу запихал, – робко предположила Крестная Бабка.

– Значит, надежа только на нашу интуицию и на Печного.

– Если он в его шкуру другую полюбовницу не запихал, – всхлипнула Пелагея.

– Не плачь, – положил ей руку на плечо колдун, – за друга они мне ответят. Или я не Пензяк.

* * *

Знал бы Виктор Августинович, что ни Костя, ни Кирилл так и не заметили, что за ними следят полные дилетанты. Весь день, пока Кирилл навещал бывших уголовников под маской представителя общества «Чистая совесть», за ним незатейливо и тихо семенила Крестная Бабка. Пензяк бдил за Костиком.

Перед тем, как отправиться в дом престарелых, Костик решил навестить бабушку Пелагею. Все могло легко разрешиться, если бы он сказала, откуда взяла дискету.

Пелагеи дома не было, вместо нее Костика встретил Печной.

– Нету, я в самом деле вскоре ревновать начну, – всплеснул руками дед, – ить специально его к Палаше не пустил. А он все равно приперси. А ну брысь отседова, пока я не рассердился!

– А ты чего тут? Я же тебя на задание послал.

– Взмерз я маненько, вот и зашел холодные члены прогреть. И ишо из понятий стратегии. Чего толку по стылости бродить, ежели Палаша и так все знать про компутеры может?

– Так чего ты меня к ней сразу не пустил?

– Из ревности. Хоть умом тебе со мной равняться нет никакой возможности, но годков тебе поменьше моих, а бабочки, те, что не не сопливые, а в самом соку, молоденьких предпочитают. Не понимают, дуры, что старый дуб хоть и скрипучее, а крепче, чем клен опавший.

– Так уж и опавший, – не подумав, обиделся Комаров.

– Ладно. На первый раз спущу, но чтобы я тебя здеся больше не видел. Ишь ты, зачастил.

Костя не стал спорить. Не хватало еще доказывать деду, что он вовсе не претендует на руку Крестной Бабки. Он рассчитал, что провозиться в «Улыбке» довольно долго, так что к моменту его возвращения домой, Печной уже уберется восвояси, а бабушка Пелагея вернется. И он попытает у нее о прошлом дискеты в спокойной обстановке, под пироги и чай с вареньем.

По дороге в «Улыбку» Костик мучительно соображал, под каким предлогом он будет копаться в бухгалтерских книгах. Вот если бы у него было заявление какого-либо гражданина на Рыбьего Глаза, тогда – другое дело. А сейчас он ведет неофициальное расследование, так что требовать предоставления какой-либо информации просто не имеет права. Так какой-же придумать предлог для того, чтобы свободно покопаться в документах дома престарелых? Может, сказать, что на имя одной из обитательниц «Улыбки» пришла бумага о наследстве и ему необходимо уточнить кое-какие данные? Это сработает лишь в том случае, если Инесса Васильевна предоставит в его распоряжение весь архив «Улыбки» а не только личные дела. Что абсолютно маловероятно. К тому же весть о наследстве обязательно просочится за стены кабинета, и всех старушек будет ждать жестокое разочарование.

Может, сказать, что на местной помойке обнаружено три ящика первосортных макарон, и теперь он выясняет, какая организация в ближайшее время выписывала макароны подобной марки, чтобы покарать за глумление над высококалорийным продуктом питания?

Пройдет только в том случае, если заведующая решит, что участковый сошел с ума. Она запрет его на какое-то время в своем кабинете с документами, но лишь до того момента, когда прибудет машина скорой психиатрической помощи из города. А потом доказывай, что ты не дурак и предъявляй несуществующие макароны. Стоп!

– Ну почему меня всегда тянет идти законными путями? Виктор Августинович учил, что иногда ради пользы дела можно закрыть глаза на соблюдение полной законности, при условии, что это не противоречит общечеловеческой морали. В фильмах вон детективы сплошь и рядом проникают в помещения без санкции на обыск, и никто об этом даже не догадывается. Так неужели я не смогу ночью попасть в кабинет директора? Замки здесь ерундовые, гвоздем открыть можно, ни собак, ни сторожей в «Улыбке» нет, если меня вдруг застукают, вполне могу соврать, что заметил подозрительное движение в окнах кабинета заведующей и решил проверить, а не будил никого потому, что не хотел пугать слабых сердцем бабулек. Кстати, эта версия вполне может объяснить вскрытую дверь. Злоумышленник действительно был, он взломал дверь, а я его спугнул, но не поймал. Супер! И как я раньше не догадался? Дурилка.

– Вот и я говорю, – вздохнул кто-то рядом с ним.

Комаров вернулся на грешную землю. Оказывается, в своих размышлениях он и не заметил, как дошел до калитки «Улыбки». И зачем, спрашивается, дошел, если придумал более хитроумный план? Вот сейчас его увидит Инесса Васильевна, начнет расспрашивать, что к чему, и ночной визит его уже не будет выглядеть столь естественным и непосредственным. Дурилка.

– Конечно, дурилка, – подтвердила обитательница дома престарелых, стоящая по ту сторону калитки, – я же потому и бегала к соседу, что законный муж любовь эту свою никак не проявлял. А мне любви хотелось. А вот как тогда застукал он нас, а потом отходил меня вожжами, а потом сам плакал и чуть в петлю не лез, поняла: любит. Если бы не любил, то не плакал бы. С того дня ласковее стал. Когда по боку погладит, когда за грудь ущипнет, когда просто глазом сверкнет. А нам, бабам, без этого никак нельзя. Дурить начинаем.

«Слава Богу, – обрадовался Костик, – не слышала, как я тут вслух разглагольствовал, о своем думала. До чего же люди иногда не замечают, что твориться вокруг них!»

– Вот и проверяльщик этот. И ходит и ходит, и топчет и топчет. А чего, спрашивается, ходит? Голубушку нашу подловить хочет. А вот женился бы, и перестал ходить. За женой следил бы, подлавливал. Ты не знаешь, случаем, какой бабенки порасторопнее, да победовее?

– Зачем? – из вежливости отозвался Комаров.

– Проверяльщика охомутать.

– Проверяльщика?

Говорил же Виктор Августинович, и даже не говорил, а настаивал на том, чтобы будущие сыщики не упускали ни одного слова, посланного в их адрес народом, в каком бы виде этот народ перед ними не предстал.

Старушка торопливо, пока не упустила собеседника, стала жаловаться Костику на «Зимой-и-летом», а он изо всех сил старался не показать своего торжества. Надо же! Не надо копаться в бумагах, в которых он, если честно, ничего не смыслит, не надо светить себе слабым фонариком и вздрагивать от каждого мышиного писка. Есть человек, который разбирается в финансовых вопросах «Улыбки» как… как… как сам Костик в дедукции. Только бы он еще не уехал в город! Только бы не уехал!

– Эт наш, – твердо констатировал Ванька-Пензяк, следивший за Костиком, – вслух разговаривает, руками машет, по сторонам ничего не видит. Так больше никто не умеет. Значит, другой нечистый-то. А чего тогда козел за ним пошел? Может, козлов тоже два? Так я, вроде, только человека отваром окатил. Нет, торопиться никак нельзя. Вот через неделю полнолуние, тогда точно ясно будет, кто из них человек, а кто лукавый. Тогда и костер на Плешивой Горке палить будем. И кровь пускать.

* * *

«Зимой-и-летом» не уехал. Пока все остальные члены комиссии, прибывшие на это раз по душу клубных работников, харчевались в «Геркулесе», он спокойно и комфортно мерз в машине, развлекаясь себе майским номером журнала «Здоровье» за 1974 год.

– Здрасти! – плюхнулся Комаров на сидение машины рядом с ним.

Комаров так обрадовался, что даже не успел состроить милицейскую физиономию и придумать наиболее убедительную версию для оправдания своей любознательности.

– Здравствуйте, – протянул проверяющий, – не имею чести…

– Комаров, местный участковый, – понял Костя.

– Удостовереньице позволите?

– Да ради Бога.

Еще никто не потребовал удостоверения у Костика за все время работы в Но-Пасаране. Поэтому он спрятал его надежно, чтобы не потерять. Только вот куда он его спрятал? Комаров начал крутиться на сидении машины, пытаясь добраться до всех карманов. Некоторые карманы располагались в весьма и весьма неудобных местах, Костя извивался в тесном салоне автомобиля как пухлая серая гусеница и даже два раза задел проверяющего рукавом куртки по щеке и по плечу.

– Вот оно, – наконец обрадовался он, – смотрите.

То, как «Зимой-и-летом» рассматривал его удостоверение, и понравилось Костику, и нет. С одной стороны, человек, изучающий столь немудреный документ в течении шести минут был идеальным информатором по поводу состояния дебетов-кредетов объекта, интересующего Комарова. С другой, не каждому будет приятно, если предмет его тайных страданий – слегка оттопыренные уши, будут так тщательно разглядывать на снимке и сверять с оригиналом.

– Вообще-то они у меня только на фотографиях так торчат, – поспешил расставить все точки над i Комаров, – а в жизни почти не видно.

Проверяющий заметил, с какой натугой юноша пытается приказать неведомым мышцам прижать уши к голове, и на бледное лицо его сползла неумелая, кривенькая улыбка.

– Анастасий Иванович, – представился он.

«Ни фига себе, – промелькнуло в голове у Костика, – ну, что Александры, Евгении, Валерии, Валентины относятся, как к мужским, так и к женским именам, я слышал, но чтобы по земле бродили лысые Настеньки с волосатой грудью – это уже перегиб».

Впрочем, он уже почти научился ничему не удивляться или делать вид, что не удивляется. Поэтому он невыразительно поморгал, протянул руку бедняге и четко отрапортовал:

– Очень приятно.

Анастасий Иванович какое-то время пристально смотрел в глаза участковому, видимо, разыскивая там искорки насмешки, а потом успокоился.

– Говорите, – разрешил он.

– Понимаете, – на ходу импровизировал Костик, – у меня к вам совершенно неофициальное дело, я не требую с вас никаких сведений, а просто прошу помощи, как у старшего товарища.

Этому приему его тоже научил Виктор Августинович. Судя по всему, Настенька, как назвал его про себя Костя, человек закомплексованый, неуверенный в себе. Если его сразу напугать формой и протоколом, он может зажаться, испугаться: или потеряет дар речи и замолчит совсем, или, дабы выслужиться перед властью, присочинит чего. А вот если обратиться к нему за помощью, да еще в неофициальной обстановке, то самооценка его повыситься на одну планку, и он наизнанку вывернется, чтобы остаться на той же высоте.

– Я здесь недавно, – быстро долдонил меж тем Костик, – в мои обязанности входит наведение порядка, разбор жалоб граждан, а главное, профилактика правонарушений. Поэтому по мере возможности я пытаюсь знать все о возможных правонарушителях. Если смотреть масштабно, то мы с вами коллеги. Только я действую, когда преступление или правонарушение уже совершено и о нем заявлено, а вы пытаетесь найти скрытого преступника, того, что совершил нечестный поступок и посчитал, что все шито-крыто.

– Несколько упрощенно, но суть верна, – скупо похвалил попытки философствования Комарова Анастасий Иванович, – а что от меня-то вам надо?

– Как? Вы не поняли? – не совсем деликатно заметил Костя, – я хотел, чтобы вы мне подсказали, на кого я должен обратить самое пристальное внимание, кому, так сказать, уделить время, кого взять на заметку. Наша цель – не просто наказать виновного, но и помочь тем, кто еще сомневается, не стать на путь преступлений. Вот например: вы заметили в человеке слабинку, сказали об этом мне, я провел с ним пару профилактических бесед, глядишь, он и передумал вставать на преступный путь! И нам хорошо, и ему.

– Эх, молодость, молодость, – вздохнул «Зимой-и-летом», если все было так просто! Даже великие педагоги не могли поручиться, что их беседы могут перевоспитать человека, а вы думаете, что это сможете сделать вы?

– Попробовать-то не мешало, – устал Костик.

– Ладно, слушайте. Только не воспринимайте эти сведения как красную тряпку, просто берите на заметку. Начнем с директора совхоза.

Многое, о чем поведал Анастасий Иванович, Костик уже знал. Многое явилось для него откровением. На что-то можно было закрыть глаза – как обвинить повариху столовой в краже продуктов, если ее зарплата равна шести обедам в той самой столовой? Что-то требовало немедленного реагирования. Так что Комаров не пожалел, что до «Улыбки» Анастасий Иванович добрался в самом конце экскурса по местам преступной славы но-пасаранцев.

– Единственная, о ком не могу сказать ничего интересного, это заведующая «Улыбки», – недовольно сказал он, – во всех расчетах копейка сходиться с копейкой, рублик с рубликом.

– Не может быть, – расстроился Костя, – раньше старики жили на картошке и воде, а сейчас каждый день на полдник бананы. Не сходится.

– К сожалению, сходится. Сам мечтал поймать ее на каких-нибудь махинациях – все чисто. А доходы абсолютно легальны и законны. Она даже налоги платит исправно. Скажем, заключила договор на поставку копеечной пряжи. Старушки красят ее экологически чистыми красками, вяжут вещи в фольклорном стиле. Кстати, сбывают их в Художественном салоне за совершенно неприемлимые суммы. Там же нарасхват идут дорожки из лоскутов. Да любая старушенция вам их за копейку пару продаст. А Инесса Васильевна приобрела оригинальную упаковку, рекламу. А этот, как его там, Коля-Болеро. Чтобы плести из лозы, высшего образования не требуется. В день он за просмотром сериалов сплетает по одной корзине для грязного белья. Я специально подоспел к завозу этих корзин в Художественный салон. Знаете, сколько за них дерут? Две тыщи! Все, что он сработал за неделю, разобрали в несколько часов. Я специально следил.

– Я не знал, – ошарашено пробормотал Костик.

Весь его дом был застелен теми самыми домоткаными ковриками. То на двадцать третье февраля какая бабулька поздравит, то на День Независимости принесет. Выходит, это не просто невинные выражения симпатии, а практически взятки в особо крупных размерах? Холодея, Костя вспомнил, как нынешним летом Евдокия Андреевна принесла ему кокетливую корзиночку с лесной ягодой. Корзиночку она наказала оставить себе, а он и не особо сопротивлялся.

– Вот что значит молодость, – невесело усмехнулся меж тем Анастасий Иванович, – я тут чуть от холоду не помер, а вы пришли, надышали, потеплело. Даже вспотели весь.

«Ишь, приметливый какой», – подосадовал Костик. Ему было неприятно, что Настенька заметил холодный пот, выступивший у него на переносице. Если бы он вспотел действительно от жары, тогда ладно, а то от страха и стыда…

– И ничего? Никакой зацепочки, никакого намека? – предпринял он последнюю попытку.

– Я смотрю, вас больше всех «Улыбка» интересует, – попытался улыбнуться Анастасий, – так вы прямо и скажите, не петляйте. А про дом престарелых я вам рассказал все.

Давно за ними наблюдаю. Можно сказать, эксперимент ставлю: могут ли люди жить честно и не бедствовать при этом.

«А он не так уж и прост, как кажется, – уже не в первый раз подумал Костик, – и вполне сможет еще не раз помочь мне».

– Знаете, вы оказали мне действительно важную услугу, – совершенно искренне поблагодарил он, – вы не будете против, если я буду обращаться к вам за помощью время от времени?

– Ну, что же. Всегда рад, всегда рад. Я часто у вас бываю.

И мы с вами действительно делаем одно дело, если я в вас не ошибаюсь.

«Какой милый человек, – думал Костик, шагая домой, – и профессионал сильный. Как часто за серой маской бледной моли прячется мерцающая колибри или роскошный трудяга-шмель».

Тут он совершенно некстати вспомнил, как однажды уже ошибся в милом человеке, которого мечтал сделать своим помощником и чуть ли не напарником и помрачнел. Как часто за маской благородного льва прячется мерзкая гиена с кровавой пастью или вертлявый предатель-шакал!

А может, кстати вспомнил.

* * *

– Пойдем, а? Ну чего ты ломаешься?

– Не, Лех, я завязал, хватит мне одного раза.

– Да брось ты! Прикольно же. И контра по физике завтра.

– Ага, прикольно. Целую неделю полы на этаже мыть – это тебе прикольно?

– Так я тебе говорил, давай мыть не будем, а ты: «Батя отлупит, батя отлупит».

– Конечно, твой поорал бы, и все. А мой…

– Да может, не узнает никто.

– Ты в прошлый раз говорил, что тоже не узнает. Ну и чего?

– Так то в прошлый.

– А за стекла опять платить придется? Тогда сошло, отцу про экскурсию натрепал, а сам в лесу отсиделся, так тогда тепло было. Сейчас не отсидишься. Да и не даст он второй раз на экскурсию. Может, ты один?

– Да че один? Никакого куражу одному. Да и пол мыть. С тобой еще ничего, отбились, а вот одного засмеют.

– Пошли лучше к Катьке? Она в городе мультик купила – отпад. Звала.

– Мультик?

Два великовозрастных балбеса по осени перебили окна в двух классах нижнего этажа школы. Школа стоит немного на отшибе, ни один нормальный ночью туда не пойдет. И похвастались-то всего двум-трем одноклассникам под страшным секретом, а глядишь ты, узнал. Оштрафовал на сумму выбитых стекол и мыть полы добровольно на первом этаже приказал. Целую неделю. Пацанам пришлось соврать, что это в плане развития мускулатуры полезно, будто профи специально полы моют, чтобы руки развить. И то не все поверили. Да и то: кто же в здравом рассудке сам будет уговаривать уборщицу теть Асю отдохнуть немного?

Бить стекла было весело, а вот расплачиваться не очень. И ладно, если бы у одного из них отец не был так лют на руку. Можно было бы признаться, пусть родители бы и расплачивались – стекла вставляли, прощения просили. А так – нет. Так что во второй раз подобный подвиг совершать не так уж и хотелось. Лучше действительно, к Катьке.

Глава 13

Лед и пламень

– Здраствуйте, ягодки!

Мужчина был белозуб, ясноглаз и высок. Просто картинка, а не мужчина. Портила его только угрюмая тюремная роба, да такого же колору нелепая шапочка на голове.

– Ой, Гришанька пришел, – пропела одна из «ягодок», – а мы и не ждали. Теста сегодня не ставили. Побегу на кухню, стребую, чтоб хоть блинков в сметане по-скорому накидали.

– Ой, торопись, Марковна, а то я ненадолго. На полтора часа только и отпустили. Коле основания для корзин выточил, лаком покрыл, принес. Пусть работает.

– А сам обещался дать мне в «лото» отыграться, – надулась было Марковна.

– Отыграешься, красавица, отыграешься. Не в обиду другим – два раза с тобой сыграю. Только в следующий раз.

– И не знаем, как благодарить-то тебя, – заторопилась другая «ягодка», – рази Коленька наш сам осилил бы столько донышков наточать? Плетет-то он ладно, а вот донышки никак делать не умеет.

– А зачем ему уметь, когда я у вас есть? Пока я жив, носить буду.

– А выпустют тебя, тогда как?

– До чего вы все, дамы, эгоистичны! – по-хорошему расхохотался Гришанька, – нет, чтобы свечку поставить, чтобы меня поскорее «на свободу с чистой совестью», они переживают. А может, я женюсь на одной из вас, что помоложе, да повеселее, и тут останусь? Ну-ка, стройтесь в ряд, буду жену выбирать.

Старушки смущенно захихикали в лепестки платочков, будто и впрямь этот ласковый зрелый мужик может положить глаз на одну из них. И только одна, самая бойкая, нашлась:

– А ты, Гришанька, не выбирай, ты всех скопом бери. Каждая поодиночке мы, может, ни на что не годные, а вместе с любым парнем сдюжим.

– Это что, вы гарем мне предлагаете открыть?

– Гарем, гарем. А чего это?

Гришанька поманил к себе старушек, оглянулся и зашептал им что-то быстрым плутоватым шепотом. Бабушки сначала остолбенели, а потом единодушно охнули и посыпались в разные стороны.

– Куда вы? – кричал Гришанька, – сами же просились! Где заведующая-то? Мне ж отметиться надо, что до вас дошел и донышки для корзин десять штук донес.

– Я вас провожу, – тихо предложил неожиданно возникший за его спиной Бес.

* * *

Кирилл оправдал ожидания брата. Он сумел обойти практически всех но-пасаранцев из бывших, сумел ввести их в заблуждение, и впасть им в доверие. Правда, никто из них не мог запомнить его имени, и почти все звали не Кирилл Дмитриевич, а Константин Дмитриевич. Но Кирилл списывал это на то, что в деревне давно перестали называть детей старыми русскими именами и перешли на более простые, незатейливые: Костя, Коля, Толя. Вот и сбиваются.

Справедливости ради сказать, был еще один момент, который вводил его в недоумение. Когда он представлялся представителем общества «Чистая совесть» и излагал цель своего визита, хозяева часто кивали, совершенно не интересовались, что это за общество и чем занимается. И вообще вели себя поначалу скованно и напряженно. Поначалу, так как вскоре обаяние Кирилла брало верх и бывшие преступники вкупе с членами их семей расслаблялись и развязывали языки.

Были и потери. Покидая дом последнего экс-уголовника, Кирилл увидел уже знакомую ему Митропию. Малышка интимно поманила его пальцем, юноша шагнул было ей навстречу, но вовремя остановился. В памяти его еще жило воспоминание о жевательной резинке, приютившейся в его локонах.

– Чего тебе, девочка? – со всей строгостью, на какую он только был способен, спросил Кирилл.

– Кое-что покажу. За так.

Кирилл уже понял, что Митропия представляет из себя не совсем обычную копию своей матушки: размеры ее были приуменьшены, а отрицательные черты доведены до совершенства, если так можно было сказать про отрицательные черты. То, что эта барышня предлагала что-то «за так», могло означать одно: Кирилла ожидает нечто настолько неприятное, что он пожалеет, что выбрал путь борца с нарушителями правопорядка, а не торговца черешней. А с другой стороны…

Виктор Августинович учил, что тот милиционер, который протянет руку помощи преступнику, уже готовому сорваться в пропасть разврата и бесчинства, может считать, что уже выполнил свое предназначение на этой земле. Считать, конечно, условно, так как сколько же надо обучить, подготовить, воспитать и экипировать милиционеров, чтобы их хватило на всех готовых сорваться в пропасть бесчинства преступников?

Кто знает? А вдруг в душе этого крошечного представителя темных сил в данный момент зреет перелом в пользу сил добра, и она действительно хочет помочь? А он, Кирилл Комаров, может проморгать этот момент.

Кирилл вздохнул и протянул руку девочке. В конце концов, он будет крайне осторожен. Он будет тщательно следить за каждым ее движением и взглядом. У него разряд по самбо.

Девочка смерила его холодным взглядом и руки не приняла.

– Маменька не разрешает мне с чужими мужиками за ручку ходить. У вас у всех одно на уме.

На уме у Кирилла было уберечь свою жизнь от козней Митропии, но спорить с ней он не стал. Пусть лучше считает, что у него «одно» на уме, чем догадывается, что он ее боится. По дороге юноша пытался разговорить ребенка. Неудобно и неприятно как-то идти молча. Митропия на провокации не поддавалась и угрюмо молчала. Скоро они вышли к заднему двору школы.

Летом здесь, вероятнее всего, было огромное футбольное поле, или что-то вроде того, а сейчас все пространство было занесено ровным слоем слегка подтаявшего снега.

– Здесь, – сверкнула глазками Митропия, – уже немного терпеть осталось. Сейчас я вам покажу.

– И чего же это вы, сударыня, показывать мне собрались? «Секретик» в сугроб зарыли? Или снежную бабу слепили?

Несмотря на все старания, голос Кирилла звучал не иронично, а почти просительно. Неуютно ему было в обществе этого трудного ребенка.

– Я сейчас пойду вперед, а ты ступай за мной след-в-след и не отставай, – прочти ласково потребовала Митропия.

Она разбежалась и с визгом Зены-Королевы Воинов ухнула в податливый сугроб.

– Нет, так не пойдет, видишь, как тут глубоко? – немного поторчав в снегу решила она, – лучше ты иди вперед и протаптывай мне путь, а след-в-след пойду я.

Кириллу показался странным тот факт, что девочка будто преднамеренно утонула в снегу, но предпочел пока играть по ее правилам. Показывать свой страх и недоверие слишком рано: Митропия поймет, что он ей не доверяет и насторожится.

– Чуть левее… чуть правее… на кочечку равняйся, на кочечку, – понукала Митропия юношу.

Кирилл шел ровно на кочечку. И вот, когда заветная кочка была уже совсем близка, ноги его провалились не по-колено, как обычно, а гораздо глубже. Пару секунд Кирилл соображал, что произошло. Провалился он примерно по пояс – это плохо, но не страшно. Снег – не зыбучие пески, из его объятий можно выбраться. Страшно было то, что в сапоги и под джинсы медленно, но верно подтекала ледяная жижа.

– Что это? – почти без злости спросил он Митропию.

– Да не бойсь, это не прорубь, – махнула рукой девочка, – я ж еще не уголовница, на мокруху не пойду. Сначала надо жизнь повидать – острова, бриллианты, виски, – а потом и на нары можно. И то, если не повезет. Так что выберешься.

– Ничего не понял, – искренне признался Кирилл.

Злости действительно не было. Была обида, тоска, было очень неприятно от мерзкой сырости и холода. Было полнейшее непонимание. За что? С какими целями? По чьему приказу?

– Да уж куда тебе понять, – согласилась Митропия, – в институтах жизни не учат. Провалился ты в обычную яму. Мои одноклассники их в сентябре еще нарыли, для деревьев. Я не рыла, сказала, что у меня ухо болит.

– А чего не посадили? – без интереса, больше из вежливости, поддержал разговор Кирилл, пытаясь выкарабкаться из ловушки.

– А они где-то вычитали, что если ямы зимой постоят, талой водой напитаются, то деревья лучше примутся. Мне мальчишки говорили, что в ямах вода раньше подтаивает, а снег сверху целый лежит. Вот я и проверила на тебе.

– И что, все только ради эксперимента?

С Кирилла, наконец, стало сползать оцепенение, а его место медленно, но упорно занимала злость.

– Что я тебе, собака Павлова что ли, эксперименты ставить? – оскорбилась школьница, – тебя мне заказали. А я решила не убивать, а попугать только. Мне убивать нельзя, я ж говорила.

– За-ка-зали? – выбил зубами дробь Кирилл. – Кто?

– Ты чего, фильмов не смотришь? – голос девочки стал звонкий, чистый. Таким голосом во времена застоя читали стихи пионеры со сцены зала Большого Кремлевского Дворца, – какой же порядочный киллер заказчика за так выдавать будет? Вот ты мне денежку попредлагай, может, сторгуемся. Беру в десятикратном размере от оплаты покушения. А сколько мне заплатили за покушение, не скажу. Я должна быть добросовестной и честной, а то заказов мало будет.

– Пошла ты, – умудрился вставить в ее патетическую речь свое слово Кирилл.

В данный момент он не осознавал, что поступает непедагогично и недальновидно. В данный момент ему просто чертовски хотелось выбраться из ледяной жижи. И он больше не обращал внимания на предпринимающую дальнейшие попытки к торгу девочку. Он просто пытался выбраться.

Митропия поняла, что дяденька, которого она заманила в яму с водой не в духе, и предпочла ретироваться. Мужчины непредсказуемы и алогичны. Еще по ушам надает.

Кирилл не боялся простудиться. Организм молодой, здоровый, иммунитет не подточен несовместимыми со здоровьем привычками, выкрутится! Еще в школе милиции Виктор Августинович создавал им подобные ситуации – как-то раз даже заставил прямо в одежде лезть в прорубь и бежать два километра до ближайшего жилья. Даже насморк никто не схватил! Как говорил учитель: все дело в подсознании. Если человек твердит себе: простужусь-заболею, заболею-умру, так оно и выйдет. А если отнесется к экстремальной ситуации как к подарку судьбы – в смерче, землетрясении или градинах величиной с куриное яйцо тоже есть свое очарование – то и судьба будет к нему благосклонна.

Нельзя сказать, чтобы пробежка на свежем воздухе в мокрых штанах согрела Кирилла. Хорошо, что дома было жарко, как в Республике Гвинея-Бисау, а то у него еще два часа зубы выбивали бы соло барабанщика из композиции «Nightflight to Venus» подзабытой группы «Boney M».

Хотя Кирилл и был типом мужского пола, он еще не понимал, что лучшее средство всех времен и народов для согрева или иллюзии согрева – это стакан водки или самогона. Поэтому он грелся общечеловеческими способами.

Как смог, выкрутил штаны, повесил их перед печкой на веревочку, залпом выпил стакан приторно-сладкого обжигающего чая, заел его пол-банкой малинового варенья, подбросил в жадную пасть печи пару поленьев и зарылся в мохрах, щедро накиданных на печке. Слава богу, что дед еще находился в разведке, и самое теплое место в доме было свободно. Вскоре Кирилл согрелся и заснул.

* * *

Его закопали в песок. Причем закопали не гуманно, оставив голову на воле, а с азиатской жестокостью: надели маску для подводного плавания и в этой маске закопали. Одна трубка вяло покачивалась над ровной поверхностью песка. Именно она не давала бедняге задохнуться. «Интересно, а если в эту трубку заползет гремучая змея или каракурт?» – без страха, почти с любопытством подумал он и попытался содрогнуться, что у него не совсем хорошо вышло – не больно-то легко дрыгаться в жарких объятиях песка.

Закопали его, естественно, в Калахари. Не потому, что там жарче, а потому, что так дальше от Родины, а следовательно, грустнее. Сквозь толстый слой песка до него доносились голоса. Они были гулкие, но громкие; знакомые, но не узнаваемые.

– Тебе пельмени с бульоном?

– Не, со сметаном.

– В смысле сметаны налить как бульона?

– Ты чего городишь-то? Эт меня с такого количества сметаны вспучит как жабу в брачный период. Сметаны немного надо, стакан вылей – и хватит. А бульон сам хлебай. Он сытна-а-ай!

– Фигушки, без бульона в два раза больше пельменей влезет. Я тоже со сметаной буду.

Закопанный хотел крикнуть, чтобы и ему оставили пельмений, но боялся открыть рот. Он прекрасно знал, что стоит ему только разжать зубы, и в рот хлынет колючий, прожаренный солнцем песок, засыплется мертвой, неудобоваримой тяжестью в желудок, забьет дыхательные пути, неприятно заскрипит на зубах. Тогда он решил собрать в кулак все мужество, на какое был способен, сгруппироваться и попробовать сдвинуть тяжелую глыбу песка над своим телом. Медлить было нельзя. Пельменей могло быть совсем мало. Он крепко зажмурил глаза, сжал зубы и дернулся. И тут же провалился в пропасть, пребольно ударившись лбом о ровное дно этой пропасти.

– Хе! Двадцать лет на этой печи лежу, и не разу не шмякался, а этот только раз забрался, и тут же кувыкнулся. Вот что значит без объявления чужое место оккупировать! Она, родимая, хозяина знает. Чужака враз отрыгнет, как грифель падаль.

– Гриф? – Кирилл открыл глаза. Не было пропасти, Калахари, маски для подводного плавания. Вокруг существовали лишь ухмыляющаяся физиономия Печного, перепуганная – брата и умопомрачительный, слегка пряный запах пельменей.

– Ты чего мокрый такой? – помог подняться ему Костик, прямо хоть выжимай.

– Обделалси? – всплеснул руками Печной, – на моей родной печи? Тады все ясно. Тады она тебя за дело сбросила. Еще надо было и об стенки пошмякать за таки дела.

– Вспотел, – обиделся Кирилл, с опаской поглядывая на печь.

Чтобы проверить свои догадки, он положил ладонь на то место, откуда только что так позорно свалился. На печи было как на верхней полке сауны. Понятно, почему ему снился сон про Калахари. А если учесть, что он закопался во все тряпье, что хранилось на печи, то можно объяснить иллюзию толстого слоя песка над головой. Чтобы предупредить расспросы, Кирилл потребовал:

– Сначала я переоденусь, потом поем, а потом буду рассказывать. А раньше – только за денежку, – неожиданно для себя выпалил он слова гадкой девочки Митропии.

Рассказывать он стал гораздо раньше, едва только утолил первый голод. Ни один из бывших уголовников не искал встреч с начальником колонии – это Кириллу было совершенно ясно. Ни благодарности, ни антипатии они к нему не испытывали, просто не хотели встречаться и все. Зачем бередить удачно забытое бесславное прошлое?

Мало того, все экс-преступники, как один человек, даже по делам не ходили в сторону колонии. Потерялась ли в том районе корова, был ли замечен небывалый урожай маслят в сосновом лесочке за колонией – ни за что не пойдут. Как ни нуди жена, как ни ной дети.

Кирилл мог бы и не поверить рассказам самих бывших заключенных, но он не поленился, заглянул к соседям, поболтал с отпрысками и тещами. Либо помощник Рыбьего Глаза был хитер как рысь и стремителен как гепард, либо Кирилл искал не там.

В заключении повествования и своих похождениях он нажаловался на Митропию. Кирилл ожидал, что Костик будет злорадствовать и умирать со смеху, как поступают все нормальные братья, но Костя поступил как профессионал. Он сначала рассердился, а потом обрадовался.

– Слушай, так ведь это может быть следом. Митропию кто-то нанял – это факт. Сама она придумать такого не может.

– Рыбий Глаз умный. Он не будет пользоваться услугами этой продажной девчонки.

– В каком это смысле продажной? – захихикал Печной.

– Ну, а вдруг? – не обратил внимания на иронию деда Костик. – Как она там сказала? «Сейчас я вам покажу»? Тебе ничего не напоминает эта фраза?

– Записка на кирпиче!

– Конечно! Помнишь, что было там написано? «Я вам всем покажу!» Стиль один. Как же ты сразу не заметил?

– Подумаешь! Мало людей так говорят? Да каждый первый по сто раз за свою жизнь употребляет эти выражения. Что же теперь, всех в рыбьеглазстве подозревать?

– Но ведь похоже на Митропию, похоже! Скажешь, она не способна выбить кирпичом окно? И я даже не говорю сейчас, что именно она как-то связана с Рыбьим Глазом. Она может быть вообще тут не при чем. Она может просто так, из шалости посылать нам угрозы. А мы-то думаем, что это Рыбий Глаз развлекается. И если мы узнаем, что это Митропия бьет нам окна и привязывает к ошейнику Мухтара депеши, то не пойдем по ложному следу. Отшлепаем негодяйку и будем искать в другом направлении.

– Согласен. Но как мы будем ее допрашивать? Сажать ее в КПЗ нельзя, она еще маленькая. А по-доброму никогда не признается.

– Надо попробовать через Зиту и Гиту. Или через Калерию.

– Лучше через Калерию, – оживился Кирилл, – я, пожалуй, сам этим займусь. Вопрос чести, – добавил он и слегка покраснел. От жары, наверное.

После Кирилла последовал доклад Печного. К уже известным Костику обладателям компьютеров присоединился еще один – как ни странно, Семен Семенович Куркулев.

– Тот самый Куркулев энд его ближайшие родственнички, о которых мы говорили? – присвистнул Кирилл.

– Тот самый, – сник Костик. – Только я не стал бы на них рассчитывать. Из всех подозреваемых эта семья меньше всего похожа на вымогателей. Помнишь, почему мы взяли их на заметку?

– Мы говорили о возможной причастности Савской и вспомнили всех местных со странностями.

– У этих странность сочетается с нелюдимостью. А человек, который практически ни с кем не не общается и редко выходит из дома, не может знать так много.

– Ты говорил, что брат Куркулевой Коля-Болеро? А он живет в доме престарелых, все свободное время мотается по селу. Его у вас любят, как я понял. И откровенничать с дурачком гораздо приятнее и безопаснее, чем с нормальным человеком.

– Коля не дурачок, Коля блаженный, – обиделся Костя, – а вообще, в твоих рассуждениях есть доля истины. Только вот осечка: Коля не общается с родственниками. Вера Степановна стесняется родства с местным ду… блаженным, а сам Куркулев делает все так, как прикажет его супруга.

– И они живут вдвоем? И ни одна живая душа не поддерживает с ними отношения?

– Почему вдвоем? У Куркулевых трое детей, – ответил Костя и прикусил язык.

– Что из себя представляют дети?

– Дети, как дети, – коротко ответил Костик, – ничего особенного. Совершенно нормальные, в отличии от родителей.

– С дядей – Болеро – дружат? Кстати, откуда такая странная фамилия? Уж не итальянских ли кровей наши подозреваемые?

– Болеро – это не фамилия. Фамилия Коли – Собакин. У Коли что-то с ногами, он ходит все время на цыпочках, вот и прозвали его так изысканно и красиво.

Кирилл не получил ответа на первый вопрос и переключился на на другое. А Костя облегченно вздохнул. Он не хотел говорить с Кириллом о детях Куркулевых. Вернее не обо всех их детях, а только о старшей – Василисе. Когда он думал о этой ясноглазой девочке, главная цель его жизни – искоренение преступности во всем мире – как-то съеживалась, теряла свою актуальность и значительность. А рядом с ней самоуверенно и нагло поселялась другая – маленькая, подленькая, никудышная мыслишка о личном счастье. А допустить этого было никак нельзя. Не за этим приехал он в совхоз имени Но-Пасарана. Костик пытался, правда, подружиться с Василисой и перевести зарождающееся чувство на рельсы простой дружбы. Но из этого с завидным постоянством ничего не выходило. При встрече с девушкой он тупел, заикался, суетился и говорил не совсем умные вещи. Кто с таким дружить захочет! Костя тряхнул головой и попытался сосредоточиться на том, что говорил в данный момент Кирилл.

– …добавился факт существования компьютера. А это уже зацепка. Надо под любым предлогом проникнуть к ним в дом и проверить, есть ли у них принтер. Я не смогу. Я занимаюсь Калерией. Придется тебе.

– Придется, – выдохнул Костя.

Совесть его была чиста, Кирилл сам предложил. Но он все равно почему-то покраснел. Кирилл пристально посмотрел на брата и… промолчал. Почему? Он просто обязан был отпустить какую-то шуточку по поводу его девичьего румянца. Непонятно.

– Кстати, что ты узнал про дискету?

Костя опасливо взглянул на Печного. Конечно, он его не боялся, но просто не хотелось, чтобы дед устроил шум. Все-таки он не велел ему заходить к бабушке Пелагее. Дед тихо спал прямо за столом, положив голову на столешницу и пуская длинную слюнку из уголка рта.

– С дискетой тупик. Крестная Бабка нашла ее на свалке – а в нее носят мусор четверть села. Кстати, с ней тоже творится что-то странное. Представляешь, попросила вернуть ей «подставку». Никогда раньше не требовала своих подарков обратно, а тут… Пришлось наврать, что не заметил, как она прилипла ко дну чайника и вместе с ним перекочевала на огонь.

– Купи ей обычную магазинную термосалфетку, – предложил Кирилл, – она все равно не знает истиной ценности этой дискеты.

Костя вкратце отчитался перед братом о проверке начальницы дома престарелых, рассказал о встрече с почтальоном, которого он нагнал возле собственной калитки. Почтальон побожился, что видом не видывал белых конвертов с напечатанным адресом.

– Значит, подбрасывают, – решил Кирилл, – как революционеры-подпольщики. Хорошо, что у тебя есть дискета и мы знаем всех, кто являлся жертвой шантажиста. В крайнем случае, можно будет попробовать расспросить кого-нибудь из их славного племени. Может, они что-нибудь заметили.

– Так они тебе и признаются, – зевнул Костик, – ты заметил, что Рыбий Глаз не наказывает за примитивное воровство, например? Это потому, что стащить с фермы бидон молока или ведерко овса не считается грехом. А вот подкопать картошку у соседа – уже преступление. И такое не простит не только сосед, но и село. Ты заметил, что даже любителей прогулок «налево» пугают не тем, что ославят их на все село, а тем, что донесут супруге? Село и так знает и не осудит – а вот жена… Жены бывают пострашнее электрического стула.

– Посмотрим, – неопределенно пожал плечами Кирилл, – заодно и проверим, насколько доверяют тебе жители Но-Пасарана.

* * *

Калерии в ФАПе не было. А ФАПе вообще не было никого. Кирилл немного потоптался возле занесенного легким снежком порога медпункта, попытался разглядеть что-нибудь через заледеневшее окошко. Похоже, здесь с утра не ступала нога человека.

– Ничего себе, – забрюзжал юноша, – а если меня сейчас инфаркт шарахнет? Или аппендикс воспалиться? Что, и помирать так, не добежав до района? А роды если? Не у меня, конечно, а у какой-нибудь молодой женщины. Что мне теперь, домой к Калерии идти?

При воспоминании о злобной мамаше Калерии и ее пиранье-сестричке Кирилла передернуло. Вот уж упаси,

Господи, от таких родственничков! Хотя, всегда можно увезти Калерию в Москву, бумажку с адресом сжечь и развеять по ветру. Не найдут. Но делать нечего. Идти надо. И хочется.

Вот досада-то! Сегодня, когда Калерия приносила пельмени, он как последний Саид, пытался выкарабкаться из реально несуществующего, но обжигающего песка на печи. И не слышал!

А ему необходимо ее увидеть, и не только в интересах следствия. А и в его собственных.

– Приболели? – услышал он за спиной сочувствующий голос.

Кирилл обернулся. Перед ним стоял остроносый пожилой мужчина, во взгляде которого удивительным образом сочетались доброта и затравленность. «Инженер или зоотехник», – решил Кирилл. Он не совсем хорошо ориентировался в перечне наименований интеллигентных профессий, востребованных на селе. «Инженер или зоотехник» всплыли откуда-то из пропасти подсознания, в которую благополучно провалились после просмотренного еще в детстве не то «Дело было в Пенькове», не то «Любовь в Сосновке».

– Насморк, – применил он тактический ход, – мне бы фельдшера.

– Насморк – это серьезно, – нахмурился зоотехник, – вы даже не представляете, сколько опасных хронических заболеваний может вытечь из столь невинного, казалось, заболевания!

Кирилл представил, как вместе с насморком из его организма вытекают опасные хронические заболевания и пожалел, что давно не страдал этим полезным недугом.

– Это вам в райцентр надо, и как можно срочнее, сегодня ФАП уже работать не будет.

Кирилла кольнуло словечко «срочнее», и он решил, что его собеседник не так интеллигентен, как показалось поначалу. «Наверное, не зоотехник, а ветеринар», – догадался он, не утруждая себя размышлениями о том, чем собственно отличается ветеринар от зоотехника.

– А почему? – выдал он после сложных умозаключений.

– У акушерки корова вот-вот отелиться должна, а Калерия в город уехала.

– А вы идете к акушерке помогать принимать роды? – «поиграл» дедукцией Кирилл.

– Я возвращаюсь домой после трудового дня, – не дал насладиться ему триумфом ветеринар, – Я скажу Калерии, она забежит, – добавил он уже тише.

– А вы кто? – уж совсем бестактно поинтересовался Кирилл.

– Ничего-ничего, – предупредил его извинения ветеринар, – я человек незаметный, меня никто с первого раза не запоминает. Я отец Калерии, Иван Федорович Белокуров.

– Отец Калерии? – повторил Кирилл медленно.

Надо же! Кажется, Костик говорил, что что отец медсестры – водитель, а не ветеринар? Странно.

– Калерия у ехала в город, скоро вернется, – повторил Иван Федорович, пытаясь заполнить чем-то неловкую паузу.

– За бинтами? – догадался Кирилл.

– Нет. В кафе какое-то, – пожал плечами отец девушки. – Все время забываю, в какое. Может, кормят там хорошо? Больно уж часто катается. Замуж ей надо.

– Не припомните хотя бы приблизительное название кафе? – сам не поняв зачем, задал вопрос Кирилл.

– Что-то про дружбу народов. Не то Международное, не то Интернациональное.

– Интернет-кафе? – не подумав, ляпнул Кирилл.

– Во-во, – обрадовался Иван Федорович. – Именно интеренет. Только вы не говорите, что я вам рассказал, – тут же стушевался он, – она очень просила меня никому не говорить. Я и вам только потому, что дочка вас любит. И вы не причините ей зла.

"Любит… интернет-кафе… не причиню зла… любит… постоянно мотается… странная стала… любит… " – крутился незамысловатый хоровод из обрывков фраз отца Калерии в голове Кирилла. Услышанное так его потрясло, что он совершенно забыл про собеседника. Иван Федорович немного потоптался на месте, поправил шапку и тихо ушел. Он привык, что на него редко обращают внимание.

Кирилл заспешил домой. Неизвестно еще, когда придет Калерия. Он обязательно должен быть дома к ее приходу. Калерия пришла вечером. Она уверено, как дома прошла к буфету, выудила оттуда старенькую алюминиевую кастрюльку с одной ручкой и стала выкладывать из кастрюли, принесенной с собой, жаркое. Потом укутала кастрюлю старым ватником, убрала все лишнее и только после этого обратилась к Кириллу.

– Хорошо, что еще на рассвете мясо приготовила. Сейчас только картошку начистила, да все вместе потушила. Ты сейчас поешь, или подождешь?

Как ни ждал ее Кирилл, растерялся.

– Сейчас.

Тут же он представил, как придется есть при Калерии, сглотнул слюну и взял себя в руки.

– Подожду.

– Смотри, а то простынет. Раздевайся, я тебя послушаю.

– Да чего там слушать, – махнул рукой Кирилл, – обычный насморк. Мне даже неудобно. Или вы тоже, как ваш отец, скажете, что последствия насморка ужасны и необратимы?

– Скажу. Только не насморка, а воспаления легких. Купание в ледяной жиже и пневмония – близнецы-сестры, если вы не морж и не губернатор.

– А какая связь между моржом и губернатором? – не особо удивился осведомленности девушки Кирилл.

– Одни различия. Морж купается в проруби ради собственного удовольствия, а губернатор ради позерства.

– А я? – не удержался Кирилл.

– А вы из доверчивости. Давно пора понять, что у сестрички переходный возраст, и находиться рядом с ней все равно, что пытаться поужинать тротиловой шашкой вместо сосиски.

– Вы уже знаете? Зачем она так со мной?

– Не сердитесь на нее. Девочка не так уж и виновата. Просто еще в раннем детстве ей приснился дивный сон. И с тех пор она живет только мечтой о воплощении этого сна в реальность. Для этого и копит деньги. Ей, глупышке, заплатили за то, чтобы она утопила вас в проруби. Вот она и согласилась. Но она имеет право на снисхождение. Топила она вас без риска для жизни. Исход был бы гораздо печальнее, если бы она привела вас к Чертовому Омуту и утопила там. Чертов Омут – опасное место.

– И что за мечта? – спросил Кирилл почти без интереса в голосе.

Сейчас он мог думать только о заказчике покушения. Кто он? Знает ли Калерия о том6 кто нанял ее сестру?

– Девочке приснилось, что она плюнула в Ниагарский водопад.

– Что-о-о?

– И теперь она копит деньги на поездку в Северную Америку.

Пока Кирилл пытался осмыслить услышанное, Калерия произнесла самое главное.

– И на Савскую не сердитесь. Скоро весна, у нее обычное обострение. Бедные шизофреники и так мучаются в межсезонье.

Из лекций Виктора Августиновича Кирилл понял, что человека, начавшего откровенничать, прерывать нельзя. Если он почует интерес к своим словам, то может либо замкнуться, либо перейти на сплошные эмоции. Поэтому он молчал, с участием смотря девушке в глаза.

– А насчет денег не бойтесь. Я убедила девочку вернуть гонорар, который заплатила ей Ариадна Федоровна за покушение на вас.

– И как вам это удалось? – с содроганием вспомнил Кирилл алчный взгляд девчушки.

– Легко. С сказала, что нельзя идти к мечте через обман. Непорядочно брать деньги за работу, которую не выполнила. Савская просила замочить, а не намочить вас.

– Спасибо, – дурашливо поклонился Кирилл, – надеюсь, вы не предлагали девочке добить меня из честности?

– Я же медсестра, – без улыбки ответила Калерия, – и я все-таки обязана вас послушать и осмотреть. Задерите рубашку.

У Кирилла не было оснований не верить Калерии. Во-первых, он ее ни о чем не спрашивал. А если человека не спрашивают, то зачем ему врать? Только затем, чтобы перевести подозрение с себя на кого-то другого.

– Где вы были, Калерия, – произнес одними губами он.

Сейчас девушка стояла напротив него. Стояла она близко-близко, насколько позволяла трубка фонендоскопа.

– Не разговаривайте. Вы мне мешаете. И не дышите.

Кирилл набрал в легкие побольше воздуха и раздул щеки. Калерия сосредоточенно прислушивалась к звучанию организма юноши и тихо шевелила губами, словно повторяла таблицу умножения. Она была так близко, что дыхание ее слегка шевелило вихор Кирилла, а аромат тела обволакивал его подобно коварной и всепроникающей тьме из «Туманности Андромеды».

– Все с вами в порядке, – наконец подняла она глаза, – будете жить. Пейте витамины и полощите горло на всякий случай. А где я была – касается только меня и еще одного человека. И этот человек – не вы.

* * *

«Дарагой Рыбий Глас! – выводил нетвердой рукой малец с измазанной фиолетовой пастой мордашкой. – Спасиба тебе за папку. Вот уже месяц, как папка и пальцем не забижает мамку. Вчера, правда, она плакала, но говорит, что от радосте. А знаешь, какая радасть? Папка вчера на нее гавкнул, а она на него вобратную. А он даже и ничего. Мамка сказала мне наушко, что теперь на него всегда гавкать будет, если и он на нее первый начнет. Приходи к нам чай пить, если тибе разрешат. А лучше я тебе завтра к вечеру в почтовом ящике жувачку положу. Если жувать тебе нечем, то хоть наклейка пригодиться. А у тибя дети есть? Я бы хотел с ними дружить. Это ничего, что они не человеки, главное, чтобы говорить могли. А если и говорить не могут, то ты их писать научи. Ниабизательно так красиво, как ты, я же тоже никрасиво пишу. Главное, чтобы понятна. Я тибя люблю, Рыбий Глас. Ты хороший. Досвидания. Павлик».

Малец запечатал письмо в конверт, немного подумал и написал на конверте: «Труженицкий район, совхоз имени Но-Пасарана, озеро Чертов Омут, Рыбьему Глазу. Индекс не знаю, наверное, местный». Потом почесал ручкой переносицу, отчего к его боевой раскраске добавилось еще пара живописных штрихов и приписал: «Простите, местный индекс я тоже не знаю».

Глава 14

Курьер РГ

Собранная информация давила, душила, рвалась наружу, требовала немедленного использования. Давненько в его лапах не было столь ценной добычи. Бес широко раздувал ноздри в предвкушении кровавой заварушки. Состояния нетерпения, подобное этому, он уже не испытывал давно. А он-то думал, что отошел от дел, что стал способен лишь на мелкую крысиную возню, да жалкое подобие настоящего дела!

И все-таки чего-то не хватает. Штриха, который явился бы мостиком между знаниями, полученными им, и ударом. Может, пришло время обратиться к… Нет, рано, рано!

Он ощущал это не разумом, а своей драной и залатанной эскулапами шкурой, своим волчьим нюхом, тем, что дамы называют интуицией, а он называл чутьем. А Бес научился себе верить. Научился после того, как несколько раз принебрег предупреждениями этого самого чутья, по звучанию похожими на скрип оконного стекла под когтями оборотня.

«Подождем», – решил Бес.

«Ждать больше нельзя», – решил человек, сидящий рядом с ним на концерте художественной самодеятельности в но-пасаранском доме престарелых.

* * *

Прорваться в дом Куркулевых Костику не удалось. В этот дом вообще было сложно попасть: Бирюк и его супруга не любили чужих, а чужими для них были все живые существа, что обитали за оградой их «усадьбы». Комаров со вздохом решил, что это к лучшему и направился к школе – в ней самой или в ее окрестностях вполне можно было отловить куркулевских сыновей-погодков. «Случайная» встреча вообще была более желательна, чем официальный визит. Визит, а так же свое любопытство по поводу компьютера, необходимо было чем-то обосновать, а ни к чему не обязывающая болтовня на улице выглядела более естественно и, следовательно, не могла вызвать подозрений.

В глубине души, Костик, конечно, хотел «случайно» встретить Василису, а не ее братьев. Но не мог же он так прямо и откровенно признаться себе в этом! По закону подлости, первыми встретились ему именно Андрей и Лешка Куркулевы.

– О, дядя Костя, – обрадовались они, – а где ваш козел?

Костю несколько смутило фамильярное «дядя», но он принял тон мальчиков.

– Я ему велел дома оставаться, – поделился он, – мне в школу зайти надо, а ваша тетя Ася – уборщица строгая, с Мухтаром не пустит.

– В школу? – мальчишки проглотили наживку, – Павку арестовывать? А только его там нет. Он скрывается. Вы к тетке его съездите, в соседнее село. Он к ней грозился удрать.

Братья активизировали все актерские способности, отпущенные им природой и попытались сделать «честные» глаза. Видимо, природа по-подлому отвалила ничтожно мало этих самых способностей Бирючатам, поэтому глаза у них получились не честные, а какие-то рыбьи – лишенные не только света правды, но и какого-либо света вообще.

– Павку я решил на первый раз простить, – заплатил взятку Комаров братьям, – преступление его не такое уж и тяжкое, если он поклянется его не повторять, то лишение свободы в ближайшее время ему не грозит.

Костя понятия не имел, кто есть Павка и что за грех лежит на его совести, но виду не подал. Сельский участковый должен знать все. В рыбьих глазах братьев мелькнула тень разочарования, смешанного с облегчением и недоумением.

– А за кем вы тогда?

– Не за кем, а к кому, – решил, что настало время немного приоткрыть карты Комаров, – в райцентре компьютер завис, думаю, Людмила Николаевна поможет. Она, все-таки, информатику преподает, разбирается.

– Она-то? – презрительно фыркнул Лешка, – да она только в ерунде всякой разбирается. В формулах, графиках, таблицах. Мамка наша ее в два счета за пояс заткнет.

– Вера Степановна? А где она научилась работать с компьютером?

– Да дома. Целыми днями перед ним сидит. Ноем, ноем, чтобы нам поиграть дала, никакого толку. Нет, вы к Болотниковой не ходите. Только время зря потеряете. Вы сразу – к мамке.

– Заметано, – кивнул головой Костик. – Только мне еще принтер нужен. Ну, машинка такая, которая печатает. У вас все равно такой нет.

Братья переглянулись и, перебивая друг-друга, завопили:

– Как это нет?

– Еще как есть!

– Мамка на ней всем письма отправляет.

– Чуть не каждый день.

– Замучились за конвертами на почту бегать.

– А письма тоже вы не почту относите? – успел вставить слово Костик.

На улице был далеко не май месяц, но он почувствовал, как переносица взмокла у него от выступивших капелек пота, а по спине даже побежал тоненький липкий ручеек.

– Ни фига. Письма она нам не доверяет, только конверты. Боится, что прочитаем. Раньше посылала нас, а нам любопытно, что она пишет – родственников-то у нас мало, а писем она ляпает полно, вот мы одно и распечатали над чайником. А она нас застукала и париком отходила. А он знаете, как парик больно хлещется?

– И что было в том письме? – совершенно непедагогично пискнул Костик.

– А мы ничего не поняли. Что-то про изменщика.

– Про ребенка внебрачного.

– Про деньги.

– Сериалов насмотрелась, вот и плетет чушь всякую.

– А папка потакает.

– «Мать ваша – удивительная женщина» – передразнил отца Андрюха, – «сейчас вы еще слишком малы, а подрастете, будете гордиться ею. Она еще прославит фамилию Куркулевых. Нас еще зауважают».

Костя слушал затаив дыхание, боясь спугнуть ангела откровенности, присевшего отдохнуть на плечи мальчиков. Но удача не может вечно сопровождать труженика свистка и пистолета. Иначе зазнается. Поэтому она вложила в руки одноклассника Куркулевых крепкий, сбитый снежок и запустила в ничего не подозревающего ангела. Тот упал, подмяв под себя сломанные крылья, а Леха с Андрюхой с проклятиями помчались за его убийцей, желая не столько отомстить, сколько просто выпустить наружу энергию, томившуюся в теле пять мучительных школьных часов.

– Не говорите матери, что я хотел прийти, – успел крикнуть им вслед Комаров, – пусть это будет для нее сюрпризом!

Ложь, выданная братьям Куркулевым, натолкнула Костика на дельную мысль, и ему действительно пришлось обратиться за помощью к Болотниковой. Только по другому вопросу.

– Людочка, солнышко, вы не позволите мне на полчасика воспользоваться вашим компьютером?

Голос Костика был таким жалобным, а выражение лица столь умоляющим, что Болотникова не очень рассердилась за «Людочку» и за «солнышко».

– Если бы компьютеры были мои.., – позволила себе немного поломаться она, – то я и минуты не раздумывала бы, но они школьные. Государство доверило их мне и я не могу…

– Людмила Николаевна, – быстренько сменил тактику Комаров, – я прошу не для себя, а для дела. Как я подозреваю, вы тоже заинтересованы в том, чтобы наша Родина поскорее избавилась от пережитка прошлого в форме преступности. Так что объединение и совместная деятельность в наших же интересах.

Людмила вытянулась в струночку, покрепче затянула узлы пионерского галстука, посветлела лицом и проникновенно ответила:

– Всегда готова! У меня как раз «окно», вам никто не помешает. Хотите я даже сниму пионеров с уроков для почетного караула?

– Нет. Мне может понадобиться ваша помощь. Будет достаточно, если вы просто посидите где-нибудь в уголочке. Кстати, у вас принтера нет? – наугад «прощупал» он.

– Принтера нет, – вздохнула девушка. – в нем нет острой необходимости, вот никак и не купим.

Костя спросил о принтере вовсе не для того, чтобы проверить причастность Болотниковой к деятельности Рыбьего Глаза. Просто возникла необходимость переписать информацию с дискеты бабушки Пелагеи, а вручную это делать было долго и бессмысленно.

«Ладно, – решил Костик, – возьму на заметку несколько фамилий односельчан, самых миролюбивых и дружественно ко мне настроенных, начну с них. Может, достаточно будет обойти несколько дворов. А там посмотрим».

Комарову трудно было точно сформулировать, чего он ждет от бесед с жертвами Рыбьего Глаза. Но он чувствовал, что разгадка бродит где-то возле простеньких почтовых конвертов. Если письма не приходят по почте, если их элементарно подкидывают, то методом методичного, скучного и мучительного опроса жертв Глаза можно выяснить, не замечали ли они непосредственно перед получением письма возле своего дома или своей персоны Веру Степановну Куркулеву.

Если получится разговорить хоть часть из армии грешников, если хоть треть из них вспомнит, что видели непосредственно перед получением письма Бирючиху, то… тьфу, тьфу, тьфу. Не будем радоваться. Все-таки, она мать Василисы. И девушка ее по-своему любит.

* * *

«Какой адский труд мне предстоит!» – размышлял Костик, широко вышагивая по направлению к МТС. Мастерская по численности любителей адюльтера стояла на первом месте среди рабочих коллективов совхоза. Костик все рассчитал правильно: супружеская измена – проступок противоречивый. Его необходимо как можно тщательнее утаить от жены, им не грешно прихвастнуть в среде товарищей и сослуживцев. Если бы Комаров пришел выспрашивать о походах «налево» домой, где даже стены имеют уши, то вряд ли бы он смог достичь желаемого. Разглагольствовать в родимых стенах о своих похождениях – святотатство. Трепаться о том же в родном коллективе – святая обязанность.

Комарову разработал довольно незамысловатый план добычи нужной ему информации. С каждым из механизаторов предстояло поработать по схеме:

а. настроить на фривольную волну, кинув для затравки парочку сальных анекдотов (Костя мучительно пытался вспомнить хоть один из них, но на ум приходили только истории про хомячков и ежиков),

б. поделиться впечатлениями о собственных похождениях (интересно, сможет ли он сочинить убедительную байку на тему «Как Комаров плейбоем был»?),

в. вызвать на откровенность, поселив в сердце желание похвастать, припереть к стенке и заставить признать факт шантажа.

А если учесть, что Костик наметил расспросить не только неверных механизаторов, но и прочих преступников, то плести истории про хомячков ему придется до пенсии. Да. Нелегко ты достаешься, хлеб простого сельского участкового.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич, – отвлек его от разработки стратегических планов дребезжащий голосок.

– Здравствуйте, Евдокия Андреевна, – шутейно поклонился Костик, – никто больше вашу кошку не обижает? С чучела пиджак не снимает? Мужик во окно за вами не подглядывает?

Евдокия Андреевна любила изводить участкового поручениями. Однажды она приметила, что ее тощая трехцветная Мурка ходит «чегой-то смурная». Бабушка заподозрила, что ее любимицу кто-то обижает, и проела плешь Комарову просьбами «выследить оскорбителя». А спустя время, прибежала вся в слезах с заявлением на «усатого мужчину», который, якобы, «глядить» на нее в окошко длинными зимними сумерками. Костик заработал себе мучительный насморк, пролеживая вечера в сугробах близ дома старушки, пока не понял, что усатый мужик находится не снаружи, а внутри дома Евдокии Андреевны. Пару месяцев назад внучка привезла ей постер с изображением Никиты Михалкова. Постер спокойно висел себе на стене, а вечерами, когда за окном становилось темно, отражался в оконном стекле.

Так что временами Костику хотелось повторить преступление Раскольникова и поднять топор на старушку, а временами она даже забавляла его.

– Все спокойненько, вашими молитвами, – ответила на его вопрос Евдокия Андреевна, – а вот кем бы вам поинтересоваться, так это Васькой-Мельницей. Вчерась возле него Коля-Болеро так и вился, так и вился, а уж Коленька наш грешников за версту чует, не зря они его не любят. Проявите бдительность, обратите внимание.

– Чует? – заинтересовался Костик, – первый раз об этом слышу. И как это он их чует? Запах от них особый исходит или сияние?

– И-и-и, милай, – обрадовалась бабушка внимательному собеседнику, – Коленька-то наш блаженный, а блаженный – он навроде как святой. Он все про всех знает.

– Неужели все? – продолжал провоцировать Комаров разговорчивую сельчанку, – и кто чего на ужин ест? И кому какие сны снятся?

– Не упрощай, – щегольнула «умным» словечком Евдокия Андреевна, – Коля тайное видит, а не явное. То, что от самого человека скрыто бывает. И не просто видит, а предупреждает: «Вот де, не одумаешься, поздно будет. Настигнет тебя кара Господняя».

– Интересно. Он что же, прямо подходит к человеку и грозит пальчиком? «Ужо тебе»?

– Не пальчиком грозит, а всем своим видом. Примета у нас такая: возле кого Коля долго крутится, на того скоро кара Рыбьего Глаза падет. Как чует он, Коленька, грехи наши!

– И этот дар в нем открылся недавно, – скорее констатировал, чем спросил Костик.

– Недавно. Святыми ведь кто становятся? Страдальцы. Коленька всегда страдальцем был – Бог разумом его обделил. А пока сполна не настрадался – не было ему дара.

– Настрадался? – подтолкнул Костя собеседницу.

– Ну. Хотели его, милого, в сумасшедший дом отобрать. Приехала комиссия: «Не положено, говорят, сумасшедшему с беззащитными старушками существовать. Мало ли что ему в голову придет. Покрошит всех, как на салат, и взять с него нечего». Уж их и так, и эдак умоляли, и концерт им показали, и варежек надавали – ни в какую. Твердят, как скворцы, свою «неположену» и руками разводят. Дурищи. Коленька и сбежал. Тогда у них только-только заведующая новая появилась. Она и накричала на комиссию, ногами натопала, прогнала их то есть. Грозились, что Коленьку оставляют под ее личную отес… отсет…

– Ответственность?

– Ага. Ну вот. Тогда он три дня в лесу пропадал. А потом пришел сдаваться. Упал в белы ноженьки Инессе Васильевне, плачет.

Как иллюстрация трогательной сцены по глубокой борозде морщины от глаза к носу побежала жидкая старческая слезка. Евдокия Андреевна привычно вытерла ее лепестком платка и перешла на тоненький, плаксиво-былинный тембр.

– А она и говорит ему: «Живи, дружочек Коленька Степанович Собакин, никакая собака тебя больше не обидит». С тех пор и пошло. Сначала не замечали люди, а потом поняли: снизошел на нашего Колю дар свыше. Стал он предвестником Рыбьего Глаза. Чтобы для человека предупреждение было. А ведь что самое главное-то, – заторопилась старушка, – часто Коля только подойдет к человеку, только поговорит с ним, а тот уже быстренько-быстренько бросается какой-нибудь грешок искуплять. Даже письма от Рыбьего Глаза не дожидается.

Так-то лучше получается, подешевше. Штраф не надо платить.

Ты чего загорюнился-то? – продолжила она уже без всякого перехода, – никак, Коля-Болеро и к тебе подходил?

– Ко мне? – машинально переспросил Костик, продолжая думать о своем.

– Ты у меня спроси, – воровато оглядываясь, зашептала Евдокия Андреевна, – я все таксы Глаза знаю. Своровал чего? Или обидел кого? Говори, не стесняйся. Лучше заранее вину искупить – точно тебе говорю. Дешевше.

– Спасибо, Евдокия Андреевна, я подумаю, – поблагодарил Костик.

– И чего думать-то? – сердито пробубнила старушка ему вслед, – повинился бы сейчас. И мне занимательно, и тебе пользительно. Вот молодежь! Пока жареный петух в попу не клюнет, не пошевелятся.

– Значит, Коля-Болеро, который, судя по всему, подкидывает письма Рыбьего Глаза и его сестра Вера Степановна Куркулева, которая сутками печатает письма на компьютере, заставляет покупать детей конверты пачками, но не просит их относить готовые письма на почту. Кстати, Коля постоянно проживает в доме престаелых, который является скопищем сплетен о сельчанах. Кстати, Куркулевы считаются на селе обеспеченными людьми, хотя Вера Степановна не работает, и у них на иждивении трое детей. Кстати, та же Вера Степановна помешана на сериалах и теледетективах. И помешательство ее отражается на всем, что ее окружает. Например, после участия в страданиях аргентинских буржуев, она потребовала с мужа бассейн, который он начал доблестно выкапывать и даже выкладывать полиэтиленовой пленкой и обломками кирпича. Кто сможет гарантировать, что Бирючихе не приспичило «поиграть» в некого Всеслышащего Ока, Всевидящего Глаза, уполномоченного карать виновных и вознаграждать обиженных?

Костик, как это часто с ним бывает, разговаривал вслух и совершенно не замечал, куда несут его ноги. Ему вообще лучше думалось на ходу и вслух. Даже не заметив, прошел он мимо Крестной Бабки и Ваньки-Пензяка, которые подпирали друг друга возле дверей сельпо.

– Вишь, вишь, не признал, – толкнул Пелагею в бок Пензяк, – значит ненатуральный.

– Много ты понимаешь. Не поздоровался потому, что не заметил. А не заметил потому, что увлекся. Когда наш Константин Дмитриевич увлекается, он всегда ничего не замечает и вслух говорит, – не согласилась Пелагея. Надо быстрее какую-нибудь примету запомнить, пока мы его распознали.

– Одежа, – попытался реабилитироваться Пензяк, – у них одежа разная, я заметил.

– Конечно разная! Это людей просто размножать, а одежу непросто. Было бы просто, ты бы и не работал никогда. Только бы сидел, да на одежу своим варевом брызгал, а потом излишки продавал бы. А где нашему Константину Дмитриевичу одинаковых порток на себя и на того набрать? Только не подойдет это.

Кто его знает, как они одеться в следующий раз вздумают?

– Тогда по-другому, – не сдавался Пензяк, – я вот вроде уже и отличать их стал. Второй-то у меня, вроде, хуже получился. Лицом дурнее, телом толще, а волосы и вообще, как у Буратины. Сказывается мне, при случае я различить их смогу и без приметы.

– А если не сможешь и не на того своим варевом брызнешь?

– Тогда хана участковому, – пригорюнился колдун. – Средство, что я для второго припас, необратимое. То есть только в один конец действует. Туда – можно, а обратно уже никак. Выход заказан. Оставь надежду, всяк сюда входящий. В одну реку нельзя войти дважды. Уехал цирк, а клоуны остались. В сторону неблизкую лодочка отчалила. Пропала собака по кличке «Дружок».

– Хватит, хватит, – отмахнулась от него бабушка Пелагея, – и так знаю, что ты умный. А чего за средство-то?

– На возвращение потери. Скажем, потеряла ты радикюль с билетами на пароход. А билетов больше нет, кончились. А тебе непременно надо на пароходе уплыть, скажем, за возлюбленным. Тогда ты не мечисси, как тигра угорелая, а идешь спокойненько ко мне и требуешь средство от потери. Я тебе его даю, со скидкой, конечно, ты его выпиваешь и тут же находишь свой радикюль в целости и сохранности. Понятно?

– Понятно. А чего участковый потерял?

– Темнота! Личину он свою потерял истинную. А вот отвара нахлещется, сразу двойник и пропадет.

– А как отвар на вкус? – оживилась Пелагея, – у меня наперсток куда-то закатился.

– На вкус – полный порядок. То есть гадость неимоверная. А что делать? Приятными на вкус только Чупа-чупсы да Виагры бывают. То есть то, от чего никакой пользы нет, а вред один – кариес там, другие неприятности. А настоящие лекарства самые гадостные на вкус. Уж кому знать, как ни мне.

– И как же ты его этот отвар пить заставишь?

– Придумаем, – весело подмигнул ей дед, – али мы с тобой не сила? Али нам впервой интриги плести?

– Печной посодействует, – осветилось ангельским светом

лицо Пелагеи, – он горазд гадости делать. Либо ночью в глотку ему вольет, либо еще как.

– Нельзя через Печного, – позавидовал будущему успеху соперника Ванька-Пензяк, – помнишь, говорили, что в его шкуру тоже черт те что запихать могли?

– Так ты думаешь… – глаза бабушки Пелагеи по-девичьи округлились.

– Все может быть, – туманно не стал договаривать Пензяк.

Ванька-Пензяк был неплохим психологом. Он знал, что соперника нельзя хаять просто, откровенно и банально. Полунамек может заронить в душу женщины гораздо больше, чем явный поклеп. И совесть спокойна – а чего он сказал-то? Собственно, ничего…

* * *

– Я нашел его!

Костик и его двойник столкнулись прямо на улице, и повели себя так, как и должны были себя вести двойники. А то есть заорали одинаково дурными голосами одну и ту же фразу. Далее они повели себя еще более логично, обменявшись одним и тем же неполным предложением:

– Как ты?

Потом, видимо, опомнившись, заговорили вразнобой, жарко жестикулируя и горячась, совершенно не замечая милую парочку, присевшую за ближайшим сугробом.

– Глянь-ка, ссорятся, – с удовлетворением в голосе произнесла Пелагея. – Может, и отвар твой не сгодится.

– Как так ссорятся? – обиделся Пензяк, – не могет такого быть. Это нечестно. Это нарушение. На ком я эксперимент буду ставить?

– Гоист ты, Ваня, – попеняла ему Крестная Бабка, – еще не известно, что там твой отвар понаделать может. А вдруг их еще больше появится?

– Ничего и не эгоист, – горячился Пензяк, – а экскрименты без жертв не бывают. Это тебе каждый аспирант скажет. Темнота.

– Да уж куда нам, двоечницам, – притворно вздохнула Пелагея, – мы и словов таких не знаем, какими ты бросаесси. Видать, не судьба нам с тобой, Ванечка, не судьба. Ищи себе другую. Пятерочницу. Аспирантку эту самую. А я лучше Печного навещу. Он старыми друзьями не бросается. Он мужчина порядочный.

– Ну и иди, – надулся Ванька, – все равно приворожу.

– А и попробуй, – донесся до него молодой, озорной голос Пелагеи.

– Неужели Калерия? – послышалось с другой стороны.

Ванька-Пензяк еле успел опять юркнуть за сугроб. Мимо него как раз проходило два Комаровых. Двойной участковый прошел быстро, поэтому Пензяк не слышал продолжения разговора.

– Ты хочешь сказать, что это на нее не похоже? – ответил тот участковый, что дурнее лицом.

– Нет. Как раз на нее похоже. Она слишком незаурядна, чтобы быть простой сестрой милосердия. И она вполне может состоять в банде, точно так же, как и Куркулевы.

– Согласен. Скорее всего, Рыбий Глаз действительно действует не один. Кстати, – тут же поморщился Кирилл, – когда я говорю это «Рыбий Глаз», у меня создается впечатление, что мы играем в казаки-разбойники. Давай дадим ему кодовое название, что ли… Объект, например.

– Или просто эр-гэ.

– Сойдет и РГ.

– Насчет Куркулевых и мне не все ясно, – медленно, словно пытаясь поймать ускользающую мысль за хвостик, начал Костя. – Все село знает, что Бирючиха и на порог не пускает брата. Как же Коля-Болеро может подбрасывать сельчанам письма, которые она печатает дома? Как он передает ей сведения о грешниках? Крадется под покровом ночи в дом?

– Может, через детей? Я тебя уже спрашивал о том, общаются ли дети Куркулевых с дядей. Ты мне не ответил. Так общаются, или нет?

– Мальчишки не общаются. Подросткам свойственна жестокость, они поддразнивают Колю, он обижается. Несмотря на то, что у него не все в порядке с головой, Коля очень тонко чувствует.

– А девочка? Ты, вроде, говорил, что у них дочь школу заканчивает.

– Говорил? – сам удивился Костя. Он что-то не помнил,

чтобы упоминал о Василисе. – Она общается. Коля очень любит Василису, а она отвечает ему взаимностью. Она добрая.

– Все у вас тут добрые, – заворчал Кирилл, не заметив смущения брата, – и Калерия ангел небесный, и папенька ее, и Василиса эта. А шантажистов развелось, ступить некуда. Запустил ты участок, брат, запустил. Вдвоем не разгрести.

Вот нам бы сюда Виктора Августиновича!

– А я не хочу.

– Чего не хочешь? – с недоумением посмотрел на брата Кирилл.

– Не хочу, чтобы нам помогал Виктор Августинович, – проигнорировал Костик недоумение брата. – Понимаешь, нет ничего проще, чем захлюпать носом и нажаловаться

Афиногенову. Но мы должны сами. Он всегда верил в нас. Он должен нами гордиться.

Кирилл не ответил. Он втайне немного завидовал отношениям брата и учителя. Всегда считалось, что Кирилл быстрее, чем Костик, соображает. Что решения его отличаются большей креативностью. Что он настойчивее и упорнее идет к намеченной цели. Что на него на улице заглядывается больше девушек, в конце концов. На тренировках по самбо он в два раза чаще брал верх над братом. Он во всем был сильнее. Но Афиногенов больше верил в брата, чем в него. У учителя хватало профессионализма не показывать своей симпатии к Костику. В конце-концов, на попечении у него была сотня мальчишек, из которых необходимо было вылепить надежных стражей порядка. Но Кирилл был неплохим психологом и видел, что самые сложные задания, самые теплые взгляды, самые строгие оценки и самые сильные удары предназначались

Костику. А это что-нибудь, да значило.

Вот и сейчас Костик оказался правым на сто процентов: самым последним делом было прибегать к помощи наставника. Чем сложнее ситуация, тем интереснее добраться до истины. Одним, без помощи опытных и сильных. Только тогда они смогут считать себя настоящими волками. Охотниками за гиенами и шакалами.

– Зачем Калерия бывает в интернет-центре? – вздохнул Кирилл, зацепившись за другую, не менее неприятную мысль, – что еще может делать сельская медсестра в здании, напичканном компьютерной техникой? Может, правда, учится? И какого человека это еще «касается»? Может, просто отца?

– Да я даже не думал, что она умеет на калькуляторе умножать, – сердился Костик, – это не Калерия, а просто джин в кувшине. Никогда не знаешь, что она отчебучит и какие скрытые возможности в ней откроются. Я не удивлюсь, если через пару лет она станет первым женщиной президентом России или Бони без Клайда. Так что я абсолютно не отрицаю, что она собирает в этом интернет-центре информацию для диссертации о клонировании на примере опытов, проведенных в но-пасарановском ФАПе или вклинивается в программы полетов Боингов. Это раньше настоящие русские женщины развлекались прыжками через горящие избы или работали тормозами для скачущих коней. Сейчас и амбиции у них выросли, и возможности. А Калерия – рыбка крупная. В луже плавать не будет.

Раздражение Костика было понятно. Он только что благородно отказался от несуществующей помощи учителя, а вот отбрыкаться от опеки этой девушки-спрута не мог при всем желании. Весь Но-Пасаран, в едином мощном порыве уважал нового участкового. И только эта самая Калерия ни во что его не ставила – спасала из-под ножа убийцы, выносила из угарной бани, кормила всякой вкуснятиной, перевязывала раны. И еще смела при всем этом снисходительно улыбаться улыбкой Мадонны и мотаться зачем-то в интернет-центр, не спросив у него разрешения. И он узнает о ее поездках от совершенно посторонних людей! От родного брата!

– Я ей покажу, этой Калерии! – погрозил кулаком в сторону города Костик.

– Эк тебя зацепло! – удивился Кирилл.

Ему было неприятно, что брат так остро воспринял весть о возможной причастности Калении к преступлению. Горячится, значит, переживает. переживает, значит, любит. Любит, значит, Кириллу нечего здесь больше делать. Он не будет отбивать любимую девушку у брата. Даже если будет уверен, что подобной женщины он не встретит никогда. Если только не возьмется перечитывать «Жанну д,Арк».

– Значит, так, – успел взять себя в руки Костик, – в первую очередь, необходимо установить слежку за Колей-Болеро. Из всех подозреваемых он единственный не вызывает никаких сомнений в принадлежности к организации, именующей себя как «РГ». В том, что он и есть Рыбий Глаз, я очень сомневаюсь, но в том, что он служит курьером при руководителе шайки – ни минуты. Коля – идеальный курьер. Никто никогда на него не подумает. Никто не привлечет его к ответственности. Даже то, что но как бы является «предвестником» письма от РГ люди воспринимают как знак свыше, а не как банальный знак того, что именно он и подкидывает эти письма. Кстати, Коля же может забирать конверты с деньгами из абонентского ящика. А вот по кандидатуре Савской мне вообще ничего не понятно. Да, в какой-то момент мне пришла в голову бредовая мыслишка, что она могла бы быть этим самым глазом. Но проникнув более глубоко во все это дело я понял, что для Савской это слишком сложно.

– Может, Калерия наговорила на Савскую, чтобы отвести подозрение от себя? Может, это она «заказала» меня сестренке? – обрадованно предположил Кирилл.

Ему почему-то очень импонировала мысль о том, что эта девушка может быть не просто обворожительной, но и хитрой, коварной, двуличной и жестокой.

– Ты чего? – обиделся за Калерию Костик, – она мухи не обидит. Кстати, ты козла моего не видел? Совсем от рук отбился. Надо бы ужесточить дисциплину. О, черт!

Костик замер перед входной дверью в свой дом и хлопнул себя по лбу ладонью, отчего и ладонь, и лоб приобрели приятный розоватый оттенок.

– Можно же было дать понюхать конверт с письмом Мухтару! У него отличная память на запахи, он мог бы вывести нас к Рыбьему Глазу! И дискету. Дискета тоже могла сохранить запах хозяина. Если ее не перебил аромат помойки. Где же этот блудливый козел? Мухтар, Мухтар, к ноге! Кушать! Курить! Калерия пришла! – выкрикивал Костик на самые разные лады названия соблазнительных для козлика вещей.

Видимо, Мухтар находился вне зоны слышимости голоса хозяина. А может, просто не хотел к ноге, кушать, курить и не успел соскучиться по медсестре из местного ФАПа.

– Все. Куплю в городе цепь и привяжу. Или заведу овчаренка, – в который раз пообещал Комаров и распахнул дверь своего дома.

С домом было все еще хуже, чем с козлом. Тот-то еще просто где-то шатался, а вот на дом был явно совершен налет, либо в нем был произведен обыск, либо по нему пробежалась шаровая молния самых нескромных размеров. Хотя какая, черт возьми, молния зимой?

* * *

– Где же все-таки эта дискета?

Тот, кто именовал себя Рыбьим Глазом нервничал. Он понимал, что мало кто в Но-Пасаране додумался бы просмотреть дискету. Еще не все поняли бы, что это такое. А вдруг? Боевики сейчас смотрят все, все же знают, что такие плоские квадратики могут больших денег стоить. При условии, конечно, что на них хранится ценная информация.

А с другой стороны, боевики, опять же, все смотрят. И все знают, что за такие плоские квадратики могут убить и не поморщиться. При условии что на них, опять же, хранится ценная информация.

Рыбий Глаз не собирался никого убивать. Это было противно его философии – убивать кого-либо. Единственное, чего он хотел, так это сделать мир чуть-чуть более совершенным чем тот, в который он попал при рождении.

С того момента, как он подрос и стал что-либо соображать, он начал бороться с несовершенством. Боролся он весьма и весьма примитивно: приносил людям радость, часто скрываясь за маской невидимки или за спинами других. Этим другим предназначались благодарности, этим другим ставили круглые печати на почетных грамотах. Но Рыбий Глаз, тогда он звал себя несколько по-другому, не разочаровывался в выбранном пути. Он даже получал какое-то своеобразное удовлетворение от творящейся по отношению к нему несправедливости.

Шло время, и РГ понял, что он сможет сделать гораздо больше, если соберет команду и снимет маску. К тому времени он уже вырос и, более того, стал обличен некоторой властью над людьми. К слову сказать, он никогда не использовал эту власть против подчиненных ему людей. Только во благо, только. Тогда он думал, что никогда не изменит своим идеалам, никогда не свернет с такой ровной, открытой, легальной дорожки.

А время все шло, шло, не замечая, что творится вокруг него и ненароком топтало своими мягкими, но тяжелыми лапами идеи, надежды, планы, веру. Те, кто вчера беззаветно мечтал о счастье всех людей и мире во всем мире, сегодня живенько выкладывал розовые дорогие кирпичики своего благополучия на кладбище счастья других и лениво позевывал, упаковывая в промасленную бумагу ядерные боеголовки для соседей по планете.

Изменился и Рыбий Глаз. Он решил, что совершенствовать мир можно не только любовью и радостью. И даже самые авторитетные педагоги и психологи мира, щедро кроша в кормушку своих подопечных пряники, иногда лихо и смачно, с оттягом, прикладывались к их спинам кнутом. Даже самые авторитетные педагоги и психологи мира.

В данный момент тот, кто называл себя Рыбьим Глазом, тщательно зашифровывал информацию на жестком диске. Теперь, когда борьба с несовершенством мира могла принять опасный для жизни Глаза оборот, любая попытка чужака проникнуть в святая святых закончилась бы полным форматированием диска "С". А значит, уничтожением того, что не предназначено для глаз чужака. И никаких дискет больше. Никаких дискет.

Глава 15

Да здравствуют индийские фильмы

– Вы решились?

– Мне нужны гарантии. Ни у правохранительных, ни у других структур не должно возникнуть подозрений.

– Я все прекрасно рассчитал. Деньги будут переводиться на счета городов-героев. Бюджет ваш распухнет до такой степени, что вам не будет ничего стоить ездить по этим городам и закрывать счета. Видите, я говорю за-кры-вать, а не просто снимать. Это тоже является гарантом вашей безопасности.

– Это гарантии? А как я буду объяснять, откуда деньги на эти поездки?

– Как обычно.

Рыбий Глаз отрицательно покачал головой:

– Вы же сами видите, что это нереально. Слишком мало дают нам обычные пути. На комфортные поездки не хватит. А автостопом я путешествовать не могу.

– Ищите меценатов. Я слету могу назвать вам десяток организаций, которые высунув языки оформят вам на бумаге весьма богатую материальную помощь. На бумаге, повторяю. Не дадите друг другу умереть. Для вас важно прикрыть нелегальные доходы, для них – «отмыть» деньги или заплатить меньше налоговикам.

– И это вы предлагаете мне? Помогать жуликам? Потворствовать ворам?

– Знаете теорию первого шага? Труднее всего человеку дается первый шаг. Перед тем, как его сделать, он долго сомневается, мучится, боится, отговаривает себя. Но это только перед первым шагом. Второй дается уже легче, третий он делает даже с некоторым азартом, от четвертого получает удовольствие, а к восьмому привыкает и перестает считать эти шаги чем-то из ряда вон выходящим. Вы первый шаг уже сделали.

– Нет. Это совсем не то, о чем думаете.

– Да. И деньги, которые вы получаете, тоже пахнут.

– К сожалению, – одними губами промолвил Бес и отошел от двери.

* * *

– Ничего не трогай! Здесь могут быть отпечатки пальцев, – напомнил Кирилл.

– Де-е-ед, – позвал Костик, – ты жив?

Печь молчала. Костя достал «Макарова» и медленно, стараясь не рисоваться в окне, стал продвигаться к снохоубежищу. Как ни гнал он мрачные мысли из головы, они цепко обхватили его мозг своими щупальцами с присосками и били, били. И сама я страшная из них была одна: Анна Васильевна в отсутствие Костика затеяла уборку и нашла деда.

Костя почти незаметно отогнул уголок ситцевой занавесочки на печи и постарался увидеть что-нибудь в мрачном чреве лежанки.

– Здесь, – обернулся он к Кириллу, – слава Богу.

– Живой?

Костик нащупал иссохшую кисть деда и почти профессионально нащупал тонкую пульсирующую нить.

– Спит опять. Рота, подъем! – не считаясь со старостью, гаркнул он, – кушать подано, идите жрать, пожалуйста.

– И-и-ирод, – проскулил дед, – такой сон досмотреть не дал! А чего у нас сегодня? Кто готовил? Анка или твоя Калерия?

Кирилла неприятно кольнуло местоимение «твоя».

– Что здесь было? Ты что-нибудь видел? Тебя видели? – завалил он Печного вопросами.

Печной подслеповато похлопал ресницами и нахмурился:

– И чего, мне все это убирать? Вы чего в чужом доме безобразничаете? Щас милицию вызову. Не, как хотите, а порядок будете наводить сами. Не на того напали.

Костик пощелкал пальцами перед носом Печного:

– Де-е-ед, приди в себя. Милиция уже тут. Припомни-ка, пока ты дрых, не снилось ли тебе шумов, грохота, матерщины и чужих физиономий за занавеской? Может, слова какие снились? Разговоры чужие?

– Чаво? – задумался дед.

– Таво, – вздохнул Костик. – Как свидетель он хуже таракана, – обернулся он к Кириллу.

– Чего это хуже? Заметнее, что ли? – без обиды в голосе спросил дед.

– Таракана злоумышленник может раздавить. По размазанному таракану модно определить фрагмент рисунка подошвы, части того же таракана можно выковырять из той же подошвы, идентифицировать и использовать как улику, – устало объяснил Костик.

Дед помолчал, а потом взвился:

– Эта какой же тараканище должон быть, чтобы с него слепок снять могли? Эта в таком таракане увязнуть можно! Эта его заместо собаки держать можно! Эта ты неправ.

Костик уже не слушал. Он знал, что Печной умеет абстрагироваться от окружающей действительности почище индийского йога. В такие моменты, часы и дни он словно впадает в анабиоз, словно замораживается на время. И приходит в себя когда ему заблагорассудится. Видимо, в момент нападения ему просыпаться не хотелось. А что? До ужина еще далеко, а других радостей на сегодня не планировалось.

Методично, шаг за шагом, обследовали братья свое поруганное жилище. Сначала Кириллл сделал снимки привезенной с собой «мыльницей», а потом принялись за уборку. К их радости и удивлению, бескорядок оказался легко устранимым. Ничего не было разбито или поломано, просто вещи были сброшены со своих привычных мест, а вещей у Костика было мало. Он был молод, не имел семьи и не успел обрасти предметами быта и досуга. Печной пытался помогать, но только путался под ногами, поэтому был с позором изгнан к себе на печь.

– Что пропало? – поинтересовался Кирилл, когда в избе воцарился относительный порядок.

– Ты знаешь, кажется, ничего, – пожал плечами Костик.

– Не понимаю. Они что, не нашли то, что искали?

– Если бы мы знали, что они искали…

– Что у тебя есть против Рыбьего Глаза?

– Дискета! Только как он мог узнать, что она у меня?

– Бабушка Пелагея разболтала.

– Хорошо, что я ношу ее с собой, – запоздало обрадовался Костик.

– И никаких следов! – возмущенно развел руками Кирилл, – хотя бы пуговица куда закатилась, пепел с окурка или волос.

– Или хвотография, – мстительно хихикнул Печной.

– Значит, искали дискету, – не обратил внимания на его иронию Костик, – значит, Глаз уже знает, что мы напали на его след. Эх, жаль, что от деда нет никакой пользы! Ведь вполне мог бы работать как скрытая камера: лежать себе за занавеской и все фиксировать.

– Чего оскорбляешься? – уловил только последние несколько слов Печной, – ничего я его и не сфиксировал, по закону взял. Ущерб я потерпел? Потерпел. Надо и мне какое-нибудь награждение. Я вообще в жизни гвоздя ржавого не сфиксировал.

– Стоп! – прервал его Кирилл, – как я понял, ты чего-то слямзил, или, как ты говоришь, сфиксировал?

Красноречивое молчание могло говорить о многом: о том, что дед обиделся еще больше и объявил братьям бойкот. О том, что он он понял, что выдал сам себя и затих: судя по последним словам Кирилла, братья и не думали подозревать его в воровстве. О том, что он просто уснул по своему обыкновению. О том, что задумался о бренности всего земного и ударился в воспоминания.

Братья терпеливо ждали и, судя по всему, не напрасно. Как минимум одна из версий оказалась ложной: дед не уснул. Подтверждением этого явился маленький, замызганный, бывший когда-то ярко-зеленый бантик, вылетевший из-за занавески и упавший к ногам братьев.

Судя по фасону и фактуре ткани, эта штука никак не могла храниться среди драгоценных залежей деда: самым юным из его сокровищ была литровая бутыль трофейной зеленки времен Великой Отечественной. При ближайшем рассмотрении бантик оказался заколкой для волос.

– И давно ты стал интересоваться дамским штучками? – хмыкнул Кирилл.

– Дык, не для себя припас. Пелагее хотел на Восьмую марту подарить. Пенсиев же я не получаю так как в бегах нахожусь.

А женщина без подарка – как кобыла без хвоста, брыкучая становится и косеет от злости.

– Как так? – заинтересовался Костик.

Он давно заметил, что суждения деда иногда отличаются чрезвычайным по тонкости психологизмом.

– Дык, зачем хвост кобыле? От мух и слепней отбиваться. А если отбиваться нечем, что кобыла делает? Постоянно по сторонам косит – не сел ли на бок ей кровосос – и ногами взбрыкивает, пытается этого кровососа скинуть. Не скидывает, конечно, не достает – сам попробуй пяткой до спины достать – а от этого еще больше злиться, косит, да брыкается, пока совсем не остервозится. Так и бабы.

– Бабам дарить надо гель от комаров, чтобы не брыкались? – «догадался» Кирилл.

– Во дурилка! – с печи раздался шлепок, символизирующий, видимо, убийство комара. – когда бабу никто не любит, ей все мнится, что все это знают и за глаза злобствуют. Вот она и зыркает по сторонам, вот и отбрыкивется от любого слова и взгляда – со смыслом оно, или без. Вот и лютует. И от лютости своей линяет, плешивеет и усыхает, как старый заячий тулупчик в сундуке под нафталином. А ежели к ней один с подарочком, второй, да не за что-то, а просто так, из симпатии, то она и цветет как фиялка, и жиреет, и покладистая делается – просто страсть. Не всегда и отобьешься. И, заметь, не от шалавости характера – шалавятся бабы тоже от невнимания – а от любви. Вот так.

– Интересно, – и не подумал смеяться Кирилл, – и ты что, хотел соблазнить этим бантиком облезлым бабушку Пелагею?

– Не соблазнить, распутник, а осчастливить. Мужчины, они от женщины не только выгоду искать должны. Они их и просто радовать обязаны.

С минуту на печи слышалось сморкание, сопение, почесывание.

– А ведь хорошо сказал, сукин сын, – скорее выдохнул, чем произнес Печной.

– С философией все понятно. Ты лучше скажи, где этот бантик нашел, – попросил Костик.

– Вот ить, сыщик тоже мне. Да под кровать же закатилси. Когда вам убираться мешал, его и нашел.

Братья пристально рассмотрели заколку. Они привыкли уделять внимание даже самым нереальным версиям, так что для начала прикинули, может ли этот предмет принадлежать мужчине: например, быть заколкой для галстука или использоваться вместо носового платка. Ничего похожего на выделения из простуженного носа на заколке обнаружено не было, она не несла на себе аромата мужского парфюма, запахов бензина и махорки – всего того, чем обычно несет от представителей сильнейшей половины человечества.

Как ни странно, пахло от нее псиной и плесенью. Костик мог дать голову на отсечение, что этот запах он уже имел счастье обонять. Но вот где?

Размышления их прервал деликатный стук в дверь. На пороге стоял и застенчиво улыбался, если этом можно было сказать про козла, блудный Мухтар. Глаза козла сияли, хвостик мелко и часто подрагивал, на морде лежали крошки нерастаявшего снега. Костя попытался смахнуть снег с морды напарника, но он никак не желал смахиваться и, казалось, даже загустел под действием тепла.

– Что это? – подошел Кирилл.

Двумя пальцами он оторвал маленький сгусток снега, поднес к носу и понюхал. Потом, немного помедлив, лизнул, и, утвердительно кивнув головой, целиком засунул в рот.

– Ты чего? В детстве снега не наелся? – вытращил глаза Костик.

– Снега вволю, а безе никогда не наемся, – облизнулся Кирилл. – Твоя козлятина, видно, только что с козлиной свадьбы. Торт уже съели, а спиртным от него не пахнет. Вот что значит настоящий участковый!

Морда Мухтара действительно была обляпана ошметками белкового крема и обсыпана поверху табаком, словно кокосовой крошкой. Шерсть на груди свисала липкими ошметками, глаза смотрели благодушно и сыто.

– Поработай-ка, гулена, – протянул Костик напарнику засаленный зеленый бантик.

Мухтар потянул ноздрями, блаженно сощурился и поймал губами зеленый ацетат заколки.

– Нет уж. Хватит с тебя на сегодня вкусненького, – не дал насладиться ему Костик, – ты лучше след возьми. След, след!

Козел бросил взглядом добрую порцию укоризны в глаза друга, поводил носом по сторонам и уныло полез под кровать.

– Молодец Мухтар, молодец, – обрадовался Костик, наскоро накидывая дубленку, – ищи дальше! Кирилл, сторожи дом на случай, если он вернется.

Мухтар все с тем же потухшим взглядом подошел к порогу, поиграл мышцами под пронизывающим влажным ветром и пошел прочь со двора, уткнувшись носом в снег. Вскоре ему надоело искать запах обладателя заколки на снегу, и он уверено двинулся по улице, только иногда опуская голову к плотно утрамбованному сотнями ног снегу на дороге, да расшифровывая незамысловатые, но выразительные собачьи автографы на снегу.

Судя по всему, Мухтар уже понял, кому принадлежит заколка и вел хозяина прямо в лапы Рыбьего Глаза. Или в щупальца. Или в плавники. Или в ласты.

Размышления Костика прервал визг, сопровождающийся причитаниями. Они завернули за угол и увидели премилую картину: молодой парень пытался оторвать от сапога нежно-серую тряпку. Тряпка, казалось, прилипла крепко и умела издавать звуки: она порыкивала.

– Мальвинка! – понял Костик и поспешил на помощь к парню.

У болонки Савской было новое хобби. Она играла «в партизанку», как называла это Савская. Затаивалась за крутым сугробом и выскакивала навстречу прохожему. Сначала собачка пыталась пугать машины, и они очень забавно пугались – истерично визжали тормозами, закапывались в сугробы, матерились человеческими голосами. Но в один момент жигуленок, из тех, что воображают себя хозяевами жизни и не брезгуют марать колеса о маленьких беззащитных собачек, и не подумал притормозить. Мальвинка еле успела проскользнуть между колесами и почувствовать себя партизанкой в полной мере.

Это ощущение ей совсем не понравилось: под машиной неэстетично воняло выхлопными парами и по животу пробежал противный спазм. Тогда Мальвинка решила устроить засаду на людей. Это было прикольнее, безопаснее и не менее весело, чем пугать машины.

Она уже довела до обморока трех старушек, выслушала виртуозную матершину от семи особей мужского пола разных возрастов и как раз собиралась сделать перерыв на обед, когда ей попался этот тип в омерзительно-новых сапогах. Она не простила бы себе, если бы не попробовала эти сапоги на зуб.

Мухтар молча наблюдал единоборство человека со своим хроническим четвероногим другом, потом вздохнул, выпустил через ноздри два облачка пара и призывно, тоненько мекнул.

Болонка Савской обожала Мухтара. Ни один местный кобель не рисковал связываться с ней, и даже мирские быки почтительно уступали дорогу этой крохе – уж больно стервозна была, больно громко вопила и слишком долго ныли и заживали царапины, нанесенные ее острыми ядовитыми зубками. И лишь один служебный козел не боялся этого монстрика в шкуре голубой французской болонки. За это Мальвина любила его, как только могут любить сильного врага настоящие ведьмы.

– Мухтар, так ты хочешь сказать, что бантик принадлежит этой леди? – понял Костик. – Как же я сразу не догадался? От него же псиной разит, как от собачьей подстилки. Значит, в доме орудовали Савская со своей псиной? Значит, она правда могла заплатить Митропии за покушение на Кирилла?

Костик оставил Мухтара наедине с Мальвиной и припустил к дому. Во влажном холодном воздухе почти неуловимо витал запах разгадки. По крайней мере Комаров теперь точно знал одного из тех, кто пытался им помешать. А это что-нибудь, да значило.

На задержание Савской он решил один не идти. Ариадна Федоровна обожала сюрпризы, была непредсказуема и беседовать с ней Костик предпочитал в присутствии свидетелей. Хотя бы и родного брата.

Родной брат, как и обещал, дожидался его дома. И не один, а с дамой. Дама сидела на колченогой табуретке, высоко закинув ногу на ногу и курила сигарету без фильтра. Костик поморщился. С тех пор, как он предпринял попытку «приобщения к взрослой жизни» в шестом классе, у него от табачного дыма неприятно щипало в носу и слегка подташнивало. Впрочем, в этот раз у него затошнило совсем по другой причине: дамой была Савская.

– А! – вскочила она с табуретки, – я так и догадывалась. Наконец-то я вижу вас вместе. И заметьте, совершенно не кажусь напуганной. Это все оттого, что я философски отношусь к жизни и миропониманию. Для чего мы приходим в этот подлунный мир? Для чего-то. Мне приснился странный сон.

В процессе монолога Савской Костик несколько раз пытался прервать ее, но брат незаметно для актрисы прижимал палец к губам.

– Будто я сижу на муравейнике, а маленькие красные муравьишки снуют по моему телу, заглядывают в его самые потаенные уголочки, смотрят на меня своими умными лиловыми глазами, нежно покусывают за эрогенные зоны стальными щупальцами. Я решила, что это вещий сон – мне грозит опасность от человека, как-то связанного с насекомыми. А кто у нас на дачах связан с насекомыми? Только вы.

– Я участковый, а не этимолог.

– Вы Комаров, а от комаров совсем ничего до муравьев. Такие же пронырливые, наглые и кусачие. Слушайте дальше. После того, как вы прислали мне вызов, я решила: этот сон и вызов на дуэль – совершенно четкие знаки свыше. Я просто обязана погубить вас. Морально ли, физически – не вопрос.

– Какая дуэль? Какой вызов? – не смог не встрять Костя.

– Перчатка. Вы передали мне перчатку с моей компаньонкой.

– Понял, – кивнул Костик, – это тогда, когда Мальвинка сперла варежку у Кирилла.

– Не сперла, а приняла, – поправила его Ариадна Федоровна. – Я решила, что вы хотите меня погубить, посновать по моему телу, заглянуть в его самые потаенные уголочки, посмотреть на меня своими умными лиловыми глазами, нежно покусать за…

Костик вспомнил про эрогенные зоны и испугался. Что о нем Кирилл подумает! Не хватало еще, чтобы он смеялся над ним до гробовой доски.

– Я все понял, – опять прервал он Савскую.

Он неоднократно слышал, что с сумасшедшими надо во всем соглашаться. Еще Виктор Августинович говорил, что один из первых признаков сумасшедствия – это когда человек ни под каким предлогом не прислушивается к чужому мнению. И если сначала это просто раздражает окружающих и начисто отбивает желание показаться упрямцу на глаза, то в дальнейшим прогрессирует и становится просто опасным.

– Нет, вы не поняли, – закапризничала экс-актриса, – но это ничего. Даже я сначала не так все поняла. Я подумала, что вы снова захотите неинтересно и пошло воспользоваться своей властью вкупе с пистолетом и поглумиться над моим белым телом. И поэтому решила напугать вас, чтобы вы уехали с миром. Вот тогда-то я и прислала вам записку.

– Мы не получали записки.

– Получали, получали. Вы просто не могли ее не заметить. Она, словно птица, влетела к вам через окно.

– Так это вы запустили в нас кирпичом?

– Это был кирпич? Я не заметила. Мне показалось, что это обломок мраморной статуи. Ай, неважно. Важно то, что я опять в вас ошиблась. Вы не убежали из Но-Пасарана как последний предатель, вас не испугали мои угрозы. Если враг не сдается, его уничтожают. Эту народную мудрость я придумала почти в младенческом возрасте. Тогда я заплатила наемнику.

– Митропия не наемник, она маленькая девочка, – насупился Костик.

Он совершенно искренне считал, что взрослые, которые учат нехорошему детей, в полной мере ответственны за дурные поступки, которые те дети совершат в будущем.

– Маленькая девочка с большой душой, – фыркнула Савская, – обманщица. Надула меня. Я еще надеялась, что вы погибните от переохлаждения или туберкулеза на худой конец, но мои надежды растаяли, как таят кусочки льда в бокале водки. И вот тут-то я и узнала о вашем, Костик, раздвоении. Тогда я поняла, что с вами надо не бороться, вам надо помогать. Всегда мечтала помочь пришельцу.

– Костя, кажется, она принимает нас за инопланетьян, – не стесняясь присутствия актрисы, констатировал Кирилл.

– Так вы и есть двойник? – обрадовалась Савская, – я так и подумала. Вы похожи на нашего Костика, но хорошенький. У вас кудельки как у Буратино и щечки пухлее. У-тю-тю, – не выдержала она и потянулась щепотью к лицу Кирилла, чтобы ущипнуть его за щечку.

Кирилл отшатнулся и помрачнел. Ему совсем не понравилось, что у него кудельки и щечки. А кому понравится? Разве только легкомысленной девице наивного возраста. Савская вернулась на место, глубоко вздохнула и продолжила:

– Вы будете ставить на мне, опыты или сделаете что-нибудь другое? Заметьте, я очень боюсь всяких громко жужжащих механизмов. Так что если будете сверлить мне в голове дырку, постарайтесь делать это буззвучно или сделайте сонный укол. Если вы просто хотите зачать ребенка от земной женщины, усыплять не надо. Я переживу, как бы ужасны вы не были под оболочкой Костей Комаровых.

– Костей Комаровых? – Костик пропустил мимо ушей незатейливое приставание Савской и обратился к Кириллу, – она нас не просто за инопланетьян принимает. Она нас за раздвоившегося меня принимает.

– Да и не только я, – пожала плечами Ариадна Федоровна, – весь Но-Пасаран знает, что ты раздвоился. Пензяк уже и отраву для одного из вас приготовил. Ждут только, когда станет точно ясно – кто из вас кто. Настоящего отравят, а ненастоящего возвеличат. Ой, то есть наоборот.

– Кирилл, чур, я настоящий, – эгоистично обрадовался Костик.

– Ты кому-нибудь говорил, что у тебя брат приедет? – сверкнул на него глазами «ненастоящий» Кирилл.

– Конечно, – кивнул Костя, – Печному.

– И все?

– И все, – немного подумав ответил Костя.

– Волосы у меня дергали тоже по наводке Пензяка? – задал вопрос Савской Кирилл.

– Ай, значит, это точно вы ненастоящий, – обрадовалась Ариадна Федоровна. – А знаете что? Давайте вы не полетите на свой Альдебаран, а затаитесь у меня? Тот, первый, останется тут, а вы будете жить на моей даче. Я не знаю, какие удобства в моде на вашей звезде, но у меня здесь небольшой коттедж повышенной комфортности. А когда родится наш пусик, можно будет потихонечку улететь и к вам. Соглашаетесь, ну? Если мы с Мальвиной возьмем вас под свою защиту, то на этой планете до вас не доберется никто. Будете жить в полной изоляции и целыми днями и ночами общаться только с нами. Днем вас будет сторожить, то есть охранять Мальвина, а ночью я. Днем буду отсыпаться, а ночью…

– Теперь ты понял? – грубо прервал ее Кирилл, – теперь ты понял, что твой дурной Но-Пасаран не понял, что я твой брат и решил, что это ты раздвоился? И все эти выдергивания волос, обливания помоями, вся эта неразбериха из-за нашего внешнего сходства?

– Неужели мы так похожи? – только и смог вымолвить Костик.

– При близком рассмотрении не так уж и похожи, – успокоила их Савская, – я даже в вас, Костик, разочаровалась. Второй гораздо красивше. Эта женственная плавность линий, этот нежный пушок на щеках, эти розовые ушки, эта крутая упругая попка, из которой торчат полненькие, почти девичьи ножки, – плотоядно облизнулась пенсионерка. – А знаете, я даже не жалею, что вы не пришелец. Я и так вас к себе возьму. Будем вместе смотреть в окно, разучивать мизансцены из Шекспира, переделывая текст под современность. Брат, кажется, называет вас Кириллом?

Кирюха… Как мне жаль, что ты Кирюха!

Отринь отца и имя измени,

А если нет, меня женою сделай,

Чтобы больше Петуховой мне не быть.

– Кажется, у Уильяма приблизительно так?

– Это она над «Ромео и Джульеттой» глумится, – напомнил обрадованный Костя.

Всегда приятно, когда твоих ближних практически закапывают прямо на твоих глазах.

– Убери ее отсюда, – взревел Кирилл.

Боже! Если хоть кто-то узнает о ушках, о щечках, о ножках… Боже!

Костик принес трясущемуся брату стакан воды и невинно поинтересовался:

– Так значит, это Пензяк поколдовывает? Значит, он пустил эту утку о раздвоении?

– Не только он.

– А кто же?

– Скажу, если лаской вырвите у меня поцелуй, – зарумянилась Савская.

– Печной, хочешь поцеловать Савскую-Петухову? – слегка отомстил Ариадне Федоровне Кирилл.

– Вы уж вообще, – надулась экс-актриса, – за проститутку меня держите. Любовью не торгуем.

Она немного пораздувала щеки, видимо, считая, что выгладит кокетливо, попыталась трепетно подрожать ресницами, и решилась:

– Ай, я вам и за так скажу. Под Ванькой-Пензяком работают ваша хозяйка квартирная и Крестная Бабка. Сама видела, как эта старушенция Пелагея с колдуном шепталась. И вообще все село знает, что вы раздвоились. Только виду не подают особого, потому что боятся. А я не боюсь.

Мне страх неведом. Мне неведом ужас.

Я не боюсь унылого конца.

Я лишь хочу, чтобы дрожало солнце в лужах,

Как центр у разбитого яйца.

– Сама сочинила, – похвалилась она.

– Не сомневаюсь, – процедил Костя. – Вы свободны, Ариадна Федоровна. Кирилл, подмогни.

Вдвоем с Кириллом они вытолкали упиравшуюся и визжащую актрису из дома, набросили щеколду и сели на табуреточки совещаться.

– Ты тоже считаешь, что Крестная Бабка работает на два фронта? – решился Кирилл.

– Не хочется верить, но, кажется, это факт. Никто так не осведомлен об изнанке жизни но-пасаранцев, как бабушка Пелагея. И если она не сама РГ, то уж точно главный его агент.

– Тогда как ты объяснишь то, что она подсунула тебе дискету? В чем заключается стратегия этого хода?

– Она раскаялась и хотела, чтобы я все узнал, но не решилась сказать напрямую, – предположил Костя.

– Тогда почему она потребовала дискету обратно?

– Рыбий Глаз хватился пропажи, пришел в дом бабки и поспрошал: «Где такая квадратненькая черненькая штучка?». Вот она и задергалась.

– Получается, что в пособниках РГ ходит чуть ли не пол-села? Или чуть ли не каждый но-пасаранец мнит себя Рыбьим Глазом? А может, у вас тут действует и Зоркий Сокол? И Большой Змей? И Ястребиный Коготь? И Скунс Амбре? А главное, и клички-то никому придумывать не надо: Коля-Болеро, Ванька-Пензяк, Крестная Бабка, Печной. Пионерский лагерь какой-то, а не современная деревня, вставшая на путь рыночных отношений.

– Совхоз, – машинально поправил Костик.

– Да какая разница?

– Сам не понимаю. Но местные на «деревню» обижаются. Значит, если я правильно все понимаю, а расставить все по местам в этом бреде сивой кобылы действительно сложно, то против нас явно работают Пензяк, Пелагея и…

– Анчутка, – обрадовано рявкнула печь.

– Они пускают сплетни, что я раздвоился – мама родная – и представляю собой опасность для жизни и деятельности совхоза. Пензяк организовывает мероприятия, целью которых служит запугивание нас обоих и выдворения из стен, если можно так выразиться, Но-Пасарана. Началась эта травля после того, как мы заинтересовались подпольной деятельностью организации «Рыбий Глаз» и нащупали первые следы. Твой приезд и наше сходство послужили прекрасной причиной для дискредитации образа опасного участкового: никто не видел, как ты приехал, я никому об этом не говорил, так что, все шито-крыто, ничего особенного, со мной произошло обычное физическое раздвоение личности. С кем не бывает. Ха-ха.

«Ха-ха» прозвучало совсем невесело.

– Взрослые люди не могут поверить в подобный бред.

– Еще как могут. Не знаешь ты но-пасаранцев. Они и не такое могут.

– Так чего проще? Давай явимся перед народом, объясним, что к чему, ткнем пальцем в смутчиков и паникеров и спокойно продолжим работать?

– Ни фига. Как они с нами, так и мы с ними. Раздвоение, так раздвоение. Я им не только раздвоюсь. Я, если захочу, и растроиться могу, и расчетвериться, и так далее.

– У нас обнаружились внебрачные братья-близнецы! Ура! Да здравствуют индийские фильмы! – по-девчачьи взвизгнул Кирилл и запрыгал на одной ножке.

– Не глумись над святым! – строго погрозил ему Костя. – Давай лучше придумаем план наступления на Дона Карлеоне но-пасаранского разлива. Мнится мне, что бабушка Пелагея в этом деле как-то замешана. И как я только раньше не догадался? Ведь она все про всех знает. Наверняка знает и то, кто скрывается под элегантным и грозным именем «Рыбий Глаз». Знает, и не хочет говорить.

* * *

Рыбий Глаз нервничал. Какой шанс подворачивался ему, какой шанс! Все, чем занимался он до того, казалось песчаными городами на пляже по сравнению с возможностями, которые открывались перед ним теперь. Позволить смыть равнодушной волне все, что он с таким старанием и с такими надеждами строил столько лет и начать жить жизнью, о которой он знал только понаслышке? Перебраться из своего тихого болотца в сильные, благородные воды настоящей реки, где кипит – пардон, рыбы не любят слова «кипит» – где настоящая жизнь предлагает тебе на выбор любые развлечения и ценности: от потонувших кораблей с грузом баснословной стоимости до зубов в пасти аллигатора?

Сколько сможет он сделать в этой реке! Разве резонно сравнивать ту батрахомиомахию, которой он сейчас занимается и войну с пираньями и акулами, которую сможет начать в самое ближайшее время?

Да, но пираньи и акулы имеют более крупные зубы и более мощные челюсти, чем те ершистые мальки, с которыми до сих пор приходилось иметь дело. Да, но они никогда не догадаются, что та мелкая рыбешка, что отравляет им жизнь, имеет такое неприметное и невыразительное укрытие, как Но-Пасаран. Не догадаются, если…

Этот мальчишка участковый… Хороший мальчишка, ничего не скажешь. Рыбий Глаз всегда восхищался такими. Вроде с первого взгляда ничего особенного, а вот сердцевинка в нем еще та. Серьезная сердцевинка. Настоящего борца. Мальчишка опасен. И судя по всему, шарит где-то близко. А вдруг он сможет докопаться до сути и раскрыть инкогнито Рыбьего Глаза? Что тогда? Наверняка у него уже сейчас могут появиться какие-то ниточки в руках. А если он защелкнет наручники на руках, пардон, плавниках Рыбьего Глаза в тот момент, когда он уже будет вовсю орудовать в настоящих водах?

От мальчишки надо избавиться. Только он может помешать охоте в большой реке.

Или сделать союзником. Пылкий, сильный неглупый, с великолепно развитой интуицией и гипертрофированным чувством долга, он может стать великолепным напарником.

Или избавиться?

Или сделать союзником?

Глава 16

Мечта тропиканки

– Ну Инесса Васильевна, ну пожалуйста, – ныли старушки, – ну поедемте в Шушенское! Там так здорово, там Ленин ногой ступал, там даже шалаш его собственноручный сохранился. Мы никогда еще в Шушенском не были, так и помрем, без Шушенского. Ну пожалуйста, мы слушаться будем, овсянку будем кушать, только свозите в Шушенское!

Старушки висли на своей заведующей как репьи на собачьем хвосте и предано заглядывали ей в глаза.

– Милые вы мои, вот втемяшилось вам в голову это Шушенское! Никогда не хотели, а вот захотели. Кино что ли про Ленина показывали?

– И ничего не кино, не кино. Мы давно хотели, да денег не было. Билеты на поезд знаете какие дорогие?

– Знаю. И где же я вам возьму их, эти деньги? Надо ведь не только на билеты, но и на гостиницу, и на экскурсии, и на питание.

– Нам сказали, что вы можете деньги добыть, если захотите. Нам сказали, что вы просто боитесь за наши нервы: вдруг мы от радости и счастья раньше времени в могилу сойдем. Мы не сойдем, честное слово! А еще мы хотим в Волгоград, Москву, Ленинград и Брестскую Крепость. Хотите, мы будем днем и ночью коврики плести?

– Кто сказал? – прорвался наконец через нестройный гул старушечьего щебетания голос Инессы Васильевны.

– Секрет, – хитро прищурилась одна, – ни за что не скажем. Он говорил, что наругаетесь.

– Кто? – уже строже спросила женщина.

– Один очень милый молодой человек, – сдалась Федотовна, – только мы поклялись ему своим честным именем и гробом, что не выдадим. Так что уж не просите. Лучше свозите-ка нас в Шушенское!

«Теперь не отстанут, – вздохнула про себя Инесса Васильевна, – у стареньких много чего портится в организме, в том числе и чувство меры. Будут ныть до тех пор, пока я не умру или не сдамся. Переключить бы их на что-нибудь… Или действительно свозить в Шушенское. Эх, сдается мне, что этого милого молодого человека я прекрасно знаю».

– Чья очередь играть в лото? – звонким, хорошо поставленным голосом спросила она.

– Батюшки светы! Прозевала никак, – всколыхнулась Федотовна, – уж мое время-то совсем прошло!

– Фигушки, – обрадовалась ее товарка, – рыбка плывет, назад не отдает. Умерла, так умерла. Сейчас мое время.

– Давайте по-справедливости, – обрадовавшись неожиданному развлечению, загудели товарки.

Инесса Васильевна устало вздохнула и обернулась к Бесу, тихо стоящему поодаль.

– У меня к вам будет небольшая просьба. Сходите, пожалуйста, в колонию и скажите, что завтра у Анны Андреевны день рождения. Пусть приходят те, что обычно ходит. И передайте, чтобы не забыли гитару. Будем петь романсы. Вам не трудно?

– Даже приятно. Сколько у вас живу, еще ни разу не выходил за пределы «Улыбки». Так как добраться до колонии?

Инесса Васильевна машинально объясняла, как добраться до колонии, а сама решала в уме сложное уравнение, где в числителе стояли принципы гуманизма, а в знаменателе заповеди Христовы.

* * *

Костя справедливо решил, что самым мудрым решением будет борьба с противником его же методами. Раз бабушка Пелагея вела двойную игру, то и он не побрезгует шпионскими приемчиками. Он ее очарует, слопает все ее пирожки с бзникой и выведет на чистую воду. Кирилла он решил с собой не брать – раз хотят считать, что он раздвоился и стесняется этого, пусть считают. Кирилла он отправил следить за Колей-Болеро. Куда ходит, с кем общается, возле чьих домов крутится. Может быть повезет и удастся приметить момент, когда Коля будет подкладывать анонимное письмо РГ. Или просто будет общаться с кем-нибудь из Куркулевых.

Крестная Бабка приняла его как всегда радушно, плеснула в высокий стакан молока, сняла чистое полотенце с горки плюшек. Пока Костя баловал желудок божественной выпечкой, отвернулась к печке и долго колдовала с чаем. Наконец Комаров наелся, откинулся на спинку стула, потянулся и достал из кармана симпатичную пластиковую термосалфетку.

– Это вам, бабушка Пелагея. Простите, что вашу испортил.

Крестная Бабка потемнела лицом, смутилась и вздохнула:

– Да зачем вы, Костя. Я и ту-то просила только потому, что подарок это был. Подруга подарила, а потом назад попросила.

– Подарок? Вы же сказали, что на помойке нашли?

Крестная Бабка охнула и смешно сжала щеки руками.

– От дура старая! Завралась совсем! Раньше-то не забывала, когда и что говорила, а теперь, видать, пора пришла о душе подумать. Больше не буду, честное слово.

Крестная Бабка так наивно и стыдливо каялась в содеяном, что у Комарова даже не получалось рассердиться на нее.

– Зачем же вы совра… нафантазировали? – деликатно поправился он, – вы же практически помешали следствию?

– Э-э-э, – протянула Пелагея, – вот тут-то ты и не прав. Про подставку мы с тобой говорили не как милиционер со свидетелем, а как односельчане. А односельчанину иногда и приврать можно, невелика птица. А что эта подставка натворила-то? Радиоактивная она какая, что ли?

– Да что она могла натворить, ваша диск… подставка, то есть. И все равно вы не правы. Врать нехорошо даже односельчанину. Это еще в начальной школе проходят.

Костя отхлебнул почти черного чаю и поморщился. Что-то сегодня Крестная Бабка явно переборщила с травами.

– Всем нехорошо врать, или только некоторым? – невинно поинтересовалась она.

– Конечно, всем, – чувствуя себя наставницей гимназисток, провозгласил Комаров.

– И тебе?

– Само собой. Мне-то особенно нельзя. Я представляю собой власть, я должен подавать пример.

– А тогда чего эту штуку подставкой называешь? Будто не знаешь, что не подставка, а дискета это.

– Э-э-э, – глубокомысленно заметил Комаров.

– Вот тебе и э-э-э.

Больше Крестная Бабка не запиралась. Вид ошарашенного участкового настолько порадовал ее, что она без капризов выложила ему все, что знала о дискете и о том, кто подсунул ее бабушке Пелагее.

Комаров слушал, раскрыв рот. Меньше всего он подозревал, что настоящим хозяином дискеты окажется заведующая дома престарелых.

* * *

Кирилл лежал на динозавре с никелированными шишечками, в просторечье именуемом «кроватью с панцирной сеткой». Взгляд его блуждал по расквашенным еще летом комариным трупам не потолке, на устах бродила безмятежная улыбка олигофрена-именинника.

– У меня для тебя сюрприз, – подобно шаровой молнии, ворвался в дом Костик.

– У ме-ня для те-бя то-же, – отчеканил Кирилл.

– Да? – не обратил внимания на несколько странное настроение брата Костя, – надо же, какое везение! Кто начнет первым?

– Я, конечно, кто же еще. Я же старше тебя на целых шесть минут, – лениво пробормотал Кирилл.

– Валяй, только быстро, а то у меня язык чешется.

Для убедительности Костик пошкрябал ногтями собственный язык. Кирилл не улыбнулся. Он резко сел на кровати, запустил пальцы в шевелюру и взъерошил и без того лохматые волосы.

– Значит так. Если предположить, что Коля-Болеро общается с теми людьми, которым и подкидывает письма от РГ, то сегодня этих писем получили человек двадцать, как минимум. Он останавливается возле каждого прохожего, как собака возле каждого столба, со всеми разговаривает, здоровается за руку, почти каждый его чем-нибудь угощает, почти каждого чем-нибудь угощает сам Коля. При известной ловкости рук подбросить письмо – проще простого.

– И все? – немного разочаровано произнес Костик.

В глубине души он надеялся, что Кирилл заметит более явные следы Колиной причастности к деятельности шайки. Например, тайную встречу с Куркулихой или распихивание по чужим сумкам бубликов с посланиями. Так, кажется, делали подпольщики в начале прошлого века? Разрезали бублики и вкладывали внутрь листовки, а потом связывали все это безобразие ниткой, смоченной для цветовой маскировки в чае…

– Не все. Еще он ходил к Куркулевым.

– Честно? – подпрыгнул Костя.

Он прекрасно знал, что дом сестры закрыт для несчастного блаженного. И что на людях ни сама сестра, ни ее муж, ни мальчишки-племянники не афишируют родственные связи с несчастным блаженным.

– Честнее не бывает. Возле дома его уже поджидали. Наверное, встреча была запланирована.

– Вот оно что, – опять перебил Костик, – значит., поджидали? Сама Куркулева?

– Фигушки. Очаровательная девица лет шестнадцати.

– Василиса, – догадался Костя. – Так это неинтересно. Василиса – единственная из Куркулевых, кто не стесняется родства в Колей-Болеро. Она вообще необыкновенная девушка, – ляпнул он напоследок и прикусил язычок.

– Эта необыкновенная девушка долго щебетала с подозреваемым, потом протянула ему два пухлых конверта и пакетик карамели впридачу. На том и распрощались.

– Письма и оплата за труды, – помертвел Костик.

– И вот тут-то, будто нечаянно, из засады выскочил я – агент 007, Рембо и Шварценегер в одном флаконе, – не обратил внимания на его слова Кирилл. – Преступники не стушевались, не побледнели, не упали мне в ноги, а обрадовались, как будто давно ждали, когда же явится правосудие и заключит их в кандалы.

– Они что, признались что ли? – почти с разочарованием протянул Комаров-младший.

– Ага. Эта Василиса действительно просила отправить письма по назначению. Только это был не компромат на шаловливых односельчан, а контрольные работы. Эта девица заочно учится на подготовительных курсах в педагогический институт.

– Василиса собирается поступать в институт? – только сейчас до Кости дошло, что девушка заканчивает школу.

Ни самого завалящего университета, ни приличного института в Но-Пасарне не было, значит, через несколько месяцев она уедет из совхоза. Уедет в город, будет общаться с интересными молодыми людьми, а может даже, ходить с ними на танцы, сидеть в библиотеках, разговаривать о звездах, воспитании детей и собак… Костя запаниковал. Запаниковал до такой степени, что частично прослушал то, о чем говорил ему брат.

– … кажется, она тоже приняла меня за тебя. По крайней мере, не хлопала ресницами и не рдела, как это бывает при первом знакомстве. Выдала мне массу полезной информации. Настолько полезной, что я просто влюбился в эту девочку.

– Что? – встряхнул головой Костя, – в кого ты влюбился?

– В общечеловеческом смысле, – вовремя, сам того не подозревая, поправился Кирилл. – Ты знаешь, что представляет из себя компьютер в доме Куркулевых?

Компьютер Куркулевых действительно несколько отличался от обычных компьютеров, если не сказать больше. Семен Семенович Куркулев купил его по назойливому настоянию жены. В одном из сериалов прекрасная, как молодая породистая лошадь тропиканка работала секретаршей у богатого, но несчастного в любви босса и очень недурно смотрелась на фоне монитора. Наверное, поэтому босс и обратил на нее внимание и женился на последних секундах последней серии. Куркулиха немного поплакала от зависти и счастья и начала методично, мучительно и нудно гноить мужа просьбами о покупке точно такого же симпатичного серенького компьютера.

Муж решил дождаться следующего сериала в надежде на то, что супруга переключится на что-нибудь более невинное: ведь забыла же она о бассейне. Но героиня следующей мыльной оперы была владелицей страусиной фермы. Семен Семенович пораскинул мозгами и решил, что компьютер обойдется ему дешевле, зарезал спелого поросенка и поехал в город.

На фирме, торгующей компьютерами, его, как всегда, пытались надуть – в качестве нагрузки подсунуть к монитору, на фоне которого так мило смотрелась лошадоноподобная тропиканка, какую-то серую коробку с названием «системник», фигню с дикой кличкой «мышка» и еще массу совершенно ненужных в хозяйстве вещей. Но не зря Куркулев носил свою фамилию! На памяти его не было случая, чтобы кто-то смог заработать на его простоте деньги.

– И без ящика этого найду, куда компьютер ставить, – отрезал Семен Семенович, – стол лишний есть. Других простаков ищите. А мышей у нас и без вашей предостаточно, – остроумно бросил он напоследок.

Молодым холеным парням шутка понравилась. Они грохнули ему вслед здоровым, сытым смехом.

– Смейтесь, смейтесь, – ухмыльнулся Куркулув, – думаете, если из совхоза, так ничего в технике не понимаю? Вы еще бассейн мой не видели!

С тех пор новенький монитор от компьютера стоял в гостиной дома Куркулевых. Вера Степановна огородила подступ к любимцу красной бархатной лентой, как это делают в краеведческих музеях, и строго-настрого запретила отпрыскам приближаться к любимой игрушке. Подключать его они не пробовали. В фильме ничего об этом сказано не было, зачем же нарушать правила игры? Время от времени Вера Степановна красиво садилась перед монитором и делала задумчивое или несчастное лицо. Как она себе нравилась в эти моменты! Чтобы быть похожей на героиню мыльной оперы, она до отказа опускала нижнюю челюсть, закатывала под верхние веки глаза и втягивала в себя щеки. Она была счастлива. Она и ее супруг, который ее по-своему любил.

– Здрасти, – прорезался, наконец, голос у Костика. Новые сведения так захватили его, что он уже забыл о скорой разлуке с Василисой, – пацаны говорили, что она печатала письма. Несостыковочка выходит!

– Печатает! У них есть старая печатная машинка. На ней Куркулиха и лупит письма.

– Кому? Кому она лупит письма? – почти орал Костя.

– Василиса говорит, что мамаша ее состоит во всех клубах любителей мыльных опер. Вот и пишет таким же несчастным. Обменивается опытом, делится переживаниями, хвастается рекордами по беспрерывному просиживанию перед телевизором. Обычные дела.

– И это все рассказала тебе Василиса? Почему она разоткровенничалась с посторонним человеком? – подозрения никак не желали выползать из души Костика.

– Я уже говорил, она, как и все, приняла меня за тебя. А у тебя с ней, похоже, довольно доверительные отношения.

– Не могла Василиса нас перепутать, – стоял на своем

Костя, – она меня хорошо знает!

– К чему ты это все? – устало спросил Кирилл, – у тебя есть основания ей не доверять?

– Напротив. Я еще ни разу не поймал ее на лжи. Василиса – девочка честная и слишком ответственная.

– Тогда, я думаю, нет нужды идти к ним домой и перепроверять ее показания. Куркулевы действительно выпадают из круга подозреваемых.

– Да черт с ними, с Куркулевыми, – махнул рукой Костик.

Он даже обрадовался тому, что целой компанией подозреваемых стало меньше. След, на который вышел он просто обязан был вывести его к хозяину дискеты.

– Ты слушай, что узнал я…

Вообще-то Анна Андреена не была завистлива. Кому чего и сколько Бог отмерил, тому, знать, столько и положено. Маловато вышло в этой жизни, побольше отвесят в другой. Но вот к старости как-то резко стало не хватать ей… тепла? любви? А может, просто некому стало отдавать ее, любовь эту. Муж-то давно уже ушел, умер то есть, а вот сыночек,

Андрюша, почему-то забыл ее.

Сначала-то помнил, когда еще в силе она была, приезжал. А вот как сдавать стала, так и пропал, не пишет даже. А почему? Ведь всегда она для него и самый кусочек вкусненький откладывала, и ручки чуть ли не языком вылизывала, и гостинцы с каждого базара везла. Почему?

Нет, в доме престарелых ей хорошо жилось. Кормили их не хуже, чем дома, самим готовить позволяли, телевизор цветной, машина стиральная, лото. Но не хватало самого главного: не к кому было приласкаться, некому было приласкать тебя. Поэтому и любили так старушки своих пленников, поэтому и тянулись так к ним. Те тоже без любимых своих остались. А на заботу и ласку не отмахивались, как их родные бросившие их дети, а шли, как кутята бездомные. Своих, видать, матерей вспоминали.

А больше всех любили бабушки Колю-Болеро и Инессу Васильевну. Блаженного и дочку. И за любовь их порой ссорились не на жизнь, а на смерть. Ревновали.

Поэтому так и разобиделась Анна Андреевна, когда прибежала к ней Федотовна и, задыхаясь от восторга и гордости, похвалилась:

– Смотри, чего мне Инесса Васильевна подарила!

– Ну и чего это? – с недоверием уставилась на пластиковый квадратик Анна Андреевна.

– Чашку ставить, чтобы стол не портить.

– Прямо так взяла и подарила? Без именин, без дня рождения? – ахнула Анна Андреевна.

– Прямо так, – гордо заявила Федотовна.

Потом сжалилась и немного прояснила картину:

– Она выкинуть хотела, говорит, убитая, а я забрала. Посмотрела: ничего не разбитая, вполне еще послужить может. Им, молодым, все трын-трава, никакой бережливости. Вещь еще сто лет в сундуке пролежать сможет, а они сразу – выкидывать.

– Не такая уж она и молодая, – насупилась Анна Андреевна, – шестой десяток, поди-ка, пойдет скоро.

Старушке все равно было неприятно, что подруге, а не ей подарила заведующая этот маленький, но полезный сувенир. Каждая из обитательниц «Улыбки» в глубине души считала, что именно ее, а не подруг любит больше всего на свете их милая Инесса Васильевна.

Именно по всем вышеперечисленным и весьма неуважительным причинам и случилась с ней эта детская оказия. Зашла как-то Анна Андреевна в кабинет, где обитала заведующая, чтобы на жизнь пожаловаться, а той на месте не оказалось. Так как была она незлобливая и совсем нестрогая, то заругать за то, что без спросу зашли к ней в кабинет, была не должна, и решила Анна Андреевна подождать прямо в кабинете. Села за стол и увидела точно такую подставку под чашку, как у Федотовны. И даже не такую красивую – у той зелененькая была, с наклейкой, а эта черная, без бумажечки.

И тут стали черти очень настойчиво Анну Андреевну подговаривать: возьми, да возьми подставку, возьми, да возьми. Если уж ту она выкинула, зелененькую, то эту, некрасивую, и подавно выкинет. Или еще хуже – кому другому отдаст. И так ее черти заговорили, что рука сама собою этот квадратик взяла и за пазуху сунула. А ноги сами деру дали.

Уже в своей комнате опомнилась Анна Андреевна, побежала обратно, чтобы на место украденное положить, да поздно. Заведующая уже в кабинете была. «Авось, не вспомнит», – понадеялась преступница и спрятала добычу подальше. Только какой толк в подставке под чашку, когда на нее эту самую чашку поставить нельзя? А тут еще те самые черти, что сговорили ее на проступок, стали петь ей в ухо: вот помрешь ты, Андреевна, будут товарки твое добро разбирать, да найдут похищенное. Представляешь, как сразу разлюбит тебя Инесса Васильевна?

Вот беда! И на место не подкинешь, и спрятать не спрячешь, и пользоваться себе в радость нельзя. Вот влипла, так влипла. Один выход – выкинуть куда-нибудь подальше. Да жалко. Вещь-то больно хорошая, совсем не битая. Тогда и подарила ее Анна Андреевна подруге своей, из самостоятельных, бабушке Пелагее. И наказала, чтобы не говорила никому, откуда взяла.

А спустя время, Инесса Васильевна стала эту подставку искать. Всех спросила, никого не пропустила. Видно, нужна она была ей. Кинулась Андреевна к Пелагее – поздно. Дискеты и след простыл. Пришлось в райцентр в церковь идти – грех замаливать.

– Почему бабушка Пелагея тебе это только сейчас рассказала? – только и спросил Кирилл.

– Подругу жалела. Слово ей дала, что никому не скажет.

– И все тебе рассказала?

– Да ей сама Анна Андреевна разрешила. Пусть, говорит, меня посадят, зато вину искуплю.

– Та-а-ак, интересная картинка получается. Значит, все пути сходятся на заведующей дома престарелых «Улыбка»? А как же тогда показания Анастасия Ивановича? Кажется, товарищ надежный. Да и какой резон ему врать? – Кирилл, казалось, начал немного оживать.

– То, что он не нашел в бухгалтерии дома престарелых никаких нарушений может только подтверждать компетентность и опасность противника. И откуда ты взял, что все деньги она тратит на стариков? Может, складывает себе в кубышку на спокойную старость, – пожал плечами Костик. – Да что с тобой такое? Ты что, не рад?

Кирилл действительно выглядел не лучшим образом.

– Знаешь, чем больше я живу в твоем Но-Пасарне, тем больше мне кажется, что я попал в какой-то параллельный мир. Я понимаю, что этот мир делится на нормальных и психов. Когда я только приехал, я считал, что нормальный – это я. А сейчас начинаю подозревать, что по возвращении из

Но-Пасарана мне придется брать академический отпуск и скулить у порога психбольницы, чтобы взяли на постой-лечение.

– Откуда ты это взял?

– Вещи, которые кажутся мне совершенно нереальными, воспринимаются всеми остальными как должное. Ну не могут же быть все вокруг меня дураки? Значит, не все в порядке со мной.

– Глупости, Кирюха, – хлопнул его по плечу брат, – ты просто немного устал, немного простыл в яме Митропии. Все пройдет.

– Ага. Пройдет. Все равно никто не докажет мне, что раздвоение участкового – это нормально. Покупка монитора без системника – нормально. Шайка из обитателей дома престарелых – нормально. И даже само название шайки —

Рыбий Глаз – абсолютно серьезное, солидное название.

Детский сад. А еще у меня глюки, – почти шепотом прибавил он.

– Ой, Кирилл, – тревожно хмыкнул Костик, – ну какие могут быть глюки? Ты что, увидел смерть с косой? Маленьких зеленых человечков? Нашего президента в закусочной «Ассоль-продукты-принц»?

– Хуже. Мне кажется, я видел Виктора Августиновича.

– Да уж. Это похуже, чем президент в закусочной. Ну и что? Как будто ты в первый раз обознался. С кем не бывает.

– Знаешь, я думаю, что это все из-за меня.

– То есть?

– Ну я же его звал. Помнишь, мечтал, чтобы он помог нам во всем разобраться? Вот он и явился.

– Ты еще скажи, что он явился в образе двухголовой женщины с рыбьим хвостом. Прекращай бузить! Одевайся, пойдем в «Улыбку». Будем осуществлять захват шайки восьмидесятилетних бандиток.

– Прежде, чем их задержать, надо доказать их виновность, – вяло отозвался Кирилл.

– Тогда пошли доказывать!

– Иди один. У меня есть дело.

– Ну, как знаешь, – обиделся Костик, – сиди тут, зеленых человечков разглядывай.

– Да, тебе еще письмо тут, – вспомнил вдруг Кирилл.

– Оп-па! – обрадовался Костик, – чего же ты молчишь? А вдруг это угроза от Рыбьего Глаза? Кстати, как ты его получил?

– Как все порядочные люди. Из почтового ящика вынул.

– Жаль, – поник Костя, – а Коля-Болеро возле нашего ящика не крутился?

– И не надейся.

Костик со вздохом вскрыл конверт. За крохотный промежуток времени на лице его сменились несколько выражений: место досады заняло возмущение, место возмущения – нетерпение.

– Ну ты смотри, чего она вытворяет! – крикнул он, кинув листок на колени брата.

«Ты, наглый и беззастенчивый вор и негодяй, уведомляешься в том, что твой козел вовсе не твой козел и никогда твоим не был. Этот козел был какое-то время мой, потом он бесстыдно пропал и объявился уже у тебя. Так как скотина эта представляет собой бесценную ценность, то я его забираю обратно. И не подумай, что ценность его в умении жрать окурки и подавать копыто, это все любая шавка сможет. Ценность его в редкостной элитной гпнноверской породе и мощных производительных качествах. Он, может, все призы бы на выставках брал, а ты его у меня ужилил. Так что теперь ищи себе другого козла, а этого оставь в покое, теперь он мой. И зовут его теперь не Мухтар, а Айвенго. Все. Не ищи. Образованный и интеллигентный, простой и мужественный, анонимный но-пасаранец».

– Ты представляешь, эта Белокурова козлика моего увела. А я-то думаю, где он второй день шляется! И ведь пирожными заманивала, гадюка. Помнишь, он весь в безе приходил? Наверное, в тот раз вырвался. И после этого ты будешь спокойно предаваться хандре, как сибарит какой? Вставай, быстро, мне без тебя не справиться!

Кирилл на удивление быстро вскочил с кровати.

– Чур, к Белокуровым я иду, – быстро сказал он, – ты беги в «Улыбку», а я козла выручать.

– А как же Митропия? Если она опять на тебя покушение устроит?

– Ничего, Зиту и Гиту на выручку позову.

– Еще Калерию можно, – предложил Костик.

– Еще Калерию, – эхом отозвался Кирилл.

– Только это уже с утра, – немного остудил его пыл Костя. – Нас неправильно поймут, если мы придем снимать показания на ночь глядя.

* * *

Рыбий Глаз никогда не спрашивал совета. Все, чем занимался он до сих пор, было настолько созвучно принципам гуманизма, что сомнений по поводу целесообразности его образа жизни просто не возникало. А теперь же… И рядом, как на грех, ни одной родственной души, ни одного человека, который мог бы твердо сказать: это – черное, а это – белое.

Да. Раньше все было проще. Раньше он называл отряды своих единомышленников нехитро и выразительно: «Радость людям», или просто РЛ. Начала свою деятельность организация тогда, когда тимуровское движение еще не стало формальным и наевшем

оскомину. Менялись персонажи, менялись декорации, но суть всегда была проста, как дважды два. А теперь… Теперь это очень мало походило на тимуровское движение. Теперь это было больше сродни духу Робин Гуда или Юрия Деточкина. Если бы только можно было открыться хоть кому-нибудь! Например, этому новенькому. Или мальчишке-участковому. Кажется, первый в полной мере наделен житейской мудростью и здравым смыслом, а второй интуитивно понимает «что такое хорошо, а что такое плохо».

Но нельзя, нельзя. И раньше-то было нельзя, а теперь – тем более. Что же делать?

Глава 17

Бейте в горны, трубите в барабаны

Бес был доволен. В сущности, его роль уже была сыграна, работа выполнена. Осталась самая малость: убедиться в том, что жизнь прожита не зря и след, который он мечтал оставить на этой земле, не затянется гнилью и плесенью. Ну, что же подождем. Если он хоть что-то понимает в этой жизни, то ждать осталось совсем недолго.

* * *

На беду ли, на счастье ли, заведующей в «Улыбке» не было.

– Уехала в райцентр выбивать нам бесплатные подарки к Восьмому Марта и свечки в церковь поставить за грешников, – наперебой объясняли ему хозяйки, – мы кажную неделю за них свечки ставим. Недорогие, по рублю, а все равно помогают.

«По рублю, – кольнуло Костика, – совсем недавно это „по рублю“ уже звучало».

– За всех грешников или поименно? – поинтересовался он вслух.

– Зачем же за всех? За всех не подействует. Поименно, конечно.

– А имена откуда берете? Сочиняете или свои ставите?

– Нет, у нас все как положено. Наша заведующая их на бумажечке пишет, сама по делам бегает, а мы по-очереди в церкви ее дожидаемся. А можно мы вас о международном положении поспрашиваем? А то по телевизору больно быстро говорят, не все понять успеваем.

Костика затащили в Красный Уголок, водрузили не стол перед бюстом Ленина электрический самовар, тарелку с блинами в сметане, сели все кружком и стали задавать вопросы.

Костя успевал все: и отвечать на вопросы о международном положении, и принимать жалобы, и уминать блины, и думать, как бы побольше узнать о заведующей в ее отсутствие.

– Интересно, откуда у вашей Инессы Васильевны такой богатый опыт? – начал он с самого невинного вопроса. – Она что, всю жизнь работала, в домах престарелых?

– Что ты, сынок, – опередила своих подруг Федотовна, – до нас она на детях тренировалась. Сначала в школе работала, потом в ПТУ директором была, потом пошла в колонию, малолетних преступников перевоспитывать, а уж потом и до нас созрела, к пенсии.

– С нами труднее, чем с малолетними преступниками, мы капризные, а наказывать нас жалко, – похвасталась Анна Андреевна.

– Не может быть! – подогрел их Комаров.

– Дежурная, принесите альбом, – скомандовала Федотовна.

Дежурная старушка с красной повязкой на рукаве приволокла толстый слегка слинявший фотоальбом, обтянутый голубым плюшем. Альбом представлял собой что-то вроде свидетельства славного трудового пути заведующей но-пасаранского дома престарелых. Состоял он сплошь из групповых фотографий. На первых были изображены группки перепуганных вусмерть пионеров в мешковатых юбках и семейных трусах с помочами. Пионеры напряженно таращились в объектив, видимо, ожидая, что вместо птички оттуда вылетит как минимум птеродактиль, а как максимум враг мирового пролетариата. Защитить пионеров от страшного фотоаппарата пыталась девушка изящного телосложения с тонкими, даже несколько аристократичными чертами лица. Она, в отличии от своих подопечных, не была напугана. Руки ее обнимали максимальное количество жавшихся к ней питомцев, глаза фанатично горели огнем любви ко всему живому, даже к совершенно запутавшемуся в жизненных ценностях врагу мирового пролетариата.

Фотографии с пионерами сменили изображения старших школьников. Менялись лица, качество фотографий, прически, платья, выражения лиц. Почти не менялся лишь центральный персонаж всех фотографий – пионервожатая, учительница, директор – Инесса Васильевна. Да, она взрослела, меняла стрижку, на лицо наползали неизбежные мелкие морщинки, но глаза оставались теми же. Они все так же горели фанатичным огнем любви ко всему живому. Даже к совершенно запутавшемся в жизненных ценностях врагам мирового пролетариата, птеродактилям и прочим несознательным элементам.

Последней была групповая фотография ее новых подопечных и заключенных-побратимов. Костя в благоговейной тишине всмотрелся в лица старушек, потом раскрыл первую страницу. Интересно. До чего же похожими были глаза пионеров на первой и бабусек на последней! Столько же торжественности, столько же осознания важности исторического момента, столько же подсознательного, детского испуга. А самое смешное было в том, что заключенные, которые снялись вместе со своими подшефными, словно заразились от них серьезностью. Только один расплылся улыбкой профессионального тележурналиста. Зубы, как в рекламе.

Костя наугад перелистнул несколько центральных страничек и… наткнулся точно на такую же улыбку. Только улыбался уже не заключенный среднего возраста, а юноша в стандартной школьной форме и с родинкой на переносице. Стоп. Родинка. Костя вернулся к последней фотографии и ткнул пальцем в уголовника с улыбкой тележурналиста и редкой родинкой на переносице:

– Это кто?

– Эта наш Гришанька Мухин, – наперебой загалдели бабуси, – он знаете какой хороший? Никогда нас не забывает, другие походят – и бросают, а он всегда навестит, подарочки принесет, концерт организует, а один раз даже танцы устроил. А на гитаре как поет! Заслушаешься. Да не всякую там дребедень про зайчиков, а настоящее: про любовь, про смерть, про тоску. Вот сегодня придет – посмотрите на него. Может вам тоже понравится. И чего там, в тюрьмах, смотрят? Таких людей сажают! А мафии всякие по белу свету бродят, и хоть бы хны. Вот ты бы, Костенька, сказал бы там что ли кому? Тебя послушают.

Костя машинально кивал, а сам все возвращался к старым фотографиям. Сейчас он рассматривал их более внимательно, вглядывался в лица, искал знакомые черты. Что он надеялся найти? И сам не знал. Он просто помнил старое правило Виктора Августиновича: грибы не растут в одиночку. Если хорошенько покопаться, то можно найти целое семейство отборных боровиков. Жаль только, что эти боровики часто оказываются червивыми.

Вот оно! То есть он. Настенька, незабвенный Анастасий Иванович. Изменился, конечно, если бы Костя специально не искал, он ни за что не приметил бы его в толпе одноклассников. Та-а-ак. Значит, Анастасий Иванович, так старательно собирающий компромат на любимую учительницу, уголовник Гришанька, который навещает дом престарелых чаще, чем другие и не спешит афишировать свое знакомство с их заведующей. Что это? Совпадение? Нет. Сейчас ему никак нельзя попадаться на глаза Инессе Васильевне. Сначала необходимо собраться с мыслями и попытаться выстроить более или менее стройную линию преступления, если оно все-таки имеет место быть…

– Ой! Совсем забыл! – звучно хлопнул он себя ладонью по лбу, – мне же надо Мухтара выручать, а я тут с вами задержался.

– Мухтарушка? Что с ним? Помер? – оживились старушки, – никак наших пирожных облопался. Вот неприятность-то!

– Так это вы его безе кормили? – удивился Костя.

– А кто ж еще его, страдальца, приголубит? Тебе все некогда, сенца-то не всегда бросишь, а нас он веселит, спектакли показывает.

– Вот где он всегда пропадал. И допропадался.

Костя вкратце рассказал бабусям о письме Белокуровой – пусть страна знает своих героев – попросил держать в глубочайшей тайне его визит – старушки любят тайны, авось не сразу проболтаются заведующей – и помчался разыскивать Кирилла. Сейчас делом первостепенной важности было не освобождение Мухтара из плена, а попытка найти и разговорить Настеньку. Мухтар подождет. Во-первых, он на службе, а на службе принято терпеть лишения и невзгоды. Во-вторых, судя по прошлому Мухтара, ему не впервой томиться в темницах, а в-третьих, если Белокурова на самом деле считает Мухтара породистым козлом, то не будет над ним измываться. Над породистыми животными не измываются, их холят и лелеют, даже если они козлы.

* * *

Кириллу не свойственно было страдать, томиться, вздыхать на луну. Все свои проблемы он привык решать быстро, не раздумывая, сплеча. Сплеча же решил развязаться и с этой. И к Белокуровым он напросился не столько ради спасения Мухтара, сколько ради встречи с Калерией. Отпуск заканчивался, а уехать, не приняв решения, он не мог.

На свое счастье, первыми он встретил Зиту и Гиту.

– Орлы! – не стал разводить турусы на колесах Кирилл, – вы в курсе того, что ваша мамаша нашего Мухтара в плен взяла?

– Мухтара? – девочки переглянулись, – так вот почему она только Миртопию заставляет корову кормить! Раньше папа и Калерия Ночкой занимались, а теперь она сама и Митропия. А мы-то голову ломаем, что случилось!

– Значит так, – снова гаркнул Кирилл, – бейте в горны, трубите в барабаны.

– Наоборот, – пискнула Гита.

– Да. Бейте в барабаны. В общем, собирайте отряд и освобождаете козлика. Мамашу с сестрицей не боитесь?

– Калерия поможет.

– Где она, кстати?

– На почту пошла. Уже вернуться должна.

Кирилла неприятно кольнуло «на почту».

– Я ее подожду, мне с ней о микробах потрещать надо. Заодно завербую на нашу сторону. А вы бегите, поднимайте пионеров, спасайте редкое животное.

Девочкам не надо было повторять дважды. Хорошо, что побежали они в другую сторону. Иначе сами столкнулись бы с сестрой и у Кирилла не было бы повода завести с ней разговор.

– Мухтар? – удивилась она, – ну, маменька, дает. Пойдемте, меня она не посмеет тронуть.

– Вы что, можете поднять руку на родную мать?

– Что вы! Просто она меня жалеет, вот и не связывается. Для нее что-то вроде убогенькой, несчастненькой.

– Вы? – совершенно искренне вытращил глаза Кирилл.

Как-то не вязалась в его представлении роскошная по всем параметрам Калерия и слово «убогенькая».

– Я – старая дева, – без сожаления в голосе произнесла девушка, – человек, в представлении сельчан, конченный. Мамаша всеми правдами и неправдами пытается выдать меня замуж за вашего братца, Костика. А ему жениться еще рано, совсем мальчик он у вас.

– Ой, – не сдержался Кирилл, – вы что, не принимаете меня за вашего брата?

– Вы же совсем разные, – улыбнулась Калерия, – Костик более мягкий, наивный, порывистый. Вы не думайте, уже все село знает, что вы его брат.

– Откуда? Мы никому не говорили.

– Я сказала. А мне – Печной. И вовремя сказала. А то Пензяк от вас так и не отстал бы.

– Значит, вы знаете, что я не Костя. И что вы можете сказать обо мне? Костик порывистый, мягкий, наивный, а я какой?

– Неглупый, – медленно, словно вглядываясь в него, произнесла Калерия, – немного тщеславный, любите посматривать на предметы и людей свысока, но не гнушаетесь опуститься с этой своей высоты до того, кто вам интересен.

– Так. Значит, самодовольный индюк. И смогли бы вы уехать с этим индюком из Но-Пасарана? Не смотря на то, что он такой тщеславный и неглупый? – рубанул сплеча Кирилл.

– Не надо, Кирилл, – положила ему руку на плечо Калерия, – не будем больше говорить на эту тему. Я люблю другого. Пойдемте лучше вашего козла освобождать.

– Ни за что, – остановил ее Кирилл, – предоставьте это пионерам. Раньше были «Зарницы» всякие, а теперь пусть помогают милиции. Запишем это как мероприятие по подготовке смены.

– Если что, я всегда помогу, – предупредила Калерия.

– И тут братец обскакал, – бормотал себе под нос Кирилл, удаляясь от дома Белокуровых, – тоже мне, принц из сказочки: порывистый, мягкий, наивный.

* * *

Дома Костя, захлебываясь и перебивая сам себя, рассказал Кириллу все, что узнал в «Улыбке».

– С Настенькой, кажется, все ясно, – констатировал Кирилл, – либо он ненавидит учительницу лютой ненавистью и поэтому пытается найти на нее компромат, либо он нежно ее любит и помогает ей наводить порядок в бумагах, во что верится больше.

– Почему они скрывают, что давно знакомы?

– Именно поэтому. Конспирация брат, конспирация.

– С ним надо встретиться, – рубанул рукой воздух Костик, – и как можно быстрее. С ним и с этим уголовником Гришанькой.

– А почему ты не хочешь сразу прижать ее к стенке?

– Мне надо хоть одно свидетельство против нее. Что-то, что основано не на подозрениях, а на фактах. Решено. Едем в райцентр к Настеньке. А уголовника оставим на закуску.

* * *

Анастасий Иванович долго не запирался. Он сдался практически сразу.

– Только не тюрьма. Вы понимаете, с моим именем… Я и так много страдал.

Анастасий действительно был учеником Инессы Васильевны. Мальчик с красивым именем сказочной героини был мелок, мелочен, прыщав и злобен. Но злоба его вытекала не из воспитания или особенностей характера, а из комплексов, которые основывались на имени, гротескно оттеняемом жалкой внешностью. К тому же он еле-еле выкарабкивался из двоек. Скорее всего, учителя ставили бедному Анастасию тройки из жалости и даже некоторой брезгливости: Бог с ним, лишнего трояка не жалко, лишь бы не ныл под ногами.

Инесса Васильевна умела любить всех. Мелочных, злобных, некрасивых, глупых. Яркие, талантливые создания не удостаивались и доли того внимания, любви и заботы, сколько получали гадкие утята, щедро брошенные в мир родителями-алкоголиками. Для нее не было некрасивых. Не было неумных. Не было неисправимых. И в этой любви не было никакого педагогического приема, самое удивительное было в том, что она действительно любила их всех бескорыстной и искренней любовью.

Для Анастасия она подготовила специальный классный час на тему «И в отражении лужи сияние солнца ищи». На протяжении часа детям было наглядно проиллюстрировано, как тяжело и обременительно иметь правильные черты лица и подтянутую фигуру. Тяжелым, убедительным противовесом несчастным красавчикам выступали маленький Наполеон, чертоподобный Паганини, Квазимодо с душою ангела, страшненький супруг прелестной Анжелики, Пушкин, дразнимый в лицейские годы «обезьянкой», полководец всех времен и народов с девчачьим именем Юлий и целый сонм страхолюдин и инвалидов, прославивших имя свое и потомков. Приводились примеры, когда небольшие физические недостатки придавали определенный шарм их носителям – чего стоит только хромота лорда Байрона и легкая косинка Натали Гончаровой!

Правда, в череде новых героев не упоминалось ни об одной женщине, но тем слаще было сознавать Анастасию свою внешнюю непривлекательность: страхолюдство было привилегией мужского пола, и теперь даже неприличное имя «Анастасий» удачно перекликалось с именем «Юлий». Внешняя непривлекательность, умноженная на имя, давала мужественность в квадрате.

На последних минутах классного часа девочки из самых чувствительных тихонечко хлюпали в платочек и незаметно стирали крем-пудру с прыщиков, а половина мальчишек, уходя из класса, мужественно и едва заметно прихрамывала. На какое-то время с пьедестала были свергнуты красавчики и спортсмены и воздвигнуты замухрышки. Кто знает! Станет такой великим человеком, вспомнит, как ты им пренебрегал и руки не подаст.

Со временем все опять стало на свои места, но к тому времени одноклассники уже перестали дразнить Анастасия «Настенькой» и привыкли к легкому и элегантному «Стас». Удивительно все-таки, до чего имя влияет на имидж человека!

Анастасий ничего не забыл. Тогда, на этом классном часу, он впервые почувствовал себя человеком. Встретившись со своей любимой учительницей, он сам предложил ей помощь. И он не просто наводил порядок в бухгалтерии «Улыбки», но и поставлял учительнице компромат на тех, чью работу он проверял в составе комиссии.

А чего сложного? Нашел несоответствие, сделал вид, что ничего не заметил, и быстренько сообщил Инессе Васильевне. Что толку бороться с жуликами обычными средствами? Все равно откупятся. А так и им плохо, и старушкам хорошо.

– Старушкам? – переспросил Костя, – значит, деньги шли все-таки на дом престарелых?

– Ничего подобного. Все радости жизни предоставлялись обитателям дома престарелых действительно за счет выручки от вязания и пожертвований. Ни единого рубля из штрафов не было потрачено на обитателей «Улыбки». Даже компьютер и принтер им был подарен одним из бензиновых корольков области.

– Компьютер? – в один голос переспросили братья.

– Старушки называют его «лото», – усмехнулся Анастасий. – Инесса Васильевна пользуется им только в ночные часы, когда ее подопечные уже спят. А днем все время расписано по минутам: бабушки лучше любого тинейджера крошат монстров и бомбят корабли пришельцев.

– Ни фига себе! Страна Чудес, – не удержался Кирилл, – монитор называют компьютером, а компьютер обзывают лото.

– Им так легче выговаривать. Итак, мы говорили про деньги. Все деньги, которые приходят на абонентский ящик номер шесть, идут на благотворительность. Здесь, кстати, полный порядок. Все квитанции хранятся в надежном месте, все сходится до копеечки. Можете проверить, но лучше поверьте на слово.

Анасатсий Иванович рассказал, что Инесса Васильевна отправляла деньги практически по всем адресам и благотворительным фондам, какие встречались ей в газетах и на телевидении. Перепадало и несчастным больным детям, родители которых не могут собрать деньги на операцию, и бурым мишкам Германии, падение популяции которых чрезвычайно волновало германских бюргеров, и пострадавшим от бесчисленных катаклизмов на нашей планете: будь то тайфун, землетрясение или шаровая молния, спалившая баньку.

– Стоп, – Костя давно хотел что-то сказать, – я понял. Я понял, каким путем уходили конверты из абонентского ящика.

– Ну? – заинтересованно посмотрел на него Анастасий.

– Бабушки. Самые резвые из бабушек подрабатывали на почте уборщицами. Они находились в пустом зале в нерабочее время и вполне могли незамеченными открывать ящик. Верно?

– Верно. Кажется, вы все постепенно раскладываете по своим местам.

– Мне не совсем понятно одно, – подал голос Кирилл, – почему вы так легко и с потрохами сдаете человека, который так много для вас сделал?

– Здесь вы не совсем правы, молодой человек, – не смутился Анастасий, – я не сдаю, я пытаюсь помочь. Все равно от вас уже ничего не скроешь, рано или поздно, вы узнаете все. И мне сдается, что рано. Я лицо заинтересованное, но объективное. Как я понимаю, заявлений нет, дела на открыто? Вот и ладненько, и не надо. Вы же понимаете, что никакого преступления она не совершала, она просто слегка помогала Господу Богу наказывать виновных и давала им возможность искупить свою вину. А за это не наказывают. К тому же я, кажется, неплохо разбираюсь в людях. И вы, молодой человек, показались мне непохожим на тех, кто тупо исполняет букву закона, невзирая на лица и обстоятельства. Ведь даже самые именитые детективы прошлого века иногда позволяли себе не подвергать наказанию некоторых своих подопечных.

* * *

– Если и уголовник Гришанька окажется невинным борцом за справедливость, я разрыдаюсь, – усмехнулся Кирилл, – о такой идилии я читал только в букварях позапрошлого века: хорошие парни грозили пальчком нехорошим, и те сразу стыдились и исправлялись. Это Гришанька, вероятно, собирает компромат на своих товарищей или на руководство колонии. Шоушенко какой-то.

– Меня другое волнует, – отозвался Костик, – ты можешь сказать, как мне на это все реагировать? С одной стороны – явный шантаж, и как представитель власти я обязан что-то предпринять, с другой… во всей этой истории замешаны такие симпатичные люди. Инесса Васильевна, этот Анастасий, Коля-Болеро, старушки из дома престарелых, Калерия.

– Калерия. Ты считаешь, что она тоже член банды «Рыбий Глаз»?

– Теперь уже нет. Раз в доме престарелых есть компьютер и принтер, зачем им ездить в город? И при чем здесь вообще интернет?

– Согласен. Значит, она действительно пишет научную работу. Знаешь что? Пока мы до конца не разобрались в деятельности РГ, не будем поднимать шума. Давай встретимся с Гришанькой Мухиным, прижмем к стенке саму заведующую. А потом уже решим, – предложил Кирилл.

– Давай. Только мне надо немного подготовиться к встрече с Главарем банды – а это, как я понимаю, заведующая «Улыбки». Я должен еще раз просмотреть дискету. Ты отвлекай старушек, а я поиграю в их «лото», пока заведующая не вернулась. Кажется, у меня есть аргументы против ее деятельности.

По пути в «Улыбку» братья сочинили гениальный по своей простоте план «отвлечения» старушек. Костя спрячется где-нибудь недалеко от входа, а Кирилл будет из засады пулять в окна дома престарелых снежками. Любопытные старушки выйдут на улицу, и там Кирилл начнет приставать к ним с какими-нибудь вопросами «за жизнь». В разговорах «за жизнь» старушки обычно теряют счет времени, продержать их до страшного суда или до приезда заведующей будет совсем нетрудно. За это время Костик должен успеть выполнить свой план.

Но разве можно планировать хоть что-нибудь со столь непредсказуемыми индивидами как пожилые одинокие леди! План братьев полетел ко всем чертям еще до того, как они начали претворять его в жизнь.

– Здравствуйте, Константины Дмитриевичи, – услышал Костик метров за пятьдесят до «Улыбки».

Две лучшие подруги и, чтобы далеко не ходить, злейшие врагини Федотовна с Андреевной с умилением взирали на братьев.

– Это правда братец ваш, или Пензяк опять брешет? – успела первой Федотовна.

– Братец, только он не Константин, а Кирилл, – вздохнул Костик.

– Надо же, – в унисон всплеснули руками старушки, как будто по другому и быть не могло. – И как же нам его величать?

– Кирилл Дмитриевич, – галантно расшаркался Кирилл и поочередно приложился к мягким морщинистым ручкам.

– Ну глади-ка! – еще больше удивились подруги. – А какой хорошенький-та! А Пензяк с Пелагеей врали, что лицом дурной и глаза злющие. Дай-ка мы тебя получше рассмотрим, милай. А вы, Костенька, кликните остальных. Очень они на братца вашего посмотреть мечтали.

– Чего это дурной, чего дурной? – совершенно искренне обиделся Кирилл, а Костик со всех ног бросился бежать к «Улыбке».

– Без паники, товарищи старушки, без паники, – предупредил Комаров, врываясь в Красный Уголок дома престарелых, – вы тут сидите, а там, за калиткой, моего брата показывают!

Мирные вязальщицы единодушно взвизгнули, беспорядочно побросали спицы и бросились одеваться. Косте даже пришлось проталкивать пробку, которая создалась в дверях из нескольких особо торопливых и плотненьких дам.

Насколько он знал, компьютер или «лото» находился в игровой комнате. По глупой иронии судьбы, Костя еще ни разу не заходил в эту комнату. А почему? Вход в нее ни для кого закрыт не был. Сами старушки не раз приглашали его посетить их игровую и даже сыграть в то самое «лото». Самое смешное и состояло в том, что компьютер никто и не думал скрывать или прятать. И интерес к нему тушился этой простой и лаконичной кличкой – лото.

Косте было некогда, поэтому игровая и не поразила его. Если бы он попал сюда в другое время и немного поозирался бы, то увидел бы и потертый, невесть откуда взявшийся бильярдный стол, и пару древних игрушек «Настольный хоккей», и игрушку «За рулем», и простые, без претензий, картонки с фишками и кубиками, и шашки, и домино. Только вот настоящее лото Костик не приметил. Скорее всего, его не заводили для того, чтобы не путать с тем, с другим, что стоял в красном углу комнаты под иконами.

Комаров быстро загрузил компьютер и открыл дискету. Необходимо было за крошечный промежуток времени осуществить титаническую работу. Впрочем, работа была объемной, но совсем не сложной, двигалась она быстро, и Комаров совсем забыл о времени.

– Шпионите? – попытался отвлечь его голос от двери.

– Ага, сейчас, подождите минуточку, – попросил Костик.

Работа была практически завершена. Оставались еще кое-какие малозначительные штрихи.

– Может, помощь нужна? Я, все-таки, лучше разбираюсь в этом деле.

– Спасибо, я уже закончил, – обернулся Костик, – здравствуйте, Инесса Васильевна.

У Комарова уже такое бывало. Иногда он настолько зарабатывался, что терял счет времени и переставал замечать, что творится вокруг него.

– Кажется, вы уже все знаете, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла она.

– Да вот, понимаете, – неопределенно ответил Костик.

Он все пытался настроиться на несколько агрессивный лад и не мог. Перед Инессой Васильевной он чувствовал себя как ученик перед любимой, но строгой учительницей. Как он мог чему-то учить ее? Предъявлять ей какие-то обвинения? Выступать в роли карательных органов? Она сама помогла ему:

– Не утруждайтесь, Анастасий предупредил меня.

– И чего теперь делать? – совсем по-детски спросил Костик.

Ответить заведующей помешали. Дверь слегка приоткрылась и получившуюся щелочку прозвучал тоненький дребезжащий голосок:

– Инесса Васильевна, там пленники приехали. Сначала будем концерт показывать, или чай пить?

– Начинайте концерт без меня, – ответила заведующая, сначала вы выступайте, а потом пусть они. Дежурным передай, чтобы на стол накрывали.

– А как же без вас?

– Я буду позже.

Дверь закрылась. А через мгновение уже распахнулась во всю ширь.

– Нет, Инесса Васильевна, без вас начинать не будем.

В дверях стоял Гришанька Мухин. Ему потребовалось совсем немного времени на то, чтобы понять, что произошло. Взгляд его скользнул по побледневшему лицу Инессы Васильевны, пробежался по фигуре участкового и остановился на экране монитора.

– Он знает все? – сделал акцент на последнем слове Гришанька.

– Уйдите, Гриша, – голос учительницы не дрогнул, – немедленно уйдите отсюда. Мы разберемся без вас.

– Без меня? Насколько много он знает?

Гриша зашел в комнату и прикрыл за собой дверь.

«Особо благонадежных заключенных в порядке исключения отпускают в „Улыбку“ без конвоя, – анализировал Костик создавшуюся ситуацию, – на нашей стороне – я и Кирилл, на их… Черт его знает, сколько народу на их стороне! Одна надежда на то, что заведующая не будет провоцировать потасовку на территории дома престарелых. А если будет? Интересно, как в таком случае поведет себя старушки? Побегут прятаться под кровать, встанут на сторону правосудия или присоединятся к Гришаньке? Нет. Последнего допустить никак нельзя. Нет ничего невыносимее старости в тюрьме».

– Я знаю все, – совершенно неожиданно для себя сказал он, – запираться нет никакого смысла.

Костя еще толком не понял, что происходит. Его, правда, удивил тот факт, что бывший уголовник так серьезно относиться к вполне невинной, чуть ли не детской игре в «Рыбий Глаз», но размышлять что к чему не было времени.

Он хотел сказать, что дом окружен, что под всяким мало-мальски пригодным для засады сугробом сидит ОМОНовец с автоматом, что операцией руководит его родной брат, и что вообще он специально заманил сюда Гришаньку, но не успел. Мухин перебил его:

– Понятно, – с явным сожалением ответил Гришанька, – тем хуже для вас. И для вас, – холодный взгляд его перекочевал на бывшую учительницу. – Не ожидал от вас такой вопиющей глупости. Что же мне с вами делать-то теперь?

– Да отпустите вы их, не мелочитесь, – посоветовал ему голос Беса.

Дверь в очередной раз приоткрылась. Костя посмотрел на того, кто стоял на пороге и встряхнул головой как щенок, первый раз искупавшийся в реке.

– Идите, идите, дедушка, на распевку опоздаете, – посоветовал ему Гришанька, – или хотите в эту компанию болтливых и любознательных идиотов?

– Мухин! – всплеснула руками Инесса Васильевна, – вы никогда раньше в моем присутствии не разговаривали так со старыми и беззащитными. Я не узнаю вас, Гриша.

– Сейчас вы меня еще больше не узнаете, – пообещал уголовник.

Он быстро обхватил одной рукой Беса за шею, другой достал из-за ботинка заточку и приставил к боку Беса.

– Сейчас вы, дура старая, примотаете этого молодого и инициативного у стулу скотчем.

– У меня нет скотча.

– Не фантазируйте. Я знаю, что в столе для поделок есть скотч всех размеров. Итак, повторяю, – Гришанька сильнее прижал к себе Беса.

Костя во все глаза смотрел на того, кто столько времени жил в доме престарелых на правах дворника. Он знал, что обязан спасти его, задержать (хорошо бы еще знать, за что) Гришаньку, и помочь выпутаться из всей это ситуации заведующей дома престарелых.

– Что вы хотите сделать? – поинтересовался он.

– Догадайся с трех раз, – предложил ему Мухин, – быстро, на стул! Этого огрызка старого даже не жаль на тот свет отправлять. И так, видать, зажился.

На этих словах Бес, незаслужено обруганный старым огрызком, свистнул. Да не просто, а заливисто, тремя короткими, одним длинным. Гришанька посмотрел на него, как на идиота, и больно пихнул в бок:

– Один почти готов. По крайней мере, крыша уже едет. Смотри, не обделайся, папа…

Сильный удар по затылку не дал ему договорить. Удар был не настолько силен, чтобы лишить его сознания, но достаточен для того, чтобы на долю секунды потерять самообладание. Бес же, казалось, был готов к этому удару. По крайней мере он успел перехватить заточку и вывернуться из-под руки Гришаньки. Костя мгновенно принял боевую стойку и ударом ноги уложил распоясовшегося Мухина на пол. Они бы и вдвоем с Бесом справились с врагом, но им не помощь подоспел еще и освобожденный пионерами Мухтар – а это именно он примчался на свист Беса и ударил его дверью по затылку. Последним аккордом в борьбе с Гришанькой явился Кирилл, весь перемазанный в безе, и целый сонм благообразных старушек. Бедный Мухин, лежащий на полу в самой неудобной позе, Костик, сидевший на нем верхом, Бес, привычно стягивающий руки заключенного ремнем, Мухтар, гордо поставивший передние копыта на то место на спине, которое не занял Костик, являли собой чрезвычайно живописную картину.

– Виктор Августинович, чего это вы здесь делаете, а? – неостроумно обратился Кирилл к Бесу.

Глава 18

Индульгенция для рыбьего глаза

Бесом прозвали его еще в далекие сороковые. Прозвали не друзья, а враги. Уж больно донимал их пронырливый, стремительный и вездесущий следователь. Выскакивал, словно черт из табакерки, в самый неподходящий момент, ломал ход тщательно продуманной операции, вставлял, казалось, уши во все стены в города и окрестностей.

Еще больше осатанел он во время Великой Отечественной, когда служил, естественно, в разведке. Здесь характер Беса дополнила еще одна черта – беспощадность к врагам. О какой пощаде можно говорить на войне? На то она и война, чтобы четко разграничивать черное и белое.

Когда Бес постарел, кличка сама собой подзабылась, и курсанты школы милиции называли его уже по-другому. К тому времени мало бесовского осталось в его натуре. Острый ум, быстрота реакции, легкость остались, а вот огонек как-то опал, стал светить более ровно и правильно.

Комаровых он заприметил сразу. Заприметил и полюбил. Полюбил не унылой любовью старика, а любовью сдающего позиции вожака к сильным и подающим надежды волчатам. Поэтому и решил наведать своего питомца Костика Комарова. Опоздание на поезд подало ему неплохую идею: а что, если проникнуть в Но-Пасаран инкогнито и со стороны понаблюдать за деятельностью подопечного? Устроить ему настоящий экзамен? Лучшую арену для наблюдения, чем «Улыбка» трудно было придумать. Не зря интуиция вывела Афиногенова именно туда.

Виктор Августинович довольно быстро понял, чем занимается заведующая дома престарелых – чего-чего, а подслушивать и анализировать он умел мастерски, а оболочка немощного старика прекрасно маскировала живой и острый ум. Интуиция сразу выделила из всех посетителей дома престарелых

Настеньку и Гришаньку, каждое их движение, каждый взгляд, каждое слово не проскользнуло мимо неприметного для них Беса.

Столь же быстро он узнал, что и братья Комаровы интересуются деятельностью Рыбьего Глаза. Вот это дело он и решил подкинуть своим ученикам в качестве экзаменационного билета. Именно тогда Виктор Августинович подсунул в ошейник Мухтара записку с угрозами – в качестве затравки и катализатора процесса. Мухтар, как помнится, немного пожевал записку, но суть ее от этого не изменилась: братья Комаровы поняли, что им кто-то угрожает и стали искать этого некто. В свете всех событий они вполне логично посчитали, что это и есть великий и ужасный Рыбий Глаз.

Но самое интересной произошло позже – так как Бес или Виктор Августинович, как кому угодно, продолжал подслушивать и вынюхивать, то вскоре он понял, что привычный уже и вполне невинный сельский шантаж грозит перерасти в нечто настолько серьезное, что Нью-Васюки Остапа Бендера перед Но-Пасараном просто померкнут, как меркнет неоновая реклама перед прожекторами футбольных стадионов.

И виной этой метаморфозы должен был стать ни кто иной, как Гришанька Мухин, горячо любимый пленник обитательниц дома престарелых. Гришанька действительно учился когда-то у Инессы Васильевны, и, более того, был отличником по всем предметам, побеждал на многих математических олимпиадах, был гордостью школы и любимцем учителей.

В тюрьму он попал по обидной и нелепой случайности: перебрал лишнего, за рулем попался особо настырному ГАИшнику, и в пьяной браваде крепко набил тому морду и прочие места. Получили так же и подоспевшие товарищи ГАИшника – Гриша дрался хорошо, до того, как его все-таки скрутили, больно обидел еще парочку.

За это и сел. Срок, правда, был небольшой, и, как это не покажется странным, пришелся очень на руку Гришане. Почему?

А потому, что напился тогда он в честь завершения удачного дела – слизывания со счета одного из банков крупной суммы денег. Гришанька Мухин по прозвищу «Муха» был талантливым и неуловимым хакером. Тем самым, в поиске которого принимал участие Кирилл, будучи на стажировке в первопрестольной.

Гриша орудовал в одиночку и успел покопаться в счетах не только тех банков, с которых он снял деньги. Задержание и арест по поводу пьяной драки немного поостудили его пыл, но зато дали шанс не загреметь в тюрьму уже по более серьезной причине – ограбление банков. Если бы Муха продолжал, он наверняка бы попался.

Здесь, в колонии при Но-Пасаране ему в голову пришла более интересная, на его взгляд, идея. А что, если не просто перекидывать деньги со счета банка на свой счет – это становилось опасным – а начать шантажировать те же банки? Например, отправить им послания с угрозами пустить в интернет очень нежелательную для того или иного банка информацию. И с того момента любой, кто владеет этой информацией, сможет хозяйничать в банковских счетах, как таракан на городской кухне. Гришанька решил требовать за свое молчание вполне приемлимые суммы. Деньги должны были отправлять сами банкиры на счета в разных городах России, желательно, городах-героях, включая Шушенское. Деньги снимала бы Инесса Васильевна, вывозя в эти города своих старушек. Муха даже не успел обговорить процент, который шел бы на дом престарелых за эту услугу – бывшая учительница так и не согласилась на эту авантюру.

Кириллу и Виктору Августиновичу удалось прикрыть Инессу Васильевну. Она даже не проходила в деле как свидетель. А любимец бабусь Гришанька сполна ответил за свои прошлые грехи – к слову сказать, деньги он так и не успел потратить.

– Но ведь вы же педагог. Как вы не смогли отговорить его, вернуть на истинный путь? – спрашивал Костик заведующую.

– Мои ученики мне как дети, – ответила она, – а в детях часто не видишь дурного, им часто прощаешь грехи и ошибки.

– А как же ваши личные ошибки? Ведь вы сами было чуть не согласились на его авантюру? Виктор Августинович говорил, что в последнее время вы все меньше сомневались?

– Мне просто трудно было спорить с ним. В последний момент здравый смысл бы все равно восторжествовал и не дал бы мне преступить черту.

– Но ведь вы ее уже в некотором роде преступили…

Костик применил-таки свой неопровержимы аргумент: самым непостижимым образом в последнее время в Но-Пасаране стало возрастать количество грешков и мелких пакостей. Видимо, людям понравилось так просто и незатейливо расплачиваться за свои грехи, и они стали более смело и беззастенчиво грешить. Такой процесс наблюдался в XV-XVI веках в каталицизме. Тогда для того, чтобы заслужить прощение, необходимо было совершить пару-тройку добрых поступков, за что выдавался определенный сертификат на прощение, именуемый индульгенцией. Народу так понравилась эта идея, что индульгенции шли нарасхват, а наиболее корыстолюбивые священники даже приторговывали ими из-под прилавка.

Понятие греха постепенно стиралось, расплата за грех страшила все меньше.

– Вы понимаете, что деятельность Рыбьего Глаза частью останавливает, а частью провоцирует но-пасаранцев на мелкие пакостничества и преступления?

– Вы знаете, я почему-то никогда об этом не думала. А откуда вы взяли, что это действительно так?

– Да вы только посмотрите! – Костик загрузил дискету, на которой работал, – в первый квартал вашей деятельности было совершено девять адюльтеров или супружеских измен. Потом их количество резко снизилось, но ненадолго. Посмотрите, я даже составил график. Вы видите, насколько возросли прелюбодеяния на вверенной мне территории в последнее время? А прелюбодеяния – это не только поступок, порочащий звание гражданина Российской Федерации, но и драки, скандалы, поножовщина. Скоро я с работой справляться не буду по вашей вине.

Теперь он говорил с ней не как ученик с учительницей, а как товарищ.

– Вы знаете, – казалось, Инесса Васильевна совсем не была подавлена, – даже если деятельность Глаза прекратиться, а я уже близка к тому, я никогда не буду винить себя за это. Знаете, скольким людям мы помогли за это время? Знаете, сколько обездоленных приняли со слезами благодарности нашу незатейливую материальную помощь? Посмотрите, какое симпатичное письмо я только сегодня получила, – и учительница протянула ему надорванный конверт.

Письмо пришло – ни много ни мало – из Саудовской Аравии. В нем сообщалось, что деньги, перечисленные в фонд угнетенных женщин этой страны попали угнетенным женам сильнейшего нефтяного магната. Жены были тронуты столь очаровательно мизерной суммой и фотографией обитательниц дома престарелых, которые и оказали им, магнатским женам, помощь.

Больше всего гарем забавлялся над тем, что на фото было изображено много дам преклонного возраста и один вполне молодой мужчина – Коля-Болеро. Совсем как у них, с точностью до наоборот – в гареме было много молоденьких жен и один старый магнат.

Старшая жена гарема поныла перед мужем и выхлопотала для своих русских коллег ответный подарок – пожизненную весьма щедрую пенсию для каждой «жены» гарема «Улыбка» при условии, что они будут регулярно писать им письма и высылать фотографии.

– Сегодня было некогда, а завтра я непременно отправлю опровержение, – улыбнулась она, – надо же объяснить, что произошло недоразумение!

– Ни в коем случае! – испугался Костик, – вы даже не представляете, во что может вылится эта дружба! К тому же у вас теперь есть повод совершенно законно обеспечивать своих подопечных всем необходимым. Надеюсь, щедрость магната будет беспредельной, и в самом скором времени наши бабушки увидят шалаш Ленина в Шушенском!

– В Шушенском? – оживилась Инесса Васильевна, – а что? Вы знаете, у меня весьма богатый опыт руководства друзьями по переписке. Я много лет вела клуб интернациональной дружбы, мои пионеры и комсомольцы переписывались со сверстниками пяти стран мира!

– Во-во, – еще больше обрадовался Костик, – почему бы вам не тряхнуть стариной? Найдите еще пару гаремов, подружитесь. И вам не скучно, и бабушкам весело. И знаете что, Инесса Васильевна? Я не буду никому говорить, кто прятался под именем Рыбьего Глаза, хорошо?

– До чего же вы милый мальчик, Костя, – улыбнулась бывшая учительница.

– Можно еще один, последний вопрос? – вздохнул милый мальчик Костя Комаров.

– Конечно.

– Тот рубль, который взимался в каждом штрафе сверх круглой суммы, шел на свечку? Чтобы замолить грех шантажируемого?

– А как вы догадались? – заинтересовалась заведующая.

– Дедукция, – покраснел от удовольствия Костик.

– Да. Раз в неделю я с какой-нибудь старушкой ездила в церковь. Она ставила свечи и молилась за грешные души, а я бегала по своим делам.

– Скажите, только честно: свечка ставилась только за грешные души провинившихся но-пасаранцев?

– Не только, – коротко ответила Инесса Васильевна.

Больше вопросов Комаров не задавал.

* * *

Проводы Кирилла и Виктора Августиновича превратились в народное гулянье. Дом престарелых «Улыбка», к которому в свете последних событий прочно прилепилось обзывательство «гарем», картинно и эмоционально рыдал на перроне. Когда старушки узнали, кто есть на самом деле тот старичок, который тихо жил у них последнее время, они все единодушно в него влюбились и теперь поочередно брали у него обещание приезжать хоть иногда «по честному».

В стороне скромно топтались Пензяк и Пелагея. Костя тихонько пихнул брата в бок локтем и указал на них взглядом.

– Идем подойдем, – предложил он, – а то сами они стесняются.

Лица стариков просветлели, едва только братья направились к ним в сторону.

– Ну, – строго спросил Кирилл, – кто это из вас говорил, что лицо у меня дурное и глазки злобные?

– Да мы… да это… – начал Пензяк.

– Не по злобе мы, – продолжила Крестная Бабка, – просто краше Костеньки нашего, для нас нет, а ты вроде как личину его присвоил, да не совсем удачно. Может ты, конечно, и интереснее по городским меркам, но только мы больше к Костику привыкшие.

– Как же вы так, бабушка Пелагея? – поинтересовался Костя, – всегда помогали следствию, а тут мешать взялись? Волосы у Кирилла дергали, колдовали с Пензяком на пару?

– Как это мешали? – возмутился Пензяк, – это поначалу да, ошибочка вышла. А вот скажите мне, темному, нашли бы вы без меня своего учителя? Уголовника этого? Козлика своего пропащего? Рыбьего Глаза? Ведь стоило Пелагее отваром для возвращения потери напоить, все потерянное и нашлось!

– Бабушка Пелагея! Что он такое говорит?

– Было дело, Костенька, было. Помнишь, приходил ты ко мне последний раз с дискетой разбираться? Вот тогда и подсунула я тебе пензяковский отвар заместо чая.

– Помню! – обрадовался Костик, – мне тогда еще ваш чай

не понравился.

– Не понравился? – почесал в затылке Пензяк, – может, положить чего забыл?

– Продайте-ка мне рецепт этого чая! – проникновенно попросил Кирилл, – попрошу министра юстиции вместо компота в столовых для сыщиков выдавать!

– Да чего там, продать, – махнул рукой Пензяк, – рецепт-то простой. Пойдем Я тебе на ушко нашепчу, а то как бы Костика не затошнило. Он-то его пил…

Поезд должен был стоять три минуты, как на всех маленьких полустанках. Он подошел, и провожающие но-пасаранцы деликатно отошли, чтобы дать проститься братьям. Гарем «Улыбка» в полном составе совершенно бестактно висел на Викторе Августиновиче.

Кирилл внимательно оглядел небольшую толпу, почесал переносицу и, тщательно подбирая каждое слово, сказал:

– Видишь ли какое дело, брат. Наверное, я поступил не совсем честно по отношению к тебе, но по другому я не мог. Я до последнего надеялся, что что-то изменится, но она не пришла даже проводить, а это говорит о многом.

– Ты о чем? – не хотел понимать его Костик.

– Я давно это понял. Понять-то понял, а остановиться не успел. Думал, что я сильный, гордый мачо, а эта простушка вообще не в моем вкусе. Интересно, до чего же судьба иногда больно дает своим зарвавшимся детям по носу! И что в ней такое? Симпатичная. Добрая. Да одна она такая, что ли? Будто симпатичных и добрых мало. А вот тянет. Тянет так, что аж больно. Будто зацепила рыболовным крючком за сердце, прямо по живому и держит, не пускает. Ты прости. Я не думал, что так сильно зацепит. Я не буду тебе мешать. Ты первый ее увидел, первый полюбил. Да и она, кажется, любит тебя.

– Любит? – поднял глаза Костик.

Он до сих пор не мог понять, как брат смог догадаться о его чувстве. Ведь слова не было между ними сказано, намека не кинуто, взгляда не брошено, а ведь гляди ты: догадался. Говорят же, что между двойняшками существует телепатическая связь! Но когда он успел полюбить Василису? Откуда он взял, что и Василиса его лю… Даже выговорить страшно.

– Ты меня прости, но я с ней говорил, – понял его немой вопрос брат, – не могу уехать, не расставив все точки над i.

– И она сама тебе сказала, что…

– Да. Она сказала, что давно любит другого. А кто этот другой – весь Но-Пасаран знает.

– Уже все знают? Но откуда?

– Деревня! – усмехнулся Кирилл.– Эх, брат… Если бы это не был ты, все бы сделал, в доску бы разбился, но ее увел бы. Другой такой нет и не будет.

Костик с удивлением смотрел на Кирилла. И это он, его стойкий, ироничный братец? Крепко же задела его Василиса. Если бы только знал Костик, что Кирилл имеет в виду Калерию. Если бы догадывался Кирилл, что Костик любит Василису… Если бы хоть кто-нибудь в Но-Пасаране предполагал, что Калерия вздыхает по американскому фермеру Дейвиду, как две капли воды похожему на ее любимого артиста Кевина Сорбо!

Эпилог

Раньше Калерия не любила бывать в областном центре. Шумно, людно, холодно. Все люди сливаются в одну серую массу, как мураши в муравейнике. Пробегают мимо, как тени, не разглядишь. А Калерия любила не только разглядывать людей, но и думать о них, рисовать картинки их жизни, сочинять любовные драмы.

С недавних же пор в город ездила она часто. Больше по делам: ФАПовским и своим. Например, перевязочный материал в городе был дешевле, зачем же покупать его в районе, если можно сэкономить? Билеты на автобус же она покупает за свой счет.

Быстро выполнив мелкие поручения и расправившись с делами, она добежала до городского интернет-кафе.

– Здравствуй, Дейвид.

– Здравствуй, любовь моя.

– У нас уже пахнет весной, Дейв. А я по тебе скучаю.

– В Техассе весна не пахнет. Как пахнет весна в России, Калерия?

– Это надо чувствовать, Дейв.

– Я думаю, это возможно. Отец уже оформляет документы на поездку в Росиию. На этот раз я еду с ним. Я увижу тебя, любовь моя.

Что-то случилось с монитором. Буквы на экране расплылись, вытянулись, стали похожи больше на неопределенные кляксы, чем на буквы. Да и все окружающее словно отразилось в кривом зеркале. Калерия потерла пальцами виски, смахнула слезы и коротко ответила:

– Я буду ждать. Я буду ждать столько, сколько надо, Дейвид.

Content

Максим Курочкин
Аниськин и шантажист

Глава 1 Гости

Глава 2 Утро добрым не бывает

Глава 3 О умных козлах и непокорных мужьях

Глава 4 Гадость трофейная

Глава 5 Визит в святое семейство

Глава 6 Религиозное мракобесие

Глава 7 Славянский шкаф с биодобавками

Глава 8 Великий и ужасный

Глава 9 Комплекс раскольникова

Глава 10 Я вам всем покажу!

Глава 11 Мы еще поборемся с тобой

Глава 12 Зимой-и-летом или лысая настенька

Глава 13 Лед и пламень

Глава 14 Курьер РГ

Глава 15 Да здравствуют индийские фильмы

Глава 16 Мечта тропиканки

Глава 17 Бейте в горны, трубите в барабаны

Глава 18 Индульгенция для рыбьего глаза

Эпилог