Андрей Константинов

МУСОРЩИК

(Бандитский Петербург — 9)

Часть первая. VIP

Май 1996 года. Санкт-Петербург

День был наполнен теплом. Майским, ласковым, с шелестом молодой листвы за окном… Потом придет лето с жарой, духотой, бензиновым выхлопом в бесконечных пробках, с облаками тополиного пуха. От майского очарования не останется ничего.

Наумов встал из-за письменного стола, подошел к окну и присел на подоконник. В саду щебетали птицы, перемежались светотени, двое работяг под присмотром охранника выкладывали декоративным камнем бережок искусственного водоема… Николай Иванович прикрыл веки. Работать совершенно не хотелось. Хотелось махнуть на все рукой, сесть в машину и уехать за город. С Людмилой, но без охраны, без телефона, без водителя… Он отлично понимал, что это невозможно, неуместно, не ко времени. И вообще — глупо… Уже несколько лет он не покидал помещения (дома, банка или офиса) без охраны. И, конечно, без телефона. Уже года два, а может и больше, он не сидел за рулем.

Солнце приятно грело лицо, ветерок слегка шевелил волосы. Парадоксальная ситуация, подумал Николай Иванович, чем большего ты достиг в жизни, тем меньшей свободой обладаешь… Ты можешь покупать заводы, газеты, политические партии, проводить или блокировать законы, но не волен распорядиться своим временем. Чем-то все это напоминает пресловутый бег белки в колесе: и бежать нет никакого смысла, и остановиться нельзя… уже нельзя. На тебя завязаны сотни людей самого разного уровня, на тебя замыкаются десятки контрактов и сделок. Достаточно расслабиться, потерять хотя бы частично контроль и — все это начнет рушиться, стремясь раздавить тебя самого… И ведь, скорее всего, раздавит! Раздавит, похоронит под грудой обломков, под облаками пыли… А на развалины бросятся толпы мародеров.

Да еще эти выборы на носу! О, Господи!

При мысли о выборах Наумов открыл глаза и слез с подоконника. Предстоящие выборы губернатора Санкт-Петербурга были самой главной головной болью… Избирательная компания уже съела немало денег, а победа Толика была далеко не гарантирована.

Николай Иванович быстро пересек кабинет, сел за стол и раскрыл зеленую папку. Папка содержала заключение группы аналитиков о перспективах действующего мэра на предстоящих в июне выборах. Вся информация носила гриф «Строго конфиденциально»… вся информация была, мягко говоря, не очень оптимистичной. Николай Иванович перелистнул несколько страниц и просмотрел заключительную часть:

«…учитывая, что действующий мэр реально сосредоточил в своих руках значительные финансовые и административные ресурсы, его позиции выглядят весьма основательно… Однако следует заметить, что кандидат довольно сильно скомпрометировал себя в глазах „простого народа“ личной нескромностью, пристрастием к т. н. „светской жизни“. Демократическая эйфория электората пошла на убыль (см. приложение № 3 — результаты выборочных опросов). Население заинтересовано в приходе во власть „человека дела“, каковым представляется противник мэра — В. А. Яковлев.

В свете изложенного, победа мэра представляется реальной, но избрание его в первом же туре голосования маловероятно. Наши рекомендации по проведению дополнительных PR-акций изложены в приложениях № 4, 4А. Однако следует учесть, что проведение этих мероприятий потребует огромных финансовых вложений».

Дальше Наумов читать не стал, захлопнул папку. Собственно, он знал весь текст. Да и выводы аналитиков не содержали ничего нового или неожиданного… Может, может Толян пролететь! А ведь сто раз говорили: Толик, не борзей! Будь скромнее, Толя… Куда там! Распустил хвост, как павлин, каждый день — презентация… Светская, бля, жизнь!.. Упивался своим краснобайством. Дело, правда, делать не мешал. Жил, как говорится, сам и давал другим… столько пенок, сколько при Толике, никто и нигде не снимал! Ну так тем более беречь нужно место. Зубами цепляться. А он этими самыми зубами только бутерброды с икрой надкусывал… вместе со своей… мадам. А Неглазов все это каждый день — по ящику! По ящику! Да-а… ситуация. Сплошная головная боль.

Зазвонил телефон. Наумов отвлекся от мрачных мыслей, посмотрел на аппарат. Он не знал, что этот телефонный звонок принесет ему еще большую головную боль.

Николай Иваныч взял трубку:

— Але… слушаю.

— Приветствую, Николай Иваныч… Тихорецкий беспокоит.

— А, Паша! Привет, дорогой. Как служба?

— Служим, Николай Иваныч. Не покладая рук.

— Как-как? Не прикладая рук? Эт-то здорово.

— Э-э… в беззащитного милиционера легко камень бросить…

— Чего это ты беззащитным-то стал? Неужели даже пистолеты налево толкнули? Или только патроны? А, Пал Сергеич?

Тихорецкий рассмеялся, показал, что юмор ценит, на шутку не обижается, что человек он простой, прямой, честный… хоть и первый заместитель начальника ГУВД:

— Только патроны, — ответил он. И добавил: — Я по делу к тебе Николай…

— А-а? Ну, излагай — слушаю.

— Ты просил сообщить, когда крестничек освободится.

— Да, — сказал Наумов. И напрягся. — Да, слушаю.

— Постановление президиума горсуда ушло в Тагил.

— Когда?

— Сегодня.

— Так-так… хорошо. Спасибо, Пал Сергеич. А когда реально наш друг сможет выйти?

— Я думаю, через два-три дня. Как только бумаги придут в «тринадцатую» — так и освободят. В таких случаях освобождают немедленно, по получении постановления.

Наумов помолчал, глядя в окно. Листва шелестела, трепетала под легким теплым ветром. Молчал и Тихорецкий.

— Что же… спасибо, Пал Сергеич. Хорошую ты новость принес. Видишь — помогли все-таки человеку. Не должен невиновный в тюрьме сидеть… И так помариновали парня.

— Да, неприятная история. Но он до некоторой степени сам виноват: неразборчив в знакомствах… Согласен, Николай Иваныч?

— Согласен, Пал Сергеич, — ответил банкир полковнику. — Ну, спасибо за звоночек… в долгу не останусь.

— Какой долг? — возмутился Тихорецкий. — Чем могу — всегда рад, в пределах, так сказать, компетенции.

Наумов положил трубку, закурил. Взял из шикарного письменного прибора ручку. На чистом листе бумаги написал: $50 000 000. Потом поставил знак «разделить на 2» и написал результат: $25 000 000.

Даже если поделить выкуп за крестничка пополам, то все равно сумма получается такая, что… хорошая, в общем, сумма. Абсолютно не сопоставимая с дивидендами от победы мэра на предстоящих выборах, но тем не менее весомая. Если ее вложить в выборы, она вернется в десятикратном размере.

* * *

В уральском небе светило солнце. Лучи падали на металлические лабиринты Красной Утки — ментовской зоны УЩ 349/13. Сегодня зону покидал один из ее жителей… Явление, прямо скажем, совершенно заурядное. Редкий день кто-то не освобождается. Контингент «тринадцатой» насчитывает около 2000 человек. Ежедневно один, два… несколько зэков выходят на волю. Дело обычное.

6 мая 1996 года из «тринадцатой» освобождался бывший журналист питерской молодежки Андрей Обнорский. Определенный судом конец трехлетнего срока истекал 30 сентября 1997 года, то есть спустя полтора — без малого — года… Обнорский освобождался на основании пункта 1 статьи 5 УПК РФ — за отсутствием события преступления. Случай, прямо скажем, нечастый.

Светило солнце, щелкали электроприводы замков на дверях. Обнорского провожал лагерный кореш — бывший питерский опер уголовного розыска Александр Зверев. Андрей уходил на волю, Сашка оставайся досиживать. Отбывать ему оставалось чуть больше года.

Зверев проводил Обнорского до той черты, до которой допускают зэка. Щелкнул электропривод… Обнорский последний раз обернулся. Он посмотрел на Зверева темными напряженными глазами. Сашка подмигнул… Удачи тебе, журналист!.. И тебе удачи, опер! Держись.

И снова щелкали замки. Открывались и закрывались стальные двери. Казалось, они никогда не кончатся. Но они все же кончились. Обнорский вышел с территории зоны… Еще не на волю, а в примыкающий к зоне административный сектор. Здесь его окликнули:

— Обнорский!

Он обернулся на голос, прищурился и увидел лагерного опера, старшего лейтенанта Петрова. Два месяца назад Петров прихватил Андрея с левой продукцией. Андрей работал тогда кладовщиком в мебельном цехе и реально мог получить «довесочек» — года два, хотя никакого навару с левых диванов не имел… Но оперу-то было все равно. Ему хотелось получить показания на кума, и он начал давить Обнорского… журналист выстоял, показаний не дал. Выручил его хозяин.

— А-а, гражданин начальник! — воскликнул Обнорский почти радостно. Старшего лейтенанта он не любил. Впрочем, Петрова никто не любил. С дерьмецом был старлей, обожал попрессовать слабого и прогнуться перед сильным.

— Ну, зачем так, Андрей… э-э… Викторович, — отозвался Петров. — Наслышан уже. Рад за вас. Рад, что справедливость все же восторжествовала. Что ж они там, в Питере, сразу разобраться не могли?

Обнорский быстро понял, что нужно от него лагерному оперу. Понял, что их встреча отнюдь не случайна. Он отлично помнил, как Петров называл его ублюдком и обещал превратить в говно… Пришла пора слегка поквитаться. Зла на опера Андрей не держал, но желание поучить хорошим манерам было. И весьма сильное.

— …Что же они, там, в Питере, сразу разобраться не могли?

— Сам удивляюсь, Антон… э-э… Николаич… Сам, право, удивлен, что так долго тянули. Договаривались-то всего на пару месяцев.

— Не понял, Андрей Викторович. О чем договаривались?

— Да это я так… не важно! Вот ежели бы вы разбирались с моим делом, то — я убежден! — разбирательство было бы объективным и в высшей степени тактичным.

Петров отвел взгляд.

— Зря вы так, Андрей Викторович. Я ведь не со зла… всякое в жизни-то бывает. Вы же журналист… должны уметь понять, — сказал Петров.

Обнорский широко улыбнулся и ответил с чувством:

— Да и я не со зла! Кто старое помянет… Главное, чтобы читатель правильно во всем разобрался. Кто ист ху, так сказать.

— Писать будете? — живо и настороженно спросил Петров.

— Я журналист. Работа у меня такая. Не зря же я на все эти мытарства согласился, а? — сказал Обнорский и подмигнул оперу. А может и не подмигнул, а так… моргнул ось ему против солнца глядючи.

— То есть… — пролепетал грозный опер Петров — вы что имеете в виду?

— Как говорится: что имею, то и введу, — ответил Андрей. — Сам сообрази, Николаич… ты же толковый опер.

Толковый опер смотрел растерянно. Что-то очень нехорошее чудилось ему в намеках этого странного журналиста.

— Ну ладно, — сказал Обнорский, — подскажу. Ну сам посуди: часто ли человеку… несудимому, кстати, человеку-то… За которого хлопочут… часто ли такое бывает, чтобы за ствол сразу треху лепили, а?

— Нет, не часто… Обычно — год, полтора. А то и вообще — условно.

— Вот видишь! А часто бывает такое, чтобы журналистов в ментовскую зону сажали? — продолжал Андрей.

— Н-нет…

— А чтоб потом освобождали за отсутствием? А? Бывает такое?

Петров начал понимать, изменился в лице.

— Так значит… — сказал он.

— Так значит, — перебил Обнорский, — мы эту операцию долго планировали. Утверждали на уровне министра МВД. Так-то, брат Антоша.

— Вы… серьезно? — тихо произнес Петров.

— Нет, шучу, — строго сказал Андрей, щурясь на солнце. И было очевидно, что так не шутят. — Ну, бывай, брат… Книжку я тебе пришлю, как выйдет. С автографом. А министр тебе свой автограф пришлет.

Обнорский подмигнул. Теперь уже явственно подмигнул и пошел оформлять бумаги. Ошеломленный Петров долго смотрел ему вслед.

Через час свободный гражданин вышел на волю. Во внутреннем кармане бушлата лежала справка об освобождении. Вторая справка подтверждала, что гр. Обнорский А. В. во время заключения трудился. Это для трудовой книжки, чтоб стаж шел… И разумеется, в кармане лежала копия постановления президиума горсуда Санкт-Петербурга. Там же была и некая сумма денег. Не особо большая. Достаточная только для того, чтобы добраться домой поездом, плацкартом.

Вторая пачка денег — потолще гуиновской — лежала за подкладкой. Там же был зашит сувенирный «самурайский меч». Его Обнорскому подарил напоследок начальник оперчасти. Сделал он это, разумеется, не из какой-то особой любви к Обнорскому, нет… Им двигали те же побуждения, что и оперком Петровым: не написал бы журналист на воле чего такого… А денег подкинул Сашка: потом отдашь. На поезде долго трястись, а самолетом р-раз — и дома. Да и переодеться надобно, неловко в Питер в зэковской робе.

Брать в долг Андрей не любил, но у Сашки взял легко. Теперь, собственно, их связывало уже столь многое, что считаться из-за пары сотен долларов было неуместно.

Андрей наконец-то вышел на волю. Он знал, что зона находится в черте города, в Дзержинском районе, на пересечении Нижненаволоцкого шоссе и улицы Кулибина… По-другому район назывался Новая Кушва. Все это он знал, но, оказавшись вдруг на обычной улице с трамвайными путями и остановкой, как будто слегка растерялся. Освобождение не было для него неожиданностью, и все же мгновенный переход из зарешеченно-изолированного мира в мир свободы произвел очень сильное впечатление.

Он стоял, щурился от яркого солнца и с неким отстраненным любопытством смотрел на улицу и на забор тринадцатой зоны. Он никогда не видел ее снаружи. Зона снаружи была совсем не похожа на зону и запросто могла бы быть режимным заводом. Забор с колючкой, проходная, корпуса и трубы над забором. Возможно, такова отечественная специфика: заводы похожи на зоны, а зоны на заводы… Что-то в этом есть символическое.

Андрей закурил. Он не замечал, что за ним внимательно наблюдают несколько пар глаз… ничего он не замечал. Чтобы понять его состояние, нужно было бы сначала пережить ЛИШЕНИЕ СВОБОДЫ. Андрей стоял на улице, курил, щурился… ОН БЫЛ СВОБОДЕН!

Вдали показался трамвай, и Андрей, прихрамывая, двинулся к остановке… Господи, неужели сейчас он поедет на трамвае?

Это казалось почти невероятным. А трамвай, полязгивая на рельсах, приближался. Вернусь в Питер, подумал Андрей, целый день буду кататься на трамвае. Может быть, мне попадется счастливый билет. И я его съем. И стану зайцем. Потом буду пойман контролерами… я буду объяснять им, что билет счастливый, что я его съел… знаете, есть такая примета?.. я буду препираться долго и самозабвенно, но потом все-таки заплачу штраф.

— Здравствуйте, Андрей Викторович, — сказал приятный мужской голос сбоку.

Обнорский резко обернулся… и сразу все понял. Светило солнце весеннее, дымилась сигарета, освобожденный за отсутствием состава преступления питерский журналист Андрей Обнорский шел к трамвайной остановке и мечтал о счастливом билете, но…

— Здравствуйте, Андрей Викторович. Меня зовут Александр Петрович.

…Он сразу все понял. Очень уж знакомой была ситуация: доброжелательное лицо Александра Петровича, которого он раньше никогда не видел, но мгновенно его «узнал». Аккуратная стрижка, неброский галстук, внимательный взгляд и, конечно же, серая «волга» за спиной. С незапоминающимся номером и незапоминающимся водителем.

— Наверно, я должен сказать, что мне очень приятно? — спросил Обнорский с усмешкой.

— Необязательно. Вы можете этого не говорить… хотя мы прибыли специально для того, чтобы встретить вас и помочь.

— А кто это — «мы»?

— Нас прислал Роман Константинович.

Обнорский швырнул сигарету на пыльный асфальт. Ветер покатил ее к остановке.

— А почему я должен вам верить? — спросил журналист.

— Роман Константинович просил показать вам вот это, — сказал Александр Петрович и протянул Обнорскому цветное фото «10x15».

Снимок Андрей узнал сразу. Он был сделан около месяца назад в кабинете кума. На фото рядом стояли Обнорский и полковник Сектрис. Полковник прилетал специально, чтобы сообщить Андрею о скором освобождении и наладить «радиомост» с Катей. Роман Константинович на снимке улыбался, а Андрей стоял бледный, напряженный. Черная с проседью борода еще больше оттеняла бледность кожи. Обнорский взглянул на фото и пожал плечами.

— Кроме того, — продолжил Александр Петрович, — вы можете связаться с Романом Константиновичем по телефону. Он подтвердит мои слова.

— И что же вы хотите? — спросил Андрей.

— Я уже говорил: помочь вам… у нас машина. Через два часа будем в Екатеринбурге, а там на самолет и — домой.

— Спасибо, я сам доберусь.

— Извините, Андрей Викторович, но у меня приказ… Нравится вам или нет, но я обязан сопроводить вас до Питера.

Подошел трамвай, двери раскрылись и выпустили прапорщика из персонала «тринадцатой». Прапорщик Пивоваров с изумлением уставился на Андрея. Об освобождении Обнорского он еще не знал.

— Обнорский! — сказал он. — Ты что? Ты как здесь?

«Да что же это за непруха-то такая? — подумал Андрей с раздражением. — Что вы мне душу мотаете? Что вам всем от меня надо? Раз в жизни на свободу вышел… и — на тебе! Со всех сторон засада».

Андрей вздохнул и, воровато оглядевшись по сторонам, заговорил быстро и горячо:

— Тихо. Тихо, Коля, не ори. Тут, понимаешь ли, такое дело… Я ненадолго. Ты шум не поднимай, я заплачу.

— Что-о? — ошеломленно протянул Пивоваров.

— Баксами заплачу, — говорил Обнорский. — Ну нету больше сил сидеть, понимаешь? А я домой съезжу на недельку и вернусь. Договорились, Коля? Это же не побег…

— А ну-ка! — закричал Пивоваров, хватая Обнорского за рукав.

Александр Петрович неодобрительно покачал головой и скомандовал:

— Отставить, товарищ прапорщик.

— А ты кто такой? — агрессивно спросил Пивоваров. Он был убежден, что пресек побег. — Сообщник?

— Вот мое удостоверение, — сказал Александр Петрович и показал Пивоварову книжечку бордового цвета.

Лицо у прапорщика вытянулось. Оно выражало крайнее удивление и «напряженную работу мысли». Наверно, это было смешно, но ни Обнорский, ни Александр Петрович даже не улыбнулись. Трамвай зашипел сжатым воздухом и закрыл двери. Уехал. Андрей посмотрел ему вслед.

Прапорщик все еще соображал.

— Андрей Викторович освобожден решением суда, — сказал Александр Петрович. — Показать бумаги?

Пивоваров наконец-то понял, что ошибся. Что так не бегают. Он отпустил рукав Обнорского. На лице прапорщика появилось выражение разочарования.

— Ну Обнорский, ты даешь, — сказал он. А трамвай уехал.

* * *

Подкатила «волга». Андрей подмигнул Пивоварову и сел на заднее сиденье. Рядом опустился Александр Петрович. Хлопнули дверцы, и машина резко взяла с места. Вслед за ней тронулась красная «пятерка».

— Что же вы представление-то устроили, Андрей Викторович? — недовольно спросил Александр Петрович. — Вот заломал бы бравый прапор вам ручонку, потащил бы обратно в казенный дом.

— А вы на что? — сказал Обнорский. — Вас сюда зачем прислали? Вы обязаны были прапорщика убить, снять с него скальп и станцевать канкан. А вы… А вы вместо этого… Да я на вас жалобу напишу! Коллективную.

Александр Петрович досадливо махнул рукой: что, мол, тут поделаешь?

— А вы рукой-то не машите, — сказал Обнорский. — Что это вы себе позволяете? Я — офицер, и ваша бесцеремонность совершенно неуместна. Она, может быть, оскорбляет мое человеческое достоинство.

Андрей гнал дуру, но уже чисто механически, без интереса. Его трамвай уехал. И другого не будет. Не будет никогда. Обнорский продолжат гнать дуру, возмущаться и негодовать по поводу отсутствия цветов, шампанского, цыган и голой Клавки Шиффер на серебряном подносе и с розовым бантиком на попке.

…Но трамвай ушел и другого уже не будет никогда. И только пыльный ветер над рельсами… и скучное лицо кондуктора… и стук колес… Следующая остановка — конечная.

— Будете звонить Роману Константиновичу? — спросил Александр Петрович.

— Нет, — качнул головой Андрей, — позже.

— Как знаете, — сказал конвоир, — а я обязан доложить.

Он пробежался пальцем по клавиатуре телефона. Абонент отозвался быстро. Александр Петрович сказал в трубку:

— Доброе утро, Роман Константинович. Рогозин на связи… Встретили господина журналиста… Да, нормально, без проблем… Едем… Что?.. Нет, не захотел. Сказал: позже… Обязательно передам… да… да… Буду держать вас в курсе… Всего доброго.

Он выключил телефон и произнес, обращаясь к Андрею:

— Роман Константинович передает вам свои поздравления по случаю выхода на свободу.

— Мерси, — процедил Обнорский.

— Андрей Викторович, — сказал Рогозин, — зря вы так. Поверьте, что мы здесь присутствуем не в качестве конвоя. Наша задача — обеспечить вашу безопасность. Вы вольны распоряжаться собой. Может, хотите нормально, по-человечески пообедать? Может быть, по женскому обществу соскучились? Мы же все это понимаем… В багажнике, кстати, лежит гражданская одежда для вас.

— Саша, — подал вдруг голос водитель.

— Да?

— По-моему, ты поторопился сообщить, что у нас нет проблем.

— А что такое?

— У нас на хвосте бээмвуха.

Обнорский и Рогозин одновременно посмотрели назад: за красным «жигуленком» ехал темно-синий БМВ. Запиликала лежащая на переднем сиденье радиостанция. Рогозин перегнулся и взял ее в руку. Лицо у него, заметил Обнорский, стало напряженным.

— Слушаю, — сказал он, поднеся рацию ко рту.

— Петрович, — раздался голос из рации, — у нас хвост.

— Вижу. Когда они зацепились?

— Прямо от зоны.

— Чего же молчишь?

— Вот и говорю. Я и сам еще не уверен. Возможно, совпадение.

— Возможно… все возможно. Однако лучше проверить.

На ближайшем перекрестке проверили. «Волга», а за ней и «пятерка» резво рванули под красный. Водитель БМВ, нисколько не смущаясь, повторил тот же маневр.

Стало ясно, что никакого совпадения нет. Их «ведут» и даже не пытаются маскироваться.

— Наглые ребятишки, — сказал Рогозин. — Но ничего, сейчас мы с них спесь собьем. Он снова взялся за телефон.

— Максим Максимыч? — спросил Рогозин. — Добрый день. Моя фамилия Рогозин, зовут Александр Петрович. Вам привет передает Роман Константинович Семенов… да, точно так… спасибо. Спасибо. Максим Максимович, у меня вот какого рода к вам просьба. Мы тут у вас в командировке, можно даже сказать — проездом. Нас явно преследует некий автомобиль. Нельзя ли проверить, что за люди?.. Нет, только проверить… Хорошо… Очень хорошо. Спасибо. Записывайте номер.

Рогозин продиктовал номер БМВ, потом сообщил свой.

— На выезде из города их остановят, — сообщил он, когда закончил разговор с неким Максимом Максимовичем. Обнорский подумал, что этот Максим — скорее всего, из местного милицейского или чекистского начальства.

На выезде из Нижнего Тагила стоял стационарный пост ГАИ.

— Тормози, — скомандовал водителю Рогозин.

«Волга» и «пятерка» сопровождения съехали на обочину. Рогозин вышел и закурил. Он равнодушно смотрел, как старший лейтенант-гаишник ткнул жезлом в БМВ. Какие инструкции офицер ГАИ получил от заместителя начальника УФСБ, Александр Петрович не знал, но выглядело все круто. К бээмвухе подошли два автоматчика, и — пока старлей изучал документы — они контролировали автомобиль снаружи. Водителю и двум пассажирам пришлось выйти, открыть багажник. На Рогозина, беспечно покуривающего у «волги», водитель — крепкий мужик лет сорока — посмотрел зло.

Процедура проверки документов и осмотра автомобиля заняла минут пять. После этого старлей подошел к «волге», козырнул:

— Старший лейтенант Козырев.

— Майор Рогозин, — представился Александр Петрович.

— Все трое — сотрудники частной охранной фирмы «Центурион». Один — бывший сотрудник РУОПа. Вооружены, но на оружие есть разрешение. Чем я еще могу вам помочь?

— Спасибо, старший лейтенант, ничего не нужно.

— А то смотрите, товарищ майор: могу придержать их под видом проверки на угон.

— Спасибо, не нужно.

— Как хотите, — ответил гаишник.

Спустя несколько секунд три автомобиля покинули пост. Рогозин отзвонился Семенову, доложил об инциденте. Полковник выслушал и высказался в том духе, что предполагает, кто прислал наблюдателей в БМВ.

Машины мчались по хорошему шоссе в Екатеринбург. Стояли сосны вдоль дороги, светило солнце, и воздух был прозрачен. От Нижнего Тагила отъехали уже километров на шестьдесят, когда встречные водители начали мигать дальним светом, предупреждая о том, что на дороге ГАИ.

«Волга», а вслед за ней «пятерка» и БМВ снизили скорость до положенных девяноста. Гаишный «жигуленок» стоял на обочине, возле него прогуливался рослый лейтенант. Увидев кавалькаду, он оживился и тормознул «волгу». Соответственно, остановились и остальные. Зеркально повторилась сцена проверки документов. Теперь документы предъявляли водитель и пассажиры «волги», а жлоб из БМВ покуривал у машины, скалил зубы.

Потом он выслушал «доклад» инспектора:

— Московский чекист. Майор. Водитель из частной конторы «Консультант» и еще откинувшийся зэк с «тринадцатой». Тачка по доверенности. Интересная у них компания.

— Да, очень интересная, — согласился водитель БМВ, угостил лейтенанта сигаретой и двинулся догонять отъезжающую «волгу».

— Ну и козлы, — сказал Александр Петрович раздраженно. — Вконец оборзели! Дай-ка, Сережа, рацию.

Водитель протянул коробочку уоки-токи, и Рогозин вызвал «пятерку».

— Витя, — сказал он в микрофон, когда «пятерка» отозвалась. — Меня эти козлы достали. Сделай так, чтобы я их больше не видел.

— Понял, — отозвалась рация. — Сделаем.

«Волга» резко ушла в отрыв.

Водитель «пятерки» «придержал» бээмвуху, давая «волге» оторваться. На узкой дороге сделать это несложно.

Пассажир «пятерки», бывший командир взвода спецназа ГРУ, невозмутимо вытащил из сумки массивный двадцатитрехмиллиметровый полицейский карабин КС-23М «Дрозд», щелкнул складным прикладом.

— Ща, братаны, угощу я вас, — сказал Виктор Рябов, загоняя в подствольный карабин цилиндры картечных патронов. — Долго помнить будете.

Рябов на ходу распахнул дверцу и показал ужасный ствол карабина (двадцать три миллиметра — палец свободно входит!) водителю БМВ. Такие штуки производят сильное впечатление! Водитель БМВ невольно затормозил. «На обочину», — показал стволом Рябов.

Спорить водила не стал. Через несколько секунд бээмвуха остановилась. Рябов выскочил из «пятерки», продолжая удерживать машину на мушке.

— А ну выходи, уроды! — скомандовал он. Из бээмвухи выбрались трое. Вид у всех был довольно-таки растерянный.

— Э-э, — сказал один. — Ты че, брат?

— Не брат ты мне, сучара, — ласково ответил Рябов. — Чего за нами ездите? Смерти ищете, бойскауты сраные?

— Да мы ничего… нам приказали.

— Кто приказал?

— Директор. Мы и сами ничего не знаем. У него заказ из Питера: отследить этого чувака, что с зоны откинулся, до посадки на поезд или самолет. Слышь, ты че? Ты пушку убери…

— Сейчас уберу, — ответил Рябов и выстрелил навскидку в левое переднее колесо.

Почти шестьдесят граммов картечи, выпущенной с дистанции меньше пяти метров, просто оторвали нижнюю часть покрышки, испещрили оспинами асфальт.

— Ой, — сказал Виктор, — никак колесо спустило? Запаска-то есть?

Трое мужчин у машины ошеломленно молчали.

— Есть, говорю, запаска?

— Есть, — ответил один.

— Ну, тогда нет проблем, — сказал Рядов, передернул цевье и вкатил заряд картечи в заднее колесо. Машина накренилась на левый бок. В ушах стоял грохот мощного выстрела.

Виктор подобрал с асфальта гильзу, пошел к «пятерке», весело насвистывая.

А «волга» тем временем успела проехать километров пятнадцать.

— Ну-с, господа, — сказал «майор ФСБ» Рогозин, — давайте устроим маленькую остановку… дождемся ребят. Вон, кстати, впереди и лужайка замечательная. Давай-ка туда, Сережа.

«Волга», плавно снижая скорость, съехала на каменистую обочину, водитель заглушил двигатель. Стало слышно, как шумят на ветру кроны сосен.

— А вы, Андрей Викторович, переоделись бы тем временем, что ли? А то ваш гардероб вызывает неподдельный интерес у сотрудников правоохранительных органов… Достань, Сережа, сумку из багажника с вещами Андрея Викторовича.

Сережа вынул ключ из замка зажигания и вылез из машины. Следом, прихватив радиостанцию и мобильник, вылез Рогозин. Андрей остался сидеть. Сзади скрипнула крышка багажника, отбросила на потолок салона солнечный блик. Спустя несколько секунд крышка опустилась, и водитель бросил на заднее сиденье дорожную сумку сине-зеленого цвета.

— Здесь будете переодеваться? — спросил он. Не отвечая, Андрей вылез из салона, взял сумку и пошел прочь.

— Далеко-то не уходите, — бросил вслед Сергей.

Обнорский шагал по упругой и зеленой траве. Солнце светило в спину, шумели верхушки сосен, плыли несколько облачков высоко.

Он прошел метров пятнадцать и сел на плоский серый камень. Сумку поставил рядом. Закурил. Хорошее начало новой жизни, подумал механически, отстраненно… Просто замечательное начало! ДУРДОМ… Разве так ты представлял себе выход на волю? Разве таким ты видел тот день, к которому стремится душа любого зэка?

«Роман Константинович передает вам свои поздравления…»

Мерси!

Андрей бросил сигарету и с силой втоптал ее в траву. Со стороны шоссе послышался шум двигателя. Андрей расстегнул молнию сумки и вытряхнул на камень содержимое — свой «штатский гардеробчик». Усмехнулся и начал переодеваться. Из-за поворота выскочила знакомая «пятерка», подъехала к «волге» и остановилась. Из машины вылезли двое мужчин. Один начал что-то рассказывать Рогозину. «Майор ФСБ» слушал с улыбкой. До Андрея долетали только обрывки фраз. Да он, собственно, и не слушал… Он не слушал до того момента, пока ухо не «зацепилось» за слово, которое мгновенно изменило всю картину происходящего.

— …картечью, — сказал человек из «пятерки». И Обнорский напрягся. Кажется, Рогозин называл этого человека Витей.

— …картечью, — сказал Витя. — Метров с пяти. Рогозин что-то спросил, а Витя белозубо улыбнулся и ответил:

— Как положено… в клочья рвет, Петрович. С пяти-то метров.

Вот оно как, подумал Андрей. В клочья рвет… картечью… с пяти метров. Да что же это такое? Что же это делается?!

Рогозин снова задал вопрос, и на этот раз Обнорский услышал.

— Никто вас там не видел? — спросил Рогозин. — Свидетели-то ни к чему.

— Нет, Саша, все чисто. Не первый год замужем.

Андрей застыл как цапля, на одной ноге с ненадетыми новенькими джинсами в руках. «Господи! Ну стоило ли вылезать из зоны, чтобы вляпаться в такое дерьмо? Всего час я на воле… всего час! Но рядом со мной уже происходит нечто страшное. Да что же это такое?»

Виктор тем временем опустил руку в карман куртки и что-то вытащил. Усмехнувшись, он отбросил это «что-то» в сторону широким жестом сеятеля. В воздухе вспыхнули тусклые желтые блики. Гильзы, догадался Обнорский. Стреляные гильзы. Ему даже показалось, что он ощущает кисловатый пороховой запах. Он понимал, что это не так, что ветер уносит запахи в другую сторону, но не мог отделаться от этого чувства… «…В клочья, Петрович. С пяти-то метров».

— Поторопитесь, Андрей Викторович, — окликнул его Рогозин.

— Перебьешься, — буркнул Обнорский.

* * *

«Волга» ходко шла на Екатеринбург. Сзади, с дистанцией метров пятьдесят, «пятерка». Андрей Обнорский в гражданской одежде сидел на заднем сиденье. День больше не казался ему солнечным. Он вообще никаким не казался…

— Мы угадали размеры? — спросил Рогозин.

— Отлично, — буркнул Андрей, — вы, наверно, портной?

— Нет, — весело сказал Александр Петрович. — Хотя когда-то мне довелось поработать продавцом одежды в крупном универмаге… Лагерное тряпье выбросите?

— Оставлю на память, — ответил Обнорский и надорвал подкладку бушлата. Вытащил деньги и «самурайский меч».

— Ого! — заметил Рогозин. — Вы с этой штукой в самолет пойдете?

Андрей молча упаковал в сумку лагерную робу. Туда же положил «меч». Деньги и документы убрал в карман пиджака.

— Что вы с ними сделали? — спросил он.

— С кем? — удивился Рогозин.

— С теми… в БМВ.

— В каком БМВ?

— Послушайте, Александр Петрович, — начал Андрей, но Рогозин быстро его оборвал:

— Нет, это вы послушайте. Не было никакого БМВ. Я, по крайней мере, не видел… И Сергей не видел. Так, Сережа? (Водитель кивнул.) И ребята (Рогозин ткнул большим пальцем назад) не видели. Забудьте!

— Ну конечно… Как вы приказали Вите? «Сделай так, чтоб я их больше не видел». Так, кажется?.. Вы на что рассчитываете, товарищ майор? Вас же вычислят в два счета. Вы на двух постах ГАИ засветились. Как только обнаружат расстрелянную бээмвуху…

— Я думаю, у экипажа БМВ претензий не будет, — с ухмылкой ответил Рогозин. Он уже понял ошибку Обнорского, но решил его не разубеждать. Пусть журналист и дальше пребывает в уверенности, что на трассе имело место убийство.

Андрей просто онемел от цинизма и наглости Александра Петровича.

— Действительно, — сказал он, — претензий у экипажа не будет.

Неужели, думал Андрей, они настолько уверены в своей безнаказанности? Это же не лезет ни в какие рамки, не поддается логике.

Андрею стало не по себе. Всю оставшуюся дорогу до Екатеринбурга он молчал. Казалось, что рядом с «волгой» несутся на взмыленных лошадях пьяные от крови опричники. И звучит залихватский разбойничий свист, и руки лежат на рукоятках кривых татарских сабель. И в России, дремучей и похмельной, разворованной Борискиной шайкой, оболганной, обманутой, униженной, все им дозволено. Все будет им прощено и списано в архив.

* * *

Вечером того же дня произошел еще один эпизод, который, правда, к нашему повествованию прямого отношения не имеет. Однако…

…вечером того же дня встретились на окраине Нижнего Тагила несколько сотрудников ГАИ. Чтобы, как говорится, снять стресс после напряженного трудового дня. Сели, приняли по первой, закусили пельменями. (Да не теми, что в общем зале подают… для «хороших людей» пельмешки делаются отдельно.) В общем, выпили, пожевали и заговорили на привычные темы: начальство — дубы, Рыжий — сука, в Чечне — война, цены — мрак, а Люська из канцелярии теперь спуталась с полковником и лейтенантам уже не дает… Короче, пошел нормальный мужской национальный разговор вкупе с национальной же забавой — питием. Такие, или почти такие, разговоры продолжаются у нас столетия и при этом не надоедают! У-ух, загадочная русская душа, блин немазаный.

— А у меня, — сказал, понюхавши корочку, старший лейтенант Козырев, — вообще сегодня случай был! Звонит, блин, днем дежурный и говорит: слышь, мол, Козырь, там сейчас через тебя две тачки пойдут. Волжанка, такой-то номер, и БМВ, блин, такой-то номер. Так ты бээмвуху проверь… мутная она какая-то. Бандюки в ней, что ли… А на «волге» московский комитетчик рассекает.

— Стой! — перебил Козырева его коллега, лейтенант Лушин. — Тормози, Коля! Комитетчика московского фамилия — Рогожин?

— Вроде — Рогозин, — ответил Козырев. — А ты почем знаешь?

— Вот, блин, кино. Точно — Рогозин… У меня же то же самое сегодня было. Тока наоборот…

— Да что было-то?

— Слушай сюда. Мы с Толяном трассу утюжили…

— Ну?..

— Болт гну. Трассу, говорю, утюжили. Вдруг — вызов. С РУОПа ко мне на рацию выходят. Слышимость херовая, но все же слыхать маленько. И втюхивают такую тему: на Свердловск идет ихняя машина. И «волга» какая-то мутная. Надо, дескать, «волгу» проверить.

— Ни х… себе, — сказал Козырев.

— Ага! Ну, точно, едут. Торможу орлов. А там. в натуре, майор комитетский, Рогожин этот…

— Рогозин, — поправил Козырев.

— Однох…нно. Чекист, короче. Да еще водитель. Да еще зэк во всем зэковском, с «тринадцатой» откинулся. Морда разбойничья, бородатая Такой, бля, без ножа зарежет.

— Они, — сказал Козырев. — А дальше чего?

— Да ничего. Доложил бандюкам в бээмвухе.

— Так они из РУОПа? Бандюки-то твои?

— А я почем знаю? На вид — обычные бандюки.

— Ну, дела, — сказал Козырев. — Чего делается-то? ФСБ с РУОПом друг дружку проверяют? Или бандиты через нас друг дружку проверяют? Ни хера не понимаю.

— Совсем оборзели, — поддакнул Толян, и было непонятно, к кому же это относится: к ФСБ, РУОПу или бандюкам? Или ко всем вместе взятым? Товарищи по оружию, однако, уточнять у Толяна не стали, а согласились:

— Точно! Совсем, бля, оборзели… надо за это выпить.

— Нет. Это за нас надо выпить. А они пусть хоть совсем друг друга перемочат. Вот за это и выпили.

* * *

После звонка и доклада Рогозина Семенов еще раз проанализировал ситуацию. Водила БМВ сообщил, что он и его коллеги — сотрудники частного охранного бюро. Задание имели простое: отследить Обнорского вплоть до посадки на поезд или в самолет. Чье задание? Этого он не знал. Сказал только, что вроде бы какого-то питерского бизнесмена…

Большего Семенову знать и не требовалось: за фигурой безымянного питерского бизнесмена скрывался Николай Иванович Наумов. Собственно говоря, Роман Константинович нисколько в этом не сомневался, а теперь получил дополнительное подтверждение. В принципе это ничего не меняло, просто напоминало еще раз о недоверчивости и осторожности Коли Наумова. А следовательно, о его особой опасности.

Семенов подумал, что знает об этом человеке много. Но — вместе с тем — очень мало. Впервые Роман Константинович увидел Наумова в феврале 87-го. О Коле уже тогда ходили легенды. А полковник Семенов интересовался именно такими легендарными личностями. Не из любопытства, а по работе. В ту пору подполковник Семенов служил в ЦК КПСС, в отделе с аморфным названием «Отдел консультаций и перспективного планирования». Фамилия у Романа Константиновича тогда была другая. Да и о воинском звании — подполковник — знали немногие. Как и о работе отдела. К «Отделу консультаций и перспективного планирования» в ЦК вообще относились с известным пренебрежением: собрались вместе тридцать бездельников и не поймешь чем занимаются. Болтаются по командировкам, все деловые из себя, а попробуй получить какую-нибудь справку — хрен чего добьешься. Или выдадут такую ахинею, что стыдно читать… Короче, «Отдел консультаций» существовал в недрах ЦК сам по себе, замкнуто, изолированно. С полной и очевидной никчемностью. Дармоеды, одним словом.

И только члены Политбюро знали об истинной работе «отдела». Только они знали, чем занимается «отдел». Три десятка «дармоедов» вели охоту на коррумпированных чиновников с самых верхних этажей власти. Работа «консультантов» была засекречена. По результатам их расследований очень редко возбуждались уголовные дела. «Ум, честь и совесть нашей эпохи» тщательно скрывала от народа «шалости» своей номенклатуры. Результатом расследований становились неожиданные отставки, переводы на другую работу, уход на пенсию «по состоянию здоровья». Результатом становились инфаркты, самоубийства или «несчастные случаи». Последнее, разумеется — крайность… На это шли неохотно и очень редко.

В феврале 87-го Семенов познакомился с Николаем Ивановичем Наумовым. Заочно подполковник знал Наумова давно. И даже пытался взять его за жабры во время андроповской чистки. Не получилось, за Колю вступился лично член Политбюро, секретарь ЦК КПСС Григорий Васильевич Р. …Тогда, в 83-м, Семенов и представить себе не мог, что всего через четыре года он будет сотрудничать с Наумовым, фактически — работать под его руководством. Более того — осуществлять негласную переправку денег из СССР за рубеж. Делать то самое, с чем он всегда боролся.

И тем не менее так все и было. В 87-м немногие из партийно-советско-хозяйственной верхушки поняли, что курс «перестройка» рано или поздно приведет к ликвидации однопартийной системы. И тогда они начали делать «заначки на черный день», который был уже не за горами, уже наметился и внушал страх. Нет — ужас.

Подполковник Семенов к числу особо прозорливых не относился. Он не знал, с какой целью обеспечивает переброску денег в банки Швейцарии, Австрии, Германии, Испании, Турции. Он выполнял приказ. Он не знал даже, что аналогичные задания выполняют еще несколько групп и деньги текут на Запад мощным потоком. Потом их назовут «золотом партии» и будут усиленно искать… Разумеется, ничего не найдут.

Но до этого было еще очень далеко. В одной из загородных резиденцией ЦК встретились в 87-м ленинградский функционер Николай Иванович Наумов, чиновник «Отдела консультаций и перспективного планирования» Сектрис и сотрудник одного из министерств Вадим Петрович Гончаров. Сказать, что встреча с двумя номенклатурными мафиози была подполковнику неприятна — значит не сказать ничего. В сейфах «отдела» хранились досье и на Наумова и на Гончарова.

Но Роман Константинович получил приказ, а приказы не обсуждаются. После совещания группа начала действовать. Семенов, его помощник капитан Кравцов и еще двое «консультантов» обеспечивали физическую безопасность курьера — Вадима Гончарова. Они же занимались техническими вопросами: документы, билеты и прочее. В период с февраля 1987-го по сентябрь 1988 года группа Наумова нелегально перебросила в Швейцарию шестьдесят миллионов долларов. Счет № 164’355 ZARIN в лозаннском банке открыли на имя гражданина Израиля Аарона Даллета.

Оставалось перевезти в Лозанну совсем немного — около полутора миллионов, но в середине сентября Аарон Даллет, он же Вадим Петрович Гончаров, погиб в автомобильной катастрофе на Кутузовском проспекте. Груженый КРАЗ превратил черную «волгу» в сплющенную железную банку. Изуродованные тела Гончарова и водителя вырезали из мешанины изуродованного металла и пластика. Похоронили в закрытых гробах.

Свои соболезнования вдове погибшего — очаровательнейшей Екатерине Дмитриевне, женщине с подлинным петербуржским шармом — выразил член Политбюро, председатель Совмина товарищ Рыжков… Водитель КРАЗа бросился под поезд в метро. Говорили — был пьян.

Никто, кроме вдовы, о покойном, пожалуй, не сожалел.

Но смерть Гончарова поставила крест на вывезенных деньгах. Согласно «уно фише»[1], снять деньги со счета мог только покойник. Только лично. Только после сличения дактилоскопического отпечатка правой руки. Какой идиот это придумал — неизвестно, но факт остается фактом! Мертвец унес с собой 60 000 000 долларов.

«Сотрудничество» Семенова с Наумовым на этом и закончилось. Более они не встречались до сентября 1994 года. За это время много воды утекло: распался Советский Союз, канула в Лету КПСС. Бывшие коммунисты вдруг стали обалденными борцами с коммунизмом, провели шоковую терапию, потом кинули свободных россиян на ваучерах и как-то неожиданно вдруг стали владельцами заводов, газет, банков.

Николай Иваныч Наумов у себя в Питере тоже легализовался, тоже стал банкиром. Банк, которым Наумов заправлял, был самый что ни на есть средненький. Не то что в стране, а даже в Санкт-Петербурге погоды не делал… Однако информированные люди при упоминании банка «Инвест-перспектива» и лично Николая Ивановича понимающе кивали… Наумов? О, Наумов — это сила. Поговаривали, что в офис Николая Иваныча, который располагался на первом этаже обычного дома возле «Лесной», заглядывали и мэр Санкт-Петербурга С., и лидеры думских фракций господа 3., Ж., Я. Многие хотели дружить с этим скромным банкиром: вице-мэры, избранники народные, криминальные авторитеты. А злые языки поговаривали, что Николай Иванович и есть самый главный криминальный авторитет Северо-Запада и что банк «Инвестперспектива» существует только для отмывания денег сомнительного происхождения.

Но Семенова все это уже не интересовало. После октября 93-го он оставил службу. Уже совсем рядом поблескивали золотым шитьем генеральские погоны, и полковнику даже намекали: зря, мол, уходишь, Роман Константинович… с твоим-то опытом, умом и талантом! Послужи России. Семенов едва не рассмеялся в лицо собеседнику. Он отлично знал, кто таков этот ПАТРИОТ… служить этим ворюгам полковник не стал бы ни за какие деньги, звания, должности.

Вместе с Семеновым ушли все сотрудники «отдела». Почти все пришли работать в организованное полковником агентство «Консультант». Опыт, знания, навыки и — в придачу — обширнейшая картотека «отдела», в которой была собрана информация на тысячи представителей партийной, советской, хозяйственной и военной номенклатуры, на журналистов, воров, сотрудников МВД и ФСК, стали стартовым капиталом агентства «Консультант». Плюс связи в тех же МВД, ФСК, ФАПСИ…

Вот именно через ФАПСИ в сентябре 1994 года Семенов и получил информацию о том, что счет № 164’355 ZARIN в лозаннском банке «Gottfhard» закрыт. Все деньги переведены в Вену, в банк «Австрийский кредит»… Никто, кроме покойничка Гончарова, сделать этого не мог! Значит, жив Вадим Петрович, тихий еврей Аарон Даллет… жив. Воскрес, чтобы присвоить 60 000 000 баксов. Долго он выжидал, очень долго. Почти шесть лет прошло со дня его «смерти»… Семенов еще тогда заподозрил, что с неожиданной гибелью Гончарова не все так просто. Именно потому и поставил «сторожевик» в службе электронной разведки на счет № 164’355 ZARIN. Шесть лет «сторожевик» молчал… Семенов уже начал забывать про него, как вдруг «воскрес» Гончаров. Покойничек шлепнул испачканной в дактилоскопической краске ладонью по сейфу, набитому баксами, и перевел их в другой банк. Видимо, из осторожности… Не было никаких сомнений, что скоро покойничек сам придет за «своими» деньгами.

И тогда полковник направил в Вену своих людей. Они должны были встретить мертвеца и конфисковать украденное. Операция не особо простая, но в принципе — выполнимая. Сотрудники агентства «Консультант» вполне были готовы к решению задачи. Однако нелепая, трагическая цепочка случайностей разрушила планы Семенова. Трое сотрудников агентства погибли, один оказался в австрийской тюрьме. Погиб и Гончаров. И еще несколько человек. Пропали деньги. Казалось, навсегда… Казалось, мертвец не отдаст их. Никогда и никому.

Но это только казалось. Вместе с Гончаровым в Вене засветилась женщина. Выяснилось, что это «безутешная вдова» — Екатерина Дмитриевна Гончарова. А деньги переведены в Канаду на имя Рахиль Даллет. Именно под этим псевдонимом скрывалась вдовушка… После перестрелки возле банка дамочке удалось скрыться с договором на сумму $50 000 000. Она вообще оказалась очень незаурядной дамочкой! При ближайшем рассмотрении выяснилось, что за ней тянется длинный-длинный криминальный шлейф. И еще выяснилось, что у дамочки есть в Питере любовник — журналист Андрей Обнорский… Когда полковник Семенов узнал об этом факте, то едва не ахнул. Вот уж действительно — тесен мир! С Обнорским он «пересекался» на Ближнем Востоке. Журналист тогда служил военным переводчиком в Триполи и по наивности своей влез в дело, которое расследовал «отдел консультаций». До сих пор, вспоминая это дело, Семенов ощущал холодок в груди… Даже он, опытный и умный профессионал, не был уверен, что выберется из той истории живым. Слишком большие люди, слишком большие деньги и слишком серьезные интересы столкнулись в Триполи в девяносто первом году… Салага-переводчик был обречен. Спас его именно Семенов… Тесен, тесен мир, подумал Роман Константинович, когда узнал, что журналист Обнорский крутит любовь с вдовой Гончарова, очаровательнейшей Екатериной Дмитриевной (Рахиль Даллет — в новой жизни).

Впрочем, первым на Обнорского вышел Коля Наумов. Скромный банкир тоже не забыл про счет № 164’355 ZARIN. Он шел к нему другим путем, но, так или иначе, в некой точке с координатами «$60 000 000» Наумов и Семенов вдруг встретились. Встретились и заключили союз. Вынужденный, как и тогда, когда они вывозили деньги из СССР. Теперь задача стояла прямо противоположная: вернуть. Вот только не СССР, а себе. Сумма за это время успела увеличиться за счет набежавших процентов. И сильно уменьшиться из-за глупости Гончарова… Ну да 50 000 000 — тоже деньги. На дороге не валяются. А где они валяются? По своим каналам Семенов выяснил, что пятьдесят с лишним миллионов долларов упали на счет № 1726 OLGA в банк «Торонто кэпитэл», Торонто, Канада. На имя Пьера и Рахиль Даллет. Ну, с Пьера-то теперь взятки гладки, на этот раз Гончаров умер по-настоящему… а вот с госпожой Рахиль нужно побеседовать.

Одно «но»: чтобы побеседовать, нужно ее сначала найти — после инцидента в Вене Екатерина Дмитриевна скрылась. Разумеется, ее искали… А пока взяли в заложники Андрея Обнорского. По наблюдениям Наумова, были между миллионершей и журналистом «чуйства». Для гарантии Обнорского посадили. Подбросили пистолет — и посадили. А чего? Под замком надежней — никуда не денется.

Гончарову-Даллет искали долго, но все же нашли. Объяснили перспективу, и она согласилась… Приближалась пора обмена 50 000 000 долларов на журналиста Обнорского.

* * *

В Екатеринбурге остановились возле ресторана.

— Пообедать не желаете, Андрей Викторович? — спросил Рогозин.

— Пообедать? Нет. Нет, голубчик, я желаю кутить.

— Хм… ну что ж, до самолета еще три с лишним часа. На хороший кутеж, конечно, маловато времени, но…

Не дослушав Александра Петровича, Обнорский вышел из «волги», громко хлопнув дверью. На душе было паскудно. Пока ехали до Екатеринбурга, он проанализировал ситуацию с «расстрелом БМВ» и понял, что никакого расстрела на самом деле не было. Вернее, была, видимо, какая-то акция устрашения со стрельбой по стеклам или по колесам. Да, пожалуй, именно так… Не стали бы они по-мокрому беспредельничать после двойной проверки ГАИ.

Эта мысль, однако, не принесла никакого облегчения. Причины раздраженного и подавленного настроения Андрея были глубже.

…Он громко хлопнул дверью машины и направился к входу в кабак. В дверях дежурил похожий на маршала банановой республики швейцар. На «мундире» было полно фальшивого золота, а на физиономии — такой же пробы достоинства… Швейцар распахнул с поклоном дверь.

— Водка, — сказал Обнорский громко и вытаращил глаза.

— Что-с?

— Водка паленая? Ты ведь, поди, плут, братец? Мошенник?

— Как можно-с…

— А девки у тебя из лучших дворянских домов?

— Э-э… — сказал растерявшийся швейцар.

— Э-э, — сказал Обнорский, стряхнул пепел на поднос чучелу медведя на задних лапах и со стеклянными глазами, прошел мимо швейцара…

И вид этого швейцара, и пыльный медведь, и зеркала в золоченых рамах настраивали на некий купечески-разгульный лад. Андрей и бутафорил в том же духе, но удовольствия никакого это не приносило… Напьюсь, решил он. Напьюсь в три звезды. За себя и за Сашку Зверева.

Обнорский оглядел себя в зеркале и подумал, что с размерами одежды Рогозин действительно попал в цвет, предусмотрел все, вплоть до носового платка и расчески… Напьюсь, решил он окончательно.

…В зале было практически пусто, только за одним из столов обосновалась какая-то компания. Впрочем, все типажи выглядели весьма характерно и узнаваемо: очень короткие стрижки, мощные шеи и золотые цепи у мужчин. Короткие юбки и яркий макияж у их спутниц… Все вроде понятно: братва с боевыми подругами.

Обнорский по-хозяйски сел за столик с ослепительно-белой, хрустящей скатертью. Громко щелкнул пальцами. Тут же нарисовался халдей. Халдей тоже оказался «типажный»: Ширвиндт из «Вокзала для двоих». Только более вальяжный, сонный и почтительно-наглый. На ходу он зевал, прикрывая рот левой рукой. Мизинцем правой ковырял в ухе… Как-то механически, помимо воли и логики, появилось желание дать ему в морду. Но с этим, решил Обнорский, торопиться не будем… Оставим на десерт. Успеем…

Халдей подошел, перестал зевать и даже ковырять в ухе.

— Здрасьте, — сказал он, с интересом разглядывая вынутый из уха мизинец.

— Водки, — сказал Обнорский. Официант его услышал.

— А… — начал было он, но Андрей перебил:

— Водки, я сказал. Соточку. Для разгону. Понял?

— Сию минуту.

— Да, вот еще что… Руки вымой. И в ухе больше не ковыряй.

Официант ушел, но подошел Рогозин. Взялся за спинку стула.

— В зале полно свободных столиков, господин майор, — сказал Андрей, глядя в живот Александра Петровича.

— Не понял, Андрей Викторович.

— Хулево, Александр Петрович, что не понимаете. Я же по-русски говорю: в зале полно свободных мест.

— Я думал…

— Напрасно. Я с вами за одним столом сидеть не расположен.

Андрей оскорбил Рогозина обдуманно и расчетливо. Ему хотелось посмотреть на реакцию «майора ФСБ». И по реакции косвенно определить, какие инструкции в отношении Андрея получил Рогозин. Насколько далеко распространяется его, Обнорского, «свобода». Рогозин прищурился.

— Ну что ты щуришься, майор? Что ты пыжишься? На дуэль меня вызовешь? Да хрен там! Ты даже пощечину мне дать не можешь. Потому что ты — шестерка, приставленная ко мне. А я в нашей колоде самый главный козырь. И ты будешь вокруг меня на цирлах ходить… Все! Уйди с глаз, пока сам не позову.

Рогозин аккуратно поставил стул на место и, не сказав ничего в ответ, отошел, сел за соседний столик, справа от Андрея. Обнорский коротко, издевательски хохотнул.

Появился халдей с запотевшим графинчиком водки и минералкой на подносе.

— Ваша водка, — сказал он.

— Руки мыл? — спросил Обнорский. Спросил, хотя отлично знал: не мыл, конечно, засранец.

— Разумеется.

— Врешь, наверное… Ну, да ладно. Сообрази-ка мне, братец, похавать как белому человеку.

— На какую сумму располагаете?

— Я же сказал, чучело… как белому человеку!

Официант нерешительно мялся, хотел что-то спросить, но Обнорский уже наливал водку в фужер для вина.

— Позвольте, — сказал официант, — обратить ваше внимание…

— Ты все еще здесь? — с деланным изумлением произнес Андрей. Халдей исчез. Андрей одним махом влил в рот водку. Настроение было паскудным до крайности. И совершенно очевидно, что водка снять эту проблему не сможет. Скорее, усугубит… Да и черт с ним!

Но ведь возвращение у него украли! Нагло и беспардонно. А ведь возвращение зэка на волю — дело исключительно интимное. Интимное, как близость с любимой женщиной, которую ты не хочешь и не можешь делить ни с кем… Но появился Рогозин со своими боевиками и все превратил в групповуху. Андрей испытывал презрение к Рогозину, но это ничего не меняло и не могло изменить. Факт оставался фактом: возвращение у него украли.

Он налил минералки, посмотрел на веселый хаос пузырьков газа… ну ладно, я вам устрою! Мало не покажется.

Андрей снова налил водки. Справа неодобрительно смотрел на него Рогозин… «Смотри, смотри! Смотреть — бесплатно. Это, майор, только начало. Самое интересное у нас впереди… тебе, конечно, не очень понравится, ну так ведь я тебя не звал — сам пришел».

Обнорский поднял фужер, наполовину налитый водкой. Потом, будто что-то вспомнил, обернулся к Рогозину:

— А вы что сидите-то, майор?

— А что, прикажете танцевать для вашего развлечения?

— На хрен мне нужен твой танец!

— Так что же вы хотите?

— Бабу хочу… Ну, что ты таращишься? Давай-ка лучше организуй тетеньку поаппетитней.

— Послушайте, Обнорский…

— А ну давай телефон. Щас позвоню Роману, и он тебе навтыкает таких звездюлей, что ой-ей-ей. Я для тебя нынче — VIP[2]. Ты волчком закрутишься, Саня.

Рогозин сидел не поднимая головы… Андрей отлично представлял, какие эмоции в нем бушуют.

— Ладно, — сказал наконец Александр Петрович, — ладно… Отнесемся с пониманием. Попробуем решить ваши сексуальные проблемы.

— Это у вас проблемы, — бросил Обнорский и выпил водку.

Рогозин достал из кармана телефон, набрал номер и произнес в трубку несколько фраз.

— Отдал распоряжение, — сказал он Андрею, — сейчас ребята найдут кого-нибудь.

— «Кого-нибудь…» — протянул Андрей недовольно. — Второй сорт мне не нужен. Мне подайте телочку VIP-класса… А вообще, майор, из тебя, я смотрю, нормальный сутенер получится. Задатки у тебя есть.

Рогозин посмотрел на Андрея с нескрываемой ненавистью. Обнорский захохотал. Шея у Рогозина побагровела. Он едва сдерживался.

Появился «Ширвиндт» с подносом, споро уставил стол тарелками и вазочками.

— Горячее придется немного подождать, — сказал он.

— Ладно… водки еще неси, — ответил Андрей. Официант повернулся, чтобы уйти. — Стой! Ты руки вымыл?

— Я…

— А, да… я, кажется, уже спрашивал. Иди, братец, иди. Смотреть на твою морду не могу… фу, какая рожа продувная.

Официант ушел. Его спина выражала крайнее недоумение и желание обсчитать не на двадцать процентов, как обычно, а на сорок. Нет, лучше на пятьдесят. Что же это — за бесплатно всякие обидные выражения выслушивать? Изви-и-ните! Тут приличное заведение, а не шалман привокзальный.

Андрей налил водки. На этот раз немного. Пригубил и принялся за салатик… Какую-то долю своего раздражения он уже излил. Да и водка начала действовать. Вспомнилось давно забытое ощущение накрахмаленной скатерти, нормальной посуды, а не лагерной ШЛЕМКИ… вилки в левой руке… В общем, всего того, что на воле не замечается, считается совершенно естественным, привычным, ежедневным. ОБЫДЕННЫМ.

Но все это не могло заглушить мысль о том, что возвращение украли. Подло украли… Ладно, козлы, я вам устрою!

— Ну так где телка-то, начальник? — спросил Обнорский.

Рогозин, не поворачивая головы, процедил:

— Будут вам телки… До чего же вы мне противны, Обнорский.

Андрей громко рыгнул и ответил:

— Да брось ты, майор… Кто воевал, имеет право у тихой речки помечтать!

Александр Петрович ничего не ответил. Пришел официант, принес второй графинчик с водкой, молча поставил на стол и повернулся к Рогозину. Тот быстро сделал заказ. Андрей продолжал жевать, оглядывая пустой зал… «Зацепился» глазами за высоко оголенные ноги бандитской подружки. Ноги были — вполне. Негромко звучала музыка, по телу разливалось тепло. Он испугался, что сейчас опьянеет, расслабится и не доведет задуманное до конца.

В зал вошли Сергей и Виктор в сопровождении двух девиц. Андрей усмехнулся: классическая схема — одна блондинка, другая брюнетка. Обе весьма смазливы. Вся компания села за столик неподалеку от Обнорского. Сергей выразительно посмотрел на Рогозина. Рогозин на Андрея.

— Выбирайте, Обнорский, — сказал Александр Петрович.

— Из чего? Выбор сводится к простому: гонорея или сифилис. Не, такой хоккей нам не нужен, начальник.

Рогозин пожал плечами и отвернулся. Это означало: пошел бы ты на хрен, Обнорский… Ну нет, подумал Андрей, представление только начинается.

— Слушай, Александр Петрович, — задушевно сказал Обнорский, — вон там мамка сидит, — он ткнул вилкой в сторону компании братков, — ее хочу. Пойди договорись.

— Не дурите, Обнорский, — раздраженно ответил Рогозин.

— Э-э, несолидно… оч-ч-ч несолидно. Ну ладно. Я и сам с усам. — Андрей хлопнул рюмку водки, поднялся, одернул пиджак и поправил узел галстука.

— Сядьте, Андрей Викторович.

— Пошел ты, друг ситный, в даль розовую.

Андрей решительно, почти строевым шагом, двинулся через зал. Рогозин покрутил головой и сделал знак Сергею с Виктором: внимание.

Андрей шел, и настроение у него было какое-то бесшабашное. Он не без некоего злорадства наблюдал за Александром Петровичем и понимал, что тот сейчас в очень непростом положении. Он шел почти не хромая, аккуратно огибая столики, и вслед ему смотрели напряженные глаза «конвоя». За бандитским столиком его тоже заметили, но там напряжения никакого не было. Музыка играла что-то знакомое, но что именно, он вспомнить не мог.

Андрей остановился у столика, на него смотрели восемь пар глаз: шесть мужских и две женских. Обнорский остановился в метре от стола, щелкнул каблуками.

— Прошу прощения… Позвольте пригласить вашу даму на танец.

С кем именно из братков пришла «дама», он не знал и обратился наугад к ближнему из мужчин. Над столиком повисла тишина. На него смотрели кто с недоумением, кто с ухмылкой: лох!

— Прошу прощения, — повторил Обнорский. — Позвольте пригласить…

— Слышь, мужик, — сказал тот, что сидел во главе стола, — иди обратно. Пей водочку, закусывай… ладно?

Братаны заулыбались. Такой расклад Обнорского вовсе не устраивал.

— Извините, я, кажется, не к вам обращаюсь, — вежливо сказал он. За столом засмеялись.

— Иди, мужик, иди, — повторил старший. Настроен он был миролюбиво, улыбался, показывая золотые зубы.

— А ты мне не тыкай, хам, — сказал Андрей.

Мгновенно стало тихо. Старший рассмеялся и подцепил вилкой кусочек селедки… Самый близкий из братков подчеркнуто лениво поднялся… За спиной Андрея одновременно встали Сергей и Виктор.

Браток, ухмыляясь, повернулся к Андрею… Ну, давай, подумал Обнорский. Давай проучи лоха… Браток обозначил удар правой, а ударил левой… Ну, это мы еще в Йемене проходили под руководством товарища Сандибада… Браток рухнул на соседний столик, сокрушая его стокилограммовым телом. Зазвенела разбитая ваза, завизжала одна из девиц. И — завертелась карусель.

Вертелась, правда, недолго. Подоспели Сергей с Виктором, и братки, несмотря на численное преимущество, очень быстро притомились.

Вот и погулял Обнорский!

Ну что, доволен?

* * *

В аэропорту было шумно, как во всех аэропортах мира. Когда-то Андрей любил эту атмосферу. Она возбуждала, волновала кровь. Серебристые корпуса лайнеров на бетонке манили, обещали полет, сулили что-то новое… То, чего ты еще не видел никогда, но обязательно должен увидеть, вдохнуть воздух с незнакомыми запахами, услышать незнакомую музыку и увидеть незнакомые лица. Это казалось очень важным. Жизнь только начиналась, и все было впереди.

Он улетал из разных аэропортов. Фюзеляжи самолетов вдали могли казаться миражами в дрожащем раскаленном воздухе Адена или ледяными, заиндевевшими айсбергами в январской праздничной Швеции — за морозным узором на стекле аэропорта Арланда.

…Андрей стоял и смотрел на летное поле с самолетами и ощущал безразличие. Яркое, чистое, безоблачное небо звало в полет… но ничего не отзывалось в душе. Чудак, говорил себе Обнорский, ты же летишь домой. ДО-МОЙ! Понял?… — Ага, отвечал он себе безразлично, понял… — Да нет, ты, видимо, не понял! Это же возвращение. — Ложь! Возвращение у меня украли. Разве на волю едут под конвоем? Разве что-то изменилось с тех пор, как в сентябре 1994 я стал заложником? Я уезжал из Питера под конвоем, под конвоем же и возвращаюсь. Возможно, отправляясь в тюрьму, я был более свободен, чем сейчас, как ни дико это звучит… как ни странно это звучит. Все понятнее смысл слова «одиночество», все понятнее смысл фразы: «…впустую прожитая жизнь»… Банальной фразы из лексикона неудачников, спившихся провинциальных «львов» и авторов мелодрам. Но если очистить слова этой фразы от налета пошлости, то выяснится, что смысл все-таки есть. Похожий на диагноз, который врач скрывает от пациента, но сам пациент уже догадался… Похожий на «пение» под фанеру, когда все понимают, что певец только раскрывает рот, и тем не менее аплодируют. Все при этом обманывают друг друга, но никто не обманывается. И ложь при этом не кажется ложью, или не выглядит ложью, что на первый взгляд одно и то же, но на самом деле это не так… хотя догадываются об этом немногие. А те, кто догадался, — молчат.

Объявили посадку на питерский рейс.

Ему очень хотелось, чтобы в Питере шел дождь. По крайней мере, именно так он представлял свое возвращение. Он не знал, когда это будет и будет ли вообще… но все же надеялся, что все-таки будет, и представлял себе серый и мокрый Санкт-Петербург. Капли дождя на стеклах такси и тусклую Неву в коматозном граните. Так он себе представлял.

Но вышло все по-другому: день оказался ярким, солнечным, с теплым ветерком. А в тот момент, когда Андрей шагнул на бетон летного поля, защипало в глазах… Конечно, он не заплакал. Это было бы слишком хорошо. Он улыбнулся и подставил лицо солнцу.

Он сознавал всю условность и иллюзорность своей свободы. И тем не менее был почти счастлив… если только человек может быть счастлив.

* * *

Мама обхватила его за голову и заплакала.

— Ну что ты, ма? — говорил Обнорский. Он ощущал себя почти ребенком и еще ощущал ту волну нежности, которая исходила от мамы. — Ну что ты плачешь, ма?

— Я ничего, Андрюшенька… я от радости, — говорила мама и гладила по голове. И еще мама говорила что-то про седину и про то, что он похудел. А отец хлопал по спине и возражал: как же, похудел он… ты посмотри, буйвол какой. А мать говорила: — Похудел, похудел… ты, Витя, не спорь. Я вижу — похудел. Что же ты, Андрюшенька, не позвонил? Я бы пирог твой любимый испекла… Мы ждем тебя, ждем, а ты и не позвонил. Как нам Никита Никитич сообщил, что есть решение суда — так мы и не спим уж. А ты не позвонил… НЕПУТЕВЫЙ ТЫ МОЙ.

Мама говорила, гладила его по голове, целовала, сбивалась. И он тоже отвечал невпопад, но, наверно, это не имело никакого значения. А значение имело только то, что есть мамины руки, и мамин голос, и солоноватый вкус маминых слез… непутевый ты мой…

Потом мать все-таки сделала пирог. Да разволновалась и не уследила — пирог подгорел, но от этого казался еще вкуснее. Они ели и смеялись. И отец, обнимая маму, говорил: «Ой, безрукая ты у меня, Наташа…» Потом мама устала и ушла спать. Они сидели с отцом на кухне и пили коньяк. Отец расспрашивал о зоне… И рассказывал о том, что происходило здесь. Они говорили долго. За окном стемнело, отец включил люстру, и в кухне стало еще уютней.

— Ну, давай, сын, по рюмахе и — спать… Мы с мамой действительно последнее время как на иголках были.

Они выпили. И тогда отец вдруг спросил:

— А какие у тебя отношения с Наумовым? Андрей поставил рюмку, оттягивая ответ, закурил.

— С Наумовым? — спросил он. — В общем, никаких… А ты почему спрашиваешь?

— Звонил тут мне Николай Иваныч вчера… я ведь знаком с ним. — Андрей кивнул: знаю. — Тобой интересовался. Просил передать, чтобы ты с ним связался, как приедешь.

— Ага… свяжусь.

— Я тебе вот что хочу сказать, Андрюша: Николай Иваныч Наумов — очень интересный человек, но я бы на твоем месте…

— Я понял, батя, — перебил Андрей. Отец помолчал, потом сказал:

— Что ему от тебя нужно?

— Да ерунда… Когда-то он мне предлагал работу, — солгал Андрей. Врать отцу было неприятно, а говорить правду — нельзя.

— А ты? — спросил отец.

— Я отказался.

— Будешь ему звонить?

— Не знаю… посмотрим, — ответил Андрей, уже понимая, что контактов с Николаем Ивановичем не избежать. Отец глядел на него с прищуром и, кажется, догадывался, что Андрей лжет.

На какой-то миг Обнорскому показалось, что Наумов где-то совсем рядом, и от этого стало очень неприятно.

* * *

Когда ты возвращаешься домой после долгого отсутствия, то всматриваешься в окружающий тебя мир и замечаешь в нем что-то такое, чего не замечал раньше.

Ты не знаешь, радоваться этому или нет… Ты не уверен даже, что это так. И думаешь, что, может быть, ты просто что-то забыл. Единственное, что ты знаешь наверняка: ты сам изменился. Лучше ты стал или хуже? На этот вопрос ответить невозможно. Ты стал другим… Но от раскрученного пальцем школьного глобуса все так же веет одиночеством.

На другой день Андрей Обнорский… поехал кататься на трамвае. Он встал на задней площадке второго вагона, и «четырнадцатый» маршрут повез его в центр. Трамвай дребезжал, шипел сжатым воздухом и медленно вез вчерашнего зэка в старый Санкт-Петербург. Входили и выходили люди: пенсионеры, студенты, домохозяйки, школьники, курсанты, милиционеры, дама с пуделем и дама с кошкой, дорожные рабочие в желтых куртках, нетрезвый плешивый господин средних лет… А журналист Обнорский ехал. «Четырнадцатый» нес его мимо Финляндского вокзала, по Литейному мосту над Невой с прогулочным теплоходиком, по Садовой, через заставленную ларьками Сенную площадь, мимо Никольского собора, предвыборных плакатов Анатолия Александровича и Владимира Анатольевича, мимо мостов и каналов, мимо голубого неба с редкими белыми облаками и росчерком реактивного самолета.

Он доехал до кольца, купил и съел мороженое… ну, вот ты и вернулся, сочинитель.

…Знать бы еще: куда?

* * *

Домой он пошел пешком. Вернулся усталый. И сел на телефон. Даже самых важных, первостепенных звонков было до черта. Он позвонил Сашке Разгонову и Цою. Он позвонил Никите. Он позвонил Ирине Ивановне Зверевой, матери Сашки Зверева, и разговаривал с ней долго. Он позвонил, наконец, в Стокгольм Ларсу и разговаривал с ним еще дольше. И наконец он набрал номер Кати — Рахиль Даллет.

…Перед тем как ей позвонить, он выкурил сигарету. Он сидел, курил, смотрел на телефон, оттягивая момент. Но вечно оттягивать его было невозможно. Обнорский затушил сигарету и взял трубку.

— Да, — сказала она по-английски. — Да, слушаю. Говорите.

— Это я.

И — тишина повисла. Похожая на вращение школьного глобуса, раскрученного пальцем. Похожая на уходящие вдаль рельсы.

— Это я, Катя… не узнала?

— Узнала… Узнала. Что ж так долго не звонил?

— Да я, собственно… Вот, звоню. Как у тебя дела?

— У меня-то? — спросила она, и Андрей уловил усмешку в голосе. — У меня, милый, нормально. Все, как говорится, на мази. А ты когда приедешь?

— Не знаю, Катя. У меня ведь еще и документов нет. Не только заграничного, но и советского, то есть российского, паспорта нет. А потом еще визу нужно получить.

— Ну, это не проблема. Николай Иваныч быстро сделает. Ты с ним связался?

Обнорскому показалось, что имя-отчество Наумова Катя произнесла как-то фамильярно, как-то по-свойски даже, и это сильно ему не понравилось.

— Нет еще, — ответил Андрей.

— А что же ты тянешь? Сейчас все твои проблемы на него замыкаются, милый.

И снова Обнорский отметил, что Катя сказала «твои» проблемы, а не «наши». И этот маленький пустяк неприятно его кольнул… все твои проблемы, МИЛЫЙ.

— Ты не тяни. Время, как сам знаешь, деньги, — сказала Катя, и он ответил быстро:

— Да, время, конечно, деньги… Сейчас и позвоню.

Видимо, она поняла, что разговаривала суховато и… неправильно как-то, что ли… и добавила другим тоном:

— Да ладно… Я по тебе, Андрюша, соскучилась и очень хочу тебя видеть поскорее, сочинитель.

…А глобус крутится все быстрей и быстрей, и все так же веет от него одиночеством.

Он действительно не стал тянуть и позвонил Наумову. Андрею хотелось, чтобы все это закончилось как можно скорее, потому что каждый день мог обернуться новой кровью, новыми убийствами. Это началось еще в сентябре восемьдесят восьмого на Кутузовском проспекте в Москве. И с тех пор, можно сказать, не прерывалась. Обнорский не знал, сколько уже погибло людей в битве за эти доллары. И сколько погибнет еще.

Думать об этом было страшно. Думать об этом не хотелось, но не думать он не мог. То, что уже произошло, не исправишь. А то, что предстоит, в какой-то степени зависит от него, Андрея Обнорского. В какой именно степени — сейчас сказать невозможно. Но все то, что от него зависит, он хотел сделать как можно быстрее: пусть эти шакалы получат свои деньги и тогда, может быть, успокоятся…

Обнорский позвонил Николаю Ивановичу Наумову. Человеку, который посадил его в тюрьму… Обнорский позвонил и договорился о встрече. Разговаривали они едва ли не приятельски.

— Вот ведь хренотень какая! — глубокомысленно произнес Андрей после того, как закончил разговор. — Так мы с Колей, глядишь, приятелями станем, семьями будем дружить…

А Наумов по окончании разговора с Обнорским скромно и с достоинством сказал сидящему напротив него вице-мэру:

— Извини, Миша, что прервался… но тут случай особенный. Позвонил журналист Серегин. Знакома тебе фамилия?

— Что-то такое припоминаю, — неопределенно ответил вице-мэр.

— Должен помнить. Посадили его по ошибке.

— А, теперь вспомнил… было такое дело. А что?

— А я вот помог ему освободиться. Позвонил, поблагодарил.

— Это благородный поступок, Николай Иваныч, — сказал вице-мэр с чувством. Ему вообще-то было глубоко наплевать на Серегина и на благородство Наумова. Вице-мэр пришел за деньгами. — Это благородный поступок, — сказал он.

— Пустое, — махнул рукой Наумов. — Так на чем мы остановились?

— Мы говорили про ваш интерес к порту.

— Да, именно про интерес к порту.

— Считайте, что он уже ваш, — уверенно произнес чиновник.

— Э, нет, Миша… С уверенностью об этом можно будет говорить только после выборов. А их результат еще абсолютно неясен.

— Извините, Николай Иваныч, но это ошибочное мнение. Анализ ситуации показывает, что победа Анатолия Александровича не вызывает никаких сомнений.

— Это ваш анализ, — сказал Наумов, сделав нажим на слове «ваш». — А у меня есть другой. Как будете расплачиваться, если Толяну электорат покажет член?

— Это исключено, Николай Иваныч. Мы прогнозируем победу в первом же туре. И все — порт ваш! Он ваш на четыре года. Там вы не только вернете свои деньги — вы их на порядок умножите.

«Я их на два порядка умножу», — подумал Наумов, но вслух этого не сказал. А сказал другое:

— Дам я деньги, дам… Но ты, Миша, помни: головой отвечаешь.

Вице-мэр весело рассмеялся.

— Вы мне льстите, — сказал он, — моя голова таких денег не стоит.

* * *

Андрей восстановился на работе, в редакции городской молодежки. Встретили его хорошо. Даже главный редактор, с которым отношения у Обнорского были неоднозначные, долго тряс руку. Говорил, что весьма рад. Что всегда знал: произошла ошибка, но справедливость восторжествовала, и это правильно. Что теперь все — и читатели, и коллектив — ждут от Андрея плодотворной работы.

Обнорский, однако, не приступая к работе, сразу ушел в отпуск, соединив неотгулянные отпуска за три года. Никто ему преград не чинил. Понимали, что после тюрьмы человеку надобно и отдохнуть. Вот только сам Обнорский отдыхать не собирался. Он, напротив, рвался работать над книгой, которую они со шведским коллегой начали еще два года назад.

* * *

Прошло всего три дня, и Наумов вручил Обнорскому новенький загранпаспорт. Еще неделя ушла на оформление визы.

— Андрей, — сказал Наумов, — я рассчитываю на твое благоразумие. Думаю, ты смог убедиться в наших возможностях. И в том, что слов на ветер я не бросаю.

Обнорский кивнул.

— Сейчас, — продолжил Наумов, — расплюемся с этой темой, отдохнешь немного… а дальше-то какие планы?

Планы у Обнорского были, но раскрывать и Наумову он не хотел.

— Посмотрим, — пожал плечами Андрей. У меня, собственно, есть должок перед шведским издательством.

— Какой? — спросил Наумов.

— Мы со шведским коллегой начали работа т. над книгой о криминальной России, но в силу некоторых обстоятельств…

— Андрей Викторович, — перебил Наумов, — я ведь не просто так спросил… Книга… криминал… несерьезно это все. Помнишь, я тебе работу предлагал?

Обнорский снова кивнул.

— Я ведь от своего предложения не отказываюсь. Невзирая на… э… э… некоторые трения, которые между нами были, я снова делаю тебе предложение.

— А что, собственно, вы можете мне предложить? — спросил Андрей. Цинизм Наумова просто ошеломлял: посадить человека в тюрьму и назвать это «некоторыми трениями»?

— О, Андрей, работы полно! — серьезно сказал Николай Иваныч. — Пока ты… э-э… отсутствовал, здесь многое изменилось. И стало совершенно очевидно, что жизнь выдвигает новые требования. Для того чтобы нынче делать дело, необходимо влиять на средства массовой информации. А еще лучше — создавать собственные: газеты, радиостанции, телеканалы… Не могу сказать, что я ничего не сделал в этом направлении. Но сделал пока недостаточно, Андрюша. Причины банальны: нехватка времени, денег и — самое главное! — людей. Нет толковых людей! Нет профессионалов. А ведь что такое «четвертая власть»? Это рычаг управления! Обладая им, мы можем тиражировать почти любые идеи. Почти любые! Можно продавать штаны или пиво. А можно всучить обывателю своего депутата. Можно объяснить, что во всем виноваты евреи. Или масоны. Или коммунисты. Да хоть марсиане!

Обнорский слушал внимательно. Ничего нового в словах Николая Ивановича не было. Интерес вызывал тот азарт, с которым заговорил вдруг спокойный и уравновешенный банкир. Обнорский слушал и думал, что за словами Наумова кроются группы и группочки прикормленных журналистов, обозревателей и редакторов, готовых за деньги строчить хвалебные оды и фабриковать компромат… Но, видимо, этого Наумову уже мало, уже появилась потребность в собственных газетах и телеканалах… Да, с размахом шурует Коля-Ваня.

— Ну, так что скажете, Андрей Викторович? — спросил Наумов.

— Это интересно, — ответил Андрей.

— Безусловно. И, кстати, в материальном плане тоже.

— И как же это выглядит в материальном плане? Николай Иваныч засмеялся и сказал:

— Для начала полторы-две тысячи долларов. А?

— Нужно подумать, — сказал Обнорский.

— Подумай, конечно. Твое право. Но я тебе так скажу: такое предложение я ведь не каждому делаю. Многие сочли бы за честь. Со мной, Андрюша, хорошо дружить. Я, не скромничая, тебе скажу: в Питере я многие вопросы могу решить одним телефонным звонком. Да и не только в Питере. Так что лучше работать со мной, чем против меня. Ты понял?

— Да — ответил Андрей. — Я очень хорошо вас понял.

— Тогда что ж… тогда лети к своей Катерине Дмитриевне. Заметь, Андрей — один летишь! Без сопровождения, так сказать… Цени доверие. И — зла на меня не держи, не надо. Ежели бы ты с самого начала повел себя разумно, то ничего бы не было: ни Крестов, ни Тагила… Ну да ладно! Что теперь об этом? Кто старое помянет, тому, как говорится, глаз вон. Лети.

На следующий день Андрей Обнорский вылетел в Стокгольм. Он летел на встречу с женщиной, которая еще совсем недавно казалась ему самой желанной на свете… А что значит она для него сейчас?

Андрей задавал себе этот вопрос и не находил ответа. «Боинг» летел в Швецию и казался Обнорскому серебристой пылинкой над школьным глобусом. Пылинка неслась в потоке яростного весеннего солнца, а по воде Балтийского моря мчалась ее огромная черная тень.

Он не стал предупреждать Катю о своем приезде. В аэропорту Арланда он взял такси, назвал Катин адрес. Водитель-югослав спросил, нет ли у него икры? А водки?.. Жаль.

Катин «сааб» стоял возле дома. На заднем сиденье лежал номер «Ньюсуик», блестела глянцевая обложка. На мгновение возникло чувство, что он не уезжал отсюда в сентябре 1994-го. Что не было. Березы с «парабеллумом», Крестов и детской считалочки из фантастического романа. Не было зоны УЩ 349/13 с похожей на ад литейкой, и даже шоссе с расстрелянным БМВ не было.

А был только сон, или жизнь, похожая на сон… Или, может быть, все это было, но не с ним, а с каким-то другим человеком. Похожим, очень похожим на него, но все-таки не с ним.

Андрей тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, если только можно было назвать это мыслями.

Потом он услышал звук открывающейся двери, перевел взгляд на дом… На пороге стояла Катя. Она стояла в махровом халате, с влажной после душа головой. Обнорский замер. Он смотрел на Катю и пытался понять: что ждет он от этой женщины?

— Что же ты встал, сочинитель? — спросила она. — Проходи.

Он сделал несколько шагов. Он приближался к Кате, но не становился ближе. Он подошел, поставил на пол сумку и наклонился к Кате. Ощутил запах волос и кожи. И бешеное сексуальное желание… «Вот чего я жду от этой женщины», — с цинизмом и издевкой над собой подумал Андрей. Самое страшное заключалось в том, что это была правда.

Он захлопнул дверь, обнял Катю и приник к ней губами. Она ответила, подалась вперед. Запах чистого тела пьянил. Обнорский взялся за белоснежные отвороты халата, но Катя вдруг оттолкнула его и сказала, криво улыбаясь:

— Нельзя… сейчас нельзя. Мы не одни.

— У тебя гости? — спросил он.

— Возможно, не у меня, а у тебя…

— А я никого не приглашал, — ответил он, нахмурясь.

— Бывают гости, Андрюша, которые приходят без приглашения.

— Понятно, — сказал Обнорский. — Только называется это по-другому. Ну, и где же он? Тот, что хуже татарина.

— Она, — поправила Катя. — Она в ванной.

Только теперь Обнорский услышал звук льющейся воды в глубине дома и даже напевающий женский голос.

— Интересное кино, — сказал Обнорский. — В бой, значит, вступил женский батальон?

— Вступил, Андрюша, вступил…

— А молода ли наша гестаповка?

— И молода, и красива, — ответила Катя, лукаво улыбаясь. — Кстати, твоя бывшая подружка.

— Не понял, — ответил он и помотал головой.

— Скоро поймешь, — интригующе сказала Катя. — Ну, проходи же… что мы в сенях-то?

Они прошли в холл, сели в кресла напротив друг друга. Звук воды в ванной здесь стал слышен несколько громче. А пение смолкло. Катя сидела, придерживала рукой халат у горла и рассматривала Андрея. Ему показалось — с грустью.

— Постарел ты, Андрюша, — сказала Катя через несколько секунд.

Он пожал плечами, улыбнулся и ответил:

— Зато ты такая же.

— Это только кажется, — сказала она, и теперь он уловил несомненную грусть.

Стихла вода в ванной комнате. И снова послышался напевающий женский голос. Обнорский напрягся: что-то знакомое, очень знакомое было в интонации этого голоса. Женщина пела по-английски… Обнорский прислушался, хотя в этом и не было особой необходимости, потому что голос он узнал сразу.

Узнал и все вспомнил: октябрь 84-го года, рейс из Шереметьево-2 в Аден, и молоденькая, с огромными голубыми глазами стюардесса… короткое знакомство на десяти километровой высоте, которое никого ни к чему не обязывает. Знакомство случайное, мимолетное, с сознанием того, что навряд ли они увидятся когда-нибудь снова… Именно так он думал, стоя на трапе в тридцатипятиградусной аденской жаре, прощаясь. Разве мог он тогда даже предположить, что пути их снова пересекутся? Пересекутся страшно, трагично и не единожды. Из случайного знакомства перерастут почти в любовь, а после почти в ненависть. Если только бывает «почти ненависть» или «почти любовь».

…Значит, Лена Ратникова, подвел итог Обнорский. Скорее всего, она вовсе не Лена и, скорее всего, не Ратникова. У сотрудников секретной службы полковника Семенова имена, фамилии и даже биографии менялись легко… Андрей немного знал о работе этой службы. Но даже то, что знал, впечатляло. Именно люди Семенова спасли его в Триполи. И Лена Ратникова среди них. Спасли?..

Значит, Лена! Значит, Семенов решил подстраховаться и подвести к нему Лену. Случайно ли выбор пал именно на нее?.. Навряд ли. Полковник Семенов — не тот человек, который допускает случайности. Свои действия он рассчитывает на много ходов вперед. Скорее всего, Роман Константинович принял во внимание то, как расстались Лена и Андрей. Обнорский помнил это отлично. Помнил гостевую аэрофлотовскую виллу, полубезумные глаза Лены и свою последнюю фразу:

— Жаль мне тебя, Лена… Сука ты дешевая.

Он сказал тогда эти жестокие, но справедливые, как он думал, слова и ушел. Видимо, именно это имел в виду Семенов, направляя сюда Лену: оскорбленная женщина помнит обиду долго и выполнять роль жандарма будет с огромным рвением, а значит…

— Здравствуй, Андрей.

Лена, та же самая Лена, что и двенадцать лет назад, стояла в дверях ванной, прислонившись к косяку. Синий халат напоминал летную форму стюардессы, а вот глаза изменились, что-то в них новое появилось. То ли горечь, то ли усталость и разочарование. Но все же она была хороша. К красоте добавился шарм уверенной в себе женщины, избалованной мужским вниманием.

— Здравствуй, Андрей.

— Здравствуй, Лена.

Воздух в комнате как будто стал гуще… И маленькая белая молния — блеснула.

Возможно, показалось… Наверно, показалось… Показалось. Наверняка.

А вот тяжелый Катин взгляд — не показался.

— Да, — сказал Обнорский, доставая сигарету и криво усмехнувшись. — С прибытием вас, ваше благородие… Хоро-ошая у нас тут компания подобралась — бандит, белогвардеец и чекист…[3]

* * *

Рассуждая о причинах, по которым Семенов направил в Стокгольм Лену, Обнорский был прав только отчасти. Да, Роман Константинович помнил, что давным-давно был у Андрея с Леной роман. И о том, как этот роман оборвался, Семенов тоже знал. Он считал, что, направляя Ратникову, сможет несколько накалить обстановку в доме… помешать Андрею и Кате задумать какую-то комбинацию, которая способна повредить делу.

А возможно — как знать? — между Обнорским и Леной снова возникнут какие-то отношения. Не зря говорят, что старая любовь не ржавеет… Как знать, думал полковник, как знать…

Было еще одно весьма прозаическое соображение: в Канаде Катю «опекал» Валентин Кравцов… Катерина терпела присутствие в доме постороннего мужчины долго, но потом сказала: замените на женщину. А вот менять-то было особо не на кого. Среди сотрудников Семенова всего две женщины имели достаточный опыт. Абсолютным доверием пользовалась только одна — Елена Сулайнен, она же — Ратникова.

Полковник принял решение после тщательного взвешивания ситуации. Скоро он поймет, что сильно ошибся.

* * *

Андрей находился в Стокгольме уже неделю. Скандинавская весна стремительно набрала силу, заматерела. Листва на березах, которые мы привыкли называть русскими, достигла размеров пятака. Опять же, русского. Или, вернее, советского… доброго старого медного пятака. По приметам народным пришло лето.

Обнорский этого почти не заметил. Все эти дни он провел за работой. Аванс за ненаписанную книгу он получил в издательстве почти два года назад. Нужно и отработать.

Андрей встретился с Ларсом. С коллегой. С журналистом и переводягой. А уж переводяга с переводягой общий язык найдут всегда. Даже если они были «вероятными противниками»… Воюют государства, амбиции и политики. А переводяги ищут общий язык.

Обнорский встретился с Ларсом. Обнялись, посмотрели в глаза друг другу. И рассмеялись. И — к черту все спецслужбы мира, все военные доктрины и рассуждения о «вероятном противнике»! Встретились два переводяги.

— Я тебя подвел, Ларс? — спросил Обнорский.

— В каком смысле? — удивился швед.

— Аванс получил и исчез…

— О чем ты говоришь, Андрюха? Делов-то! Ты наконец на свободе — и это главное. А уж с издателями-то я утрясу. Напишем мы с тобой книгу.

— Да, в общем-то, она наполовину готова, — ответил Обнорский.

Ларс изумленно вскинул брови, а Андрей положил на стол «общую тетрадь». Она была заполнена беглым, не очень разборчивым почерком Обнорского. Ларс взял тетрадь и, с интересом поглядывая на русского коллегу, открыл. Начал читать. Перелистнул несколько страниц… потом еще… еще. Читал он быстро, профессионально, иногда посматривал на Андрея.

— Когда успел? — спросил швед, когда заглянул на последнюю страницу. Просмотрел тетрадь он очень быстро, так умеют только люди, постоянно работающие с документами. Обнорский ухмыльнулся в бороду, подбросил тетрадь к потолку и поймал.

— Ты знаешь, Ларс, что это такое? — спросил он.

— Вижу, что это черновой вариант книги.

— Верно… но все же вот это (Андрей помахал в воздухе тетрадкой)… вот это что такое?

— Ну, тетрадь, — удивленно сказал швед.

— Нет, Ларс, это не тетрадь… это «общая тетрадь».

— А в чем разница?

— Убей — не знаю. Меня с детства это занимало: почему «общая»? Я задавал этот вопрос себе, я задавал этот вопрос взрослым и не находил ответа. Я даже заглядывал в выходные типографские данные. Но там стоял какой-то ГОСТ, ничего мне не объясняющий. Более того, этот кошмарный ГОСТ был похож на взрослого, у которого ты спрашиваешь: а почему эта тетрадь «общая»? — А взрослый тебе отвечает: не задавай глупых вопросов. «Общая» — потому что «общая».

Ларс слушал с улыбкой. Обнорский подбрасывал и ловил тетрадь, которая растопыривалась в полете, напоминая не то хризантему, не то всполошившуюся наседку.

— А кроме ГОСТа страшного и строчки «Невельская типография. 96 листов», там ничего и не было… Почему, спрашивал я, тетрадь «общая»?.. И не находил ответа. «Общая» — и все тут!

— А теперь? — спросил Ларс, улыбаясь. — Теперь ты нашел ответ?

— Мне кажется, да! Потому что это наша общая с тобой книга! — сказан Обнорский и рассмеялся. Засмеялся и Ларс.

— А все-таки, Андрюха, когда успел?

— Э-э, брат, в тюрьме времени свободного полно… Посиди с мое, и ты многое сможешь осмыслить и сформулировать.

— Тогда, считай, я тоже готов сесть в русскую тюрьму, — сказал Ларс с улыбкой.

— А вот этого не нужно, — с улыбкой же ответил Андрей, но глаза его не улыбались.

На столе лежала «общая тетрадь», которая фактически стала скелетом будущей книги. Скелет, однако, требовалось обрастить мясом и обшить кожей. Вдохнуть в него жизнь.

Работы, короче, было еще много: от элементарной сверки фактического материала до окончательной «литобработки». И они работали… А в издательстве Ларс действительно все уладил, никаких претензий Обнорскому не высказали. Наоборот, издатель сказал, что если господин Серегин не будет возражать, то они укажут в обращении к читателям на личный тюремный опыт одного из авторов. Тем более — в страшных русских тюрьмах и лагерях. Это вызовет бурный читательский интерес и, соответственно, обеспечит коммерческий успех книги. А также издатель предложил, чтобы Андрей написал две-три главы о своих личных пенитенциарных впечатлениях. За отдельный, разумеется, гонорар, который он — издатель — готов обсудить.

Обнорский пожал плечами и ответил, что нисколько не возражает, если издательство сообщит читателям о его посадке. Тем более что это не секрет — была уже публикация в «Ньюсуик» в конце 94-го года… А время писать о «пенитенциарных впечатлениях» еще не пришло…

* * *

В Стокгольм прилетел Наумов. Остановился в довольно скромном отеле «Sekgel-Plasa». Операция подходила к завершающей фазе, и Николай Иванович хотел проконтролировать это лично. Без Наумова благополучное завершение финансовой аферы, скорее всего, было бы просто невозможно. Только глубокие знания Николаем Ивановичем банковской системы позволили довести ее до финала, до того состояния, когда счет № 1726 OLGA и «Торонто кэпитэл», Торонто, Канада, был распылен, раздроблен на четырнадцать счетов в банках Канады, Греции, Англии, Испании, Германии, Швеции и Финляндии… Что же, спросит наш читатель, в этом мудреного? Один-то счет на несколько разбить?

…Э-э нет, читатель, не скажи. Перекинуть сотню-другую баксов с одного счета на другой — ума не требует. Это так… но когда речь идет о Больших Деньгах или о деньгах сомнительного происхождения, то тут — извини — могут начаться сложности. Законодательства западных стран (по крайней мере, большинства из них) и собственно межбанковские соглашения, да еще налоговые кодексы, да Интерпол требует у банков сообщать о движении сомнительных денежек…

И сообщают! Стучат. За милую душу стучат. Вот вам и пресловутая «тайна вклада». Хрен, а не тайна! За бесплатно продадут и — никаких моральных мучений. Это вам не Павлик Морозов! Это Великая Западная Демократия. ЦА-ВЕ-ЛЕ-ЗА-ЦИЯ… нам, сиволапым, не понять.

Короче, иронизируй не иронизируй, а процесс действительно непростой. (Авторы консультировались у специалистов по международным финансовым операциям.) И только благодаря Наумову, его знаниям и, можно сказать, таланту дело удалось сделать легально, изящно, законно… с приписочкой мелким шрифтом «почти». Операция вошла в завершающую фазу.

…Итак, прилетел Наумов. Обнорский, с ценником на груди — «Наим. товара: журналист Обнорский А. В. Цена за 1 шт. $50 000 000, страна-производитель: СССР», сам встретил в аэропорту своего продавца. Приехал на Катином «саабе».

— Рад видеть вас, Андрей Викторович, — сказал Наумов. Николай Иванович был в отличном расположении духа, из вещей с собой была только средних размеров дорожная кожаная сумка.

Обнорский сказал: «Здрасьте…»

Николай Иваныч скептически хмыкнул.

Летело под колеса «сааба» отличное шведское шоссе, трепетала на березах листва размером «с пятак»… лето.

— Что-то, Андрей Викторович, вы настроены не очень…

— Нормально настроен. Хочется поскорее отдать вам эти чертовы деньги и забыть о них… наплевать и забыть.

— Э-э, голубчик, да вы нигилист! Можно плевать на идеи, философские течения, литературу и искусство… на религию, в конце концов! Но — деньги! Деньги существуют объективно. По большому счету, именно на них-то и зиждутся эти самые идеи, течения, искусства и религии.

— Глубокая мысль, Николай Иваныч.

— Вы хотели сказать: циничная… А ведь вдуматься, то так оно и есть на самом деле! Мир поклоняется Деньгам. И управляется деньгами… не более того. Деньги — рычаг. Мощный управленческий рычаг… А Большие Деньги — Большой Управленческий Рычаг. Как думаете, Андрей?

Обнорский пожал плечами. Наумов удобно устроился в кресле, распустил узел галстука, посмотрел пристально на Обнорского сбоку.

— Впрочем, — сказал он, — мы с вами об этом говорили в сентябре девяносто четвертого… припоминаете?

— Был разговор, — сказал Андрей и подумал: как же не припомнить? На всю жизнь памятен тот разговор.

— Да… я уже вам излагал все это. Представляет интерес?

Обнорский ухмыльнулся и продекламировал:

— Представляет интерес

Ваш технический прогресс.

Как у вас там ходють бабы?

В панталонах али без?

— Посол отвечает: йес, — живо откликнулся Наумов. — Творчество Филатова любите?

— Ага, — односложно сказал Андрей.

Летело шоссе, «сааб» двигался мощно и ровно. В салоне слегка пахло духами. Николай Иванович втянул носом воздух и покосился на Обнорского.

— А кстати… — сказал он, — как у вас тут ходють бабы? В панталонах али без? У вас ведь тут гарем… по-шведски.

— Без, — также односложно ответил Андрей.

— Любопытно! Расскажите, Андрей Викторович. Я старый эротоман, очень люблю клубничку… вы это с ходу, в первый же день узнали? — дурашливо спросил Наумов. Он, определенно, был в хорошем настроении и хотел поразвлечься.

— Ага… в первый же.

— Да расскажите же, расскажите… страсть люблю! Как вы это, голубчик, узнали?

— Как Шерлок Холмс: дедуктивным методом.

— Однако! Но я не понял.

— Элементарно, Ватсон… Когда я прибыл, обе дамы только что вышли из-под душа. Дедуктивный метод подсказывает, что навряд ли женщина выходит из-под душа… в панталонах.

Наумов рассмеялся, откинулся на подголовник.

— Ну, вы меня разочаровали, Андрей. Я-то думал, что вы сразу по прибытии затеяли групповуху, что у вас шведская тройка. А вы — дедуктивно… не то, не то… Тройка, тройка! Кто тебя выдумал?.. А все-таки, Андрюша, был грех с обеими дамочками?

…«Сааб» летел, и трепетали зеленые березки вдоль дороги. Наумов беззаботно трепал языком про сексуальные подвиги своей молодости. Андрей Обнорский молчал. В глубине души зрело желание остановить машину, выдернуть Николая Ивановича из салона и молотить его, молотить головой о камень, пока не подохнет. Потому что Наумов — сволочь, убийца, монстр.

…Потому что Наумов прав: Андрей Обнорский умудрился пере… это самое… с обеими дамочками.

* * *

Сволочь Наумов был прав. Хоть волком вой — прав. Еще и как прав. И оборот выбрал удачный, ударил больно. Вроде бы незаметно, вскользь, но больно… потому что — по памяти.

Андрей действительно спал и с Катей, и с Леной. Нет, не в шведском варианте, разумеется. И не спал, потому что хрен заснешь в таких обстоятельствах. Но обе женщины все знали. Или, точнее, догадывались… Вопросов не задавали, но извращенность и противоестественность ситуации были очевидны. Андрей при этом все понимал, но действовал словно назло и своим женщинам, и самому себе. Он словно издевался над ними, словно мстил им за что-то… Возможно, длительное пребывание в тюрьме и на зоне всколыхнуло в нем какие-то темные и даже сексуальные выверты…

Обнорский не знал, что именно на такое развитие событии рассчитывал опытный профессионал Роман Семенов. Во всяком случае, Семенов надеялся на свое знание психологии и не ошибся… Ситуация, когда в одном доме оказываются две привлекательные и уверенные в своей привлекательности женщины и один мужчина, уже сама по себе чревата… Самки в такой ситуации начинают конкурировать, даже не отдавая себе в этом отчета. Это происходит на уровне подсознательном, первобытном, животном. Женщина, желая привлечь внимание мужчины, сама не замечает, как меняется ее взгляд, тембр голоса, мимика и жесты. Даже лексика меняется и уж тем более работа желез внутренней секреции.

А желание освободиться от стресса только подогревает влечение. Стресс в доме Кати присутствовал… это уж точно. Все трое находились в состоянии скрытого напряжения, неуверенности, загоняемого внутрь страха: Большие Деньги — это всегда страх.

…Все это отлично известно сотрудникам разведки и контрразведки и называется на профессиональном языке проведением секс-мероприятий. Иногда скромно пишут «интимных». Классика жанра, так сказать… Но для того, чтобы успешно провести «секс-мероприятие», иногда приходится изрядно покрутиться. А в нашем случае ситуация сложилась сама, естественным образом. Или — по-научному — «исторически сложилась»: и с Катей, и с Леной Обнорский был знаком. И знаком более чем близко.

Итак, Семенов заложил секс-мину в лице Лены Ратниковой. Оставалось только дождаться, когда она сработает.

Ждать пришлось недолго. Вечером, в день своего приезда, Андрей оказался в постели Кати. Лена в другой комнате затыкала уши, убеждая себя, что ничего не слышит. А утром следующего дня — произошел казус с Леной — хотя какой, к чертям, казус… Казус — это что-то полувероятное. А тут все было более чем вероятным с самого начала, чтоб не сказать — закономерным.

…Утром Катя уехала по делам. Хитроумная финансовая крутежка, которую придумал Наумов, требовала времени. Деньги, изымаемые со счетов, почти никогда не были деньгами в прямом смысле слова. Снять со счета два-три-четыре миллиона долларов наличными, не привлекая ничьего внимания, практически невозможно. Тем более в эпоху «электронных денег». А вот купить акции, облигации, векселя… это другое. Это нормально и никого не интересует. Потом эти бумаги переводятся в другую страну, в другой банк, и т. д., и т. п. Конвертируются в валюту, разбредаются по магнитным картам и более мелким счетам. Превращаются опять в какие-то бумаги. И — растворяются, становятся недостижимы для налоговых, банковских и полицейских ищеек.

Для проведения всех этих манипуляций Кате приходилось много ездить. Теперь, когда вся сумма была уже под контролем Наумова, Кате «доверяли», то есть отпускали одну — куда она денется? Сбежать, конечно, может… но смысл-то в чем? Своих денег теперь она без ведома Коли-Вани уже не увидит. Так стоит ли огород городить: бежать, скрываться и прочие детективные глупости.

Утром Катя позавтракала, быстро оделась и, чмокнув Обнорского в щеку, убежала… Не балуйся, сказала она, будь хорошим мальчиком… Некоторое время Андрей лежал на кровати и курил. Хмурил лоб и о чем-то думал. Потом он сказал вслух афоризм из любимого им Станислава Ежи Леца:

— В действительности все оказалось не так, как на самом деле.

Потом он сел, опустил ноги на мягкий, щекочущий ворс ковролина и сказал еще одну фразу, которая явно Лецу не принадлежала… и не могла принадлежать. Мы ее воспроизводить не будем. Скажем только, что она была не оригинальной, но емкой, короткой и выразительной. В России эту фразу произносят по самым разным поводам или вообще без повода и передают с ее помощью огромную гамму мыслей, оценок и эмоций: от возмущения по поводу сволочного начальства до изумленной радости, когда вдруг обнаруживается, что не все с вечера выпито… гляди-ка — осталось!.. Вот какой у нас язык!

Андрей натянул на голое тело джинсы и прошлепал в ванную. Он присел на край ванны. Легкий ветерок шевелил шторы приоткрытого окна, солнце отражалось от кафеля пастельно-голубого оттенка. Он вытащил из заднего кармана сигареты, но прикурить не успел… в ванную вошла Лена.

— Ой, — сказала она, — извини, я не знала… Тихо, звука воды не слышно, я думала — свободно.

Тон у нее был настолько естественным, что Андрей почти ей поверил.

Лена повернулась, намереваясь выйти, но Обнорский позвал:

— Лена.

— Да? — спросила она, не оборачиваясь.

— Лена… Я очень долго почти каждый день вспоминал нашу последнюю встречу. И ни разу не захотел попросить у тебя прощения. Хотя, может быть, выражаться и надо было поинтеллигентнее.

Она обернулась и сказала:

— Ну что ты, Андрюша… сколько лет прошло… стоит ли теперь?

Обнорский пожал плечами: может, и не стоит… Лена подошла и села рядом. Полы короткого халатика разошлись, обнажая ноги еще выше. И Обнорский уже не думал: случайно это или же нет? Просто смотрел на ноги. И вдыхал какой-то особенный, волнующий запах… Он не знал, что перед тем, как войти в ванную, Лена опрыскала халатик из аэрозольного баллончика. На баллончике была этикетка: «H-sex», а содержимое служило для стимуляции полового возбуждения, пахло вербеной и рутой… Рецепт отнюдь не новый — и сто лет назад женщины натирали тела смесью вербены, зори и руты. Аэрозолей тогда не было. И «экстази» не было. Но коварство было всегда.

…Никто не ставил ей задачи поймать Обнорского в «медовую ловушку». Лену вело обычное бабское чувство собственницы. Чувство ревности, обиды самки, которой предпочли другую, более удачливую. Те чувства, что Лена когда-то испытывала к Андрею, давно перегорели или почти перегорели… и сама Ратникова была уже не та. Годы оперативной работы в секретном отделе ЦК, а затем в агентстве «Консультант» даром не прошли.

…Ах, аромат вербены! Конечно, не он стал причиной того, что случилось в ванной стокгольмского дома Рахиль Даллет. Но он всколыхнул в Обнорском ту давнюю память, которая дремала в нем… Он вспомнил африканскую ночь и шелест пальм, апельсиновых деревьев за окном комнаты, где слабо белели обнаженные ноги… Эти самые ноги…

Обнорский повернулся к Лене и притянул ее к себе. Она даже не пыталась делать вид, что не хочет. Не говорила «положенных» в таких случаях слов «не надо… не надо… зачем ты?».

Все и произошло прямо на теплом полу ванной, облицованной пастельно-голубым кафелем. Светило скандинавское солнце, но Обнорскому казалось, что над головой сомкнулась африканская ночь и за окном стрекочут цикады.

Потом они вдвоем забрались в ванну, напоминающую маленький бассейн. Лежали в горячей воде с белоснежной, как прибой, пеной. Андрей ощущал себя опустошенным. Стрекотали цикады и шелестели листья агав. Кайф был такой, что захотелось завыть и нажраться… Потому что ничего вернуть было нельзя… Можно только бередить память, снова с мазохистским наслаждением заставить ее кровоточить…

Он понимал, что все это иллюзия. Обман и самообман. Но думать об этом не хотелось. Лена что-то говорила, он слышал только звук голоса на фоне льющейся воды и нисколько не вдумывался в смысл слов, улыбался и кивал головой. Он вспоминал другие ночи — в уральской зоне УЩ 349/13. Тоже непроглядно-черные, с россыпью звезд, со звенящим от мороза воздухом… Он выходил курить из цеха черной литейки, смотрел на искрящийся снег, на звезды, и мороз мгновенно обжигал разгоряченное тело. Тогда он мог только мечтать о женщинах… И вдруг в горячей ванне обожгло тело космическим холодом, Обнорский ощутил озноб и мгновенное острое возбуждение. Это Лена взяла ладонь Обнорского и провела языком по внутренней стороне ладони… Как тогда, в Триполи. И все повторилось снова. Снова в комфортабельной ванной комнате в Стокгольме столкнулись африканская влажная духота и ледяной уральский холод, смешались голоса цикад и вой ветра… Обман и самообман. Аэрозольный баллончик из секс-шопа. Воплощение мечты с ароматом вербены.

* * *

Потом он все-таки заставил себя собраться, поехал к Ларсу и хлопнул об стол «общей тетрадью». Они работали весь день. Во время работы Обнорский ни разу не вспомнил ни о Кате, ни о Лене. Он истосковался по работе и ушел в нее, как в запой алкоголик. Но вечером пришлось возвратиться в дом, где ждали его «две дамочки». Усталый и возбужденный, Обнорский попросту не заметил, что атмосфера в доме неуловимо изменилась, что между беспечно разговаривающими женщинами появилось нечто, что трудно объяснить словами… Он не заметил. Потому что не захотел.

Вечером играли в карты, смотрели телевизор и выпили бутылку хорошего португальского вина.

Так все и продолжалось целую неделю: работа, безумный секс с двумя женщинами и беспечная болтовня по вечерам с вином и картами. В этом была какая-то декадентская извращенность, обильно припудренная тщательно маскируемой неуверенностью в завтрашнем дне. Говорить об этом избегали, играли в «дурака».

Через неделю прилетел Николай Иванович Наумов — финансовый директор проекта «$50 000 000».

* * *

С прилетом Николая Ивановича как-то все переменилось. Неожиданно стало ясно, что операция завершена. Вернее, подошла к завершению и остается только перебросить деньги в Россию. Вечером, в день прилета, Наумов и Катя встретились в офисе фирмы, принадлежавшей Рахиль Даллет. Ни Андрея, ни Лену туда не пригласили. Катерина взяла мужской дипломат, набитый банковскими бумагами, пояснила, криво усмехнувшись: «Отчет о проделанной работе», — и уехала.

Обнорский и Лена остались одни. В общем-то, это было необычно: вечерние часы наши герои проводили втроем. Андрей был уже изрядно утомлен сексом с двумя партнершами, но тем не менее они оказались в ванной, которая как-то незаметно и естественно стала постоянным местом для любовных утех. Острота ощущений прошла. Они занимались сексом почти механически, так же, как играли в карты или смотрели телек, комментируя новости из России.

Потом вяло курили, лежали в горячей пенной воде. В окно лился вечерний свет, негромко шипела, оседая, пена. Андрею разговаривать не хотелось, а Лена — напротив — была настроена на лирику.

— Скоро расстанемся, Андрюша, — сказала Лена. — Тебе не жалко?

Ему было не жалко, но ответить так женщине, с которой ты только что занимался любовью, было, по меньшей мере, не очень этично.

— Так ли скоро? — ответил он. — Как я понял, бабки будут перебрасывать в несколько этапов. Это довольно долго.

— Да, но я в этом не участвую. Моя миссия почти закончена. Через два-три дня я вернусь в Россию. Скорее всего, в сопровождении первого транша… жаль.

— И мне тоже, — солгал он. Это получилось легко. До отвращения легко.

Лена грустно улыбнулась и сказала:

— Вот так. Получит твоя мадам денежки со счетов, и я — ту-ту… Отвезем их в Финляндию, а там…

Внезапно Лена замолчала.

— А что там? — спросил Обнорский.

— Вообще-то я не имею права говорить, — с улыбкой ответила она.

Обнорский хмыкнул и привстал, чтобы выбраться из ванны.

— Ты что, обиделся?

— Что обижаться? Мне это и на хрен не нужно. Лишь бы все поскорее закончилось. За эти — чужие, кстати, — деньги я уже заплатил очень дорогой ценой, Лена. Свободой.

Он присел на край ванны. Пена стекала по голому телу. Ратникова посмотрела на него с сочувствием.

— Я понимаю, Андрей. Все понимаю. Но теперь уже скоро ты будешь свободен. Полтора-два месяца максимум… Всего четырнадцать траншей. Все деньги сосредоточены здесь, в Скандинавии. А переброска пойдет через чухонцев, это и быстро и безопасно. Приехали, загрузили в микроавтобус — и обратно в Россию.

— Как — микроавтобус? — удивился Обнорский. — Они хотят перевезти пятьдесят миллионов баксов микроавтобусом, как челноки?

Лена заметила его удивление, рассмеялась.

— Именно так. Так — как раз предельно безопасно. Ты знаешь, какой поток челноков тащится в Россию через Торфяновку? Тьма. И какой-то зачуханный «фольксваген», на котором везут бэушную резину или холодильники, вообще в потоке незаметен. День туда — день обратно. Четырнадцать ходок — и вся любовь. А Валя Кравцов дело знает туго.

— Что это за гусь? Из ваших?

— Да вы знакомы, Андрей. Это именно он спас тебя в Триполи. Ты вспомни: простой такой, с виду какой-нибудь механизатор-тракторист.

— А-а, — сказал Андрей, — как же! Помню, курносый-русоволосый.

— Вот Валя-то и осуществляет перевозку. Ты не думай, он мужик нормальный и сделает все как надо.

— Флаг ему в руки, нормальному.

За окном ванной потихоньку смеркалось — весенние дни в Скандинавии длинные. Когда после рандеву с Наумовым вернулась Катя, Обнорский и Ратникова мирно играли в «дурака».

То, что Лена рассказала Андрею о некоторых деталях операции по перевозке денег, было грубейшим нарушением режима секретности. Это даже нельзя назвать ошибкой. И невозможно объяснить… по крайней мере, рационально. Авторы и не пытаются это сделать, памятуя, сколько подобных «проколов» знает история спецслужб всего мира. Сколько инструктажей о необходимости соблюдения режима секретности проводится с секретоносителями. И как легко даже матерые контрразведчики и разведчики об этом забывают.

Глубокой ночью Рахиль Даллет встала и тихонько прошла в ванную. Плотно закрыла дверь и сняла с полки миниатюрный диктофон «Soni». Машинка не боялась высокой влажности и перепадов температуры. Но главное, она хорошо писала в диапазоне, соответствующем человеческому голосу, и «фильтровала» посторонние шумы. Она, собственно, и включалась от звука человеческого голоса.

Катя взяла магнитофон и подключила к нему миниатюрный наушник. Слушала она с сосредоточенным лицом, иногда отматывала кассету назад и прослушивала снова. «Ахи» и «охи», которые предшествовали собственно разговору, заставили ее кусать губы. Но она старалась концентрироваться все-таки на разговоре.

Катя положила «соньку» на место и неслышно вернулась в спальню. Обнорский спал как ребенок. В темноте, слегка разжиженной светом уличного фонаря, Катя долго смотрела в бородатое лицо. Потом покачала головой и легла. Заснула она только под утро. Ей было почти физически плохо от того, что она так и не сумела заплакать.

* * *

Внешне Валентин Кравцов действительно больше всего походил на комбайнера-механизатора из какой-нибудь Ивантеевки Псковской губернии. Однажды, когда Кравцов вел в московском метро одного деятеля из Внешторга и случайно толкнул женщину, он сказал: «Извините, гражданочка». Ему и ответили: «Понаехавши из деревни… лимита».

Курносая, простодушная физиономия Кравцова вполне могла принадлежать фермеру из Айдахо или финскому лесорубу… В общем, человек из «народа». За этой простотой скрывалось знание двух языков, восемь лет службы в самой секретной спецслужбе Советского Союза, несколько десятков операций внутри страны и вне ее. Две ответственные ликвидации и правительственные награды… Все в прошлом… Все в прошлом.

В данный момент бывший сотрудник ЦК КПСС сидел на корточках внутри грузопассажирского микроавтобуса «фольксваген» и вывертывал саморез крепления обшивки. Рядом с секундомером в руках сидел Семенов. Валентин вывернул последний саморез и снял кожух. Открылась полость в боковине грузового отсека. После этого Кравцов раскрыл чемодан, который был набит… кусками пенопласта. И начат аккуратно заполнять полость. Уложил. Потом раскрыл второй чемодан, затем третий.

— Еще и остается место-то, а, Роман Константиныч? — сказал Кравцов.

— Вижу, Валя, — отозвался Семенов.

— Так может, добавим пачек десять?.. Даже больше. Я пенопласт-то пилил, давая припуск по пять миллиметров на все размеры. Ух и задолбался! Хоть он и мягкий, но пока триста пятьдесят штук напилил… Может, добавим? Место есть.

— Не надо, — сказал Семенов. — Раз уж обговорили с Наумовым, то менять уже ничего не будем.

Кравцов пожал плечами и начал ставить на место панель. Когда он завернул все шесть саморезов, Семенов щелкнул секундомером.

— Двадцать четыре минуты… нормально! А когда будешь четырнадцатый рейс делать, наловчишься вдвое быстрей.

— Да спешить-то незачем…

Затем Семенов и Кравцов вместе освободили полость в боковине «фольксвагена», пропылесосили ее и закрыли. Триста пятьдесят аккуратно напиленных кусков пенопласта легли обратно в чемоданы.

— Ну, — сказал директор агентства «Консультант», — давай еще раз пробежимся по схеме… поищем слабые места.

— Давайте, — согласился Кравцов, хотя про себя подумал: уже трижды «пробегались», совершили пробную поездку, провели полное техобслуживание «фольксвагена», подготовили все необходимое снаряжение. Тем не менее он сказал: давайте.

Два спеца по тайным операциям сели на чемоданы с пенопластом, на третьем развернули большую карту. Они работали. Они знали, что мелочей в их деле не бывает.

* * *

Утро выдалось хмурым. Моросил дождь, ветер раскачивал кроны деревьев. Катя тоже выглядела не лучшим образом. Не выспалась, да и все прочие обстоятельства… не способствовали.

За завтраком Катя несколько раз посмотрела на Обнорского странным каким-то взглядом.

— Что, Катерина Дмитриевна, вы так на меня смотрите?

«…Потому что мне жалко тебя… И еще больше себя! Но изменить я уже ничего не могу. Ты, Андрюша, мне в сердце плюнул!»

— Ничего… просто — смотрю. Да, кстати, позвони после завтрака и закажи билеты на паром в Хельсинки, — сказала Катя, глядя в тарелку.

— Для кого? — удивился Обнорский.

— Для нас троих.

— Мы едем в Хельсинки? Когда?

— Сегодня, родной… сегодня.

— Что же ты вчера не сказала? «Потому что мне страшно посылать тебя на смерть. Но по-другому я не могу».

— Забыла, — ответила Катя с вызовом в голосе.

Ратникова посмотрела на Катю с прищуром. Для нее информация о поездке в Хельсинки новостью не была: ежедневно Лена звонила в Россию, «папе», и уже знала кое-что… Но далеко не все.

— А что мы там будем делать? — задач вопрос Обнорский.

— Ты что, дурак? — сказала Катя, положила вилку и встала из-за стола.

— Вопрос, конечно, интересный, — задумчиво произнес Андрей. — Я сам частенько задаю его себе и, признаться, ответа еще не нашел… А как думаешь ты, Катя?

Катерина, не отвечая, вышла из кухни.

— М-м-да! — сказал Обнорский очень глубокомысленно и налил себе кофе.

Через несколько минут он увидел в окно, как Катя села в «сааб». Обычно он выходил проводить ее, открыть и закрыть ворота. Сегодня не стал этого делать… Он пил кофе, смотрел в окно, как Катя выводит машину на улицу и сама запирает ворота под мелким противным дождем, и думал, что действительно задал дурацкий вопрос… В Хельсинки они едут передавать Кравцову деньги. Как сказала Лена: первый транш.

Ну что ж, первый — так первый… Андрей придвинул телефон и взял телефонный справочник. Через пять минут он заказал билеты на паром «SILVALINE».

— Никогда не плавал на паромах, — сказал Обнорский. — Впрочем, один раз было…

* * *

Катя была бледна, отвечала невпопад и глядела странными глазами.

— Что с тобой, Катя? — спросил Обнорский. — Укачало?

За иллюминаторами бара действительно слегка штормило. На гребнях волн лохматилась пена. Садилось солнце.

— Да, — сказала Катя, — укачало… Извините, пойду прилягу.

Она встала из-за столика и ушла. Андрей и Лена остались. Катя дошла до каюты и рухнула лицом в подушку. Заплакала, заскулила жалобно, как побитая собака.

Качки она не боялась, из бара ушла потому, что не было сил смотреть в глаза людям, уже обреченным. Уже приговоренным ею к расстрелу… Она скулила и вспоминала слова Андрея, сказанные давно: «…лимиты у смерти на меня все выбраны». Ах, дурак-дурак! Дурак, Андрюшка. У смерти лимитов не бывает. Безлимитная она, стерва.

«А ты, — спросила себя Катя, — ты не стерва? Ты же любила его!»

«Да, любила… и, может быть, даже и сейчас люблю. Даже такого — бабника и разгильдяя, но…»

«Что — „но“?»

«Но я уже решила. Я уже все решила и доведу дело до конца».

Она села и закурила сигарету. Десятью метрами ниже, на автомобильной палубе, стоял ее «сааб». В багажнике, в четырех дорожных сумках, лежал «первый транш» — 3 500 000 долларов. Тремя метрами выше сидели в баре два приговоренных к расстрелу человека.

* * *

А сами приговоренные ничего об этом не знали. Они сидели в баре и пили «Мартини». Опоясанная огнями громадина парома двигалась на восток, в Финляндию.

Утром паром пришвартовался в Хельсинки. Шел дождь, капли воды густо покрывали стекло иллюминатора. Андрей с любопытством смотрел на незнакомый город. В дверь постучали.

— Да, — сказал он по-английски.

Вошла Катя. Слегка бледная, но с улыбкой. Однако он знал ее слишком хорошо, чтобы обмануться. Видел, что напряжена, что в глазах тоска, что легла у переносицы морщинка.

— Что ты, Катя? — спросил он. Она пожала плечами: мол, ничего.

— Я же вижу, — сказал он.

А она снова пожала плечами и ответила:

— Нервничаю… в багажнике три с половиной лимона зелени. Как-то пройдем таможню?

— Да брось! Здесь таможенный контроль — чистая формальность. У тебя израильский паспорт, шикарный «сааб», зарегистрированный в Швеции. Никаких вопросов вообще не будет. С песнями уверенно катим по «зеленому коридору» и ослепительно улыбаемся таможне.

— С какими песнями?

— С еврейскими народными, — ухмыльнулся Обнорский.

Он оказался стопроцентно прав: контроль пассажиров парома из Швеции был формальным. Спустя полчаса «сааб» с багажником, полным денег, катил под мелким дождем по улицам Хельсинки.

— Давай-ка я поведу, — сказал Кате Обнорский, и они поменялись местами. — Куда нам ехать-то?

— В Ярвенпяя, — сказала Катя.

— Куда-а? — удивленно переспросил он.

— Городок такой в сорока километрах севернее Хельсинки. Вот схема проезда, — Катя достала из сумочки лист бумаги.

Схема была выполнена от руки, но достаточно подробно, с пояснительными надписями печатными буквами. Обнорский быстро сообразил, что главное — выбраться из города на «Ring-I» — кольцевую дорогу — и оттуда рвануть по магистрали Е-12. На схеме был указан и другой вариант, несколько короче, но Андрей рассудил, что по магистрали все равно окажется быстрее.

Выбираясь из города, он все-таки сбился, проскочил «Ring-I», но исправлять ошибку не стал и поехал вперед, ко второй кольцевой, которая почему-то носила название «Ring-III», и уже с нее выскочил на магистраль. Ограничение скорости составляло сто двадцать километров, и он погнал на север. Над головой иногда проходили самолеты, заходящие на посадку в аэропорт Мальми.

В дороге молчали. Финская станция с названием «Радиомафия» наяривала какую-то рок-дребедень. Летел за окном чистенький пейзажик со скалами, перелесками, дорожными указателями и рекламными щитами. На указателях финские названия были продублированы по-шведски. До Ярвенпяя доехали за полчаса.

— Ну, а здесь куда? — спросил Обнорский, и Катя достала второй листок. Опять же исполненный от руки, тщательно и толково.

Им следовало подъехать на стоянку в центре города, на пересечении Сибелиукзенкату и Маннилантие.

Андрей чертыхнулся, читая дурные финские названия, и начал фальшиво насвистывать «Грустный вальс» Сибелиуса. Ратникова поморщилась. Андрей увидел это в зеркало заднего обзора и, подмигнув, сказал:

— Не бери в голову, фру Лена… скоро домой поедешь.

— Ты тоже, — сказала Катя.

— Что — я тоже? — спросил Обнорский.

— Ты, Андрюша, тоже поедешь домой.

— О-балдеть! Что ни день — новые узасы!..

— Наши партнеры хотят подстраховаться от возможных неожиданностей. Они выдвинули условие: ты участвуешь в экспедиции.

— Вот оно что! — сказал Обнорский. — Здорово! Ай, как ловко. А если мы спал имея на границе, то сяду опять я?

— Нет, — сказала Катя. — ты не сядешь.

— Ну конечно. Контрабанда трех с половиной миллионов баксов — это же совсем ерунда. Семечки!

— Не паникуй, Андрей, — сказала Лена. — Делом занимаются профессионалы. Деньги будут спрятаны так, что их никто не найдет. А даже если вдруг найдет, то мы просто пожертвуем ими, заявив, что знать ничего не знали. Что «фолькс» куплен недавно и бабки принадлежат, видимо, предыдущему владельцу. Это, кстати, очень правдоподобно… бывший хозяин по-крупному торговал наркотой. Недавно погиб.

— Мило, — сказал Обнорский, — очень мило… Недавно, значит, погиб?

— Здесь налево, Андрей, — сказала Катя, и он повернул налево.

— Это был несчастный случай, Андрюша…

— И произошел он очень вовремя, — кивнул головой Андрей. — Ежу понятно. Лена промолчала. А Катя сказал:

— Приехали.

Обнорский повернул на полупустую стоянку и сразу увидел бежевый микроавтобус «фольксваген» с питерским номером.

В боковое зеркало Валентин увидел «сааб». Он посмотрел на часы: почти точно. «Сааб» Кравцов узнал сразу. Теперь оставалось дождаться, кто выйдет из машины первым. Если Лена — значит, все в порядке… Вышла Лена. Валентин высунул левую руку и «поправил» зеркало. Это было ответом: порядок, следуйте за мной.

Кравцов пустил двигатель, включил ближний свет и выехал со стоянки, «сааб» двинулся следом. Через несколько минут машины выскочили из городка, пошли в направлении Зиббо. Дождь прекратился, в разрывах облачности проглядывали голубые заплатки небес, прорывались солнечные лучи. Шоссе блестело.

Уже за Зиббо «фолькс» показал правый поворот и свернул на маленькую стоянку. Следом нырнул «сааб», подъехал и встал рядом. Кравцов выпрыгнул из кабины автобуса. Из «сааба» вышли Лена и Андрей. Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга. Они виделись много лет назад и очень недолго. И тем не менее узнали сразу. Кравцов приветливо (и довольно естественно) улыбнулся, протянул руку:

— Ну, здравствуй, Андрей… узнал?

Обнорский, поколебавшись секунду, пожал протянутую руку. В конце-то концов, этот парень всего лишь исполнитель. Хотя, наверно, и имеет в деле свой интерес. В тюрьму, во всяком случае, Андрея закрывали другие.

— Узнал, — ответил Обнорский, не выказывая ни радости, ни враждебности.

— Тогда давайте делом заниматься. Поговорим потом, дорога неблизкая, успеем.

Кравцов вновь залез в автобус, быстро снял панель стенки. Обнорский передал ему первую сумку. Валентин споро начал укладывать пачки в полость. Он усмехнулся, вспоминая, как тренировался на пенопластовых «макетах». Обнорский молча смотрел, как исчезают в черном провале зеленые пачки в банковских бандеролях. Такого количества денег он, разумеется, никогда не видел, но сейчас не испытывал никаких эмоций.

Ратникова прогуливалась чуть в стороне. Андрей подумал: на шухере стоит. Ситуация показалась ему забавной. Почти гротескной: компания из двух бывших сотрудников спецслужб, журналист питерской молодежки и бандитка-миллионерша с израильским подданством килограммами грузят доллары на глухой автостоянке в центре Финляндии… бредятина полная!

— Следующую, — сказал из салона Кравцов и протянул пустую сумку. Взамен Андрей отдал полную.

Вжикнула молния, зеленые пачки потекли в темный провал. В сущности, эти деньги сами являлись неким черным провалом, который поглощал живых людей. Скольких он уже умертвил?

— Следующую, — сказал Кравцов.

…И скольких еще умертвит? Тела будут падать в пустоту… одно, другое, третье… сотое? Насытится ли он когда-нибудь?

— Следующую, — сказал Кравцов.

* * *

Когда погрузка была закончена, Валентин снял перчатки, бросил их на пол и посмотрел на часы. Результатом остался доволен.

— Ну-с, товарищи и господа, — сказал он, — можно ехать. Родина ждет своих сыновей-дочерей. Извольте прощаться, а я пока позвоню… доложу, что все у нас о’кей.

Валентин закурил, снял с торпеды мобильный и отошел с ним в сторону. Лена перекинула из «сааба» в «фольксваген» свой багаж. У Обнорского никакого багажа не было… он стоял, курил, слушал, как шумят на ветру деревья. Подумал, что совсем недавно он точно так же слушал шум деревьев рядом с трассой Нижний Тагил — Екатеринбург… А светловолосый крепыш широким жестом сеятеля разбрасывал стреляные гильзы.

Из «сааба» вышла Катя. Остановилась рядом. Было тепло, но она стояла, обхватив локти руками, — как будто зябла.

— Андрей!

Это очень тихо было сказано: «Андрей!» — но он услышал, обернулся и посмотрел в бледное Катино лицо. Метрах в двадцати Кравцов говорил по телефону… докладывал, что все у нас о’кей.

— Да, Катюша…

— Андрей, прости меня.

— За что? За что я должен тебя простить?

— За… все. Я очень перед тобой виновата. Обнорский вздохнул, обнял Катю и поцеловал в сжатые губы. Она отпрянула.

— Ладно, — сказал Обнорский, — потом поговорим… когда вернусь. Разберемся, что — кому и где — чего…

Она посмотрела странным взглядом и ничего не ответила. Слева не спеша приближался Кравцов с телефоном в руке. Из «фольксвагена» вышла Лена. Подошла, чмокнула Катю в щеку. Ах, как трогательно, язвительно подумал Андрей, но не сказал ничего… неуместно как-то, цинично… и, пожалуй, жестоко по отношению к растерявшейся женщине.

— Извольте прощаться, — весело сказал Кравцов, — пассажиров просим занять свои места, провожающих выйти на перрон.

— Прощайте, — сказала Катя, не глядя на мертвецов. Повернулась и пошла к «саабу».

— Да не переживайте вы, Екатерина Дмитриевна, — произнес ей вслед Валентин. — Все будет хорошо, до России рукой подать.

Катя села в «сааб», негромко хлопнула дверца. Кравцов покачал головой, но промолчал… Трое приговоренных к смерти сели в «фольксваген». Негромко забормотал дизель, вспыхнули фары.

Микроавтобус выехал со стоянки.

Андрей обернулся и посмотрел назад. Светлосерый «сааб» четко выделялся на фоне леса. Он выглядел пустым.

* * *

Катя сидела, сцепив на рулевом колесе руки. Она смотрела, как уменьшается «фольксваген», поблескивая задним стеклом. Он становился все меньше… меньше… и вот исчез.

Она взяла в руки свой «эриксон», достала записную книжку и набрала четырнадцатизначный номер. Когда трубку сняли, Катя сказала:

— Они выехали. Только что взяли груз… да, в полном объеме, три с половиной… да. Микроавтобус «фольксваген» бежевого цвета, номер… в машине трое: двое мужчин и женщина. Описания мужчин у вас есть. Женщина — блондинка лет тридцати… красивая… Оружие? Не думаю, что у них есть. Тем более что их все равно будут встречать. Отбой.

* * *

Катя выключила «трубу», пустила движок и поехала в сторону, противоположную той, куда укатил «фольксваген».

«Фольксваген» выскочил на трассу Е-18, бойко пошел на восток, на Россию. «Первый транш» ехал к своему получателю. Светило солнце, асфальт просох. Просохли и скалы на северной стороне, дороги. Над ними курился легкий парок. Кравцов вставил в магнитофон кассету с Розенбаумом, начал расспрашивать Лену про плавание на пароме. Лена спросила: «А ты что — никогда на пароме не плавал?» — «Нет», — ответил Валентин и солгал. Именно на пароме он провел одну из ликвидации. Он, собственно говоря, только страховал, а предателя из Минэнерго выбросил за борт Саня Берг. Приглушенный вскрик, падение крупного тела со средней палубы и — все! Проблема закрыта… Сейчас Саня Берг сидит в «Das graue Haus»[4] в Вене.

— Нет, — сказал Кравцов, — на пароме плавать не доводилось… Кстати, Андрей, у вас что — нет никакого багажа?

— Весь мой багаж в карманах: сигареты, зажигалка, телефон… Да и он в Финляндии бесполезен.

— Отсутствие багажа всегда вызывает интерес таможни. Придется купить вам сумку и какое-нибудь барахлишко. Чтобы вы у нас белой вороной не выглядели… Это за счет фирмы, так что вы не разоритесь.

— Благодарствую, — ернически ответил Андрей.

— Не за что, — так же ернически сказал Валентин, — считайте, что это командировочные. Скоро Ловиса, заедем туда за резиной, заодно и прибарахлимся.

В городке с названием Ловиса Кравцов купил в специализированном магазине три комплекта бэушной шипованной авторезины.

— Зачем тебе столько? — спросил Андрей, глядя на гору колес в грузовом отсеке,

— Они мне на хрен не нужны, Андрей. Зато любому таможеннику понятно: челноки-мелочевщики. Просек?

— Просек.

Потом заехали в местный торговый центр… Разбрелись. Андрей вспомнил слова Кравцова: за счет фирмы… Усмехнулся и пошел в отдел мужской одежды. Выбрал две сорочки от «Хуго Босса», джемпер от Версачи, шикарный «Жиллет» и флакон туалетной воды. Все это нужно было куда-то сложить — не повезешь же в универмаговской тележке. Андрей подумал и выбрал шикарную сумку из натуральной кожи… «Ну, хватит, пожалуй. Не то моих „спонсоров“ удар хватит!.. Впрочем, я бы по этому поводу нимало не расстроился».

Он покатил тележку в сторону касс. Проходя мимо отдела игрушек, он наткнулся глазами на… глобус. Большой, яркий, стилизованный под старину: в океанах плавали парусные корабли, киты и чудовища, вулканы выбрасывали огонь и клубы дыма. Обнорский остановился, бросил тележку в проходе и подошел к глобусу. Он приставил указательный палец к экватору и крутанул. Огромный — диаметром более полуметра, — массивный земной шар плавно двинулся. Проплывали океаны с чудовищами, материки со слегка выпуклыми горами и огнедышащими драконами, с несуществующими островами и проливами.

Этот глобус был совсем не похож на тот, что подарили ему в детстве. Тот, старый, маленький, выцветший и потертый, болтающийся на оси, до сих пор стоит дома на подоконнике… Этот глобус совсем другой. Но точно так же от него веет одиночеством.

Сбоку подошла продавщица в фирменном зеленом костюмчике и что-то сказала. Андрей вздрогнул и обернулся. Он смотрел непонимающим взглядом. Продавщица снова что-то сказала. Земной шар все еще вращался…

— Антеекси, ен юммаря суоми[5], — сказал Обнорский. Эта была единственная фраза по-фински, которую он знал. Продавщица улыбнулась и отошла. Глобус остановился.

Андрей взял свою тележку и покатил ее к кассам. Там уже ожидал Кравцов со спиннингом в руках. Когда кассир подсчитала стоимость покупок Обнорского, Валентин присвистнул:

— Ох, не слабый у вас, Андрей Викторович, аппетит!

— Так ведь и командировка у меня длительная.

— Ой ли? Всего-то неделя, Андрей.

— Нет, Валя, моя командировочка началась в сентябре 1994-го. А когда закончится — бог весть…

Кравцов усмехнулся, подумал, что, пожалуй, журналист прав. Он расплатился, убрал в бумажник чеки.

Лена уже ждала возле автобуса.

— Далеко до границы? — спросила она.

— Сто километров, — ответил Кравцов.

* * *

Зазвонил телефон, и Наумов сразу взял трубку.

— Николай Иваныч, — сказал Семенов весело, — наши друзья часа через полтора будут на границе. Ты готов к встрече?

— Да, безусловно, Роман Константиныч. Наши договоренности остаются в силе?

— Конечно. Четверо твоих людей и четверо моих. Встречаются в Торфяновке и на месте ждут гостей. Сопровождают до Питера. Так что, Николай Иваныч, звони своим.

— Мои люди уже в Выборге, — ответил Наумов.

— Замечательно. Мои тоже. Партнеры по добыче «золота партии» рассмеялись.

— А долго мы с тобой ждали этого дня, а, Иваныч?

— Мы не ждали, Роман… мы работали. Как в песне поется: «Этот день мы приближали, как могли».

Сравнение не понравилось Семенову. К песне, которую процитировал питерский банкир, он относился с уважением. Полковник, умный и интеллигентный, понимал, что по уши в криминале. А если говорить жестче: в крови. Если называть вещи своими именами, он всего лишь лидер ОПГ[6], под прикрытием агентства «Консультант»… И тем не менее Семенов не растерял до конца неких моральных установок. Сравнение Дня Победы с Днем Мародера показалось ему кощунственным. Он не стал говорить этого Наумову. Промолчал.

— Что, Роман, — продолжил Наумов, — может быть, вечером отметим это событие?

— Я не против, — отозвался Семенов. — Давай-ка решим этот вопрос после того, как получим гостинцы.

— Лады, Рома, — согласился банкир. — До связи.

— До связи.

Вот так — вполне по-дружески — переговорили два людоеда. Вполне по-человечески. Мы работали, сказал один людоед другому… и предложил отметить первый успех.

Но отмечать свой успех им не придется.

* * *

Им не придется отмечать свой успех. Потому что никакого успеха не будет.

Потому что прибытия «первого транша» ожидал еще один людоед. А на тихой дачке в районе поселка Кирилловское к встрече «фольксвагена» готовились двенадцать боевиков. Они знали, что предстоит весьма опасная операция, что им предстоит схватиться с вооруженным конвоем, но были готовы к этому. Пять тысяч долларов, обещанные каждому за участие в деле, оправдывали риск. В Чечне за такие деньги нужно рисковать месяц. Здесь — полчаса… Да и степень риска совсем не та, что на фронте.

Все двенадцать человек имели боевой опыт и были готовы к убийству. Дело, как говорится, привычное. Ждали только сигнала.

* * *

«Фольксваген» приближался к пограничному переходу Ваалимаа. В магазине «такс-фри» купили недорогие гладильные доски. А до этого в Котке загрузили бэушный холодильник «Розенлев», Теперь «фольксваген» гарантированно раскрывай род деятельности своих владельцев: челноки. В июне девяносто шестого их много сновало туда-сюда… Курс финской марки — тысяча с небольшим рублей — позволял делать какой-то «бизнес». До кризиса 1998 года было еще далеко.

…«Фольксваген» приближался к Ваалимаа. Вдоль дороги на несколько километров вытянулась колонна грузовиков. Дальнобойщики стояли в очередях, случалось, по несколько дней. Легковухам было проще.

— Забудьте, ребята, про эти бабки, — сказал Кравцов спокойно. — Забудьте. Их нет. Просто пет — и все! И мы пройдем обе таможни без сучка без задоринки. А на той стороне нас встретят. Поедем по-королевски, с эскортом.

— Под конвоем, говоришь? — спросил Обнорский.

— Нет, Андрей Викторович, под охраной. Мы не ждем никаких неожиданностей, но береженого, как говорится, Бог бережет, — сказал Валентин и встал в конец небольшой очереди из легковух и микроавтобусов. Впереди был первый таможенный контроль…

* * *

Кружились и кричали чайки, паром оставлял широкий кильватерный след, берег таял. Катя сидела в шезлонге и смотрела на удаляющийся берег. Она смотрела, но не видела… Перед глазами лежала серая лента шоссе и бежевый «фольксваген» с приговоренными людьми. Пожалуй, они уже в России, едут навстречу судьбе. Катя посмотрела на часики от Картье… да, пожалуй, уже в России. Ах, если бы Андрей не был так упрям!

Если бы он не был упрям, все могло бы быть по-другому. Но его не переделаешь. И когда на третий день после его приезда Катя затеяла тот разговор, она с самого начала знала, что ничего не получится… Нет, не так. Она предполагала, что ничего не получится, но считала себя обязанной попробовать.

…Они лежали в постели, комната была наполнена полумраком и потерянной навсегда любовью. Разочарованием. Не было ни горечи, ни боли, было разочарование. И, может быть, маленькая бабская ревность, похожая на сухой колодец. Теперь уже и не понять: а была ли в нем вода? Или он всегда был забит сухой тиной и мертвой лягушачьей икрой?

— Андрей, — позвала Катя и провела пальцем по тому месту, где прятался в бороде шрам.

— А-у? — сказал он довольным, сытым голосом.

— Скоро будем передавать деньги, Андрюш…

— Да, скоро… а что?

— Тебе не жалко?

— Мне? — спросил он, приподнимаясь на локте. — Чего же мне жалеть? Это же не мои деньги, я не имею к ним никакого отношения. Более того, я рад от них избавиться. Пока они у тебя, спокойной жизни не будет, Катя. Ни у тебя, ни у меня.

— Да, это верно.

— А почему ты спросила?

— Да… так.

Обнорский смотрел на нее сверху вниз. Пристально, с прищуром.

— Это не ответ, — сказал он после паузы. — Тебе жалко отдавать эти бабки?

— Нет, Андрей, нисколько… Много лет я даже не знала об их существовании. Что их жалеть? Другое обидно…

— Что же обидно? — живо спросил Обнорский.

— Антибиотик, — твердо сказала она.

— Катя!

— Подожди! Подожди, Андрей, не перебивай меня. Ты спросил, я пытаюсь тебе ответить, а ты тут же меня перебиваешь, — быстро произнесла она и села на постели.

— Говори.

— Даже не знаю, с чего начать, — пожала она плечами и взяла с тумбочки сигареты.

Свет пламени зажигалки выхватил плотно сжатые губы, контрастно подчеркнул сеточку морщинок, и Обнорский понял, о чем пойдет речь. Он поморщился, как от зубной боли, и попросил:

— Дай и мне сигарету.

Она протянула сигареты, повторила:

— Не знаю, с чего начать.

— С Палыча, — буркнул Обнорский, затягиваясь. — С того, что он жив-здоров… Что мы так и не довели задуманное до конца.

— Да, — сказала она, как будто слегка обрадованно. — Ты тоже об этом думал?

— Я просто не мог об этом не думать. Даже если бы я захотел не думать… даже если бы приказал себе: забудь!.. Все равно забыть нельзя. И не думать нельзя. Конечно, я думал об этом, Катя.

— И что же?

— А ты? Что думаешь об этом ты?

— Мы не довели дело до конца, Андрюша. Виктор Палыч искалечил мою жизнь. Понимаю, что звучит напыщенно, театрально, но — извини — это так и есть. Он отнял у меня все. Все, что только можно отобрать у женщины… Я никогда тебе не говорила и сейчас, наверное, зря говорю, но мне уже не раз приходила мысль о самоубийстве.

— Катя!

— А что?.. Я ведь уже и так не живу. Я пустая внутри, Андрюша, убогая. Понимаю, что опять звучит как в мелодрамке… ах, богатые тоже плачут!.. А только так и есть, ни убавить ни добавить. Я на этих засранцев-психоаналитиков тьму денег извела. И ясно поняла одно: я Палыча просто обязана уничтожить. Он мне по ночам снится с гаденькой своей улыбочкой… с Библией… с глазами гадючьими… Как же мне жить-то с этим?

— Катя, — сказал Обнорский, быстро сел и обнял ее за голые плечи, — Катя…

— Что делать будем, Андрюша? — жестко спросила она и повернула к нему. На ее лице, вопреки ожиданиям Обнорского, не читалось ни боли, ни отчаяния… пустота была.

— Я не знаю, — ответил он, вглядываясь в ее глаза. Что-то в них было отрешенное, пугающее. Что-то такое, что невозможно объяснить, а можно только почувствовать. — Я не знаю, Катя, но думаю, что теперь ситуация переломилась.

— Да-а? Неужто?

— Да, Катя, да. Теперь ты сможешь вернуться в Россию, в Питер. И жить вместе с сыном. Теперь Наумов просто-напросто прикажет Палычу и тот не посмеет даже приблизиться к тебе.

— Мне этого мало, Андрюша… Мне милостынька ни к чему. Поможешь мне достать эту гадину с Библией?

Обнорский затушил сигарету, помахал ладонью, разгоняя дым.

— Как ты себе это представляешь?

— Просто, Андрюша, как дважды два… Нужно просто стравить Палыча с Наумовым из-за этих бабок.

— Мы это уже, как говорят в школе, проходили, Катюша. Не с деньгами, а с «Абсолютом», что, в общем-то, одно и то же. Ты помнишь, чем кончилось?

— Значит — боишься?

— Боюсь?.. Пожалуй, нет. Пожалуй, теперь я уже ничего не боюсь.

— Как вы бесстрашны, мой бесстрашный лорд!

— Ты можешь иронизировать, Катя, но я говорю совершенно серьезно. И дело тут не в моем бесстрашии… Дело в том, что я пришел к пониманию.

— К пониманию чего? Какие такие тайны тебе открылись? Расскажи.

— Расскажу, Катя… тем более что никаких тайн, на самом-то деле, нет. Просто, пока я сидел, — Катя хохотнула, — … да-да, именно так, Катя, пока я сидел, я понял: ничего не происходит случайно. Человек только думает, что строит свою жизнь и имеет свободу выбора. Внешне все именно так и выглядит: ты можешь поступить в один институт, а можешь — в другой… ты можешь повернуть на перекрестке налево, можешь — направо. Но все равно в конце пути ты выйдешь на ту площадь, на которую ты должен выйти. По-другому не бывает! Теперь я это знаю точно. И погибает человек не в тот момент, когда не знающий промахов снайпер нажимает спуск, а только тогда, когда он все сделал на Земле… вот и все, собственно. Потому и не боюсь.

— Слабенькая философия, Андрюша… с душком-с. Опровергнуть ее очень просто. Но я не буду этого делать. Я просто спрошу у тебя: Палыч, значит, на Земле нужен? Не все еще он сделал, раз Господь его держит и земля носит? А?

— Ну зачем так, Катя? Палыч — сволочь. Убийца. И место его — в тюрьме. Тут двух мнений быть не может. Но мы с тобой не судьи. Нам права этого не дано.

— А ему дано? Он-то как раз вершит людскими судьбами.

Обнорский не знал, что ответить… Он отлично понимал, что та «картина мира», которую он только что изложил, применима не всегда и не ко всем, что все значительно сложнее и попытка привести жизнь к общему знаменателю невозможна. То, что он рассказал Кате, предназначалось для «внутреннего употребления», для себя.

— Ну, так что ты молчишь? — спросил Катин голос из темноты.

— Что сказать? Палыч — преступник, и если я смогу добыть железные факты — я сделаю все, чтобы его закрыть. Хочешь — давай вместе.

— Нет, сочинитель, мне этого мало!

— Катя, ну послушай меня… Вспомни, сколько людей погибло! И в истории с покушением, и в истории с «Абсолютом». Погибли негодяи, но и совершенно невиновные люди тоже. Цель не оправдывает средства. А правота не дает права!

— Слова, Андрюша… слова! Раньше ты был другой.

— Да, я был другой. Я наделал массу ошибок… Но в основе лежала одна-единственная, главная: я считал, что ИМЕЮ ПРАВО! Все остальные ошибки — производные от этой. А в результате погибли люди. Неужели это так трудно понять?

— А я не хочу. Я не хо-чу этого понимать. Понял?

— Ну… тогда извини, — тихо сказал Обнорский.

В спальне было уже совсем темно. Катя щелкнула выключателем, вспыхнул свет торшера, осветил обнаженных мужчину и женщину, сидящих на краю огромной кровати.

— Ты знаешь, — сказал Обнорский, — когда я попал в Кресты, то сначала мне было очень тяжело…

— Знаю, — сказала Катя. — Что такое Кресты, я знаю.

— Нет, я не про то… То, что хорошего там ничего нет, понятно. Тяжело было в другом смысле: я ощущал какую-то несправедливость в этом… Не потому, что мне подбросили пистолет. Здесь-то как раз все ясно и просто, комментариев не требуется. У меня даже злости на них нет. Я совсем другое имею в виду. Если бы Палыч все это организовал, или Бабуин, или кто-то еще из той среды, я бы все понял. А здесь… ни пришей ни пристегни. Почему именно я? А потом я понял: это расплата. Или, если угодно, искупление за то, что я взялся судить других.

— Может, тебе в монахи постричься, Андрюшенька? — спросила Катя и взъерошила волосы у Обнорского на голове.

— В монахи? Нет, Катя, ты меня не поняла… До всепрощенчества я не дошел еще… Да и грешен зело…

— Это я знаю, — ответила она с улыбкой, а потом без всякого перехода спросила: — Так что, поможешь мне с Антибиотиком?

— Нет.

«Нет», — закричала чайка голосом Обнорского, и Катя вздрогнула. Финский берег уже скрылся вдали, и вокруг была только вода, только ослепительная синева моря.

* * *

Обе — и финскую и российскую — таможни прошли без осложнений. Смотреть на морды таможенников без содрогания было, конечно, невозможно, но тут уж ничего не поделаешь… Главное — прошли, и до Питера осталось всего-то сто восемьдесят километров, меньше трех часов езды.

— А нас уже встречают, — сказал Кравцов, паркуясь у маленького кафе в полуторастах метрах от таможенно-пограничного комплекса.

Возле кафе стояло несколько легковух с российскими и финскими номерами. Кравцов, Обнорский и Лена вышли из «фольксвагена», двинулись к кафе. Внутри Андрей сразу обратил внимание на две группы мужчин. Каждая — по четыре человека, каждая сидит за своим столиком. Все они были чем-то похожи. Возможно, уверенностью и скоординированностью движений, выражением лица. В каждой четверке у Обнорского нашлись знакомые. За одним столиком он увидел Рябова, того самого человека, который расстрелял БМВ на уральской трассе. За другим оказался Виктор Ильич — человек Наумова, сопровождавший Обнорского при поездке в Швецию в 1994-м.

Оба этих «знакомых» вызывали неприятные воспоминания и отрицательные эмоции, настроение у Андрея сразу испортилось. Оно и так-то не было безоблачным, а теперь испортилось вконец.

На вошедших Кравцова, Андрея и Лену, казалось, совсем не обратили внимания. На самом деле это было не так. Один из мужчин за «семеновским» столиком на секунду задержал взгляд на Кравцове. Валентин слегка кивнул, мужчина в ответ слегка прикрыл глаза. Это означало, что все в порядке.

Не спеша попили кофейку, выкурили по сигарете… поехали. К тому времени, когда Обнорский и K° вышли из кафе, обе четверки сопровождения уже сидели в машинах. Как будто сговорившись, они были на неброских, без всяких наворотов, «девятках». Две легковухи и «фольксваген» между ними выехали со стоянки и поехали в сторону Выборга.

Немолодой лысоватый мужичок в раздолбанной «шестерке» проводил их взглядом, потом извлек из кармана мобильник. Набрал номер и, когда вызываемый абонент отозвался, сказал:

— Привет, Коль… С Торфяновки звоню. Тут у меня возврат идет по «девятой» позиции… Инвойс[7] номер три-четыре-девять. Четыре единицы. Ага… да… И второй возврат. Тоже по «девятой» позиции. Инвойс девять-один-семь… тоже четыре единицы. Встретите? Ага… ага… ну, добро. Будь здоров, позванивай.

На этом миссия пожилого мужичка была окончена. Он убрал телефон и не спеша поехал в Выборг.

* * *

— Порядок, — сказал Кашей. — Едут. Охрана — восемь человек на двух «девятках». На всякий случай запомните номера: у первой — три-четыре-девять, у второй — девять-один-семь. Однако не исключено, что на трассе они могут поменяться местами. Номер «фольксвагена» вам известен… Напомню: по «фольксвагену» огонь не открывать. Загорится к черту! А это означает гибель груза и — соответственно — невыплату гонорара… Только в самом крайнем случае. В самом крайнем! Понятно?

Ответом было молчание. Кащей обвел одиннадцать боевиков взглядом. Большинство из них он знал лично, видел в деле. В их умении и готовности не сомневался. Тем более что вся операция была тщательно спланирована и «проиграна» не один раз на карте. А потом и с выездом на место. Так что каждый из участников знал свою позицию, свою роль и задачу. Каждый из участников имел реальный боевой опыт. В новой России приобрести его стало можно без особых проблем: в Приднестровье, Карабахе, Югославии, Абхазии… в Чечне, наконец. И приобретали. Как-то незаметно сложился круг людей, для которых «родным стал ратный труд», как писала раньше «Красная звезда». По-другому — наемников. В подавляющем большинстве случаев им было все равно, за какие «идеалы» они воюют. Главным божеством были деньги.

— Хорошо, что вам все понятно. Если нет вопросов — по машинам!

Спустя четыре минуты из Кирилловского выехали три автомобиля: «нива», «пятерка» и микроавтобус «тойота». Спустя еще полчаса машины остановились на грунтовке, в сотне метров от Выборгской трассы. Здесь на всех машинах сменили номера, а на борт «пятерки» наклеили скотчем лист бумаги с милицейской символикой. Двое бойцов переоделись в форму сотрудников ГАИ, вооружились полосатыми жезлами и даже локатором. Локатор не работал, но в данном случае это не имело никакого значения.

Бойцы разобрали оружие. Арсенал оказался не слабым: АКМы, «стечкины» и две снайперские винтовки. Превосходство в численности, вооружении и — главное — фактор внезапности не оставляли сомнений в исходе операции. Оставалось дождаться, пока конвой приблизится на расстояние два-три километра, и «сделать дорогу». Загодя этого делать не стоит, чтобы не привлекать внимания. Да и появления на трассе настоящих сотрудников ГАИ, которые заинтересуются неизвестно откуда взявшимися коллегами, исключить нельзя. Лучше выждать сообщения наблюдателей с трассы.

Время тянулось медленно, но боевиков это не смущало. Они привыкли к томительному ожиданию в засадах. К азарту и непредсказуемости стремительного, как удары кинжала, огневого контакта, когда грохот взрывов и яростный шквальный огонь, когда горят машины и БТРы, и адреналин в крови, и кричит раненый на дороге… Когда кровь пульсирует в висках и автомат в руках бьется, как живой… Когда враг ошеломлен, уничтожен и…

— Пошла пехота, — сказал Кащей, выслушав сообщение первого наблюдателя. Он располагался в двадцати пяти километрах и сообщил, что две «девятки» и «фолькс» только что прошли мимо. — Пошли, орлы, на позиции. Минут через пятнадцать они будут здесь. С Богом!

Восемь человек сели в «тойоту» и «ниву», уехали. Через сто метров они выскочили на трассу и встали на обочинах по обе стороны. Из салонов выбрались люди с оружием, в камуфляже, и мгновенно растворились в лесу. В «ниве» и в «тойоте» остались только водители, а камуфлированные снайперы и автоматчики заняли позиции в лесу. Они образовали невидимый неправильный четырехугольник, диагонали которого пересекались воле перекрестка трассы и грунтовки. Там росла мощная, раздвоенная сосна, у ее подножия стояла «тойота».

Через несколько минут взмах жезла «инспектора ГАИ» остановит там же конвой с ценным грузом.

* * *

Чайки давно отстали, потянул ветер, и на верхней палубе стало холодно. Катя встала и пошла в бар. После залитого солнечным светом неба и сверкающего моря внутри показалось темновато. Звучала латиноамериканская музычка, громко разговаривали два пьяных финна. Круглолицый бармен, скучая, смотрел новости. На экране колбасился Ельцин. Катя заказала водки.

В гнездах, предохраняющих от падения во время качки, блестели сотни бутылок, орали финны. Кривлялся Ельцин, и наяривали что-то зажигательное темпераментные кабальеро. Катя сидела у стойки и держала в руках высокий, слегка запотевший бокал с водкой.

«За что будешь пить, Катя?»

«За успех предприятия, Рахиль».

«Какого? Какого предприятия, сестрица? По превращению живых в мертвых? Ты что, Катя?!»

«Заткнись, сука. Не лезь не в свое дело».

«Да как же, Катя… ведь их убьют. Тебе их совсем не жалко?»

«Мне плевать. Разве меня кто-нибудь жалел? Куда ты лезешь со своими проповедями? Кому они нужны? Что ты, сучка, благополучная дамочка из сытого буржуазного рая, знаешь про мою жизнь?»

«Постой, — сказала Рахиль, — постой? Ведь ты и есть я. Даже тело у нас одно. Ты посмотри в зеркало, Катя».

«Э-э, нет, сестрица… тело у нас одно, но живем мы в нем по отдельности, врозь. Что ты знаешь про МОЮ жизнь? Про МОИ бесконечные потери? Про брошенного ребенка? И нерожденного ребенка? Про предательство любимого человека? Про Кресты? Про ужас и одиночество на Босфоре?»

«Я помню…»

«Нет, сестрица, ПОМНЮ я. Я все помню. И я ничего не простила».

«Но Андрей…»

«Андрея уже давно нет. Я это поняла, а ты не можешь».

Катя залпом выпила водку, поставила бокал на стойку… звякнули кубики льда. Жестом она показана оторопевшему бармену: повторить.

Очень хотелось заплакать, но она знала, что не сможет, что все слезы выплаканы и все чайки давно отстали. «Смирновская» текла в бокал тонкой струйкой, орали финны, и заходились две гитары в костяном орнаменте кастаньет… Бокал наполнился наполовину, круглолицый бармен слегка подтолкнул его к Кате. Нет, показала она глазами, полный. Круглолицый поколебался секунду, но не стал перечить… У него был огромный опыт и наметанный глаз. Он всегда определял человека, которому нельзя перечить.

— Китос[8], — сказана Катя, открыла сумочку и бросила на стойку деньги.

На экране телевизора горели какие-то здания. Диктор торопливо говорил про террористов. Кастаньеты трещали, и ночь над Рио была темна. Катя взяла бокал, и вышла из бара.

Ветер на палубе взвихрил волосы и прижал к ногам юбку. Прямая, как магистраль, полоса облаков быстро плыла на восток, в Россию, в Санкт-Петербург. По полосе мчался бежевый «фольксваген».

— Господи! — шепнула Катя. — Господи! Да что же я наделала?

Со звоном разбился бокал и раскатились по палубе кубики льда. Кастаньеты гремели прямо в голове.

«Фольксваген» мчался в Питер. Движение на трассе было весьма умеренным, машины с прикрытием держались приблизительно в ста метрах впереди и сзади. В кожаном чехле болталась, свисая с торпеды, радиостанция для связи с обеими «девятками». В самом начале рейса провели контрольный сеанс, и с тех пор рация молчала, только светила глазком светодиода.

Андрей поглядывал в окно на пробегающий мимо пейзаж, который отличался от финского только наличием мусора на обочинах да отсутствием столбиков с катафотами. Кравцов и Лена несколько раз пытались завести беседу, но Андрей отвечал односложно — да, нет, — и они эти попытки оставили. Валентин сунул в магнитофон кассету, и по салону побежал гитарный перезвон, четко застучали кастаньеты… Бархатная темная ночь накрыла Рио-де-Жанейро.

* * *

— Пора, — сказал Кащей, — через пару минут они будут на месте.

Он поставил магнитную мигалку на крышу, и «пятерка», украшенная с одного боку милицейской символикой, двинулась к трассе.

* * *

В кармане Обнорского зазвенел телефон. «Кому это я нужен?» — подумал он, нажимая кнопку.

— Але.

И — тишина в ответ. Странная напряженная тишина, за которой угадывается присутствие человека.

— Але, — повторил он, — говорите…

Тра-та-та-та, прогремели кастаньеты, и слабый Катин голос сказал с суеверным испугом:

— Господи…

— Катя! Это ты, Катя? — быстро спросил Обнорский и убавил звук магнитолы. Слева на него внимательно поглядывал Кравцов. — У тебя что-то случилось?

— Эта музыка…

— Что музыка? Я приглушил… теперь не мешает?

— Эта музыка, Господи! Я… я подумала, что схожу с ума, галлюцинирую.

— Да что случилось-то? Ты никак выпивши, Катерина? — удивился Обнорский.

— Чуть-чуть… Ты где сейчас, Андрюша?

— В России, фру Даллет. На родине. А ты?

— Я? Я в море… Так, это все ерунда. Не о том мы говорим. Слушай меня внимательно, Андрей. Ты — сволочь. Я тебя — ненавижу за… Ты сам знаешь, за что и за кого…

Обнорский ничего не понимал, а Катин голос звучал возбужденно и встревоженно.

— Я тебя подставила.

— Ничего не понял, объясни толком. Что значит «подставила»? И что значит «сволочь»?

Радиостанция на торпеде пиликнула и сказала грубоватым мужским голосом:

— Внимание, впереди пост ГАИ. Рекомендую снизить скорость до восьмидесяти.

Обнорский механически посмотрел вперед, увидел вдали четкий силуэт раздвоенной сосны на голубом фоне неба.

— Я сдала вас Палычу, — сказала Катерина страшные слова, смысл которых не сразу дошел до Обнорского.

— Что? — спросил он.

— Внимание, — сказала рация. — Нам дана команда остановиться.

— Что ты сказала, Катя? — выкрикнул Обнорский. — Повтори.

Силуэт сосны быстро приближался. Уже было видно, что рядом с мощным деревом стоит микроавтобус и милицейский жигуленок с мигалкой на крыше. «Девятка» с людьми Наумова показала правый поворот и съехала на обочину. Рослый гаишник направлял раструб локатора на «фольксваген».

— Я вас сдала Антибиотику, Андрей. Вас уже ждут.

«Вот так, — подумал Обнорский. — Вот так!» Один из гаишников проверял документы у водителя «тойоты» на обочине. Второй, с локатором, сделал несколько шагов вперед и ткнул палкой в сторону «фольксвагена».

— Что за черт? — возмутился Кравцов. — У меня скорость около восьмидесяти. Не нравится мне это.

Он показал поворот и начал тормозить.

* * *

— Не нравится мне это, — сказал Виктор Рябов в салоне второй «девятки». — Ну-ка, орлы, приготовились.

Он смотрел, как съезжает на песчаную обочину «фольксваген», и расстегивал молнию куртки. Под плащевкой в оперативной кобуре висела «беретта» модели М-92Ф, мощная пятнадцатизарядная машина. С ней Рябов управлялся виртуозно.

— Приготовились… не нравится мне это. На заднем сиденье негромко лязгнули затворы «Бизонов».

* * *

Гаишник смотрел на «фолькс» напряженным прищуренным взглядом. Привалившись к борту «пятерки», стояли двое омоновцев.

— Не останавливайся, Валя, — выкрикнул Обнорский. — Жми!

Кравцов метнул на него быстрый взгляд. И, кажется, понял.

— Понял, — коротко бросил он и ударил по газам.

Гаишник то ли от растерянности, то ли от испуга, что уплывут пять тысяч баксов, бросился наперерез. Это была самая большая глупость, которую только он мог сделать. Кравцов резко крутанул руль. Раздался удар, на мгновение Обнорский увидел прямо напротив своего лица лицо лжегаишника с расплющенным от удара о лобовое стекло носом и широко раскрытым ртом.

Тело отбросило вправо, и «фолькс» рванул. «Зачем ты это сделал?» — хотел крикнуть Обнорский, но не успел — загрохотали выстрелы. По обвальному грохоту он понял, что работают одновременно несколько стволов, и невольно пригнулся.

Гаишник, проверявший документы у водителя «тойоты», обернулся и направил на Кравцова пистолет, а сам водила — автомат.

— Хрен вам, — выкрикнул Валентин.

Почти одновременно рассыпались все боковые стекла первой «девятки». По ней работали хором три АК — стреляли автоматчики, засевшие в лесу. Машина мгновенно покрылась пулевыми пробоинами, осели простреленные передние колеса. За несколько секунд «девятка» приняла почти сорок пуль. Трое боевиков в салоне погибли мгновенно. Четвертый, с простреленным плечом и легким, сумел открыть дверцу и вылезти из машины. Несколько секунд он стоял, держался за рамку двери, в которой уже не было стекла, потом качнулся и упал лицом в грязный песок. Изо рта хлынула кровь.

Экипаж второй «девятки» оказался подготовлен к экстремальным ситуациям лучше. Как только «фольксваген» сбил гаишника, Рябов все понял, принял решение и дал команду:

— Огонь!

Сам с ходу начал стрелять. Стрельба из движущегося автомобиля требует особых навыков. Однако уже третьим выстрелом он поразил одного из «омоновцев». Дульная энергия выстрела у «беретты» очень высока, пуля прошла запакованное в бронежилет тело навылет, разнесла боковое стекло и пробило переднее, покрыв его паутиной трещин. «Омоновец» сполз по дверце и сел на землю рядом со своим товарищем, который оказался удачливее и шустрее. При первом же выстреле Рябова он стремительно бросился на землю и изготовился к стрельбе. На этом его удача и закончилась. Из опущенного заднего стекла «девятки» высунулся короткий ствол «Бизона», полыхнул огнем. Подствольный магазин емкостью шестьдесят шесть патронов позволяет вести стрельбу плотно, не думая об экономии. Две пули высокоимпульсного патрона ПММ попали в лежащего.

А еще через секунду огонь автоматчика из «тойоты» накрыл «девятку». С другой стороны дороги его поддержал боец, спрятавшийся в лесу. Машина со смертельно раненным водителем резко вильнула и врезалась в борт «тойоты». Рванул бензобак. Выбраться из салона сумел только Виктор Рябов. Он был контужен, горела куртка на правом плече. Он шел медленно, продолжал сжимать в правой руке «беретту»… он еще не сознавал, что его маленькая победа мгновенно превратилась в поражение, что все сопровождение, за исключением его, уничтожено.

…Этой бойни в «фольксвагене» не видели. Их задачей было вырваться, и Кравцов пытался сделать для этого все, что мог. Если бы в лесу не сидели стрелки, он бы, пожалуй, сумел. «Фольксваген» пошел в отрыв. Водитель «Нивы» на противоположной стороне дороги пустил движок, развернулся с креном, с визгом покрышек. Но «фолькс» имел фору, имел уже набранную скорость… его шансы были высоки. Очень высоки. Навряд ли «нива» сможет его догнать. А если и сможет, то как водитель в одиночку произведет захват?

В сотне метров впереди два снайпера поймали микроавтобус в прицелы. Во время инструктажей Кащей неоднократно напоминал: цель операции — захват «фольксвагена» с очень ценным грузом. Упустить его — значит сорвать операцию и остаться без денег. «Фолькс» уходил. Уходили деньги!

Снайпер, засевший на левой стороне дороги, принял решение и вкатил пулю в левое переднее колесо. Дырка от пули калибром семь — шестьдесят две — это совсем не то, что прокол гвоздем, колесо «село» сразу, и машину мгновенно повело влево, на встречную полосу. Кравцов вцепился в руль, пытаясь удержать микроавтобус. И он бы сделал это!.. Но второй снайпер, засевший на правой стороне дороги, решил проблему радикально.

…Стекло перед глазами Обнорского вдруг покрылось сеткой трещин, из отверстия в центре этой паутины потянуло ветром. А голова Валентина Кравцова дернулась, откинулась назад. Мертвые руки еще продолжали сжимать руль, удерживая машину на полосе.

На заднем сиденье истошно закричала Лена. Обнорский понял все сразу и тоже вцепился в руль, помогая мертвецу. А микроавтобус тянуло влево. Влево! Влево! Туда, где катился по встречной полосе лесовоз. Наверное, именно вид надвигающегося огромного радиатора КРАЗа придал ему сил. Он рванул и вытащил машину почти из-под КРАЗа.

— Тормози! — кричал Обнорский мертвецу. — Тормози, Валя!

Но покойничек не снимал ноги с педали газа, «фольксваген» ехал вперед, скорость падала очень медленно. Андрей понимал, что Кравцов мертв, что он кричит человеку, который уже ничего не слышит и не управляет автомобилем, но почему-то продолжал орать. В пулевое отверстие дул ветер, битое стекло затрудняло обзор, Обнорский из последних сил тянул баранку.

Сзади догоняла «нива».

С левой стороны «фольксвагена», из-под днища, раздался треск, скрежет, и машину резко тряхнуло — это сорвало с обода простреленную покрышку. Кузов рухнул на диск. Теперь удерживать машину на дороге стало невозможно.

— Держись, — закричал Обнорский Лене. На скорости около шестидесяти километров в час «фольксваген» спрыгнул с полотна, по инерции взлетел на невысокую гряду, замер на секунду и боком заскользил вниз, срывая мох с гранита и уродуя мелкие елочки. Мерзко скрежетал по камню голый колесный диск, сыпались искры. Потом правое переднее колесо попало в какую-то яму с черной водой, и «фолькс» завалился набок. Зазвенело стекло, вода хлынула в салон, на Андрея упал мертвый Валентин. Из дыры под правым глазом сочилась кровь.

— Приехали, — сказал Обнорский. — Лена, ты как?

— Сволочь!

— Значит — живая.

— Катька твоя — сволочь! Это она навела, сука! — крикнула Лена. Она была на грани истерики. Обнорский понял, сказал спокойно, строго:

— Не время, Лена… нужно по-быстрому сматываться.

Но сматываться было уже поздно — на гряду вылезла «нива». Андрей видел ее снизу, «вверх ногами», против солнца. Автомобиль казался огромным, черным и зловещим. «Ну вот и все», — подумал Андрей обреченно.

Рыкнув двигателем, «нива» скатилась по склону, из нее выпрыгнул человек с автоматом. Обнорский видел только ноги. Ноги, ступая аккуратно, обошли автобус. Теперь человек оказался перед лобовым стеклом, и Андрей увидел его в полный рост: высокий, крепкий, в джинсах и легкой серой куртке из плащевки. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Вылезай, — скомандовал человек с автоматом.

Обнорский попытался выбраться из-под мертвого тела. Это оказалось непросто. Мертвец скалился и ронял капли крови. Тихо материлась Лена. Человек с автоматом наблюдал молча, часто оглядывался по сторонам. Трасса находилась совсем рядом, всего в каких-нибудь сорока метрах. Да и от места засады они отъехали не более километра. В любой момент могли появиться люди. Человек с автоматом был напряжен, очень напряжен. Ему хотелось получить свои пять тонн баков. Ему очень этого хотелось. А еще ему хотелось затянуться анашой.

Андрею наконец удалось спихнуть тело Кравцова вбок, к «ногам» пассажирского места. Там уже набралось много воды, и голова Валентина скрылась в ней. Вода быстро стала окрашиваться в розовое… Андрей выругался и встал. Ратникова смотрела на него со страхом и с ненавистью.

— Надо вылезать, Лена, — сказал Обнорский. Лена заплакала и сказала:

— Сволочи.

Обнорский протянул ей руку. На руке была кровь. Кровь была на лице и на груди Андрея. Он был страшен, но сам этого не осознавал. Лена оттолкнула руку и встала сама.

— Сволочь, — сказала она.

Обнорский пожал плечами и попробовал открыть водительскую дверь. «Фольксваген» лежал на боку, и дверь, соответственно, оказалась «на потолке». Открывать ее было тяжело и неудобно… Все-таки он справился, вылез и сел на боковину. Над головой висела ветка сосны, внизу, под ногами, стояла бледная Лена и лежал труп Кравцова, голова — в красной воде, и от этого тело казалось безголовым, гильотинированным. Андрей отвел глаза.

— Оружие брось сюда, — сказал человек с автоматом.

— Какое, к черту, оружие? — зло ответил Обнорский.

Человек секунду помолчал, потом сказал:

— Встань.

Обнорский встал. Голова почти уперлась в сосновую ветку.

— Сними пиджак и повернись.

Андрей пожал плечами, снял мокрый и окровавленный пиджак, швырнул его на землю. Потом поднял руки и повернулся.

— Ладно, — сказал человек с автоматом, — прыгай вниз. Баба пусть сидит там. Глупостей, главное, не делай — издырявлю, к черту.

Обнорский спрыгнул, как на занятиях по парашютной подготовке. Тонкий слой мха на камнях почти не пружинил, перебитая два года назад нога сразу напомнила о себе.

— Где груз? — спросил человек.

— Какой еще груз?

— Ваньку не валяй… где груз? «Стоило ли выбираться из зоны, чтобы влететь в такое дерьмо?» — с тоской подумал Обнорский.

— Ну? — сказал человек и дернул стволом АКМ.

— Спрятан в боковине грузового отсека, — сказал Обнорский.

— Давай по-шустрому. Будешь паинькой — не трону. Мне нужен только прибор.

Андрей обошел «фольксваген» и открыл заднюю дверь. Из салона выпрыгнули несколько покрышек. Матерясь сквозь зубы, Андрей стал выбрасывать остальные. Автоматчик стоял метрах в трех. «А если, — подумал Обнорский, — швырнуть покрышку в него?.. Нет, ерунда, пуля все равно быстрее…» Он очистил кузов и нашел сумку с инструментом, достал «крестовую» отвертку и начал выкручивать саморезы… Стоило ли вылезать из зоны, чтобы влететь в такое дерьмо?

Последний саморез Андрей выкручивать не стал, он просто взял и рванул вниз кожух. Сверху посыпались пачки долларов.

— Е-о! — сказал человек с автоматом изумленно. Он взял в руки оружие, чтобы заработать пять тысяч. Он рисковал своей жизнью и совершенно плевал на чужую… За пять тысяч. И вдруг — поток долларов. Водопад долларов. Ниагара долларов. Человек с автоматом сглотнул и сказал: — Что это?

— Деньги, — ответил Обнорский. Он, разумеется, не знал, что бойцы были сориентированы на захват некоего прибора или, еще проще, — груза. А уж что за груз — дело, как говорится, десятое.

— Деньги, — сказал Обнорский, — три с половиной миллиона.

— Сколько?!

— Три миллиона пятьсот тысяч долларов.

— Нормально, — сказал боец. Он был хладнокровный человек и сумел быстро справиться с эмоциями. — Нормально. Грузи в «Ниву».

И Обнорский начал таскать «груз». Было противно. Мерзко. Было очевидно, что с каждой порцией этих долбаных баксов он приближается к смерти. Андрей таскал пачки баксов охапками, высыпал их прямо на пол. Он напряженно выискивал момент, когда человек с автоматом отвлечется, но этот момент все не наступал. Гора денег в «фольксвагене» уменьшалась, а в «Ниве» увеличивалась. Человек с автоматом торопил: быстрей! Андрей кивал, но быстрей не шевелился, ему спешить было некуда. С вероятностью на девяносто процентов этот отморозок просто-напросто застрелит его после того, как все бабки перекочуют в «ниву»… Эх, если бы не автомат! Если бы сойтись в рукопашной.

Но автомат есть, и никуда от этого не денешься.

— Все? — спросил боец, когда Андрей перекинул последнюю пачку.

— Я их не считал, — ответил Андрей с вызовом.

— Ну и правильно, — неожиданно миролюбиво согласился боец и поднял автомат. Ствол смотрел Обнорскому в грудь. Грохнул выстрел. Боец сделал шаг в сторону Обнорского и рухнул.

Из кустов с «береттой» в руке вышел Виктор Рябов.

* * *

Первым из заинтересованных лиц о нападении на конвой узнал Семенов. Он выслушал доклад Рябова по телефону и загнул длинную и совершенно нецензурную фразу. Для выдержанного и уравновешенного Романа Константиновича это было нехарактерно, но Рябов отлично его понимал.

Рябов чувствовал себя виноватым, хотя вины на самом-то деле не было. Рябов сделал все что мог. Но — погибли люди, и он чувствовал какую-то свою вину… Да еще и автобус с грузом исчез. Как только Виктор немного пришел в себя, он немедленно связался с шефом и доложил.

— Ладно, Виктор, — сказал Семенов. — Ты давай-ка выбирайся оттуда, ствол выброси, к черту. Я выезжаю навстречу, буду тебя ждать в Зеленогорске у вокзала. Как сам-то?

— Нормально, — сказал Рябов неправду.

На самом деле он ощущал себя отвратительно. «Беретту» он не выбросил, и, когда спустя десять минут наткнулся в лесу на «фольксваген», пистолет пригодился.

— Машина на ходу? — спросил Рябов у Обнорского, кивая на «ниву».

— Да, — ответил Обнорский.

— Что с Валентином? — спросил Рябов.

— Убили Валентина.

— Этот? — Рябов показал стволом на труп бойца.

— Нет. еще на трассе… видимо, снайпер… прямо в голову.

— Сволочи! — коротко бросил Виктор, подошел к «фольксвагену» и заглянул внутрь. Несколько секунд он молча смотрел на труп, потом покачал головой, залез внутрь и извлек из кармана мертвеца документы. — Эх, Валя, — сказал он покойнику. — Что же ты не уберегся? Что же ты оплошал так, Сергеич? Что же делать-то теперь?

Потом Рябов снова связался с Семеновым и доложил, что автобус обнаружен, груз цел, но Валентин Кравцов убит. И снова выругался полковник Семенов. С Валентином их связывали давние товарищеские отношения. И вот — Валентин убит. Фактически на смерть его послал Семенов. Не ради идеи, не ради Отечества или спасения чьей-то жизни, — ради денег! Всего лишь ради денег. Зеленых бумажек с портретом Франклина, будь они прокляты.

Семенов грохнул по рулевому колесу своей «восьмерки» и едва не заскрипел зубами.

— Какие будут решения? — спросил Рябов.

— Какие, к черту, решения? Жду вас в Зеленогорске. По трассе не болтайтесь… напоретесь на милицию. Выберите маршрут по грунтовкам, «нива» пройдет. Автобус и… (полковник на несколько секунд замолчал)… и тело Валентина — сжечь.

Последнюю фразу он произнес твердо, но на глазах Романа Константиновича выступили слезы. Не так-то легко было ему отдать такую команду.

— Понял, — просто ответил Рябов.

— Да, Витя, вот еще что. Если вдруг возникнут осложнения, бросайте все, к чертовой матери: и машину, и деньги, уходите. Ты меня понял?

— Да.

Спустя еще несколько минут «нива», груженная деньгами, с тремя пассажирами выехала из леса, а над деревьями поднялся столб черного дыма. «Фольксваген» стал погребальным костром для бывшего чиновника ЦК КПСС Валентина Сергеевича Кравцова. Его тело так никогда и не будет опознано.

«Нива» свернула на ближайшую грунтовку. За рулем сидел Обнорский, Рябов с «береттой» в руке — рядом. А сзади устроилась Лена. Ноги ей сунуть было некуда — все пространство перед задним сиденьем заполняли пачки долларов, едва прикрытые куском брезента. В машине молчали.

Углубившись в лес на несколько километров, остановились и привели себя в порядок. Андрей умыл лицо и кое-как застирал кровь Валентина на рубашке и пиджаке. Рябов надел двухстороннюю куртку наизнанку — так, чтобы не было видно подпалин на ткани.

Снаружи они несколько «причесались», но внутреннее состояние было тягостным. Слишком много крови, слишком много смерти. Карты в чужой «Ниве» не было, они долго плутали и к Зеленогорску выехали спустя только три часа с почти пустым баком.

Здесь Андрей и расстался со всей «компанией».

— Пошли вы все в жопу, — сказал он. И ушел. Удерживать его не стали.

Семенов только сказал напоследок:

— Ну, Андрей, ты, наверное, понимаешь, что хранить молчание в твоих же интересах.

Обнорский сплюнул ему под ноги, повернулся и ушел. Лена долго смотрела ему вслед, но он не обернулся.

В Питер он добрался на попутке.

* * *

Николай Иванович Наумов был вне себя. Дерзкий, в стиле кинобоевика, налет на конвой стал для него полной неожиданностью. В отличие от Семенова, он не скорбел о погибших. Люди для Наумова всегда были лишь инструментом. Причем ненадежным и несовершенным инструментом… Последний случай еще раз это подтвердил.

Его не сильно удивило «предательство» Кати. Хотя, по всем его прикидкам, не должна она была так поступить! Но все же поступила… Бог с ней! Все равно найдем и отберем все. Теперь уже все: и деньги, и дома. А саму сучку запихнем в азиатский бордель.

Но — Антибиотик! То, что старый уголовник замахнулся на деньги Наумова… нет, ни в какие рамки не лезет!

Вечером Николай Иваныч и Семенов обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Ну, что будем делать, Роман Константиныч? — спросил Наумов.

— Ничего, Николай Иваныч. Ни-че-го.

— Не понял.

— Я из игры выхожу. Слишком велики потери.

— Вы уверены, что приняли правильное решение?

— Да, я уверен.

— Ну, неволить вас не буду… Хотя, признаться, не ожидал. Слишком много сил и времени вложено в эту операцию, чтобы похерить дело.

— Проклятие какое-то на этих деньгах, что ли? — выговорил Семенов задумчиво.

— Ну, это вы под действием эмоций… Проклятие — это уже из разряда мистики и чертовщины. А деньги — категория совершенно конкретная, материальная. Мы же с вами материалисты.

— И все же рок какой-то, — ответил Семенов спокойно. — Я, Николай Иваныч, в мистику не верю. Но из дела выхожу. Добывайте сами свой клад капитана Флинта, желаю вам удачи. А я — нет.

— Понял, — согласился Наумов. — Ну, а что с нашим другом Антибиотиком? Хочется рассчитаться?

— Хочется… даже более того — необходимо, но Питер — ваша земля, вам и карты в руки. Справитесь?

— Благодарю за доверие, — сказал Наумов. — Надо пригласить Палыча для беседы… лишь бы не сбежал.

Но было поздно — Палыч уже сбежал. Информацию о том, что налет не удался, он получил почти одновременно с Семеновым. Сразу страшно запаниковал. Оно и понятно — на месте остались трупы, в которых гарантированно опознают его людей. И уж тут отмазаться будет трудно. Вернее — невозможно. Попробовать сослаться на то, что, мол, не знал… что ребятишки сами, за спиной, без его ведома?.. Не, эта тема не катит. Совсем не катит. Наумов не такой простачок. И вскоре за Палыча возьмется.

Антибиотик решил не ждать. Он отобедал в ресторанчике «У Степаныча», под благовидным предлогом разогнал свою охрану и вышел через черный ход.

Через несколько минут он уже ехал в такси. Трижды сменив машину, Антибиотик добрался до конспиративной хаты на Лиговке. Там он переоделся в скромную, неброскую одежонку, взял в руки потертый чемоданчик и отправился на Московский вокзал. Спустя еще десять минут Виктор Палыч уже сидел в вагоне электрички, отбывающей в Малую Вишеру. Никто не обращал внимания на тихого пенсионера, который дремлет над раскрытым детективом в мягком переплете.

* * *

Исчезновение Антибиотика не прошло незамеченным. Фигуры такого калибра просто так не исчезают. Это нонсенс.

Первой тревогу забила охрана. Как же так: был! Вот только что, минут семь назад, был! И — нету. Довольно скоро обнаружили распахнутую дверь запасного хода. И решили: похищение. А поскольку дверь можно открыть только изнутри, то стали вычислять предателя, который эту дверь открыл и впустил похитителей.

Однако концы с концами определенно не сходились, да и люди все проверенные, да и сами похитители должны быть совершенно отмороженные, чтобы посметь такое.

Несколько позже обнаружили старушку, которая видела Палыча. Видела, как он вышел из двери один, без какого-либо сопровождения. Был спокоен, прошел дворами.

Киоскерша на улице видела, как Антибиотик садился в такси, но номер, конечно, не запомнила. К вечеру братаны таксиста установили. Но здесь их ожидало разочарование: Палыч вышел из такси на улице Пестеля… большего таксист сказать не мог. С ним, конечно, все равно «поработали». Но он действительно ничего не знал.

На этом след Палыча оборвался. Его мобильный был выключен. Палыч исчез. Но, повторимся, просто так фигуры такого калибра не исчезают. И жизнь и смерть Палыча имела огромное значение для криминального Петербурга. В этой тайной жизни, где «всем сложно со всеми», Антибиотик занимал свое место. Он был бесспорный лидер и мог «решать вопросы». И он их решал. Иногда достаточно было одного его слова или взгляда. Иногда требовалась автоматная очередь… так или иначе, Виктор Палыч был нужен бандитскому Питеру. И вдруг он исчез. Не умер, не погиб, а именно исчез. Если б умер — все ясно: король умер, да здравствует король!

Но ежели исчез… так ведь может и вернуться. О, сколько вопросов тогда возникнет! И каких вопросов! А уж как Палыч умеет их решать, все знают. Еще у многих свежи в памяти события сентября 94-го, когда Антибиотик вышел из Крестов после трехмесячной отсидки и начал «укреплять дисциплину», пошатнувшуюся в его отсутствие. За сутки тогда погибло двадцать с лишним человек. Даже лояльно настроенный к Палычу Наумов сказал: «Уймись, Палыч. Что ж ты творишь?»

Исчезновение Палыча вызвало шок у братвы, но и люди в погонах тоже были обеспокоены. Начало новой гангстерской войны из-за передела «сфер» казалось весьма реальным… И все это на фоне приближающихся выборов.

Ай, Антибиотик! Вот уж озадачил всех.

Криминально-милицейский Петербург замер в ожидании.

* * *

Валерия Ледогорова, известного также по прозвищу Бабуин, пригласил для беседы банкир Наумов. Оба деятеля друг о друге были осведомлены, но лично никогда не встречались, рангом Валера не вышел. Авторитет, конечно, и несколько бригад, что под ним ходят, имеют вес. Но не в глазах Коли Наумова. Не тот уровень. Пока не тот. А что будет впереди — посмотрим.

Перед тем как Бабуин получил приглашение, Наумов тщательно изучил досье на Валеру. Милицейское досье, с грифом «сов. секретно». Этот служебный документ добыл для Николая Ивановича первый заместитель начальника ГУВД полковник Тихорецкий.

Досье производило впечатление, но Наумов к кадрам относился серьезно, он хотел сам побеседовать с кандидатом. Этому он придавал огромное значение.

Ледогоров тоже придавал огромное значение предстоящей встрече. Смысл приглашения был понятен: Палыч исчез, и требуется замена. Валера считал, что именно он как нельзя лучше подходит на эту роль. В душе Ледогоров ликовал… но и опасался.

Около десяти вечера автомобиль Бабуина, в котором, кроме него, находились двое охранников, подъехал к офису Наумова возле «Лесной». Это был настоящий офис Наумова. Другой, официальный, находился, естественно, в банке, но Николай Иванович бывал там нечасто. Все важные вопросы он решал здесь, подальше от чужих глаз. Помещение находилось на первом этаже, не имело окон, не имело даже таблички у входа. Стальная дверь, глаз телекамеры, вооруженный охранник в предбаннике. Никаких тебе изысков и наворотов, все просто и строго. Зато — мощная компьютерная база. И штат самых лучших специалистов по сбору и обработке информации. За рядами одинаковых дверей около двух десятков сотрудников качали и качали экономическую и политическую информацию из самых различных источников. Было бы преувеличением сказать, что они знали все расклады по России, но Северо-Западный регион изучили очень хорошо. Кому-то их работа могла показаться никчемной, но на самом деле именно эти знания позволяли им отслеживать движение денежных, нефтяных, стальных, энергетических и прочих рек. Именно здесь можно было найти исчерпывающую информацию о директоре завода в Новгороде или главе администрации сельского района. Иногда эта информация содержала настолько личные подробности, что становилось очевидно: она получена не из газет.

Особый, «золотой фонд» составляла видеотека из более чем сотни кассет с банно-сексуальными сюжетами. Там фигурировали депутаты, банкиры, чины из ГУВД, журналисты, чиновники мэрии. Эти кассеты дорогого стоили. Николай Иванович держал их в спецсейфе. А коллекция все пополнялась — одна «хитрая» банька и не менее «хитрая» квартирка исправно функционировали. Видеоаппаратура там стояла самая лучшая.

…Бабуин подъехал минута в минуту. Вышел из машины один, без охраны. Его ждали, и когда Валера представился в переговорное устройство, замок щелкнул. Он потянул на себя стальную дверь и вошел. В глубине помещения сидел охранник. Навстречу Валере шел по коридору подтянутый молодой мужчина в костюме и галстуке.

— Добрый вечер, Валерий Станиславович, — сказал он. — Я помощник Николая Ивановича, зовут Илья. Прошу вас, Николай Иваныч ждет.

Когда проходили мимо охранника, Илья слегка приостановился и, полуобернувшись к Бабуину, сказал:

— Да, вы знаете… у нас есть одно правило: оставлять оружие на входе. Если у вас…

— Я пришел без оружия.

Помощник улыбнулся, и они двинулись дальше, в глубь коридора с одинаковыми железными дверями по обе стороны.

Наумов вышел из-за стола кабинета и двинулся навстречу с радушной улыбкой и вытянутой рукой.

— Здравствуйте, Валерий Станиславович, — весело сказал он. — Рад, рад с вами познакомиться. Весьма наслышан о вас.

Валера Ледогоров не имел ни высшего образования, ни номенклатурных родителей. Хорошим манерам тоже не обучался. Но по природе был сметлив, наблюдателен и находчив. Он довольно быстро научился с достоинством носить костюм с галстуком и даже фрак с обязательной бабочкой. Простоватому и тяжеловесному лицу Бабуина этот «прикид» не особо соответствовал, но тут уж ничего не попишешь… Валера очень естественным движением поправил узел галстука и ответил:

— Взаимно рад познакомиться, Николай Иваныч. Очень вам благодарен за ваше приглашение.

— Пустое… рано или поздно мы с вами обязательно бы встретились. Мудрено, что не встретились до сих пор: живем-то и работаем в одном городе.

Бабуин улыбнулся и кивнул, показывая, что полностью согласен. Он понимал, что лучше быть немногословным. Хозяин сам выведет на нужную тему и сам задаст необходимые вопросы. Вот тогда и говори.

— Давайте присядем, — предложил Наумов, показывая рукой в сторону кожаного дивана и кресел. Бабуин сел. — Выпить не хотите?

— После рабочего дня… почему бы и нет? Спасибо.

— Отлично. — Наумов отошел к стене, распахнул дверку бара. Вспыхнула подсветка, прозвучало негромкое электронное мурлыканье. В нише искрились десятка три бутылок. — Я-то коньячок предпочитаю, — сказал хозяин. — А вы?

— И я тоже, — ответил Бабуин. На самом деле ему было все равно, потому что к спиртному Валера пристрастия не имел, выпивал редко и в основном по делу… вот, например, как сейчас, для установления контакта.

— Отлично, — сказал Наумов. — А какой предпочитаете?

— «Камю», — после некоторого замешательства бросил Валера первое, что пришло на ум. Знатоком он не был.

— О! — сказал Николай Иваныч. — Вы, я вижу, ценитель… Есть у меня замечательный «Камю экстра». Сорокалетняя выдержка.

Он извлек из бара темную бутылку и осторожно поставил ее на стол. Даже на вид она казалась очень дорогой и аристократичной, но Бабуин этого не оценил. Наумов плеснул драгоценный напиток в широкие бокалы. Поплыл по кабинету густой коньячный запах. В нем было тепло французской земли, аромат нагретого солнцем винограда на склоне холма… Напиток искрился, как глаза молодой сборщицы винограда. Ничего этого Бабуин не оценил. Хорошо хоть, что не выпил залпом.

— Знаете, Валерий, — сказал Наумов, пригубив и опуская бокал на стол (при этом он как-то очень легко и естественно пропустил отчество), — знаете, Валерий, я как-то беседовал с Виктором Палычем о вине. Он — вы, должно быть, в курсе — «Хванчкару» предпочитал. — Бабуин кивнул, отметив про себя, что Наумов говорит о Палыче в прошедшем времени — «предпочитал». — Вот Палыч — ценитель и поэт. Он так романтично о «Хванчкаре» говорил!

Однажды Бабуин пытался отравить Антибиотика как раз с помощью «Хванчкары». Бутылка была заряжена токсином аманитин, который продуцирует бледная поганка… Тогда погибли совсем другие люди — охранник Антибиотика и его личная массажистка. Воспоминание о «Хванчкаре» было неприятно, даже мелькнула мыслишка: а не намекает ли Наумов, что, мол, знаю я всю твою подноготную?.. Но навряд ли. Откуда ему знать?

— Да, «Хванчкара» — любимое вино Палыча, — сказал Валера спокойно.

— А где, кстати, сейчас наш Виктор Палыч? — как бы небрежно, между делом, спросил хозяин.

Вот и подошли к главной-то теме, подумал Бабуин. Развел руками недоуменно, растерянно сказал:

— Совершенно не представляю, Николай Иваныч. Очень загадочно пропал Палыч. Сначала думали, что его похитили. Но теперь стало ясно: сам скрылся. Мы, конечно, ищем, но пока…

— А что же могло послужить причиной? — опять спросил Наумов.

Бабуин уже знал причину исчезновения Палыча. Чего не знать — не дурак же? О том, что в перестрелке на Выборгской трассе погибли люди Наумова, а среди нападавших оказались двое людей Палыча, уже многим было известно. В РУОПе об этом говорили вслух. Братва — с оглядкой и шепотом. Самые умные — те, кто знал об истинной роли Николая Ивановича в питерском закулисье — вообще помалкивали… А многие и не знали ничего. Такие, конечно, больше других трепались. Бабуин знал, но с выводами и оценками не спешил. Некоторые признаки (упоминание Палыча в прошедшем времени, например) и собственная интуиция подсказывали: на Антибиотике можно ставить крест.

— Думаю так: наломал дров Виктор Палыч, — осторожно ответил Валера.

— Верно, Валера. Дров наш ветеран наломал много, — сказал Наумов, и Бабуин понял: все верно. Кранты Палычу.

— По моим наблюдениям, Николай Иваныч, последнее время Палыч довольно много ошибок наделал, ситуацию уже не особо контролировал. Возраст, видно, свое берет.

— Согласен, Валерий… тут наши оценки совпадают. У меня, да и не только у меня, уже возникали сомнения: а не предложить ли Виктору Палычу более спокойный род деятельности? Хозяйство-то большое, нервов требует, времени, внимания, — спокойно говорил Наумов, поглядывая на Бабуина. — Но всегда встает вопрос: а кем заменить?

— Да, вопрос серьезный, — кивнул головой Бабуин, напрягаясь.

— Серьезный, — согласился банкир. — А у вас соображения есть? Можете назвать человека достойного?

— Трудно. Не всякий согласится, Николай Иваныч.

— Согласится или не согласится — другой вопрос. Мы убедить сумеем в случае надобности. Меня интересует: кто подходит?

Наумов говорил, а сам пристально смотрел на Бабуина. Распространялся по кабинету аромат «Камю», негромко тикали часы. В этой тишине уже фактически прозвучало заявление об «отставке» Антибиотика и могло прозвучать предложение новому королю криминальной империи… Бабуин напряженно думал, Наумов молчал.

— Нужно подумать, Николай Иваныч, — сказал наконец Валера.

— Конечно… Человек, который придет на место Антибиотика, должен осознавать, что ему, по сути, оказывают доверие. Понимаю, звучит казенно, по-совковому. И тем не менее так все и есть. Пора криминальных войн прошла, Валера. Хватит уже беготни с пистолетами-автоматами. Хватит раздражать обывателя… Рано или поздно все разумные люди приходят к выводу о необходимости стабильности в обществе. Стрельба, взрывы и прочее — крайность. Пришло время действовать цивилизованно. Гораздо более эффективно сломать конкурента экономически или путем информационного давления. Тот, кто этого понять не хочет, отстал безнадежно. Я ведь со стариком неоднократно на эту тему говорил, и он, в общем-то, мои доводы правильно понимал. Да только как волка ни корми… Облажался Палыч, до нового мышления, как говаривал один мой знакомый Генсек, не дорос. Беспределу будем ставить заслон. Люди должны спокойно жить, бизнесом заниматься, производством. Под нашим, разумеется, контролем. Вот на это и нужно сориентировать ваши кадры. Все эти угоны, кражи, грабежи и прочая ерунда экономически неинтересны и сиюминутны. А кроме того, дают козыри красно-коричневым пустобрехам. Разговоры о преступности уже надоели. На фоне выборов это стало уязвимым местом нашего кандидата… Второй срок его мэрства должен ознаменоваться значительным падением уголовной преступности. Вы меня понимаете?

— Понимаю, Николай Иваныч, — твердо и убежденно ответил Бабуин. Про себя он сформулировал все то, что сказал банкир, значительно короче: беспределыцикам нужно дать по рукам. Пустить лохам пыли в глаза — все, мол, хорошо, тишь да гладь. И под эту музычку качать бабки… А что в этом худого? Ничего. Чем меньше трений с ментурой, тем меньше пацанов оказывается на нарах. Тем больше под себя можно подмять.

— Тогда вы должны понимать и особенность нынешней ситуации. Я имею в виду предвыборную остроту момента. Анатолий Александрович заинтересован в том, чтобы в городе не происходило уголовных проявлений. Думаю, что, используя ваш авторитет в некоторых вопросах и знание темы… — Наумов не закончил фразу и посмотрел на Бабуина.

— Понял, Николай Иваныч, — сразу ответил тот. Хоть и далек был Валера от политики, но сразу оценил важность негласного поручения. Оценил возможные дивиденды. — Понял, поработаем с людьми, разъясним ситуацию. Кто не понимает — накажем.

— Ну, вот и хорошо, Валера. Давай-ка через три-четыре денька снова встретимся и еще раз на эту тему поговорим более подробно… Обсудим конкретную кандидатуру.

— С огромным интересом, Николай Иваныч.

— Я тоже думаю, что у вас должен быть интерес… Да, кстати, вы говорили, что ведете поиски нашего ветерана-потеряшки, — спросил вдруг Наумов.

— Ищем, Николай Иваныч.

— Это хорошо. Желательно было бы его найти. Я, конечно, по каналам ГУВД тоже эту тему провентилирую, но и вы, Валера, поработайте. Можно даже премию установить.

Бабуин заверил, что ребята постараются. На этом и расстались.

* * *

Виктор Палыч Говоров уехал на край света — в Новгородскую область. Если и есть в этой фразе авторское преувеличение, то не очень большое… Деревушка Глызино, где он обосновался, здорово на этот самый «край света» похожа, особенно зимой. В деревне было около сорока домов и всего два десятка постоянных жителей. Летом наезжали дачники — становилось людно. Летом в Глызино дважды в неделю приезжал чеченец Иса с автолавкой. Все продукты, а особенно курево и мутный портвейн, у него были дороже, чем в соседнем Анциферове, но зато не нужно идти шесть километров туда да шесть обратно.

Когда кончалось лето, дачники разъезжались. И Иса на своем ЗИЛке больше не приезжал. Становилось в Глызине тихо, пусто. Сюда не возили ни почту, ни пенсии… кому это надо? Если ветер рвал провода, то электричества не было по два дня, по три, по неделе. Старухи и старики — а моложе пятидесяти в Глызине людей вообще не было — лишались и телевизоров, которые работали здесь плохо, ловили всего один, первый, канал с помехами. А если обрыв случался зимой или в распутицу, то электричества не было по месяцу и больше. За продуктами зимой ходили либо на лыжах по льду озера Белое, либо на единственной лошаденке. После сильных снегопадов поселок оказывался начисто отрезанным от большого мира. Хорошо, у бабки Гали внук работал мастером в анциферовском ЛПХ. Он на свой страх и риск присылал трактор, и тот прочищал дорогу. Но случалось, что трактора приходилось ждать по несколько дней. Над Глызино вились дымки, светили в окнах избенок свечки и даже лучины… Ну, чем не край света?

Примерно год назад в деревне купил дом приезжий мужик, Федоров Илья, пенсионер. Мужик крепкий, справный, денежный. Нанял в Анциферове двух помощников, за лето так отремонтировал дом — любо-дорого. Машину купил — не нового, но крепкого «козла». На таком и в осенне-весеннюю распутицу, и зимой можно ездить. Завел двух крупных и злых собак. А сам был мужик не злой, общительный, с юморком. Попросишь в поселок подбросить или чего оттуда привезти, не откажет. Сам почти непьющий. О себе Илья рассказывал мало: работал на Севере, теперь вот пенсионер. Одинокий. Всей родни в живых — брат Виктор, в Ленинграде живет. Тоже уж старый… Может, приедет когда в гости.

О том, что работал на Севере, Илья не врал. Довелось ему на Севере поработать. Дважды, по длительным «контрактам». Первый был подписан народным судом на пять лет. А второй — на двенадцать. Второй контракт Илья односторонне разорвал до истечения срока. Соответственно, светил ему довесочек за побег и раненого конвоира… Реально же это означало, что, попадись он снова, запрессуют его насмерть. Не любят в УИНе тех, кто конвоиров калечит. На свободе Федоров (который на самом деле был Шмулевич) снова отличился. На пару с молодым подельником организовал напет на курьеров вора в законе Слепца. Курьеры перевозили хорошую сумму денег за партию наркоты. Деньги взяли, но напарник Шмуля был ранен и задержан. В смоленском СИЗО до него добрались люди Слепца. После разговора по душам напарник Илью сдал… а куда ему деваться? Это его не спасло, потому что после беседы напарник «повесился». Но положение Шмуля обострилось до крайности, теперь его искали не только розыскники МВД, но и люди Слепца.

Когда до Ильи дошла информация, что его ищут, он находился в Питере. Потому и побежал за помощью к Палычу, с которым знаком был давно. Палыч после некоторых размышлений и колебаний решил Шмулю помочь. Конечно, не бескорыстно… бескорыстно Антибиотик никогда и ничего не делал. Он давно уже подумывал об организации тайной берлоги в глуши, но руки все не доходили, да и подходящего человека не было. А тут подвернулся Шмуль, который в безвыходном положении и который обмолвился, что, мол, залечь бы где-нибудь в деревне…

Так и получилось, что беглый налетчик Илья Шмулевич, пятидесяти одного года, стал Федоровым Ильей пятидесяти шести лет. Он приехал в деревеньку Глызино, где и обосновался.

А в начале июня 1996 года к нему из Питера приехал старший брат Виктор. Фамилии и отчества у братьев были разные. Но это дело обычное: мать одна, а отцы разные. Всякое в жизни бывает… Младший брат старшему не особо обрадовался, сам — беглый, страх-то сидит… Хоть и документы надежные, и спрятался в самой глухомани, а страх остался. На ночь Шмуль спускал с цепи собак, а у койки ставил топор и заряженную двустволку. В общем, не обрадовался младший старшему, но виду не подал, встретил радушно, накрыл стол и затопил баню.

* * *

После возвращения из скандинавского вояжа Андрей Обнорский с головой ушел в работу над книгой. С одной стороны, это диктовалось потребностью довести дело до конца, выполнить свои обязательства перед издательством, Ларсом и самим собой, в конце концов.

С другой стороны, потребность в работе была вызвана желанием забыть обо всех тех событиях, в которые он оказался невольно втянут. Разумеется, это было самообманом. Андрей знал, что забыть он не сможет никогда. Нельзя этого забыть, не получится. Особенно предательство Кати… Все, что происходило с ним и вокруг него последнее время, вызывало острую неприязнь.

Но предательство Кати!.. Безусловно, Катя целилась в Антибиотика. А под пули подставила Андрея. Совершенно осознанно, отдавая себе отчет в том, что весь состав конвоя — и Кравцов, и Лена, и Андрей, и экипажи прикрытия — будет уничтожен. Свидетелей в таких делах не оставляют. Катино раскаяние в последний момент принципиально ничего не меняло. Тем более, что времени нападения она не знала, им просто повезло… все решил случай.

Андрей с головой ушел в работу. Странно, но как будто стало легче. Все то, что с ним произошло, он подробно изложил на бумаге в двух экземплярах, запечатал в конверты. Один оставил дома. Другой — передал Сашке Разгонову. На обоих конвертах стояла стандартная пометка: «Вскрыть в случае моей смерти». Веселенькая такая пометочка. Сашка, старый надежный Сашка, покачал головой и убрал конверт в железный ящик, гордо именуемый сейфом, а оттуда достал початую бутылку водки «Россия». Потом запер дверь редакционного кабинета, разлил водку в граненые стаканы.

Выпили, закусили Сашкиными бутербродами, и после этого Разгонов сказал:

— Коли дело так серьезно, Андрюха, может быть, сразу пойти в милицию? Чего ждать-то, пока этот самый случай произойдет?

— Преждевременно, Саня. Во-первых, я не думаю, что этот случай произойдет. Во-вторых, речь идет о человеке, против которого милиция практически бессильна. Он ей просто не по зубам.

— Ты Антибиотика имеешь в виду? — спросил Сашка.

— Нет, — покачал головой Обнорский, — бери круче.

Сашка тоже покачал головой и, оглянувшись зачем-то на запертую дверь, спросил тихо:

— Неужели Колю-Ваню?

Андрей ничего не ответил, только улыбнулся, но Сашка понял и присвистнул. Помолчали, покурили. Разгонов кивком головы показал на бутылку, но Андрей поморщился: не хочу.

— Ну, ладно, — сказал Сашка, — чем я могу тебе помочь, Андрюша?

— Да чем же, Саня? Пусть у тебя этот конвертик полежит… В случае чего отнеси его Никите Кудасову. Только лично.

— Нет уж, пусть он подольше у меня.

— Я не против, — усмехнулся Андрей.

— Факты-то у тебя хоть крепкие? — поинтересовался Сашка.

— Когда дело касается таких лиц, как Коля-Ваня, крепких фактов не может быть по определению. Коля — неотъемлемая часть нашей нынешней госструктуры. Теневая, но от этого ее значение нисколько не умаляется. Так что факты представляют скорее оперативный интерес.

— Понятно, — сказал Сашка. — Ну а исчезновение Антибиотика как-нибудь связано с…

— Исчезновение Антибиотика? — вскинул глаза Обнорский.

— Ты что? — удивился в свою очередь Разгонов. — Ты что, не в курсе? Весь город об этом три дня уже говорит. Больше даже, чем о выборах.

Андрей Обнорский понимал, что не весь город, а небольшая его часть, но он в эту часть не входил. Он пахал, не включая ни телевизора, ни радио, и просто-напросто ничего об этом не знал. Хотя, подумал он, мог бы и сам догадаться и спрогнозировать события.

— Ну-ка, расскажи, Саша, — попросил Андрей, и Разгонов передан ему факты. По крайней мере те, что сам знал.

— Как думаешь, Андрюха, замочили Палыча? — спросил он.

— Нет, — уверенно сказал Обнорский, — Палыч ударился в бега. Но думаю, что мы о нем еще услышим.

* * *

Рахиль Даллет сошла с парома в Мальме. Она была пьяна, и к «саабу» ее не пустили. После громкого и некрасивого, с русским матом, скандала она вполне бы могла попасть в полицию. Однако этого не произошло. Для Кати вызвали такси, и она поехала в гостиницу. Вслед за ней катил «сааб». За рулем сидел один из членов экипажа. Раз двадцать Катя звонила на трубу Обнорскому. Она не могла знать, что телефон Андрея насквозь промок в частично залитой водой кабине «фольксвагена» и потому не работает. Она предположила, что Андрей все-таки спастись не сумел. Заказала в номер водки и напилась в стельку…

На другой день, проснувшись одетой, с тяжелой головной болью, она снова стала названивать Обнорскому. Но телефон Андрея по-прежнему не отвечал… Похмелье миллионерши Даллет было ужасным. В глубочайшей депрессии она покинула Мальме на пароме. Изумительной красоты средневековые шпили готического собора Санкт-Петричюрка и ренессансной ратуши таяли в дымке над проливом Эресунн… Катя не видела этой красоты. Паром шел в Копенгаген. Прощально орали чайки.

* * *

От Наумова Бабуин ушел окрыленный. Надо сказать, было чему радоваться. Воображение рисовало пейзаж сказочный: зеленели холмы, поросшие шуршащими баксами. Над холмами искрились бриллиантовые небеса… Впрочем, это авторское преувеличение. Воображение у Валеры было не особо. По жизни Бабуин был практиком и реалистом. Он смотрел на вещи проще. Беседа с Наумовым означала, что у Валеры есть реальный шанс занять место Антибиотика. А это значит, что доходы Бабуина увеличатся. И увеличатся многократно.

Но эйфория продолжалась недолго. Очень скоро Валера сообразил: для того, чтобы занять место Антибиотика, придется изрядно потрудиться… Это вам не удостоверение помощника депутата Думы, которое можно просто купить, как купил его себе Бабуин у Вячеслава Маричева. Да, придется попахать, и попахать изрядно. От этой мысли настроение испортилось. Реальной властью над всеми группировками Валера не обладал. Еще не обладал. Вызвать людей и приказать: так, мол, и так, и никак иначе! — он просто не мог.

А сделать это все равно необходимо. И сделать очень быстро — в два-три дня. На новую встречу с Наумовым нужно идти уже с результатами. Пусть не очень большими, но обязательно с результатами.

Задача казалась сложной, почти невыполнимой. Братва подчиняться не любит, особенно если предлагаемые решения кажутся им необычными… Валерий Ледогоров сжал крепкие зубы.

— Хрен вам! — сказал Бабуин вслух. — Заставлю, обломаю.

Охранник и водитель удивленно повернули головы.

— Ты на дорогу смотри, — жестко сказал Ледогоров.

Обе головы повернулись назад. Джип мощно и ровно катил по набережной. Он вез кандидата на высокий пост (должность? звание?) питерского криминального короля.

В тот же вечер кандидат обзвонил всех «особ, приближенных к императору», назначил на утро сходняк в ресторане «У Степаныча». Держался естественно, без какого-либо превосходства, но твердо. На все вопросы — зачем? что такое? — отвечал: «Так надо. Завтра объясню».

* * *

В десять утра все пространство перед рестораном было заполнено. Преобладали джипы и бээмвухи. Почти все черного или темно-синего цвета. Только Ильдар прикатил на серебристом «мерсе». Но и у него стекла были тонированы… Еще года три назад такое количество иномарок, собравшихся вместе, вызывало бы интерес. Но шел май 1996-го и никто ничему не удивлялся. Свобода!

Ледогоров вошел в зал, осмотрел собравшихся. Шевельнулось нехорошее чувство: вот возьмут и пошлют его дружно… что тогда делать? Здесь не пацаны собрались… Каждый из присутствующих имеет огромный жизненный и тюремно-лагерный опыт, силу воли, авторитет. И команды вооруженных бойцов.

Когда Бабуин вошел, негромкий разговор смолк. Валера обвел взглядом зал, задержался глазами на Мухе с Ильдаром. Отметил про себя, что эти двое наиболее опасны сейчас, и подумал: сломаю.

— Вроде все? — спросил он дружелюбно.

— Чего звал-то, Валера? — отозвался Иваныч, крепкий дядька лет сорока пяти. Даже в помещении он сидел в кепке.

Ледогоров спокойно посмотрел на него, выдержал паузу… хотел, чтобы собравшиеся ощутили значительность момента. Все молчали, ожидая, что же скажет Бабуин… И он тоже молчал.

— Есть серьезная тема, — произнес наконец Валера. — Потому я вас и собрал… Стремно живем, братаны, не хотим видеть реальность. А на завтрашний день вообще болт положили. Так?

— Чего-то ты загадками говоришь, Валера, — подал голос Сазон.

— К-хе, — сказал Иваныч. Ильдар с Мухой переглянулись.

— Я дело говорю, — спокойно ответил Бабуин. — Беспределу много вокруг. Менты скалятся, только и ждут команды: фас!.. А что сейчас в Расее делается — сами видите. Мужики уже стонут, а на носу выборы… Нужно властям понты кинуть? Нужно. Вот они на нас и отыграются. То-то свет в решку покажется.

— Так ты к чему клонишь, Валера? — опять спросил Сазон. — Нам че, теперь лапу сосать? Вымя барыжное выпустить? Я тебя не понял.

— Хулево, что не понял, Сазон… Я про барыг ничего не говорил. Барыга, он барыга и есть. Вымя его выпускать нельзя, его доить надо. Я про мужика говорил… про электорат. (Слово «электорат» Бабуин выговорил с издевкой.) Понял? Не время сейчас хаты у нищих инженеров ломить и работяг с учителями динамить… Не время карманы резать в метро… понятно? СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ.

В зале было очень тихо. Все переваривали сказанное.

— Так ты что же, Валера, предлагаешь? Сотни бродяг без работы оставить? Кусок отобрать? — спросил Сазон.

— Без дела никто не останется, — ответил Бабуин. — Всех к делу приставим.

В тишине звякнула ложечка в чашке с кофе. Это Муха, резко отодвинув чашку от себя, вскинул руку с перстнем. В массивной золотой оправе сверкал крупный рубин. Муха вскинул руку так, как будто хотел показать: прошу слова. Но говорить начал не дожидаясь, что ему это слово предоставят:

— А ты, Валера, от чьего же имени-то говоришь? Ты что, теперь мазу тут держишь?

Этого вопроса Бабуин ждал. И даже знал загодя, что задаст его именно Муха. Ответ он приготовил заранее:

— Я, Муха, от имени Виктор Палыча говорю. Понятно?

Ответ всех ошеломил. Палыч отсутствовал уже три дня. Со слов Бабуина выходило, что он знает, где Антибиотик, и получил от него какие-то инструкции. Стотридцатикилограммовый Муха скривил мясистые губы. Такого ответа он не ожидал и растерялся. Тогда раздался голос Ильдара, сорокалетнего, свитого из одних жил татарина:

— А что же Палыч-то сам нам этого не скажет?

— Когда надо будет — скажет, — с ухмылкой произнес Валера.

— А-а… — протянул Ильдар, — вот когда скажет, тогда я буду знать: за тобой маза. А сейчас — извини.

Ильдар резко встал, тяжело поднялся Муха. В полной тишине они вышли из зала. Остальные не двинулись с места. Бабуин одержал первую маленькую победу.

* * *

…Ночью в окно Мухе влетела граната. Ильдар жил высоко, на десятом этаже. К нему гранату спустили с крыши на веревке. Обе гранаты оказались учебные. К корпусу каждой скотчем была прикреплена записка: «Следующая будет боевая». Спустя три дня Николай Иванович снова пригласил Бабуина на рандеву. Про оружие у Валеры в этот раз не спросили. За коньяком Наумов заметил:

— Я смотрел нынешние сводки по городу. Количество преступлений упало процентов на тридцать! Как вам это удалось?

— Да, в общем-то, просто… поговорил с людьми.

Беседа продолжалась на сей раз более часа. Бабуин понял, что в должности он утвержден. Настал его звездный час.

* * *

Итак, Бабуин занял трон Палыча… А что же Палыч-то? Низложенный самодержец в изгнании или в бегах, под чужим именем… печальная картина. Тема большая и трагическая, сама по себе заслуживающая отдельного повествования, обстоятельного и неспешного, в манере века девятнадцатого, с появлением большого количества новых персонажей, даже самый незначительный из которых выписывается подробно и со вкусом. Например: «Вошел лакей. Был он видный малый шести футов росту, с рыжею шевелюрою. Лет от роду имел двадцать или немногим более; на внешность малый, разбитной и плутоватый, охочий до амурных забав. Внешность его, однако ж, портило одно неприятное обстоятельство, каковым следует полагать нос, изрядно несоразмерный прочим, довольно-таки пропорциональным и правильным чертам лица. Одет лакей был в камзол яркий, небесно-голубой, с позлащенными крупными пуговицами и лацканами в золотой же канители. Сукно, однако, если присмотреться, выделки было неважнецкой, не аглицкой и не голландской, а уж скорее немецкой. Чулки молодца…» Ну и так далее.

Хорошо бы! Хорошо бы так писать авторам. А читателю читать, сидя вечером у камина, и покуривать трубку. Но… век-то уж какой? Да и жанр требует известной динамики, а потому…

* * *

…Антибиотик перешел на нелегальное положение, осел в глубинке Новгородской области. И, в принципе, мог бы просидеть там долго, очень долго: хата надежная, документы тоже… Финансовый вопрос? Да нет никакого финансового вопроса. Так что живи, наслаждайся природой и чистейшим воздухом.

Все верно. Но такая жизнь не для Палыча. Деятельная натура безусловного лидера требовала иного… Она требовала реванша и возвращения криминального трона. Однако — Наумов! По ночам Виктор Палыч не спал до самого рассвета, обдумывал сложившуюся ситуацию, крутил ее и так и этак… любая построенная им цепочка упиралась в фигуру Николая Ивановича Наумова. Обойти банкира никак не получалось! На петербургском пейзаже Наумов стоял неколебимо, как Петропавловка. Его финансовые ресурсы были невероятно велики, а не очень многочисленная охрана банкира всегда могла опереться на мощный аппарат ГУВД. Вступить в схватку с этим титаном?.. Абсурд!

Но все-таки способ «решить вопрос» с Наумовым есть. Древний, как сама цивилизация, и радикальный, как либерал Ж.

Палыч довольно долго колебался, но однажды ночью принял окончательное решение. Утром, за завтраком, он завел такой разговор с «братом»:

— Не надоело тебе здесь сидеть, в лесах новгородских, а, Илюша?

— Чего ж надоело? Где, Палыч, старость-то коротать, как не здесь? Я вот думаю: может, мне корову купить?

Палыч не очень натурально хохотнул и ответил:

— Насчет коровы не знаю, Илья. А вот телку с хорошим выменем тебе в самый раз. Нет на примете никакой вдовушки в округе? Годков семнадцати…

— Куда там… одни старухи, Палыч.

— Это не проблема, — сказал Антибиотик, наливая себе молока. — Мы тебе крестьяночку из Франции выпишем… там тоже есть девки с огоньком.

Шмуль пожал плечами… За те несколько дней, что Антибиотик прожил у него, Илья уже начал тяготиться обществом «брата». Спросить напрямую: долго ли, Виктор Палыч, будешь гостить? — он не решался… но, судя по всему, «брат» уезжать не торопится. А не с руки Шмулевичу такой братец. Ох, не с руки! Сам-то беглый, в розыске, да еще беглого укрывает. Шансы сгореть вдвое увеличиваются. Тем более что ищут-то Антибиотика не только менты… Вот и думай, Илья, как жить дальше!

Илья задумался. И, разумеется, придумал. Ежели «братец» вдруг исчезнет, никто не удивится. Погостил, мол, и уехал… верно? Верно. А в том большом мире, куда «брат уехал», никто и не знает про Шмуля и деревушку Глызино Новгородской области. От этой мысли стало страшно, жутковато, но и легко одновременно. Не нами придумано: нет человека — нет проблемы.

Но у Палыча, у волчары старого, опытного, нюх какой-то особенный, что ли?.. Так или иначе, но вечером накануне он вскользь обмолвился, что, мол, я у тебя, Илюшка, капитально залег… кроме тебя, всего два верных человека знают где.

Все планы по «отъезду „брата“» пришлось оставить.

— А я ведь не случайно спросил, Илья, не соскучал ли ты в деревне-то сидеть, — продолжил Антибиотик.

— А что такое? — спросил погруженный в свои мысли Шмуль.

— Надо тебе проветриться, Илюша… в город прокатиться.

— В какой город? — оторопел Илья.

— Город хороший, красивый, зеленый. Ростов-на-Дону называется.

— Да ты что, Виктор Палыч? Да я же под вышаком хожу.

— Нету нынче никаких вышаков, Илюша. А если бы и были… ты Федоров нынче, а не Шмулевич. Ксивы у тебя надежные, да и забыли о тебе уже давно. Ты здесь в глуши сидишь, не замечаешь, как нынче жернова-то крутятся. С такой скоростью людишек перемалывают, что жуть берет… Менты по уши в говне. Им новые дела свет застят. Где уж в старье-то ковыряться, в пыли архивной?.. Надо ехать, Илья!

Шмуль молчал, механически крошил хлеб сильными пальцами. Черные крошки сыпались на скатерть с красными петушками.

— Зачем? — спросил он наконец.

— Это я тебе сейчас растолкую, — живо ответил Палыч, глазками поблескивая.

Очень Шмулю не понравилось то, что Антибиотик ему рассказал. И хотя Виктор Палыч о многом умолчал, опытный Шмуль понял, что дело говенное. Стремное дело. Однако деваться некуда — нужно ехать в Ростов…

Но Палыч, стратег великий, напоследок «брата» подбодрил:

— А съездишь, сделаешь все как надо — и опять свободен. Я ведь после твоей поездки долго не загощусь. Неделя, две от силы, и я — назад, в Питер. Так что тебе есть резон постараться, Илюша.

Скрепя сердце Илья согласился.

По большому счету, вояж Шмуля действительно был не очень опасным. Ну, беглый… ну, в розыске… ну и что? В розыске тысячи человек числятся. И удержать в памяти их может только «робот-полицейский». Но он, как известно, проживает в Голливуде. А на отечественных просторах службу несут обычные милиционеры. Часто замордованные службой, неустроенным бытом, нищенской зарплатой до полного одурения… Авторы даже думают, что такой жизни не выдержал бы и «робот-полицейский», хоть он и железный. А что? Запросто. Щелк — и замкнуло в электронных мозгах, и па-а-а-ехала крыша… А наши люди как-то умудряются держаться. Наверно, за счет водки.

Так что вояж Шмуля большого риска не предполагал. Разве что какая-нибудь случайность… Вот эта-то пакостная случайность и произошла. Шмуль уже выполнил задание и возвращался обратно. Он даже сходил в вагон-ресторан и хлопнул там водочки. Настроение поднялось, и до Питера оставалось совсем недалеко. А там на электричку и в деревню… Но в тамбуре одного из вагонов нос к носу столкнулся Шмулевич с опером из той самой зоны, с которой сорвался два года назад. Опер был в отпуске, возвращался с юга на службу через Питер, где жила у него сестра. Стоял опер в тамбуре маленько нетрезвый, в футболке, спортивных штанах и домашних тапочках. Курил. Тут-то и подвернулся гражданин Шмулевич. И ведь не узнал опер Шмулевича! Не узнал… настроение у него было еще отпускное, благодушное. Водочка, опять же, душу греет. Да и Шмуль с лагерной поры изменился: лицо округлилось, усишки отпустил.

Так что опер Шмуля не признал. Но Шмуль узнал опера! И… бросился бежать. Ну, тут уж извините… опер как был в домашних тапочках, так и припустил за Илюшей по проходу. Догнал, сбил с ног, а когда в морду лица всмотрелся — ахнул:

— Мать честная! Никак гражданин Шмулевич? Вот так встреча!

На ближайшей станции в поезд подсел наряд милиции, и в Питер Шмуль приехал уже под конвоем. Положение у него было скверное: три с лишним года досиживать старого сроку, плюс за побег, плюс за вооруженный налет… ну и мелочишка в виде поддельных документов. В сумме корячилась как минимум десяточка. Но самое страшное — раненный при побеге конвоир! Вот за это на зоне спросят строго. Из ШИЗО вылезать не будешь. И срок твой кончится гораздо раньше определенного судом времени… на лагерном кладбище.

Тошно стало Шмулевичу. Не приведи Бог, как тошно.

В отделении милиции на Московском вокзале Шмуль сказал дежурному:

— Вызовите прокурора. Я хочу сделать важное заявление.

Дежурный сперва хотел отмахнуться: ишь ты, заявление! Вам какого прокурора — города или области?.. Хотел, но Шмуль что-то тихонько сказал ему на ухо, и дежурный вдруг посерьезнел и стал куда-то звонить. На Шмулевича он посматривал хмуро…

Начальнику 15-го отдела РУОП подполковнику Кудасову позвонили из Л ОВД на Московском вокзале. Когда Никита Никитич снял трубку, он еще не знал, цепочку каких событий инициирует этот звонок рядового оперуполномоченного транспортной милиции.

— Кудасов, — сказал подполковник, снимая трубку.

— Товарищ подполковник, — услышал он голос, — оперуполномоченный ЛОВД капитан Тарасов беспокоит.

— Здорово, Володя, — ответил Кудасов. — Ты чего это так официально?

— Извините, Никита Никитич… ну, вы же теперь подполковник, — сказал Тарасов вроде бы и шутливо, но показывая, что разницу в служебном положении понимает… Собственно говоря, и сам-то звонок капитана подполковнику стал возможен потому, что не так давно они «пересеклись» на одной интересной теме, сработали нормально и друг другу понравились.

— Кончай ты дуру мне гнать, — сказал Кудасов.

— Ну, ежели дуру не гнать, Никита, то дело есть… тебя напрямую касается…

— Слушаю.

— У нас тут сидит один дядя интересный. Так вот, он говорит, что знает кое-что о событиях двадцать восьмого сентября девяносто четвертого… помнишь?

— Помню, — медленно ответил Никита и машинально потрогал рукой затылок. То место, которое зацепила пуля утром 28 сентября далекого уже 94-го.

Он отлично помнил то холодное и пасмурное утро. …Он вышел из подъезда первым. Придержал подпружиненную дверь, помогая Наталье. Она улыбнулась и подняла воротник плаща. Никита пошел к служебной «семерке», вынимая на ходу ключи с брелком сигнализации. У машины остановился, обернулся к Наташе, и она доверчиво прижалась к нему. Никита наклонился и ощутил аромат ее волос. И дотронулся губами до светлой прядки над ухом… Наташа улыбнулась… В доме напротив снайпер уже прильнул к прицелу СВД, но тогда подполковник Кудасов еще ничего об этом не знал.

— Я сяду сзади, Никита, — сказала Наташа. — У тебя передняя дверца такая идиотская.

— Садись где хочешь, — ответил он тогда… аромат ее волос кружил голову.

Он распахнул правую заднюю дверь и помог сесть Наташе. В свете фонаря блестели мелкие бисеринки влаги на бортах автомобиля… Никита обошел машину и сел. В этот момент он уже должен был стать трупом. Но снайпера на чердаке отвлек шум на лестнице… Никита пустил двигатель «семерки». Его голова была уже в прицеле, и рука снайпера выбрала свободный ход спускового крючка.

— Никита, — позвала Наташа с заднего сиденья.

Подполковник обернулся, а стрелок нажал спуск. В ту же секунду Никита ощутил удар в затылок и закричала Наташа… Если бы тогда Наталья не позвала его и он не обернулся, переместив голову в сторону? По сути, Наташин голос спас подполковника. Он подумал, что прошло уже больше полутора лет с того злосчастного утра, а он так и не спросил у жены, что же она хотела тогда сказать?.. Впрочем, так ли уж это важно?

— Помню, — ответил подполковник, потирая затылок и переключаясь с воспоминаний на реальность.

— Можешь ко мне подъехать?

— Конечно. Еду, Володя. Через десять минут у тебя.

— Жду, — буднично отозвался Тарасов.

* * *

Никита гнал «семерку» на площадь Восстания. Ту самую «семерку», в которой пуля снайпера зацепила его и Наташу. В том месте, где пуля чиркнула по затылку и сорвала кусок кожи, волосы так и не росли. В парикмахерских у Никиты Никитича иногда спрашивали: что это у вас? «Бандитская пуля», — отвечал, усмехаясь, подполковник… А у Наташи остался шрам на лице. Хирурги сделали все возможное, но шрамик все равно остался.

А что все-таки она хотела спросить тогда?

Подполковник припарковал «семерку» у вокзала со стороны Лиговки, среди машин наглых таксистов. Один из них попытался наехать на «борзого частника», но Кудасов внимательно на него посмотрел… таксист пробормотал: пардон, пардон. Больше ни у кого вопросов не было.

Кудасов быстро прошел в ЛОВД, показал дежурному удостоверение, спросил про Тарасова.

Капитан поднялся из-за стола, вышел навстречу. Он был довольно полный мужчина с умными глазами на круглом лице. Выглядел Тарасов несколько неуклюжим, но Никита знал, что это не так… и что Владимир Тарасов — опер толковый. Они поздоровались и сразу перешли к делу. Капитан быстренько изложил преамбулу: кто такой Шмуль и как он был задержан.

— Личность уже установили? — спросил Кудасов.

— Пока нет, товарищ подполковник, — ответил Тарасов, глядя с прищуром, — не успели.

— Понятно. А дальше что?

— Дальше-то? Дальше самое интересное начинается… Наш задержанный вдруг заявляет, что ему нужен прокурор, потому что он хочет сделать заявление.

— На кой хрен ему прокурор?

— Вот и дежурный так же среагировал: на кой ляд прокурор-то? А Шмуль ему на ушко: так и так, владею, мол, информацией о готовящемся убийстве… Ясное дело, что дежурный вместо прокурора звонит мне. Я с красавцем начинаю работать. И вот тут он мне вываливает: ежели, господа менты, найдем общий язык, то сообщу, когда в город прибудет киллер. Сам понимаешь, что это информация нулевая и цена ей — грош. Так в лоб ему и говорю. А он мне в ответ: так, да не так, мол. Этот киллер, мол, уже исполнял здесь, в Питере, дело 28 сентября 1994 года. На Петроградской, и вроде бы работал он тогда офицера милиции, но до конца недоработав.. — Кудасов снова машинально потрогал затылок. — Я сразу, Никита Никитич, вспомнил тебя. Дату, конечно, не помню… но все остальное, как говорится, в цвет… Что думаешь?

— Пока не знаю, — пожал плечами Кудасов. — А что он хочет?

— Ну, хочет-то он совсем нереального… Хочет, чтобы мы в обмен на информацию его отпустили.

Да, подумал Кудасов, отпустить этого Шмулевича с таким послужным списком совершенно нереально. Побег… раненый конвоир… всероссийский розыск… Этого за глаза достаточно. Да и информации пока еще никакой нет.

— Вот что, Володя, — сказал Никита, — давай-ка его сюда. Потолкуем. Но ты пока не говори, что его требования невыполнимы. Пусть у мужика будет надежда.

— О’кей, — ответил Тарасов и снял трубку внутреннего телефона.

* * *

Шмулевича привели в кабинет минут через пять. Ремень у Шмуля изъяли, и он стоял, поддерживая брюки рукой. Сама по себе такая ситуация представляется многим людям унизительной, выводит из равновесия, как бы подчеркивая некую неполноценность задержанного, зависимость его от ментов…

Шмуль все «это» уже проходил и на такие пустяки внимания не обращал. Он отлично понимал, что все самое страшное впереди. Но еще надеялся, что этого можно избежать. Если, конечно, удастся убедить ментов. Присутствие в кабинете нового человека подталкивало к мысли, что его сообщением заинтересовались.

— Садитесь, Шмулевич, — сказал Тарасов «официальным» голосом. Шмуль присел. — С вами хотят поговорить.

— Здравствуйте, — сказал Шмуль Кудасову. — Вы из прокуратуры?

— Нет, — лаконично ответил Никита. — Расскажите, что вам известно о покушении на офицера милиции в сентябре 1994 года.

— Э-э… с места да в галоп берешь, начальник. На таких условиях я вообще говорить не буду…

— А на каких будешь?

— Мне нужны гарантии. А то что же получается? Я вам дам весь расклад, а потом стану не нужен… так?

— И как же, Шмулевич, ты себе представляешь гарантии? — буднично спросил Кудасов.

— Ну как? — пожал плечами Шмуль. — Как-как? Сам прикинь.

— Да я уже все прикинул… Никаких гарантий нет и быть не может. Ты же не пацан-первоходок и должен сам это понимать. Но! Есть серьезное «но», Шмулевич. Я как раз из той организации, в офицера которой стреляли. И мы заинтересованы найти и исполнителя, и заказчика. Если ты нам поможешь, мы сделаем все, чтобы жизнь тебе облегчить. Это я обещаю.

Шмуль поерзал на стуле, потом спросил:

— А как ты это сделаешь?

— Есть разные варианты, — сказал Кудасов. — Если реально поможешь, то…

— Оформим «явку с повинной», — вставил Тарасов.

Шмуль резко, отрицательно завертел головой. Было очевидно, что такой вариант его не устраивает. Кудасов кивнул и сказал:

— Мы можем вообще тебя освободить… Ошибка, дескать, вышла, и оперок твой лагерный просто-напросто обознался. И никакой ты на самом деле не рецидивист Шмулевич, а нормальный советский гражданин Федоров Илья Василич. Или еще проще: не было задержания вовсе.

— А Таракан как же? — спросил Шмуль с недоверием.

— Какой таракан? — удивился Кудасов.

— Ну, опер-то кумовской. Прозвище у него — Таракан.

— А-а, вот что… ну, с Тараканом я лично договорюсь. Это уже мой вопрос, ты об этом не думай.

— А вы, начальник, кем, извиняюсь, сами будете? — спросил Шмуль.

— А я буду подполковник РУОП Кудасов Никита Никитич, — сказал Кудасов и продемонстрировал удостоверение. После того как несколько дальнозоркий Шмуль изучил текст, Никита добавил: — Человек, в которого стреляли, мне очень дорог, Илья Василич… Вот тебе мои гарантии! Думай, ты же не дурак.

Шмуль боролся с собой. С одной стороны, он знал, что ментам верить нельзя. А с другой — понимал, что его единственная надежда сейчас — этот самый руоповский подполковник, и что если он, Шмуль, сказавши «а», не скажет «б», то обязательно пойдет в зону. А уж оттуда не выйдет… Если же начнет базарить с ментом, то, может, что-то и выгорит.

Минут через семь Шмуль начал говорить.

* * *

Рассказ Шмулевича, безусловно, произвел впечатление. И вызвал массу вопросов. Потому что опера никогда и ничего не принимают на веру. Любая информация (от самой заурядной до сенсационной) проверяется всеми доступными способами. И только после этого опер, подобно ювелиру, «ставит пробу»… Это один из законов оперативной работы.

Но вместе с тем есть еще и такое понятие, как интуиция, или еще проще — нюх. Научиться этому, пожалуй, нельзя. Или есть — или нет. Но хорошего опера без нюха не получится.

Вот нюх-то подсказывал Кудасову: оно! Подполковник сходил к заместителю начальника по опер-работе и договорился, что «гражданина Федорова» заберет к себе, а транспортники этого как бы не заметят. Строго говоря, это было не очень-то законно, но заместитель «по опере» отнесся с пониманием.

— Но ты, Никита Никитич, — сказал он, — свяжись с тем парнем, что этого Федорова повязал… А то, сам понимаешь, могут быть вопросы. Он контактный телефончик оставил у дежурного. Ты позвони.

Кудасов сказал, что с лагерным опером все утрясет, и забрал Шмуля в РУОП. В машине для страховки надел на Илью наручники. Шмуль на такое обхождение сильно обиделся.

— Ну, начальник, — сказал, — ты чего творишь-то? Мы с тобой по-другому договаривались… Я ж тебе все как на духу.

— Пока это только слова, Илья Василич. Вот когда мы с тобой прокатимся к тебе в деревеньку и потолкуем с Антибиотиком…

— Да ты что! Да Витька меня живьем закопает, если узнает, что я на него вас навел… Нет, начальник, такого уговора не было.

— Вот для того, чтобы он тебя в землю не закопал, мы и должны поработать и крепко привязать его к ростовскому стрелку. Понял?

Понять-то Шмуль понял, но бодрости это ему не прибавило. Он хмуро молчал и материл в душе всех подряд: Антибиотика, Таракана, Кудасова и даже ростовских спецов.

Ночью Кудасов, Шмулевич и трое оперативников пятнадцатого отдела сели в плацкартный вагон поезда № 609 «Санкт-Петербург — Пестово». Еще четверо сотрудников отдела отправились в деревушку Глызино на личном автомобиле одного из них. Судя по рюкзакам, палаткам, надувным лодкам и прочей атрибутике, ребята собрались на рыбалку.

А еще четверо оперативников выехали в Ростов.

«Шестьсот девятый» прибыл на железнодорожную станцию Анциферово в шесть утра. Прибыл и выпустил из вагонов десятка полтора пассажиров. Начиналось лето, дети и пенсионеры начали сезонную миграцию в провинцию. Среди навьюченных рюкзаками, котомками, тележками и сумками дачников сошел с поезда и Шмуль.

Было замечательное, свежее и солнечное июньское утро. Пели птицы. Шмуль, потирая седую щетину на подбородке, растерянно оглядывался по сторонам… Он высматривал своего «козла». Договаривались, что Палыч встретит. До Глызина-то еще километров десять. Пешком топать — удовольствие небольшое. Шмуль вертел головой, высматривая «козелка», но машины нигде не было.

Из вагона, укрываясь за не очень свежими шторами, станцию внимательно изучали опера. Их тоже весьма настораживало отсутствие Палыча. Неужели почуял что старый волчище? Если только что-то заподозрил — уйдет. Он осторожный, очень осторожный.

Но Антибиотик был здесь. Он загнал «козла» за магазин на горке и разглядывал прибывших издали. Интересно было Палычу посмотреть: не привез ли кого брат Илюша на хвосте? Пословицу про то, что береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет. Палыч крепко помнил. Правда, остерегался он не столько милиции, сколько других «гостей»… Черт его знает, что у Илюшки на уме? Не продал бы Наумову… Антибиотик изучал пассажиров поезда дальнозоркими глазками и ничего опасного не находил: дети да пожилые люди… Из своего укрытия он вышел только тогда, когда поезд тронулся.

Подполковник Кудасов в вагоне довольно рассмеялся: нашелся старичок. А то мы уж с ног сбились, искавши.

Антибиотик помахал рукой Шмулю. Шмуль вяло ответил. Поезд, постукивая колесами, медленно набирая скорость, двинулся дальше. Миссия Кудасова и оперов была выполнена: и «гражданина Федорова» до места сопроводили, и на Палыча своими глазами посмотрели. На следующей станции они сойдут с тем, чтобы вернуться в Питер. А «брательников» теперь возьмут под контроль «рыбаки».

— Ну, Илюша, как съездил? — поинтересовался Виктор Палыч.

— Нормально, — вяло сказал Шмуль.

— А чего такой кислый?

— Устал я. С поезда на поезд… что ж хорошего? Одна суета, да морды мерзкие вокруг.

— Ну-ну… морды преотвратные, это уж верно. Ну, а в Ростове-то как дело сделалось?

— Как обговорили. Позвонил по указанному телефону, сказал, что насчет фотографа. Мне велели перезвонить через час… перезвонил. Тогда назначили встречу в пивной возле вокзала.

Палыч сидел за рулем, вел машину осторожно, слушал внимательно. Перед мостом через речку Медведа их лихо обогнала «четверка» с четырьмя крепкими мужиками. На багажнике были привязаны весла, удочки. Их раскрытых окон громко орала музыка.

— Рыбачки, мать ихнюю в душу! — сплюнул Палыч. Из раскрытого окна «четверки» вылетела в реку пивная бутылка. — Дальше-то что, Илюша?

— Дальше-то? Дальше пришел фраерок какой-то и велел идти за ним. Долго меня по всему городу водил, сучара!

— Проверяли они, нет ли хвоста за тобой, — сказал Палыч, кивая одобрительно.

Проселок тем временем кончился, побежала грунтовка.

— Сам не пальцем деланный, догадался… В общем, привел он меня в скверик. А уж в скверике подсел ко мне мужичок. Я ему на словах все передал, как ты научил: мол, дело-то вы в Питере 28 сентября 1994 года запороли. А гонорар фотографу выплачен сполна. Надо и рассчитаться. Он: согласен, мол… вы чего хотите? Деньги назад или ошибку исправить? Я: ошибку исправить. Нет, говорит, вопроса… мы долги всегда отдаем. Объект тот же? Ну, я ему объяснил, что, значит, у нас за объект. И что фотоаппарат фотограф должен свой привезти. Так что через четыре дня встречать мне его нужно в Ленинграде-то.

— Ну и ладно, коли так, — одобрил богобоязненный старичок.

«Если бы ты знал, до чего же все ладно!», — подумал Илья со злорадством.

* * *

Поезд подошел к перрону, и пассажиры заторопились покинуть осточертевший вагон. В потоке пассажиров на перрон Московского вокзала вышел мужчина лет тридцати, в дымчатых очках, со спортивной сумкой через плечо и довольно большим черным пластмассовым тубусом. Питер встретил неприветливо, дождем и ветром.

Мужчину с тубусом звали Виталий Горенков, но паспорт в кармане спортивной сумки был выписан на имя Геннадия Калюжного. Именно Горенков в сентябре 94-го запорол ликвидацию подполковника Кудасова. Сейчас он приехал отрабатывать долг. В тубусе бывшего офицера лежала снайперская винтовка «мини-Драгунов».

Сотрудники «семерки» мгновенно обратили внимание на этот чертов тубус. Они не знали примет человека, который прибудет из Ростова. Знали только, что он подойдет к встречающему его Шмулю, да еще то, что ростовчанин привезет с собой оружие. Виталия-Геннадия они засекли в толпе сразу: спортивный, уверенный в себе… с тубусом! Хотя, конечно, снайперская винтовка может быть и портативной. «Винторез»[9], например, разбирается и укладывается в «дипломат» размером 4,5 х 37 х 14 см.

Когда приезжий подошел к Шмулю и что-то у него спросил, догадка подтвердилась. Шмуль что-то неуверенно ответил Виталию и пошел прочь. Ростовчанин прикурил, дал Шмулевичу оторваться метров на пятнадцать и двинулся следом.

Они шли на тайную берлогу Антибиотика. Ту самую, с которой Палыч сорвался в Новгородскую область. На квартире уже побывали оперативники и установили соответствующую аппаратурку. Ростовский киллер шел прямо в западню.

* * *

Андрей Обнорский знать обо всех этих событиях, разумеется, ничего не мог. Но в наэлектризованной атмосфере мая — июня девяносто шестого он ощущал ток странных событий…

В городе происходили удивительные перемены. Главным стало исчезновение Антибиотика и поражение во втором туре выборов бывшего мэра. Два этих события произошли почти одновременно… Обнорский усмехнулся: вот ведь совпадение какое!

Андрея несколько раз вызывали в областную прокуратуру. Важняк, занимавшийся расследованием бойни на Выборгской трассе, без труда установил, что «фольксваген» прибыл из Финляндии и среди его пассажиров был гражданин России Обнорский А. В.

Андрея несколько раз дергали на допросы, однако предъявить ему какие-либо обвинения важняк не мог. На все вопросы Андрей отвечал правду… но не всю и не до конца. Важняк долго с ним бился. Пугал арестом. Говорил:

— Зря вас, Обнорский, освободили. Поторопились. Вам бы еще годиков пять посидеть в самый раз. Но ошибку, Обнорский, не поздно исправить!

— Спасибо за заботу, — прочувственно отвечал Андрей.

— Думаю, Обнорский, мы с вами не в последний раз видимся. Ваш образ жизни и ваши контакты наводят на интересные размышления.

— Ой, как интересно! — воскликнул Обнорский. — Поделитесь, Петр Иваныч. Я страсть какой любопытный до интересных размышлений.

— Не стоит. По крайней мере, в таком виде… Вот если мне удастся оформить их в виде обвиниловки… Вот тогда и ознакомитесь.

Больше, правда, Обнорского не вызывали. Его это обстоятельство нимало не огорчило. Андрей с головой ушел в работу над книгой. Несколько раз он пытался договориться с Никитой Кудасовым о встрече. И ничего не получалось — подполковник был загружен без меры. Одной из главных забот Кудасова была забота о…

* * *

…покушении на Николая Ивановича Наумова. В его организации руоповский подполковник принял самое деятельное участие. Ростовский киллер даже и не подозревал, что ему помогает подполковник милиции. А помощь Кудасова была невидимой, но весомой.

Следующий день по приезде в Питер ростовчанин начал с поездок по городу. Вдвоем со Шмулем они посетили все три адреса, где регулярно появлялся Наумов. Эти адреса указал Виктор Палыч. Особняк банкира на Каменном острове Геннадий забраковал сразу. Позиции для стрельбы там выбрать негде. Да и само по себе место весьма своеобразное: со всех сторон особняки с камерами слежения и охраной. Количество путей отхода ограничено — остров все-таки… Забраковал он и вариант с улицей Большой Пушкарской, где находился банк «Инвестперспектива». А вот расположение «неформального» офиса возле метро «Лесная» он одобрил. Прямо напротив входа в офис располагался ветхий жилой дом с заколоченной черной лестницей. Киллер лестницу осмотрел и остался доволен.

— Отсюда будем банкира работать, — сказал он.

После этого лестницу осмотрели сотрудники РУОП. И тоже остались вполне довольны. Но когда Вадим Резаков и Витя Савельев вышли из подъезда и остановились перекурить, к дому подкатил грузовик со стройматериалами, и работяги в комбинезонах начали выгружать все это добро… в подъезд этого самого черного хода.

Оперативники подсуетились и выяснили, что лестница будет ремонтироваться, потому что просторный холл парадного входа превратится в шоп…

— «Э-э, — сказал Вадим, — да вы тут на полгода грязищу разведете».

— «Нет, — ответили ему, — завтра начнем и, по шестнадцать часов работая, за неделю управимся…»

Вот тебе и позиция для снайпера! Резаков бросился звонить в управление, чтобы «обрадовать» Никиту Никитича.

— Понял, — вздохнул подполковник, выслушав сообщение Резакова.

Было совершенно очевидно, что лестница, наполненная рабочими, для снайпера не годится. Это ломало всю операцию. Но Кудасов шел к ней давно и допустить этого не мог никак.

…Не успели работяги разгрузить свой грузовик, как во дворе появился инспектор госпожнадзора и заставил их немедленно освободить «запасной пожарный выход». Впредь никаких работ не производить до согласования с госпожнадзором, и т. д., и т. п.

Так подполковник Кудасов помог наемному убийце Горенкову. Сам Горенков об этом, правда, не знал. На следующий день он проник на лестницу «запасного пожарного выхода» через чердак и устроился на площадке между третьим и четвертым этажом.

«Мини-Драгунов» сконструировали в Румынии. Эта очень своеобразная конструкция — гибрид АК-47 и СВД. От Калашникова «мини» унаследовал надежность и возможность стрелять очередями. От Драгунова — приклад классической «снайперки» и четырехкратный оптический прицел. Но вместе с достоинствами родителей дети зачастую наследуют и недостатки. Для «мини-Драгунова» таковым оказался большой разброс пуль. Впрочем, на дистанции менее шестидесяти метров, с которой предстояло сегодня работать, это не имело никакого значения — Горенков гарантированно поразил бы цель даже из обычного АК, без всякой оптики…

Второй недостаток был связан как раз с оптическим прицелом. «Мини» имел одну пустяковую, но неприятную особенность: в момент выстрела стрелок получал легкий шлепок резиновой манжеткой прицела по носу. Это было не больно, но всегда здорово раздражало Горенкова. Это было оскорбительно. И никак не соответствовало сути того, что следовало за выстрелом.

Геннадий извлек оружие из тубуса. Присоединил магазин, присоединил прицел. В тридцатиградусный магазин он зарядил всего шесть патронов. Использовать планировал два-три… Оставалось ждать.

Ожидание было тягостным, томило нехорошее предчувствие, хотелось курить. Но курить он не стал, хотя и оставил на подоконнике окурок. Свежий, с четко выраженным прикусом. Оставлять ложный след его научили в Новосибирском высшем общевойсковом командном училище, где курсант Горенков изучал специальность «глубинно-тыловая разведка». Чужие окурки — не особо хитрый ход, но киллер использовал их всегда.

Когда во двор въехал бронированный «мерс» в сопровождении «мицубиси-паджеро», Геннадий аккуратно оттянул затвор и поднял оружие. Вот сейчас из «мерседеса» выйдет банкир и тогда…

…За спиной вспыхнул яркий свет, и чей-то громкий голос приказал:

— Стоять на месте. Оружие на пол.

Он был хороший профессионал. Сразу все понял и спокойно поставил «мини» к стене… Не обмануло предчувствие. Он видел, как на улице распахнулись дверцы джипа и оттуда выскочили двое в бронежилетах и шлемах, направили на окно, за которым скрывался Геннадий, автоматы.

— Ложись на пол, — скомандовали сзади.

Он послушно лег. Пол был обильно покрыт пылью. Она забивалась в ноздри, хотелось чихнуть. Кто-то быстро и умело заломил руки, защелкнул наручники. Геннадия рывком подняли, повернули лицом к источнику света. Свет бил в глаза, слепил, и там, за светом, звучали чьи-то голоса, которые он почти не различал.

И только один голос, властный и уверенный, выбивался из общего хора. И этот голос сказал:

— Включите свет. Вы его ослепили вконец.

— Так нам, Никита Никитич, зафиксировать надо.

— Успеете… Я хочу с ним поговорить.

Свет погас, но некоторое время Геннадий все равно ничего не видел. Перед глазами стоял большой желтый круг. А сверху, из этого круга, спускался человек. Он казался убийце черным. Ступеньки под ногами человека скрипели. Убийце казалось, что он знает этого человека… во всяком случае, что-то знакомое было в походке… что-то такое, что он определенно уже видел раньше, но вспомнить не мог.

Надвинулось из полумрака лицо… Близко. Очень близко.

— Узнал? — спросил Никита Кудасов убийцу.

Убийца сделал шаг назад. Он узнал. Не мог не узнать. Это лицо он видел сквозь прицел в сентябре 1994-го, на темной улице в желтом свете фонаря…

— Узнал? — снова спросил Кудасов.

— Узнал, — сказал, сглатывая комок, убийца. Он не мог не узнать.

* * *

Накануне вечером подполковник РУОП Никита Кудасов позвонил банкиру Николаю Наумову, попросил встречи. Банкир был удивлен, поинтересовался причиной.

— Лучше поговорить при личной встрече, — ответил Кудасов. — И лучше прямо сейчас, не откладывая.

— Понимаете ли, Никита Никитич, у меня весьма плотный рабочий график и менять его… — начал Наумов.

— Вас заказали, — перебил Кудасов. В трубке стало тихо. Всего два слова: вас заказали — и тишина.

— Хорошо, — сказал банкир, — через полчаса буду у вас.

— Нет нужды, Николай Иванович… я в пятидесяти метрах от вашего офиса.

— Отлично, — произнес банкир после некоторой паузы. — Жду.

Через тридцать секунд Кудасов подошел к стальной двери. Никиту Никитича определенно ждали — дверь распахнулась раньше, чем он успел нажать кнопку переговорника. Помощник Наумова встретил подполковника в предбаннике и сразу повел внутрь. К великому удивлению охранника, помощник не спросил об оружии. Такое случалось крайне редко, означало VIP-уровень.

…Наумов предложил кофейку… Или чего покрепче?.. Или минералочки?.. Никита от всего отказался. Никогда раньше он не видел серого кардинала, но кое-что о нем, разумеется, знал. Сейчас Кудасов присматривался к банкиру с интересом. Отметил про себя, что держится Наумов хорошо. Не всякий человек так хорошо держится после того, как ему скажут два слова: вас заказали… Нет, не всякий.

— Признаюсь, Никита Никитич, вы меня заинтриговали.

— Интрига, конечно, есть, — согласился Кудасов.

— И кто же этот интриган? — живо спросил Наумов.

— Пока не знаю. Вот задержим киллера — тогда, возможно, выйдем на заказчика. А вы сами, Николай Иваныч, не знаете, кто же настолько заинтересован в вашей… хм… смерти? Мотивы должны быть достаточно весомы. Шаг-то, согласитесь, неординарный. И, кстати, не дешевый. Кому-то это очень нужно.

Наумов знал, кто заинтересован в его смерти, у кого мотивы достаточно весомы… Собственно говоря, таких людей не так уж и мало. Однако в сложившихся условиях Наумов мог с уверенностью сказать: Антибиотик. Он сказал:

— Понятия не имею. Я, Никита Никитич, занимаюсь легальным бизнесом. В аферы не лезу. Законопослушный, как принято нынче говорить, гражданин. И вдруг заказ какой-то!

— Понимаю, — сказал Кудасов серьезно и сдержанно, но прозвучало это так, как будто подполковник уличил банкира во лжи.

— А что же конкретно вам известно, Никита Никитич? — спросил Наумов.

— Нами установлен человек, который специально прибыл из другого города с целью убить вас, Николай Иваныч. Уже три дня мы проводим оперативные мероприятия и теперь уже точно знаем, с какой позиции будет работать стрелок.

— Почему же вы его не арестуете?

— Мы хотим отследить всю цепочку вплоть до выстрела.

— Простите? — изумленно произнес Наумов.

Кудасов улыбнулся и ответил:

— Ну, разумеется, до самого выстрела дело не дойдет. Не дадим. Но стрелка желательно держать в неведении относительно того, что он уже в капкане, до самого последнего момента… и вы должны нам помочь.

Николай Иванович с сомнением посмотрел на подполковника, встал и прошелся по кабинету.

— Вы сказали, что знаете, с какой позиции будет… э-э… работать снайпер, — сказал Наумов.

— Да, он уже присмотрел точку. Дом напротив входа в офис. Думаю, завтра-послезавтра он себя проявит.

— Вот черт! — произнес Наумов. Кудасов молчал. — Вот старый черт!

Никита Никитич мысленно усмехнулся. Оговорка банкира явно свидетельствовала о том, что Наумов знает, кто заказчик. Знает, но темнит.

— А что же вы от меня хотите? — спросил банкир наконец.

— Помощи, Николай Иваныч.

— Какой именно помощи?

— Мы разработали схему, согласно которой выстрел все-таки прозвучит. Холостой, разумеется… однако для заинтересованных лиц мы объявим вас убитым. Мы понимаем, что это не особенно приятно с моральной точки зрения, но…

— Нет, — перебил Наумов. — Это невозможно, подполковник.

— Почему, Николай Иваныч? — доброжелательно спросил Кудасов.

— Потому что я не желаю играть в эти полицейские штучки. Потому что я не желаю травмировать близких мне людей. Потому, наконец, что моя так называемая смерть вызовет изрядный ажиотаж в деловых и банковских кругах. Это, Никита Никитич, весьма серьезно.

— Но ваша так называемая смерть позволит отследить и реакцию заказчика. Привязать его к делу очень крепко, — возразил Кудасов.

Наумов стоял посреди кабинета, покачивался на носках замшевых туфель, смотрел на подполковника с прищуром.

— Если бы у вас хоть был подозреваемый, — сказал он, — я бы, возможно, и согласился на вашу авантюру.

— Подозреваемый у нас есть, Николай Иваныч.

— Недавно вы говорили, что не знаете заказчика. Я правильно вас понял?

— У нас есть подозреваемый. Это человек вам известный.

— Да? И кто же?

— Извините. Но имя назвать сейчас не могу. Скажу только, что он скрывается в Новгородской области, но мы держим его под контролем. После покушения возьмем.

«Стоп! — щелкнуло в голове Наумова. — Стоп! Антибиотик в Новгородской губернии».

— Это не разговор, Никита Никитич, — сказал банкир.

— Значит, не хотите нам помочь?

— Хочу. Но и вы мне помогите, подполковник.

— Каким образом? — спросил Кудасов, заранее предвидя ответ.

— Обозначьте мне заказчика. Поверьте, я сумею оценить этот шаг по достоинству.

Никита Никитич усмехнулся открыто, спросил:

— И как же вы хотите это оценить?

— Это можно обсудить, — быстро сказал банкир, садясь обратно в кресло. Кудасов улыбнулся и ответил:

— Не стоит. Боюсь, что мы с вами, Николай Иваныч, не поняли друг друга. Очень жаль.

Наумов поскучнел. Милицейский подполковник и банкир поговорили еще минут двадцать, обсуждая взаимодействие службы безопасности Наумова и РУОП в сложившейся ситуации. Затем Кудасов откланялся. Этот раунд он, бесспорно, проиграл. Но он еще не знает, с каким разгромным счетом он проиграл.

* * *

После ухода Кудасова Николай Иванович некоторое время молча ходил по кабинету. А потом снял трубку и сделал один телефонный звонок. Позвонил он первому заместителю начальника ГУВД полковнику Тихорецкому.

— Паша, — сказал банкир, — есть серьезное дело. Ты один в кабинете?

— Да, Николай Иваныч, слушаю тебя.

— Твой Директор взял след Антибиотика.

— Да? А откуда это известно?

— Он только что у меня был, Паша. Проболтался, что Палыч осел в Новгородской губернии. И его ищейки там уже. Выпасают старого.

Если бы Наумов мог видеть своего собеседника, он бы удивился: полковник Тихорецкий сделал неприличный жест. Полковник Кудасова знал и считал, что опытнейший оперативник просто так «проболтаться» не может. Но говорить Наумову этого не стал.

— Ага… — сказал он. — А что требуется от меня?

— Требуется, Паша, узнать: где конкретно эта крыса сидит?

— Ты хочешь невозможного, Николай Иваныч.

— Нет, я хочу всего лишь информации. За вознаграждение.

— Это такая информация, которой Кудасов делиться даже с начальником ГУВД не обязан. Это совсекретная информация.

— Паша, нужно.

Какое-то время собеседники молчали. Потом Тихорецкий сказал:

— Ну… попробую прокачать кое-что по своим каналам, но ничего не обещаю. Дело-то серьезное.

— Ты не обещай, ты сделай… сколько же можно в полковниках-то ходить? — произнес Наумов. Тихорецкий понял и ответил бодро:

— Я постараюсь, Николай Иваныч.

— Постарайся, Пал Сергеич, постарайся. А я в долгу не останусь. Но помни — времени совсем нет. Мне вся информация нужна до полуночи. Ты понял?

Тихорецкий выматерился про себя: до полуночи оставалось всего четыре с небольшим часа.

— Понял, — ответил первый заместитель начальника ГУВД.

* * *

Спустя два с лишним часа полковник отзвонился и сказал, что кое-что подтвердилось. Кудасов готовит какую-то операцию в Питере, а четверо сотрудников пятнадцатого отдела выехали в командировку в Новгородскую область, в поселок с названием Глызино.

— А подробней, Паша? — спросил обрадованный Наумов.

— Ты что, Николай Иваныч, смеешься? — обиженно отвечал Тихорецкий. Банкир определенно не отдавал себе отчета, как нелегко Павел Сергеевич добыл эту информацию. Возможно, Паша и вовсе не стал бы этого делать. Но он считал, что по указанному адресу Антибиотика наверняка нет, что хитрый Кудасов сознательно подбрасывает ложную информацию. С какой именно целью — непонятно, но нельзя исключить, что он хочет засечь, кто даст наводку Наумову.

Павел Сергеевич рисковал. Не то чтобы очень крупно, но рисковал. Неискушенный в оперработе банкир, видимо, этого не понимает.

— Ну ладно, Сергеич, — сказал Наумов. — Спасибо… Спасибо, и покупай сукнецо для генеральского мундира.

— Не за звания служим, — привычно буркнул Тихорецкий. Потом спохватился: перед Наумовым-то зачем комедию ломать? Спросил: — Когда ждать?

— Враз такие дела не делаются, Паша, — задумчиво сказал серый кардинал. — Но, думаю, ко Дню милиции решим.

«Э-э, — подумал Тихорецкий, — до Дня милиции еще дожить надо». Но вслух этого не сказал.

Спустя еще три часа в глубинку Новгородской области на двух машинах выехали шесть боевиков из «личной гвардии» банкира. Как и сотрудники РУОП, они маскировались под рыбаков.

* * *

Ростовского киллера привезли в управление. В машине он молчал. И в управлении тоже молчал. Первый шок от задержания прошел. А знания, полученные по специальности «глубинно-тыловая разведка», остались. Профессия разведчика предусматривает возможность провала… как вести себя в таком случае, он знал. Знал, что в отличие от врага, захватившего чужого разведчика в своем тылу в реальных боевых условиях, руоповцы «полевые методы допроса» применить не могут.

Горенков взял себя в руки и стал прикидывать, что же ему могут инкриминировать и какими доказательствами подкрепить.

Соображал он хорошо и очень быстро понял, что дело — швах. Выстрел в руоповского офицера, скорее всего, останется недоказанным… А вот эпизод с банкиром раскрутят наверняка. Взяли с оружием. Наверняка — следили. Наверняка, Шмуль уже дает показания… Хреново дело!

И все же он решил пока молчать.

В пятнадцатом отделе провели совещание. Главным вопросом стал вопрос об Антибиотике. Брать его с ходу или повременить? Решили, что лучше всего направить к Палычу Шмуля с радостной вестью и звукозаписывающей аппаратурой на теле. Палыч, услышав о ликвидации Наумова, не сдержится и раскроет себя. В принципе, доказательств его вины уже хватало… Но Кудасов помнил, чем окончился арест Антибиотика в 1994 году. Тогда тоже казалось, что Палыч схвачен намертво. Но старый лис выкрутился. Поэтому сейчас Никита Никитич хотел собрать железные факты. Шмуля стали собирать в дорогу. «Рыбачки», которые уже неделю кайфовали на озере, получили команду встретить на следующее утро Никиту Кудасова и Шмуля.

Подполковник хотел лично допросить Антибиотика.

* * *

На ночь Антибиотик спустил с цепи собак. Псы были беспородные, но крупные, злые, чужака просто так не подпустят. Палыч посидел на крылечке, поговорил с собаками. Псы как будто понимали, слушали голос человека, склонив головы набок. Потом Палыч посмотрел на небо… Небо хмурилось. Наверно, к дождю.

— Видать, к дождю, — сказал король в изгнании псам. Почесал голую грудь в распахе дешевого спортивного костюма и продолжил «общение»: — Вот говорят про человека худого: собака. Справедливо? Нет, не справедливо. Потому что, если к собаке-то с лаской, — нет вернее существа на земле. А люди? Вот люди-то и есть волки. Сколько ты человеку добра ни делай — продаст, сука, и предаст. Потому что на зависти и подлости замесили тесто сие… Рвут друг друга зубами люто. За кусок жирный. И сколько добра ни делай… Пока ты в силе — хвостом перед тобой крутят. Да верить-то нельзя! Никому и никогда. Вот детей мне Бог не дал. Так и слава Богу за это. Детки-то родителей первые предают… А сколько раз меня предавали? Бессчетно. Те, кого за детей своих считал, кому доверял, в люди хотел вывести… Вот Катька-сучка, например. Спас ее от Гургена… спас. За это она мне уже много лет козни строит. И ведь добилась своего, тварь! Только зря думает, что кончился я. Я еще не кончился. Я еще сам их рвать буду. На куски рвать и раком ставить.

Палыч вдруг ощерил зубы и… зарычал. Псы смотрели на него тревожно, поджимали хвосты, скалились в ответ.

А еще на Палыча смотрели линзы бинокля. Но он этого не знал… Антибиотик рычал, псы скалились, человек, разглядывающий объект в бинокль, изумленно открыл рот.

* * *

Старший группы «рыбаков», капитан Сысоев, переговорил с Кудасовым по телефону и сказал:

— Все, мужики, отошла лафа.

— А что? — спросил старший лейтенант Петров.

— Завтра шеф приезжает, нужно встретить с поезда.

— А зачем приезжает? Не сказал?

— Думаю, что будем дедушку брать, — ответил Сысоев. — Отошла, мужики, лафа… не зря Кудасов едет к нам.

— М-да, — сказал Петров, — когда теперь в следующий раз такое задание будет? Сидишь на озере, ловишь рыбку, купаешься… я бы, мужики, этого дедушку до самой осени сторожил. Курорт!

— Ладно, Коля, ныть. И так уже неделю природой наслаждаемся. Давай-ка седлай своего мустанга и дуй в Анциферово. Надо это дело отметить. Завтра, может, уже не придется.

— Есть, — бодро сказал Коля, вскочил и пошел к «четверке». Вскоре он уехал. А когда вернулся через сорок минут, в котелке уже кипела уха.

Оперативники прожили в палатках на берегу озера неделю. Меняясь, по очереди наблюдали за домом Шмуля в бинокль. Никаких значительных (и незначительных тоже) событий не происходило. Контроль за Палычем слабел и из постоянного превратился в периодический… А чего там смотреть-то?

В эту, последнюю, ночь контроля за домом не было вовсе. Опера раскатали литр водки под уху, посидели у костра до начала дождя и разбрелись по палаткам. Петров, чья очередь была в эту ночь дежурить, лег с биноклем на надувной матрас, накрылся плащ-палаткой и вскорости заснул. Под шум дождя спалось хорошо.

А на противоположном берегу озера Белого шестеро мужчин не спали. Они ждали, пока погаснет окно у Палыча и притупится внимание наблюдателя «рыбаков».

В начале третьего ночи два автомобиля с невключенными фарами подъехали к окраине поселка Глызино. Четыре фигуры в камуфляже вышли бесшумно из машин и двинулись под дождем к дому Шмуля.

* * *

После ночного ливня на дороге стояли лужи. «Четверка» бойко катила по грунтовке, разбрасывая фонтаны воды. Сысоев вез Кудасова и Шмуля в Глызино… Все выглядело естественно: с утра двое «рыбачков» поехали в Анциферово «за опохмелкой». На станции купили самогону и пива. Аккурат подошел поезд. Никита Никитич и один из «рыбаков» поменялись местами: «рыбак» занял место Кудасова в поезде, а подполковник — место в «четверке». У них были одинаковые куртки, бейсболки и очки. Замены никто не заметил. А Шмуль «набился» в пассажиры. Спросил: не в Глызино ли едете?

— Туда, отец.

— Может, подбросите?

— Падай, старче, довезем.

И вот теперь «четверка» катила по грунтовке, окруженной лесом. В опущенное стекло доносился запах листвы и хвои. Никита Никитич с удовольствием вдыхал чистый утренний воздух, расспрашивал Сысоева. Тот лаконично отвечал: все в норме. Палыч живет тихо, ходит на прогулки, иногда ловит на удочку окушков. С соседями общается мало… В общем — все о’кей. Тишь, гладь и божья благодать.

Кудасов высказался в том духе, что, мол, хорошо, и стал инструктировать Шмуля о порядке пользования портативным магнитофоном. Это был уже третий инструктаж, и Шмулю уже изрядно надоело, но он слушал терпеливо. Вторая часть инструктажа была посвящена построению диалога с Антибиотиком. И это тоже уже дважды «проходили», однако Кудасов здраво полагай, что хуже не будет.

— Главное, — напомнил он, — чтобы из вашего разговора было очевидно, что Виктор Палыч заказывал именно убийство. Именно банкира Наумова. Двусмысленностей и недоговоренностей быть не должно. Все понятно, Илья Васильевич?

— А наши договоренности остаются в силе? — хмуро спросил Шмуль, механически ощупывая диктофон под одеждой.

— Конечно. Ты сработай чисто и тебе зачтется.

Тем временем подъехали к поселку. Здесь Шмуль вышел и пошел к своему дому, а «четверка» руоповцев поехала направо — к озеру.

— Думаете, справится, Никита Никитич? — спросил Сысоев.

— Должен справиться, Костя, — ответил Кудасов. На самом-то деле он совершенно не был в этом уверен. Палыч хитер, осторожен и запросто может Шмуля раскусить. Тогда ситуация осложнится. Но формальный повод для задержания Антибиотика все равно есть — живет-то Палыч с чужими документами.

Через минуту машина остановилась у лагеря «рыбаков».

— Здорово, орлы, — поприветствовал начальник 15-го отдела подчиненных. — Хорошо вы тут обосновались…

Лагерь действительно был обустроен капитально: две палатки, аккуратное, обложенное камнями кострище и даже «столовая» — тент над «столом» из бревен. Лежали на берегу надувные лодки, вялилась под тентом рыба. Один из оперов старательно изучал дом Шмуля в бинокль.

— Пожалуйте к столу, Никита Никитич, — сказал Петров. — У нас каша с тушенкой, чаек-кофеек.

От костра действительно тянуло аппетитно, и поесть Кудасову хотелось. Но все же он ответил отказом:

— Спасибо, Коля. Чуть позже. Сначала хочу посмотреть, как Палыч Шмуля встретит.

— Спит еще Палыч, — отозвался из палатки наблюдатель. — Из дома пока не выходил.

Никита Никитич нырнул в палатку и взял у наблюдателя бинокль. Дом Шмулевича, расположенный метрах в четырехстах от лагеря «рыбаков», приблизился и стал виден во всех подробностях. Кудасов рассмотрел и свежеокрашенный штакетник, аккуратную поленницу за ним. И «уазик» во дворе. И крыльцо. И собачью будку рядом с крыльцом.

Потом он перевел взгляд на дорогу и увидел Шмулевича, неспешно вышагивающего к дому. Шмуль с кислым выражением на лице обходил лужи на дороге. Как на похоронах, подумал Никита. Не провалил бы дело к черту.

Шмуль подошел к дому, взялся рукой за щеколду. И вдруг замер. Даже отсюда, с расстояния в четыреста метров, было понятно, что Шмуль растерян. «Что за черт? — подумал Кудасов. — Что там такое?»

После короткого колебания Шмулевич все-таки толкнул калитку и вошел внутрь. Он поставил сумку на крыльцо и двинулся в глубь участка… остановился, присел… и опрометью ринулся обратно. «Да что же там такое? — напряженно думал Кудасов. — Что происходит?»

А Шмуль выскочил из калитки и бегом припустил в сторону озера. Кудасов положил бинокль и сказал:

— Подъем, орлы. Похоже, упустили Палыча.

* * *

Мертвые псы лежали рядом. Одному пуля разнесла голову, другому прострелили грудь. Зрелище было неприятным. «Но самое интересно, — подумал Никита Никитич, — нас ожидает в доме…» Он ошибся: в доме было пусто. Изрядно натоптано, но пусто. Лежала на полу двустволка, лежали на столе Палычевы очки…

Судя по следам, в доме побывали трое. Сопротивления Палыч не оказал. Его завернули в одеяло и унесли.

— Значит, — спросил Кудасов Сысоева, — все в норме? Тишь, гладь и божья благодать? Окушков, говоришь, Палыч ловит?

— Никита Никитич, — растерянно произнес Сысоев и замолчал.

— Кто вел наблюдение этой ночью?

— Я, — сказал Петров, не глядя на подполковника.

— Как же так, Николай? — спросил Кудасов.

— Не знаю… все тихо было… дождь…

— Дождь, — повторил подполковник механически. — Ну а выстрелы? Неужели выстрелов не слышали?

— Нет, — ответил Петров. Сознаваться, что он спал, не хотелось. — Может, у них оружие с глушителем?

Кудасов уже и сам догадался, что оружие было с глушителем. Иначе Антибиотик проснулся бы и схватился за ружье.

— Ладно, — сказал подполковник, — рапорт напишешь потом. А сейчас гони в Анциферово, в отделение. Оттуда вызови криминалиста… Мы пока поработаем здесь.

Картину происшествия они восстановили довольно быстро и в целом правильно. Дождь, конечно, уничтожил много следов, но не все. Получалось, что некий стрелок (хороший, нужно сказать, стрелок) двумя выстрелами уничтожил двух собак. Гильзы найти не удалось, но пулю калибром девять миллиметров нашли. Вторая осталась в теле собаки… Затем трое перелезли через ограду и подошли к дому. В дом проникли через окно, нейтрализовали каким-то образом Палыча, завернули в одеяло и унесли. Следы ног двух человек, несущих тело, вдавились в почву глубоко. Когда «сверток» с Антибиотиком переносили через забор, оторвали лоскуток с пододеяльника. На руках Палыча несли еще метров сорок, потом погрузили в автомобиль… вот, пожалуй, и все.

Кудасов связался с местной милицией и сообщил о похищении человека. Передал приметы Палыча и двух мужчин на белых «жигулях» неустановленной модели. Приметы мужчин были не ахти какие. Конкурирующая команда «рыбаков» остановилась на противоположном берегу озера, их видели только в бинокль и, разумеется, детально не рассмотрели. Более того — Никита Никитич даже не знал, что автомобилей было два, что люди, которые увезли Палыча, имеют удостоверения офицеров милиции и проверить их машину не удастся.

Никита Никитич связался и с Питером, предложил обеспечить наблюдение за Наумовым. Он предполагал, что Антибиотика похитили по приказу Наумова и увезли для рандеву с банкиром. Если бы старика хотели убить — убили бы на месте. Но этого не произошло… Значит, он еще нужен. Зачем — второй вопрос, но в том, что Палыч еще жив, Кудасов не сомневался.

* * *

Палыч был еще жив.

Но смотреть на него было страшно. Голый и измученный, он лежал на том самом одеяле, в котором его привезли. Одеяло пропахло мочой, потому что Антибиотик уже не контролировал организм, мочился под себя. Он не знал, где находится и сколько уже времени прошло с того момента, как его увезли из деревни.

Он помнил только узкий луч фонаря и пистолет, приставленный к голове. Потом — укол в вену… очнулся он уже в этом подвале. Раз в сутки его кормили. Несколько раз несильно избивали. Били расчетливо — так, чтобы не убить и не нанести серьезных травм. Он пытался договориться со своими тюремщиками, предлагал деньги. Ему даже не отвечали. Несколько раз приходил человек, мерил давление, пульс, спрашивал: как вы себя чувствуете? И ему тоже Палыч предлагал деньги. И тоже безрезультатно.

…Люк раскрылся, и ударил луч фонаря. После полной темени глазам стало очень больно. Старик заслонился от света рукой.

— Ну и запашок тут у вас, — сказал чей-то голос весело.

— Да, парфюм специфический, — ответил другой.

Палыч сел на одеяле. В подвал спустились два человека с фонарями в руках. Их лиц Антибиотик не видел. Он щурился и закрывался рукой от света, другой рукой натягивал одеяло.

Один из пришедших мужчин опустился на корточки, поставил фонарь на пол.

— Здравствуй, Палыч, — сказал он негромко.

— Кто… вы? — произнес старик. Человек направил фонарь на себя.

— Вы… вы… вы… — произнес старик.

— Я, — ответил Наумов. — А ты думал, меня уже и в живых нет? А, Палыч?

— Николай Иваныч, — сказал Антибиотик и заплакал. Слезы текли по осунувшемуся, покрытому седой щетиной лицу.

Наумов хмыкнул, поднялся и достал из кармана сигареты. Он был полностью удовлетворен начальным результатом. Палыч сломался всего за одну неделю!

Наумов сознательно «выдерживал» пленника… ждал, пока «дозреет». Прошла неделя, и врач, наблюдающий Палыча, сообщил: старик полностью деморализован.

— Быстро он спекся, — сказал тогда Наумов. — Я-то думал, что старик покрепче.

— Возможно, так оно и есть, — ответил врач. — Но я его немножко подтолкнул.

— Как это?

— Я включил в его меню трифтазин. В небольших, разумеется, дозах. С учетом возраста и состояния организма.

— А это что за зверь такой?

— Трифтазин подавляет волю, Николай Иваныч.

— Вот оно что, — протянул Наумов. — Тогда все понятно.

И вот теперь он стоял над голым дрожащим телом. Совсем недавно этот плачущий старик был почти всемогущ. Во всяком случае, он запросто ворочал огромными деньгами, по его приказу уничтожались люди. В том числе и Николай Наумов мог стать жертвой этого тихого старичка.

По лицу Антибиотика текли слезы, губы что-то шептали, но что именно, Наумов не мог разобрать. Он стоял над раздавленным врагом, курил сигарету и… не ощущал себя победителем. Было только чувство брезгливости и презрения к костлявому мешку с трифтазином.

Николай Иваныч стряхнул пепел на старика. Антибиотик вздрогнул и сжался в комок.

Наумов резко развернулся и пошел к лестнице, вслед за ним, подхватив фонарь, заспешил представитель самой гуманной в мире профессии. Люк захлопнулся, оставив Палыча в бетонном мешке, на обоссанном одеяле.

А над подвалом находилась комната. Большая и почти пустая. Наумов подошел к окну. За окном шумел лес. Эта дачка фактически принадлежала Николаю Ивановичу, но оформлена была на одного из сотрудников банка.

— Завтра я пришлю Василия Максимыча, — сказал Наумов, — он начнет с дедом работать. Вы оба по мере надобности будете помогать.

— Слушаюсь, Николай Иваныч, — сказал охранник. Врач кивнул.

— И создайте ему какие-то условия… что ли. Купите ему «Хванчкары» и Библию дайте… Он все с Библией последнее время не расставался. А то не по-человечески как-то.

— Понял, Николай Иваныч, — ответил охранник удивленно.

Не сказав больше ни слова, Наумов вышел.

А с Антибиотиком на следующий день начали «работать». Ему вводили скополамин. Под действием наркотика Палыч ощущал чувство свободы, парения в воздухе. Он был благодушен, общителен и абсолютно откровенен. Результатом его откровенности стали несколько кассет с рассказом о тайниках с деньгами, бриллиантами и золотым песком. Он оказался богат. О, как богат он оказался! Наумов, признаться, и не ожидал такого размаха. Только золотого песка в дрянном гараже на окраине города выкопали почти сто девяносто килограммов.

Перечислять все, что изъяли у Палыча, мы не будем. Скучно это. Скажем только, что много. Очень много. «Скополаминовая терапия» продолжалась три дня. На самом-то деле Антибиотик уже в первый день отдал все, что у него было. Но Наумов настоял на том, чтобы провести контрольные сеансы: а не забыл ли чего старик?.. После третьего сеанса стало ясно: все! Палыч выдоен до конца. Безмятежное парение Антибиотика прекратилось. Ему сделали последний укол. На этот раз ему ввели два миллилитра вместо обычной дозы «ноль-четыре». Ввели быстро. Это привело к резкому падению артериального давления и остановке дыхания.

На рассвете тело, завернутое в одеяло, привезли на берег лесного озера. Было очень тихо, легкий туман лежал над неподвижной водой. Сверток погрузили в лодку. На весла сел охранник, а представитель самой гуманной профессии привязал к ногам трупа мешок с камнями. От берега отошли всего метров на пятьдесят. Охранник померил глубину веслом, сказал: сойдет… Перевалили тело через борт… плеск… волнишка мелкая на черной воде да пузырьки воздуха.

Так закончилась жизнь криминального короля Санкт-Петербурга. Доктор и охранник помянули его «Хванчкарой», а Библию бросили в печку.

За помощь Василию Максимовичу была им обещана хорошая премия. Они ее и получили: по пуле в затылок каждый.

* * *

Лето… Лето 96-го года, когда в безумии необъяснимом страна умудрилась избрать Ельцина. Когда все решала ложь, расфасованная в коробки из-под ксерокса, а телевизоры вопили: «А ну, Борис, Борис! А ну давай борись!» Помните то дурное лето?

Ельцин выиграл страну. А в Санкт-Петербурге Демократ № 2 проиграл. Невзирая на бешеную раскрутку, на бешеные деньги — ОБДЕЛАЛСЯ. Жиденько этак обделался, во втором туре, с разницей в несколько тысяч голосов… Предвыборные плакаты с холеным мурлом Демократа еще пачкали город, еще не прошли президентские выборы, а рать питерских чиновников и бизнесменов вовсю щелкала костяшками счетов, то есть калькуляторов. Подсчитывали. Кто убытки, кто вероятные барыши.

В городе переменилась власть официальная, в городе переменилась власть и бандитская. Второе событие для Николая Наумова не меняло ничего, но вот первое… Первое меняло многое. В мэрской администрации у Николая Ивановича голуби были прикормлены — с руки клевали. С переменой власти в чиновничьем мире неизбежны перетряски, рокировки, увольнения и назначения. Но и это не беда. Прикормил одних — прикормишь и других. Чиновничье племя по одному лекалу скроено… Пиджаки, конечно, носят разные: кто однобортный, кто двубортный… галстуки, опять же, разного цвета. Но условные рефлексы! Рефлексы — как у собаки Павлова. Слюна течет. Хвост ходит туда-сюда маятником, в глазах — преданность. В душонке — предательство. Впрочем, последнее обстоятельство к собаке Павлова не относится… не будем очернять собачку.

В общем, за чиновников Наумов не беспокоился. Одному из них он и позвонил. Прямо на мобильный, минуя секретаршу.

— Здравствуй, Миша, — сказал Николай Иванович приветливо. — Что-то ты меня забыл. Не звонишь, не навещаешь.

— Николай Иваныч? Рад вас слышать, Николай Иваныч, — сказал в ответ Миша. Радости в голосе, правда, не было. — Что не звоню? Да замотался с этими выборами вконец…

— Уж неделя, как выборы закончились, Миша. Я все жду твоего звоночка, жду… а ты молчишь, как рыба об лед. Так мой водитель выражается.

— Как рыба об лед? — кисло переспросил бывший вице-мэр Миша и с натугой хохотнул. — С юмором у вас водитель…

— С юмором парень, — согласился Наумов. — Но и вы тоже ребята — шутники. Миша сказал:

— Кхе.

— Как вопросы решать будем, Миша?

— Какие, Николай Иванович, вы имеете в виду вопросы?

Наумов выдержал паузу, спросил:

— А ты не догадываешься?

— Замотался последнее время, голова ни хрена не варит.

— Напомню. Денежки-то брал под мэра, Мишаня? С обязательствами рассчитаться. Помнишь?

Миша молчал. Молчал и Наумов. В какой-то момент молчание стало тягостным, избыточным, как давление пара в котле с заклинившим аварийным клапаном. Наконец Миша не выдержал, сказал:

— Ну вы же понимаете, Николай Иваныч, как получилось-то…

— Отлично понимаю, Миша.

— Но мы решим вопрос.

— Отлично. Когда привезешь?

— Кхе… что?

— Да деньги, Миша, деньги. Что же еще?

— Э-э… это не реально, Николай Иваныч.

— А как же — я не понял — ты вопрос собираешься решать?

— Ну, мы, безусловно, что-нибудь придумаем. Должность за мной сохранилась, Николай Иваныч. Приказ еще не подписан, но я уже знаю, что мне будет предложена должность вице-губернатора.

— Я тебя, Миша, поздравлю искренне.

— Спасибо, Николай Иваныч, — сказал «вице» с заметным облегчением. Голос Наумова действительно звучал вполне доброжелательно. Но следующая фраза опять его насторожила.

— Значит, насчет порта, Миша, наши договоренности сохранились?

— Насчет порта?

— Ага, именно — насчет порта, Миша.

— Насчет порта — нет… нет, не получится… может быть, позже?

— Э-э, нет, Миша. Так дела не делают, родной.

— Николай Иваныч!

— Не делают. Ну-ка, вспомни. Ты пришел ко мне на понтах, заявил, что победа Толяну гарантирована еще в первом туре. Так?

— Николай Иваныч!

— Так, — с напором продолжил банкир. — Ты попросил денег на избирательную кампанию. Так?

— Николай Иваныч!

— Так. И обещал за это отдать мне порт на четыре года. Так? — Бывший вице-мэр и будущий вице-губернатор больше уже не пытался влезть со своим «Николай Иваныч». — А теперь ты говоришь: нет. И я — заметь! — с тобой не спорю. Нет так нет, хрен с ним, с портом. Но деньги отдай, Миша.

Снова повисла тишина. Первым на сей раз заговорил Наумов:

— Ну так что, Миша?

— Это не ко мне вопрос, Николай Иваныч. Это к самому.

— Э-э, дружок. За деньгами приходил ты! Ты и верни.

— Но я же брал не для себя!

— А это уже не мой вопрос, куда ты их дел.

— Позвоните Анатолию Александровичу.

— Зачем же я буду ему звонить? Он у меня денег не брал. А ты брал, да еще и украл часть!.. Нехорошо это, Миша, некрасиво.

— Николай Иваныч!

— Украл. Может, потому твой Толян и пролетел, что вы себе от пирога отрезали изрядно. А? Вы же были стопроцентно уверены в победе. Вот и решили отщипнуть себе… кто проверит? Деньги-то идут черным налом. Вот и отщипнули. Вот и результат… Так что, Миша, для начала украденное верни.

— Да вы понимаете, Николай Иваныч, что вы говорите?

— О-о Миша! Вот я-то, друг мой ситный, очень хорошо понимаю. Это вашему придурковатому Толяну можно впарить что угодно. А я воробей стреляный, мне мозги пудрить не надо. А деньги отдашь. Срок — месяц.

Наумов бросил трубку на аппарат. Он был раздражен до края. Ну, прижмет он этого хитрого «вице»… ну, получит назад бабки. Но порт упущен! А порт — это такой бездонный колодец, откуда можно черпать, черпать и черпать. Петр прорубил окно в Европу, а непрофессиональная команда мэра закрыла его. По крайней мере, для Наумова… Из-за мелкой корысти шайки мелких воришек Николай Иванович потерял десятки или сотни миллионов долларов.

Наумов перекинул настольный календарь на месяц вперед и сделал пометку: «Позвонить Мише М.». Он был почти уверен, что вице-мэр (вице-губернатор) расплатится до назначенного срока и звонить не придется. Он ошибся.

* * *

«В круговороте событий мы почти забыли Обнорского. Мы потеряли его из виду!» — может сказать читатель.

И будет не прав. Мы не упускаем из виду ни одного из наших героев. Мы точно знаем, что Шмулевича поместили в СИЗО, а подполковник Кудасов написал подробное письмо на имя прокурора города. В письме Никита Никитич обстоятельно описал роль Шмуля в деле, подчеркнул его активное сотрудничество с РУОП по задержанию ростовского киллера… В будущем это Шмулевичу здорово поможет. Хотя возвращения на зону избежать не удастся.

Ростовчанина, во избежание «сюрпризов», определят в изолятор ФСБ. Он тоже начнет давать показания, благодаря чему в Ростове раскрутят дело о целой организации, работающей на заказных… Но это другая история.

Мы знаем и о судьбе Лены Ратниковой. И полковника Семенова, и многих других. Мы знаем даже, в каком месте на огороде Шмулевича закопали трупы убитых собак. Мы съездили на озеро, где покоится под черной водой тело Антибиотика. Мы не скажем никому, где оно — это озеро. Не скажем, как оно называется… Однажды мы съездили туда и выпили по глотку «Хванчкары» на берегу. А остальное вино вылили в воду. Кроваво-красное пятно долго не расходилось, лежало в черной воде страшное, как сама память о Палыче… Нам нисколько не жалко эту старую сволочь. Мы приехали попрощаться.

А вот о судьбе Кати Гончаровой-Даллет нам ничего не известно. Правда. Катя растворилась в маленькой, но густонаселенной Европе без следа… Встретимся мы еще раз или нет? Бог знает. …Но что же все-таки Андрей Обнорский? Андрей работал. Взахлеб, взапой. Так, как умеют работать только по-настоящему увлеченные люди, когда важен не только результат, но и сам процесс. Работа шла легко, и книга двигалась невероятными темпами. Ларс, получив в Стокгольме очередную «портянку» с факса, звонил и, посмеиваясь, спрашивал: а не нанял ли Андрей бригаду помощников?

Обнорский отвечал: нет, пока работаю один. Но чувствую, что одному уже туго. Пора создавать агентство журналистов-расследователей. Ларс, конечно, шутил. А Андрей — нет. Мысль о создании коллектива единомышленников засела в голове давно. Неформальным образом такой коллектив даже был создан внутри редакции городской молодежки, но по разным (и объективным, и субъективным) причинам он распался… Вечная ему память!

Теперь, чувствовал Обнорский, время настало. Время выдвигало новые жесткие условия, в которых даже самому увлеченному и талантливому одиночке делать нечего. Криминальный мир организовался, структурировался, интегрировался во многие властные структуры. Исследовать его нужно было тоже организованно.

Тот весьма не малый архив, который собрал Андрей еще до посадки, уже явно не соответствовал новой реальности. Требовалось переходить к компьютерным методам и базам данных. Та же самая компьютеризация, кстати, породила новые виды преступлений. Да и количество старых, традиционных выросло неимоверно. Свободная Россия уверенно шагала по Пути Реформ. Одним из первых заметных результатов «реформаторства» стала криминализация общества.

* * *

Лето заматерело и понеслось галопом в облаке тополиного пуха. В пьяноватом качании потоков раскаленного воздуха над крышами. С грозами, политическими скандалами и мелкими сенсациями.

Обнорский работал как лошадь. Он писал книгу, времени не оставалось вовсе. Свистопляска с выборами Президента прошла мимо него. На выборы он не ходил, да и вообще почти их не заметил.

Однажды вечером, когда Андрей с удовлетворением закончил очередную главу и закрыл папку с рукописью, зазвонил телефон. Звонок был явно международный, и Андрей решил, что звонит Ларс. По вечерам они общались часто и подолгу.

Андрей снял трубку и услышал голос Зверева.

— Здорово, журналист, — бодро произнес БС.

— Сашка! — закричал Обнорский. — Ты откуда?

— Из Тагила, конечно.

— Ну чудила из Тагила! Рассказывай, как живешь.

— Да вот твоей морды бородатой не вижу — вроде и ничего, жить можно.

— Спасибо на добром слове, — отозвался Андрей, улыбаясь. — Я без тебя, завхоз, тоже не зачах.

— Ага… так, значит. Ну, встречай послезавтра. Чтобы жизнь малиной не казалась.

— То есть как — встречай? Кого — встречай?

— В отпуск лечу, Андрюха, в отпуск. На десять суток, — сказал Сашка и засмеялся. — Расписание знаешь?

— Знаю, — растерянно сказал Андрей.

— Ну так послезавтра — в Пулкове, Будь здоров.

— Понял, — сказал Обнорский, — жду.

В трубке зазвучали гудки отбоя.

Часть вторая. Мусорщик

Колеса шасси коснулись бетонки, и Зверев закрыл глаза. Он до сих пор не верил, что снова дома. Это казалось почти невозможным, почти фантастикой.

Бывший оперуполномоченный Ленинградского уголовного розыска Александр Андреевич Зверев был человеком рациональным, верил только фактам. Специфика работы эти качества усилила… Его прилет в Питер являлся несомненным фактом. И все-таки казался почти фантастикой.

Зверев открыл глаза. За иллюминатором бежал серый бетон летного поля, и зеленые Пулковские холмы бежали назад, назад, назад…

На работу в уголовном розыске Зверев пришел, когда был обыкновенным студентом пятого курса Технологического института. Это было в сентябре памятного 1985 года. Студент Саша Зверев постучал в дверь с табличкой «Начальник уголовного розыска» 27-го отделения милиции. Из-за двери раздался голос: войдите. Зверев распахнул дверь и вошел. Он вошел в кабинет начальника УР и… в новую жизнь. В незнакомую, притягательную и трагичную.

…Интересно, как бы он поступил, если бы знал, куда ведет эта дверь и в пропасть какой глубины делает он шаг сейчас? Может быть, он прошел бы мимо? И выбрал карьеру нормального советского инженера? Или ученого?.. Преподаватели считали, что у Зверева хорошие перспективы: аспирантура и так далее…

Вопросы выглядят риторическими, но на самом деле таковыми не являются. Потому что Александр Зверев — «литературный персонаж». И авторы вольны лепить его судьбу… Но когда авторы задали себе вопросы и попытались на них ответить, то быстро увидели, что, вопреки всем их стараниям «слепить другую судьбу», Зверев снова входит в переулок Крылова и останавливается перед входом в 27-е отделение. Снова поднимается по лестнице на третий этаж и оказывается в кабинете начальника УР… Что ж, поступай как знаешь! Мы не судьи тебе.

…Он вошел и на вопрос начальника розыска: «Какие проблемы?» — ответил:

— Хочу работать в уголовном розыске.

Подполковник Кислов, который возглавлял УР 27-го отделения, честно пытался студента отговорить… не смог. Он, в принципе, мог бы сказать: иди, вьюнош, домой. Но не сказал. Видно, что-то такое разглядел в упрямом студенте опытный сыскарь. Разглядел и разрешил приходить по вечерам «помогать» операм.

Сашка стал ходить в УР как на работу. Выполнял разные мелкие и скучные, в общем-то, поручения… Никакой романтикой тут не пахло. Но не ныл, тянул лямку. А к нему присматривались. Проверяли этой самой рутиной, которой в милицейской работе ох как много!.. Эй, студент, сгоняй, отнеси повестку!

Зверев «испытательный срок» выдержал и даже сумел задержать в одиночку вооруженного вора-гастролера. Получилось это до известной степени случайно, но выявило характер, и Сашка был принят в оперский круг, признан своим.

Он защитил диплом и, к удивлению сокурсников и преподавателей, ушел работать в милицию, в УР. Родители Александра были, мягко говоря, разочарованы и даже шокированы. А сам Зверев точно знал, что нашел свое дело, и никакой другой жизни уже не хотел и не мог себе представить.

К марту 1991 года он был уже матерым сыскарем, известным и в ментовских, и в криминальных кругах. Именно в это время в жизни капитана УР Александра Зверева произошли события, которые круто ее изменили.

Вечером 15 марта Зверев дежурил. В тот вечер он и познакомился с Виталием Мальцевым по прозвищу Лысый. Лысый был классическим питерским бандюганом той поры: высокий, мощный, стриженный под «ноль», с характерным «боксерским» носом. Задержали Мальцева, правда, не по статье 77[10] или 148[11], а за то, что немного поучил двух нетрезвых подростков, которые писали в подъезде.

Зверев большого криминала в этом не усмотрел. Побеседовал с Лысым и отпустил. Даже вернул ему изъятую при задержании валюту, которую, вообще-то, мог бы и не возвращать. Формальные основания для этого были. Но — вернул. Потому что Мальцев производил впечатление нормального человека, в чем-то даже и симпатичного.

Само по себе это событие не стоило бы и упоминания, но так уж вышло, что всего две недели спустя дороги опера и бандита снова пересеклись. На сей раз страшно, трагично…

В конце марта капитан Зверев возвращался в отделение с кражи. Кражонка была — тьфу! — сущая мелочевка, маленький бытовой эпизод в коммуналке. Зверев раскрыл ее с ходу, убедил соседей помириться и пошел в отделение в хорошем расположении духа. Он шел по улице Дзержинского, наслаждаясь теплом, весной и солнцем… А через несколько минут оперская судьба швырнула его в мрачный подвал с голым телом изнасилованной и едва живой одиннадцатилетней девочки на грязном песке.

— Больно, — шептали детские губы, когда опер баюкал ее на руках в ожидании «скорой», — больно.

Зверев запомнил этот шепот на всю жизнь. Даже и сейчас звучал он в ушах, и вскипала ненависть внутри. Катя, единственная дочь бандита Виталия Мальцева, все же умерла. А еще через два дня Мальцев сам появился в кабинете Зверева. Он был черный и страшный. И хотел только одного — мести.

— Слушай, Зверев, — сказал он, — ты нормальный мужик… Помоги мне, Зверев.

— Чем же я могу тебе помочь? — спросил опер.

— Если вы их найдете… дай мне знать.

И Зверев легкомысленно пообещал, что даст знать. Он сделал это, чтобы успокоить Лысого. Он был убежден, что до этого не дойдет, потому что делом занимаются убойщики и он, Зверев, узнает об аресте насильников только тогда, когда те будут уже в камерах… Если, разумеется, дело вообще раскроют. Потому и пообещал.

Однако получилось все по-другому: именно оперуполномоченный Зверев первым вышел на насильников и убийц Кати Мальцевой…

«Больно, — шептали детские губы, — больно».

Капитан УР Александр Зверев пошел на должностное преступление — «отдал» всех троих мерзавцев Лысому. Знал ли он, что делает?.. Знал. Безусловно знал. И когда увидел фотографии троих повешенных в том самом подвале, нисколько не удивился… А что было в душе? Мрак. Такой же, как в том подвале, где висели на собачьих поводках три подонка.

В тот период Звереву иногда казалось, что он может сойти с ума. Или что он уже сошел с ума, но окружающие почему-то не замечают этого… Он начал крепко выпивать. Но это не помогало. Детские губы все равно шептали: больно. А трупы на собачьих поводках покачивались над песчаным полом и отбрасывали длинные-длинные тени.

* * *

В жидкой стайке встречающих Зверев разглядел Андрея Обнорского. Впервые он видел журналиста без бороды. Впрочем, сегодня многое было впервые… Впервые они встретились на воле. Впервые — в гражданском.

Обнорский тоже увидел Зверева и взмахнул рукой. Они двинулись друг другу навстречу, обнялись… У Сашки стоял комок в горле. Если бы Обнорский что-нибудь спросил, отвечать Звереву было бы трудно. Но Андрей ничего не спросил. Совсем недавно он сам испытал те же чувства, что и Сашка. Все понимал. Он молча похлопал лагерного кореша по спине и увлек его на улицу, на стоянку, где ожидала «нива».

Было очень жарко, машина раскалилась на солнце, внутри салона стояла страшная банная духота. Опустили стекла, поехали. Когда выскочили на трассу, стало легче. Летело под колеса шоссе, летели навстречу рекламные щиты. Андрей молчал, посматривал иногда на Сашку сбоку и улыбался чему-то про себя. Зверев тоже молчал, смотрел вперед, узнавал и не узнавал знакомый пейзаж. Когда его закрыли в 1991-м, все было по-другому. Не было еще такого обилия рекламы, не было такого количества иномарок.

Впрочем, все это он отмечал чисто механически. Память, как убегающие Пулковские высоты, тянула назад, назад… назад. В 1991 год. В иную эпоху и даже в иную страну. В иную жизнь, в которой Зверев был капитаном уголовного розыска, а не зэком-отпускником…

…В августе 1991-го Зверев влюбился. Обвально, по-юношески. Так, как влюбляются в шестнадцать. Когда любовь светла, заранее обречена и потому трагична. Александру Звереву было не шестнадцать, а двадцать семь лет. Пять из которых он провел на ментовской работе, чем и объяснялся известный (оч-чень хорошо известный!) уровень цинизма. И «жизненный опыт», как почему-то называют знание изнанки жизни. Он был холост, свободен, по-мужски обаятелен. Разумеется, у него было много подруг.

И все-таки опер влюбился. В замужнюю женщину старше себя. Если бы ему хватило цинизма и «жизненного» опыта, то, пожалуй, получился бы «роман с замужней женщиной». Банальный, построенный на постельных делах, требующий минимальной взаимности и вовсе не требующий любви.

Однако… однако был август, была гроза, было кафе и чужая жена с ниткой красных кораллов на загорелой коже. Губы коралловые шевелились, и метались искры в серых глазах. Опер, на счету у которого было почти триста задержаний, шалел, глядя в эти глаза. Анастасия Михайловна Тихорецкая, народный судья, супруга первого заместителя начальника ГУВД полковника Тихорецкого, улыбалась загадочно и курила сигарету. Ливень за окном принял характер бедствия, и капитан УР Зверев уже стоял рядом с бедой… Когда они вышли из кафе, остро пахло листвой, садилось солнце, и голова кружилась у капитана Зверева…

…Когда они вышли из кафе, наваждение не прошло. Сашка понял, что остается одно — проводить Анастасию Михайловну домой. И — забыть, списать в архив, приобщив вещдоки: улыбку на коралловых губах и взгляд серых глаз.

Но когда остановились они у дома Тихорецких и Сашка стал мямлить «Благодарю вас за…», когда он растерянно и смущенно начал это мямлить, Настя сказала:

— Бог мой, Зверев! Ты опер или нет? Если сам не знаешь слова, диктую: «Настя, пригласи на чашку чаю».

И — дальше, в ответ на незаданный вопрос:

— Муж в Москве, в командировке.

И вновь разверзлись над опером небеса. Или — пропасть под ногами. Но он был рад упасть в эту пропасть. И падать бесконечно.

Из тумана воспоминаний Зверева вернул голос Андрея:

— Саша!

— А? Что, Андрюха?

— Очнись, Саша. Брось самоедство свое. Ты почти дома, ты к маме едешь. Очнись.

Зверев изумленно посмотрел на Обнорского. Андрей подмигнул, и Сашка подумал, что журналист очень точно уловил его настроение. Возможно, даже, догадался, о чем Сашка думает.

— Ну, журналист! Ну, психолог, — сказал Зверев и рассмеялся.

— Посмотри вокруг, Саша, — повел Обнорский рукой, — и вспомни Леню Утесова: как много девушек хороших! И все они просто жаждут познакомиться с двумя умными, холостыми и обаятельными мужиками.

Машина уже ехала по Московскому проспекту, и девушек вокруг действительно было много. В коротких юбках, в шортах, в открытых блузках. Они шли по тротуарам, стояли на остановках, голосовали, ели мороженое.

— Так уж и все? — спросил с улыбкой Зверев.

— Ну может, и не все, — согласился Обнорский, — но половина — точно. А две из них — наверняка, и сегодня вечером ты с ними познакомишься. В холодильнике у журналюги Обнорского остывает шампусик, а по всей квартире — от порога до балкона — рассыпаны прэзэрватывы.

— И много у тебя презервативов?

— Дюжины хватит?

— Для разминки хватит, — серьезно ответил Зверев.

Обнорский захохотал. «Нива» ехала по Московскому в центр. Светило солнце, и девушки были прекрасны.

* * *

Мама… Единственный человек на свете, который ждет тебя всегда. Все тебе простит и все отдаст.

А ты летишь по жизни, как выпущенная из подствольника граната. Ты занят собой. Ты в работе… или в пьянке безумной, в друзьях и в подругах. В вихре… в депрессии. В осуществлении грандиозных или никчемных проектов. В бесконечном самоутверждении. В споре с Богом. С начальством… с оппонентами… с собой. С похмельем. С погодой. С частными неудачами и ненужными победами. Ты проламываешься сквозь стены, которых на самом деле нет, они построены из твоих ошибок, иллюзий и амбиций. Из дерьма построены эти стены и потому крепки.

Часто ли ты вспоминаешь о маме? Можешь не отвечать — ответ известен: в день рождения, Восьмого марта и в Новый год.

А еще ты вспоминаешь о маме, когда тебе плохо. Когда так худо, что край. Когда тебе больно и страшно, и сердце сжимается, — ты вспоминаешь о маме.

Когда ты на коне, когда ты победитель — ты празднуешь с друзьями. Или идешь к женщине. Женщины любят победителей…

Мама примет тебя любого: озлобленного неудачами, брошенного женой, пьяного, изувеченного. Мама скажет: «Все будет хорошо, сынок… все будет хорошо. Ляг и поспи. А я посижу рядом. А потом, когда ты проснешься, будет легче… поспи, сынок, поспи».

…Зверев долго не мог решиться нажать кнопку звонка. Он стоял и смотрел на дверь квартиры. Своей собственной квартиры, в которой он не был уже четыре с половиной года. Он почему-то медлил… Дверь отворилась сама. Мама стояла на пороге.

— Здравствуй, ма, — сказал опер.

— Сашенька, — сказала мама и притянула его к себе. Заплакала.

* * *

Вечером за Зверевым заехал Обнорский. Веселый, возбужденный, с цветами. Цветы тут же вручил Ирине Ивановне, галантно поцеловав руку. Букет был шикарный.

— Зачем вы тратились, Андрюша? — сказала мама слегка растерянно.

— Это вам за сына, Ирина Ивановна… у вас замечательный сын, я многим ему обязан. А значит, и вам.

Мама звала Обнорского попить чаю, но Андрей весело и вежливо отказался. Говорил, что нет времени и что внизу, в машине, уже ожидает группа товарищей.

Зверев и Обнорский ушли. Пока спускались по лестнице, Обнорский быстро рассказывал:

— Беленькая и черненькая. Вера и Наташа, студентки с журфака… Сексапильность! Темперамент!

— С какого фака? — спросил, усмехаясь, Зверев.

— Не умничай. С нормального фака… Девки с понятием, сиськами и без комплексов. Тебе какую?

— На месте посмотрим, — ответил Зверев.

Ирина Ивановна вышла на балкон. Внизу, во дворе, увидела «ниву» с распахнутыми дверцами и «группу товарищей» возле нее: блондинку и брюнетку в очень коротких платьях. Она увидела, как из подъезда вышли Сашка и Андрей, подошли к девицам.

Мать почувствовала укол ревности. Маленький, но болезненный. А Обнорский внизу скакал на одной ноге и что-то говорил, и все смеялись. Ее сын тоже смеялся, и его смех доносился снизу.

Машина с распахнутыми дверцами была похожа на сердитого, готового взлететь жука, а мать смотрела сверху на сына, и сердце ее щемило от счастья и тревоги. Потом «группа товарищей», сын и Андрей сели в машину, дверцы хлопнули, и сердитый жук выполз из двора. Ирина Ивановна печально смотрела ему вслед.

А потом она вернулась в комнату, поставила цветы в вазу и достала с полки альбом с Сашиными фотографиями.

* * *

Дюжины презервативов им хватило. Кое-что еще и осталось. После того как притомившихся девиц отправили на такси домой, Обнорский и Зверев вернулись в однокомнатную квартиру журналиста. Сашка сказал:

— Да уж, девицы действительно без комплексов.

— Я же говорю — с журфака… выпить хочешь?

— Давай, — согласился Зверев.

Обнорский налил в фужеры остатки шампанского. Выпили. Шампанское было теплым и выдохшимся. После общения со студентками Зверев тоже ощущал себя вконец выдохшимся. За окном была ночь, тихая и призрачная. Двое мужчин сидели и молча курили. Теплый ветер влетал в окно, шевелил шторы.

— Андрюха, — сказал Зверев негромко, — хочу тебя спросить…

— Поставь на ней крест, Саша, — произнес Обнорский, не глядя на Зверева. Сашка стиснул зубы.

* * *

Роман с чужой женой разворачивался стремительно. Настя настолько заворожила Зверева, что он потерял голову. Он настолько потерял голову, что уже готов был жениться. Он отдавал себе отчет, что, если это произойдет, со службой придется расстаться. Полковник, первый заместитель начальника ГУВД, не простит рядовому оперу такой пощечины… А Зверев был мент по жизни. Как ни банально звучит, но он не видел себя вне сыска, вне этой будоражащей, захватывающей и опасной работы. И все же он готов был пойти даже на эту жертву.

Однажды он сказал Насте:

— Выходи за меня замуж. И получил решительный отказ. Ироничный по форме и оскорбительный по сути.

— Ну, брошу я Тихорецкого, — говорила Настя с улыбкой, — отвезешь ты меня на трамвае в ЗАГС. Усатая тетенька поставит нам штампики в паспорта. А потом ты — опять же на трамвае — привезешь меня в свою двухкомнатную квартирку к твоим папе и маме. Ой, счастья-то будет! Мы с мамой будем делать котлеты в пятиметровой кухне и смотреть ваши семейные альбомы. Раз в месяц ты будешь приносить мне зарплату — целых сто пятьдесят рублей.

— Да разве в этом дело, Настя? — спросил он.

— В этом, милый, в этом. Жизнь-то у меня одна, и прожить ее в нищете я не хочу. Я не хочу носить штопаные колготки и есть макароны. Это мерзко, Саша. Б-р-р… это пошло.

Зверев встал тогда с супружеского ложа Тихорецких и ушел курить в кухню, где висела фотография Павла Сергеевича Тихорецкого. Улыбающийся полковник с ружьем в руке попирал ногой тушу убитого кабана. Иногда Звереву казалось, что на фото лежит не кабан, а он — капитан УР Александр Зверев… Через минуту в кухню вошла Настя. Сказала:

— Ну что. капитан, обиделся? Обгадила душу корыстная стерва? Плюнь, капитан, перемелется… найдем мы тебе бабу, глупенький.

И засмеялась низким грудным смехом. От этого смеха Сашка всегда шалел. Через минуту они снова оказались в постели.

Так все и продолжалось. Тайные встречи, постель… К мужу Зверев ревновал Настю неистово. Иногда ему казалось, что нужно прервать все отношения с этой притягательной женщиной… но он не мог. Иногда ему казалось, что нужно избавиться от полковника. Радикально. Раз навсегда. Он гнал от себя эти шальные, опасные мысли.

Настю он, разумеется, простил. Не мог не простить. Однако этот эпизод заставил задуматься о вещи прозаической — о деньгах. Платили операм оскорбительно мало. И если в советские времена, в условиях уравниловки, это не очень бросалось в глаза, то в 1991-м… Вы помните 91-й год? Инфляция, шок, стремительное расслоение и разложение общества. Легализация спекуляции, вседозволенность и бесконтрольность. Обогащение одних и обнищание других.

Обнищание и разложение коснулись милиции едва ли не в первую очередь. Потому что бюджетники, с одной стороны, и потому что появился спрос на их услуги — с другой: мгновенно расплодившиеся кооперативные клоповники искали «крышу». И многие нищие сотрудники МВД ринулись крышевать. Сюрреалистическое поставгустовское «государство» само разламывало все устои и толкало людей в криминал… Да ладно! Что тут рассуждать? Об этом сто раз уже говорено.

Короче, к октябрю 1991 года оперуполномоченный УР капитан Александр Андреевич Зверев был морально готов к тому, что деньги можно зарабатывать по-разному. Оставалось только получить последний толчок. Дождаться какого-то «случая».

И случай не замедлил подвернуться. О, сила случая, который подворачивается вовремя!

Однажды, в конце октября, когда серое питерское небо давит и напоминает о близкой зиме, и сыпет мокрым снегом с дождем, а деревья роняют последние листья… однажды в такой вот серенький день Настя и Зверев лежали на скверной тахте в скверной квартире зверевского агента. Сашка приспособил эту квартиру для свиданий. И Настя, плача, рассказала, что ее муж, первый замначальника ГУВД, полковник Тихорецкий, давно уже ведет двойную жизнь. Честный и неподкупный милиционер Тихорецкий во второй своей жизни — самый настоящий преступник. Он работает в паре с неким Магомедом Джабраиловым, который организовал масштабное подпольное производство водки. Но и этого Пал Сергеичу оказалось мало: на пару с Джабраиловым полковник провернул аферу, которая позволила кинуть партнеров — поставщиков спирта на оч-чень немалую сумму.

Вот и все! В голове опера щелкнуло какое-то реле, и Сашка понял, как решить финансовый вопрос. Тот проклятый финансовый вопрос, который разделял его с Настей. Приблизительная схема комбинации сложилась в голове в один момент. Как ты уже догадался, читатель, Зверев решил «конфисковать» у Джабраилова деньги, заработанные дагестанцем на кидке… С этической стороны здесь все было вполне «нормально». Во всяком случае, Сашка убедил в этом себя и, преодолевая сопротивление, Настю… Судейская психология Анастасии Михайловны протестовала. Но опер был настойчив, изобретателен… Настя колебалась. Тогда он привел главный аргумент.

— Настя, — сказал он, — послушай, Настя… Ведь эти деньги могут изменить нашу жизнь. Мы сможем решить квартирный вопрос и пожениться. И плюнуть на Тихорецкого. Неужели ты этого не хочешь?

Она хотела. Она хотела и сказала: да.

…Провернуть такое дело в одиночку невозможно — Зверев привлек Лысого с командой. Они круто взяли дагестанца в оборот и выпотрошили половину суммы… больше «налички» у Джабраилова в тот момент не было. Ему дали неделю сроку, а добычу спрятали в самом надежном месте — в квартире Тихорецких. А добыча была немалая — 137 000 долларов и некая сумма в рублях. Да еще рисованный, рукописный порноальбом дореволюционной работы. Его прихватил в доме Магомеда один из бойцов Лысого — Кент. Ерунда какая, скажет читатель, и мы согласимся: ерунда… Вот только альбомчик этот еще сыграет свою роковую роль. Но об этом потом.

Итак, нормальный опер Зверев превратился в преступника. Сашка сам не ожидал, насколько тяжело это окажется. До того, как портфель с баксами, рублями и похабным альбомом лег на антресоли в доме народного судьи и милицейского полковника, он думал: справлюсь… Я справлюсь. Я делаю это ради нашего с Настей будущего. Я не граблю стариков, детей или обычных работяг. Я отбираю неправедно нажитое у ворюги.

Но все оказалось не так просто. Когда деньги в потрепанном портфельчике легли на антресоль, когда Лысый и Зверев отпраздновали успешное завершение первой половины операции, пришло чувство чудовищной ошибки… Оно обрушилось и морально раздавило опера. Зверев затосковал. Он ходил, как прежде, на службу, но уже не мог считать себя ментом. Он отдавал себе отчет, что не может смотреть в глаза своим товарищам так же, как раньше. Сашка даже решил отказаться от участия в получении второй порции денег… ему хватило бы и половины того, что лежит у Насти дома… Во всяком случае, для того, чтобы почувствовать себя предателем, ему хватило.

Но здесь взбунтовалась Настя.

— Санечка, — сказала она, — мы не имеем права отдать наши деньги. Ведь эта наша будущая жизнь. Правда?.. Если мы отступимся сейчас — это будет предательство по отношению к. себе.

Скрепя сердце, он согласился.

Во время передачи Джабраиловым второй части денег Лысого и двух его бойцов взяли руоповцы. Звереву тогда удалось уйти.

* * *

— Поставь на ней крест, Саша, — произнес Обнорский, глядя в окно. За окном висела белая ночь, похожая на фату невесты. Похожая на наваждение, на галлюцинацию.

В тот ноябрьский день, когда взяли Лысого и его людей, Зверев сумел уйти. Он понимал, что это ничего не меняет — так или иначе, его «вычислят» и объявят в розыск. Остаток холодного ноябрьского дня он скрывался и звонил Насте из уличных таксофонов. Первый звонок оказался неудачным — он слышал Настю, а она его нет. А потом трубку никто не снимал. Происходило что-то непонятное, странное, настораживающее…

Зверев позвонил домой и узнал, что его уже ищут. Ну-ну, ищите… Ночь он провел у своего агента. И снова звонил Насте, и снова никто не подходил к телефону. Стало окончательно ясно: что-то произошло.

Утром он направил агента к Насте домой. Агент вернулся со страшной новостью: на Настю напали, едва не убили. Такого поворота событий опер не ожидал. Но главное потрясение он испытал позже, когда навестил Настю в больнице. Это было опасно, однако не прийти к любимой женщине он не мог.

Настя, бледная, с марлевой повязкой на голове, встретила его пронзительным взглядом и вопросом, неожиданным, шокирующим:

— Ты что, добить меня пришел?

И глаза ее смотрели сухо и строго. Пол качнулся под ногами опера. Белела повязка. Все тени в палате Свердловки были черными, будто наполненными бедой и болью. Потом, сбиваясь, затягиваясь зверевской «родопиной», Настя рассказала, как это было. Она ждала. Она ждала Сашку с деньгами. Купила шампанского и накрыла стол… зажгла свечи. А его все не было… Опустились сумерки, и кто-то позвонил. Позвонил и молчал в трубку. Ей стало страшно. Стало тоскливо и одиноко. Никогда еще ей не было так одиноко. Зябко в теплой квартире с мерцающими огоньками свечей… страшно. «Ты это понимаешь? МНЕ БЫЛО СТРАШНО!.. И когда ты наконец пришел, я бросилась открывать…» — «Я пришел? Что ты говоришь, Настя? Что ты говоришь такое?…» — «Ну значит, не ты. Значит, твоя тень с дубинкой. Зачем ты так, Саша? Я бы и сама тебе отдала все деньги. Зачем ты так?»

…Сказать, что Зверев был ошеломлен — ничего не сказать. Любимая женщина считает, что это он — Александр Зверев — ударил ее дубинкой по голове, чтобы забрать проклятый портфель с баксами. Она уверена! Она говорит, что видела его в глазок. Конечно, на лестнице темновато, но Настя убеждена, что там был Сашка… Двойник? Призрак? Но призраки не орудуют совершенно реальными дубинками. Призраки не уносят портфели. О портфеле, кстати, знали всего три человека: Настя, Лысый и Сашка. Лысый к этому времени был уже в КПЗ.

Зверев — мент по жизни — в мистику не верил. Знал, что чудес не бывает. Он начал задавать уточняющие вопросы, но Настя ушла в себя и добиться от нее чего-либо было очень трудно. А глаза из-под белой марли сверкали.

Расстались худо… «Не приходи, — сказала она. — Никогда больше не приходи. Прощай… прощай».

Из палаты он ушел опустошенный, раздавленный взглядом огромных Настиных глаз. На улице выкурил две сигареты подряд, не ощущая ни вкуса табака, ни холодного ветра… Он выкурил две сигареты и полез за третьей. «Стоп! — сказал он себе. — Стоп! Чудес не бывает. Давай работать, опер… давай искать концы».

Раз уж он оказался в больнице, то решил поговорить с лечащим врачом.

Нейрохирург Михаил Давыдович Эрлих был занят — обмывал с коллегами покупку автомобиля. Разговаривать не хотел, смотрел настороженно, неприязненно. Но служебное удостоверение все еще лежало у Сашки в кармане. Сашка настоял. Нехотя Эрлих сообщил мудреный диагноз: субдуральная гематома. Метод эхографии показал, что довольно обширная, но для жизни не опасная.

— Ее хотели убить? — спросил Зверев.

— Навряд ли, — ответил врач. — Удар, конечно, сильный, но навряд ли.

Тут же Зверев выяснил, что Настю привез в больницу на своем автомобиле юрисконсульт больничный — Константин Евгеньевич Шведов. Настю он обнаружил случайно около пяти часов вечера… Эта информация Звереву тоже ничего не давала.

Из Свердловки он ушел с твердым намерением раскрыть это дело. И с осознанием того, что его положение — бывший мент в розыске, на нелегальном положении — оставляет очень мало шансов на успех мероприятия. Арест мог последовать в любой момент.

Денег у него не было, крыши над головой тоже… после долгих колебаний он пошел к оставшимся на свободе людям Лысого. Бывший мент пришел к бандитам. Еще месяц назад Зверев и представить себе не мог такого расклада.

Спустя еще месяц он был арестован.

* * *

— Поставь на ней крест, Саша, — шепнула белая ночь голосом Обнорского. И закричала голосом милицейской сирены за окном.

— Почему? — спросил Зверев напряженно.

— Те деньги присвоила она, — ответил Обнорский. — Не было никакого ограбления, Саша… был элементарный кидок.

— Факты? Нужны факты, Андрюха.

Обнорский встал из-за стола, подошел к холодильнику и достал две бутылки пива «Туборг». Открыл и протянул одну Звереву. Механически Сашка взял холодную, враз запотевшую бутылку.

— Есть и факты, — сказал Обнорский, поднес бутылку к губам, забулькал, запрокинув голову. Зверев ждал. Наконец Андрей оторвался от горлышка, обтер ладонью губы. — Я навел справки, Саня… Буквально через месяц после суда над тобой Анастасия Михайловна Тихорецкая с судейской работы ушла.

— И что это означает?

— Это? Это — ничего. Интереснее другое: куда она ушла? А ушла она в бизнес. Открыла собственную фирму с оригинальным названием «Анастасия» и уставным капиталом в 130 000 долларов.

Белая ночь синела, как сохнущая на веревке простыня. Холодная бутылка «Туборга» обжигала руку. Хотелось ударить этой бутылкой Обнорского по голове… Зверев сделал глоток и сказал непринужденно:

— Так… это точно? Ты ручаешься за свои слова?

— Я видел учредительные документы. При желании можно получить копии. Это недорого.

— Понятно. Но факт сам по себе слабенький, Андрюша.

— Ты так считаешь? — спросил Обнорский удивленно.

— Нет, факт, конечно, красноречивый. Но — нападение. Нападение, удар дубинкой, субдуральная гематома. Это ты чем объяснишь?

— С этим, конечно, нужно разбираться, — согласился Обнорский.

— Поможешь? — спросил Зверев.

— Что за вопрос? — ответил Обнорский. — Ударим автопробегом по разгильдяйству и бездорожью.

* * *

В тот же день они приступили к работе. Начали с элементарного: со списка лиц, так или иначе причастных к этой истории. Зверев разложил на столе лист миллиметровки и нарисовал в середине портфель со значком $. Условную фигуру жен-шины с одной стороны и фигуру мужчины — с другой. В руках у мужчины была дубинка, над головой жирный знак вопроса. Написал дату и ориентировочное время нападения на Настю. По периметру листа расположились прочие участники драмы. Их оказалось немало: Зверев, Лысый, Магомед Джабраилов, муж Анастасии, полковник Павел Сергеевич Тихорецкий. Это первый, так сказать, эшелон. Люди, стоящие наиболее близко к происшедшему.

Был и второй: юрисконсульт Свердловки — Константин Шведов. Именно он обнаружил раненую Настю. Затем ее лечащий врач — нейрохирург Эрлих и наконец еще один фигурант, которого Зверев обозначил буквой «X».

— А это кто ж такой? — спросил Обнорский. — Кто ист ху?

— Пока сам не знаю, — ответил Зверев.

— Любопытно…

— Любопытно. Помнишь, я рассказывал тебе, как меня судили?

— Давай-ка освежим это в памяти, Саша. Зверев обвел «X» в кружочек, поставил рядом с ним знак вопроса и «освежить в памяти».

— По делу мы шли вчетвером. Лысый, я и Кент пошли в глухой отказ. А вот четвертый мальчишечка Виталика — Слон его звали — раскололся. Он при задержании сбил машиной бойца СОБР, и его стали на этом давить. Слабоват Слоник оказался. Но потом мы его же и нагрузили: либо берешь все на себя, либо, Слон, отправим мы тебя в знойную Африку.

Обнорский ухмыльнулся, а Сашка продолжил:

— В общем, он свою ошибку признал, все взял на себя. И следаки и судьи понимали, что ерунда это, но доказать ничего нельзя. Слон показывает: я, мол, Джабраилова, за горло взял, а пацаны, мол, только для представительства со мной были. И выходило со всех сторон, что мы едва ли не божьи одуванчики. Сажать нас не за что. Ну, года по два, конечно, дали бы для порядку. Но не больше. Однако же накануне суда кто-то выстрелил в окно судье, а потом позвонил и передач привет от меня и от Лысого. Вот нам, понимаешь ли, и вкатили.

— Понятно, — отозвался Обнорский. — Наш «ху» со знаком вопроса и есть стрелок?

— Возможно.

— Ну что же, — подвел итог Обнорский, — если отбросить тебя и Лысого, остается не так уж много народу.

— Можно отбросить и Тихорецкого, — сказал Зверев, — он был в командировке, в Москве.

— А ты проверял? — живо спросил Обнорский.

— Нет. Но господин полковник дважды навещал меня в тюрьме. Требовал отдать деньги. Если бы это он напал на Настю, то не стал бы устраивать такой спектакль. Зачем ему?

— А если в целях маскировки? Создания алиби?

— Брось, Андрюха. Пал Сергеич, — (Зверев постучал концом фломастера по квадратику с буквой «Т»), — первый замначальника ГУВД. Он, как жена Цезаря, вне подозрений.

— Да, — согласился Обнорский, — ты прав… Даже если бы Пашу взяли над телом любимой супруги с дубинкой в руках, он был бы чист, аки агнец.

Зверев закурил, кивнул:

— Вот именно. Правда, на подхвате у него был один человечек… Настя говорила, что он, кажется, офицер МВД. Тихорецкий по пьянке называл его Голубой музыкант.

— Стоп! — сказал Обнорский. — Стоп, машина, полный назад.

— Что случилось?

— Говоришь, Саша, офицер милиции? Голубой, говоришь, музыкант? Зверев пожал плечами:

— Это не я говорю, Андрюха. Это со слов Насти.

— Понятно. А ты знаешь, кто приезжал ко мне на обыск, когда ствол мне подкинули?

— А кто?

— Старший оперуполномоченный 12-го отдела УУР майор Виктор Федорович Чайковский.

— Как? — удивленно спросил Зверев. Обнорский ухмыльнулся и повторил:

— Майор Чайковский… похоже на фигуру Голубого музыканта?

— Похоже, — согласился Сашка. Так на листе миллиметровки появился еще один фигурант. Он, несомненно, вызывал интерес.

— С кого же мы начнем, опер? — спросил Обнорский. — С Чайковского?

— Нет, Андрюха. Начнем с Семена Галкина и с Главпочтамта.

— Не по… А при чем тут Галкин?

— Галкин, разумеется, ни при чем. Но именно он подготовил начало операции. Без него ничего и не было бы.

— Ай, кинцо какое антиресное, Саша. Что-то я ничего не понимаю. Не соизволишь ли объяснить? — сказал Обнорский, косясь на лист миллиметровки.

— Ничего, скоро поймешь, журналист… Поехали.

— Куда?

— К Галкину, конечно. Он ждет.

Галкин жил на улице Халтурина, которая теперь Миллионная, в коммуналке. Квартира была похожа на пещеру. Длинный и узкий коридор с маленьким окошком в конце круглосуточно освещался лампочкой. Свету от нее было немного. Свет был желтый, тоскливый, запойный. Коммунальный. Обнорский подумал, что, если бы вдруг в коридоре показался человек с примусом в руках, в этом не было бы ничего удивительного.

Но человека с примусом не было. Зато в огромной кухне варили что-то двое вьетнамцев. Маленькая блестящая кастрюлька источала острый незнакомый запах. Вьетнамцы были на одно лицо и в одинаковых спортивных костюмах.

— Здрасьте, — сказал Зверев. — А где Семен Борисыч живет?

— Дальсе, — сказал один вьетнамец, — в коньсе… да.

— Спасибо, брат…

— Позялюста, брат.

Оставив «братьев» с кастрюлькой в кухне, прошли дальше, в самый конец коридора. Окошко в стене было расположено выше человеческого роста, и в него было видно только небо. Небо вы глядело пыльным, птицам в нем нечего делать… Зверев постучал костяшками пальцев по филенке салатного цвета.

— Открыто, — проскрипел голос из-за двери.

Сашка улыбнулся и толкнул ее ладонью. Дверь распахнулась, и открылась большая и светлая комнат с двумя окнами, круглой печкой в гофрированном железе и большим количеством разномастной мебели. За столом около окна сидел пенсионер МВД Семен Борисович Галкин. На Галкине были расклешенные брюки неопределенного цвета и футболка с надписью «Москва-80». Под надписью — пять олимпийских колец и дырка от сигареты. На столе стояла бутылка портвейна.

— Вот черт, Сашка, — сказал пенсионер, глядя поверх очков. — Вот ты черт какой…

— Пр-р-ридурок, — сказал большой попугай в клетке.

Зверев засмеялся, Обнорский улыбнулся, а Галкин сказал:

— И он таки прав, Саня… дурак ты изрядный.

— Ну, здравствуй, Семен Борисыч, — произнес Зверев. — Брось ты собачиться-то. Ведь пять лет, считай, не виделись.

— Это я так… по-стариковски, — ответил Галкин, поднимаясь со скрипучего стула.

Два бывших опера обнялись. Попугай смотрел на них, склонив голову набок, помалкивал. Обнорский с интересом оглядывал комнату, удивлялся большому количеству книг, обилию фотографий в рамках и без, да еще изрядному бардаку.

— А что за мусульманина ты с собой притащил? — спросил Семен Борисович.

— Это мой друг. Зовут его Андрей. Фамилия — Обнорский.

— А-а… так это вы мне звонили, молодой человек…

— Я, Семен Борисыч, я, — ответил Андрей, пожимая руку пожилому еврею. На самом деле Галкин был еще не стар, еще не перевалил за полтинник, но выглядел значительно старше. Таким его сделала изматывающая оперская работа, алкоголь и неустроенный быт. Всю свою жизнь Семен Галкин ловил преступников. Заработал атеросклероз, гастрит и нищенскую пенсию… финал сколь невеселый, столь и распространенный.

Зверев раскрыл сумку, поставил на стол бутылку «Смирновской», пиво, сыр, колбасу, шпроты.

— О, богато нынче зэки живут, Саня, — сказал Галкин, потирая руки. — Это тебе такой сухпай выдали на зоне?

— До чего же ты, Семен, зловредный еврей, — ответил Зверев, ухмыляясь и продолжая доставать из чрева сумки заморские яркие баночки.

— Нам, жидам, без этого никак, — сказал Галкин, — вреднее меня только вон птица Говорун.

— Р-р-раззява! — произнес попугай строго.

Галкин поставил на покрытый клеенкой стол два граненых стакана и чайную кружку, ловко вскрыл финкой с наборной ручкой консервы.

— Что ж, Саша? Давай за встречу, — сказал Галкин, разливая водку. — Давно мы с тобой не выпивали.

— Я за рулем, — вставил Андрей, но Галкин все равно налил и ему.

Чокнулись, выпили. Два бывших опера граммов по сто, Обнорский чисто символически. Первое время разговаривали только менты. Вспоминали работу, старых знакомых — и ментов, и жуликов. Андрей отмечал, что очень часто после какой-нибудь фамилии и уголовной клички звучало: спился, убит, помер. Выпрыгнул в окно от белой горячки… помер… спился. Ушел в частную контору. Ушел к тамбовским, к казанским, к чеченцам. И снова: спился — помер.

Галкин рассказывал внешне спокойно, без эмоций. Сашка так же спокойно рассказал о питерских ментах, с которыми встречался на нижнетагильской зоне.

Вначале Обнорского удивляла и несколько раздражала эта их невозмутимость и, возможно, даже цинизм. Реплики типа: жаль, хороший был мужик, или: жаль, путевый мент, — выглядели дежурными и бездушными. Позже он понял, что и «бездушие», и «цинизм» идут не от черствости… Он понял, что ментовская работа как бы автоматически включает в себя хронический стресс, риск, запрограммированный негатив. И оба бывших опера относятся к этому как нормальным издержкам профессии. Они не отделяют себя от тех своих коллег, кто не выдержал этого бесконечного бега. Они относятся к этому спокойно, как к профзаболеванию. И набившее оскомину выражение «Опер — это не профессия, это судьба» они воспринимают не так, как рядовой обыватель, любитель детективов. Они живут этой жизнью и не могут по-другому. И эти слова: жаль, хороший был опер! — относятся к каждому из них. А за ними — немелодичный звяк граненых стаканов и горечь водки в горле… Жаль, нормальный был мужик.

— Р-р-раззява! — заорал попугай.

Галкин встал, взял со стола бутылку и, просунув горлышко сквозь прутья клетки, плеснул водки в поилку. Попугай захлопал крыльями, защелкал, захрипел и бросился к поилке. Пил он жадно, как завзятый алкоголик. Булькал горлом, топорщил хохолок на голове.

— Пьянь ты старая, — сказал Галкин укоризненно, — лишь бы нажраться, черт такой. Вот ты черт какой, Прошка!

Попугай оторвался от поилки, посмотрел на хозяина весело, хмельно и ответил:

— П-р-ридурок.

Зверев с Обнорским рассмеялись. Птица и человек составляли комичную пару. Но тем не менее между ними была гармония, был внутренний лад.

— Цирк, — сказал Зверев. — Ну да ладно. Что с моей просьбой, Семен? Сделал?

— Сделал — не сделал… Конечно-таки сделал, Саня. Когда, скажи, старый еврей Галкин подводил? Как твою маляву получил — так и смастрячил.

Семен Борисович встал, подошел к окну и взял с подоконника папку синего цвета, швырнул ее Звереву. Сашка поймал и развязал тесемочки. Внутри лежали несколько листков бледных ксерокопий и пара газетных вырезок. Зверев бегло просмотрел ксерокопии, нахмурился, помолчал, потом попросил ручку и, когда Галкин дал ее, подчеркнул несколько строчек в тексте.

Обнорскому не терпелось узнать, что же это за бумаги, но он не спрашивал, наблюдал за алкоголиком-попугаем Прошкой. Прошка стоял возле пустой поилки, кивал головой и расправлял крылья. Возможно, он ощущал себя орлом.

Зверев протянул бумаги Андрею. Обнорский прочитал заголовок на первом листе: «Протокол допроса потерпевшего».

Вот оно что! Копия с архивного дела 1991 года.

— Ты все подряд-то не читай. Главное — на второй странице. Подчеркнуто. — сказал Зверев.

Андрей взял вторую страницу, сразу наткнулся взглядом на жирную черту, сделанную черной шариковой ручкой:

«Потерпевший показал, что, кроме денег, преступники изъяли у него рукописный альбом эротического содержания».

Далее следовало детальное описание порноальбома, который Кент прихватил у Джабраилова.

Обнорский сразу вспомнил теплый апрельский вечер в «тринадцатой»… Несколько зэков сидели, курили в локалке 16-го отряда. Трепались «за жизнь»… И конечно, как всегда разговор зашел о женщинах. Вот тогда-то Обнорский впервые услышал об этом альбоме. Один из зэков, в прошлом милиционер, а позже охранник у питерского банкира Медынцева, рассказал о старинном рукописном порноальбоме. Кто-то подарил его банкиру — коллекционеру подобных предметов. Обнорскому предыстория раритетной книжечки была неизвестна, и он никак на рассказ гориллы-телохранителя не прореагировал… А вот Зверев… Зверев альбомчик помнил хорошо! Он сразу «вцепился» в гориллу. Но тот, разумеется, ничего не мог сказать о дарителе.

…Обнорский поднял глаза на Сашку:

— Хочешь прижать Медынцева?

— Да.

— Нереально, Саша. Медынцев — фигура крупного калибра. Нас с тобой к нему и на выстрел не подпустят.

— Ошибаешься, журналист… Господин банкир сам пригласит нас в гости. Возможно, даже угостит коньячком, ответил Зверев и положил перед Обнорским две газетные вырезки. Обе они были из газеты бесплатных объявлений. Обе содержали один и тот же текст, подчеркнутый шариковой ручкой:

«Старинный, уникальный, рукописный альбом эротического содержания. Комплект эротических фото начала века. Только за $. Главпочтамт, до востребования. Борисову В. Г.».

Одно объявление было помещено в газете две недели назад, другое — неделю.

— Ловко, — сказал Обнорский, — толково. А кто такой Борисов В. Г.?

— Борисов, — представился Зверев. — В. Г.

— Борисов Владимир Григорьевич, — подтвердил Галкин и протянул паспорт.

Сашка открыл, придирчиво осмотрел и, видимо, остался доволен.

— Папанин делал? — поинтересовался он.

— Отстал ты, Саня, от жизни… Папанин давно в Штатах, на Брайтоне ксивы лепит. А это из молодых один.

— Талантливый юноша.

— Талантливый, но сейчас его закрывать собираются.

— Бывает, — согласился Зверев. — Ну что, господа, надо двигать на почтамт.

— Африка! — с надрывом прокричал попугай, свалился с шестка и уснул возле пустой поилки.

* * *

На почтамте «Борисов В. Г.» без проблем получил сразу три конверта. Два он изучил безо всякого интереса и выбросил в урну, а третий, с логотипом Северо-Западного Регионального банка, распечатал. В конверте лежала визитная карточка «Медынцев Аркадий Васильевич». И более — ничего. Только номера телефонов. На обратной стороне — то же по-английски.

— Скромно и с чувством достоинства, — сказал Зверев. — Ну-ка, дайте трубочку, господин журналист.

— Извольте, господин Борисов. Сразу предупреди, что придешь не один.

— А стоит ли тебе, Андрюха, светиться? Учти, известный риск в этом есть. Там ведь по-всякому может обернуться. Вызовет господин Медынцев охрану, отмудохают нас по полной схеме, а потом еще и сдадут в ментуру.

— Я уже трепещу от страха. Звони давай, р-р-р-раз-зява.

Зверев набрал номер мобильника.

— Вот непруха будет, если господин банкир слинял куда-нибудь в Испанию на отдых.

Но банкир в Испанию не слинял, оказался на месте.

— Але, — сказал он в трубку густым баритоном.

— Здравствуйте, Аркадий Василич.

— И вам того же.

— Моя фамилия Борисов. Я по поводу альбома.

— Батюшки! Да я, голубчик, вашего звонка вторую неделю жду… Не продали еще?

— Н-нет, не продал. Но у меня уже есть покупатели.

— Шаров, поди? — спросил банкир.

— Да, — ответил Сашка, вспоминая фамилии на выброшенных конвертах, — Шаров и Пилипчук.

— Пустое, голубчик. Голодранцы оба. Я их цену всегда перебью. Вас, простите, как величать?

— Владимир Григорьевич.

— Очень приятно. Сейчас можете подъехать ко мне?

— Сейчас? Пожалуй, смогу.

— Ну так я вас жду с нетерпением. В хорошем состоянии ваш альбомчик?

— В отличном, — весело ответил Зверев и подмигнул Обнорскому. — Но я беру только долларами.

— Ой, проблема, — с иронией протянул банкир. — Ну да ладно, может, займу у кого до получки. Вы приезжайте, я вас жду.

— Но я, Аркадий Васильевич, не один приеду.

— Вы что же, мне не доверяете? — изумленно произнес Медынцев. — Помилуйте, голубчик… это нонсенс.

— Береженого, как говорится…

— Ну, как знаете. Приезжайте хоть втроем. Внизу вас встретят и сразу проведут ко мне. Непременно.

* * *

Белый мраморный пол холла сиял. Логотип банка, врезанный в пол в центре холла, тоже сиял. Очевидно, он был отлит из бронзы, но здесь, в мире Больших Денег, казался золотым. После духоты улицы, после бензинового чада, посетителя встречали прохлада и доносящееся откуда-то негромкое пение птиц… Почти рай! Где-то посреди этого рая сидел господин Медынцев. Человек со скромной визитной карточкой. Коллекционер предметов эротического искусства.

Зверев в таких шикарных интерьерах никогда не бывал — в 1991-м, когда его закрыли, их еще просто не существовало. Он с интересом посматривал по сторонам. К животу прижимал купленную пять минут назад книгу А. Кивинова «Охота на крыс». Завернутая в плотную бумагу, она вполне исправно играла роль старинного альбома.

Через зал к Обнорскому и Звереву уверенно шел молодой спортивный мужчина с «ценником» на лацкане пиджака.

— Господин Борисов? — спросил он, подходя.

Зверев кивнул, и мужчина озарился белоснежной улыбкой. Сразу стало очевидно, что он несказанно рад приходу господина Борисова. Он восхищен. Он в восторге. Он давно ждал прихода господина Борисова в банк.

— Прошу вас следовать за мной. Аркадий Васильевич просил немедля к нему.

— Да, — брякнул Обнорский, тараща глаза, — давайте не будем медлить ни минуты. А будем заместо этого ковать железо, пока горячо.

Мужчина с «ценником» тонко улыбнулся, показывая, что он понимает и ценит юмор. Они пошли. Они пошли средь прохлады и пения птиц. По мраморной лестнице с ковровой дорожкой (на каждой площадке — логотип банка) мимо охраны, мимо огромных окон с видом на Неву, мимо огромных ваз с изящными букетами — наверх. Наверх! Наверх! Туда, где на белоснежном облаке сидит комендант этого рая. Или почти рая. Коллекционер. А может, спонсор и даже меценат… это вам не хрен собачий!

Он живет там, за золотыми вратами, куда простым смертным вход категорически запрещен… Но Зверев и Обнорский все же вошли. Человек с «ценником» затворил за ними врата.

Аркадий Васильевич Медынцев был полон, румян и «прост». Даже внешне он производил впечатление любителя выпить, закусить, посидеть в хорошей компании и, разумеется, с женщинами. Про таких говорят: жизнелюб. Его кабинет был огромен и, в отличие от модернового оформления остальных помещений, обставлен антиквариатом. Единственное, что нарушало гармонию, — компьютер да несколько телефонных аппаратов на приставном столике.

— А сколько вам Шаров предложил, голубчик вы мой? — азартно спросил Медынцев, как только Зверев и Обнорский появились на пороге.

— Э-э… — сказал Сашка, — видите ли, Аркадий Василич…

— Да вы не смущайтесь. Я все равно больше дам. Шаров — прощелыга. И Пилипчук — прощелыга. Мамука — тоже прощелыга… Жук!

— А вы — коллекционер? — спросил Зверев.

— А я — коллекционер! Я за стоящую вещь денег не жалею.

— Шаров говорил, что у вас уже есть один альбом, — вставил Зверев.

— Дурак он, ваш Шаров. У меня их уже два, — ответил Медынцев и ткнул пальцем в живот Звереву, в «Охоту на крыс». И захохотал. — А хотите посмотреть мой альбомчик?

— Очень хочу, — ответил Сашка совершенно искренне.

— Ну-с… извольте. А Шаров пусть подавится. И Пилипчук пусть подавится.

— А Мамука? — спросил Обнорский.

— И Мамука пусть подавится от зависти.

Банкир поманил Андрея и Сашку пальцем и двинулся в глубь кабинета, к столу. Даже спина банкира излучала кайф коллекционера, которому выпала возможность похвастаться коллекцией. Обнорский слегка толкнул Зверева в бок и подмигнул. Но Сашка не ответил. Он был напряжен, он стоял на пороге разгадки той тайны, что мучила его уже четыре с лишним года.

Медынцев достиг огромного массивного стола на гнутых ножках в резьбе и позолоте, обогнул его и сел в кресло.

— Ну-с, господа… не терпится мне посмотреть вашу вещицу, но… не будем торопиться. Ибо предвкушение удовольствия бывает выше самого удовольствия.

Банкир выдвинул ящик стола из правой тумбы и достал бордовый томик, вложенный в прозрачный полиэтиленовый футляр. Зверев узнал его сразу. Мгновенно пересохло в горле. Сашка вспомнил даже некоторые непристойные рисунки и — как будто услышал — страстный Настин шепот: выбирай сюжет, удалец… И шорох шелка, скользнувшего к ее ногам. И увидел ослепительную наготу Настиного тела… Он все вспомнил.

— Вот, — сказал Медынцев торжественно, — можно сказать: жемчужина моей коллекции. А Мамуке — хрен на блюде.

И снова захохотал. Азартно и торжествующе.

— Откуда она у вас? — спросил Зверев напряженным голосом.

— О, это подарок… Дорогого стоит такой подарок.

— Да, дорогого. Так откуда она у вас? Кто подарил?

Что-то в голосе и во взгляде Зверева сильно банкиру не понравилось. Он положил книгу в ящик стола и спросил:

— А почему это вас, голубчик, интересует?

— А потому, господин Медынцев, что книжечка эта в крови. Взяли ее с разбоя… даже с убийства.

Медынцев откинулся в кресле, посмотрел на Зверева внимательно, с прищуром, и покачал головой:

— Да вы, голубчик, отдаете ли себе отчет…

— Отдаю, — перебил Зверев жестко. — Книжка с разбоя и вымогательства. Это было в 1991 году, дело до сих пор не раскрыто.

Сашка швырнул на стол ксерокопии показаний Джабраилова. Лист, содержащий описание альбома, был сложен пополам, и само описание было для банкира пока невидимо.

— Я могу сейчас просто-напросто вызвать охрану, и вас вышвырнут отсюда, к чертовой матери.

— Не в ваших интересах, Аркадий Васильевич. Дело получит в таком случае широчайшую огласку, — сказал Обнорский, вытащил и показал банкиру редакционное удостоверение. — Я сумею организовать целый ряд публикаций весьма нежелательного для вас характера.

— Шантаж, значит?

— Нет, — ответил Обнорский, — журналистское расследование. Поиск истины. Человек, который передал вам этот альбом, может быть причастен к преступлению, Аркадий Василич.

— Человек, который передал мне этот альбом, не может быть причастен к преступлению. Это такой человек, что… в общем, я не желаю об этом говорить. Тем более что вы сами не знаете наверняка — тот ли это альбом… увольте меня.

Зверев навалился грудью на стол, придвинулся к банкиру:

— В вашем альбоме есть две надорванные страницы, подклеенные полосками папиросной бумаги?

— Что? Нет… то есть… Зачем вам это?

— Посмотрите в протоколе описание альбома. Бывший владелец указывает, что они есть, — сказал Сашка и развернул сложенную страницу.

Банкир не стал ничего читать. Он сунул руку под столешницу и сказал:

— Сейчас появится охрана, и вас вышвырнут отсюда, как мешки с дерьмом, господа.

— Да мы и сами уйдем, — ответил Обнорский. — Но вы, Аркадий Василич, окажетесь в очень скверной ситуации. Я обещаю вам ха-а-рошую статью о том, что наш славный коллекционер, патриот и меценат господин Медынцев, не брезгует контактами с бандитами и убийцами. Принимает у них «трофеи» с разбоев. Через своих друзей в Швеции я опубликую этот материал и за рубежом. Не думаю, что ваш банк после этого сможет нормально работать на Западе. Вы же знаете, как там относятся к такого рода информации. Как вам нравится эта перспектива?

Дверь распахнулась, в кабинет влетели трое охранников с дубинками, замерли, оценивая обстановку.

— Вон! — рявкнул Медынцев. Секьюрити в нерешительности замерли. — Вон отсюда!

— Аркадий Васильевич, — сказал один, — мы по сигналу тревоги…

— Вон, я повторяю!

Пятясь, все трое вышли. Медынцев сидел багровый, враз потерявший барскую вальяжность. Было очень тихо, только тикали старинные напольные часы в высоком вычурном корпусе.

— Что вы хотите от меня? — спросил он.

— Мы же объяснили: нам нужно знать, кто подарил вам этот альбома? Когда и при каких обстоятельствах? — сказал Зверев сухо.

— И тогда мы сможем про этот инцидент забыть, — добавил Обнорский. — Тогда не будет ни публикаций, ни информации в ГУВД. Да и альбом останется у вас.

Медынцев пошарил в ящике стола, выудил яркую коробочку и достал из нее таблетку.

— Черт знает что! — сказал он и бросил таблетку в рот, потом нажал клавишу селектора. Буркнул: — Нина, минералки.

Через несколько секунд в кабинет вошла секретарша, внесла на подносе бутылку минералки и бокал. На Зверева и Обнорского бросила любопытный и испуганный взгляд. Одновременно в приоткрытую дверь заглянул охранник.

— Иди, Нина… спасибо, — сказал банкир, наливая себе воды. Секретарша вышла. Аркадий Васильевич запил таблетку и повторил: — Черт знает что!.. Послушайте, господа журналисты, вы не там ищете, честное слово. Альбом мне подарила женщина, которая с преступным миром связана быть не может… глупость все это!

Зверев пристально посмотрел на Медынцева. Потом посмотрел на Обнорского. Андрей сидел с абсолютно невозмутимым лицом.

— А имя у этой женщины есть? — спросил журналист.

— Есть и имя, и фамилия, и отчество… И есть, кстати, муж — первый заместитель начальника ГУВД.

Зверев побледнел. Он резко выбросил руку и схватил Медынцева за галстук. Банкир пытался отшатнуться, но у него не получилось. Наматывая галстук на руку, Зверев тянул его к себе.

— Сашка! — предостерегающе крикнул Андрей, но Зверев не слушал.

— Повтори, — шептал он банкиру. — Повтори, что ты сказал.

Медынцев упирался руками в шикарную инкрустированную столешницу. Испуганные глаза банкира уперлись в глаза опера — шальные, бешеные. Обнорский вскочил, крутанул запястье Зверева. Рука разжалась, галстук съехал с нее, и Медынцев резко выпрямился. А Зверев — наоборот — брякнулся на стул. Несколько секунд все молчали, не глядя друг на друга.

— Черт знает что! — произнес наконец банкир. — Что вы себе позволяете? Я вызываю охрану, господа.

— Не нужно, — быстро сказал Обнорский. — Не нужно охраны. Вопрос нам ясен. За некоторую горячность моего друга примите извинения, Аркадий Василич…

Медынцев дернул узел галстука и опустился в кресло. Был он совершенно багров. А Зверев бледен. Спокойным выглядел только Обнорский.

— А когда это произошло, Аркадий Василич? — спросил Андрей.

— Что?

— Когда вам подарила альбом супруга Тихорецкого?

— Давно… не помню… в 1992-м или, может быть, в 1993-м. Зимой дело было, зимой.

— Ага… понятно. А в связи с чем такой подарок? Вещь-то весьма редкая, не из дешевых…

— Да уж.

— И все-таки: почему она сделала вам подарок?

Медынцев совершенно распустил узел галстука, налил себе еще минералки и выпил. Только после этого ответил:

— Да кредит она хотела получить, кредит. Понимаете?

— Кредит?

— Да, голубчик, кредит… Дело она свое открывала. Что же тут непонятного?

Нева за окном кабинета сверкала. Над Невой висело голубое небо. А в небе парил, распростерши крылья, золотой ангел.

* * *

— По-моему ты просто дурак, Саша.

— Может, и дурак, — согласился Зверев, открывая бутылку пива. Они сидели в «ниве» возле дома Обнорского, в тени, пили пиво. Стекла были опущены, и легкий сквознячок тянул сквозь салон.

— Ну скажи ты мне, серому журналюге: какие тебе еще факты нужны? А? Альбом принесла банкиру Настя! Все! Этим все сказано. Раз альбомчик у нее, то и портфельчик с денежками тоже. Чудес, Саша, не бывает. Очнись.

Зверев посмотрел на Андрея, и Обнорский понял, что сейчас Сашка борется с собой, пытаясь найти иное объяснение фактам. «Упертый, как танк», — подумал Обнорский.

— Может, я и дурак, — сказал Зверев, — но я все-таки бывший опер. И могу привести десятки примеров, когда железные якобы факты на поверку оказывались полной туфтой.

— Не нужны мне твои примеры, Саня. Объясни, как так получилось, что альбом оказался у Насти.

— Элементарно, — сказал Сашка и отхлебнул пива. — Элементарно, Андрюха. Представь: преступник, маскируясь под меня, звонит в квартиру. Он примерно моего роста, моей комплекции и в похожей куртке. Настюха ждет меня, да еще и на лестнице темновато. Секешь?

— Секу, — согласился Обнорский.

— Она открывает, мгновенно получает удар по голове, падает без сознания. Затем этот урод, который от кого-то узнал про деньги, находит портфельчик. Но ему нужно убедиться, что это именно тот портфель. Он открывает, видит сверху какую-то книжку, ненужную ему совершенно, и спокойно забрасывает ее на антресоль. Или в угол, или за вешалку в прихожей… Ну, можешь возразить?

— Могу, — устало сказал Обнорский.

— Давай, прокурор, обличай.

— Слушай, адвокат… Ты, Саня, зациклился на том, что Настя любит тебя. И ты любишь ее. И готов теперь подгонять факты под свою версию. Это порочный путь, Саня. Ты же все прекрасно понимаешь: она тебя кинула. Она всех кинула и присвоила деньги.

Зверев скептически спросил:

— Ну а зачем же тогда ей брать кредит, Андрюха? Зачем человеку, у которого есть 137 000 баксов, брать кредит?

— Чтобы легализовать бабки, родной. Сам посуди: откуда у честного, неподкупного судьи деньги на открытие собственного бизнеса? Именно поэтому твоя Настя идет в банк, демонстративно дарит альбом Медынцеву и берет кредит. Все выглядит вполне легально и законно. Одно «но»…

— Какое?

— Только круглый идиот берет кредит в банке. По крайней мере, в 1992 и 1993 году. Это же было время совершенно безумной инфляции. Абсолютного хаоса, нестабильности, криминального беспредела. Банки тогда драли такие проценты, что просто караул! Ты-то уже сидел в ту пору, и все это прошло мимо тебя. Поверь.

Зверев смотрел отчужденно. Андрей понял, что все его доводы бесполезны, что Сашка не хочет посмотреть правде в глаза.

— В общем, спорить с тобой я не буду, — сказал Обнорский. — Решай сам.

— Да ладно, Андрюха, не заводись… Я ведь все понимаю, вижу несоответствие, нестыковки. Но не сама же себя она дубиной по голове ударила? А удар-то был не слабый.

— А был ли удар, Саша? — спросил Обнорский негромко. Зверев посмотрел на него изумленно.

* * *

Четыре с половиной года Александр Зверев жил одной мыслью: разобраться, что произошло в тот серый ноябрьский день? Кто осуществил нападение на Настю? Он задавал себе этот вопрос раз за разом… ежедневно и ежечасно.

Ответа не находил. Мучился, считая себя виновным за происшедшее… «Ты что, добить меня пришел?»

Испытывал ли Зверев сомнения в Настиной непричастности?.. Конечно. Неоднократно. Он был опер. Опер «по жизни». И привык все подвергать сомнению… А в тех, ноябрьских, событиях было очень много странного.

Впрочем, так ли уж много? Достаточно было посмотреть правде в глаза и… Но Зверев не хотел этого делать. Он боялся. Он боялся признаться себе, что сломал жизнь из-за корыстной суки, которая просто-напросто использовала его. Эта страшненькая мысль всегда жила в подсознании, но он гнал ее. Она прорывалась иногда во сне, и тогда Зверев просыпался на лагерной шконке и лежал без сна, прислушиваясь к многоголосому храпу… Он сопротивлялся, как мог.

Почему же, спросит читатель, этот ваш опер так слеп? Почему он не хочет признать очевидное? Когда ответы лежат на поверхности, когда все факты говорят: тебя предали.

Все просто, читатель… Все очень просто: Зверев любил Анастасию Тихорецкую. И продолжает ее любить.

* * *

— А был ли удар, Саша? — спросил Обнорский.

— Что ты хочешь этим сказать? — ответил вопросом на вопрос Зверев.

Обнорский отпил пива и пожал плечами. В небе плыли мелкие завитки облаков. Летел тополиный пух, и надвигалась беда. Ее шаг был легким и неслышным. Балетным.

— Что ты хочешь этим сказать? — повторил Сашка.

— Ты сам знаешь, Саша… Найди в себе мужество признать очевидное.

— Бред. Это бред, Андрюха. Есть медицинское заключение.

— Заключение пишет человек. Не так ли?

Сашка промолчал. Вспомнился больничный садик в густеющих холодных сумерках и пена шампанского, стекающая по черному борту новенькой «волги»… Где-то вдали громыхнуло. По салону «нивы» пополз холодный ноябрьский воздух.

— Дай-ка телефон, Андрюха, — сказал Зверев.

Обнорский протянул «трубу». Сашка поставил бутылку пива на пол, под ноги, потыкал пальцами в кнопки и поднес телефон к уху. Когда абонент отозвался, он сказал:

— Але… Константин нужен… Ага, хорошо. Моя фамилия Зверев. Тебе, Костя, привет от Лысого.

* * *

Заведующий отделением нейрохирургии Михаил Давыдович Эрлих пустил двигатель «волги», сунул в рот таблетку «антиполицая». Вчера отмечали пятидесятилетний юбилей Маргариты Стальевны. Отметили — будь здоров! Ну да ладно, сегодня не оперировать. Движок немного прогрелся, загудел ровнее… Эрлих включил дворники, стер капли ночного дождя с лобового стекла и выехал со стоянки. Его слегка поташнивало и он решил, что после обхода нужно будет принять сорок капель для профилактики. И вообще пить нужно меньше… Бегать, что ли, начать по утрам?

Михаил Давыдович решил: да, пить буду меньше… и бегать начну. От этой мысли повеселел, поехал быстрее. На светофоре посигналил «уснувшему» «чайнику» на «мерсе». Напокупают, блин, иномарок, а ездить не умеют… Шкет, поди, какой за рулем. Или телка. Но из-за тонированных стекол не видать.

«Чайник» увидел наконец зеленую стрелку на светофоре, очухался и поехал шустро. Эрлих следом. Свежий утренний воздух влетал в опущенное боковое стекло, холодил, но все равно подташнивало. Нет, надо будет все-таки принять после обхода капель сорок-пятьдесят… Малиновые стоп-сигналы «мерседеса» вспыхнули ярко, надвинулись, стати огромными. Раздался скрежет. Тело по инерции бросило вперед, на руль. Ремень удержал, но очки все же свалились с носа… Что за… Что за черт?! Чего он, сволочь, тормознул на пустом проспекте? Что он дела…

Додумать Эрлих не успел. Из «мерса» выскочили три здоровенных мужика, враз подскочили к «волге». Четвертый, невидимый Эрлиху, сидел в машине. Четвертым был Зверев.

* * *

Месяц назад, когда Зверев только-только организовал себе отпуск, он еще не знал, понадобится ли ему поддержка команды Лысого. Не знал, но позвонил все-таки Виталию. Лысый отбывал в Архангельской области, в зоне общего режима. Стоял он там крепко, мобильным телефоном пользовался едва ли не в открытую. Виталий пообещал Сашке любую поддержку на воле, сам позвонил в Питер и наказал своим обеспечить помощь, ежели понадобится. Без вмешательства Лысого со Зверевым и разговаривать бы не стали. Тем более — помогать.

Отправляя письмо Галкину, Сашка точно знал, что ему нужно от Семена. Связываясь с Лысым, не знал ничего. Сказал Виталию: хочу, мол, поворошить старые дела… Скажи своим, чтобы подмогли, ежели чего.

Лысый тогда ответил: без проблем, Саша. Запоминай телефоны.

Два дня назад Зверев воспользовался контактным телефоном, а потом встретился с людьми Лысого и обговорил задачу. Нельзя сказать, чтобы его приняли с восторгом. Но за Сашкой был непререкаемый авторитет Виталия.

Галкин пробил адрес нейрохирурга, остальное — дело техники. За Эрлихом пару дней понаблюдали. Это было совсем нетрудно: Михаил Давыдович о слежке не подозревал, был беспечен. Накануне вечером один из бойцов Лысого даже подбросил пьяненького нейрохирурга из кафешки домой. Хирург, рассказал боец, посмеиваясь, оказался жаден и долго торговался о плате… Зверев решил, что операцию с «мерсом» лучше всего провести утром следующего дня: Эрлих будет с похмелья и, соответственно, несколько не в форме. Не собран. Деморализован… Лишь бы сел за руль после пьянки. Эрлих сел.

Сейчас Михаил Давыдович сидел почти в пустой комнате одного из офисов команды Лысого. Он был сильно угнетен, и его старательно обрабатывали двое бойцов. Бить не били, — зачем? Человека и так можно «закошмарить» до полного края. Опыт по этой части у братвы был изрядный.

Зверев сидел в соседней комнате, слушал диалог через приоткрытую дверь. Было довольно-таки противно, но привычно. Бандитские методы не сильно отличались от ментовских.

Зверев сидел и слушал, как братки «разогревают» Эрлиха.

— Ты что, крыса, совсем отмороженный? — грубо спрашивал один голос. — Ты знаешь, чью тачку ты стукнул?

— Я… — пытался что-то сказать Эрлих, но ему не дали.

— Ты же тачку Ибрагима стукнул! — сказал другой голос.

— Ребята, давайте поговорим спок…

— В детском саду ребята остались, пидорюга ты паскудная.

— Но я не хотел, вы же сами по тормозам…

— Че ты вякнул?

— Я хотел сказать…

— Че ты вякнул?! Ты башку включи — ты тачку Ибрагима, — (браток выделил имя. Оно прозвучало как имя божества — ИБРАГИМА!), — разбил, урод. Врубаешься, пенек?

— Но… я… Я отремонтирую. Оба братка захохотали. Они смеялись не очень искренне, но Эрлих этого не замечал.

— Ты что, совсем плохой? Ибрагим на битых тачках не ездит. Теперь тебе придется купить ему новую.

— Как новую? — спросил Эрлих. — Там же только подрихтовать, подкрасить… Там же только бампер… фонари…

— Там даже бампер и фонари стоят дороже твоей сраной «волги», чучело. Но не в этом дело. Тебе русским языком сказали: Ибрагим на битых тачках не ездит… Новую купишь, понял?

— Но… как же? У меня нет таких денег.

— Херня. Машину продашь, квартиру продашь… Бабу на панель пошлем. А тебя в Чечню придется продать.

— Как… в Чечню? Вы что, ребята?

Зверев усмехнулся и понял, что пора включаться. Он положил диктофон в карман и надел куртку. Провод к микрофону проходил через рукав и фиксировался зажимом. Обнорский проинструктировал, как пользоваться этой «шпионской» техникой, чтобы получить качественную запись и не засветиться. Вечером порепетировали, получилось удачно. Сашка надел темные очки и толкнул рукой дверь. Пожалуй, его маскировка была излишней — навряд ли Эрлих узнал бы в нем опера, с которым беседовал почти пять лет назад. Да еще в сумерках, да всего несколько минут.

Да и Звереву трудно было бы узнать уверенного в себе нейрохирурга в оплывшем и насмерть перепуганном мужике. Эрлих был подавлен, считал, что попал в руки коварных и беспредельно жестоких чеченцев… теперь из него хоть веревки вей.

— Ну, — сказал Зверев с порога, — что тут у вас?

— Да вот, Паша… Дураком прикидывается, не хочет платить, урод. Денег, говорит, нет.

— Ага… — произнес Сашка, усаживаясь верхом на стул, — денег, значит, нет?

Эрлих смотрел на него беззащитными без очков глазами, часто моргал. Ему было очень страшно.

— Ты где бабки куешь, фокусник?

— Я? Я врач. Нейрохирург.

— Ага… простой доктор, значит. Э-э, брат, да ты темнишь.

— Я правду говорю, — горячо произнес Эрлих. Братки заулыбались, а Зверев закурил и спросил, глядя на врача пристально:

— Простой, значит, доктор, а ездишь на «волге»… ага?

— Она старая уже, — сказал Эрлих. Сашка отлично знал, когда куплена «волга», но с понтом взял в руки техпаспорт и ответил:

— Так… девяносто первый год. Ай да ты жук! Самый пик инфляции, а ты «волгу» оторвал. Наркотики у больных стариков воруешь, гнус?

— Нет… нет, честное слово…

— Ага… значит, взятки берешь?

— Ну что вы… ну зачем так?

— А как иначе? Врачи в России впроголодь живут, на трамваях ездят. А ты вон какой упакованный. Квартира, поди, кооперативная. А? Да и «волга» как игрушечная. А, лепила?

Эрлих как-то обреченно вздохнул и сказал:

— Я много лет копил… экономил. Братки снова издевательски захохотали. Зверев тоже улыбнулся:

— Ага. Значит, воруешь наркоту. Это правильно — нам будешь поставлять. Глядишь, часть долга закроем. На «волгу»-то наворовал.

— Нет! — воскликнул Эрлих. — С «волгой» по-другому вышло.

— Вышло… Вышло дышло. Что ты меня-то лечишь? — спросил Зверев, напрягаясь, потому что подошли к самому главному. — Скажи еще, что тебе ее подарили благодарные больные.

Эрлих кашлянул и ответил:

— Почти.

— Что «почти»?

— Почти подарили.

— Ой-е-ей… произнес Зверев и показан браткам глазами на дверь. Те вышли, но нейрохирург этого, кажется, не заметил. Как не заметил и того, что изменилась сама тема разговора: с разбитого «мерса» на его, Эрлиховы, доходы. А потом еще конкретней: на «волгу». — Ой-ей, доктор. Так врать нельзя. Стыдно.

— Нет, правда. Я сильно помог одному человеку, и меня отблагодарили… Я копил на «волгу», а эта сраная инфляция все срубила под корень. Но мне повезло. Подвернулся человек, которому понадобилась помощь. Он мне… компенсировал.

— Интересно, доктор, — сказал Сашка вполне доброжелательно. Он незаметно для Эрлиха сменил тон, перестал называть его гнусом. — А за что такие подарки?

— Ну… так вышло, — неохотно сказал Эрлих.

— Нет, доктор, это не разговор. Ты же видишь — я с тобой по-человечески. Можно сказать, хочу тебе помочь…

— Помочь? — ухватился нейрохирург за соломинку.

— Конечно. У нас, сам понимаешь, работа специфическая… бывает, что требуется медицинская помощь. Неформальная, так сказать. Неафишируемая. Найдем общий язык — можно будет забыть про этот «мерс», пораскинуть мозгами, поискать вариант компромисса.

Эрлих вскинулся:

— Я — всегда. Я же заведующий отделением и с огромным удовольствием… Вас, простите, как величать?

— Паша, — ответил Зверев. — А что ты можешь, доктор?

— Многое… Могу, например, диагноз нужный устроить.

— А что это значит? — спросил Зверев без всякого интереса.

— Ну вот, например… ну, с той же «волгой». Одному человеку понадобилось создать ситуацию с травмой, которой на самом-то деле не было.

— Не понял, — сказал Зверев. — На хрен это нужно?

— Э, — ответил Эрлих, — не скажите, Паша… разные ситуации в жизни бывают. Кому-то алиби нужно создать. Кому-то по психиатрии закосить…

— Ты же не психиатр, доктор.

— Верно. Но я могу человеку документы оформить, что у него сто сотрясений мозга было. И даже имитировать трепанацию. Черепа… Для психиатра это о многом говорит.

— Так, так, — сказал Сашка. — Это может быть полезно. Расскажите поподробней, доктор.

— Да все очень просто. Тут главное избежать участия лишних людей.

— То есть?

— Обычно больных с травмами головы привозят по «скорой». То есть в деле задействована масса народу: бригада «скорой», дежурный в приемном отделении и так далее… А если мы с вами имеем предварительную договоренность, то вы сами привезете случайно якобы подобранного на улице человека с разбитой головой. Окровавленные тряпки и прочая атрибутика… А я якобы случайно окажусь в приемном отделении и с ходу сам заберу больного под себя. Понятно?

— Понятно, — мрачно произнес Зверев.

Теперь ему действительно все стало понятно. В кармане крутился диктофон, фиксировал откровения нейрохирурга… Он еще что-то говорил, но Зверев не слушал. Все стало на свои места. И пронзило болью, оглушило. Голос Эрлиха доносился издалека, бубнил, бубнил. Сашке хотелось заткнуть его ударом кулака.

Он взял себя в руки.

— Стоп! — сказал он. — Стоп, доктор… я понял. Все понял. Скажи-ка мне, доктор, осечки не будет?

— Ну что вы! Схема отработана.

— Отработана, — механически повторил Сашка. — А на ком отработана?

— Это не важно, Павел…

— Я сам буду решать, что важно, а что нет. Понял? Кому и когда ты помогал имитировать травму головы?

Впервые за все время «беседы» Михаил Давыдович заподозрил, что происходит что-то «не то». Он с удивлением посмотрел на Зверева и спросил:

— Да зачем вам?

— Тихорецкой ставил диагноз? — мрачно произнес Зверев.

Эрлих вытаращил глаза:

— А откуда вы…

— Ну, быстро! Тихорецкой?

— Я не понимаю.

— Слушай ты, урод… Или ты сейчас быстро расскажешь правду и отделаешься стоимостью ремонта этого сраного «мерса», или тебя действительно оберут до нитки, а потом продадут в рабство.

— Я… расскажу. Но зачем?

— Тебя не колышет. Ну, давай по порядку. С именами, фамилиями, датами… Как на исповеди, доктор.

Эрлих потер лоб, посмотрел на Зверева затравленно. Хотел что-то спросить, но не спросил. Потом начал говорить:

— В самом конце октября… дату, конечно, не помню…

— Год?

— Год? Девяносто первый… какой же еще? В самом конце октября ко мне пришел наш юрисконсульт — Костя Старцев.

— Отчество?

— Константин Евгеньевич Старцев. Сейчас он у нас уже не работает — спился. Так вот: пришел Костя. Помочь нужно, говорит, одному хорошему человеку. Хорошему, отвечаю, обязательно нужно. А в чем проблема? Он: так, мол, и так. Есть женщина, ему не безразличная… понимаете, любовь у них?

— Понимаю, — сказал Зверев и стиснул зубы. Эрлих не заметил.

— Нужно, говорит, имитировать травму головы. Я ничего не понял. Зачем? Говорит: не важно, в накладе не будешь. Я, вообще-то, не хотел в это вписываться. Что-то там такое не очень чистое было… Но с Костей у меня приятельские, можно сказать, отношения. Да и деньги… я копил на машину… а инфляция. Понимаете? — (Зверев кивнул). — В общем, я согласился. Обговорили детали.

— И сумму? — спросил Зверев.

— Что? А, да… да, и сумму. Потом Костя позвонил и сказал: завтра. А я завтра аккурат не работал. Пришлось срочно договариваться, меняться. Ну, в общем, на следующий день Костя привез на своем «жигуленке» Тихорецкую. Голова в крови, в полубессознательном состоянии. Все очень натурально выглядело. Я их встретил в приемном отделении. Дальше — дело техники…

— То есть никакой травмы у Анастасии Тихорецкой не было?

— Не было, конечно… Вы из милиции?

— Нет, — мрачно ответил Сашка, встал и пошел к двери.

— Павел! — воскликнул Эрлих. — Павел, а я? А как же? Что теперь?

Сашка уже взялся за ручку двери. Он замер, обернулся к нейрохирургу и долго смотрел на него. Жалости к Михаилу Давидовичу у него вовсе не было. Сейчас Эрлих просто платит за ту подлость, которую совершил в 1991-м. За подлость всегда приходится платить. Рано или поздно, но бумеранг возвращается. Сегодня он вернулся к Михаилу Эрлиху.

Не сказав ни слова, Зверев вышел. Один из братков раскладывал пасьянс на компьютере, другой листал журнал.

— Я свои дела сделал, — сказал Сашка. — Спасибо за помощь.

— А с этим что, Саша? — спросил один из бойцов и кивнул на дверь, за которой остался Эрлих.

— А что хотите… Мне он больше не нужен.

* * *

Зверев разлепил веки. Светло, но определить время суток все равно невозможно. Период белых ночей в Санкт-Петербурге — коварное время. Интуитивно Сашка все-таки догадался, что ночь. Он сел на диване, обхватил голову руками. В висках тяжело бухало, страшно хотелось пить.

Он осмотрелся, понял, что находится в квартире Обнорского. И сам Обнорский спит, раскинувшись, на кровати. Как он оказался у Андрея, вспомнить Сашка не мог. После «беседы» с нейрохирургом Зверев вышел из респектабельного офиса фирмы, принадлежащей Лысому, остановился, закуривая.

Во внутреннем кармане куртки все так же крутился не выключенный диктофон, записывал звуки улицы… Зверев медленно пошел вперед, без всякой цели. И вскоре оказался у двери с надписью «Кафе». Заведение было еще закрыто, но Зверев постучал по двери кулаком, внутри послышались шаги, и в маленьком зарешеченном окошке показалось лицо. Закрыто, сказало лицо… Открой, сказал Зверев… Дверь открылась. Высокий, наголо обритый мужик внимательно посмотрел на Сашку и буркнул: проходи, раз пришел.

В помещении горела только половина ламп, звучало что-то джазовое, на столиках стояли перевернутые вверх ногами стулья. Важно блестел кафельный пол.

— Водки, — скорее утверждающе, чем вопросительно, произнес бритый.

Зверев кивнул. Бритый налил почти полный стакан, подвинул Звереву. Сашка выпил залпом.

— Закусишь? — спросил бритый. — Нет, — качнул головой Зверев.

Он бросил на стойку пятидесятитысячную купюру и вышел. Потом было еще кафе, потом какой-то бар, случайные собутыльники с незапоминавшимися лицами…

…Зверев босиком вышел в кухню. На столе лежали бумаги, покрытые беглым, не очень разборчивым почерком Обнорского, лежал диктофон и стояла бутылка пива. Сашка взял ее в руку. Под бутылкой оказалась записка: «Похмелись, алкаш». Сашка открыл пробку зажигалкой, прильнул к горлышку. Пиво было прохладным, текло по пересохшему горлу легко. Одним махом он почти опорожнил бутылку, бессмысленно уставился в окно. За окном сиял солнечный рассветный мир, по улице медленно ехала поливальная машина. Водяные брызги вспыхивали в лучах солнца, и над ними горела маленькая радуга.

Бывший опер, нынешний зэк, закрыл лицо руками.

— Проснулся, алкаш, — сказал голос Обнорского за спиной.

Зверев убрал ладони с лица… Поливалка проехала и унесла с собой маленькую радугу на тугой водяной струе. Подошел Андрей, сел напротив, посмотрел на Сашку с мрачной иронией и сказал:

— Ну ты силен! А если бы в ментуру замели? Да еще с такой интересной записью, — сказал он и кивнул на диктофон.

— С ментурой я всегда договорюсь, — нехотя ответил Зверев.

— Да ты уже говорить-то не мог, родной. Ты только матерился. Кстати, не очень внятно… но очень эмоционально.

— Спасибо за пиво, — сказал Зверев.

— Это все, что ты можешь сказать? — удивился Андрей.

— А что ты хотел от меня услышать?

— Ну, знаешь, Саня… — протянул Обнорский.

— Не знаю! Не знаю, Андрюха, и знать ничего не хочу. Я устал. Я четыре с лишним года мечтал узнать правду. И вот — узнал. Мне сейчас орать хочется! Мне блевать хочется! Я жил и верил. Я надеялся… А теперь что? Что у меня есть теперь? Вот это? — Зверев постучал пальцем по диктофону. — Да, теперь я знаю правду. Но эта правда полностью перечеркивает последние пять лет моей жизни. Это как подъем по лестнице… ты идешь, идешь… один этаж, другой, третий… и вдруг перед тобой пустота, рухнувший пролет. Преодолеть его можно только прыжком… Но я не допрыгну.

— Саша, — сказал Обнорский, — я понимаю. Но это пройдет. Это шок, который ты преодолеешь. Ты сумеешь прыгнуть на следующий этаж. Через пролет.

* * *

Все отпуска кончаются. Подошел к концу и отпуск Зверева. Он проводил время с мамой, встречался со старыми знакомыми. Выглядел веселым, беспечным. Возможно, кого-то это могло обмануть, но, разумеется, не маму. Ирина Ивановна чувствовала, что сына что-то гложет. Однажды она попробовала завести разговор на эту тему, но сын перевел все в шутку. Из деликатности мама настаивать не стала… По-женски она догадывалась, что связаны «переживания» сына с женщиной. Но помочь ничем не могла. Чем тут поможешь? Тревожно было на сердце у Ирины Ивановны.

В предпоследний день Сашкиного отпуска, томительно-душный, тягостный, мать испытывала особенное беспокойство. Скорее всего, оно передалось от сына… С утра Сашке позвонил Галкин. Потом Обнорский. Потом снова Галкин. Сын разговаривал торопливо, односложно — «да, нет» — и был возбужден. Пытайся это скрыть. Да разве от матери скроешь?

Во второй половине дня, когда духота сгустилась до невозможности, за Сашкой заехал Андрей. Заскочил на пять минут, наговорил кучу веселых глупостей и увез сына. Вернулся Сашка часа через три… Небо было безоблачно-чистым, воздух после грозы свежим. Сын был чуть-чуть под хмельком, выглядел веселым. Мать сразу поняла, что он встречался с той женщиной и произошел окончательный разрыв.

Она поняла правильно. Но и «встреча» и «разрыв» носили не тот характер, какой представляла Ирина Ивановна. Все было по-другому.

…После получения «признания» Эрлиха и безобразной пьянки Зверев приказал себе все забыть. На самом деле это были пустые слова, и ничего забыть он не смог… Он промаялся два дня, потом позвонил Насте. Зачем? Он и сам не знал.

Билось сердце, телефонная трубка казалась невероятно тяжелой. Чужой, незнакомый голос сказал, что нет тут таких… «Простите! Анастасия Михайловна… Тихорецкая…» — «Я же говорю: нет. Давно выехали». — «…А куда?» — «Не знаю».

Тогда он позвонил Галкину. Попросил «пробить» Настин телефон. Галкин ответил, что не получится. Тихорецкая — судья, муж — первый замначальника ГУВД. Такие телефоны «не пробиваются». «Ты же, Саша, и сам знаешь…» — «Знаю», — согласился Зверев.

Домашние телефоны сотрудников МВД, ФСБ, прокуратуры и суда действительно «закрыты», справки о них получить обычным путем невозможно. Настя из суда ушла, но никакой роли это не играло — она по-прежнему находилась в «зоне недоступности».

То, чего не смог сделать бывший сотрудник УР Галкин, с легкостью сделали бандиты. Спустя три часа после постановки задачи Звереву привезли компьютерную распечатку на Анастасию Михайловну Тихорецкую. Там был и домашний адрес, и телефон, и информация о трех фирмах, в которых Настя значилась учредителем. На словах Звереву добавили, что крыша у Насти — ментовская. Серьезная крыша… связываться не стоит.

Теперь, когда телефон Насти был у Зверева в руках, он понял, что не будет ей звонить. Он хочет ее увидеть. Целый вечер и часть ночи Зверев просидел возле подъезда бизнесвумен Анастасии Тихорецкой. Безрезультатно — Настя не пришла ночевать. На второй день — тоже. «Поймать» ее по служебным телефонам также не удавалось.

Тогда он попросил о помощи Галкина и Обнорского. В предпоследний день отпуска неуловимую учредительницу трех фирм засекли. Сначала Галкин, а потом и Обнорский.

…Было очень душно, Сашка и Андрей сидели в «ниве» напротив входа в офис ООО «Анастасия». На западе, над Финским заливом, уже гремело, и белые зигзаги молний вспыхивали среди черных туч. Точно также бушевала природа в августе 1991-го, когда Зверев встретился с Настей. В мистику Сашка не верил, но почему-то стало ему не по себе… Возможно, от духоты. Возможно, от нервного напряжения. Он курил сигарету за сигаретой и смотрел на подъезд. На первом и втором этажах старинного мрачного дома располагалось несколько офисов. В подъезд все время входили и выходили люди. Как правило — молодые, шустрые, коротко подстриженные. С дипломатами или похожими на огромные, раздувшиеся кошельки сумочками в руках. Менеджеры, брокеры, дилеры — шушера! Паразитирующая валютная генерация. БИЗ-НЕС-МЕНЫ.

Настя появилась внезапно! Зверев увидел ее и замер с неприкуренной сигаретой во рту… В предгрозовой духоте пробежал холодок по телу. Настя была такой же, как в 91-м! Казалось, она не изменилась вовсе. Казалось, даже сарафан был тот же. И так же горела на золотистой коже нитка красных кораллов.

Завороженный, Зверев смотрел не отрываясь, и зло шипела зажженная зажигалка в правой руке… А Настя остановилась на пороге и посмотрела на небо. Затем обвела взглядом улицу и улыбнулась… В этой женщине был шарм… Все было в этой женщине… предавшей его.

Раскалившаяся зажигалка обожгла руку, и Зверев выругался. Наваждение прошло. Тихорецкая повесила на плечо сумочку на длинном ремне и пошла к автостоянке. Сашка понял, что и сарафан у Насти не тот… от Парфеновой или от Юдашкина… и бусы не коралловые, а — вероятно — рубиновые.

По улице прокатился вихрь, вздымая пыль, взвихривая тополиный пух. Гроза приближалась. Настя подошла к серебристому «мерседесу», вынула из сумочки брелок… «Мерседес» — «жопа чемоданом» — дважды мигнул габаритами.

Обнорский пустил движок. По крыше забарабанили крупные капли дождя. «Мерс» задом выкатился со стоянки и проехал мимо «нивы». Обнорский пропустил пару автомобилей и двинулся следом. Дождь мгновенно превратился в тропический ливень, автомобили включали фары и дворники.

— Куда едем? — спросил Зверев.

— За мадам Анастасией, — ответил Обнорский.:

— Зачем?

— Хочу тебе кое-что показать, Саша. Если, конечно, удастся.

Сашка пожал плечами, поднял с коврика зажигалку. Она была еще теплой. Чиркнул, но зажигалка только фыркнула и зашипела. Он выбросил ее в окно, в потоки воды.

Ехали недолго, минут восемь. Лил дождь, и все время гремело. Настин «мерс» заложил лихой левый поворот и въехал на стоянку перед рестораном.

— Заведеньице неброское, — прокомментировал Обнорский, — но весьма респектабельное… Смотри!

«Мерседес» остановился рядом с темно-синим «вольво». Погасли фары, замерла лапа дворника. Приоткрылась дверца. Одновременно распахнулась дверь «вольво», и упруго раскрылся большой черный зонт. Из салона Настя шагнула под защиту зонта, который держал в руке молодой мужчина в костюме, галстуке, с фатовскими усишками. Все это выглядело как-то по-киношному. Зверев не хотел на это смотреть, но смотрел. Он видел, как Настя прижалась к мужчине с усами. Видел, как он слегка наклонился и что-то шепнул Насте в ушко с горящей рубиновой серьгой, а она улыбнулась. Он еще что-то сказал, и она засмеялась. Из-за расстояния и шума дождя Сашка не мог слышать этого смеха, но он слышал! Было очень больно… Было мучительно больно.

Зверев смотрел не отрываясь. Но зонт вдруг качнулся, наклонился и скрыл лица Насти и ее визави.

Мужчина и женщина, укрытые черной блестящей ширмой зонта, повернулись и двинулись ко входу в ресторан. По улице прокатился хлесткий раскат грома. Запищала где-то рядом автомобильная сигнализация. Хлопнула дверь с зеркальным стеклом, поглотила Настю и ее спутника.

— Что это за гусь? — спросил Зверев.

— Это? Это Настин трахаль… Вице-мэр Миша Малевич. Очень перспективный чиновник, друг Рыжего. Говорят, далеко пойдет.

Неожиданно Зверев рассмеялся.

* * *

В зале было всего восемь столиков. Заняты оказались два. Теплились свечи в керамических подсвечниках, звучала музыка из «Волшебной флейты» Моцарта.

Навстречу Анастасии Тихорецкой и Малевичу уже спешил мэтр. Он улыбался, но не по-халдейски, а с достоинством. Поговаривали, что в молодости мэтр отсидел за растление малолеток. Однако это никак не перечеркивало знание шести языков и безусловное обаяние. Да, мэтр улыбался с достоинством.

— Добрый день, — сказал он, приближаясь. — Добрый день, драгоценная Анастасия Михайловна. Я всегда искренне рад вас видеть… Добрый день, Михаил Львович.

— Что же в нем доброго, Игорь Сергеевич? — с улыбкой ответила Настя. — Ужас какой-то творится на улице… потоп!

— Секунду! — сказал мэтр. — Сейчас я угадаю… У вас сегодня настроение «божоле».

— Не угадали, — рассмеялась Настя. — Но… пусть будет «божоле».

— Ай-я-я-й, — горестно покачал головой Игорь Сергеевич, — не угадал. Никогда, Анастасия Михална, я не встречал более загадочной и непредсказуемой женщины…

— Я тоже, — ответила, сверкнув глазами, Настя. Вице-мэр улыбнулся. Когда мэтр удалился, и они сели за столик, Малевич спросил:

— Какое же у тебя сегодня настроение, Настя?

— Ты хочешь знать?

— Конечно.

— Сейчас узнаешь, вице-губернатор, — произнесла она.

Через пару секунд Малевич ощутил узкую Настану ступню у себя между ног.

— Настя! — шепнул он изумленно.

— Что, дорогой? — спросила она, глядя невинно. Нагая ступня прижималась, двигалась ритмично. Вице-губернатор ощутил, как в паху разливается горячая волна.

— Настя, ты сошла с ума!

— Разве?

— Или я сошел с ума, Настя.

— Возможно, дорогой, возможно… Сними ботинок.

— Зачем? — почти с испугом спросил Малевич.

— Догадайся, — ответила Анастасия, глядя по-прежнему невинными глазами. В глазах отражался огонек свечи.

— Черт! — сказал вице-губернатор. — Ты сумасшедшая, Настя.

— Разве? Я так не думаю, господин вице-губернатор.

Малевич кряхтел, вытаскивая под столом правую ногу из ботинка. Настя улыбалась, влажно облизывала розовые губы. Вице-губернатор наконец справился с ботинком и сделал то, что от него требовалось.

— Ты… — сказал он хрипло, — ты без…

— Ах, кажется, я забыла их надеть… — с улыбкой сказала Настя и прикрыла глаза.

Высоко взлетел голос скрипки. Кряхтел Малевич, колыхался огонек свечи в оригинальном подсвечнике.

Когда Анастасия Михайловна приоткрыла глаза, по залу шел мужчина. Лицо, скрытое в полумраке, не разглядеть. Но что-то было знакомое в его облике… очень знакомое. Настя плотно сжала горячими ляжками ногу вице-губернатора. Мужчина сел за дальний столик спиной к Насте. Джинсовая рубашка со следами дождя плотно охватывала мощные плечи… К нему подошел официант, что-то сказал, а мужчина что-то ответил. Миша Малевич кривил чувственные губы…

Тихорецкая вглядывалась в затылок мужчины за дальним столиком. Что-то ее тревожило, настораживало… большой палец правой ноги вице-губернатора двигался слишком медленно.

Официант вернулся и принес незнакомцу — но знакомому! знакомому, черт побери, незнакомцу — фужер то ли воды, то ли водки… «Чушь, чушь! Что мне этот мужик?»

— Быстрее, — шепнула Настя, откинулась на спинку стула. Большой палец правой ноги вице-губернатора в намокшем шелковом носке вонзился в горячую плоть. — А-а-ах… Ну, быстрее.

Мужчина повернулся к Анастасии Михайловне и поднял фужер… Хрустально сверкнула грань ножки… Снял темные очки. Как кинжалы встретились взгляды.

— А-а-ах! — выдохнула Настя.

Зверев выпил водку, ухмыльнулся и встал из-за стола. Настя закрыла глаза. Когда она открыла их, никакого Зверева не было.

И она совершенно не могла сказать: а был ли он вообще?

— Кто? — удивленно спросил Миша.

— Я, кажется, действительно сумасшедшая, дорогой…

— О да, дорогая. Ты — крейзи… Но — прекрасная крейзи.

Анастасия Михайловна посмотрела на дальний столик. В свете свечи на темной полированной столешнице лежали темные очки и стоял пустой фужер.

* * *

Вечером в квартире Зверевых зазвонил телефон. Подошла к аппарату Ирина Ивановна, сняла трубку.

— Александра? Минуточку… тебя, Саша.

Он знал, что этот звонок обязательно будет. Он ухмыльнулся и взял трубку:

— Алло.

Как и предполагал, в ответ услышал молчание.

— До встречи, ваша честь, — сказал негромко Зверев. — До скорой встречи.

* * *

Вечером в доме Зверевых была отвальная. К Сашке пришли Обнорский с подругой («С журфака?» — спросил Зверев в прихожей негромко и ехидно. «Не. — ответил Андрей так же ехидно, — с филологического. Но разницы никакой… в смысле фака»), и Семен Галкин. Семен Борисович пришел в галстуке. Увидев галстук, Зверев оценил значительность момента.

— Что попугая не принес? — спросил Сашка.

— Так он же, сволочь, нецензурно выражается, — ответил Галкин.

— Да? — удивился Сашка. — От кого же, интересно, научился?

— Ума не приложу. — сказал Семен задумчиво. — Посторонних в доме не бывает. Сам я, Саша, глубоко-таки полуинтеллигентный человек… Портвейн пью. Ну, ты же понимаешь?

— Действительно, — сказал Зверев. Задумался, потом спросил: — А может-таки он у вьетнамцев научился?.. Они такие, вьетнамцы!

— Точно, — просиял Семен. — Не иначе от них, блядей узкоглазых. Они меня недавно сионистом обозвали… тьфу, матерщинники!

— Точно, — сказал Обнорский, — вьетнамцы могут. Я вот на Ближнем Востоке служил…

— Там арабы, — перебил Галкин. — Вьетнамцев там нет.

— Ага… ни одного вьетнамца не видел. Так зато и ни разу от местных попугаев я мата не слыхивал.

— Ну, арабы тоже не подарок, — проворчал Галкин. — Агрессивный такой народ, понимаешь… одни неприятности от них.

Зверев и Обнорский захохотали. Семен тоже рассмеялся. Вечер прошел в легкой и пустой болтовне. С ментовскими и журналистскими байками, не обязывающими никого ни к чему.

Несколько раз Зверев выходил курить то с Обнорским, то с Галкиным. Разговоры с глазу на глаз носили совершенно другой характер.

На следующий день Сашка улетел досиживать.

* * *

Вице-губернатор Михаил Львович Малевич попал в очень нехорошее положение. В такое, про которое говорят: врагу не пожелаешь. Месяц, назначенный Наумовым, истекал, а никакого решения проблемы не обозначалось… Малевич был умен, хорошо представлял себе возможности Николая Ивановича. Вице-губернатор искал выход, но не находил.

В новой губернаторской команде его позиции были отнюдь не так хороши, как в старой — мэрской. Малевич отдавал себе отчет, что и вошел-то он в кабинет губернатора только потому, что имел крепкий тыл в Кремле. Там, на самом верху, по правую руку от Президента, сидел его друг — Главный Приватизатор державы. Рыжий был силен настолько, что смог сместить всесильного начальника охраны Президента — генерала Коржова. А вкупе с ним — «до кучи» — и начальника ФСБ. Пресса любила сравнивать Рыжего с Распутиным.

…Крепкий тыл в Кремле — это здорово. Это как бы автоматически защищало Мишу Малевича от административных передряг. Это в перспективе открывало путь наверх, в Москву. К заоблачным высотам… Но только в перспективе, а пока Михаил Львович пощипывал травку на региональной лужайке. Травка сочная, зеленая, и все хорошо. А рядом, за кустами, бродит серый волчище — Наумов. Не считаться с Николаем Ивановичем было нельзя. Крепкий тыл в Кремле — это здорово, но все-таки не индульгенция… Малевич искал выход и точно знал, что найдет. Для этого требовалось только время. А времени не было.

Наумов тоже знал, что деньги вернутся. Миша Малевич — вице-губернатор, председатель КУГИ. Найдет вариант. Нужно только держать его на аркане и время от времени дергать за веревку.

Месяц прошел, Малевич не позвонил. Николай Иванович напомнил о себе через свою агентессу — Анастасию Тихорецкую. Ненавязчиво напомнил, тактично… Миша не дурак — понял. Нашел возможность встретиться с Николаем Ивановичем. Между делом, в легком трепе, упомянул, что проталкивает идею продажи двадцати девяти процентов акций порта… Рассказал анекдотец, добавив, что этот анекдот ему рассказал недавно Рыжий. Знай, дескать, наших, Коля-Ваня.

Наумов информацию оценил. Оценил, как ловко, не теряя лица, Миша ее преподнес. Ну что ж? Двадцать девять процентов акций порта — достойный кусок. Тут можно и подождать.

Накрапывал мелкий дождик. Обнорский, Ирина Ивановна и Галкин возвращались на «ниве» из Пулкова. Сашкин самолет уже был в воздухе, уже набрал высоту и лег на курс. Ирина Ивановна украдкой вытирала слезы. Семен на заднем сиденье деликатно помалкивал. Обнорский молчал, делал вид, что сосредоточен на мокрой дороге. На самом деле он снова прокручивал в памяти свой последний разговор с Сашкой.

…Они курили у распахнутого окна в кухне. За стеной захмелевший Галкин рассказывал Ирине Ивановне душещипательные истории из жизни своего попугая. А в дверь кухни время от времени пыталась проникнуть филологиня…

— Погоди, детка, — говорил ей Обнорский, — у нас тут серьезный разговор… Будешь умницей — подарю тебе вибратор.

Детка обиженно надувала губки бантиком и что-то бормотала себе под нос. Кажется, из репертуара попугая-матерщинника.

— Слушай, Саша… Ты уезжаешь, но мы с Галкиным остаемся, — сказал Андрей.

— Ну и что?

— Как что? Начали мы неплохо, отработали и банкира, и хирурга. Теперь очередь за этим юрисконсультом. У тебя есть какие-то прикидки, с чего начать?

Зверев посмотрел на Андрея как-то странно, потом затушил сигарету и спросил:

— А зачем?

Теперь удивился Обнорский:

— Минуту! Как это — зачем? Неужели ты не хочешь добраться до истины?

— Все, что я хотел узнать, Андрюха, я уже узнал. Большего мне не нужно.

— Так… А как же с выстрелом в окно судьи?

— Какое это имеет значение теперь? — совершенно спокойно спросил Зверев. Вернее, он хотел выглядеть спокойным, но Обнорский уловил скрытое напряжение в голосе. И, вероятно, тоску.

— Вольному воля, Александр Андреич, — сказал Обнорский. — Для меня имеет. Я хочу добраться до сути, и я это сделаю.

— Хозяин-барин, — в тон ему ответил Зверев. И ухмыльнулся. Странно он ухмыльнулся. И эта ухмылка до сих пор стояла у Андрея перед глазами: жестокая и разочарованная одновременно. И — беззащитная.

…Приехали на Миллионную. Галкин, попрощавшись с Ириной Ивановной, вышел. Обнорскому сказан:

— Я тебе, Андрей, звякну. Разговор есть.

— Звони, Семен Борисыч… Прошке привет передавай.

«Нива» поехала дальше. В зеркало Обнорский видел, как отставной опер пошел через дорогу к магазину «Крепкие напитки». Ну, все как положено.

— Андрей, — позвала Ирина Ивановна, — Андрей, объясните мне, что происходит с Сашей.

Обнорский предполагал, что этого разговора не избежать.

— А что с Сашей? — машинально переспросил он, костеря себя в душе за двуличие… но ведь и правду Ирине Ивановне не скажешь.

— Я мать, Андрюша. Я ведь все вижу… Это из-за той женщины?

«Да! Да, это все из-за той суки!» — хотелось закричать Обнорскому. Вместо этого он сказал:

— Я не знаю, что означает «той», но из-за женщины, Ирина Ивановна. Тут вы правы.

— Она никогда его не любила. Я всегда это знала.

— Вы знакомы? — удивленно спросил Обнорский.

— Что?.. А-а, нет… нет, Андрюша. Но однажды я видела их. Случайно. Не подумайте, Андрей, что я следила за сыном… нет. Я чисто случайно встретила их на улице. Саша меня не видел. Он вообще никого, кроме нее, не видел. А она…

Голос Ирины Ивановны на секунду прервался.

— …она его не любила.

— Почему вы так думаете? — спросил Обнорский.

— А это видно, Андрей. Когда женщина смотрит на мужчину, которого любит… это видно. Она его не любила. Но он был ей нужен.

— Простите, Ирина Ивановна. Я ничего не понял: если нужен — значит, не безразличен?

Ирина Ивановна усмехнулась одними губами. Обнорский подумал, что также усмехается иногда Зверев.

— Он был ей нужен с некой утилитарной целью, — сказала мать. — Может быть, как любовник… Но, вероятнее всего, как некий инструмент. Как палитра художнику. Или, пожалуй, как отмычка вору.

Обнорский изумился, насколько точно Ирина Ивановна определила суть взаимоотношений Сашки и Анастасии Тихорецкой. Он и сам думал так же, но он-то обладал некой информацией о Насте и о том, что произошло в ноябре 1991-го. А Ирина Ивановна Зверева видела эту женщину всего один раз. Возможно — мельком… И сразу все поняла.

— Я вижу, Андрюша, что вы мне многого недоговариваете. Скажите: теперь-то он понял?

— Да, — сказал Обнорский, — теперь он понял.

— И порвал с ней?

— Да. Теперь он порвал с ней.

— Ну и слава Богу, — вздохнула мать.

* * *

«Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги». Самолет летит на восток. На Урал. Раньше, бывало, летали романтики… за туманом. Теперь романтиков вывели — как тараканов. В серебристой аэрофлотовской сигаре летят бизнесмены, чиновники, несколько гомиков из Екатеринбургского академического театра оперы и балета имени А. В. Луначарского, два шулера, беременная кореянка и зэк-отпускник.

Зэк — это, конечно, наш Зверев. Он летит досиживать. Сразу после взлета Сашка вежливо, но твердо пресек попытку одного из шулеров завязать разговор, отгородился от мира зеркальными темными очками и, казалось, заснул… На самом деле он не спал. За гулом турбин он слышал «Волшебную флейту» и видел Настино лицо. В свете свечи слабо горел на щеках румянец… Играла развратная полуулыбка на приоткрытых коралловых губах. Звереву было хорошо знакомо это выражение Настиного лица. О, как хорошо оно было знакомо!

Когда он увидел Настю и понял, что происходит — враз понял! не мог не понять, — тогда он освободился от этой женщины… И стало Звереву совсем худо. Он сбросил гнет, освободился от наваждения, но потерял теперь ВСЕ. Ничего у него не осталось.

Когда перепуганный банкир Медынцев рассказал об альбоме, он еще верил… Когда насмерть запуганный нейрохирург открыл ему глаза на правду, для веры места уже не было. Но была иллюзия. Жил в душе некий образ. Не икона, не идол… Но — память. Память о женщине, которую любил. Ради которой перечеркнул жизнь. Из мента превратился в уголовника. До срока вогнал в могилу отца… Его чувства к этой женщине начались, когда бушевала гроза. В грозу же они оборвались. Мистика? Совпадение? Случай?

А какая, к черту, разница?.. Плесень!

Зверев летел досиживать. Но меньше чем через год он вернется. Ждем.

* * *

Работу над книгой Андрей с Ларсом закончили в рекордные сроки. В конце июля толстая папка с текстом легла на стол шведского издательства. На Западе интерес к теме российской криминальной жизни был высок… книгу, бесспорно, ожидал успех. Этому обстоятельству способствовала несколько загадочная личность одного из авторов. Издатели, разумеется, во всю использовали тюремную часть биографии Андрея для рекламы. Читатель был заинтригован.

И Обнорский и Тингсон чувствовали себя усталыми и счастливыми. После сдачи книги, после ужина с шампанским, тостами за авторов и за издателей, после получения гонорара Андрей улетел в Питер. Пора было выходить на работу. Отпуск кончился. В стремительном водовороте событий, в напряженной работе над книгой он этого отпуска не заметил… В начале августа 1996-го он вышел на работу и сразу окунулся в чумовую атмосферу газетной круговерти. Сначала показалось, что все здесь по-прежнему. Так же, как два года назад. И не было того странного, хаотичного, трагического нагромождения событий, которые происходили с ним и вокруг него все это время. Как будто он выскочил на час-другой по каким-то своим делам и вот вернулся.

Спустя несколько дней он понял, что это не так, что на самом деле произошли огромные перемены. И дело не в том, что изменились газета и газетчики. Дело в том, что сильно изменился он сам — Андрей Обнорский. Постоянно возникало ощущение неправильности происходящего… Все вроде бы верно, все так, как и должно быть: газета несет своим читателям нужную, оперативную, разнообразную информацию. Несколько десятков толковых и заинтересованных специалистов работают, не щадя своего времени и нервов. Авторитет молодежки высок, и среди профессионалов и среди читателей… все так. Так в чем же дело? Почему в тебе нет прежнего азарта? По привычке ты делаешь свое дело тщательно, стараясь укладываться в срок, не допустить проколов. Но не испытываешь при этом никакого удовлетворения. Разве тебе не интересно дело?.. Интересно! Ну, так в чем вопрос?

Неожиданно Обнорский понял: ему хочется большего. Хочется самостоятельности, хочется больших расследований… Ему хочется создать Агентство журналистских расследований.

Конечно, ничего неожиданного в этом не было. Мысль об агентстве сидела в голове давно. И прототип подобного объединения журналистов уже создавался в недрах самой мол одежки… и даже работал какое-то время. Так что ничего неожиданного все-таки не было. Просто мысль оформилась вдруг определенно и четко. Теперь требовался некий толчок, способный отправить корабль в плавание.

И, как всегда в подобных случаях, такой толчок не заставил себя долго ждать. Обнорский собрался на пару дней в Стокгольм. До выхода книги оставалось совсем ничего, издательство раскручивало рекламную кампанию. Андрей был приглашен для участия в телепередаче. Разумеется, это ему льстило. Три-четыре года назад он бы бегал по редакции и всем рассказывал: вот! На шведское телевидение зовут!.. С тех пор утекло очень много воды и крови. Изменились оценки. Все равно было приятно, но хвастаться уже не хотелось. Обнорский посмеивался. На вопрос главного редактора: куда тебе два дня отгула? — ответил: да я, мол, путевку в Карловы Вары взял… бальнеологический курорт, знаете ли… раненая нога.

— Ага, — сказал главный, — ну конечно, слетай… Я, правда, хотел тебя попросить сделать матерьялец о съезде промышленников. Но не беда, поставлю кого другого. Лети, раз надо.

Андрей улетел. Когда вернулся, его уже ждал выговор за сорванное редакционное задание. Нормально, сказал Обнорский себе… нормально. Объяснение с главным было коротким и бурным. Результатом стало заявление: «…прошу уволить меня по собственному же… Обойнимаю. Навеки Ваш. А. Обнорский». В один день Андрей был уволен по «собственному же…». Взаимностью редактор Обнорскому не ответил. На очередной планерке он прочитал вслух заявление и обозвал его хулиганством… Обойнимаю. Навеки — Ваш.

Одновременно главный чрез «вторые руки» довел до Андрея: покайся, извинись — я все прощу.

Обнорский сам понимал, что его уход несколько преждевременен. Он еще не собрал команду, не проработал организационно-технические вопросы. Многое лежало в полном тумане и разумнее было бы пока оставаться в газете. Но — характер. Идти на попятную он не мог. Тем более — извиняться… Обойнимаю. Навеки — Ваш. По собственному же…

Обнорский пустился в автономное плавание. Он еще не знал, сколько трудностей его ждет. Но если бы даже знал — не отказался.

Дело двигалось очень тяжело. Обнорский метался по городу, стучал в разные кабинеты. Он был уже достаточно широко известен в Питере. Его принимали, выслушивали, поддерживали идею… морально. А для воплощения идеи в жизнь требовались деньги! Обнорский готов был вложить свои. Их аккурат хватило бы на то, чтобы снять одну конуру в полуподвале, купить пачку бумаги и пару месяцев платить самому себе зарплату. А требовались нормальное помещение, мебель, оргтехника, компьютеры, транспорт, средства связи и достойная оплата двух десятков сотрудников, которых Обнорский поставил в штатное расписание. Даже при беглом подсчете «на пальцах» становилось очевидно: гонорар от книги не покроет даже пяти процентов первоначальных расходов. Андрей сидел по вечерам, перекраивал свои схемы, урезал их и так и сяк… ничего путного не получалось. Закрадывалась мысль: ничего не выйдет. Энтузиазм — это, конечно, здорово. Но на энтузиазме, на голой моральной поддержке никуда не уедешь.

Однажды вечером, когда Андрей, измотанный очередным безрезультатным походом по редакциям, издательствам, фондам, ассоциациям, союзам, лигам, центрам и пр. и др., сидел в кухне и тупо смотрел в свои выкладки… а за окном шел дождь, за окном было серо… и на душе было серо, и хотелось просто напиться… Так вот, однажды вечером раздался звонок. А разговаривать ни с кем как раз не хотелось.

Обнорский пробормотал:

— А пошли вы все!

Пробормотал, а потом вдруг сообразил, что звонок междугородный, что это может быть Зверев или Ларс, и трубку снял.

— Ну, здравствуй, Андрюша, — сказал хрипловатый Катин голос.

— Здравствуй, — ответил он.

— Не ожидал?

— Как тебе сказать? Вообще-то я знал, что когда-нибудь ты позвонишь.

— Вот как? — произнесла она медленно, и Андрей понял, что Катя пьяна. Причем пьяна тяжело. — Вот как? Пять минут назад я и сама этого не знала.

— Ты где?

— А-а… на вечеринке. Тут подают такое страшное говно, что по-человечески напиться просто невозможно… жлобы!

— Ты пьяна.

— Это потому, Андрюша, что я толковая баба и принесла фляжку с собой. Толково, Андрюшка?

— Толково. Как ты живешь?

— На «х». Только не пойму: хорошо или х…во? Обнорский промолчал, а Катя засмеялась хрипло и сказала:

— Пошел вон, урод! Это я не тебе, сочинитель. Это тут один урод все хочет меня трахнуть, все лезет. Думает, я пьяная. А ты? Ты хочешь меня трахнуть, Андрюша?

— Нет, — ответил Андрей сквозь зубы. Почему-то было очень противно.

— Конечно! Ты же трахаешь эту сучку.

— Какую «эту сучку»?

— Ленку-сучку… Что, Андрюша, она лучше меня? Расскажи, как ты ее имеешь? — пьяно говорила Катя. Фоном в трубке звучали голоса. Кажется, на испанском.

— Зачем ты подставила нас под пули, Катя? — спросил Обнорский.

Перед глазами стояло пробитое пулей, покрытое сеткой трещин лобовое стекло «фольксвагена».

Кричала Лена.

А он, журналист Обнорский, «рулил» на пару с мертвым Валентином Кравцовым.

— А зачем ты трахался с этой сукой? В моем доме! На моей постели! А? Да еще и не старался скрыть это свое блядство.

— Прекрати.

— Э-э, нет, братец. И сейчас ее дерешь, Андрюша?

— Я задал тебе вопрос, Катя. Я жду ответа.

— Ты сволочь, я ненавижу тебя! Я ради тебя… А ты ноги об меня вытер, ты тварь!

— Тварь? Это ты мне?! После того, как в размен поставила?

— Тварь!

Обнорский стиснул зубы, стиснул трубку. Сильно, как будто баранку «фольксвагена» с мертвым водителем на Выборгской трассе… тогда он справился, вытащил микроавтобус из-под КРАЗа.

— Вот что, Катя… Пошла бы ты в жопу, Катя, — сказал Андрей, подождал несколько секунд и положил трубку.

Господи! Да что за день сегодня такой?.. Обнорский встал, подошел к холодильнику и достал початую бутылку водки. Налил половину фужера.

А чертов телефон зазвонил снова. Со вздохом Андрей поставил фужер на стол, взял трубку.

— Слышишь ты, Обнорский! Меня еще никто и никогда так не оскорблял. Меня никто еще не посылал в жопу!

— С почином, — ответил он устало и снова положил трубку, повторил механически: — С почином.

Он взял фужер, посмотрел за окно. Там все так же шел дождь из оловянного неба. Он выдохнул, поднес фужер ко рту и… телефон вскрикнул пронзительно. Обнорский опустил руку, поставил фужер на подоконник, снял трубку. Андрей закусил губу и выдернул телефонный штепсель из розетки. «Вот так», — подумал он. — «Вот так! Извини, но я тоже всего лишь человек… усталый человек. Замордованный. На грани».

В третий раз Андрей взялся за фужер.

«Ну, дадут мне сегодня по-человечески выпить водки? Дадут мне сегодня, в конце-то концов, просто выпить водки?!.» Он поднес фужер ко рту… И тогда раздался звонок в дверь.

Стало весело. Правда весело. По-настоящему. Андрей бодро выпил водку, крякнул и пошел открывать. Он не стал смотреть в глазок. Он просто распахнул дверь.

На лестничной площадке стояла Лена Ратникова.

* * *

Лена стояла и смотрела своими огромными голубыми глазами. Казалось — мираж. Мираж на краю Аденского аэропорта.

Если бы Обнорский выпил много водки, да еще пораньше, он бы, пожалуй, не удивился. Но он выпил мало, совсем недавно, и спиртное еще не. начало действовать. Реальность он воспринимал как реальность. Он видел именно Ратникову — не мираж, не галлюцинацию, не плод пьяного воображения… На лестничной площадке стояла и улыбалась Лена Ратникова — женщина, которую он совсем не хотел видеть. Тем более — сегодня.

— Здравствуй, Андрюша, — сказала Лена. Всего несколько минут назад те же слова произнесла другая женщина. С той же самой интонацией… или с другой. Но это не имело никакого значения. Обнорский подумал, что сейчас Лена скажет: не ожидал?

— Ты удивлен? — спросила Лена.

— Нет, — ответил он, — я не удивлен. Я ничуть не удивлен.

— Может быть, пригласишь в квартиру?

— Входи. — Он посторонился, пропуская Ратникову внутрь.

Лена вошла, шурша длинным серебристым плащом, обдав тонким ароматом духов. Запах был знакомый. Когда-то он кружил Обнорскому голову, почти что сводил с ума.

Плащ шуршал, Лена что-то говорила, но Обнорский не слушал… «Что вам всем от меня надо? Что вы творите? Зачем?»

— …семикомнатная. С видом на Мойку. Представляешь?

— Что? — спросил он.

— Ты меня не слушаешь, Андрей. Я говорю: огромная квартира. Семикомнатная, с видом на Мойку.

— Зачем ты здесь, Лена? — спросил он.

Она посмотрела изумленно, потом улыбнулась:

— А-а, ты же выпил… Я, кстати, тоже хочу. Холодно у вас, в Питере… Я приехала в право наследства вступать, Андрюша. Дедушка мой умер. Академик. Завещал мне квартиру. Семиком…

— Поздравляю, — механически произнес Обнорский.

— Ты… ты ждешь кого-то? Я некстати?

«…Ты появилась некстати еще тоща, в самолете на Аден. Но я этого не знал. Я был еще мальчишка. Щенок. Салага. Я не знал, какую роль ты сыграешь в моей жизни…»

— Проходи. Ты, кажется, выпить хотела?

— Ага… я, кстати, привезла бутылку виски. — Лена щелкнула замком сумочки, достала плоскую склянку «баллантайн».

— С клофелином? — спросил Обнорский.

— Что?

— Нет, ничего… глупая шутка. А вот насчет закусить у меня, знаешь ли, не особо.

— Не беда, — сказала Лена шепотом… горячим шепотом, и Андрей ощутил ее губы на шее. Он замер с бокалами в руках.

— Не беда, — шептала Лена, прижимаясь к нему сзади…

Беда. Беда! Беда! Мираж над дальней, полузанесенной песком полосой Аденского аэропорта… Выстрел в затылок — не беда… «И сейчас ее дерешь, Андрюша?»

Обнорский поставил бокалы на холодильник, ловко, вспомнив дзюдоистское прошлое, «перекатил» Лену вперед, положил грудью на стол… Затрещала «молния» на юбке. Шелково скользнули вниз трусы.

— Ах! — сказала Лена… не беда. — («Расскажи, как ты ее буришь?») — А-а-а-ах!

Грубо, Екатерина Дмитриевна. Цинично и грубо. На кухонном столе. Почти насилуя. Прикладываясь «в процессе» к бутылке виски. Испытывая удовольствие от циничности и непристойности ситуевины… Вот так, Екатерина Дмитриевна!

— А-а-а-а-х!

…Моросил дождь из тусклого оловянного неба, трепетали крылья случайно залетевшей бабочки, растекался аромат густого, темно-коричневого виски.

— Молнию ты порвал, Обнорский, — сказала Лена, — пропала юбка.

— Без юбки ты тоже нормально выглядишь.

— О! Это комплимент?

— Нет, констатация факта.

— Черт с ней, с юбкой… а если я забеременею?

— М-м…

— Что — «м-м»? Возьмешь меня замуж, Обнорский? Я ведь теперь девушка с приданым.

— Да, я помню. Семикомнатная квартира академика Ратникова. С видом на Мойку.

— Это не ответ, Андрюша. Обнорский сделал глоток виски.

— Нет, Лена. Я не возьму тебя замуж.

— Почему?

— Я не люблю тебя, Лена.

— Это… это не главное, Андрюша. Я тебе верной буду. Я тебе мальчика рожу… и девочку… И… А хочешь, мы эту квартиру под агентство пустим?

— Под агентство? — спросил Обнорский, глядя, как бабочка порхает под абажуром…

— Под агентство… там места полно. Огромная квартира, метров сто пятьдесят или даже больше. Гараж во дворе, «волга» дедова. Я бы у тебя секретарем стала… а, Обнорский?

— Нет, Лена.

— Но почему?

Бабочка опустилась на стол, на лист бумаги со штатным расписанием несуществующего Агентства журналистских расследований.

— Потому что мне не нравится вид на Мойку.

— Ты… уверен? — спросила Лена тихо.

— Да, — ответил он, — уверен.

— Жаль, — сказала она, выпила виски и раздавила донышком бокала бабочку.

— Зачем ты бабочку убила?

— Действительно… лучше бы я…

— Что?

— Лучше бы я убила тебя, Обнорский, — сказала Лена и поднялась. — Ночевать оставишь?

— Нет.

— Ну и х… с тобой.

Лена вышла в прихожую, надела плащ. Обнорский налил себе виски. Лязгнул замок, Ратникова вышла на площадку.

— Эй! Юбку забыла.

— А я еще вернусь, — сказала она с издевкой. — Ты от меня не убежишь. Я еще у тебя работать буду. Я, между прочим, ценный кадр, пользы могу принести много. И ты это поймешь, если не совсем окончательный кретин.

— Окончательный.

— Наговариваешь на себя, Андрюшенька, — и хлопнула дверью.

Обнорский налил себе водки в фужер, чокнулся с телефоном, потом подошел к входной двери, чокнулся с замком, устало усмехнулся и, вздохнув, сказал:

— За новую жизнь, товарищ Серегин, — и выпил фужер до дна.

* * *

Не зря про Обнорского говорили, что он «упертый, как танк». Не зря. В октябре, когда на Питер навалились дожди и туманы, когда облетели остатки листвы, а Нева в очередной раз попыталась вырваться из гранита… в октябре девяносто шестого Андрей открыл-таки «Службу журналистских расследований». За три месяца бессмысленного (так ему уже начало казаться) хождения по редакциям, кабинетам и инстанциям он здорово устал. Похудел, стал раздражительным, стал больше курить и хуже спать.

Но упорство все-таки дает иногда положительные результаты. Причем неожиданно, там, где ты не рассчитываешь на удачу. Однажды, в тоскливый пасмурный день с дождем и ветром, Обнорский заскочил в рекламный концерн «Реклама-плюс». Он не питал никаких иллюзий, понимая, что рекламные издания существуют для коммерческой деятельности, а вовсе не для того, чтобы спонсировать «упертых» журналюг. И все же он пришел к одному из руководителей «Рекламы-плюс». И совершенно неожиданно получил поддержку!

Неожиданным это было только для Андрея. Издателем руководили вполне объяснимые соображения: привлечь в издательство громкое имя означает привлечь и читателей. Финансово концерн стоял на ногах крепко и мог себе позволить некоторые расходы без проблем.

Обнорский, еще не веря в удачу, тут же взял быка за рога, положил на стол издателя штатное расписание и смету расходов. Вот сейчас, думал он, коммерсант посмотрит в графу «Итого» и скажет: ну-у, Андрей Викторыч, это вы через край хватили… Коммерсант посмотрел в графу «Итого» и сказал:

— Нормально. Приступайте к делу.

И дело закрутилось. Обнорский начал обзванивать коллег из питерских СМИ. В принципе, он загодя сформировав команду. Теперь настало время собрать людей вместе. Андрей был убежден, что серьезные расследования можно проводить только «бригадным методом», вскрывая тему с разных сторон, исследуя и анализируя различные аспекты, в том числе и косвенные… Для этого требовался коллектив из людей неравнодушных, компетентных и, разумеется, «упертых». Такие люди были, и Обнорскому удалось их собрать под крышей «Рекламы-плюс».

Все ли было так уж гладко? Конечно, нет. Не хватало опыта, техники, денег. Не хватало взаимопонимания и терпимости. Однако было страстное желание работать, энергия молодости, и жернова закрутились, набирая обороты, выдавая первую «муку».

Рухнуло все внезапно. Тогда, когда расследователи только-только начали входить в нормальный рабочий режим… Рекламный издатель пригласил Обнорского для серьезного разговора и сказал, что финансовая ситуация переменилась. Расследовательская служба стала для «Рекламы-плюс» обузой. Так что, брат, сам понимаешь… Извини.

Конечно, это был удар. И по Андрею, и по ребятам, которых он сорвал с работы. Как инициатор, он испытывал некоторый комплекс вины… Для службы наступили черные дни. Зарплату «Реклама-плюс» платить сотрудникам службы перестала. Спасибо, что из помещения не гнали.

И снова Обнорский пошел по кабинетам! Теперь это было значительно тяжелее: на нем лежала моральная ответственность за команду… Но ведь не зря про него говорили, что он «упертый, как танк». Не зря он сидел по ночам над книгой!

Первыми помогли шведы. Ларс в одном из интервью рассказал шведским читателям, в какое сложное положение попал русский журналист Серегин. И ведь нашелся какой-то фонд, который помог материально! И морально тоже.

Потом удалось кое-что вырвать из местных, доморощенных фондов. Но самой большой удачей стала возможность арендовать помещение на Зодчего Росси. По смешной цене. В самом центре города.

Вот отсюда, с улицы Зодчего Росси, и началось Агентство журналистских расследований.

* * *

…И он вернулся. В сентябре 1992-го, когда народный судья Ксендзова огласила приговор: пять с половиной лет, — казалось, что этого не будет никогда. И все-таки он вернулся.

Снова была встреча в аэропорту. Только на этот раз встречающих было больше. Сегодня рядом с Обнорским стоял Лысый. Виталий срок имел побольше Сашки, но выйти ухитрился раньше. Еще среди встречающих были Кент и Галкин.

Был май без края и конца… Были объятия. И ключи от новенькой «девятки». Зверев подбросил их на ладони, хищно ухмыльнулся.

— А чего не джип? — спросил он. — Мне джип подавай.

— Погоди, будет и джип, — рассмеялся Виталий. — Мы, брат, такие дела закрутим — только держись.

— Спасибо, Виталий, но… принять не могу, — ответил Зверев и протянул ключи обратно.

— Ты что, Саша? Ты не дури. Пойми: так принято. Если ты наш, то мы тебя после зоны обязаны встретить по-человечески. Нам же вместе работать.

— Я не ваш, Виталий, — сказал Зверев. — Не обижайся.

— В общем-то, я это предполагал, — ответил Лысый. — Ты всегда был сам по себе… Но одно-то общее дело у нас есть?

— Есть, — согласился Зверев. — И мы его сделаем.

— Вот когда сделаем — тогда и вернешь тачку, если захочешь. А пока будем считать, что это служебный автомобиль. Лады?

— Лады, — рассмеялся Зверев. Вокруг шумел аэропорт, и как-то не верилось до конца, что — СВОБОДЕН.

Был май без края и конца.

Жестокая весна![12]

…Помилуйте, да разве бывает человек СВОБОДЕН?

* * *

На следующий день собрались у Лысого дома. На стене висели большие фотографии Кати и Лизы. Зверев встретился взглядом с улыбающейся девочкой. Снова встал перед глазами тот подвал и детские губы шепнули: больно… Сашка думал, что когда-нибудь он сможет забыть. Теперь понял, что ему не забыть никогда. Сашка отвел взгляд.

— А Лиза где? — спросил Зверев Виталия о жене.

Виталий расставлял на столе выпивку-закуску… После вопроса Зверева он замер. Потом, не глядя на Сашку, ответил:

— На Богословском… рядом с Катюшей.

— Как? — ошеломленно спросил Зверев и посмотрел на фото.

Обнорский и Галкин тоже посмотрели с интересом. Жена Виталия несомненно была красива.

— После смерти Катюши она стала выпивать, — сказал Виталий. — Потом, когда нас закрыли, появился и героин… сгорела за три года… Вот так.

— Ну, извини… я же не знал.

— Да чего там! Спасибо ребятам — похоронили по-человечески. Она же все спустила, в ноль. Не только шмотки, телевизор и прочее… Она даже часть посуды продала, часть мебели.

Сели за стол. Помянули, помолчали. Зверев подумал, что смерть Лизы тоже можно занести в счет Анастасии Тихорецкой. Если бы Лысый остался на воле, он не позволил бы Лизе подсесть на иглу.

— Ну, господа, — сказал, перебивая мысли Зверева, Виталий, — мертвым воздали… Пора воздать живым. Так?

Все согласились: так. Пора воздать живым.

— Я, Саша, — сказал Лысый, — на воле уже две недели. Как видишь, успел познакомиться с твоими друзьями… С Андреем и Семеном Борисычем.

— Вижу, — сказал Сашка. — Как же это вы скорешились-то?

— Благодаря Андрею. За что я ему глубоко признателен. Андрей Викторович сам на меня вышел, предложил встретиться.

— Ох, Обнорский, — покачал головой Зверев, — не живется тебе спокойно… Все приключений ищешь, черт хромой?

— За хромого, Саня, могу и в морду, — ответил Обнорский. Вышел из-за стола и лихо сбацал чечетку. Хромоты вовсе не было. — Вот так! — сказал он и подмигнул изумленному Звереву.

— Ай да молодец. Как же это?

— Книжку в Швеции издали, чучело тагильское. Гонорарий, опять же, выплатили… А поскольку его весь я пропить не смог, то пришлось потратить бабки на операцию.

— Сила! «Хромого» беру взад.

— Эт-то правильно, — с ухмылкой произнес Лысый. — Однако продолжим. Пока мы с тобой отдыхали, Семен Борисыч с Андреем провели неслабую работу.

— Какую же? — спросил Сашка. — Вагон водки выжрали?

— Расскажи, Семен Борисыч, — с улыбкой произнес Обнорский.

— В горле пересохло, — заявил Галкин, глядя на бутылку.

— А вот еще говорят, что евреи сплошь непьющие, — сказал Зверев и разлил водку по стопкам.

Чокнулись, выпили. Семен подцепил вилкой кусок селедочки, закусил и солидно ответил:

— Я ж опер… мне выпивать положено. А то как?

— Ну не тяни, Семен. Рассказывай.

И Галкин довольно занудно, со множеством ненужных подробностей рассказал, что…

…они с Андреем люди серьезные. Не то что некоторые шалопаи. И хотя Обнорский, конечно, не мент… И якшался с арабами, что порядочного человека не украшает… но ничего, мужик толковый, и котелок у него варит как надо. В общем, они после отлета одного молодого бестолкового шалопая в Тагил встретились, раскатали, конечно, литрушечку на троих с Прошкой и обсудили, так сказать, сложившуюся ситуацию. А ситуация такая: надо брать за жабры Витьку Чайковского. Но Витьки, козла такого, в Питере не оказалось, и они с Андреем решили провести разработку юрисконсульта… и таки ее успешно провели! Не то что некоторые, которым нельзя доверить даже дело о краже порток…

Пока Семен рассказывал, он несколько раз прикладывался к бутылке, Зверев уже начинал злиться, но Обнорский и Лысый его успокаивали, посмеивались. А Семен продолжал:

— …Да, нельзя доверить даже дело о краже порток. И не надо смотреть на меня глазами как у окуня, когда его вытаскивают из воды… Мы с Андрюшей провели нормальную разработку этого спившегося типа. А с пьяницей как работать? С ним нужно пить! И я, можно сказать, своей печенью это все выстрадал, но с ним в контакт вошел и всю нужную информацию получил… А я таки человек немолодой и себя должен беречь, потому что…

— Стоп! — сказал Зверев. — Стоп, Семен. Пусть уж лучше господин журналист расскажет. А то мы к вечеру до сути не доберемся.

— Не очень-то и хотелось, — обиженно произнес Галкин и налил себе стопку.

Рассказ продолжил Обнорский:

— Семен Борисыч все очень правильно и конкретно излагал, Саша. Но — ладно, докончу я. Семен Борисыч очень квалифицированно вошел с юристом в контакт и, рискуя своим здоровьем, установил доверительные отношения.

— Печенью, — сказал Галкин, жуя бутерброды, — печенью выстрадал.

— И выяснил вот что: наш юрист был влюблен в Анастасию Тихорецкую еще со времен студенчества. Было такое дело, что даже вены себе резал в стройотряде. Я, кстати, проверил. Действительно, был такой случай в «Фемиде». Однако же Анастасия предпочла ему другого — сынка одного номенклатурного работника. Шрамы с возрастом заросли… я имею в виду — душевные. Наш юрист довольно успешно делал карьеру, но тут жизнь так повернулась, что он снова встретился с Настей, Анастасия Михайловна вышла замуж за товарища Тихорецкого и жить переехала к мужу. По иронии судьбы наш герой жил в том же подъезде. Страдал он безмерно. И оказывал Насте знаки внимания. А она ему: но я другому отдана и буду век ему… того. Драма!

Обнорский рассказывал в своей привычной манере, балагурил. Галкин кивал, Лысый слушал невнимательно, подливал Семену Борисовичу водки. Зверев сидел мрачный. Речь-то ведь шла о женщине, которую он любил.

— Так вот… ничего ему там не светило. Хотя наш юрист знал, что не очень сильно верна Настя мужу. Не очень… Были у нее, Саша, мужики. И, добавлю, довольно много. Я провел свою, негласную, проверку и могу назвать как минимум двоих. Извини, тебе, наверно, не очень приятно это слышать, но… Так вот, не давала наша судья народная юристу — и все тут! А в августе 1991-го, когда уже юрист даже и не жил в этом доме, вдруг ему позвонила. Сама, заметь, позвонила.

Зверев напрягся. Именно в августе 1991-го начался его с Анастасией роман.

— …Позвонила. Предложила встретиться, поболтать. И — сбылась мечта идиота! Трахнул-таки Костя Настю, вспыхнуло в нем чувство старое с невероятной силой. А уж она ему мозги запудрила как надо: жизни с мужем нет никакой. Грубиян, мент неотесанный. Только пьет и даже бьет. Полный караул.

Зверев налил себе водки, махнул залпом.

— Юрист предлагал Насте разойтись с Тихорецким и выйти за него. Она колебалась, не говорила ни да ни нет… Но, в общем, давала понять, что это возможно. А юрист сходил с ума… строил разные идиотские планы.

— Ага, — сказал Галкин. — Даже, говорит, была мысль мочкануть Пашу.

— Во! — произнес Обнорский. — Вот таким макаром она Костю довела до того состояния, что он был готов на все. А в самом скором времени эта его готовность понадобилась. Ты понимаешь, Саня, о чем я?

— Да, понимаю… И даже могу сказать, когда это понадобилось — когда мы готовились к получению второй половины суммы.

— Чуть раньше, — ответил Обнорский. — У нее все было рассчитано. И она загодя стала готовить юриста. Тем более что он на эту роль подходил идеально. Во-первых, работает в больнице. Во-вторых, имеет там хорошие контакты. В-третьих, когда-то жил в доме, сохранил знакомства, и его появление там абсолютно естественно. Ну и наконец, последнее: он был полностью зависим от Насти.

— Нормально сработали, ребята, — сказал Зверев. — Только зачем? Что нового вы узнали? Все это и так уже было ясно после беседы с хирургом…

— Э-э, Саня, ты не прав, — хором сказали Обнорский и Галкин. Виталий улыбнулся.

— Ты не прав, — повторил Обнорский. — Мы уточнили детали. Мы уточнили психологический портрет Тихорецкой. Теперь мы знаем, насколько эта дама коварна и опасна.

— Документировали как-то рассказ юриста? — спросил Сашка.

— Нет. Но если понадобится, то мы сможем получить у Константина Евгеньевича показания, — ответил Обнорский.

— А ведь это не все, Саша, — сказал Галкин. — Главное-то впереди. Ты слушай мудрых стариков. Хоть Андрюха и якшался с арабами…

— Что же главное? — спросил Зверев как будто безразлично.

Обнорский и Галкин заговорщицки переглянулись.

— Когда дело было сделано, юрист стал не нужен, — продолжил Обнорский, — и его выбросили как использованный гондон.

— Нормально, — буркнул Зверев.

— А потом он опять понадобился.

— Зачем?

— Я тебе скажу — когда понадобился, а ты уж сам догадайся, Саня.

— Ну? Говори, не тяни кота за хвост.

— Понадобился он, когда дело дошло до суда, Саша. За неделю до суда воспылала Настя любовью снова.

Зверев, меланхолично крутивший в руке стопку водки, вдруг вскинул на Обнорского глаза. Темные, наполненные тоской.

— Выстрел? Выстрел в окно судьи?

— Выстрел, Саша. Ей понадобился стрелок-отморозок.

Зверев выругался. Галкин выругался. Лысый мрачно улыбнулся.

— Ай, Настя, — покачал головой Зверев. — Но зачем? Зачем ей это?!

— Об этом нужно спросить у нее, Саша. Сашка промолчал, за него ответил Виталий.

— Спросим, — сказал он просто. — За все спросим.

— Это ваше дело, ребята, — быстро отозвался Обнорский. — Я в этом не участвую. Мне, собственно, хотелось разобраться с ситуацией вокруг выстрела.

— Ну и что — разобрался? — спросил Зверев неприязненно.

Галкин не обратил на его тон внимания — он был уже изрядно нетрезв. А Обнорский заметил. Он понимал, что Зверев услышал сегодня немало неприятных вещей, но все-таки тон, которым был поставлен вопрос, показался ему неуместным. Андрей собрался ответить резко, но натолкнулся на тоскливый Сашкин взгляд… и взял себя в руки.

— Да, Саша, практически разобрался. Строго говоря, не я, а Семен Борисыч… Стрелял юрист. А оружие, знаешь, кто ему передал?

Зверев пожал плечами. Галкин пьяновато хохотнул и сказал:

— То-то, что не знаешь. А я вот знаю! Витька передал.

— Какой Витька?

— Витька Чайковский… к-козлина. Ты его знаешь, Саня?

— Нет. Не встречался никогда.

— А я его, козла, знаю оч-ч хорошо. Я его еще прищучу.

Обнорский усмехнулся и сказал торжественно:

— И это еще не все, Саша… Самое удивительное, что юрист не выбросил тот обрез! Цел обрезишко-то, лежит себе у Костика дома под диваном. И один патрон с самодельной картечью цел.

— Он что — идиот? — спросил Зверев вяло. Думал он о другом.

— Нет, алкоголик. Но и это еще не все, Саша. У него сохранилась даже записка, в которой рукой товарища Чайковского написан адрес и домашний телефон судьи. Так что теперь Чайковский у нас в руках. А ты говоришь: что нового вы узнали?

— Поздравляю, инвестигейтор. Хорошо сработано.

По комнате плыл плотный слой сизого дыма.

* * *

Солнце садилось. Малевич лежал на широком «сексодроме» в спальне Насти, курил, ждал, когда она вернется из ванной. В приоткрытую дверь доносились шум льющейся воды и Настин голос. Что-то она напевала мажорное… Сука!

Вице-губернатор вдавил сигарету в пепельницу, встал и подошел к окну. Внизу расстилалось море цинковых крыш с бесчисленными печными трубами, блестела вода Фонтанки. Пейзаж петербургский, фантастически красивый… Ничего этого вице-губернатор не замечал. Он смотрел туда, где вдали, почти неразличимые в солнечном мареве, торчали портовые краны… Чтоб сто лет их не видеть! И ничего не слышать про этот чертов порт!

С портом ничего не получалось. Обещание, данное Николаю Ивановичу Наумову, реализовать никак не удавалось. Прошел ровно год с момента губернаторских выборов, и сегодня Наумов снова напомнил о себе. И снова через Настю.

Малевич отвернулся от окна, посмотрел на смятую постель. Пятнадцать минут назад они с Настей занимались любовью на этих черных шелковых простынях. Всего пятнадцать минут назад…

— У-ух, — довольно сказала Настя, — обязательную программу отработали. На вольные выступления хватит сил?

— Посмотрим, — ответил он.

— О, какой ты нынче строгий, вице-губернатор, — сказала она. — Ладно, схожу в ванную.

Настя встала, взяла со стула халат, двинулась к двери.

— Настя, — окликнул он.

— Что, мой вице-губернатор? — обернулась она в двери.

— Настя, какие у тебя отношения с Наумовым?

— Это что, — спросила она с улыбкой, — ревность?

— Нет. Просто спросил.

— Да никаких… Когда-то, когда я только начинала в бизнесе, он меня поддержал. А что?

Малевич сел, закурил. Настя стояла в дверях. Обнаженная, загорелая, с халатом в руке, она выглядела очень эффектно.

— Да нет, ничего… Когда-то он тебя поддержал… А сейчас какие у вас отношения?

— Приятельские. Не более того. Обедаем иногда вместе.

— Настя, ты можешь на него повлиять?

— А что такое?

— Есть одна проблема довольно деликатного свойства.

— Любопытно, — сказала она, накинула халат и присела на подлокотник кресла.

— Я, понимаешь ли, в силу ряда обстоятельств оказался как бы должником Николая Ивановича, — произнес вице-губернатор неуверенно, не глядя на Настю. — Я взял на себя некие обязательства.

— А теперь не можешь их выполнить, — сказала Настя.

— Да… тут довольно сложный узел завязался.

— Понятно… но я-то при чем? Ты что — хочешь, чтобы я решала твои проблемы? Ты, право, меня удивляешь, Миша.

— Настя! Не могла бы ты просто поговорить с Наумовым?

— Я в ванную пошла, Мишенька, — сказала она и вышла из спальни.

Сейчас Малевич смотрел на смятую постель, слушал шум воды и Настино пение… Сука, думал он. Думал, в общем-то, верно, но поверхностно. Анастасия Михайловна Тихорецкая была еще и агентом Наумова. Хотя, пожалуй, слово агент здесь не особо уместно… С Наумовым Настя познакомилась давно, в те времена, когда бросила судейское ремесло и окунулась в бизнес. Какое-то время они даже были любовниками. Потом расстались. Спокойно, без эмоций, Но деловые отношения поддерживали. Настя имела массу знакомых среди юристов, сотрудников ГУВД и прокуратуры. Иногда Наумов привлекал ее для получения какой-то неофициальной информации, налаживания неформальных контактов. Красивая, умная, абсолютно лишенная каких-либо принципов, Анастасия Михайловна подходила для этих целей как нельзя лучше.

Шум воды стих, смолкло пение. Спустя минуту в спальню вошла Настя с бокалом сока в руке, села в кресло.

— Ну, рассказывай, что у тебя за проблема, Миша.

Малевич рассказал. Когда он закончил свой рассказ, Настя покачала головой и сказал:

— Греб вашу маму, господин вице-губернатор… С Наумовым я, конечно, переговорю. Но лучше готовь деньги, Миша.

— Черт! Но где же я столько возьму?

— А сколько, кстати, надо?

— Черт его знает… он не конкретизировал. Может, сто тысяч, может, двести. Сказал: верни, что украл… Сволочь!

Тихорецкая снова покачала головой.

— Да, Миша, ты попал… Готовь бабки. Николай Иваныч — серьезный дяденька, он шутить не будет.

Малевич и сам знал, что Наумов — «серьезный дяденька», но вдруг взбрыкнул:

— Да ладно… я, в конце концов, Толяну позвоню.

— Рыжему-то? — с иронией спросила Настя. — Ну и что? Рыжий тебя может прикрыть перед губернатором или прокурором… но от пули он тебя не прикроет, Миша.

— Ты что же, всерьез допускаешь, что…

— Ну что ты! — перебила его Настя. — Конечно, нет… Мы же живем в правовом государстве.

Вице-губернатор посмотрел на нее беспомощно и растерянно.

* * *

Под вечер трезвый Обнорский увел пьяного Семена. Уходили они в обнимку, хором пели народную ментовскую песню «Наша служба и опасна и трудна». Пели плохо, но громко. А главное — с душой, искренне.

Зверев и Лысый остались вдвоем. Бывший мент и бандит. Подельники. Жертвы умной и жестокой стервы… Посидели, помолчали. Они не виделись более четырех лет. Им было о чем поговорить. Они проговорили три с лишним часа. О живых и о мертвых. О детской тюрьме на Лебедева. Об архангельской зоне и о зоне нижнетагильской. О том, как прессовали их в зонах, добиваясь компромата на начальника детского СИЗО. О том, как нелегко здесь, в Питере, пришлось отстаивать свое «место под солнцем» команде Лысого.

О многом они говорили в тот вечер. Только об Анастасии Тихорецкой не было сказано ни слова.

* * *

Разговор о Тихорецкой произошел только на следующий день. Зверев и Мальцев встретились, на верхней палубе ресторана «Кронверк». Было по-летнему тепло, солнечно, но с Невы долетал иногда холодный ветерок. Вниз тем не менее уходить не хотелось. Нева сверкала, сверкал Петропавловский шпиль, бабахнула пушка с равелина — обозначила полдень. Над Заячьим островом взмыли сотни ворон, голубей и чаек… Весна!

— Саша, — сказал Лысый, — пришло время поговорить с мадам Тихорецкой.

— Да, — согласился Зверев, — пришло.

— Я понимаю, что для тебя это может быть весьма непросто. Есть психологические нюансы и все такое… Никто тебя не принуждает. Ты можешь участия не принимать. Твоя доля никуда не денется.

Зверев сделал глоток кофе и скептически ухмыльнулся:

— Нюансы психологические, как ты выразился, есть. Именно поэтому я просто обязан принять участие в деле, Виталий. Что же касается доли… Денег от мадам мне не нужно. Мне нужно с ней поговорить.

— Про деньги ерунду говоришь. Они нужны всегда и всем. Кроме жмуриков… А насчет «поговорить» — поговоришь. Тут проблемы нет. Когда мы плотно возьмем тетю в оборот, она сама захочет говорить.

— Тогда, не теряя зря времени, давай обсудим конкретные детали: что? где? когда?

Неделю за Анастасией Тихорецкой наблюдали. Никакой сложности в этом не было — Настя чувствовала себя уверенно, даже не пыталась проверяться. Одновременно велась прослушка ее телефонов: мобильного и домашнего. Для того чтобы «оседлать» телефоны, пришлось привлечь спеца со стороны. Спец оказался толковый и дело сделал четко. Тихорецкая вела обычный для обеспеченной свободной женщины образ жизни: не очень сильно обременяла себя работой, зато много времени уделяла шейпингу, бассейну, солярию и сауне. И, разумеется, любовникам. Помимо Миши Малевича у Насти обнаружился еще один — здоровенный самец моложе ее лет на десять.

В общем, «все как у людей» — сытая, комфортная жизнь «среднего класса» с поправкой на российскую реальность в виде сокрытия доходов от государства и необходимости делиться теми же доходами с крышей. Крышевали Настю, естественно, менты.

После анализа результатов наблюдения решили, что работать с Настей удобнее всего на квартире ее молодого любовника. В кафешке, где самец обедал, у него из кармана плаща извлекли ключи от квартиры. Через пять минут их вернули. Теперь оставалось дождаться, когда Настя захочет навестить любовника. Долго ждать не пришлось — на другой день Анастасия Михайловна позвонила самцу и сказала:

— Привет, дружок. Соскучился?

— Настя! — произнес самец приглушенным, «интимным» голосом. — Настя! Я о тебе день и ночь думаю. У меня при одной мысли о тебе встает.

Бизнесвумен рассмеялась и ответила:

— О’кей! Проверим вечером… жди, к восьми часам заеду. Опять, поди, без денег сидишь, раз у тебя встает от одной мысли о моем кошельке?

— Настя! Зачем ты так?

— Так что — денег тебе не нужно? — с издевкой спросила Тихорецкая.

— Ну-у… видишь ли, Настя…

— Вижу, — засмеялась она. — Не ссы, мальчик, за удовольствие тетя заплатит.

— Настя!

— В восемь, — сказала Тихорецкая и положила трубку.

Спустя несколько минут Кент, дежуривший в раздолбанной «пятерке» возле Настиного дома, доложил Лысому: сегодня в восемь. Виталий в свою очередь позвонил Звереву. Сердце у Сашки заколотилось.

— Саша, — сказал Лысый, — я уже говорил тебе, но повторяю еще раз: мы справимся без тебя. Если тебе тяжело…

— Нет. Я хочу участвовать, — твердо ответил Зверев.

* * *

В 19.30 Зверев и Лысый почти одновременно подъехали к дому Настиного любовника. Альфонс жил на Комендантском аэродроме в огромной блочной девятиэтажке. Кент уже был здесь. Он сидел в серой раздолбанной «копейке», на пассажирском сиденье лежал «сэконд-хэндовый» радиотелефон, дублирующий Настин аппарат.

Зверев и Лысый подсели к Кенту.

— Трахаль дома, — доложил Кент. — Час назад ходил на рынок, купил свежих яиц и сметаны.

— Понятно, — ухмыльнулся Лысый. — Для укрепления рабочего инструмента… Что еще?

— Ничего, — пожал плечами Кент. — Мадама, — он кивнул на телефон, — на связь не выходила… жду.

— Ключи? — спросил Виталий. Кент протянул ключи, изготовленные по слепкам с оригиналов.

— Проверял? — спросил Виталий.

— Обижаешь, Виталик… Вот этот — от верхнего замка. Подходит идеально. Два оборота против часовой. Этот от нижнего — два оборота по часовой. Но скорее всего нижним он, когда сам находится дома, не пользуется. Засова нет. Так что проблем у вас, я думаю, не будет. Квартира однокомнатная. Дверь в комнату — слева. В прихожей на подзеркальнике хранится газовая пукалка. Сам трахаль с виду супермен, но на самом деле — студень… только для траха и годится. От испуга обоссытся.

— Молодец, хорошо работал, — похвалил Лысый.

Теперь оставалось только ждать.

Настя опоздала на восемь минут. В плотно заставленном машинами дворе она не сразу нашла место для «мерса». А студень-супермен уже махал рукой из распахнутого окна на седьмом этаже… Настя вышла из «мерса». Она была в шикарном плаще почти до земли и туфлях на высоком каблуке… хороша!

Зверев смотрел напряженным взглядом. «Мерседес» мигнул габаритами, встал на сигнализацию. Настя скрылась в подъезде.

— Я бы такую бабенку без денег трахал, — сказал Кент. — Наоборот — сам приплачивал бы.

— Помолчи, — бросил Зверев. Кент пожал плечами. В молчании они выждали в машине минут пятнадцать.

— Ну что, — спросил Виталий Сашку, — пойдем?

Зверев молча вылез из машины, двинулся к подъезду. Лысый следом. Лифта в темном и грязном подъезде они ждали, кажется, вечность. Но все же он пришел и открыл перед ними серо-желтое нутро.

…А внутри Сашка ощутил запах Настиных духов!

— Саша! — негромко сказал Виталий.

— Седьмой этаж, — процедил сквозь зубы Зверев.

Лысый нажал кнопку. Лифт вздрогнул и поехал наверх. В нем не пахло духами, в нем пахло блевотиной. Зверев смотрел в стенку. Там были какие-то надписи и рисунки. Он попытался сосредоточиться… ничего не получалось.

— Приехали, — сказал Лысый за спиной, Сашка машинально кивнул.

Дверь квартиры № 90 была стальной. Лысый, слегка наклонившись, приник к ней ухом. Он вслушивался минут десять и ничего, кроме невнятных звуков музыки, не услышал. Он пожал плечами и вытащил из кармана дубликаты ключей… Нижний замок, как и предсказал Кент, был не заперт… Лысый вошел первым. В прихожей горел свет, на вешалке висел Настин плащ. На подзеркальнике стояла ее сумочка, рядом лежал газовый револьвер. Из приоткрытой двери комнаты звучала «ламбада».

Лысый взял револьвер и неслышно подошел к двери. Заглянул в щель и поманил пальцем Сашку.

…Настя полулежала в кресле. Голая, в одних чулках. Самец стоял перед ней на коленях, лицо утопало между ляжек. Настино тело напрягалось, вздрагивало. Руками она крепко вцепилась в волосы самца. Настя стонала, но за звуками музыки стон скорее угадывался, чем слышатся… Зверев окаменел. «Ламбада» грохотала. Хохотал дьявол. Просвечивали сквозь черный капрон розовые ступни на вскинутых вверх ногах. Вздрагивали розовые соски.

Настя пронзительно вскрикнула и обмякла. Виталий нажал на клавишу музыкального центра. Стало очень тихо.

Самец скинул Настины ноги с плеч, поднял красное влажное лицо и повернулся в сторону умолкшего музыкального центра. И заорал. Так заорал, как будто его режут. Распахнула глаза Настя. Вскрикнула.

— Тихо, — сказал Лысый. Внушительно сказал, и его услышали.

Крик самца оборвался, перешел в икоту. Он кивал головой и икал, пялился на свой собственный револьвер и, видимо, не узнавал его. Настя глядела на Зверева. Виталий снова нажал клавишу центра — комнату наполнила «ламбада».

В глазах Анастасии Тихорецкой была растерянность. Не страх, нет. Только растерянность.

— Тихо, — повторил Лысый. Самец кивнул, но икать не перестал. Виталий приблизился к нему, присел. — Тебя как зовут? — спросил дружелюбно, хотя знал, как зовут Настиного любовника.

— Владик… ик.

— М-да… в твои лета и с таким специфическим… э-э… способом заработка пора бы уже быть Владиславом, — сказал Виталий. — Но ты, Владик, не бойся. Мы к тебе претензий не имеем. Мы тут потолкуем, а ты пока в туалете посиди… хорошо?

Владик снова кивнул. Лысый взял его за локоть, помог встать. Для изоляции перепуганного самца нашлось место удобнее, чем туалет, — стенной шкаф. Виталий закрыл Владика внутри шкафа, снаружи подпер дверь шваброй: посиди. Самец продолжал икать.

Настя за это время успела одеться. Выглядела она довольно спокойно, молчала, курила длинную черную сигарету. Зверев все так же стоял у косяка… Вернулся Лысый.

— Ну, — сказал он с порога, — начнем?.. Здравствуйте, Анастасия Михайловна.

— Вы отдаете себе отчет, что вы сейчас делаете? — строго спросила Настя.

— Конечно, — весело ответил Виталий.

— Нет, похоже, вы не отдаете себе отчета. Вы ворвались в жилище с оружием в руках…

— Молчать! — хлопнул ладонью по столу Виталий. — Ты, подруга, не в суде. И понты раскидывать не надо. Ты отлично знаешь, зачем мы пришли.

— Немедленно убирайтесь вон! — довольно твердо произнесла Настя. Лысый смотрел на нее с откровенной ухмылкой. — Вы понимаете, с кем связались? Мой муж — генерал ГУВД.

Лысый откровенно расхохотался. Когда отсмеялся, сказал:

— Ты что, подруга? С мужем ты давно разошлась. Ты про это забудь… Ты уже не судья, ты уже не генеральша. Ты — крыса. Ты нас кинула, и теперь мы пришли за своими бабками.

Настя облизнула губы, посмотрела на Зверева:

— Саша!

— Что? — спросил Зверев.

— Саша! Скажи же ты… ты же все знаешь.

Зверев внимательно смотрел Насте в лицо… некогда любимое, а теперь… а что теперь?… Он не знал.

— Что ты молчишь, Саша? Скажи правду… ты один знаешь.

…Теперь он действительно видел в этом лице что-то крысиное. За правильными и привлекательными чертами лица прятался крысиный оскал.

— Да, — сказал Зверев, — знаю. Теперь я знаю. Теперь, тварь, я все про тебя знаю.

Впервые в глазах Насти мелькнул страх. Но только на секунду… Она справилась. Она сообразила: что-то не так. Нужно менять тактику. Соображала она, надо признать, быстро.

— Виталий! — сказала Тихорецкая. — Вас ведь Виталий зовут?

— У вас хорошая память, мадам.

— Да, я помню вас… Виталий, вы же видите, что он, — взгляд на Зверева, — хочет переложить все на меня. А ведь это он взял деньги!

— Да ну? — «изумился» Лысый.

— Да-да. Да! Он с самого начала предлагал мне вас кинуть. Использовать вас для отъема денег у Джабраилова и сдать в ОРБ… Я отказалась!.. Я была совершенно растеряна… Я отказалась!

Зверев на Настю не смотрел. А Лысый и смотрел и слушал очень внимательно.

— Это благородно, — сказал Лысый. — Значит, все-таки — он?

— Он! Больше-то некому… И кроме того, я его узнала. Я ничего не сказала на следствии, потому что любила его.

У Насти исказилось лицо. Казалось: чуть-чуть — и польются слезы.

— Значит, врет Костя? — спросил Лысый. Настя напряглась;

— Кто? Кто врет?

— Да этот чмошник — юрисконсульт, который тебя в больницу привез. Он-то говорит: не было никакой травмы. А были сговор и инсценировка. Кидок был, гражданин судья.

— Виталий! Неужели вы ему верите? Он же алкоголик и психопат. Он с университета меня преследует… он из ревности клевещет. Ему нельзя верить!

Лысый кивнул:

— Бывает… из ревности много ерунды делают. Я с одним дятлом чалился. Так он жену к догу ревновал. Ну и убил жену сдуру-то. Но это к делу не относится… А что, Настя, нейрохирург тоже врет?

— Какой нейрохирург? — спросила Тихорецкая, побледнев.

— Эрлих… Дай-ка, Саша, диктофончик.

Зверев сначала замешкался, потом вытащил из кармана куртки диктофон. Лысый включил воспроизведение. Из черной коробочки зазвучал голос Михаила Эрлиха. И — иногда — доносился голос Сашки. Тихорецкая прослушала последнюю часть записи с каменным лицом. Хотя давалось ей это не легко.

Лысый остановил кассету.

— Ну? Что теперь скажешь, подруга? Настя, игнорируя Виталия, повернулась к Сашке. Скривила губы:

— Налей-ка даме выпить, ЛЮБИМЫЙ.

Зверев пошарил глазами по сторонам, увидел бутылку виски на журнальном столике слева от кресла.

— Виски будешь пить?

— Наливай, капитан, да не жалей.

Зверев налил виски в стакан, протянул Насте. Она взяла, усмехнулась и выпила больше половины стакана залпом, по-мужски. Буркнула: твое здоровье — и закурила сигарету.

— Красиво пьешь, подруга, — заметил Виталий.

— А?.. А, нет… я не пью. Виски для бычка приготовила. После выпивки, знаешь, стоит дольше.

— Знаю. Предусмотрительная ты, подруга. Настя не ответила, выкурила половину сигареты и повернулась к Звереву:

— Мусор ты, Санечка… МУСОР! Быдло. Чем ты гордишься? Чего ты в жизни достиг? Голь и рвань… у тебя нет ни хера, кроме понта: ах, я опер! Ах, я из особой касты! Ой! Бегал с пистолетиком, ловил каких-то уродов… Кому это нужно? Только таким же, как ты. Идиотам-романтикам… И мой-то дурак Паша таким же был. И если бы не я, хер он когда выше подполковника вылез бы.

— Значит, ты Пашу в люди вывела? — спросил Сашка.

— Не-а… мусор — он и есть мусор. Я с ним долго билась, кое-чего даже и добилась. Но… А-а!.. Что говорить? МУСОР. И ты, Зверев — тоже МУСОР.

— Нет, Анастасия Михална, я не мусор. Я — МУСОРЩИК. Всю грязь мне не убрать, но кое-что я сумею подчистить.

Настя затушила сигарету в стакане с остатками виски.

— Ладно. Поболтали — и будет. Кассетка ваша ни хера не стоит, пацаны. Ни один суд ее во внимание не примет. Это я вам как судья говорю.

Лысый засмеялся. И даже Зверев улыбнулся.

— Ты что, подруга, совсем дурная? — спросил Виталий. — Разве мы похожи на людей, которые обращаются в суд?

— Да вы вообще на людей не похожи… Лысый наотмашь влепил пощечину. Голова Тихорецкой мотнулась.

— Ты что? — ошеломленно сказала она.

— Ничего. Учу тебя уважительно разговаривать… Слушай внимательно: ты сделала кидок. Это — по понятиям — впадлу. Значит, обязана расплатиться.

— Я ваших понятий не признаю.

— Э-э, нет… ты уже живешь по ним. Ты КИДАЕШЬ. И даже хуже — ты беспредельничаешь… Мы тебе можем ПРЕДЪЯВИТЬ.

Настя некоторое время вдумывалась, потирала покрасневшую щеку, смотрела то на Сашку, то на Виталия.

— Почему это я беспредельничаю?

— А кто послал Костю стрелять в окно судье? — жестко спросил Зверев.

Настя хотела что-то ответить, но посмотрела в глаза Звереву и поняла: лгать бесполезно. И опасно.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Бабки, дарлинг, бабки… что же еще? — сказал Виталий.

— Сколько? — спросила Тихорецкая после паузы.

Она покосилась на стакан, даже протянула руку… внутри стакана плавал черный разбухший окурок. Он был похож на труп. Настя отдернула руку.

— Хороший вопрос, — сказал Виталий. — Давай посчитаем. Ты кинула на 137 000 баков. Теперь прикинем проценты… По-божески возьмем процентов по десять в месяц. Умножаем десять на пятьдесят месяцев…

— Вы сошли с ума! — сказала Настя возбужденно.

— Нет, лапушка. Мы не сошли с ума! Ты взяла чужие бабки, за пять с половиной лет прокрутила их не один раз! Наварила капитал. А теперь ты хочешь отделаться тремя рублями? — зло ответил Виталий.

Некоторое время все молчали. Настя закурила новую сигарету. Лысый продолжил:

— Я мягко считаю, округляю в твою пользу… Итак, пятьдесят месяцев по десять процентов. Получается — пятьсот. Сто тридцать семь на пять… калькулятора нет… но, грубо, семьсот тысяч.

— Ты сошел с ума! — закричала Настя, взмахнула рукой.

Стакан упал на пол, покатился, оставляя за собой мокрый след. Лысый продолжил:

— Семьсот. Плюс сто тридцать семь. Итого, грубо, восемьсот тридцать тысяч. А потом — мы тратились на адвокатов, на подогрев. Тюрьма, подруга, очень дорогое «удовольствие». Итого, окончательная сумма: восемьсот пятьдесят тысяч зеленых!

— Это нереально. Где мне их взять?

— Это твоя проблема, дорогуша… Продавай квартиру, машину. Бери кредиты у своего друга Медынцева.

Настя взяла бутылку виски, сделала глоток прямо из горлышка. Вытерла рот рукой, размазала по лицу коралловую помаду.

— Все равно нереатьно, Виталий. Почти лимон баксов!

— Нас твои трудности не волнуют… Займи у своего дружка Малевича.

Виталий не знал, что этой последней фразой он подсказал Насте Тихорецкой выход. Да и сама Настя тоже пока этого не знала.

Спустя пять минут Лысый и Зверев покинули квартиру. Сашка напоследок посмотрел некогда любимой женщине в глаза. Посмотрел и сказал:

— Вздумаешь мудрить — убью.

Пробуждение Насти утром было тяжким. Те, кто уверяет, что от виски не бывает похмелья, несколько лукавят… Настю поташнивало, во рту стоял мерзкий привкус. Сначала она даже не могла сообразить, где находится. Потом поняла: у Владика. Но самого Владика почему-то нет.

И вдруг она вспомнила все, что произошло вчера. Стало совсем худо… Капкан! Удавка.

Тихорецкая со стоном села на диване. Увидела свое отражение в зеркале и ужаснулась: припухшее лицо с размазанной косметикой, смятое платье. Она отвела взгляд от зеркала, посмотрела в окно. Небо было пасмурным, моросил мелкий дождь. Бог ты мой, какая мерзость!.. Зверев… Лысый… суки!

Настя встала и пошла в туалет. В прихожей увидела швабру, подпирающую дверь стенного шкафа. Из-за двери раздался голос:

— Настя! Настя, выпусти меня… я замерз.

— Сиди, урод, — пробормотала она и прошла мимо, в сортир.

Ее долго и нудно тошнило. Тело покрылось липким потом. В прихожей ныл Владик.

Когда бизнесвумен проблевалась, ей стало немножко легче. Она села на пол рядом с унитазом и бессмысленно уставилась на календарь с голой мулаткой… Колотилось сердце, по спине, по ложбинке между грудей сочился пот. В прихожей скулил Владик… Что-то нужно делать! Что-то нужно делать, нельзя вот так сидеть. Она зябко передернула плечами, встала.

— Настя, Настенька, выпусти меня.

Ударом ноги Настя вышибла швабру из-под ручки, открыла щеколду. Голый Владик вывалился из шкафа. Тело, покрытое мурашками, вздрагивало. Из шкафа сильно пахло мочой.

— Настя!

— Слизняк, — сказала она и пнула Владика ногой в лицо. — Обоссался, дешевка… ударник сексуального фронта… тварь.

— Настя, за что?

Не отвечая, она прошла в комнату, легла на диван и укрылась до подбородка пледом. Следом вполз Владик.

— Настя, кто эти люди? Я не хочу из-за тебя…

— Заткнись! — перебила она. — Возьми в моей сумочке деньги и сгоняй в маркет. Купишь джин-тоник и «антиполицай».

— Настя, ты мне губу разбила.

— Быстро, зассанец! Бегом, не то я тебе всю морду разобью.

Облизывая кровь с разбитой губы, поникший самец кое-как собрался и ушел. Тихорецкая на него не смотрела.

Спустя минут пятнадцать Владик вернулся. Настя наполнила ванну горячей водой, вылила едва не треть флакона пены и легла. Побитый самец ошивался за дверью, но войти не решался. Горячая вода, тоник и сигарета действовали успокаивающе.

«Возьми себя в руки, Настя, — сказала она себе. — Соберись, возьми себя в руки. Ничего страшного пока не случилось. У тебя есть месяц времени и… у тебя есть голова. Очень хорошая голова».

Настя лежала в обильной ароматной пене, курила, прикидывала варианты. Варианты были. Она перебирала их и… отбрасывала один за другим. Потому что видела перед собой пронзительные глаза Зверева и слышала негромкий голос:

— Вздумаешь мудрить — убью.

Она отлично понимала: убьет. Этот убьет. Ищи, Настя, говорила она себе, ищи. Должен быть выход. Не может быть, чтобы не было выхода. Ты же умница.

Через несколько минут Анастасия Михайловна нашла выход.

* * *

Так же, как неделю назад, горел закат над портом. Ветер шевелил штору в спальне Анастасии. В открытое окно доносилось голубиное воркование.

Настя и вице-губернатор Малевич только что закончили «обязательную программу». Малевич приподнялся на локте, прошептал:

— Анастасия!

— Аюшки?

— Ты говорила с Наумовым о моей… э-э… проблеме?

Настя приподнялась на локте, повернула к любовнику лицо.

— Да, Миша… я говорила с ним.

— И что?

— Ах, Мишка-Мишка… Ах, Мишка! Все очень скверно, Мишка.

Малевич сел, оперся спиной о спинку «сексодрома», сразу стал мрачен, напряжен:

— Что он сказал?

Настя положила голову на волосатую грудь вице-губернатора.

— Он сказал… — Настя замолкла на несколько секунд, — …он сказал: достал меня Мойша. Деньги на бочку!

— Сука! — выдохнул Малевич. — Ну, сука. Гондон. Мафиози.

— Это еще не все, Миша. Он назвал огромную сумму.

— Какую?

Настя посмотрела на вице-губернатора снизу вверх. Глазами горячими, умоляющими.

— Огромную, Мишка. Восемьсот пятьдесят тысяч баксов.

Резким движением Михаил Малевич оттолкнул голову Насти в сторону, вскочил с кровати.

— Он что — охренел? — выкрикнул вице-губернатор.

Лицо побагровело, усишки прыгнули вверх. Пожалуй, он был смешон, но Настя не улыбалась. Она начинала Большую Игру. Может быть, самую главную в своей жизни.

— Миша! — сказала она горячо. — Я ничего не смогла сделать. Я убеждала его больше часа, но… Это страшный человек.

— Да он же просто не понимает, с кем связался!

— Миша! Миша, успокойся… Давай спокойно все взвесим. Я постараюсь тебе помочь. Подумаем вместе, что можно сделать, где можно что-то перехватить… Ну не свет же клином на этих бумажках сошелся!

— Да хер я буду ему платить, — горячо произнес Малевич.

— Они же тебя убьют, Миша, — тихонько прошептала Настя.

Вице-губернатор вдруг стал похож на дряблый огурец. Он сел на край сексодрома и обхватил голову руками.

Настя за его спиной улыбнулась. Первый тайм Большой Игры прошел не худо. Однако до получения реального результата было еще далеко. Настя понимала, что ей придется изрядно потрудиться.

* * *

Милицейская работа, знакомая читателю по фильмам и книгам, может показаться очень интересной и увлекательной… А еще опасной и… как там дальше?.. А, да! РОМАНТИЧНОЙ. При этом в фильмах и книгах обязательно упоминается и то, что работа эта очень тяжела. Но упоминается этот факт вскользь. Он как бы есть, он обозначен, но в то же время ничего этого и нет — так, некая тень пробежала, и вновь засияло яркое солнце настоящей мужской работы и настоящей мужской дружбы. Капитан Ларин легко и непринужденно изобличил матерого преступника и побежал дальше, прихлебывая из горлышка «Балтику № 3». Нету, мужики, времени, нету… В следующей серии нужно, блин, еще одного изобличить… А как иначе? Служба у нас такая!

В жизни все прозаичней. Циничней. Пакостней. Абсурдней. Беспощадней. Вместо коварных, но по-своему обаятельных телезлодеев оперу встречается тупая пьянь. Злобная, обкуренная, обдолбанная наркотой. Прет на опера вал заурядных, зачастую не раскрываемых краж, грабежей, разбоев. И кровавых бытовых мокрух. Жестоких — Хичкоку не снилось! И бессмысленных вконец. Нередко все это происходит в интерьерах сюрреалистических коммунальных клоповников, чердаков, подвалов, общаг, ИВС… На свалках, пустырях, в подворотнях. В кооперативных ларьках, вонючих складах, притонах, борделях, гаражах, на станциях, в электричках, на запасных путях, в загаженных скверах, подсобках, подземных переходах… Все это пахнет кровью, водкой и анашой. Кровью — водкой — анашой. Анашой — водкой — кровью. И так каждый день.

А сверху лежит толстый бумажный слой. Потому что каждое свое действие опер должен закрывать огромным количеством справок, заключений экспертиз. Протоколами, отчетами, донесениями агентов, и тэ дэ. И тэ дэ. И тэ дэ… Очень часто работа опера оказывается никому не нужной… Потерпевший или его родственники пишут жалобы, адвокат подозреваемого пишет жалобы, прокуратура и суд пишут постановления, пресса пишет фельетоны, начальник опера пишет приказ с выговором. Идет бескомпромиссная борьба с преступностью. Задержанный выходит на свободу и снова идет воровать, грабить, убивать, кидать, вымогать, и тэ дэ… Опер идет пить водку. Завтра все повторится.

И все же, несмотря на мизерную, похожую на подачку зарплату и низкий престиж профессии, сотни оперов делают свое дело. Потому что любят его и не могут жить по-другому.

…Майор Виктор Федорович Чайковский свою работу уже давно не любил. Чайковский был блестящий опер. Службе отдал половину жизни, ремесло знал «от и до». Он видел все несовершенство системы, ее негибкость, «дубовость» и бюрократическую дремучесть. Однако, понимая, что изменить что-либо в системе невозможно, Чайковский принимал ее такой, как она есть. Умный, хорошо образованный, эрудированный и циничный, он прошел все стадии разочарования… Система ГУВД представлялась ему неким чудовищем, пожирающим все, что попадает в поле зрения его маленьких свиных глаз. Виктор Федорович умел и любил рисовать. Неоднократно он создавал фантастические портреты существа по имени Гувд. Гувд стоял на коротких крепких лапах, чавкал, пожирая милицейские отчеты и человечков. Он жрал все подряд. Взгляд его был прям и нечист. И честен, как взгляд «недоказанного» взяточника. Гувд любил человечину, бумаги, праздничные концерты на День милиции, начищенные сапоги и старый лозунг анархистов: «Никто не свободен от вины».

Чайковский подозревал, что когда-нибудь Гувд сожрет и его самого. Он даже догадывался, что это уже произошло, что он уже находится в пасти чудовища, являясь при этом частью Гувда, одной из его мышц, одной из долей мозга. «Я подл, но в меру», — говорил о себе иногда Виктор Федорович. Говоря о себе так, Чайковский лгал… он отлично знал, что «мера» установлена Гувдом. Она безмерна изначально и ничего не измеряет, кроме самооценки. «Никто не свободен от вины!» Что это? Эпиграф или эпитафия?.. Это хруст костей в смрадной пасти Гувда.

Виктор Чайковский был толковый и талантливый опер… невостребованный системой и ею же искалеченный. Одинокий, изрядно выпивающий. Желчный и… «в меру подлый».

В конце 90-го года капитан Чайковский попал в очень нехорошую ситуацию. Дело могло окончиться в лучшем случае увольнением со службы по компрометирующим обстоятельствам. В худшем — сроком. Выручил капитана полковник Тихорецкий, в ту пору служивший еще в РУВД. Получилось это в известной степени случайно и даже бескорыстно. Какая ж корысть, ежели с человека ничего не требуют?.. Кроме помощи в некоторых щекотливых ситуациях. Кстати, само понятие «щекотливая ситуация» для сотрудника милиции совсем не то, что для рядового гражданина. Специфика оперской работы накладывает сильный отпечаток на личность.

…Так или иначе, а Чайковский вошел в контакт с полковником Тихорецким. Несколько раз выполнял его мелкие поручения или, если хотите, просьбы. Отдавал ли Виктор Федорович себе отчет в том, что полковник по уши увяз в криминале? Конечно. Но считал себя должником Тихорецкого, а долги Виктор Федорович всегда отдавал… Чайковский не знал, что платить ему придется очень дорогой ценой. Что полковник с женой отвели ему ту роль, которая позже достанется Звереву.

И если бы Настя сумела очаровать Чайковского… Она не сумела. И все произошло так, как произошло.

* * *

К мысли о том, что деньги придется отдать, Малевич привыкал тяжело. Он уже твердо считал их своими. Кровными. Кроме того, часть суммы была уже потрачена… Даже половины от названной Анастасией суммы у нищего вице-губернатора не было. А срок — месяц — уже двигался.

Если бы не Настя, Михаил Львович мог наделать опрометчивых шагов. Но Настя все эти дни была рядом. Она была нежна, она ловко обрабатывала любовничка, внушая ему, что долг отдать надо. Это неизбежное, но меньшее из двух зол… Зачем, говорила она, деньги, если можно лишиться жизни? Мавзолей воздвигнуть? Так есть уже один — в Москве, на Красной площади… А сохранив жизнь, вернешь и деньги. Тот же Наумов сам их тебе принесет, когда пакет акций порта все же выставят на продажу… Хочешь, Мишка, я тебе помогу? Продам свой «мерс»…

Убеждать Настя умела. И убедила. Не поднимая шума, вице-губернатор Малевич начал собирать деньги для возврата долга. Он вел закулисные переговоры со всеми группировками, заинтересованными в покупке портовых акций. Всем обещал поддержку, со всех получал авансы. Оказалось, что 850 000 долларов при разумном подходе — не такая уж и большая сумма. Тем, кто позже «пролетит» на торгах, он просто вернет бабки… всех и делов.

Миша повеселел, порозовел и уже в середине июня вручил Насте первые двести тысяч. Он подкинул на ладони «кубик» из двадцати пачек стодолларовых купюр. Кубик был тяжелый, плотный, затянутый в прозрачную пленку.

— Двести тонн, Настюха, — с улыбкой сказал Малевич.

У Насти пересохло в горле.

— Настоящие? — спросила она.

— Обижаешь! Прямо из банка. Вот смотри, сверху — банковская бандероль. Печати, подписи… купюры — новье, в штатовских бандеролях.

Настя взяла «кубик» в руки. Деньги приятно волновали. Сквозь прозрачную пленку отчетливо были видны пачки. Изображение каждой купюры разбивали на четыре фрагмента полоски бандеролей Центрального банка США. А «кубик» был схвачен широкой полосой бандероли «Инкомбанка». С печатями и подписями. Настя рассматривала их внимательно.

— А это что? — спросила она, указывая на нечеткую, расплывшуюся печать.

— Это? — Малевич помрачнел. — Это моя Машка расплакалась… след от слезы.

— Ты что же — все жене рассказываешь? — напряженно улыбаясь, спросила Настя.

— Да брось ты, Настюха… Всего не рассказываю, но кое-что пришлось приоткрыть. Она же видела, что я совсем не в себе был.

Настя неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала. В тот день вице-губернатор выполнил и обязательную, и произвольную программы с особой страстью. Долларовый «кубик» подпрыгивал на «сексодроме» в такт слитному движению тел.

* * *

Настя играла ва-банк. Достаточно было Малевичу позвонить Наумову — она оказалась бы в очень скверном положении. Она лгала и одному и другому. Вице-губернатор считал, что деньги поступают банкиру, банкир был убежден, что вице-губернатор еще не заплатил ни цента. Но вечно так продолжаться не могло. Месяц подходил к концу, рано или поздно ситуация должна была обостриться. В руках у Тихорецкой сосредоточились уже 770 000 долларов. Оставалась совсем «ерунда» — каких-то восемьдесят тысяч.

Настя лгала, настраивала двух акул друг против друга. Но развязка приближалась. До срока, назначенного Наумовым, осталось три дня. До срока, назначенного Лысым, — шесть… Пора было принимать решение. Настя понимала, что в случае ошибки или рокового стечения обстоятельств она лишится головы. И никакая крыша ей не поможет. Мелькала иногда мысль: а бросить все, к черту, и уехать!.. Глупо. Найдут. Да и какой смысл? Бросить квартиру, машину, три доходные фирмы? Привычную комфортную жизнь?.. Глупо, глупо, глупо.

Она не спала почти ночь, ходила по квартире, несколько раз выпивала по рюмке коньяку, курила, сидя с ногами на подоконнике, вглядываясь в прозрачную белую ночь. Под утро, измученная сомнениями, поняла: теперь уже выхода нет. Нужно действовать, как наметила. С этим Анастасия Михайловна и уснула. Спала плохо, тревожно.

Днем в ресторане Миша Малевич передал ей последние 80 000 баксов. Настроение у него было хорошее. Он считал, что сумел разрубить узел без особых финансовых потерь и без ущерба для самолюбия. Он даже не передал ни одного доллара Наумову лично. Это несколько утешало. Малевичу казалось, что если он будет сам приносить деньги банкиру, то поставит себя в некое зависимое, унизительное положение… А если через Настю — другое дело… Он передал Насте сверток с деньгами, снял под столом ботинок. Когда сунулся к Насте, она отшатнулась, сказала:

— Ты что, ошалел?

— Сегодня у меня настроение «божоле», дарлинг.

— Ради Бога, Миша! Давай все вечером. Я сейчас поеду, отдам деньги этому кровопийце… Ты понимаешь, что я тоже страшно извелась за эти дни? Что я сильно переживаю? Я хочу отдать эти чертовы деньги — и все забыть! Я устала, Мишка.

— Да, Настя, я все понимаю. Извини… И передай этому уроду, что больше я с ним никаких дел иметь не хочу. Все.

— Передам, — устало сказала Настя.

Она вяло по ковырялась в десерте, чмокнула вице-губернатора в щеку и уехала. Главный питерский приватизатор остался один. Сидел он тихий, задумчивый. Когда расплачивался, официант тактично заметил:

— Михаил Львович, у вас помада на щеке.

— Благодарю, — ответил Малевич. Взял салфетку и вытер щеку. Потом он неловко втиснул ногу в ботинок и ушел. На столике осталась лежать салфетка со следами помады кораллового цвета.

* * *

Настя вышла из ресторана, пересекла почти пустую стоянку и села в «мерседес». Полиэтиленовый пакет с баксами бросила на заднее сиденье… Тоска навалилась, страх лизнул холодным языком вдоль позвоночника.

Настя вставила ключ в замок зажигания, пустила двигатель и выехала со стоянки.

Деньги получены… Но ситуация не стала от этого менее острой. Напротив, она еще более обострилась. Теперь, когда Настя могла расплатиться с Лысым и Зверевым деньгами Малевича… или — Наумова?.. теперь, когда она могла выбраться из одного капкана, она попала в другой. Получалось, что одной ногой Настя стояла в капкане «Лысый — Зверев», а другой — в такой же стальной взведенной пасти «Малевич — Наумов». Пружины слегка вибрировали от напряжения, стальные зубья готовы были сомкнуться, разрывая плоть, дробя кости.

Только теперь Анастасия Михайловна окончательно осознала: то, что она посчитала выходом из ситуации, оказалось входом. Входом в ситуацию еще более опасную и непредсказуемую… Кому-то придется стать жертвой. Вполне вероятно, что ей самой…

Она не принимала этого, но понимала: развязка близка. Развязка обязательно будет жестокой. Жертва неизбежна.

Она не хотела быть жертвой.

…А старая потаскуха, алкоголичка и сводница Судьба уже готовилась разложить пасьянс. Карт в тощей колоде было немного. Вот они поименно: «Лысый», «Зверев», «Наумов», «Малевич», «Анастасия»… Без масти и звания, они летали в руках старой стервы… мелькали… мелькали… Одной из них предстояло лечь рубашкой кверху.

«Не я! — молила Настя. — Только не я».

«Поглядим, девушка», — бормотала Судьба. Скалилась, блестела глазами в бельмах, блестела перстнями на пальцах. Странные были у нее пальцы: молодые, розовые, ухоженные соседство вал и со старыми, морщинистыми, пергаментно-коричневыми. Ловкие, как у шулера, соседствовали со сведенными проказой. Некоторых не было вообще. Но даже на отсутствующих пальцах сверкали перстни.

«Поглядим, девушка, поглядим», — бормотала старуха. А карты мелькали, мелькали, мелькали.

«Малевич! — каркнула старуха. — Первым будет Миша. Мишенька будет первым».

«Первым? — спросила Настя. — Первым? — Она сглотнула. — А что же, будет и второй?»

«Будет, девушка, будет… Как не быть?»

«А… а кто?» — спросила Настя.

«Не знаю… откель же мне знать? Может, и ты, девушка», — сказала Судьба. Сказала — и захихикала. Засмеялась мерзко, отхлебнула из горлышка «маленькой». А водка-то у нее дрянная, паленая, ларечная.

«Врешь, сука, — выдохнула Настя. — Врешь, блядища старая. Я всех переживу. Я извернусь… Пусть Мишка… пусть Мишка заплатит».

Ничего ей пьяная Судьба не ответила, задремала. Выпали из рук картишки, рассыпались. Вспыхнули, обернулись сизым дымом и серым пеплом. А старая уже храпела, текли по подбородку слюни, подрагивала бородавка…

…Заорал клаксон надсадно. Настя очнулась и увернулась ловко от грузовика, засмеялась.

«Пусть Мишаня заплатит, — решила Настя. — Я не хочу быть жертвой… И не буду… Господи, помоги!»

Серебристый «мерседес» уверенно рассекал поток автомобилей. Скорбно смотрел с иконы на торпеде Никола-угодник.

* * *

Утром 18 августа Михаил Львович Малевич собирался на службу. В окна било солнце, день обещал быть отличным. Но и утро было прекрасным, еще свежим, без духоты, пыли и суеты. Внизу уже ожидала машина — солидная «вольво-940». Жена торопила:

— Быстрее, Миша. Опаздываем.

— Я, Маша, — ответил большой человек, — опоздать не могу по определению… Вице-губернаторы не опаздывают никогда. Потому что даже во сне вице-губернаторы трудятся.

— А в туалете они тоже трудятся?

— Нигде вице-губернаторы не тужатся так, как в сральнике.

— Мишка! Ты вульгарен.

— Нет, Маша, я афористичен. Посмотри-ка… что это у меня на галстуке — пятнышко?

— Ничего там у тебя нет… лампа бликует.

— Тады вперед, супружница! Нас ждут великие дела по дальнейшему разворовыванию нашего великого города. Работать хочется неудержимо! Кстати, в связи со сказанным выше афоризмом… Я подумал, что наш веселенький желтенький Смольный чем-то сильно напоминает вокзальный сортир. И тужиться в Смольном весьма полезно.

Через несколько секунд супруги Малевичи вышли из квартиры. В лифте вице-губернатор поставил кейс на пол и задрал на супружнице юбку, обхватил за ягодицы

— Мишка! Отстань, дурак. Разве здесь место? Малевич захохотал, потом вспомнил о чем-то и сказал:

— Один мой знакомый рассказывал, как трахнул любовницу прямо в ресторане, за столиком…

— Как? — округлила глаза Маша.

— Большим пальцем ноги. Лапочка была без трусов, кончила за две минуты.

— Это интересно, — сказала Маша, оправляя юбку.

— Как-нибудь попробуем, — ответил муж и снова засмеялся.

Лифт остановился. Супруги прошли по просторному холлу первого этажа со стеклянной будкой охранника и вышли во двор знаменитого «толстовского» дома. «Вольво» с «крутым» госномером стояла у дверей подъезда. Вице-губернатор сел впереди, рядом с водителем. Водитель приветливо поздоровался. Был он жук старой закваски, еще при коммунистах возил партийную «жопу». Так водители называют своих хозяев за глаза, когда в узком кругу, за стаканом, перемывают кости своих боссов, их жен, тещ и детей. Не будем им за это пенять — слишком хорошо шоферюги знают и своих боссов, и их родню.

«Вольво-940 GL» выехала на улицу Рубинштейна, повернула налево, к Невскому. Мужчина у ресторана «Кэрролс» увидел знакомый автомобиль и облегченно нажал кнопку радиостанции в спортивной сумке. Никакой словесной информации он не передал, но стрелку, обосновавшемуся на чердаке дома № 74 по Невскому, она была и не нужна. Он услышал сигнал вызова и понял: едет. Он прильнул к прицелу.

Водитель, поворачивая на Невский, притормозил. Часы на приборной доске «вольво» высвечивали 8:50. Грохнул первый — одиночный — выстрел. В верхней части лобового стекла образовалась дыра. Вице-губернатор крикнул: «Маша!..» Пуля «чиркнула» по заколке для волос, и супруга вице-губернатора стремительно нырнула на пол… Это спасло ей жизнь. Мгновенно на автомобиль обрушилась автоматная очередь — семь пуль пробили крышу и левую переднюю стойку «вольво». Водитель резко швырнул машину вперед, но это уже ничего не меняло — Малевич был ранен в голову и грудь. Пули начисто оторвали подголовник пассажирского сиденья, образовали огромную рваную дыру в заднем стекле. В умелых руках товарищ Калашников блестяще продемонстрировал себя в роли снайперской винтовки.

«Вольво» вырвалась на Невский и с ходу протаранила «газель». Истерично кричала и ругалась матом Маша. Орал водитель «газели», из перебитой артерии Малевича алым фонтаном била кровь.

Ранения вице-губернатора медики назовут позже «несовместимыми с жизнью». А трагедию, разыгравшуюся солнечным августовским утром, юристы квалифицируют как террористический акт, и будет возбуждено дело по статье 277 УК РФ: «…посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность».

Собиралась толпа. Толпа жадно смотрела, как всхлипывающая женщина борется за жизнь мужа. Не вице-губернатора, не председателя КУГИ — любимого человека. Она пальцами пыталась зажать его раны… толпа глазела. Жадно и с удовольствием: НОВОГО РУССКОГО ГРОХНУЛИ!.. КЛАССНО!

Михаил Малевич поднял глаза на Машу. Возможно, он что-то хотел сказать, но уже не мог.

А по крышам четной стороны Невского проспекта быстро уходил снайпер. Внизу его уже ожидала машина.

Вице-губернатор умер в «скорой» по дороге в Мариинскую больницу.

* * *

Смерть вице-губернатора пятимиллионного Мегаполиса вызвала ажиотаж. Такого громкого убийства Питер не знал с 34-го года, когда был убит Киров. О преступлении сообщили все СМИ России и многие зарубежные. Высказались все должностные лица высшего эшелона власти и все политические марионетки, все борцы-приватизаторы.

Из отпуска срочно вернулся начальник питерского УФСБ Виктор Черкасов, при горпрокуратуре создали штаб следственной группы. А из Москвы рыжим соколом обрушился на город Великий Приватизатор. От его крика дрожали стекла в кабинетах Большого дома… Принципиальный человек! Спуску не даст! О, нет! Он не даст. Он такой.

Начальника ГУВД генерал-майора Локтионова к этому времени на боевом посту уже сменил генерал-майор Понедельник. Очень, кстати, опытный милиционер — он раньше пожарником был. Так вот, милиционер-пожарник тоже оказался человеком принципиальным и Рыжему в лоб ответил: не беспокойтесь, мол, найдем! От меня еще никто не уходил. Это наверняка «тамбовские»… Но меры уже принимаются. Весь личный состав трижды в день моет руки, чтобы, значит, чистые были. Во всех отделах проведена инспекция средств пожаротушения, проведен дополнительный инструктаж. Шесть сотрудников «наружки» наказаны за появление на службе в гражданской форме одежды. Так что не беспокойтесь — найдем. «Тамбовцы» уже дрожат!

Но Рыжий все равно расстроился и с расстройства продал металлургический комбинат одному греческому еврею по цене не пять процентов, а пятьдесят. Грек все равно остался доволен, но сам-то Рыжий пролетел на восемьдесят лимонов зелени. Обидно! Пришлось для компенсации пару нефтепромыслов скинуть по цене один процент от реальной стоимости. Бабки вернул, но навлек на себя гнев Президента. «Не по чину берешь, понимаешь», — сказал всенародно избранный и строго (очень строго!) погрозил пальцем из больничной палаты. Пришлось пообещать ему новую ракетку… Расходы!

И только народ (быдло!), не получивший от приватизации ничего, не скорбел. Черствый народ. Грубый… А ведь многие смогли обменять свой ваучер на литровую бутылку польского «рояля»! Нет в народишке благодарности. Э-эх, портяночники сиволапые.

Николай Иванович Наумов узнал о смерти Михаила Львовича Малевича в Мадриде, на набережной Мансанарес. Наумову позвонил секретарь, рассказал о трагедии.

— Да, — сказал Николай Иванович, — совсем беспредел… в центре города… вице-губер… Когда похороны?

— Пока не знаю, — ответил секретарь.

— Ты узнай и мне сообщи. Я обязательно прилечу проститься с Мишей. Ах, что творят! Что же они творят?

Переговорив с секретарем, Николай Иваныч спустился в прохладный погребок и выпил бокал красного, почти черного вина:

— Прощай, Мишаня. Земля тебе камнем, сучонок.

* * *

Наумов действительно прервал отдых и прилетел на похороны. Кадры хроники запечатлели его у гроба вице-губернатора. Не на первом плане — Наумов никогда не рвался на первый план, — но и не на задворках.

Перед траурной процедурой он подошел к вдове, сказал растерянно:

— Маша, примите мои самые искренние… Ах, Господи, беда-то какая! Как же так, Маша?.. А я ведь через неделю вас с Мишей в гости ждал… мы договаривались…

Наумов пожал вдове руку выше локтя и скромно отошел. Настроение было поганым: пропали денежки!

* * *

Почти сразу после известия о покушении на вице-губернатора Обнорский объявил экстренный сбор всего личного состава. Да, собственно говоря, возбужденные сотрудники агентства уже сами подтягивались… не каждый день вице-губернаторов убивают. Один Зверев куда-то пропал… Уже две недели Сашка фактически работал в агентстве, хотя официально зачислен в штат был всего два дня назад. Сначала в ответ на предложение Обнорского написать заявление о приеме на работу он ответил:

— Тебе что, головных болей не хватает?

— Мне не хватает времени и денег, — сказал Андрей. — А головных болей в избытке… Так заявление-то будешь писать?

— Нет, не буду…

— Почему?

— Потому что среди героев ваших расследований обязательно найдутся люди, которые, радостно потирая руки, скажут: «А у Обнорского в агентстве бывшие уголовники!» Да еще из ментов. Да еще со статьей за вымогалово… Тебе это нужно?

Убедил Обнорский его одним-единственным аргументом.

— Саша, — сказал он, — в бытность твою опером ты обладал широкими полномочиями, так?

— Относительно. А что?

— Все в мире относительно… Тем не менее обладал. А вот как ты эти полномочия подтверждал?

— Я тебя, Андрюха, не понимаю. Что ты хочешь сказать? — удивился Зверев.

— Элементарно, Ватсон. Например, ты подходишь к человеку на улице и говоришь классическую фразу: пройдемте, гражданин! А он тебя в ответ культурно посылает… а?

— Ксиву в мурлыкало! Аусвайс, ежели по-научному.

— О! А теперь, Саша, у тебя ксивы нет. Я тебе предлагаю оформиться на работу для того, чтобы на законных основаниях получить удостоверение агентства… Ксива, конечно, не оперская. Но пока еще люди реагируют на слово «журналист» положительно.

Зверев подумал немножко, потом сказал:

— Убедил… а какого цвета корки-то?

— Красного, Александр Андреич, красного…

— Убедил, — сказа! Зверев и сел писать заявление.

Пока писал, бурчал себе под нос, что это, мол, сейчас еще реагируют положительно, а скоро за слово «журналист» в морду будут давать.

Итак, Обнорский собрал личный состав агентства. Не удалось найти только Сашку. Оксана сбросила сообщение ему на пейджер: срочно позвони. Зверев отзвонился только через час и сообщил, что «он занят»… Эва как!

Обнорский сказал: кхе! — и начал внеплановую оперативку:

— Господа-товарищи инвестигейторы, прошу прощения за цинизм…

— Зачем же вы, Андрюша, извиняетесь за высокие профессиональные качества? — перебила Агеева… язва известная.

— Я попрошу не перебивать, Марина Борисовна. Итак, я прошу простить меня за цинизм, но событие сегодня произошло замечательное: убийство вице-губернатора. Не каждый день такое случается.

— Ага, — согласился Повзло, — ежели их каждый день грохать — не напасешься.

—. Коля! Коля, ну хоть ты! Убийство незаурядное, даже в масштабах страны. Думаю, что сейчас мы должны сосредоточить все силы именно на нем… Прошу высказать свои соображения.

Соображений было высказано немало: от версии политической до бытовой… Но основной все же представлялась версия, связанная с деятельностью покойного на ниве приватизации. Большие деньги — большие проблемы. Кстати, всем сразу вспомнилось, что за два месяца до убийства Малевича был убит председатель КУГИ Прибрежного района Алексей Май. А нет ли тут связи?

Подводя итоги, Обнорский сказал:

— Вот так, девчонки и мальчишки. Версий у нас довольно много, а фактов негусто. В адресе сейчас работают репортеры, но я не думаю, что им удастся зацепить что-то стоящее. Заказуха, она и есть заказуха. Я прошу всех напрячься. Марина Борисовна, за вами как всегда мониторинг прессы. Отследите все, что было о Малевиче в открытых источниках: от серьезных изданий до статеек в черносотенной макулатуре. Напрягите Аню Соболину… Где она, кстати?

— Яволь, херр женерал, — сказала Агеева и покинула кабинет строевым шагом. Вопрос о Соболиной проигнорировала.

— Коля, — обратился Обнорский к Повзло, — ты у нас главный спец по политике. Крутись день и ночь среди депутатов и чиновников. Пей с ними водку, ходи к бабам, что хочешь делай, но добудь все о теневых связях Малевича: что? кто? где? с кем? почему и сколько?

— Понял, — отозвался Коля. — Но, сам понимаешь, сплетен всегда больше, чем правды. Завистников у покойника было выше крыши.

— Копай, Коля. Рой землю, как крот.

— О’кей, — согласился Коля. Он был уже в работе. Политическую тусовку Питера Повзло знал глубоко, связей в этой среде имел множество, а в кулуарах Смольного и Мариинского ощущал себя как рыба в воде… Свое дело он делан с удовольствием.

Получая задания, сотрудники один за другим покидали кабинет. Отдельно Андрей хотел потолковать со Зверевым, но… где его черти носят? Занят он, видите ли…

Скоро в кабинете осталась только юрист агентства Аня Лукошкина.

— Что ты грустная такая, Анька? — спросил Обнорский.

— Да так… Машку жалко.

— Какую Машку? — механически, думая о другом, сказал Андрей.

— Малевич… Хотя для меня она на всю жизнь так и осталась Лосевой, — ответила Аня. И, видя удивление Обнорского, добавила: — Мы же учились в одном классе.

— Да ты что! Что же ты молчишь-то?

— А о чем тут говорить? Андрей встал, прошел по кабинету, снова сел. Спросил:

— Ты поддерживаешь с ней контакты?

— Относительные, Андрюша. Так, перезваниваемся иногда потрепаться по-бабски.

— Аня! Золотце! Делай что хочешь, но устрой мне встречу с Машей Малевич.

* * *

Зверев появился в агентстве только после обеда. Обнорский столкнулся с ним возле умывальника. Сашка сосредоточенно оттирал черное пятно на джинсах, по виду — сажу. Пятно от Сашкиных усилий только расплывалось. Некоторое время Обнорский с интересом наблюдал, присев на подоконник.

— Не оттирается, — сказал Зверев огорченно.

— Бывает, — согласился Обнорский. — На пожар выезжали, Александр Андреич?

— На пожар, — кивнул Сашки.

— Это правильно… Мы тут все ерундой занимаемся: по Малевичу работаем, а вы на пожар съездили. Портки вот замарали.

Зверев посмотрел удивленно на Обнорского, потом спросил:

— Ну и как, раскрыли?

— Куды ж без тебя!.. Ты где был, Саша?

— Осматривал тачку, на которой скрылся убийца Малевича, — ответил Зверев.

С сигареты Обнорского рухнул столбик пепла.

…О покушении на вице-губернатора Зверев услышал в машине, по пути в агентство. Он уже подъезжал к Гостиному двору, когда, обгоняя его, завывая сиренами, посередине Невского пронеслись два милицейских автомобиля. Одновременно из магнитолы голос диктора скороговоркой сообщил о расстреле вице-губернатора. Зверев проскочил поворот на площадь Островского и рванул вслед за милицейскими машинами на улицу Рубинштейна.

На перекрестке Рубинштейна и Невского нервно пульсировали мигалки нескольких автомобилей. Ткнувшись радиатором в «газель», застыла пробитая пулями «вольво-940 GL». Ошалевший гаишник размахивал полосатой палкой. Звереву повезло — он сумел воткнуть свою «девятку» возле магазина «Рыба» и ввинтился в толпу зевак. Зверев ненавидел эту толпу, жадную до зрелищ, до чужой беды, до крови… Пробиваясь сквозь гущу, Сашка подумал, что толпа вечна. Она была во все века. Сотни лет назад она собиралась, чтобы посмотреть, как сжигают ведьм и рубят руки ворам. И так же задние напирали на передних и вытягивали шеи, и вставали на цыпочки. И светился в глазах похабный интерес. И в возгласах «Ах!» звучал восторг… В двадцатом веке основной пищей алчной до жестоких зрелищ толпы стати ДТП. Но суть не переменилась: так же горели глаза при виде окровавленного тела на асфальте, а в словах «Ужас! Кошмар!» так же звучал восторг.

Зверев проталкивался, слыша отдельные голоса — возбужденные, испуганные, злорадные: нового русского завалили… Не-а, депутата… Насмерть?.. Ну, в натуре, бля, насмерть… так им, сукам, и надо!.. К-а-ашмар!.. Да хер с ними. Пусть всех перебьют… Он прорвался и сразу увидел знакомых из 27-го отделения. За жидким оцеплением, возле «вольво», часто сверкала фотовспышка эксперта, отражалась на темно-синем боку автомобиля. Неподалеку стояла группа мужчин с очень серьезными лицами. Частью в форме — ментура, частью в штатском — ФСБ.

Автоматически Зверев заметил, что у «вольво» и «газели» одинаковые номера: «007». Подумал: для газетчиков самое то.

А машины все продолжали подъезжать. МВД, ФСБ, прокуратура, чиновники… Господи, зачем их столько? По опыту Сашка знал, что количество не обязательно переходит в качество. Скорее наоборот — присутствие начальства с большими звездами создает некую нервозную обстановку. Сейчас здесь нужны только оперативники, следак и эксперты. Хорошо бы кинологов с собачками, которые пойдут вместе с операми по чердакам, подъездам, подвалам.

Сашка подошел к Сереге Осипову. оперу из 27-го. Когда-то он сам «натаскивал» Серегу, Подошел, поздоровался. Осипов. кажется, нисколько не удивился, хотя не виделись они с октября девяносто первого года.

— Что туг у вас, Сережа? — спросил Зверев.

— Дурдом, — лаконично ответил Осипов.

Он жевал резинку, но сквозь цитрусовый аромат явственно пробивался запах «вчерашнего». Зверев ответом не удовлетворился и начал задавать вопросы. Неохотно Сере га рассказал, что стреляли в вице-губернатора, что раненого увезли на «скорой», но, видимо, помрет… что начальство задолбало, работать невозможно. И вообще, не наше это дело. Пусть его «комитетские» копают… пивка бы сейчас, а, Андреич? Сашка согласился, что — да, пивка, конечно, не худо… Он поговорил с Осиповым еще минут пять, ничего интересного не услышал и «пошел в народ». Реальных свидетелей происшедшего не было. Вернее, были, но с ними уже работали оперативники ФСБ.

Совершенно неожиданно информацию подбросил тот же Осипов. Он нашел Сашку и сказал:

— Слушай, Андреич, не знаю, зачем тебе все это нужно…

— Я нынче журналистом. Серега, заделался. Акула пера.

— А-а… понятно. В общем, по секрету тебе говорю: сразу после стрельбы вот оттуда, — Осипов показал откуда, — резво сорвалась белая «шестерка». Чуть тетку не сбила… Имеет она отношение к делу или нет — не знаю. Номер предположительно начинается на «46». В машине было двое…

— Понял, — ответил Зверев. — Еще что?

— Только что сообщили: на Минеральной, недалеко от РУВД, горит тачка. Вроде «шестерка»… вроде белая. Секешь?

— Секу, — быстро ответил Зверев. — С меня пол-литра.

— Плыви, акула пера, — добродушно сказал Осипов. Кажется, он все-таки опохмелился.

Зверев выбрался из толпы, пошел к своей «девятке». Когда отъезжал, заметил Соболина, Володя спешил, длинные волосы летели за спиной… акула пера!

Через двадцать минут Сашка остановил машину на тихой улице Ватутина, пешком прошелся по Минеральной. Черный кузов автомобиля торчал, как панцирь черепахи, из лохмотьев пены. Какого цвета была «шестерка» при жизни, сказать смогут только эксперты. Остатки пены слегка шипели, оседая. Крыша курилась. Рядом с тачкой крутились люди в форме и в штатском. Одного из них Зверев уже видел сегодня на улице Рубинштейна.

Тачка сгорела дотла, и никаких следов в ней, разумеется, не сохранилось. Но обгоревшие, закопченные номера никуда не делись… Интересно, действительно номер начинается на «46»?

Зверев подошел. Невзирая на удостоверение, его послали. Он не стал спорить и минут сорок ждал, пока «коллеги» не уехали. Потом спокойно осмотрел тачку, переписал идентификационный номер с шильды под капотом… Тогда и испачкал джинсы.

Вот эту историю Зверев и рассказал Обнорскому.

— А номер тачки? — спросил Андрей.

— А 46–24 ЛЕ. Такие номера давали летом девяносто первого. Буква «Р» на шильде соответствует 91-му году выпуска тачки.

— Ясно. А владельца пробивал?

— Не успел, — ответил Зверев. — Но это минутное дело. Пойдем.

Вдвоем они прошли в закуток Зверева, Сашка набрал номер информационного центра ГАИ.

— Из Новороссийска, барышня, Петров, 3-й отдел РУОП, телефончик 273-…-… А номер машинки: А 46–24 ЛЕ.

Через минуту Зверев записал беглым почерком с многочисленными сокращениями:

«Костылев Вал. Вас. 12.12.40. Карпинского 36-2-135».

— А телефончика там, барышня, нет? — спросил Сашка. Нашелся и телефончик. — А нарушения? А идентификационный номер?

Нарушений у Костылева не было… Дисциплинированный товарищ.

— Ну что же, — подвел Зверев итог. — Все сходится. Поскольку заявления об угоне нет, нужно полагать, что свою «шестерку» гражданин Костылев кому-то продал. И продал по доверенности.

— Поедешь к Костылеву? — спросил Обнорский.

— Нет. Поеду домой, сменю штаны. Да, кстати, Андрюха… вот, — Зверев вытащил из заднего кармана джинсов конверт.

— Что это?

— Премия, господин Обнорский… Мы с Лысым помозговали и решили, что вы с Семеном большую работу провели. Тратили время, деньги, нервы… а Семен еще и печенью рисковал.

— М-да, — задумчиво сказал Обнорский. — Я, вообще-то, не за деньги работал, Саша. Но возьму. Сам понимаешь: расходов масса. С источниками приходится расплачиваться… и прочее. Сколько здесь?

— Штука.

— О’кей. — Обнорский, не глядя, сунул конверт в карман.

* * *

Опыта работы по заказным у Зверева, сказать по правде, не было. В пору его службы в розыске заказные убийства тоже, конечно, случались, но в достаточной степени редко. Да и характер их был иной: жена «заказала» мужа-алкоголика, который достал по жизни… Замдиректора треста заказал своего шефа, чтобы занять его место… Все, в общем-то, понятно. А подавляющее большинство убийств составляла бытовуха. Причиной была элементарная пьянка, оружием — кулаки, ноги, кухонные ножи, сковородки и прочие случайные предметы. Корысти за всем этим кровопролитием, как правило, не было никакой. Если, конечно, не считать корыстным мотивом стакан портвейна, из-за которого однажды сын убил папаню… Следов убийцы не прятали, а иногда и вспомнить не могли: что же, собственно, произошло? Почему это Люська (Васька, Петька) лежит в кухне с проломленной головой? (Варианты: в гараже со стамеской в брюхе, в прихожей в луже крови.)

…Опыта работы по заказным не было, но Зверев считал, что если удастся зацепить след, то… Как знать? Впрочем, он ничего не загадывал наперед.

Валентина Васильевича Костылева он «отловил» не сразу. Хотя в пятьдесят шесть лет Костылев был уже пенсионером (работал на вредном производстве), дома он не сидел. Поговорить удалось только на следующий день.

— Да вот же, блин немазаный, — говорил, рыгая пивом, пенсионер. — Меня уж три раза об этом спрашивали. И милиция, и чекисты и, понимаешь, прокуратура… Сколько же можно-то?

— Я журналист, Валентин Васильевич, — скромно сказал Зверев.

— А-а! Вот из-за вас, блядей, вся демократия вокруг… Жид?

— Русский. Я у Серегина работаю, в Агентстве журналистских расследований, — Сашка продемонстрировал новенькие корочки.

— Ну ладно… Я статейки-то Серегина читал. Ничего… толково. Ну, чего тебе?

И Зверев начал задавать вопросы.

…Содержать свою машину на одну пенсию Костылеву стало тяжело. И он дал в «Рекламу-шанс» объявление о продаже… припоздал, конечно. По весне-то цены выше. «А машинка — куколка, игрушечка. Ухоженная, пробегу всего двадцать семь тысяч… Ну, короче, дал объявление, пошли звонки. Но все чего-то покупатель прижимистый, за рупь с полтиной хочет новую, считай, тачку взять… Ну это хрен! Ищите дураков в другом месте. Я так решил: дешевле, чем за две тыщи, не отдам. А в воскресенье, 17-го числа, аккурат этот Паша позвонил. Приезжай, говорю, смотри, щупай. Он быстро приехал, особо ничего и не смотрел. Пустил движок, послушал и сразу говорит: беру. И отмусоливает баксы. Пиши, говорит, Валентин Василич, доверенность… Я ему: — А разве так можно?.. Можно, говорит, я ее прямо щас и заберу. А потом оформим чин-чинарем. Сегодня-то, мол, воскресенье, и дело к вечеру. Уже и конторы все нотариальные закрыты. Пиши, говорит, доверенность от руки, теперь так можно… Я, правда, засомневался: не жулик ли? Может, думаю, у него доллары фальшивые. А он смеется: поехали в валютник, проверим. Проверили. Все чин-чинарем, настоящие доллары. Ну, все. Взял он ключи, документы и уехал, как участник коммунистического субботника… Чего тебе еще надо?»

Звереву было много чего надо. И он начал задавать вопросы. Выяснилось, что обалдевший от пачки долларов пенсионер ничего толком не запомнил. Фамилия Паши была то ли Голев, то ли Гулев. Отчество? Вроде Петрович. Номера или хотя бы серии паспорта он тоже не мог вспомнить. Да и самого паспорта в руках не держал. Паша просто продиктовал ему свои паспортные данные… Это, в общем-то, Зверева нисколько не огорчило: наверняка паспортные данные — липа. Описание внешности Паши тоже страдало приблизительностью: «Твоего примерно роста и твоего примерно возраста. Волосы темные. Глаза как глаза. И уши, соответственно, как уши. Джинсовая куртка и штаны. Черная рубашка. Обувь?.. А хрен ее знает!.. Шрамов, наколок, дефектов речи нет. А мне что — детей с ним крестить, чтобы я его разглядывал?»

Косвенно, конечно, рассказ Костылева подтверждал, что Паша причастен к «делу Малевича». Но что с этого? Да ничего! В этом и так нет особых сомнений.

Но Зверев не унимался:

— А в какое время вам звонил Паша?

— Да уж к вечеру дело было… часов семь.

— Поточнее не вспомните?

— Нет, не скажу…

— А откуда он звонил, Валентин Василич?

— А я почем знаю? У меня этого… как его… АОНа… нету.

— Я понимаю. Но все-таки: ваше личное ощущение? Из дома? Из уличного автомата? Из автомобиля? Может быть, вы слышали в трубке какие-то посторонние звуки? — настаивал Сашка. И вот тут-то птичка Удача задела его своим крылом.

— Из кабака он звонил, — сказал Костылев. — Бля буду, из кабака.

— Почему вы так думаете? — насторожился Зверев.

— А музыка там играла.

— Но ведь музыка-то может быть и из радио, и из телевизора…

— Э-э, брат! Там живьем играли… Даже аплодисменты маленько слыхал… Нет, там живьем играли.

Так, подумал Зверев, уже теплее… А вдруг?

— Вы уверены? — спросил он осторожно.

— Что ж я, пацан? Я сам на аккордеоне играл когда-то.

— Отлично, — сказал Зверев. — А что за музыка была?

— Да такая… типа «Бесаме, бесаме мучо…».

— Латиноамериканская?

— Точно!

Зверев задал еще много вопросов, чем здорово утомил пенсионера-аккордеониста, но ничего более не узнал. Напоследок он спросил:

— А почему вы сказали, что Паша «уехал, как участник коммунистического субботника»?

— Да это я так, к слову.

* * *

Птица Удача коснулась своим крылом Александра Зверева. Коснулась, не более. Зверев отлично знал, насколько капризна и непредсказуема эта птичка: то она с руки клюет, а то…

Зверев раскрыл «Весь Петербург-97». А сколько же в Питере кабаков?.. Ой, мама! Это же караул какой-то!

Ладно, будем думать… Ну, во-первых, из списка сразу можно исключить всякого рода кафе, трактиры, харчевни. Живая музыка — это для солидных и дорогих заведений. Во-вторых, следует исключить рестораны национальной кухни. Маловероятно, что в «Бухаре» или «Шанхае» станут наяривать латиноамериканскую музыку. Там в ходу национальный колорит… А вот если кабак называется «Сомбреро» или «Кактус», то — вполне! Ну-ка, посмотрим.

Через несколько минут он выписал четыре названия: «Mexico», «Эль-Пасо», «Кармелита» и… «Сомбреро». От того, что он угадал с этой шляпой, Звереву показалось, что сегодня фарт сам прет в руки. Он набрал «шляпный» номер…

Десять минут спустя он понял, что ошибся — ни в одном из «латиноамериканских» заведений родную музыку не лабали. Эх, птичка-птичка! Где ты, птичка? Цып-цып-цып…

Стало ясно, что предстоит огромный труд по обзвону всех кабаков Санкт-Петербурга. Изначальное предположение, что такую музыку лабают только в заведениях с латиноамериканскими названиями, теперь казалось ему смешным… Любой подгулявший барыга мог заказать оркестру «танго для любимой» хоть в «Полесье», хоть в «Полярном». Зверев матюгнулся и пошел по алфавиту.

Через час, когда он уже раз двадцать услышал ответ типа: «…извините, наши музыканты латиноамериканского репертуара не играют», он понял, что птица Удача улетела окончательно.

…Бесаме, бесаме мучо…

Зверев продолжал терзать телефон… Извините, наши музыканты такое не играют… Извините, наш ансамбль не исполняет… Жаль, но… Извините… А в «Текилу» вы звонили?.. Нет. не звонил.

Стоп! Стоп… в какую «Текилу»?

— Простите, а в какую такую «Текилу»? — спросил Зверев. Никакой «Текилы» в справочнике он не видел.

— А это новое заведение на проспекте Просвещения. Они недавно открылись… говорят, у них там настоящие латиносы играют.

— Большое спасибо, — сказал Зверев… Бесаме, бесаме мучо… Значит, «Текила»?.. Стремная птица сидела на дереве, чистила перышки и косила на Сашку круглым блестящим глазом.

…Над входом в ресторан сверкал неоновый кабальеро в мексиканской народной шапке. Физиономия у него была продувная, в левой руке кабальеро держал огромную бутыль с текилой. Зверев припарковался рядом с огромным джипом и вошел в ресторан. Интерьер был выдержан в гротесково-мексиканском стиле. А вот музыка… Музыка звучала наша. И от этого у Сашки сразу пропало настроение.

Быстро подскочил официант, сунул меню в роскошной кожаной папке с золоченым изображением того самого кабальеро, что светился над входом. Зверев в меню смотреть не стал, сказал:

— Принесите мне кофейку.

— У нас восемь сортов кофе. Есть совершенный эксклюзив.

— Без затей. Крепкий, черный, горячий. Официант исчез, а через пару минут появился, поставил на столик кофе.

— Скажите, — спросил Зверев, — а что же у вас с музыкой-то? Я слыша/т, что у вас латиносы лабают.

— Если вы зайдете к нам через пару недель… мы, видите ли, только что открылись… Но в самое ближайшее время у нас будет латиноамериканский репертуар.

— Понятно, — скучно сказал Сашка. — А я вот слышал от приятеля, что в воскресенье у вас мексиканцы играли.

— А-а… было дело, — сказал официант, и Зверев напрягся. — Но это совсем другое. Это у нас студенты какой-то свой праздник отмечали. Они, кстати, не мексиканцы, они из Никарагуа.

Вот так! Зверев отхлебнул кофе, и напиток показался ему изумительно хорош. В Сашке вспыхнули самые теплые чувства к братскому никарагуанскому народу. Он допил кофе и снова подозвал официанта. Для установления контакта заказал текилы и — на усмотрение официанта — салат с каким-то совершенно экзотическим названием и фантастической ценой. Когда заказ был подан, он снова завел с официантом разговор.

* * *

Встреча Обнорского с Марией Антоновной Малевич состоялась только после похорон вице-губернатора. Вдова приняла журналиста дома — в просторной, но безликой, усредненной «новорусской» квартире. На столе гостиной стоял фотопортрет Михаила Львовича в черной рамке. Фотограф был, безусловно, мастер. Портрет удался: покойник смотрел на зрителя умными, ироничными глазами… казалось, он знает что-то, чего не знает Обнорский.

— Чем же я могу вам помочь, Андрей… Э-э…

— Викторович, — подсказал Обнорский.

— Андрей Викторович… Я ведь, знаете ли, никаких интервью не даю. И встретиться с вами согласилась только потому, что Аня очень за вас просила.

— А я, Мария Антоновна, пришел не ради интервью.

— Странно это… Что же вы хотите?

Вдова стояла посреди гостиной. В длинном, до полу, черном платье. На лице ни единого «мазка» косметики. Она была бледна и красива… сесть не предложила. Из-за ее спины смотрел с листа фотобумаги покойник. Обнорский заметил, что фотография притягивает взгляд… Что же такое вы знаете, господин вице-губернатор?.. У вас уже не спросишь.

— Мария Антоновна, я в первую очередь расследователь. Меня интересует не сенсационный материал в газете, а установление истины.

— И вы ее установите?

— Не знаю… Но я постараюсь сделать все, что в моих силах.

— Давайте присядем, — сказала Малевич и указала жестом на кресла возле искусственной пальмы.

Сели, теперь портрет покойника оказался слева от Обнорского. Выражение лица Малевича как будто несколько изменилось.

— Скажите, Мария Антоновна, этот портрет… давно он сделан?

— Почему вы спросили? — произнесла Малевич изменившимся голосом. Вздрогнули ресницы.

— Не знаю, — ответил Андрей. — Он меня интригует. Мне кажется, что в нем какая-то загадка скрыта… не знаю. Извините.

— Фотограф приходил за два дня до… до того, как… — Малевич вскочила и выбежала из комнаты. Дверь за собой она прикрыла не плотно, Обнорский отчетливо слышал плач.

«Дурацкая ситуация, — думал он. — Ну, совершенно дурацкая. В доме траур. А я тут как последний урод… Акула пера, блядь! Папарацци. Ты пришел в дом покойного поговорить? Пообщаться? Купи себе тамагочи и общайся!»

…А покойник все смотрел с предсмертного снимка…

— Извините, — сказала, входя в гостиную, Малевич, — извините меня… Спрашивайте, что вы хотели узнать… постараюсь ответить.

— Мария Антоновна, я понимаю, как вам тяжело. Вероятно, мой визит неуместен… Может быть, в другой раз?

— Нет, — твердо сказала вдова. — Раз уж пришли, давайте поговорим. Я, признаться, вовсе не собиралась что-либо говорить вам… Но… вы спросили про портрет.

— И что?

— Кажется, у вас есть интуиция. Возможно, вы что-то и сумеете… Спрашивайте. Сейчас я готова с вами говорить. А другого раза, Андрей Викторович, не будет.

— Благодарю вас, — сказал Обнорский. — Мария Антоновна, вы, наверно, догадываетесь, что вопросы могут быть не совсем приятными.

Малевич взяла со стола сигареты, посмотрела на Андрея:

— Теперь, когда Мишку убили… Господи! Да какая теперь разница? Спрашивайте.

Она вытащила из пачки «Мальборо» сигарету, Андрей чиркнул зажигалкой.

— Мария Антоновна, наша пресса полна сейчас статьями о смерти вашего мужа. Многие мои коллеги пишут о политических мотивах убийства. Я — реалист, считаю, что в России «за политику» не убивают. В основе каждого убийства лежат конкретные причины. Как правило, экономические: кто-то кому-то что-то должен. Кто-то не выполнил какие-то обязательства… Скажите, у Михаила не было долгов? Или, напротив, должников?

— Все эти вопросы мне уже задавали. И знаете, что я ответила?

— Нет, разумеется, не знаю.

— Вот и я ответила точно так же: нет, разумеется, не знаю.

— Понял, — задумчиво произнес Обнорский.

— Но вам я скажу: возможно, у Миши были какие-то долги, — сказала Малевич и посмотрела на портрет в черной рамке, как будто спрашивая у убитого мужа разрешения. Видимо, он разрешил… Вдова помолчала немного и продолжила: — Были, были у него долги. И неприятности какие-то серьезные тоже были.

Обнорский насторожился:

— Он сам вам об этом говорил?

— Нет, но я же чувствую… Я, разумеется, пыталась выспросить, но… А однажды, в середине июня, он принес домой деньги. Очень много денег. Целый «кирпич» долларов, запаянных в полиэтилен.

— Кирпич? Вы имеете в виду — пачку?

— Навряд ли двести тысяч баксов можно сложить в одну пачку. Двадцать пачек, Андрей Викторович, упакованных в «кирпич»! Новенькие, в бандеролях Центрального банка USA. А сверху «кирпича» другая бандероль — «Инкомбанка». Подписи, печати, номера купюр.

«Двести тысяч долларов наличными, — подумал Обнорский. — Что-то в этом есть!»

— Простите, Мария Антоновна, а что значит — номера купюр? Двести тысяч в стодолларовых бумажках — это две тысячи купюр. Что же — они все были переписаны? — спросил Андрей.

— Нет, конечно… Деньги были новые. Шли, видимо, подряд. Поэтому на бандероли был указан номер первой и номер последней. Миша их записал на страничке настольного календаря.

— А календарь жив?

Малевич вскинула на Андрея глаза. Сказала медленно:

— Календарь, в отличие от Миши, жив.

— Извините, я, кажется, неудачно…

— Не стоит, не извиняйтесь… теперь уже все равно.

Повисло молчание. Тяжелое, как приговор. Малевич закурила вторую сигарету. Андрей спросил:

— А взглянуть на календарь можно?

— Зачем вам?

— Я пытаюсь найти какие-то зацепки, Мария Антоновна.

— Хорошо, сейчас я принесу.

Через минуту Обнорский держал в руках довольно массивный письменный прибор с перекидным календарем. Такие приборы любят дарить к каким-нибудь юбилеям. Как правило, они бывают безвкусны, громоздки и вычурны. Прибор как таковой Обнорского не интересовал… Он быстро листал страницы… В середине июня… июль… июль… июнь… ага, вот! Шестнадцатое… запись: «C24131501L — C24133500L = 200 000!..» Интересно.

— Вы позволите, я запишу? — спросил Андрей.

— Зачем вам? Впрочем, пишите…

Обнорский быстро записал номера купюр… Зачем, действительно? Сказать по правде, он и сам не знал. Просто зафиксировал факт.

— Скажите, Мария Антоновна, а вы не спрашивали, что это за деньги?

— Спрашивала.

— И что ответил муж?

— Он разозлился… он разозлился и сказал: не твое, мол, дело. Потом отошел, извинился. Сказал, что деньги чужие, их нужно отдать.

— А кому?

— Не знаю…

— Это же очень важно, Мария Антоновна. Неужели вы…

— Послушайте, господин Обнорский! — резко сказала Малевич. — Я устала! Вы понимаете? У меня убили мужа! Я уже ответила на множество вопросов… Оставьте меня! Оставьте… я прошу.

— Извините, Мария Антоновна, — сказал Андрей и осторожно поставил прибор на стол. Михаил Малевич из рамки глядел на него с иронией.

* * *

От вдовы Андрей вышел сильно озадаченным и в отвратительнейшем расположении духа. Он остановился на набережной Фонтанки и выкурил сигарету. Был замечательный, теплый и светлый, день, по черной воде Фонтанки скользили теплоходики с туристами.

…Какого черта?! Какого черта ты выбрал эту работу?.. Неужели нет в журналистике других тем?.. Да их полно! Захватывающих, интересных, глубоких… Безусловно, важных. А тебя черт несет туда, где всегда беда. Где кровь, подлость, интриги, предательство… Туда, где женщины — не жены, а вдовы. А дети — сироты. Где Антибиотики, Бабуины, Наумовы и Тихорецкие. Убийства, аферы, взятки, морги, ложь… ложь бесконечная… Стена! Непрошибаемая, железобетонная. На весь пятимиллионный Питер всего-то несколько десятков идиотов-фанатиков пытаются протаранить ее лбом. А ей ничего не делается! Она стоит крепко… Горсточка правдолюбцев вроде Никиты Кудасова и Резакова да десяток журналистов атакуют ее раз за разом… Ну и что? А ничего! НИ-ЧЕ-ГО,

…Так что — бросить? Плюнуть, растереть и забыть? Переориентироваться на «светскую хронику»? Предать себя и своих товарищей. Ну, нормально… нормально! Меньше знаешь — крепче спишь… Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет… А если пойти дальше? Довести идею до логического завершения? Тогда — к Наумову! Здрасьте, Николай Иваныч… вы приглашали, и я пришел. Вам нужен киллер? Да не пугайтесь, я имел в виду: информационный киллер. Вы заказываете — я мочу. Ставлю информационные растяжки, даю контрольный компроматный выстрел в голову. Гонорарчик, извольте, в эс-ка-ве… И никакой уголовщины.

Обнорский выщелкнул окурок в воду, обернулся и… столкнулся лицом к лицу с Марией Антоновной Малевич.

— Андрей… — сказала она. — Андрей Викторович! Как хорошо, что я вас догнала. Я позвонила Анечке… А она говорит: еще не приходил. Я подумала… я решила…

Обнорский смотрел в лицо вдове. При ярком солнечном свете оно выглядело постаревшим. Выглядело ЧУЖИМ.

— Да, Мария Антоновна, я слушаю вас.

— Андрей Викторович, я была излишне, наверно, эмоциональна. Но вы должны меня понять, — сказала вдова.

— Вам нет нужды оправдываться, Мария Антоновна, — ответил Обнорский. — Понимаю, как вам тяжело сейчас.

— Нет, Андрей, вы не понимаете… На самом деле вы ничего не понимаете. Мне страшно, Андрей. Мне очень страшно. Я не знаю, кто и за что убил Мишу. Я боюсь… Я за сына боюсь. И за себя тоже. Все глупо вышло… Глупо, глупо. Я до сих пор помню, как пули дырявили машину! Я этого никогда, наверно, не смогу забыть, Андрей. И каждую минуту я думаю: а если бы в машине сидел Левушка? А если бы его? Вы понимаете?

— Да, — сказал Обнорский. Он представил себе, что на заднем сиденье, рядом с Машей, сидит десятилетний мальчуган. И ему тоже стало страшно… И противно… Навряд ли, подумал Обнорский, ребенок стал бы препятствием для стрелка. Киллер, стрелявший в «вольво» вице-губернатора — не Иван Каляев…[13]

— У вас есть сигареты? — спросила Малевич.

— Да, конечно. — Обнорский вытащил пачку и зажигалку. Маша закурила, посмотрела Андрею в глаза:

— Вы поможете мне?

— Каким образом, Мария Антоновна, я могу вам помочь?

— Вы ведь начали собственное расследование… Если вам что-нибудь удастся узнать… я не очень-то в это верю… Но если удастся, вы сообщите мне? Понимаете, Андрей, самое страшное — неизвестность. Если бы я хоть что-то знача о мотивах этого убийства! Но я не знаю ничего… Мне страшно. Если вы сумеете…

— Я обязательно поставлю вас в известность, — сказал Обнорский твердо. На самом деле он так не думал, но видел страх и растерянность женщины, хотел хоть как-то ее успокоить. — Я поставлю вас в известность, если что-то смогу раскопать, Мария Антоновна. Я не думаю, что вы или ваш сын подвергаетесь сейчас какой-либо опасности.

— Правда? — спросила она по-детски доверчиво.

— Я в этом убежден, — ответил Обнорский.

Она ушла. Она ушла по гранитным плитам набережной Фонтанки. Только сейчас, глядя ей вслед, Андрей увидел, что на ногах у Маши домашние тапочки.

* * *

Ажиотаж вокруг убийства Малевича был огромный. Такого, пожалуй, не было со времени убийства Листьева. Газеты кишели материалами на эту тему… Как правило, совершенно никчемными. Зверев к расследованию вдруг, неожиданно для Обнорского, охладел. На вопрос Андрея: как «шестерочный» след? — ответил, что след оборвался и вообще он, Зверев, не хочет заниматься херней.

— Это почему же херней? — удивился Андрей.

— Во-первых, потому, что такого рода дела раскрываются довольно редко… Исполнители либо уже мертвы, либо оттягиваются в какой-нибудь Голландии с чемоданом бабок. А без исполнителей на заказчика не выйдешь. А во-вторых, потому, Андрюха, что не пойму, почему это убийство вице-губернатора должно шокировать меня больше, чем убийство водителя такси… Вот не понимаю я этого. Дурак я!

Зверев встал со стула, развел руками и вышел из кабинета Обнорского. Только что дверью не хлопнул. Повзло покачал задумчиво ногой и сказал:

— Водителей такси немножко больше, чем вице-губернаторов.

Обнорский устало спросил:

— А что у тебя, Коля? Есть что-то интересное или тоже голяк?

— Вроде наклевывается один вариант интересный… Есть один мужик-политолог. Думаю, что там может быть результат. Ничего, конечно, гарантировать не могу, но…

Интуиции Повзло Обнорский доверял. Тем более что интуиция Коли была подкреплена знанием политического закулисья и подводила его редко.

— А поконкретней? — спросил Андрей. — Что там такое?

— Не знаю пока, но есть некоторые признаки, что там может быть результат, — ответил Повзло. — Выдели сто баксов.

— Зачем? — сразу ощетинился Андрей. Денег просили все и все при этом говорили, что возможен результат.

— Надо мне с ним попить водки в интересах дела.

— Разорите вы меня, к черту, — пробурчал Обнорский, но полез в бумажник.

В отдельном карманчике бумажника лежали три «стохи» — резерв на непредвиденные обстоятельства. Андрей вытащил деньги, с грустью подумал, что «непредвиденные обстоятельства» в расследовательском деле встречаются почему-то чаще «предвиденных». И все почему-то — негативные.

— Не жмись, Андрюха, — подбодрил Коля, — мужик перспективный… я жопой чую.

— Ну-ну… Посмотрим, что за перспектива, — скептически пробормотал Андрей. Интуиции Коли он, вообще-то, доверял… Нехотя он отделил одну бумажку, но отдать Коле не успел — позвали Колю к телефону срочно. Андрей положил купюру на стол, продолжая ворчать: — Жопой он, понимаешь, чует… Дорого мне ваши жопы обходятся! Если бы у меня был «кирпич» баксов… с бандеролями… с печатями… с подписями… с номерами. Но у меня нет этого «кирпича»! Хоть разбейся — нет! Ни бандеролей, ни подписей… один номер… вот — c24131829L… И больше — ни хрена.

Он метнул «стоху» через стол. Бумажка летела, вращалась пропеллером… Что-то было не так! Обнорский еще не мог сказать, что именно не так. Но это «не так» было сопряжено с полетом «стохи» над заваленным бумагами столом… Он напрягся, пытаясь сообразить, глядя на неровный полет заокеанской денежки… Стоп! В голове щелкнуло, он понял.

Он не мог поверить себе. А стодолларовая бумажка мягко спланировала на папку с надписью: «Малевич». Андрей стремительно бросился к ней, схватил, еще раз быстро прочитал номер… Нет! Этого не может быть… «c24131829L». He может этого быть!.. Он достал из сумки свой блокнот, нашел нужную запись: «c24131501L — c24133500L = 200 000!» Этого не может быть… Это бред какой-то… Может, крыша уже едет?

Андрей вытащил из «резервного» кармашка две другие денежки… Номера?.. c24131830L и C24131828L! Ну и ну…

В кабинет, потирая руки, вошел Повзло.

— Между прочим, — сказал он, — тот самый мужик звонил.

— Какой мужик? — спросил Обнорский рассеянно.

— Да тот самый, политолог. Ты стоху обещал на кабак.

— А? Да… да, обещал. Слушай, Коль, ты возьми рублями… У меня сейчас баксов нет.

Повзло с интересом посмотрел на Обнорского, на три стодолларовые купюры перед ним и ответил:

— Н-ну, коли баксов у тебя нет — давай рубли. Пятьсот тысяч с вас, безвалютный товарищ… А точно нет?

— Нету-нету, — подтвердил Обнорский.

Отсчитал Коле пятьсот тысяч. Повзло взял, сказал: спасибочки — и пошел к двери. У двери он остановился и повторил классическое булгаковское:

— Не при валюте мы сегодня, не при валюте.

И вышел. Обнорский остался один. На столе перед ним лежали три купюры из «кирпича» покойного Малевича. Бред какой-то.

* * *

Вечер. В помещениях агентства было пусто. Один Обнорский сидел в своем кабинете. Лежали на столе злосчастные «стохи». Сам по себе факт почти невероятный. Но не это смущало Обнорского — в жизни случаются самые невероятные, почти фантастические совпадения… Это он знал точно.

Смущало другое: эти купюры Андрей получил от Зверева! А вот как они попали к Сашке?.. Вариантов, конечно, существует довольно много. Допустим, Зверев купил их в валютнике. Или выиграл в карты. Или нашел на улице. Или деньги ему передал резидент марсианской разведки за секретную информацию о технологии пайки креманок в тринадцатой зоне. Чем не версия? Очень даже хорошая версия.

…Но — бред. Бред. Бред полнейший! Андрей встал, начал разгуливать по кабинету. Как, черт побери, купюры из «кирпича» убитого вице-губернатора попали к Звереву?

С вероятностью 99,999 от Анастасии Тихорецкой. Темную 0,001 процента оставляем на «марсианский след»… Значит, от Насти. Но в Настиных-то руках как оказался пресловутый «кирпич» или часть его? От Малевича! Деньги, сказал покойник жене, чужие. Их нужно отдать… Кому? Получается — Насте. Ай-яй-яй. Как антиресно! Но все равно ничего не понятно.

Так, Обнорский, давай-ка сначала. В конце мая Лысый и Зверев выставили Анастасии Михайловне Тихорецкой счет. На какую, кстати, сумму?.. Нужно будет спросить у Сашки… Далее: 16 июня у покойного вице-губернатора появляется «кирпич». А после убийства Малевича Лысый и Зверев выплачивают мне «премию» купюрами из этого самого пресловутого «кирпича». Что же это может означать?

А черт его знает, что это может означать!

Нет, так не пойдет… Думай, Обнорский, думай.

Значит, цепочка такова: Малевич — Тихорецкая — Зверев. М-да… Что же получается? Получается, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья… Бог с ними. Гоголь им судья!

У нас дело посерьезней: убийство, квалифицируемое как теракт.

Получается: Малевич дал Тихорецкой деньги. Возможно, в долг… Сумма, конечно, велика. Но ведь Катя готова была расстаться с гораздо большими деньгами, чтобы помочь мне!.. Пусть так. Но откуда у покойного Миши такие бабки? Как его смерть связана с этими деньгами? А ведь почти наверняка связана! Но как? Взял, желая помочь любовнице, в долг и не смог отдать в срок? Вполне вероятно! Даже по датам похоже: почти день в день — два месяца… Хотя — нет, глупость. Не могли за пару дней подготовить и осуществить убийство. Деньги он взял, скорее всего, на месяц, но в середине июля не отдал, а потом, еще через месяц… Стоп! Все это — «размышлизмы». Ничем не подкрепленные, кстати.

Ну, хорошо. Давай по-другому: что, если не деньги? Месть? Ревность?.. Ревность?

Стоп! Стоп, машина, полный назад! А ведь у Сани-то Зверева вполне могла быть ревность к покойнику… Могла? Могла… Не-не-не, глупости. У Насти было столько любовников, что караул! Что же — всех убивать?.. Да, но Малевич — последний. Вся ревность может быть направлена на одного: последнего.

Погоди-ка! Малевич-то — не последний. Есть еще один — натурщик этот, Владик… Нет, Владик — не фигура. Шестерка. Фаллос. Мальчик для секса. К такому невозможно ревновать.

Так что же ты хочешь сказать: Зверев убил Малевича? Купил автомат, организовал засаду на чердаке и расстрелял «вольво» вице-губернатора?.. Не годится, господин Серегин. Туфта все это, сюжетец для бульварного романа.

Андрей сел на подоконник, обхватил голову руками. Было совершенно очевидно, что ответа на вопрос: кто убил вице-губернатора Михаила Малевича? — с наскоку не найти.

Андрей сидел на подоконнике, смотрел в ночное небо, курил. Свежий воздух с улицы холодил лицо.

А почему Сашка так равнодушно отнесся к тому, что «шестерочный» след оборвался?.. Не хочу, сказал он, заниматься херней…

Нет, что-то здесь не так. Зверев — мент по жизни, розыскник. Не мог он так просто плюнуть на дело. Начинал-то с энтузиазмом и вдруг — поворот на сто восемьдесят градусов. Что это означает?

…А если и не было никакого энтузиазма, а была только его имитация? И именно Александр Андреевич Зверев пустил в расход вице-губернатора Малевича? Сам или чужими руками — не важно.

Нет, это бред полный… Или не бред? Или бред, но не полный? Саша Зверев — мужик непростой, очень непростой. Мыслит он нестандартно и решения принимает нестандартные. Обнорский понял, что близок к какому-то открытию. С какой стороны оно придет, он еще не знал…

…В коридоре забухали шаги, заскрипела дверь приемной. Кого это, подумал Андрей, черт несет ночью?

Отворилась дверь кабинета, и ввалился Коля Повзло.

* * *

Когда раздался звонок, Зверев как раз закончил работу и собирался убрать блокнот в тайник.

— Алло, — сказал он в трубку и услышат голос Обнорского:

— Саня, привет. Хорошо, что не спишь. Нужно поговорить.

— Говори.

— Нет, не по телефону. Не против, если я подскочу?

— Подскакивай.

— Лады. Буду минут через пятнадцать. Ты, кстати, не можешь дать в долг долларов шестьсот-семьсот?

— Дам.

— Лады. Увидишь меня в окно — спускайся, — сказал Обнорский и положил трубку.

Зверев тоже положил трубку, сделал глоток остывшего чая и убрал наконец блокнот в тайник. Информация, которую хранил блокнотик с невинными ромашками на обложке, была настолько горячей, что Сашка даже подумывал: а не сжечь ли его вообще?.. До поры решил придержать.

Он приготовил семьсот долларов для Обнорского, накинул на плечи куртку (по ночам в августе стало уже прохладно) и вышел на балкон… Звонок Андрея не был для Сашки неожиданностью. Что-то подобное можно было предполагать… Тем более что Зверев не появлялся в агентстве уже два дня. Свое отсутствие он оправдывал тем, что занят убийством водителя такси в Красногвардейском районе. На самом деле Зверев пахал совсем другую тему.

…Что все-таки нужно Обнорскому посреди ночи? Занять в долг?.. Может быть. Но навряд ли. Скорее всего, он зацепил что-то по делу Малевича. Знать бы, что именно… и насколько это опасно?.. Ладно, скоро узнаем.

Стояла глубокая ночь, мерцало звездное августовское небо. Зверев курил и сосредоточенно пытался решить вопрос: что же теперь делать? Ничего путного в голову не приходило.

Во двор въехала «Нива». Свет фар полоснул по кустам акации, осветил на миг «грибок» на детской площадке и погас. Сашка неслышно вышел с балкона, обулся в прихожей и спустился вниз.

За стеклом «Нивы» вспыхнула зажигалка, осветила на секунду сосредоточенное усатое лицо Андрюхи Обнорского. Зверев сделал несколько шагов и сел в машину.

— Здорово.

— Здорово.

Из магнитолы звучал голос Окуджавы. Чуть больше двух месяцев назад Булат Шалвович скончался в Париже.

— Что случилось, Андрюха? — спросил Зверев после паузы.

— Ты баксы принес?

Зверев молча вытащил из нагрудного кармана семь новеньких хрустящих бумажек, протянул Андрею. Обнорский включил фонарь-«карандаш» с узким лучом и начал внимательно изучать каждую купюру. Сашка покрутил головой и сказал:

— Настоящие, Андрей Викторович… Из штатовского Центробанка.

— Вижу, — мрачно ответил Обнорский и вернул купюры. Сашка, признаться, не понял этого жеста.

— Тебе что, — спросил он, — деньги уже не нужны?

— Тебе ЭТИ деньги тоже не нужны, Саша.

— Сильный ход… Может, объяснишь?

Вспыхивала в темени салона сигарета, Обнорский молчал, из магнитолы негромко пел Окуджава… Русский поэт с грузинской фамилией, умерший в Париже.

— Каким путем к тебе попали эти деньги, Саша? — спросил наконец Обнорский.

— Криминальным, Андрей Викторович, исключительно криминальным.

— А все-таки?

— Сам знаешь — от Насти.

— Понятно. А сколько всего — коль не секрет — она вам передала?

— Подожди, Андрюха, — резко сказал Зверев. — Объясни толком, что происходит?

— Саша, я все тебе расскажу. Но сначала я сам хочу понять… Сколько денег все-таки вы получили от Тихорецкой?

— Семьсот тысяч баксов, — ответил Зверев. — В три приема.

— Ага… В первый раз двести?

— А ты откуда знаешь? — быстро спросил Сашка.

Знать об этом могли только три человека: Виталий, Настя и он сам. Нехорошим предчувствием сжало сердце. В далеком уже девяносто первом о портфеле с деньгами тоже знали всего три человека: Виталий, Настя и он сам… Интересное совпадение.

— «Кирпич», запаянный в полиэтилен? — спросил, не ответив Звереву, Обнорский.

— А ты откуда знаешь? — повторил Зверев.

— Знаю, Саша, знаю… А в самое ближайшее время об этом смогут узнать и другие. От этих баксов нужно срочно избавляться.

— Почему?

— Да потому, что если ты, партайгеноссе, засветишься с этими долларами, то в деле Малевича станешь подозреваемым номер один. Я ведь, признаться, и сам так подумал, Саша.

И Обнорский рассказал изумленному Сашке историю долларового «кирпича», вернее ту часть, что была ему известна. По окончании его рассказа в машине повисло тягостное молчание. Только шелестела перематываемая кассета. Светились огоньки сигарет, на торпеде лежали семь опасных купюр. Бенджамен Франклин подозрительно смотрел на двух русских мужиков. На Малом проспекте прогрохотал трамвай. Видимо, служебная развозка.

— Ты сказал, что подумал, будто это я завалил Малевича?

— Да, Саша, я так думал… Еще два часа назад я так и думал.

— А теперь? Что изменилось за два часа?

— Пришел пьяный Повзло, — с усмешкой ответил Андрей.

— Пьяный Повзло? — недоуменно переспросил Сашка.

— Да… Именно так. А напился он на стоху из того самого «кирпича». В рублевом эквиваленте.

— Это, конечно, здорово меняет дело, — усмехнулся Зверев.

— Это дело не меняет, если не знать, с кем он пил и что узнал, — ответил Андрей и рассказал, что…

…Николай Повзло набрался не сам по себе, а в компании одного довольно-таки известного питерского политолога. Известен тот был хорошим знанием темы и пьянством. Назовем его Иваном Ивановичем. Так вот, когда Повзло начал интересоваться неформальными связями покойного вице-губернатора, судьба репортерская столкнула его с Иваном Ивановичем. Случайно?.. Пожалуй, что и так. Вот только «случайности» такого рода случаются с теми, кто их ищет… И журналистам и сыскарям сей «феномен» хорошо известен… В общем, посидел Коля с Иванычем в одной пивнухе за кружкой пива с чипсами и легким трепом. Разговор, естественно, коснулся злодейски убиенного Малевича. Вот в этом-то разговоре и бросил Иван Иваныч несколько фраз, на которые человек неискушенный и внимания бы не обратил… Да и «искушенный» не всякий. А Коля обратил… Вот вам и «случайность»! Наговорил Коля политологу комплиментов. Кто же их не любит? Наговорил — будь здоров! И предложил встретиться и «посидеть» более основательно. Намекнул на халяву. Иваныч враз сделал стойку, ноздрями воздух втянул и верхним чутьем точно уловил: халява… Ха-а-алявушка родимая. Сразу, блин, видно: политолог… Большой специалист, закаленный фуршетами и презентациями.

Вечером и встретились. Коля выбрал кабак средний. Такой, чтобы в стошку бачков уложиться и чтоб водка не паленая, а натуральный «Абсолют»… А как иначе? И встреча прошла не худо. Под водочку шведскую, пивко «Лаппинкульта» и нормальный закусон душевно пообщались.

Но то, что для политолога было общением, для Коли Повзло было разведбеседой. И в процессе разведбеседы выяснилось, что Иван Иваныч год назад провернул халтурку одну интересную. А халтурка такая: некто заказал нашему Иванычу негласно провести оценку стоимости избирательной кампании бывшего мэра. Заказ не оформляли, деньги за работу — а работа не малая — Иван Иваныч получил из рук в руки… Понял, Саша?

— Нет, Андрюха, не понял, — честно сказал Зверев.

— Я тоже сначала ничего не понял. Подумал: лишку Коля принял и несет ерунду. Но все не так просто. За финансовую сторону кампании нашего Демократа отвечат как раз Михаил Львович Малевич. Вот так, Саша.

Зверев посмотрел на Обнорского:

— И все равно пока не врубился.

— Ладно, объясняю для умственно отсталых: некий «темный» человек заказывает экспертизу стоимости избирательной кампании мэра. Спрашивается: зачем? Кому это нужно? Конкурирующей фирме — команде избранного губернатора? Нет, они победили, и их теперь эти нюансы не волнуют… Налоговой? Милиции? ФСБ? Тоже нет. У них есть собственные эксперты, и им нет нужды делать левый заказ. Совершенно очевидно, что такую экспертизу мог заказать только человек, который вкладывал деньги в избирательную кампанию нашего доброго дяди Толи! Он вложил деньги… Большие, очевидно, деньги… И рассчитывал на некий «режим наибольшего благоприятствования» после победы Демократа в мае 96-го. Его убеждали, что победа гарантирована. Что все будет о’кей… И, кстати, сами в это верили свято. А потому и воровали безоглядно: а-а, дескать, чего там? Кто проверит? Суммы огромные, оплата, как правило, проходит только налом, без каких-либо документов, левым образом. Да, считали, никто и проверять-то не будет, потому как победителей не судят… Но они проиграли! Проиграли именно потому, что разворовали деньги.

— Факты у тебя есть или это только пьяные излияния твоего Ивана Иваныча? — спросил Зверев.

— Есть даже копия его отчета, — ответил Обнорский. — Из нее следует, что команда мэра во главе с Малевичем прикарманили от миллиона до полутора миллионов долларов.

— И этот отчет Иван Иваныч передал темному заказчику?

— Да, Саша, да… Удивительно ли, что заказчик после этого мог предъявить Малевичу некие финансовые претензии?

— Нет, это не удивительно. А есть факты, что предъявлял? — снова задал вопрос Зверев.

— Прямых, разумеется, нет, — ответил Обнорский. — Есть только косвенные свидетельства, что на Малевича давили. А убийством председателя КУГИ Прибрежного района его как бы предупредили.

— И это тоже не факт, — сказал Сашка.

— Не факт, — согласился Андрей. — Но в цепочке событий это выглядит вполне логично.

— Пожалуй, да… Если бы еще знать имя твоего заказчика этой «независимой экспертизы»?

— Есть имя, Саша… Он себя не особенно афишировал, конечно. Но и не маскировался особенно… Это Наумов.

— Ты что же, хочешь сказать, что Наумов напряг Малевича на бабки, а Настя… Настя…

— Да, — резко перебил Обнорский. — Да, Саша. Настя была, по-видимому, передаточным звеном и своеобразным буфером между банкиром и вице-губернатором. Через нее передавались бабки. Вот только до Наумова они не доходили, а попадали прямиком к вам.

Обнорский умолк на несколько секунд, потом негромко сказал, как бы подводя итог:

— Короче, она, как всегда, всех кинула. В результате Наумов, не получив своих денег, приказал завалить Малевича.

Зверев почувствовал озноб. Мгновенный, противный… Подленький озноб беспомощности. Он закурил… Пламя зажигалки нервно билось и подрагивало в руках… Он закурил и сказал:

— Ты второй раз ошибся, Андрюха.

— В каком смысле?

— Сначала ты посчитал убийцей Малевича меня… потом — Наумова. И снова ошибся? Мишу заказал совсем другой человек.

— И ты знаешь кто?

— И я знаю кто. А Окуджава спел:

Расплата за ошибки —

Ведь это тоже труд.

Хватило бы улыбки,

Когда под ребра бьют.

Небо затянуло тучами. Не было в нем больше звезд… Совсем не было.

* * *

…Официант принес текилу и некое блюдо с названием, которое в трезвом состоянии выговорить совершенно невозможно. Отравят, к черту, какими-нибудь грибочками экзотическими, подумал Зверев.

— Простите, — обратился он к официанту, — а в тот день, в воскресенье, когда у вас никарагуанцы гуляли, вы работали?

— Да, мы через день работаем.

— Ага… Так, может быть, вы и знакомого моего помните? Высокий, в джинсовом костюме и черной рубашке… Павел его зовут.

— Э-э… что-то припоминаю… Он ведь был с дамой?

— Вполне возможно, — ответил Зверев.

— Помню, — улыбнулся официант. — Особенно даму… Весьма эффектная дама.

— Вы их обслуживали?

— Нет. Я как раз работал с латиносами. А вашего… э-э… приятеля… обслуживала Лена.

— А как можно с Леной поговорить?

— Вы из милиции? — спросил официант.

— Нет… я из другой организации, — сказал Зверев.

Официант либо вовсе ему не поверил, либо решил, что — да, из другой. Например, из ФСБ.

— Я позову Лену, — сказал он и ушел.

Сашка сделал глоток текилы и попробовал блюдо с непроизносимым названием. Ничего, съедобно… Через минуту появилась Лена. Про себя Зверев сразу окрестил ее Кармелитой.

— Добрый вечер, — произнесла Кармелита.

— Здравствуйте, Леночка, — отозвался Зверев, вставая. — Леночка, вы можете ответить мне на несколько вопросов?

— Вы из милиции?

— Нет, я журналист, — сказал Сашка и увидел, что Кармелита ему тоже не верит. Впрочем, так даже лучше. Пусть думают, что я из ФСБ… — Посидите со мной, Лена. Я отниму у вас всего пять минут.

…Да, Пашу и его спутницу обслуживала… В воскресенье, семнадцатого числа. Пришли они около шести часов… насчет машины не скажу, стоянку из зала не видно. Но, вообще-то, наши клиенты на трамваях не ездят… Вы понимаете?.. Мужчина? Мужчина как раз к кругу наших клиентов не принадлежит… Как почему? Я же вижу. По одежде, по манерам. Да, в конце концов, хотя бы потому, что он спросил: а что такое текила? Представляете? А выпил немного, две стопки. Но вот кофе! Я носить устала. Он все время курил и пил кофе… Внешность обыкновенная… Рост… Да, пожалуй, как у вас… А, вот еще что! Мизинец на правой руке как бы в сторону смотрит. Как бы его сломали, а он сросся не совсем правильно… Сигареты? Не помню, но какие-то наши, дешевые… И вот это не скажу. Они, как только я подходила, замолкали… Ой, а что они сделали?.. Ну понятно, вы же не скажете… Женщина… Вот женщина принадлежит к определенному кругу. У нее туфли долларов за триста, труба, уверенность, кредитная карта… Она, кстати, и расплачивалась по карте. И знаете, что? Они ведь еще по телефону звонили… тоже по карте! Я еще, помню, удивилась: труба под руками, а звонить мужчина пошел в вестибюль — у нас там автомат навороченный такой, заморский.

Лена-Кармелита оказалась весьма словоохотлива, и спустя всего десять минут Зверев выяснил у нее все, что хотел. Он попросил счет, и вскоре официант принес ему отпечатанный на компьютере листок, в котором было указано все: дата, время, сумма, количество обслуженных клиентов и прочее… Зверев расплатился щедро и снова обратился за помощью к Кармелите: а нельзя ли «вытащить» из компьютера счет, по которому платила дама в трехсотдолларовых туфлях. Кармелита замялась: знаете, у нас так не принято. Зверев подкрепил свою просьбу десятидолларовой купюрой и получил счет от 17 августа. Согласно счету, два человека, обслуженных официанткой Лаптевой имя, выпили семь чашек кофе по-колумбийски и две текилы. Счет прошел через компьютер в 19:08… Все было в этом счете. Не было только фамилии дамы, Пашиной спутницы. Но Зверев уже знал, как добыть эту фамилию.

Сашка полюбовался в вестибюле на «навороченный» телефон фирмы «ВСС», который питался электронными деньгами с кредитных карт, и вышел на улицу. Во рту здорово горело после экзотического салата за 8,7 у. е. Наплевать, дело-то сделано. Он подмигнул неоновому кабальеро над входом в «Текилу» и сел в свою «девятку». У метро «Проспект Просвещения» Зверев из самого обычного таксофона позвонил Костылеву:

— Валентин Василич, это Зверев… Помните меня? Журналист.

— Как же, помню… Чего тебе?

— Хочу задать вам один вопрос, Валентин Василич. Я уже спрашивал вас про руки…

— Да я ж тебе сказал: нету у него наколок.

— Я все понял. Я хочу спросить о другом: пальцы у Паши были нормальные?

— А какие же еще, блин, пальцы быва… Стойка! А ведь точно! Точно… У него мизинец был вроде как ломаный, на отлете как бы. Я запомнил, когда он руку на рычаг скоростей положил. Никак ты его нашел?

— Нет, Валентин Василич, не нашел. Большое спасибо, до свидания.

А второй звонок Зверев сделал своему старому знакомому. Когда-то Владислав Чугунов служил в КГБ, но в конце 93-го из Комитета ушел, создал собственную охранную фирму… Оперативно и без лишней огласки помочь Звереву мог только Чугунов.

И Влад помог. Уже на другой день в руки Зверева попала банковская распечатка.

Зверев отлично представлял, чего это стоило Чугунову! Информация о владельце кредитной карты — секретная банковская информация. Скорее всего, Владислав связался с кем-то из своих действующих коллег, наврал с три короба. А коллега понимал, что ему врут, но понимал также и то, что Чугунка, видимо, прижало крепко, поэтому из корпоративной солидарности смастерил солидный запрос на фирменном бланке с круглой печатью. Он, этот неизвестный Звереву чекист, шел на безусловный риск. Говоря официальным языком — «злоупотреблял служебным положением». Получи дело огласку (а этого никогда нельзя исключить стопроцентно), чекист гарантированно вылетал со службы… Зверев «комитетчиков» не особо любил, но к тому парню, который помог Чугунову, испытывал чувство благодарности.

Семнадцатого августа кредитной картой «Америкэн кредит» пользовались трижды. В 12:47 владелица карты оплатила в универмаге «Пассаж» покупку косметического набора стоимостью сто двадцать девять долларов… Это Зверева нисколько не заинтересовало. В 18:47 с использованием карты был сделан телефонный звонок продолжительностью девяносто шесть секунд на номер 249-…-… (Костылеву, с удовлетворением отметил Зверев). И наконец, в 19:10 еще семьдесят три доллара были сняты с карты. Это уже за кофеек и текилу.

Владелицей карты являлась… Анастасия Михайловна Тихорецкая.

* * *

Ночь кончалась. Небо еще было черным, но уже появились в нем серые полутона… Почти незаметные пока. А у земли забрезжил туман, засеребрился.

Стало холодно, и Обнорский завел двигатель.

— Значит, Настя, — негромко сказал он, нарушая молчание.

Зверев не ответил. Что, собственно, он мог сказать?.. Снова на Малом проспекте проскрежетал трамвай, а из темноты вынырнула большая бродячая собака, села у машины и посмотрела на Зверева грустными глазами беженки.

— Что будем делать, Саша? — спросил Обнорский.

— Не знаю.

— М-да… Ситуевина, конечно, невероятная… На уровне полного идиотизма, плавно переходящего в российскую реальность… Что будем делать, опер?

— У тебя сигареты остались?

— Нет ни хрена.

Зверев вытащил из пепельницы, набитой доверху, окурок, расправил его и закурил. Пламя зажигалки отразилось в лобовом стекле и черных собачьих глазах.

— К официальным властям идти нельзя, — сказал Обнорский.

— К официальным властям?

— Да. В прокуратуру, ГУВД, ФСБ… нельзя. Потому как в процессе следствия непременно засветишься ты и Виталий.

— Подожди, Андрюха, подожди, — сказал Зверев. — Ты о чем?

— О том, как реализовать твое раскрытие. Зверев закашлялся, сунул окурок в пепельницу, затушил.

— А кому это нужно? — спросил он. Обнорский удивленно посмотрел на Зверева:

— Не понял… Как — «кому это нужно»? Это ты спросил?

— Да, это я спросил… Кому, на хер, это все нужно?

Обнорский тоже вытащил из пепельницы окурок. Закурил.

— Хорошо, — сказал Обнорский. — Я отвечу тебе, кому это нужно. Но сначала я хочу услышать от тебя: зачем ты занимался этим делом? Зачем ты искал убийцу, Саша?

Зверев молчал.

— Это интоксикация, Саша… в тяжелой форме.

— Не понял.

— Ты отравлен этой женщиной. Ты рыл землю, шел по следу. Ты не знал одного: что в конце цепочки окажется Настя… Теперь ты говоришь: кому это надо? Если бы заказчиком оказался Наумов, ты бы сказал это?

— Не знаю.

— Лжешь. Ты не мне лжешь, Зверев. Ты хочешь обмануть себя. Но этого пока еще никому не удавалось. Не удастся и тебе.

— Чего ты хочешь?

— Ее нужно остановить. Она убивает, Саша. Неужели это нужно объяснять тебе? Она убивает.

— Послушай, Андрей… Может быть, она была просто посредником? Заказ сделал Наумов. А ее заставил посредничать. А?

Обнорский помотал головой:

— Саня, Саня! Ты действительно отравлен… Она убивает! Она начинала с кидка. Потом подставила вас под судейский пресс, заперла в тюрьму… Может быть, ты готов простить это. Но теперь она стала убийцей. Ее необходимо остановить!

— Но… как? Как ты хочешь это сделать?

— Не знаю, Александр Андреич… Давай-ка не будем пороть горячку. Обдумаем все спокойно. И посмотри — ночь уже кончается.

Зверев ничего не ответил. Он только подумал, что не за каждой ночью следует рассвет.

Обнорский уехал. Ушел и Зверев. Во дворе осталась сидеть собака с глазами беженки.

* * *

Охранник был предупрежден и пропустил Обнорского без вопросов. Андрей пересек гулкий вестибюль и начал медленный подъем по широкой мраморной лестнице. Он чувствовал себя крайне неуютно. Видимых причин для этого не было: он шел сообщить Марии Малевич, что ее страхи напрасны, что ни ей, ни ее ребенку ничего не угрожает… Причин вроде бы и не было, а паршивое настроение было. Скверно, брат?.. Скверно.

Вдова вице-губернатора распахнула дверь… Как будто ждала.

— Я ждала вас, Андрей… Что вы мне принесли?

«Я принес тебе хорошую новость: твой муж тебе изменял с женщиной, которая его убила».

— Я принес добрые новости, Маша.

В гостиной он встретился взглядом с Малевичем в черной рамке. Умные и ироничные глаза покойного вице-губернатора смотрели так, как будто знали что-то такое, чего не знают другие… «Теперь, Миша, я тоже знаю», — думал Обнорский.

— Что же вы мне скажете, Андрей? — спросила вдова, когда они сели в кресла у журнального столика.

— Вам нет нужды чего-либо опасаться, Маша, — ответил Обнорский.

— Вы!.. Вы нашли убийцу? Вы нашли его?

— Не я, наше агентство. И, строго говоря, не убийцу, а заказчика.

— И кто же он? — спросила вдова медленно. Слова, казалось, зависали в воздухе.

— Я думаю, Маша, что вам необязательно знать имя. Все оказалось не так просто… поверьте мне на слово. Поверьте также и в то, что вы в безопасности.

— Но мне необходимо знать, кто и за что убил моего мужа. Вы не находите?

— Иногда знания причиняют боль, Мария Антоновна.

— Неизвестность причиняет боль еще большую, Андрей Викторович… я имею право знать, — твердо произнесла вдова. Обнорский посмотрел на портрет.

— Что ж… Наверное, вы правы, — сказал Андрей. — И, коли вы настаиваете, я расскажу. Но вам следует быть готовой к… к разочарованию.

— Его убили из-за женщины?

— И да и нет… Даже не знаю, как сказать.

— Говорите правду, Андрей. Я не истеричная домохозяюшка… Я вдова большого общественно-политического деятеля, — с издевкой произнесла Малевич. — О-хо-хо, какого большого… кобеля. Ну! Говорите!

И он рассказал. Он говорил медленно, выстраивая фразы продуманно-нейтрально, переставлял акценты и, уж разумеется, не называл никаких имен… Покойник иронично улыбался из красивой черной рамки. Он был отделен от мира рамкой и полированным стеклом. Он имел право на иронию.

Когда Обнорский закончил свой монолог, Мария Антоновна несколько секунд молчала. Потом спокойно спросила:

— Как зовут суку?

— Я не скажу вам этого, Маша.

— Ну что ж, имя этой суки — Сука… Так и занесем в протокол. Факты, Которые вы собрали, надежны?

— Это проверенные факты, но в суде они, как говорится, не пляшут.

— Правильно… Было бы глупо выносить всю эту историю на публику. И порочить тем самым светлое имя Реформатора Малевича. Вся мировая прогрессивная общественность в моем лице и в лице Великого Реформатора Толяна Рыжего вам этого не простит, Андрей Викторович… Но поделиться информацией с Рыжим все-таки необходимо. Он ведь премию установил тому, кто даст информацию об убийце… Слышали?

— Прошу прощения, Мария Антоновна, но мне нужно идти.

— Я вам позвоню, Андрей…

Когда Обнорский ушел, вдова вице-губернатора взяла в руки фотопортрет мужа. Долго смотрела в лицо. А потом поцеловала его в губы… Стекло треснуло. Лицо покойника рассек длинный косой шрам.

— Доигрался, Мишенька? — шепнула вдова.

* * *

Вечером того же дня Мария Антоновна позвонила в Москву, Рыжему. Номер, по которому она звонила, был известен очень узкому кругу. Строго говоря, даже Малевич не имела права пользоваться этим номером… Мария Антоновна, однако, была несколько нетрезва и позволила себе эту вольность.

Рыжий отозвался сразу… Он включил трубу, продолжая с кем-то беседовать, и Малевич услышала окончание фразы:

— …а генералам, Асламбек, я хвост прижму. Будут на блокпостах сидеть как мышки… Да, слушаю.

— Толя, привет… Найдешь для меня минутку?

— Маня! Для тебя сколько угодно. Как ты, Маня?

— Спасибо… Толя, ты прилетишь на девять дней?

— Маня, извини, но… Понимаешь, вконец запарился.

— Толя, тут такая херовина… Ребята раскопали, кто звезданул Мишку.

Несколько секунд Рыжий молчал.

— Ты меня слышишь, Толя?

— Какие ребята? Что раскопали?

— Есть тут у нас некто Обнорский, он же Серегин. Журналист. Директор агентства расследований. Вот он со своими партизанами и раскопал, кто Мойшу моего захерачил…

— Манька! Ты что, серьезно?

— Нет, Толя, я так шучу. Развлекаюсь я так.

— Понял. Все понял, Маня… про девять дней не знаю. Постараюсь… А твой партизан-журналист-директор назвал ФИО интересующего нас человека?

— Молчит.

— Как партизан? — усмехнулся Рыжий. — Не волнуйся, Маня. Разберемся. Как, говоришь, его зовут-то?

* * *

Спустя еще два с половиной часа в квартире обыкновенного питерского безработного, промышляющего на жизнь частным извозом, раздался сигнал вызова радиостанции «Барьер». Вообще-то, «Барьер» является переносной СКС[14], засекречен и в частные руки попасть никак не может. Пятнадцатикилограммовая станция работает в режиме «прыгающей» частоты, имеет аналого-цифровой преобразователь и криптогенератор. Даже в случае перехвата на расшифровку потребуется тридцать-пятьдесят лет непрерывной работы, несколько ЭВМ… Отсталой страной был этот гребаный СССР!

Простой безработный прочитал текст ШТ[15]:

«Предлагаю вам немедленно установить журналиста Обнорского (Серегина) Андрея Викторовича. Обеспечить плотный оперативный контроль НН[16] и ТС[17] в целях получения информации о контактах объекта и перехвата его разговоров. Плотность — 100 процентов. Степень важности — „X“.

Гаврилов».

Прочитав текст, извозчик-безработный матюгнулся смачно и нажал на корпусе прибора кнопку. Текст ШТ был мгновенно стерт, а отправитель получил подтверждение, что информация дошла до получателя.

* * *

Ветерок с залива лениво шевелил зонтик над столиками открытого кафе. За столиками сидели сплошь несовершеннолетние правонарушители, вернувшиеся в город к началу учебного года, пили пиво. Утекай, советовали динамики, в подворотне нас ждет маньяк.

Зверев и Обнорский, в отличие от детишек, пили кофе. Да еще наш знакомый безработный пил кофе. На стуле рядом с ним стоял пухлый портфель. Бумаг в портфеле не было, но была зато масса «умной» электроники. Многополосные регуляторы тембра активно выделяли узкие полосы частот. В пятидесяти метрах от кафе сидели в замызганном «пежо» два немолодых человека и слушали беседу Зверева с Обнорским, крутилась кассета магнитофона… Персональная спецслужба Рыжего работала и оперативней, и эффективней, чем государственные. Впрочем, сравнение некорректно: финансирование спецов Рыжего давно уже было на «мировом уровне». Более того: именно за счет госструктур шло их техническое оснащение. А в ФАПСИ люди Толяна вели себя как дома.

Меньше чем за сутки они поставили на прослушку телефоны агентства, домашний и мобильный Обнорского и всех его сотрудников, которых удалось установить.

— Что будем делать, Саша? — спросил Обнорский. — Ты отдаешь себе отчет, в какой ситуации оказался? Рано или поздно кто-то — не важно кто — сумеет пройти по той же цепочке, по какой прошел ты. Я не знаю, кто это будет: ФСБ, люди Рыжего, — двое мужчин в «пежо» с усмешкой переглянулись, — или люди Коли Наумова… Так или иначе, но они выйдут на Настю. И вот тогда всплывут ваши с Лысым имена. Скорее всего, мадам Тихорецкая постарается переложить все на вас. Вы, дескать, ее шантажировали, вымогали деньги… а потом убили Малевича. Больше того, я думаю, что она сумеет красиво и толково обставиться, сфабриковать какие-то улики. Она же юрист, и голова у нее варит как надо… Если на вас выйдут официальные власти — это, брат, одно. Тут еще можно порыпаться, доказывая свою непричастность. А если люди Рыжего или Наумова — совсем другое. Суд будет скорый и неправедный… Суд капиталистического гнева.

— Я знаю, — сказал Сашка. — У тебя есть конкретные предложения?

— Есть. Мы должны потолковать с Анастасией Михайловной и убедить ее бегом бежать к Рыжему, падать в ноги и каяться. На сегодня это, пожалуй, самый реальный путь.

Сашка долго молчал, смотрел на синеву залива.

— Ты не хочешь оставить ей ни одного шанса, — сказал он.

— Напротив, я хочу дать ей тот один-единственный шанс, который еще может ее спасти. Рыжий не захочет придавать этому делу огласку и отмажет мадам Тихорецкую.

— Или убьет.

— Ну что ж… Нас всех, в конце концов, в подворотне ждет маньяк. Но я думаю, что шанс все-таки есть… Звони ей. Или, хочешь, я сам позвоню, — сказал Андрей и протянул Сашке трубку.

Бестолково орали чайки, малолетки пили пиво. Зверев неуверенно взял в руки телефон.

* * *

В день убийства Миши Малевича Настя впервые за последние месяцы вздохнула с облегчением. Она победила! Возможно, она одержала самую большую победу в своей жизни, ставкой в которой являлась жизнь.

Строго говоря, она побеждала всегда. Начиная с детского сада, где ей давали самые главные роли в спектаклях к Новому году или к Восьмому марта. Потом в школе, где за ее внимание мальчишки дрались. А она успевала и учиться, и заниматься художественной гимнастикой, и крутить романы. Школу она закончила с золотой медалью… А кто бы знал, чего ей это стоило? Какова цена медали для девочки из семьи, где отец каждый день пьет и куражится над бессловесной матерью? Когда Насте было четырнадцать, она утопила пьяного папашку в ванной. Схватила за волосы и нажала голову вниз. Отец булькал, пытался слабо сопротивляться. Но она победила. Она всегда побеждала.

Конечно, осечки бывали и у нее. Аборт, сделанный неудачно, навсегда перекрыл мечту о детях. Первый муж, перспективный профсоюзный функционер, оказался тряпкой… Второго она выбирала тщательно. Оценивала не сегодняшнее его положение, а то, чего он сможет добиться завтра. Таким ей показался старший оперуполномоченный Павел Тихорецкий. Женатый и нищий. Но честолюбивый, удачливый и беспринципный. Настя отбила его у жены. Развод для офицера и коммуниста в те годы личное дело не украшал… Карьеру мог подпортить, но Настя решилась. И, на первый взгляд, не прогадала.

Павел Сергеевич быстро двигался вперед. Он даже не догадывался, что его карьеру в огромной степени делает Настя… Или догадывался, но делал вид, что не догадывается.

При этом Павел Сергеевич еще и деньги «зарабатывал». Опять же — Настя подтолкнула и научила. Слово «коррупция» тогда еще не употребляли, а вот коррупционеры уже были. И цеховики были, и деловые директора трестов, и завмаги, и прочие уважаемые люди. Павел Сергеич дорос до полковника, стал первым заместителем начальника ГУВД Ленинграда… И квартира была, и машина. Чего вроде бы еще хотеть? Вроде бы нечего… Да вот стал Паша выпивать. Виновата в этом была Настя. Хотя, разумеется, она никогда бы в этом не созналась. Но именно она переделала Пашу под заданную «модель». Тихорецкий был изрядный прохвост, однако видел тот край, через который нормальный мент не может перешагнуть. Для Насти этого края не существовало… Она переделывала мужа, ломала его и — сломала. Как всегда, она победила. Но результат этой победы ударил по ней же. Сумма побед оказалась поражением.

В 90-м году она поняла, что Тихорецкий ей не нужен, что ей нужна своя собственная жизнь — жизнь свободной львицы. Для свободы требовались в первую очередь деньги. Много. Сразу. Свои.

Только таким образом можно начать новую жизнь, избавиться от опостылевшего Павла Сергеевича, плюнуть на надоевшую судейскую службу… Настя стала обдумывать положение. Умная и наблюдательная, с большим опытом работы в суде (о, этот опыт! Нигде так не познается изнанка жизни, как в зале судебного заседания), она перебрала десятки вариантов. Расхожая фраза «Деньги валяются под ногами» при близком рассмотрении оказалась не более чем афоризмом. Сколь-нибудь честно заработать было совершенно невозможно. По крайней мере, сразу и много. И безопасно.

А время бежало стремительно, уже вовсю сколачивались капиталы, отмывались денежки, и надо было спешить. Кто на поезд опоздал, тот на нем не уехал… Настя не спешила! Она всегда все делала обдуманно.

Схема действий реально сложилась в голове к середине 91-го года.

Девяносто первый! Что мы помним о нем? Вильнюс и Рига… «Взгляд» и «Буря в пустыне»… Очереди за хлебом и «гуманитарные» армейские пайки из Бундесвера… Карточная система. Бартер и кукла Барби… Начало югославской мясорубки… Передача Бакатиным американскому послу схемы прослушивания посольства… Свиная рожа Гайдара с шоковой дубиной… ежик на голове Павлова с обменом «полтинников» и «стох»… Регистрация первых безработных… Пиджак Собчака и оскал Джохара на скале ичкерийской…

Ах, девяносто первый! Год торжества мародеров… «Лебединое озеро» и Ельцин на танке… Шелест шин первых «шестисотых». Поиск «золота партии»… Сдернутый с постамента памятник Феликсу… Аресты придурков из ГКЧП. Ложь! Ложь! Ложь! И — под конец — резиденция «Вискули» в Беловежской пуще. ЕБН выхватывает у Меченого ядерную авоську. Ссыт кипятком от счастья, домой несет — дочурке показать. Вот уж к Новому-то году подарочек!.. СНГ, понимаешь… А Шохин с Рыжим в это время… А Геня Дукалис?.. Тьфу, блин — Бурбулис!

Впрочем, Анастасию Михайловну Тихорецкую все это очень мало трогало. Все «поскольку — постольку»… К августу 91-го Настя полностью разработала свою комбинацию. Да и исполнитель нашелся — Александр Зверев. Мент. Влюбленный мент.

…Что ж, тогда она сумела использовать ситуацию на сто процентов! И нынче, в августе девяносто седьмого, она снова сумела использовать ситуацию на сто процентов.

Так, по крайней мере, казалось Анастасии Михайловне до того момента, когда «в один прекрасный день» влюбленный мент не позвонил ей на трубу.

Ярко светило солнце, над раскаленным асфальтом струился горячий воздух, но в салоне «мерседеса» было прохладно — бортовой компьютер, управляющий климатом, строго держал заданную температуру. Бизнесвумен Тихорецкая ехала в свой офис. Из магнитолы мажорно звучала музыка Кальмана. Настя насвистывала… Ах, чардаш!

Она и понятия не имела, что из Москвы в помощь «безработному частному извозчику» уже летят трое бывших офицеров контрразведки. Что им уже известны Ф.И.О.: Тихорецкая Анастасия Михайловна…

«Устала я, — думала она. — Нужно съездить отдохнуть. Плюнуть на все — и к морю. Вон уже и морщинки возле глаз. И не заснуть без „элениума“… К морю, к морю! В Ниццу, на Лазурный Берег… Не видеть этих совковых рож, не слышать разговоров: а сколько еще протянет „всенародно избранный пациент“? К черту все! Я победила!»

И тогда зазвонил телефон. И в трубке раздался голос Зверева… Голос бывшего влюбленного мента.

— Беспокоишься про остаток в восемьдесят тысяч? — почти весело спросила она, когда Сашка предложил срочно встретиться и поговорить. — Не беспокойся, капитан, отдам со дня на день.

— Нет, нисколько об этом не беспокоюсь…

— Тогда что у тебя за срочность?

Зверев сказал. Он сказал всего одну фразу. Но все стало понятно. Призрак победы растаял.

* * *

— Что это за человек? — спросила Настя, когда Зверев и Обнорский вошли в ее кабинет.

После Сашкиного звонка на трубу прошло около получаса, и Настя немного пришла в себя. Она плохо помнила, как доехала до офиса… В голове звучал чертов чардаш и голос Зверева: «Хочу спросить: в ресторане „Текила“ ты встречалась со стрелком или с посредником?»

— Что это за человек? Кого ты привел?

— Я сам представлюсь, — быстро ответил Обнорский. — Я журналист, псевдоним Серегин. Возможно, вы даже читали мои статьи.

— Зачем он здесь? — снова спросила Настя у Зверева.

И снова ответил Обнорский:

— Чтобы помочь всем избежать ошибок, Анастасия Михайловна. Кстати, хочу вас предупредить сразу: какого-либо рода провокации и даже наше с Сашей физическое уничтожение ваших проблем не решат. Я принял меры… Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказала Настя. — Что вы хотите?

Зверев поставил на стол спортивную сумку:

— Прежде всего мы хотим вернуть тебе «твои» деньги, — сухо произнес он и подтолкнул сумку по полированной столешнице к Насте. — Здесь семьсот семьдесят тысяч… Те самые… Извини, но упаковка частично нарушена.

— Зачем ты их привез? — агрессивно спросила Тихорецкая.

— Денежки-то, Анастасия Михайловна, с запахом… Труп за ними. Труп вице-губернатора Малевича, — спокойно сказал Обнорский.

Лицо Насти покрылось красными пятнами.

— Что вы хотите от меня? Я должна вам восемьдесят тонн. Завтра отдам, и все — разошлись.

— Не все так просто, Анастасия Михайловна, — возразил Обнорский. — Я попробую вам все внятно разъяснить. Итак, ваши первые невинные шалости с законом начались еще в девяносто первом году. Напомню их телеграфно: хранение денег, добытых заведомо преступным путем. Имитация вашего ранения, сопровождавшееся дачей взятки медработнику, и — венец всему! — организация выстрела в окно народного судьи… Это, так сказать, перечисление пунктиром, не вдаваясь в нюансы и юридические тонкости. Оставляя за бортом этическую оценку. А теперь перейдем к вашим новым «подвигам», Анастасия Михайловна. О, они гораздо более интересны, если уместно такое слово. И гораздо более циничны… Это слово, я убежден, уместно. — Обнорский замолчал. Тишина висела в кабинете. Только тикали большие настенные часы. — Вы, мадам Тихорецкая, человека убили!

— У вас нет фактов!

— Как посмотреть… у нас есть железный факт вашей встречи с человеком, которого подозревают в убийстве. Причем ваша встреча произошла накануне преступления. Сразу после этого убийца поехал покупать автомобиль, на котором скрылся с места преступления.

— Ерунда! — хрипло произнесла Настя. — Мотива нет. Вашего так называемого убийцы тоже нет… Ничего у вас нет, кроме версии. Не то что суд, даже прокуратура на все эти ваши «факты» не клюнет.

Зверев хмуро смотрел в окно, на столе стояла сумка, полная хрустящих новеньких купюр, тикали часы.

— Верно, — согласился Обнорский. — Для прокуратуры слабовато. Но расследование только начинается. Запросто могут выплыть новые факты… Особенно если подкинуть следствию наши соображения. Человек, с которым вы беседовали в «Текиле», вполне может быть задержан. А мотив есть… есть мотив! Железный. Вы получили от Малевича огромные деньги. По моим данным, для передачи их Николаю Ивановичу Наумову. Но вы их не передали. Вы их присвоили, Анастасия Михайловна. Какой же еще мотив-то нужен?

— Дайте сигарету, — попросила Настя.

Обнорский протянул пачку, дал прикурить. Сигарета в холеных пальцах слегка дрожала. Тихорецкая затянулась, потерла виски, потом сказала:

— Если зайдет разговор про мотив, про деньги… неизбежно возникнет вопрос: а зачем я брала у Миши деньги? Вам это нужно?

С железным самообладанием женщина, подумал Обнорский.

— Нет, Анастасия Михайловна, нам это не нужно.

— Что же мы обсуждаем? В суде ваши позиции не катят, господа.

— А Наумов? — спросил Обнорский. — А Рыжий?

— А что Рыжий?

— На могиле своего друга и соратника он поклялся достать убийц.

— Вы что же хотите сказать?

— Вы умная женщина, Настя… подумайте. Тихорецкая раздавила окурок, посмотрела на Обнорского с нескрываемой ненавистью.

— А вам-то, господин журналист, зачем все это надо? Что вам с этого? Сенсации ищете? Или дружбы с Рыжим?

Обнорский посмотрел на Настю с иронией… Но с мрачной какой-то иронией. Промолчал.

— Рыжего я не боюсь, — сказала Настя. — Я, в конце концов, супруга первого заместителя начальника ГУВД. Генеральша.

— Бросьте вы… Не супруга вы ему. И даже не жена… Не станет он из-за вас влезать в это дерьмо. Да и не тягаться генералу с Рыжим, уровень не тот.

— А это мы еще посмотрим, господа. У меня есть рычаги воздействия на муженька.

— Компроматом вы с нами поделитесь, — кивнул Обнорский.

— Вы ради этого пришли? — спросила Тихорецкая с интересом.

— Нет… Хотя и это тоже представляет интерес. Что там у вас: взятки? Контакты с криминалом?

— Нет, банька с девками. Любите порнуху?

— С участием высоких должностных лиц — обожаю.

— Значит, договоримся… Если деньги вам не нужны, — кивок на сумку, — в суд вы пойти не можете… Я сдаю вам Тихорецкого с потрохами — и все довольны. Так?

— Нет, — сказал Обнорский, — не так. Относительно денег разбирайтесь с ребятами. Компромат на Тихорецкого я возьму. Считайте это первым своим взносом.

— Первым взносом… каков же второй?

— Вы, Анастасия Михайловна, сами — я подчеркиваю: сами!.. — должны прийти к Рыжему, рассказать ему все и упасть на колени.

— Вы с ума сошли?!

— Нет! Я не сошел с ума. В результате вашей аферы убит человек. Этого мало? Вы взяли на себя самый страшный грех: убийство… И ни капли раскаяния нет в вас. Вы мне отвратительны, Анастасия Михайловна… Вы спрашиваете: не сошел ли я с ума? Вы — у меня?! Вы вдвойне чудовище потому, что вы женщина. Вам нет оправдания, а я — сумасшедший, по-вашему — пытаюсь дать вам шанс.

— Подождите, — сказала Настя быстро. — Подождите же! Вы же не поняли ничего… Саша! Скажи ему, Саша.

Зверев поднял голову, посмотрел на Настю странным, отсутствующим взглядом.

— Вы чудовище, Анастасия Михайловна, — устало повторил Обнорский.

— Но вы же понимаете… Вы же просто не хотите понять…

— Что я должен понять?

— У меня, — тихо сказала Настя, — не было выхода.

Второй раз за все время разговора прозвучал голос Зверева:

— Ложь! Если бы ты продала свою квартиру, свою тачку, свои фирмы… Если бы ты, Настя, сделала это, ты погасила бы все долги. А ты на мокрое пошла. Я много жуликов знал… разных. Дремучих. Но и — из них не каждый так поступил бы. Ты теперь уже последний край перешагнула… Ты…

Зверев недоговорил то, что собирался сказать, махнул рукой, поднялся и вышел. Он прошел через приемную, мимо секретарши с любезной дежурной улыбкой. Он прошел через коридор и тамбур, мимо охранника с внимательным дежурным взглядом. Через автостоянку, мимо микроавтобуса «пежо» с работающей видеокамерой… Он прошел мимо, мимо, мимо.

Мимо!

Обнорский вышел из офиса спустя полчаса или чуть больше. Зверев времени не засекал, сидел в; своей «девятке». В каком-то смысле он вообще на-; холился вне времени… Впрочем, философы считают, что время объективно, неповторяемо и необратимо.

Андрей вышел из офиса, подошел к машине и сел рядом с Сашкой. На заднее сиденье швырнул спортивную сумку.

— А хочешь, Саша, — сказал он, — пойдем и напьемся в хлам?

— Нет… Что в сумке?

— Кассета с Тихорецким и деньги.

— Какие деньги?

— Не бойся. Не ТЕ. Анастасия Михайловна любезно отмусолила сто пятьдесят тонн зелени из скромных личных сбережений. Вам с Виталием… Компенсация, так сказать.

— Мне ничего не надо.

— Ну, это, брат, твое дело. Некоторое время (объективное, неповторяемое и необратимое) сидели молча.

— Что она сказала? — спросил Зверев.

— Она сказала, что мы уроды. И неудачники.

— Что она сказала про то, как поступит дальше? Пойдет она к Рыжему?

— Она сказала, что подумает. И чтобы ей легче думалось, я объяснил: через неделю вся информация по делу Малевича все равно окажется у Рыжего на столе. Так что сроку у нее неделя. А она сказала, что подумает.

— Подумает, — повторил Сашка, — подумает… дай закурить.

Обнорский заглянул в левый нагрудный карман рубашки, в правый.

— Вот черт! — Сказал он. — Забыл у этой твари и сигареты и зажигалку.

— Я куплю тебе новую, — зло ответил Сашка.

* * *

Груду денег Настя бросила в платяной шкаф. Семьсот семьдесят тысяч! Три полиэтиленовых блока, один из которых грубо вспорот ножом и заклеен скотчем.

Деньги «не грели», не возбуждали. Теперь они стали пропуском в ад. Большие Деньги часто становятся пропуском в ад. Такое у них интересное свойство. Люди знают об этом давно. Очень давно. Но все равно очень любят деньги, этот пресловутый «всеобщий эквивалент»… Чего?

— Меня нет, — сказала Тихорецкая секретарше и заперла дверь кабинета изнутри.

Дверь не могла отгородить ее от сложившихся проблем. Скорее, это был некий подсознательный символический акт… Она заперла дверь, пересекла кабинет и безвольно опустилась в кресло. На мониторе компьютера крутилась бессмысленная абстрактная картинка.

Что ты сидишь? Что ты сидишь, Настя? Что-то же нужно делать. Получается: пришел какой-то журналистик и загнал тебя в угол? …Нет, не так. Если бы это был просто журналист, я бы сама поставила его в угол. Но он пришел с приговором в руках… Сволочь! Какая все-таки сволочь! Но козыри у него такие, что не перебить. И навязать ему свои правила игры тоже не получится… Устранить? Нет. Нереально это, Настя… нереально. И купить нереально. Из ИДЕЙНЫХ! И к Наумову за помощью не обратишься… И к бывшему муженьку тоже, потому что сама сдала его по глупости и с перепугу. От неожиданности, от растерянности… Эх, Настя-Настя, что-то ты совсем форму потеряла последнее время. Но это не оправдание, родная. И вообще, все оправдывает только победа. Поражение нельзя оправдать ничем.

Ах, сволочи! Поймали. Крепко поймали… Играть придется по их правилам… Но ничего-ничего, мы еще поборемся. Главное — найти общий язык с Рыжим, нащупать верную тактику. А там, глядишь, вы сами в капкан попадете. Любой юрист знает: важны не факты, важна их интерпретация…

Ничего-ничего, мы еще посмотрим, «кто есть ху».

Настя сделала выдох, досчитала до десяти и придвинула к себе телефон. На столе перед ней лежал листок бумаги, на котором рукой Обнорского был написан телефон.

Она решительно набрала номер. Почти сразу услышала официальный мужской голос:

— Секретариат Администрации Президента. «Все будет хорошо», сказала Настя сама себе и — в трубку:

— Добрый день. Мне безотлагательно необходимо переговорить с Анатолием Борисовичем.

— По какому вопросу?

— Я владею достоверной информацией по убийству вице-губернатора Малевича.

Чиновник в Москве был маленькой сошкой, своего рода автоответчиком без права решать какие-либо вопросы. В его задачу входило отфутболивать просителей к бесчисленной рати чиновников секретариата… И уж тем более он не мог соединить Настю напрямую со всемогущим Рыжим.

Слова Тихорецкой явно озадачили «автоответчика».

— Представьтесь, пожалуйста, — сказал он.

— Я звоню из Санкт-Петербурга. Анатолия Борисовича знача еще в бытность его первым заместителем председателя Ленгорисполкома. Представлюсь я только ему лично.

Московский чиновник задумался. В секретариат Администрации Президента звонили ежедневно десятки и даже сотни людей. Все — с проблемами. И все почему-то считали, что их проблемы волнуют кого-то, кроме них… Звонили наивные правдоискатели и психи. Эта тетка из Питера совершенно на наивную дурочку или шизофреничку не похожа. Да и проблема, о которой она говорила, действительно представляла интерес.

— Не кладите трубку, — сказал чиновник-автоответчик.

Около минуты Тихорецкая слышала в трубке только негромкое потрескивание. Затем раздался голос другого мужчины:

— Здравствуйте. Я помощник руководителя Администрации Президента Российской Федерации Панкратов Игорь Евсеевич.

— Здравствуйте, — ответила Настя. — Вам уже объяснили суть вопроса?

— Да. Вы можете представиться?

— Я уже объяснила вашему клерку, что представлюсь только Анатолию Борисовичу лично.

— Боюсь, что это невозможно. Оставьте, пожалуйста, ваши координаты. С вами свяжутся.

— Нет, — твердо произнесла Настя. — Я буду говорить только с Анатолием Борисовичем. Если вы не свяжете меня с ним сейчас и напрямую, разговор не состоится никогда. Дело, повторяю, идет об убийстве Миши Малевича. Я знаю, кто его организовал. Вы, господин Панкратов, отдаете себе отчет, насколько это важно?

— Да, я отдаю себе отчет. Вы можете подождать? Я попытаюсь сейчас доложить о вас Анатолию Борисовичу.

— Жду, — ответила Настя устало. Она действительно испытывала сильное нервное напряжение и усталость. Но другого реального выхода на Рыжего не было, поэтому приходилось выслушивать «авторитетных» клерков.

— Алло, вы слушаете? — снова прорезался в горячей телефонной трубке голос Панкратова.

— Да, я вас слышу.

— Сейчас с вами будет говорить Анатолий Борисович. Разговор проходит по незащищенной линии. Вам следует избегать ненужных подробностей и имен… Кроме, разумеется, вашего имени. Вы меня понимаете?

— Да. Я отлично вас поняла, Игорь Евсеевич.

— Соединяю, — сказал Панкратов.

У Насти пересохло в горле. Она отлично понимала, что во многом ее дальнейшая судьба зависит от того, как пройдет этот первый контакт с Рыжим.

— Здравствуйте, — раздался знакомый всей стране голос. Не узнать его было невозможно. — Мне доложили, что вы располагаете важной информацией?

— Да, именно так, — уверенно ответила убийца.

— Достоверной?

— Да, достоверной.

— Мне доложили, что мы знакомы.

— Мы познакомились в июне девяносто первого на даче Анатолия Александровича… Возможно, вы помните: я выиграла у вас пари.

Несколько секунд Рыжий молчал… Насте казалось очень важным, чтобы он вспомнил. Если вспомнит, подумала она, все будет хорошо. Она не была суеверна, но сейчас подумала именно так.

— Да, я вас помню.

Она возликовала! Она мысленно возблагодарила Бога, в которого никогда не верила.

— Да, я вас помню… Скажите, Анастасия, вы в безопасности?

— Скорее да, чем нет.

— Жаль, черт возьми, что наш разговор идет по незащищенной линии. Но это, кстати, легко исправить. Я сейчас позвоню своим питерским друзьям, и вам будет предоставлена ВЧ-связь…

— Анатолий Борисович, — перебила Тихорецкая довольно бесцеремонно, — дело в том, что нам необходимо встретиться лично. Я готова вылететь в Москву в любое время.

Рыжий снова задумался, но теперь пауза уже не казалась Насте зловещей. Она твердо поверила: все будет хорошо.

— Наверно, Настя, вам нет смысла лететь в столицу. Завтра я сам буду в Питере… Девять дней Мишке.

— Да-да, — быстро сказала она, — я помню. Как мы с вами встретимся?

— Запишите телефон. — И Рыжий продиктовал семь цифр. — Это телефон моего помощника, но он всегда находится рядом со мной. Так что связь будет оперативной. Помощника зовут Геннадий, он будет предупрежден. После полудня звоните.

— Спасибо. Я все записала и поняла.

— До завтра, Анастасия. Уверены, что вам не требуется охрана?

— Спасибо, нет. Все будет хорошо. До завтра, Анатолий Борисович.

* * *

Визит Рыжего в Санкт-Петербург носил неофициальный характер. Но в Пулкове все равно стала собираться журналистская братия… Обломилось им! Анатолий Борисович сел в джип прямо на летном поле. Кортеж, вспыхивая мигалками, покинул аэропорт, минуя зоркие объективы телевизионщиков.

Среди встречающих Рыжего у трапа самолета были и официальные лица из администрации города… Но и им обломилось. В джип к Рыжему сели двое сотрудников его «контрразведки». По дороге они сделали короткий доклад по «делу Малевича». Надо признать честно: работали они не худо. Разумеется, собранная ими информация никак не позволяла пойти дальше построения версии. Но даже версия выглядела весьма убедительно.

Кортеж Рыжего мчался по Московскому проспекту, когда у помощника Анатолия Борисовича запиликал сотовый.

— Слушаю, — сказа! Геннадий. — Да… да, здравствуйте, Анастасия. Да, конечно, передаю трубку.

Рыжий говорил с Тихорецкой чуть более сорока секунд. Насте была назначена встреча в одной из резиденций на Каменном острове.

— Вот ведь сука какая! — сказал Рыжий, когда закончил разговор.

* * *

Виктор Чайковский привычно рисовал Гувда. За годы службы он нарисовал сотни изображений этого чудовища. Образ оставался практически неизменным, за исключением деталей… Детали, однако, не меняли сути. Чудовище продолжало жрать людей. Рожденное для борьбы с преступностью, оно давно забыло о своем назначении. Оно давно уже удовлетворяло только свои собственные потребности.

В последние годы в меню Гувда вошло новое блюдо. Называлось оно — «спонсорская помощь». Класс легализовавшихся ворюг начал подкармливать Гувда с руки, и чудовище радостно повизгивало и лизало дающую ладонь. Виляло свиным хвостом перед хозяевами — березовскими, гусинскими, рыжими, абрамовичами… В каждом регионе, области, городке или поселке находился свой кормилец-поилец, отец родной. Он давал подачку и указывал, кого можно жрать, а кого нельзя.

Сегодня майору Чайковскому не рисовалось. Он ждал визитера, которого видеть вовсе не хотел. Но и отказаться от встречи он тоже не мог… Майор скомкал лист бумаги и швырнул его в корзину. В дверь постучали. Виктор Федорович посмотрел на часы: точен он, однако! — и сказал:

— Войдите.

В кабинет вошел Обнорский. Повисла пауза. Тяжелая, как туберкулезная отрыжка Гувда.

— Проходите, Андрей Викторович, — суховато сказал Чайковский.

— Благодарю, Виктор Федорович.

Обнорский вошел в кабинет, сел на шаткий стул напротив старшего оперуполномоченного. Посидели, помолчали, приглядываясь друг к другу. Третьим в кабинете незримо присутствовал Гувд. Он выбирал, кого сожрать.

— Из вашего, Обнорский, звонка я не совсем понял, что вам от меня нужно, — сказал Чайковский.

— Поговорить. Задать несколько вопросов. Чайковский усмехнулся:

— Интервью?

— Да бросьте вы, Виктор Федорыч. Какое, к черту, интервью? Но вопросы, которые хотелось бы разъяснить, есть.

— Спрашивайте.

— Предлагаю поговорить в другом месте… менее официальном.

— Это где же?

— Да вон — напротив вас кафешка. Там, кстати, еще один человек вас ожидает. У него тоже вопросы.

Чайковский изумленно вскинул брови:

— Это что же — разборка?

— Помилуйте! Какая может быть разборка? Вы — офицер милиции, я журналист… Да и кафе в десяти метрах от входа в ваше учреждение. Чего вам опасаться?

— Ну пойдем поговорим, — ответил Чайковский, вставая.

Он открыл сейф, достал и демонстративно сунул в оперативную кобуру ПМ… Обнорский усмехнулся.

Они вышли из помещения РУВД, пересекли улицу и вошли в маленькое уютное кафе. После залитой солнцем улицы сначала показалось — темновато… В дальнем углу сидел за столиком Зверев. Луч света отражался от чистого, влажного кафельного пола, бросал зайчики… Гувд, подумал Чайковский, не любит солнечных зайчиков. Но очень любит продажных ментов.

— Прошу вас, Виктор Федорыч, — показал рукой на столик Обнорский.

Майор подошел к столику, кивнул на ходу буфетчице за стойкой. Она приветливо улыбнулась.

— Вы, кстати, знакомы? — спросил Андрей, когда сели за столик.

— Нет, — ответил майор. Вернее, он буркнул что-то похожее на «нет».

— А я тебя, майор, знаю, — сказал Зверев. — И ты тоже про меня слышал.

— Оленька, сделай мне кофейку, — бросил Чайковский буфетчице.

— Момент, Виктор Федыч.

— Моя фамилия Зверев, — сказал Зверев.

— Ну и что дальше?

— Да ничего. Хотел посмотреть на тебя, майор… Забыл, значит?

Чайковский щелкнул зажигалкой, прикурил, выпустил струйку дыма и только после этого медленно и спокойно произнес:

— Я не знаю тебя, Зверев… Что ты хочешь? Сашка засмеялся. Улыбнулся Андрей, и облизнулся Гувд. Он чувствовал свежую жранину.

— Я ничего не хочу, майор. Вернее, хочу понять, чем тебя так крепко зацепил Паша Тихорецкий. Званием? Должностью? Так нет: ты как ходил майором, старшим ОУ[18], так и ходишь. Хотя мог быть уже полковником… Уж подполковником — точно.

— А я, Зверев, не за звезды служу.

— О! — сказал Обнорский. — Такая позиция вызывает уважение.

— Кончай базар, Обнорский. Зачем звал?

— Так тебе же Саша все объяснил: посмотреть в глаза. Понять, почему ты ссучился до края, до такой степени, что сфабриковал дело на меня? До такой степени, что согласился организовать выстрел в окно судьи?.. Кстати, на меня тебе, допустим, наплевать. Я для тебя чужой. Но Сашка-то — мент. Опер. Свой. Как же ты его-то подставил?

— Ваш кофе, Виктор Федыч, — буфетчица поставила на столик кофе.

— Спасибо, Оленька… А я ведь знал, что когда-нибудь Гувд придет за мной.

А Гувд кивнул тяжелой кабаньей головой, захохотал, заскрежетал ржаво… Я пришел, Чайковский, я пришел за тобой.

— Мы не ГУВД, майор, — ответил Обнорский.

Чайковский усмехнулся, объяснять не стал: у каждого свой Гувд.

— Я это всегда знал… Знал, что ты придешь, Обнорский. Знал, что придешь ты, Зверев. И не только вы… Возможно, я даже ждал этого. Хотя… не знаю. Я мог бы сейчас послать вас обоих далеко-далеко, но не буду. Давайте потолкуем. Моральное право у вас есть… Пишете?

— Нет.

— Не верю. Впрочем, не важно. Ссучился, говоришь? Да, ссучился. А ты, Зверев, нет?

— Я, майор, своих товарищей не подставлял.

— Большое дело! Слова! Ты подставлял других — не ментов, но все равно человеков. Сколько народу ты, Зверев, в пасть Гувду отправил? Ты виновен, Зверев. Все виновны. У анархистов есть лозунг: никто не свободен от вины.

И Гувд согласно кивнул: да, никто не свободен.

— А к ментам, — закончил Чайковский, — это относится в первую очередь.

— Брось, Чайковский, — сказал Обнорский жестко. — Философскую базу хочешь подвести? Убого у тебя получается, Виктор Федыч, на уровне первокурсника юрфака.

— Ладно, не лечи… Оставь запал для статейки. Я ведь вас не боюсь. Плевать я хотел на морализаторство твое. Зачем звали?

Зверев с мрачной ухмылкой посмотрел на майора:

— А просто сказать тебе, майор, что ты сволочь. Больше мне ничего не нужно. Может, ты, Андрюха, что-то добавишь?

Обнорский пожал плечами:

— Что ж добавить? Ты все здорово сформулировал, Саша. Я только повторю: сволочь ты, Витя Чайковский.

Виктор Чайковский молчал. Испуганно смотрела буфетчица из-за стойки. Зверев взял с подоконника полиэтиленовый пакет, положил его на стол. Пакет глухо стукнул.

— На память, Витя, — сказал Сашка. — Будь здоров.

Обнорский и Зверев встали. Чайковский сидел неподвижно. Скрипнула дверь кафешки, выпуская на улицу Сашку с Андреем. Чайковский отхлебнул кофе и взял в руки пакет. Даже на ощупь он догадался, что лежит внутри.

* * *

— Вы все так же хороши, Настя, — сказал Рыжий.

Настя слабо улыбнулась. Она и сама знала, что хороша. За последние дни черты лица несколько заострились, как-то незаметно и непонятно куда исчез загар. Появилась «аристократическая» бледность, только подчеркивающая шарм. Настя надела очень простое длинное черное платье, цепочку со строгим золотым крестиком… Все было уместно и как-то ненавязчиво напоминало о трауре. Был в облике некий трагизм.

— Зачем вы? — сказала Настя. — Не надо этого, Анатолий Борисович. Я, собственно…

— Ну… извините. И давайте без отчества. Мы с вами общаемся как старые друзья. Хорошо?

Настя наклонила голову… Вкусную соску Мойша себе отхватил, подумал большой человек и патриот. Осчастливить ее минетом по-кремлевски?.. Ладно, потом.

— Давайте присядем и перейдем к делу, — сказал он и бухнулся в кресло. Кожаные упругие подушки радостно встретили задницу приватизатора. Рыжий забросил ногу на ногу. Обнажилась бледная полоска кожи с редкими рыжими волосками над резинкой носка.

Настя опустилась в кресло напротив. Она сидела с прямой спиной, положив руки на подлокотники, скрестив и слегка поджав ноги. Поза была строгой, классической… Со скрытой сексуальной экспрессией.

— …Мы с Мишей были очень близки… очень! Вы понимаете? Мне кажется, вы, Анатолий, понимаете… Это такая беда, о которой тяжело говорить… А его уже нет. Нет. И не будет. А его палачи живы! Мне ночью его голос снится. И лицо. А больше ничего не осталось у меня, кроме шали… Он мне однажды подарил цыганскую шаль, понимаете? Я достану ее и… и… Нет, не нужно валерьянки. Не нужно. Я сейчас… я справлюсь. Я не буду больше.

Его убили, Толя. Из него вымогали деньги. Очень большие деньги. Огромные!.. Нет, не знаю — кто. Но инструментом были бандиты. Они маскируются под журналистов, но это бандиты, бандиты. У нас есть такой Обнорский, он же Серегин. Он сидел, но его отмазали, выпустили… Понимаете? Теперь он, видите ли, журналист! Борец с криминалом… Он — убийца, кагэбэшник. Мерзкий и изворотливый. А еще есть двое — Зверев и Мальцев. Оба судимые по сто сорок восьмой, третьей… А, извините. Это вымогательство… Теперь они все на свободе! Уверовали в свою неуязвимость, в безнаказанность. Это страшно. Понимаете, это страшно, когда тебе звонят и говорят: ты, сука… Ты, сука, передай своему жиду, что… Извините, я больше не буду… Это… это бабское все! Слезы эти… Нет, нет, спасибо, я сейчас возьму себя в руки… уже все, в сущности… А Миша сказал им: нет! Он же никого — вы знаете! — он никого не боялся.

(Боялся! Еще и как боялся, ссыкун! Но жаден был. От каждой пачки баксов кончал, как от бабы… А тебе, деточка, все-таки нужно заправить.)

…не боялся. Они звонили несколько раз… всегда — мне. Вы понимаете? Ему звонить опасались — вице-губернатор! Потом… потом они все-таки вынудили Мишу. Они убили председателя КУГИ Прибрежного района… Убили и позвонили: понял, мол? Мы и тебя так же спишем, жиденыш. А твою Настю… Настю мы… вы понимаете? Он испугался за меня. Мы собрали деньги… Сколько? Много. Очень много. Полмиллиона долларов. Мы занимали. И я отвезла их Обнорскому и Звереву. А они… они потребовали еще. Обнорский сказал: мы провели расследование. В избирательную компанию Миша украл миллион!.. Обнорский — убийца. И Зверев — убийца.

Настя замерла обессиленно. И это не было игрой: она заставила себя поверить в то, что говорила. Ее слезы были настоящими. И голос прерывался по-настоящему. У нее не было фактов! Заставить Рыжего поверить в то, что она рассказала, могла только неподкупная искренность… И она была искренна.

В дверь гостиной госрезиденции осторожно постучали.

— Да, — недовольно сказал Рыжий, дверь с красноватым узорчатым стеклом распахнулась, и в гостиную вошел мужчина лет пятидесяти. Седой, подтянутый, в непременном галстуке. Он наклонился к Рыжему и негромко произнес несколько фраз.

— Серьезная? — спросил Рыжий.

— Весьма.

Рыжий поднялся с кресла, сказал Насте:

— Прошу простить, мне необходимо на пять минут отлучиться.

Настя сказала: да… конечно… да. Рыжий в сопровождении седого вышел. Настя, зябко обхватив плечи, хотя было тепло, подошла к окну.

…В одной из комнат резиденции Седой докладывал Рыжему:

— Есть материал от прослушки… наша мадам не так проста, как хочет казаться.

— Что за материал?

Седой нажал кнопку магнитофона. Мужской голос сказал:

— Але.

И сразу раздался Настин. Властный, решительный:

— Слушай меня внимательно. Вы облажались. Твой придурок засветился…

— Который? — сухо спросил мужчина.

— Мизинец… Засветился, урод такой. Но есть хороший вариант перевести стрелку. Немедленно приезжай в кафе «Виктория».

— Ты не много на себя берешь?

— Не дури, Вова. Возьмут Мизинца — выйдут на тебя. Немедленно приезжай в кафе, где мы последний раз встречались. У бармена для тебя будет пакет. Внутри пачка «Кэмэл» и зажигалка. Понял?

— Ну, понял…

— Ну! Болт гну… Руками ничего не лапать, там пальчики есть. Когда Мизинец уедет…

— Куда он уедет?

— Ты совсем тормоз! Когда он УЕДЕТ, ненавязчиво «оброните» рядом сигареты и зажигалку. Понял теперь?

Мужчина в трубке долго молчал… чуть-чуть шипела пленка.

— Понял, — сказал наконец мужчина. Седой выключил магнитофон.

— Рубит концы, — сказал Седой. — Рубит, кстати, очень толково. А эти сигареты у нее забыл Обнорский-Серегин. У нас есть запись его разговора со Зверевым. Помните, Анатолий Борисович, я вам докладывал, что эта сладкая парочка посещала Тихорецкую в офисе? Тогда Обнорский и забыл свои сигареты…

— Лучше бы у вас была запись разговора в офисе, — ответил Рыжий. Он был как будто раздражен.

— Не представилось возможным, — спокойно сказал Седой.

Рыжий давно уже заметил, что из его многочисленного окружения только несколько человек (именно эти — бывшие контрразведчики) нисколько его не боятся. Многие пытались демонстрировать свою «независимость», но получалось не очень убедительно. А в этих был стержень.

— Ладно, — сказал Рыжий, — меры приняли?

— Да. «Викторию» взяли под контроль. Думаю, с минуты на минуту Грач сообщит, что сел на хвост этому Вове. А уж он-то приведет нас к Мизинцу, а потом и к остальным. Куда они денутся?

— Хорошо, я жду информации, — ответил Рыжий и быстро вышел.

Настя все так же стояла у окна. Солнечный свет четко очерчивал черный силуэт… Теперь он выглядел зловеще. Если бы Рыжий не слышал записи («Когда Мизинец УЕДЕТ»), он бы, пожалуй, не поверил, что эта женщина способна так легко приговорить сообщника к смерти… А Анатолий Борисович впечатлительностью не отличался.

— Прошу простить, — сказал он, входя. Настя обернулась. Лицо у него было задумчиво и бледно. — Прошу меня простить, Анастасия Михайловна. Но — возникли срочные дела.

Настя почувствовала, что в нем произошла какая-то перемена. Конкретней сказать трудно, но определенно произошла.

— Однако все то, что вы рассказали сегодня, очень ценно. Мы обязательно проверим факты. И примем меры.

Она поняла, что аудиенция окончена. Она приблизилась. Рыжий вдруг подумал: а ведь если бы ей понадобилось, она бы и меня заказала. От этой мысли стало не по себе.

— Спасибо, что вы меня выслушали, Анатолий. Мне как будто бы стало легче… Вы знаете, эти люди — Обнорский и Зверев — приходили ко мне на днях. Снова требовали деньги и угрожали… сказали: заявишь на нас — сама и сядешь. У нас алиби, а тебя мы сумеем так подставить, что уже не соскочишь… Оскорбляли.

— Не думайте ни о чем, Настя. Вы уже в моей команде, а я своих людей никому и никогда в обиду не давал… Всего вам доброго.

Тихорецкая вышла. Самый могущественный человек державы сказал:

— Ну и тварь! Не повезло Мойше.

В кабинет вошел Седой:

— Грач сел на хвост Вове.

— Хорошо, Николай Николаич. Это дело нужно довести до конца.

— А что с Тихорецкой?

— Я еще не решил… Держите ее в поле зрения. Да, вот еще что: подготовьте мне досье на Обнорского и Зверева.

Николай Николаевич вышел, а Рыжий сел в кресло. Он протянул руку к бутылке с минералкой… Но вдруг отдернул ее. Вода в бутылке выглядела обыкновенно. Медленно всплывали пузырьки газа.

Он вызвал горничную.

— Замените воду, — сказал он. Подумал и добавил: — И фужеры тоже. И выбросите их, к черту… Понятно?

— Да, Анатолий Борисович, — невозмутимо ответила горничная.

Зачем нужно выбрасывать «к черту» замечательные богемские фужеры, ей было непонятно. Но задавать вопросы гостям здесь не принято. Когда горничная была уже в дверях, Рыжий окликнул ее:

— Вот что… не нужно ничего выбрасывать. Запечатайте все в какую-то емкость и передайте Николаю Николаевичу.

Позже, в Москве уже, экспертиза не подтвердила наличия каких-либо токсинов в минералке. Но это позже, а пока в гостиной еще витал запах Настиных духов… опасный запах.

* * *

Наружка Грача — уже знакомого нам «частного извозчика» — плотно села на хвост Вове в кафе «Виктория». Большим спецом по конспирации Вова не был. Проверялся, но весьма примитивно. Люди Грача довели его до дома на улице Трефолева, засекли адрес. Ждали команды.

* * *

Из госрезиденции на Каменном острове Настя уехала в дурном настроении. Разговор с Рыжим, который начался очень хорошо, закончился как-то не очень. Как-то странно… Что именно насторожило Настю, она сказать не могла. Но что-то было не так. Это раздражало еще сильней.

Настя остановилась на пустой аллее, откинулась в кресле и стала мысленно прокручивать разговор. Сначала все было нормально. Все было правильно. Безупречно. Она ощущала безусловный интерес Рыжего, ощущала его сексуальное поле… Нет, сначала все шло как надо. В какой же момент ситуация изменилась?

А изменилась она после того, как Рыжий вернулся… Так. Ну-ка, Настя, вспоминай! Вошел человек. Сказан что-то на ухо Рыжему. А тот переспросил: серьезная?.. А что «серьезная»? Ситуация? Информация? Информация о ситуации?.. Вот где херня какая-то! Рыжий ушел и получил какую-то информацию. И враз переменился! Он пытался это скрыть, но на самом деле это ощущалось. Когда организм на пределе, когда он «тонко настроен», он способен очень остро ощущать состояние собеседника.

И что же его так насторожило?.. Ну, это пустой вопрос: у деятеля его уровня такое количество проблем и проблемочек, что гадать можно долго. И все равно ничего не угадаешь.

Так — он вернулся. Он был уже напряжен… Он вошел и сказал: извините, Настя… Нет, не так… Он сказал: прошу прощения, Анастасия Михайловна.

Стоп! Стоп, родная… А ведь раньше он никогда — ни разу! — не назвал меня Анастасия Михайловна. Ни разу… Да, он, видимо, и не помнил моего отчества. Да что не помнил! Он его и не знал. В девяносто первом, когда мы познакомились, то были Толя и Настя… Пари это дурацкое… Настя, Настя… И вдруг — Анастасия Михайловна. Что это значит?

Это значит, что серьезная информация относилась ко мне! Человек сообщил Рыжему что-то про меня… Что-то настолько важное и срочное, что не мог подождать до конца нашей беседы. Что-то такое, что сразу насторожило Рыжего и изменило его ко мне отношение.

Что это может быть?

Пожалуй, только одно: Рыжий узнал о моем решении убрать Мизинца!

Насте стало тревожно, знобко. Холодным потянуло ветром.

* * *

Рыжий захлопнул тонкую папку с четко отпечатанным текстом на блестящей обложке: «Зверев А. А. Псевдоним ОР[19]: Белов» — и швырнул ее на стол. Там уже лежала точно такая же папка с надписью: «Обнорский А.В. Псевдоним ОР: Душман».

— Это все здорово, — сказал он, — но…

— На хорошую разработку требуется время, — отозвался Николай Николаевич. — Через пару недель сможем дать больше. Пока могу добавить, что есть непроверенная информация о связи Обнорского с Наумовым.

— С Колей-Ваней? Любопытно… Хотя я-то имел в виду другое. Объясни мне, Николай Николаич, почему именно эти двое сумели фактически раскрыть убийство? А? Все структуры Питера ориентированы на дело Малевича, все в работе неустанной. У них есть штат, базы информационные, агентура… А раскрыли два обычных журналиста.

Николай Николаевич пожал плечами. Сейчас он был без галстука, сидел напротив Рыжего с бокалом виски в руке.

— Объяснений может быть много: во-первых, они оба местные. То есть знают и город и людей.

— Грач тоже местный. С самого начала он тоже был сориентирован на убийство Мойши. Однако ж результата не дал.

— Во-вторых, — продолжил Николай Николаевич, — у них могут быть неизвестные пока нам источники информации.

— Группа Грача тоже имеет очень хорошие и весьма недешево оплачиваемые источники.

Николай Николаевич подумал, что деньги на оплату агентуры идут, скорее всего, в карман группы Грача… Надо, кстати, провентилировать эту тему… Но Рыжему этого не сказал.

— А в-третьих, Анатолий Борисович, в ходе ОРМ есть огромный элемент случайности.

— Что такое ОРМ? — уточнил Рыжий. Он не любил неточностей, и если чего-то не знал или недопонимал, не стеснялся спросить.

— Оперативно-розыскные мероприятия… Так вот, в ходе ОРМ огромную роль играет случай. Кому-то повезет, кому-то — нет. Есть такой афоризм: из двух дураков-генералов один все равно выиграет битву и его назовут великим полководцем.

— Логично, — усмехнулся Рыжий. — Но тем не менее это ничего не объясняет. Согласен?

Контрразведчик пожал плечами, отхлебнул виски. За окном сгущались сумерки, было очень тихо.

— А все-таки объяснение есть, Николай Николаич.

— Какое же?

— Талант! Талант. Эти двое сумели сделать работу, которую не могут осилить все правоохранительные структуры города, потому что талантливы. Вот тебе и все объяснение. Просто, как украсть миллион.

— Вам, Анатолий Борисович, виднее, — с иронией сказал контрразведчик.

Рыжий рассмеялся. Весело и искренне.

— Опасный вы человек, Николай Николаич. Однако продолжим. Вот этого, — жест в сторону папок, — мне мало. Продолжайте собирать информацию… Я бы хотел прикупить этих ребят.

— Навряд ли… У меня еще нет заключения психолога, но, по моим личным впечатлениям, ребятишки из фанатов. И Душман, и Белов. Таких купить трудно, бывает — невозможно.

— Я, — сказал Рыжий, — слово «невозможно» не люблю. Я ставлю вопрос иначе: сколько?

— Поверьте мне, Анатолий Борисович, что есть люди, которых купить нельзя. Невозможно.

— Хорошо, Николай Николаич, не будем дискутировать. Но покупать можно по-разному. Не обязательно напрямую.

— Согласен, — наклонил седую голову Николай Николаевич.

— У Обнорского трудности с агентством?

— По нашим данным: да. Они горят. Им требуется финансирование, а его нет.

— О’кей. Нужно ребятам ненавязчиво помочь. Левой рукой, из-за ширмы. Как думаешь?

— Сделаем, — кивнул головой контрразведчик. Виски привел его в хорошее расположение духа. — Но есть одно «но».

— Какое? — поинтересовался Рыжий.

— Наумов. Есть информация, что Коля-Ваня тоже на Душмана глаз положил. И тоже намерен левой рукой и из-за ширмы. Здесь его вотчина, и тягаться с ним трудно.

— Это не твоя забота, Николай Николаич. Колю-Ваню я беру на себя. Коля — всего лишь удельный князек. Эту страну купил я. И решать буду я.

(Спустя три дня на окраине Москвы, в салоне серого «москвича», агент глубокого внедрения Седой слово в слово перескажет эту беседу невзрачному немолодому мужчине в очках. «Ничего, — ответит очкарик, — придет время, и мы повесим гниду на Красной площади. Терпи, Коля».)

— О’кей, — невозмутимо ответил Николай Николаевич.

— Ладушки. А что Настя?

— Под контролем. Довели до дому, до сих пор никуда не выходила, никому не звонила.

— Глаз не спускайте. Ну, а Грачи как поживают?

— В засаде. Ждут.

* * *

Грачи обложили двухэтажный домишко на улице Трефолева. Здесь, в съемной квартире на втором этаже, отлеживались трое киллеров, «исполнивших» Малевича. Они сделали свою работу, получили бабки и собирались завтра покинуть город. Заработанных денег должно было хватить надолго. На полгода, а может, и больше. Но они на «больше» не загадывали. Понимали: все может кончиться в любой момент. Их работа не предполагала долгой жизни. В любой момент в затылок мог упереться ствол пистолета и на вывернутых руках щелкнуть наручники. Или просто — ударит выстрел, земля качнется, и все вопросы отпадут сами собой. Возможно, ты даже не поймешь ничего.

Они жили без затей, глушили себя анашой и водкой. Двое из них прошли Афган и успели поработать здесь, в Союзе, и — позже — в России. Оставили следы в Екатеринбурге, Донецке, Львове, Пскове и Питере. Третий — Мизинец — прибился к ним позже, но и за ним тянулся шлейф кровавый. Все трое были в розыске и понимали: вот-вот… Еще месяц, или три, или полгода. Они не были профессионалами высокого класса и часто перебивались грабежами и разбоями. Бывало — поили девок шампанским, а иногда жили впроголодь. Знали: вечно фарт продолжаться не будет — им и так долго фартит, — но не знали, что развязка близка, что волкодавы уже рядом и ждут только сигнала.

— Как стемнеет, — сказал, забивая косяк, Вова, — пойдем в завод и зароем тэтэху.

— Зачем? — спросил Мизинец и посмотрел в окно. Там темнел гигантский недостроенный цех «Кировского завода».

— Дурак ты, Мизинец. Ты ж засветился… Твоя морда каждому менту сейчас известна. Куда ты со стволом?

— Известна — неизвестна… Дело десятое, а со стволом, Танк, мне спокойней.

Вова Танк затянулся «беломориной», и конопляный дым кайфово потек в легкие. Он посмотрел на громадину цеха… Там, среди земляных куч, обломков бетонных плит и строительного мусора уже готова яма для Мизинца. Зарывать его не следует. Нужно просто столкнуть вниз и «обронить» рядом пачку сигарет с зажигалкой какого-то чувака. Жалко, конечно, Мизинца, он все-таки свой. Ну да делать нечего… Может, завтра придет моя очередь.

— Не пыли, Мизинец. Как я сказал, так и будет. Ни к чему сейчас ствол. Будем выезжать из города — со стволом скорей спалимся.

— Ладно. Надо тогда хоть смазать погуще… Да вот нечем.

— Не хер его мазать, заверни в пакет… всех и делов. А через месяц вернемся. Ничего с ним не сделается.

— Хорошо, — ответил Мизинец.

Он все понял. Танк никогда бы не оставил несмазанный ствол на месяц. Не тот человек. За всю свою жизнь Танк не прочитал и десятка книг, но оружие он почитал и других заставлял относиться к нему с уважением.

— Хорошо, — сказал Мизинец. — Я схожу и схороню сам. Чего вдвоем топтаться?

— Для страховки, — ответил Танк и протянул «беломорину»: — На, Серега, тягани.

Мизинец затянулся… Несмазанный ствол и нежелание отпускать его одного… Это не случайность. Похоже, Танк просто решил списать его, Мизинца, в расход. И долю с Греком располовинить. Понятно… Понятно, кореша. Но по-вашему не будет. Хер вам.

— Хорошая трава, — сказал, возвращая папиросу, Мизинец. — Пойду в сортир схожу.

— Беги, а то обделаешься.

В туалете Мизинец постоял с минуту, приложившись ухом к двери. Он услышал, как тихонько подошел Танк… Тоже, видать, слушает. Мизинец отпрянул, нажал слив. Под шум воды передернул затвор ТТ, сунул его за ремень слева, прикрыл полой куртки.

Когда он вернулся, Танк сидел за столом, забавлялся с ножом. Пьяный Грек спал с открытым ртом, бормотал что-то бессвязно, гримасничал.

— Когда пойдем? — спросил Мизинец.

— Да уж… пошли. Чего тянуть? Пушка-то где у тебя?

— Как всегда.

— Ну пошли, — сказал Танк и сунул нож в ножны, спрятанные в рукаве. «Как всегда» означало, что ствол у Мизинца за брючным ремнем сзади… Быстро не выхватишь!

— Пошли, — согласился Мизинец и посмотрел на корпус цеха. В наступившей темноте он был почти не виден. «Там, Вова, я тебя и закопаю, — подумал Мизинец. — Извини уж, но ты сам так решил. А потом вернусь и добью Грека… Сонного-то легко. Сонного просто».

Перед тем как выйти из квартиры, Танк долго смотрел в глазок, но в мутном желтом свете ничего опасного не увидел.

* * *

— Выходят, — сказал Грач-два в микрофон. Он видел, как распахнулась дверь в драной дерматиновой обивке. — Выходят двое.

Его голос слышали Грачи: один, три и четыре. Они расположились недалеко от подъезда.

— Значит, Мизинчик уже уехал, — сказал Грач-один. — Ладно, приготовились. Брать будем, когда станут садиться в машину.

А Мизинец и Танк уже спускались по скрипучей деревянной лестнице. Танк шел вторым, зрачки у него были огромными. Лестница казалась бесконечной, в висках пульсировала кровь.

Они вышли на улицу и двинулись в сторону, противоположную старенькой «пятерке», которой пользовалась группа.

— Куда они идут? — спросил Грач-три с недоумением.

— Похоже, к заводскому корпусу. Больше в той стороне и нет ничего.

— Всем следовать за ними, — скомандовал первый. — Действовать по обстановке. Но, главное, мужики, не дайте им уйти. Хоть один нам нужен живым.

Темные фигуры Мизинца и Танка удалялись по заросшему бурьяном пустырю. Они двигались довольно шумно. Вслед им с интервалом метров сорок неслышно скользили Грачи — два, три, четыре. Грач-один остался около подъезда в машине.

* * *

Майор Чайковский вернулся домой рано, еще и восьми не было. Такое случалось очень редко, обычно Виктор Федорович приходил не раньше девяти. Иногда позже, иногда только под утро или не приходил вообще.

Чайковский достал из портфеля бутылку «смирновской» и полиэтиленовый пакет, который передал ему Зверев… «На память, Витя», — сказал Зверев… Майор опустился в старинное кресло. Не развязывая шнурков, освободился от ботинок. Ногам стало хорошо, Чайковский с удовольствием пошевелил пальцами.

Он свернул пробку с горлышка бутылки, пошарил глазами по письменному столу, заваленному бумагами, рисунками, книгами. Ничего подходящего не нашел и налил водку в кружку с остатками чая и сморщенным пакетиком-«утопленником» на дне. Водка сразу приобрела желтоватый оттенок… Чайковский брезгливо поморщился, вытащил утопленника за нитку и небрежно швырнул на стол. Пакетик шлепнулся на лист ватмана с изображением Гувда, разлетелись брызги… Пакость какая!

Майор выпил водку и снова сморщился. Закусить под рукой ничего не нашлось, а идти в кухню к холодильнику не было смысла. Чайковский закурил и развернул зверевский «подарок».

Внутри лежал обрез двустволки. Майор нажал на рычаг затвора, «переломил» стволы. Экстрактор выдвинул гильзы. Капсюль в донышке одного патрона носил след бойка. Чайковский вытащил его и поставил на стол. Патрон во втором стволе оказался снаряженным. Виктор Федорович подкинул его на ладони, вставил обратно, захлопнул стволы. Этот самый обрез сто лет назад он передал придурку-юрисконсульту.

Чайковский снова налил водки. Выпил, преодолел тошноту. Потом он придвинул к себе лист с мордой Гувда и дохлым пакетиком. Наискось размашисто написал: «Никто не свободен от вины».

Он упер косо отпиленную шейку приклада в ящик письменного стола, навалился на стволы грудью. Гувд смотрел майору Чайковскому прямо в глаза.

* * *

Пока шли через пустырь, Танк тихонько матерился, испытывал искушение завалить Мизинца прямо здесь: чего зря ноги бить? Что-то останавливало… Жалость? Навряд ли, никакой жалости в нем давно уже не осталось… Ладно, решил Танк, недалеко идти-то.

Вскоре подошли к безжизненной бетонной коробке с черными незастекленными проемами.

— Куда? — спросил Мизинец, оборачиваясь.

— Залезай, — буркнул Танк.

Мизинец взялся левой рукой за ржавую арматурину, поставил ногу на бетонный «подоконник». Секунда — и он спрыгнет внутрь. Танк выхватил нож…

«Ну, извини, Мизинец», — прошептал он. Правой рукой сильно вогнал нож в правый бок. Левой толкнул тело в проем.

— Ах! — выдохнул Мизинец и рухнул, едва не вырвав нож из руки.

— Вот так, Серый, — сказал Танк. — Извини. Извини, братуха.

Танк встал на подоконник, оглянулся влево-вправо.

…Мизинец рухнул в проем. Боль была не сильной, но он понял, что опоздал, что раньше надо было мочить… Он ударился лицом в песок, порезал обо что-то щеку, разбил в кровь губы… Ну, суки!

Он повернулся на бок, вырвал пистолет из-под ремня. Силуэт Танка был виден четко. Б-бах! Выстрел гулко раскатился под бетонным сводом. Вспышка ослепила, и Мизинец выронил пистолет.

Он уже не увидел, как пуля вышвырнула из оконного проема тело Танка, пробитое навылет. В глазах было темно. Жизнь вместе с кровью вытекала из страшной резаной раны в правом боку. Он попытался сесть, но уже не смог.

Спустя несколько секунд на Мизинца упал свет фонарика. Осветил бледное лицо и язык, который пытался вытолкнуть песок изо рта.

* * *

Настя устала. Уже несколько часов она металась по квартире. Она ждала звонка от Танка. А звонка все не было. Она то молила Бога, чтобы Вова скорей позвонил и сказал: все о’кей, сделал, как договаривались… то просила Бога о противоположном. Чтобы эти убийцы, эти ублюдки просто поскорее убрались из города… И — забыть! Все забыть.

Она не знала, что и Мизинец, и Танк уже мертвы. Что третий, неизвестный ей член группы по прозвищу Грек находится в руках Грачей и уже начал давать показания.

Ничего этого она не знала.

* * *

Мертвый майор Виктор Чайковский сидел в кресле с открытыми глазами. Обожженная пороховыми газами, залитая кровью левая сторона груди притягивала взгляд Гувда. Вообще-то он любил жрать живую человечину, но и мертвечиной не брезговал.

НИКТО НЕ СВОБОДЕН ОТ ВИНЫ!.. А ты?

* * *

Александр Зверев и Андрей Обнорский сидели в Сашкином «кабинете» в агентстве и скучно пили водку. Без тостов. Закусывали засохшим сыром. Когда литровая бутылка «России» опустела, Обнорский встал и вышел. Вернулся через минуту с «маленькой» спирта. Оксана использовала его для профилактики ксерокса и принтера. Андрей с Сашкой использовали спирт по прямому назначению… Журналюги. Им — известное дело! — лишь бы нажраться.

В Сашкином закутке они и уснули.

* * *

Грачи кое-как привели Грека в себя с помощью нашатыря, холодной воды и пощечин. С ним работали в той самой квартире… которую они снимали. Его допрашивав в ванной, под звук включенного душа.

Грек был по жизни мужик волевой, крепкий. Никогда не кололся в ментуре. Но тут ситуация сложилась другая… Раскололся. Когда всерьез и умело берутся за дело люди знающие — расколешься. А куда ты денешься?

Грек все это отлично знал. Был деморализован в ноль, рассказал, что — да! — «сделали» Малевича. Что заказчица — баба. Богатая, тварь такая. Отвалила полета тонн баков. Что была у Танка мысля и ее… того… порешить. Зря, видать, не порешили, суку.

Потом он спросил: где Танк? где Мизинец? Грач-один поколебался немного и рассказал… Грач-один, как и Грек, тоже воевал в Афгане. Посочувствовал… рассказал. Грек, скользя наручниками по вертикальной стойке душа, опустился на дно ванны, заплакал.

Грач-один курил, смотрел на него сверху.

— Может, отпустишь? — спросил Грек. — Я на край света, в Таджикистан уеду… Как мышь молчать буду. Отпусти, брат.

— Отпущу, — сказал Грач-один, снял наручники и дал ему сигарету.

Грек схватил ее мокрыми руками. Грач-три дал ему прикурить. Когда Грек повернул голову к огоньку зажигалки, Грач-один выстрелил в висок Грека из ТТ. Пистолет был обмотан полотенцем, и звук выстрела прозвучал негромко.

Тэтэху покойного Мизинца вложили в руку мертвеца.

* * *

Рыжий выслушал доклад. Сказал:

— Вот как… любопытно. Ай да боевик закрутили. Впрочем, детали меня не интересуют.

Николай Николаевич промолчал, вышел из гостиной. Рыжий повернулся к помощнику:

— Ну, когда летим? Узнал, Гена?

— Как минимум еще четыре часа Москва будет закрыта — сплошные грозовые фронты.

— Ну и хрен с ним! Соедините-ка меня с Колькой Наумовым. Коли уж застряли тут, нужно с Колей-Ваней пообщаться.

Через двадцать секунд Рыжий уже разговаривал с Наумовым.

— Здравствуй, Иваныч, старый капер[20] балтийский, — весело сказал он в трубку.

— Э-э, да никак это сам Анатолий Борисович?

— Он и есть, — подтвердил Анатолий Борисович.

— Ну, наше-то каперство балтийское рядом с вашим столичным — сущая мелочь. Ты ж, говорят, уже всю Россию распродал?

— Врут, суки. Только половину. А вторую, едрен батон, Борис Абрамыч по сходной цене шинкует… Слушай, Иваныч, я тут у вас застрял из-за погоды в Москве. Может, посидим, потолкуем?

— Так ты в Питере? — удивился Наумов. На самом-то деле он совсем не удивился, а оттягивал время, пытаясь сообразить, что может стоять за предложением Рыжего. Каких-либо приятельских отношений между ними не было. Предложение «посидеть, потолковать» означало только то, что где-то их интересы пересеклись. Рыжий просто так ничего не делает. — Так ты в Питере?

— Да, в резиденции, где обычно. Подъедешь? — спросил Рыжий. Он тоже отлично понимал, о чем сейчас думает Наумов. Поэтому действовал с напором. Впрочем, он всегда действовал с напором.

— Конечно. Через часик подскочу.

— Да брось ты. Тебе езды десять минут.

— Э-э… видишь ли, Толя, у меня…

— Брось! Не царское это дело. Прикажи — стрельцы и трахнут. А мы тем временем пузырь раскатим, — весело и беспечно говорил человек, «купивший эту страну». — Давай, давай, Коля, подгребай. Если нет денег на трамвай, бери такси… Я заплачу.

— У меня проездной, — в тон ему ответил Наумов. — Еду.

Встреча двух людоедов началась в гостиной, где Толя с Колей по-братски обнялись и похлопали друг друга по спине, выпили по рюмке коньяку и потрепались.

Серьезный разговор произошел в бильярдной. В бильярд оба играли постольку-поскольку (козе понятно, что уважающий себя российский чиновник должен играть в теннис!) и шары катали для видимости. Бильярдную выбрали потому, что там стоял генератор помех и ни один из людоедов не смог бы провести тайную запись разговора. Впрочем, это все пустое… Чего им бояться в стране, которую они купили? Или — наоборот — продали?.. Впрочем, и это не существенно. Купили? Продали? Какая, к маме, разница? Было б из-за чего животом мучиться? Прими стакан на грудь — и все пройдет!

— А с какой, кстати, бабенки-то я тебя снял? — спросил, разбивая пирамиду, Рыжий. — С блондиночки? С брюнеточки?

— С рыжей, — ответил Наумов.

Это была неправда. Когда раздался звонок, он сидел над рабочими бумагами. Но, принимая правила игры, ответил так, как надо.

— Рыжие — они, Коля, очень темпераментные в койке, — сказал Рыжий и погладил себя по голове.

— Ага… особенно рыжие негритянки.

— Точно. Эти особенно злые до гребли… А, кстати, зачем ты, Коля, Мишку Малевича прессовал?

Наумов замер. Он стоял, согнувшись, готовился нанести удар. На секунду он замер, но потом все-таки ударил и забил.

— Хорошо вошел, — весело сказал Николай Иваныч… Вот, значит, что! Рыжий знает о его проблемах с Малевичем!.. Или не знает, а берет на поит? — Хорошо вошел… Что ты про Мишку говоришь?

Наумов выпрямился, встретился глазами с Рыжим.

— Ты, Коля, слышал мой вопрос. Зачем переспрашиваешь?

Николай Иваныч вытащил забитый шар из лузы:

— Один — ноль.

— Да… Но не в твою пользу, Коля.

— А в чем, собственно, проблема?

— В том, что Мойшу поставили на бабки. Вице-губернатора! Моего кореша! Нормально, да? Как ты думаешь, Коля, кто в Питере может такое себе позволить? Паханы ваши сраные? А, Коля?

Наумов, спокойно намазывая кончик кия мелом, спросил:

— Ты хочешь сказать, что это я?

— А больше-то некому! Мне ведь насрать на Мойшу. Был и помер… хер-то с ним, с Мойшей. Но это мне вызов, Колян. Ай, как нехорошо! И — глупо!

Наумов Рыжего не боялся. Никаких комплексов по отношению к нему не испытывал. Он был отлит из того же металла. При другом раскладе мог бы сам оказаться на месте Рыжего… И сейчас он видел, что возмущение Анатолия Борисовича притворно.

— Малевич взял у меня деньги на выборы, — спокойно ответил Наумов. — Обещал расплатиться, да только бабки они разворовали, выборы бездарно провалили… Потому, кстати, Толя, и провалили, что бабки раздербанили. И объявили мне дефолт. Ты понял?

— Понял. Я, собственно, так и думал. И ты выставил ему счет?

— Да. Более того, я выставил ему смешной счет, всего на четверть реальной суммы… Ты думаешь — я его убил?

Рыжий положил кий на стол.

— Нет, — сказал он, — я так не думаю. Я знаю, кто убил. Знаю, кто заказал. Теперь я знаю почти все, Николаи Иваныч.

— Вот как? Поделись.

— Зачем? Плюнь и забудь. Да вот еще что… тут у тебя есть такой Обнорский. Знаком?

— Знаком. Даже хочу его взять под себя.

— Так ты к нему не подходи. Это мой человек. Вот теперь Наумов удивился по-настоящему:

— Обнорский на тебя работает?

— Еще нет, но будет.

— Слушай, Толян, так дела не делают… я этого парня уже давно присмотрел.

— А это не имеет значения, Коля. Обнорского я беру себе. Это тебе штраф за то, что ты Мойшу без моего ведома поимел. Забудь про Обнорского и его агентство. Трогать их не смей, работать не мешай… Ты, говорят, портом интересовался?

— Я и сейчас им интересуюсь.

— Ладно. Отрежу тебе кусочек… небольшой.

— А лучше большой, Толя.

Рыжий прищурился, ухмыльнулся. Он был доволен тем, как построил сегодняшнюю беседу: сначала агрессия, накат. Потом — некоторое смягчение интонации. И — выдвижение требований, которые в данной ситуации нельзя не принять. Р-раз — и Обнорский в кармане! Вместе со своим агентством. А потом, когда Коля все безропотно проглотил, — легкое поощрение в виде кусочка торта, то есть порта… А напоследок еще и подарок! Всенепременно — подарок.

Рыжий ухмыльнулся и сказал:

— Я бы отрезал тебе и большой, но…

— Что — «но»?

— Ведь из-за тебя, Коля, Мишку-то убили.

— Погоди! — ошеломленно сказал Наумов. — Ты что?

— Нет уж, брат, не погожу. Мойша решил с тобой расплатиться. Приготовил бабки. А ты его под Настю подставил. Она, Коля, она все деньги присвоила… Она и Мишку заказала. Смотри — и тебя закажет. У нее губки бантиком, а зубки волчьи, Коля.

Наумов облокотился на бильярд, смотрел долго, немигающе.

— Факты? — произнес он наконец. Рыжий засмеялся. Он был очень доволен тем, как построил разговор.

* * *

Настя проснулась разбитая, невыспавшаяся. С опасным чувством неопределенности и — определенным — опасности. Несколько минут она бесцельно бродила по квартире босая, в ночной сорочке.

Потом включила кофейник. Сидела в просторной кухне как сестрица Аленушка — грустная, подперев кулаком щеку. За окном накрапывал дождь, стелились серые облака, вода в Фонтанке выглядела совсем мертвой… или — безжизненной?

По кухне поплыл запах хорошего кофе… густой и терпкий. Но почему не отзвонился Вова Танк? Неужели не зачистили Мизинца? Могли, гады, могли… Одна команда, в конце концов. Может, самой позвонить? Припугнуть, намекнуть на особые обстоятельства… Киллеры-профессионалы. Дерьмо! Падальщики.

Серая Фонтанка за окном мертва… или — безжизненна? А какая разница: мертва? Безжизненна? Или безжизненно мертва?

Все-таки нужно позвонить Вове. Не хочется, а придется.

Настя взяла в руки «панасоник», помедлила секунду — и телефон ожил сам. В этом, подумалось ей, есть какая-то мистика. После третьего звонка Настя сняла трубку. Вот сейчас голос Вовы скажет: уехал Мизинец, далеко уехал, адреса не оставил.

— Настюха, — сказала трубка голосом Наумова, — не разбудил?

— Н-нет, — ответила она… мертва все-таки или безжизненна?

— Ответ, Настюха, прозвучал неуверенно. Значит, разбудил. Готов поспорить на ужин в «Астории», что ты только что встала и еще неглиже. Аппетитная со сна, пухленькая.

— Глупости, Коля… Ты что хотел? — спросила она, морщась от фривольного тона Наумова. Это, кстати, на него не похоже.

— Тебя, — так же вульгарно сказал Коля-Ваня.

И в голове у Насти вспыхнуло: тревога!.. А Наумов что-то болтал, что, мол, надо бы встретиться и старая любовь, мол, не ржавеет…

Все-таки — мертва. И безжизненна. И все! Надо бежать. Без промедления надо бежать… потому что в голосе Коли-Вани звучит приговор. И он знает.

* * *

Пробуждение Зверева тоже было тяжелым. Во рту — мерзость, в мозгу — еще хуже. Обнорского в «кабинете» не было, а в коридоре агентства звучали чьи-то шаги, голоса. Сашка посмотрел на часы: половина десятого, рабочий день уже начался. Со стоном он выбрался из кресла, бросил взгляд в криво висящее зеркало, увидел свою небритую физиономию… М-да, хорош! Журналист-расследователь.

В бытность свою опером он всегда хранил в ящике стола станок для бритья с лезвиями «Балтика» — орудие инквизиции. Но сейчас и этого добра не было. Сашка потер щетину на подбородке и решил пойти к Обнорскому: наверное, у него бритва есть.

Он не успел выйти из кабинета, как затрезвонил телефон.

— Але, — мрачно сказал Зверев в трубку.

— Привет, капитан, — раздался в ответ Настин голос.

Нужно было что-то ответить, но он совершенно не знал — что.

— Эй, капитан! Ты меня слышишь?

— Слышу. Что тебе нужно?

— Попрощаться. Всего лишь попрощаться, ЛЮБИМЫЙ, — сказала Настя с интонацией, от которой у него замирало сердце. Сказала — и засмеялась. Смех рассыпался серебряными монетками, которые никто и никогда не подберет.

— Попрощаться?

— Да, любимый, да… Жаль, что так поспешно. Я бы с удовольствием посмотрела на твою глупую мужественную мордашку, но ты сам виноват. Я уезжаю, Зверев. И навряд ли мы когда-нибудь увидимся. Прощай, капитан.

— Куда ты уезжаешь?

— Глупый вопрос, Санечка… Странный и глупый. Во-первых, я не скажу тебе — куда. Во-вторых, главное не в том — куда. Главное в том — откуда. Ты понял?

— Нет… Ты где сейчас?

— В машине, опер. Называется — «мерседес». Кусочек нормальной человеческой жизни, абсолютно несовместимый с этой страной и с этой жизнью… Если, конечно, все это можно считать жизнью. И сейчас, Шурик, я еду в «мерседесе» туда, где он не является инородным телом. Где нормальные дороги, нормальные законы, нормальные ценности… Ты понял?

— Кажется, да, — ответил Сашка. — Ты погрузила в багажничек «мерзавца» чемоданчик с баксами и бежишь.

Настя снова засмеялась. Медяки раскатились по заплеванному полу вокзального сортира… Их наверняка подберут.

— Э-э, нет, — сказала Настя, — я не бегу. Я освобождаюсь. От дураков, пьяниц, выборов народных депутатов, гаишников… от СОВКОВОС-ТИ. И сама удивляюсь: почему я не сделала этого раньше?

— Может быть, потому, что раньше на тебе убийства не было? — сказал Зверев.

— Дурак ты! Ты неудачник, Зверев. Убогий ты человек.

— Это точно, — сказал Сашка и подмигнул своему отражению в зеркале. — До твоих высот мне никогда не подняться.

— Дурак! Безусловный, абсолютный и непроходимый, как заворот кишок. Ты ведь, в принципе, и недостоин лучшей жизни, потому что — СОВОК. А это неизлечимо, Зверев. Это беда на генетическом уровне.

— Вот и объяснились, — сказал Зверев. — Ежели ты все сказала, то давай прощаться.

— Мудак! — закричала вдруг Настя. — Мудак! Что ты дела…

И — оборвала «разговор»… Зверев пожал плечами, подумал, что прощание получилось «нежным». Он положил трубку на аппарат и пошел за бритвой.

Потом он уехал в Красногвардейский район, где грохнули водителя такси, и в агентство вернулся только спустя три часа. Похмелье уже отпустило, по делу таксиста он нашел интересного свидетеля. Так что настроение было вполне ничего… О Насте он старался не думать.

В приемной Оксана искала что-то в ящике письменного стола, негромко чертыхалась сквозь зубы.

— Что потеряла, Ксюха? — весело спросил Зверев. — Никак, секретные материалы утратила?

— Какие, к черту, секретные материалы? — ответила Оксана. — У меня принтер барахлит, почистить надо… Так спирт куда-то пропал.

— Может, испарился? — осторожно спросил Сашка.

— Ага! Вместе с бутылкой?

Зверев почесал в затылке и вышел бочком из приемной. В своем «кабинете» он первым делом спрятал «маленькую» и сел за стол, собираясь с душой поработать. Но тут ввалился Соболин.

— О, — сказал Соболин, — Саша! А я тебя, понимаешь, ищу. А тебя нет. Спросил у Оксаны, а она, понимаешь, злая. Кто-то у нее литр спирта скоммунистил.

— Так уж прямо и литр? — пробормотал Сашка.

— Литр, литр, — заверил Соболин. — Чистейшего, медицинского. Классная, Саша, доложу тебе, вещь. Я знаю одного вице-адмирала, так он на спирт яге клюковку настаивает и…

— Ты чего хотел от меня? — спросил Сашка.

— Погоди! Я тебе лучше про этого контр-адмирала расскажу.

— Ты говорил: вице-адмирал.

— Был «вице», а теперь повысили…

— Ты хочешь сказать — разжаловали?

— Ах ты, черт! Ну, короче, ты меня совсем запутал, Сашка. Мозги, можно сказать, закомпостировал своими адмиралами.

— Так ты чего хотел-то, адмирал?

— А-а, да! Вспомнил… Мне одну машинку пробить надо. ДТП, понимаешь, на Выборгской трассе. Могем?

— Нет проблемы, — ответил Зверев. — На хрен тебе ДТП, Володя?

— А в ленту ставить нечего. День какой-то несчастливый: двойное убийство в Кировском районе, один пожар, ограбление валютного ломщика… И все! Так я хоть это ДТП воткну с понтом. Там чего-то мутное, менты темнят.

— Понятно, — сказал Сашка, усмехнувшись. — Действительно несчастливый день. Всего два мертвяка! Куда катимся?

— Ага, — подтвердил Соболин азартно, — совсем непрушный день. А там, на трассе-то, мутная какая-то история. Бабенка на «мерсе» то ли сама вылетела на повороте, то ли столкнули ее джипом. А гаишники чего-то темнят, но я…

— Стой! — перебил Соболина Зверев. — Что за «мерс»?

— А теперь уже сам черт не разберет: куча железа обгоревшего. Менты говорят, что скоростишка у нее под сто двадцать была. А шоссе мокрое… понимаешь, вроде был джип какой-то… И, понимаешь, на скорости сто двадцать кэмэ — в сосну! Бац! И мозги наружу — бэмс! А менты чего-то такое темнят, жмутся, но я…

— Номер! — закричал Зверев. — Номер у этого «мерса» есть?

— А как же? — оторопел Володя и протянул Сашке листок бумаги.

Зверев посмотрел в белый прямоугольник… Посмотрел и смял его в сильном кулаке. Шорох бумаги звучал как хруст сминаемого железа… Вибрировала от страшного удара сосна, роняя тысячи иголок и сухих веточек. Часть из них даже не долетела до земли, сгорев в огненном смерче взорвавшегося бензобака.

— Мудак! — закричал вдруг женский голос. — Что ты дела…

И оборвался. Умолк, не договорив… Вот с какими словами окончился твой путь, Настя. И ты наконец-то приехала в страну, где «нормальные дороги, нормальные законы, нормальные ценности».

— Что ты делаешь? — сказал Соболин изумленно. — Это ж номер! Явно блатной номерок-то. Потому, видать, менты и темнят.

— Темнят, — механически произнес Зверев.

И Соболин что-то понял, замолчал, глядя в изменившееся лицо Сашкино. Глядя на сжатый до побелевших костяшек кулак.

— Ты знал ее, Саша? — спросил Соболин.

— Нет… Я ее не знал. Ее никто не знал.

— Понятно, — сказал Соболин озадаченно.

* * *

До конца приема оставалось пятнадцать минут и еще один посетитель. Собственно говоря — сверхплановый. Попасть на прием к губернатору хотят многие. Девяносто девять процентов всех вопросов запросто решались на уровне начальников комитетов или отделов. Но просители упорно рвались к губернатору лично. Отражалось в этом некрасовское «…вот приедет барин»… Сильны традиции!

Последний сегодняшний сверхплановый посетитель прибыл внезапно. Посетителем оказалась женщина, народный судья из горсуда Марина Вильгельмовна Ксендзова. Несмотря на сопротивление помощников, она добилась, чтобы губернатору передали записку:

«Уважаемый Владимир Анатольевич!

Отдавая себе отчет, насколько плотно составлен Ваш рабочий график, прошу тем не менее принять меня в самое ближайшее время. Суть вопроса я изложу Вам лично, так как обстоятельства требуют конфиденциальности и весьма серьезны.

С уважением…»

Слова «в самое ближайшее время» и «весьма серьезны» судья подчеркнула двойной линией. Через помощника Яковлев передал, что Марина Вильгельмовна обязательно будет сегодня принята.

…В кабинет губернатора вошла женщина в деловом костюме, с тонкой папкой в руках. За стеклами очков светились живые глаза. Губернатор вышел ей навстречу:

— Здравствуйте, Марина Вильгельмовна. Прошу прощения, что вам пришлось так долго ждать, но…

— Здравствуйте, Владимир Анатольевич. Извиняться нужно мне. Однако обстоятельства, которые меня к вам привели, не терпят отлагательства и крайне неординарны.

— Что ж, давайте присядем и приступим к делу, — ответил губернатор и сделал приглашающий жест. — Не хотите чайку?

— Спасибо, нет. У вас есть здесь, в кабинете, видеомагнитофон, Владимир Анатольевич?

— Да, разумеется… Кино будем смотреть?

— Будем, — Ксендзова вжикнула молнией на папке, достала видеокассету и тонкую пластиковую папочку с бумагами. — К сожалению, будем.

— Почему же «к сожалению»?

— Сейчас, Владимир Анатольевич, вы сами все поймете, — ответила судья.

Губернатор вставил кассету в пасть видика…

«Кино» началось.

Уже через двадцать секунд просмотра губернатор сказал удивленно:

— Так ведь это же…

— Да, — кивнула Ксендзова, — это первый заместитель начальника ГУВД генерал-майор Тихорецкий Павел Сергеевич. Запись, правда, сделана больше года назад, когда генерал был еще полковником. Второй мужчина — майор милиции Чайковский. Три дня назад покончил жизнь самоубийством. Ну а девицы… Тут, как говорится, «их знали только в лицо». Хотя установить их, я думаю, будет не очень трудно.

— М-да… Я, признаться, испытываю некоторую неловкость, Марина Вильгельмовна, от этого зрелища. Вам, женщине, смотреть это…

— А я не женщина, Владимир Анатольевич, я судья. За двадцать лет судейской практики узнала о человеческих пороках столько, что смутить меня чем-либо трудно. Скорее всего, невозможно.

Несколько минут губернатор и судья смотрели молча. Потом Яковлев остановил видик, побарабанил пальцами по столешнице, спросил:

— И что же: вся кассета такого содержания?

— Вся. Полтора часа записи.

— Запись подлинная?

— На такой вопрос ответить может только экспертиза, но у меня сомнений нет.

— У меня, к сожалению, тоже, — сказал губернатор. — Нет, ну какой мерзавец!

Судья промолчала. Яковлев нажал кнопку «EJECT», кассета вылезла наружу с тихим жужжанием.

— А как, Марина Вильгельмовна, к вам попала эта запись?

— Мне принесли ее два питерских журналиста. Люди, скажем так, с непростой судьбой… Яковлев тяжело задумался.

— Владимир Анатольевич!

— Да, слушаю вас, — встрепенулся губернатор. Он после просмотра стал мрачен.

— Владимир Анатольевич, дело гораздо серьезней… Кассета — это, так сказать, цветочки. Она говорит о моральном облике генерала… А есть кое-что посерьезней.

— Ягодки? — мрачно спросил губернатор, покосившись на папку с бумагами.

— Да, ягодки. Волчьи. Те два журналиста, о которых я уже упомянула, сумели собрать некую информацию о Тихорецком и его подручном майоре Чайковском. В суде эта информация доказательной силы иметь не будет. Более того, на сегодняшний день она никем еще не проверена. Однако я считаю, что вам следует с ней ознакомиться.

Губернатор взял в руки папку. Внутри лежало всего несколько листочков. Читал губернатор быстро, иногда качал головой. Ксендзова сидела молча.

— Да это же черт знает что! — сказал Яковлев, закончив читать. — Понедельник, понимаешь, за «чистые руки» борется! Рядовой оперсостав терроризирует, а его первый зам… Да это черт знает что! Помойка какая-то, грязь… мусор.

— Помойка, — согласилась судья.

— А раскопали это два журналиста! В ГУВД есть собственная служба, чтобы выявлять предателей… А раскопали два журналиста! Разгребли этот мусор.

— Управление собственной безопасности, Владимир Анатольевич, никогда не будет копать под первого заместителя ГУВД. Даже если бы к ним попали вот эти материалы, — Ксендзова постучала пальцем по папке, — даже если бы они попали, то… сами понимаете.

— И поэтому вы пришли ко мне? Так, Марина Вильгельмовна?

— Так, Владимир Анатольевич.

Яковлев встал, прошел по кабинету, остановился напротив судьи и спросил:

— А эти ваши журналисты-мусорщики… Они не собираются обнародовать эту информацию?

Ксендзова мгновенно напряглась:

— Почему вы спросили?

Впервые с начала беседы Яковлев улыбнулся:

— Вы думаете, я хочу «отмазать» Тихорецкого?

— Нет, но…

— Не лукавьте, Марина Вильгельмовна. Ну, честно: подумали?

Ксендзова улыбнулась и кивнула головой.

— Ну вот видите… Скажите мне как юрист: вы точно убеждены, что факты, изложенные в «досье», в суде не сработают?

— Да, Владимир Анатольевич, я убеждена. ГУВД, разумеется, может провести свою проверку. Но, во-первых, вся информация носит оперативный характер. Во-вторых, трудно рассчитывать на какие-то свидетельские показания… А многих участников тех событий уже и в живых нет. В-третьих, никто и не будет проверять…

— Особенно тщательно, — докончил за нее Яковлев.

— Именно так.

— Что же будем делать, Марина Вилгельмовна?

— Вне моей компетенции, Владимир Анатольевич. — ответила судья. — Я не могу своей властью решить судьбу генерала МВД.

— Так ведь и я не могу… А давайте спросим у самого генерала?

— А давайте!

Губернатор улыбнулся и снял трубку со «смольнинского»[21] телефона. Улыбка была невеселой.

* * *

Черное пятно сгоревшего мха он увидел издалека. Оно отчетливо выделялось на зеленом, было похоже на кляксу. Зверев включил правый поворот, проехал последние метров сто накатом и остановился.

«Трагическая гибель принцессы Дианы», — сказала магнитола. Сашка нажал на клавишу. Магнитола заткнулась. Шумела на ветру крона гигантской сосны, чернело пятно сгоревшего мха… Щемило сердце. Кора у основания мощного ствола была сорвана, торчали желтые расщепы древесины. Возможно, дерево еще помнило тот чудовищный удар. И собственную дрожь. И смертный ужас женщины в сверкающей железной коробке.

Крона шумела. В этом шуме не слышен был крик. Изумленный, последний… А ты не понял! Ты ничего тогда не понял. Ты пожал плечами и положил трубку на аппарат. А уже взметнулся огненный клубок из расплющенного бензобака, опалил кору дерева. Испепелил грешную Настину душу.

Спас ли ее огонь очищающий?

Всю жизнь она грешила, лгала и предавала. Потом научилась убивать… Спас ли ее огонь? Можно ли было ее спасти? Ответа Зверев не знает. Наверно, его и никто не знал… Наверно, его и нет. Только крона сосны шумит на ветру.

Зверев вылез из машины, посмотрел еще раз на сосну… Прощай! Теперь уже навсегда… прощай. Пусть тебе будет легко в твоем аду. Возможно, еще встретимся.

Зверев тряхнул головой, повернулся к машине: надо ехать. Ехать прочь от этого страшного места. Он попытался отогнать мысли, сосредоточившись на чем-то приземленным, бытовом… хоть на тачке, что ли? На забрызганных, грязнущих стеклах. Да, на стеклах. Надо их протереть… Он открыл багажник и взял в руки тряпку. Слабо сверкнула звездочка. Сашка расправил тряпку и… ошеломленно уставился на свой старый милицейский китель, на погоны с четырьмя капитанскими звездочками. Он уже давно забыл об этой «тряпке», не вспоминал ни разу, хотя держал в руках неоднократно… Созвездия горели. Созвездия опера.

Зверев обернулся к сосне. Затылок обожгла какая-то мысль. Даже, пожалуй, не мысль — память. Он взялся за погон, рванул. Ткань затрещала, но погон был пришит на совесть. Он рванул еще. Погон остался в руке, а китель полетел в черную пропасть багажника. Сашка пошел к сосне.

Он шел тяжело, медленно… Он вступил в черный обгоревший круг, захрустело под подошвами битое стекло. Зверев остановился. Ему было очень трудно. Казалось, сила земного тяготения в этом черном пятне выросла вдвое. Он сделал шаг. Второй, третий… десятый. Он уперся лбом в ствол сосны. Легкая дрожь бежала по дереву.

Зверев вставил погон в расщепленную ударом древесину.

Потом он сидел в машине с закрытыми глазами и думал… Ерунда! Ни о чем он не думал. Он просто сидел с закрытыми глазами в машине. Мимо неслись фуры, микроавтобусы, легковухи. В каждой третьей из них работало радио… Мир сокрушался по поводу гибели принцессы Дианы.

Двое гаишников, проезжая мимо в жигуленке, заметили зверевскую «девятку» и подозрительного (спящего? пьяного?) мужика внутри. Остановились, подошли.

Сашка открыл глаза. И глаза его старшему сержанту не понравились.

— Выпивали, Александр Андреевич? — спросил он, заглянув в права.

— Нет, — ответил Зверев. — Хочешь, в трубочку дыхну?

— В трубочку, в дудочку… в балалаечку… — пробормотал сержант. Он и так уже видел, что водитель трезв. Глаз наметанный. Последнее время, правда, встречаются и под наркотой, но «трубочкой» ее не возьмешь. Да и не похож мужик на наркомана. На всякий случай сержант сказал: — Вид у вас не очень, товарищ водитель… Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Нормально… в трубочку, в дудочку… А вы, товарищ во…

— Послушай, сержант, — сказал Зверев. — Я с человеком приехал проститься. Ты понимаешь? Гаишник посмотрел на сосну, на Зверева.

— Счастливого пути, Александр Андреич. Будьте осторожны.

Когда Зверев уехал, напарник сержанта сказал:

— Петрович, это же он, видать, насчет этой… Бабенки-то, на «шестисотом» которая… Чуть не плачет сидит… Любовь у него, видать, а?

— Любовь! — скривил губы сержант. — Еб он ее, Кирюша, еб. Муж-то у нее старый уже… Генерал! А этот — ебарь на подхвате.

Сержант сплюнул на песок и сказал:

— Тьфу! Развелось сук всяких… Ладно, поехали, Кирюха, обедать. А чтоб им всем… По кюветам… Брызгами!

И они уехали. Осталось пятно, сосна да маленькое тусклое созвездие милицейского погона.

Эпилог

Ну… вот и все! Вот, кажется, и все.

Впрочем, «все» не бывает, пока продолжается жизнь.

А она — по радио говорили — продолжается. Ты слыхал?.. Мы, читатель, прошли этот путь вместе с нашими героями. «Арестант» — «Мент» — «Мусорщик».

Пора прощаться. Нам очень жаль, но пора прощаться. Прямо здесь, на обочине трассы «Скандинавия», где запыленный мох и песок в окурках. Где нашла смерть одна из наших героинь… Отрицательная?

А не бывает героев ни положительных, ни отрицательных. Авторы не берутся судить. Они не скрывают своего отношения к тому или иному персонажу, но не судят их.

Анастасия Михайловна Тихорецкая. А что — Тихорецкая? Она прожила СВОЮ жизнь. Единственную. Другой не дано. Худо или хорошо она распорядилась своей судьбой?.. Так, как смогла.

А Малевич? Антибиотик? Гурген? И десятки других фигур, «калибром поменьше», из тех, что уже ушли? Мир праху. Их имена остались на страницах книг, в памяти да в папках архивных дел, остались на могильных плитах. Впрочем, у некоторых нет даже могил.

Какова судьба живых? Пожалуй, стоит сказать несколько слов.

Агентство расследований работает. Оно крепко встало на ноги уже в конце 97-го. Потому что нашлись спонсоры. Щепетильный Обнорский долго их проверял. Убедился: порядочные люди… Так-то вот!

Как-то раз, когда Агентство журналистских расследований уже крепко стояло на ногах, когда оно уже получило известность и, соответственно, выросли объемы заказов… Как-то раз встал вопрос о расширении штатов, о приеме на работу референта. Круг обязанностей предполагался весьма широким, требования профессиональные — «на уровне». Принимать нового сотрудника решили на конкурсной основе в результате собеседования.

Дали объявление, и претенденты пошли. Среди них были журналисты, студенты, профессора, душевнобольные, пенсионерка в возрасте семидесяти шести лет, отставники ВС, непризнанный писатель детективных романов, безработные учителя, некто с бицепсами и золотой цепью, экстрасенс-контактер и…

…и Лена Ратникова. Лена вошла в кабинет Обнорского, где заседала «приемная комиссия», и — стало тихо. Андрей сидел, уткнувшись в бумаги, и сначала Ратникову не увидел. Он ощутил тишину, поднял глаза…

— Вы не ошиблись? — спросил он сухо. — У нас конкурс на замещение места референта, а не фотомодели…

— Нет, — ответила Лена, — я не ошиблась. Я пришла устраиваться на работу именно референтом, Андрей… Викторович.

— Что ж… приступим, — сказал Обнорский.

— Ага, — подхватил Соболин, — давайте поскорей приступим.

Сказал — и заерзал тощей жопенкой на стуле, глаз от высокого разреза на Лениной юбке не отрывал, и было не очень понятно, к чему именно он хочет приступить поскорее.

Приступили. Очень скоро стало понятно, что — без всяких сомнений! — Ратникову нужно брать на работу: эрудиция, знание трех языков, компьютера, обаяние, семейное положение — не замужем. Соболин, как услышал, сразу сказал:

— Это, Леночка, знаете ли, очень хорошо… Это очень важно. У нас, знаете ли, работа часто и по ночам. Вот!

А Ратникова улыбнулась ему так, что Володя… Что Володя… Да он даже ростом выше стал, вот как!

— Спасибо, — сказал, подводя итоги, Андрей, — оставьте, пожалуйста, свои координаты у секретаря. О результате вам сообщат.

Когда Ратникова вышла, приемная комиссия дружно набросилась на Обнорского. Ты что, сказали ему, с ума сошел? НАДО БРАТЬ! Эрудиция, сказали ему. Языки. Компьютер. Обаяние.

— Не замужем! — сказал Соболин. — Надо брать! Вот!

— Да, — произнес Андрей, — достоинств у нее много. Вы еще не обо всех знаете, коллеги.

Коллеги ничего не поняли, а Обнорский объяснять не стал, вышел из кабинета. В приемной Ратниковой уже не было. Андрей догнал ее на лестнице. Лена стояла на площадке, прикуривала сигарету от изящной, видимо золотой, зажигалки.

— Зачем ты пришла? — спросил Обнорский, остановившись напротив.

— Андюша!

— Я повторяю: зачем ты сюда явилась?

— Хочу получить место референта в твоем агентстве.

— Ты его не получишь.

— А мне кажется наоборот. Я произвела впечатление. Я объективно имею право на это место. И субъективно тоже.

— И объективно и субъективно ты его не получишь.

Лена засмеялась, выдохнула дым:

— Решение принимает «конкурсная комиссия» или лично вы, господин директор?

— М-м…

— Значит, получу. У тебя же там, в комиссии, сплошь мужики, Андрюша! Один чуть в штаны не кончил, другой раздел меня глазами… Обязательно получу и буду у тебя работать.

Лена снова засмеялась, поставила ногу на ступеньку, обнажая ее в разрезе юбки высоко, демонстративно.

— А ведь ты и сам, Андрюша, не против мне еще одну юбку порвать. А?

— Пошла вон, — сквозь зубы процедил Обнорский, резко развернулся и, перешагивая через две ступеньки, двинулся наверх.

— Мы скоро встретимся, Андрюша, — догнал его голос снизу.

…«Конкурсная комиссия» проголосовала «за» большинством голосов.

Вечером Обнорский сидел дома и скучно, безо всякого настроения, пил водку… Затрезвонил телефон. Часто, агрессивно и настойчиво.

— Какого черта? — пробормотал Обнорский. Телефон звенел. — Ну, какого черта? — повторил он, потянулся и взял трубку. — Але.

— Привет, Обнорский, — произнес Катин голос…

«Это уже ни в какие ворота! Они что, сговорились? Они твердо решили атаковать меня парой? Где одна — там и другая. В один и тот же день… Да что же это такое?»

— Эй, Андрюша! А-у! Ты что же, язык проглотил?

— Нет.

— Это хорошо… Ну, как поживаешь? — спросила Катя.

— Х-х-х-оррошо, дарлинг.

— Идиот!

— Непонятно, но спорить не буду… что еще?

— Что еще? Тебе нужно что-то еще?

— Желательно. Ты очень нежна сегодня, Рахиль.

Катя молчала. Обнорский слышал ее дыхание. Ему показалось — совсем рядом. Свободной рукой он плеснул себе водки.

— Чтоб ты сдох, сволочь, — сказала Катя. Пошли гудки отбоя.

— Интересно, — сказал Обнорский, обращаясь к холодильнику. — Закончится это безобразие с моими любовями хоть чем-то и хоть когда-то или нет?

Холодильник загадочно молчал…

Зверев по-прежнему работает в агентстве. Убийство таксиста он раскрыл, убийцу задержал и сдал «убойщикам». Кстати… «маленькая» со спиртом нашлась. Сашка заскочил к Оксане, попросил дать для работы несколько папок.

— Возьми на полке, в углу, — ответила Оксана, не глядя.

Зверев взял с полки папки канцелярские. Зовет:

— Ксюха, а это у тебя что?

— А что? — Ксюха говорит. Повернула голову: батюшки, «маленькая»!

— Ой, — говорит, — я же там глядела.

— Вот так ты и глядела! — попенял Зверев.

— Как будто бы спирта даже больше стало, — сказала, разглядывая «маленькую», Оксана, — странно!

Что тут скажешь? Бывает.

А вот генерал-майор Павел Тихорецкий неожиданно для всех подал в отставку. Ему прочили место Понедельника! А он вдруг — р-раз! — и в отставку. Некоторые связали это со смертью жены и психологическим надломом генерала.

В конце года помер Семен Галкин. Умер на улице, по дороге из бани. Шел, шел, схватился за сердце и упал. Подошли прохожие: э-э, пьяный. Пошли дальше… И попугай Прошка пережил своего хозяина всего на несколько дней. Его взяли к себе вьетнамцы. И кормили, и винцом, зная привычку Прошкину, баловали. Но попугай затосковал и умер.

Николай Иванович Наумов долгожданные акции порта все-таки получил. Не в тех количествах, в которых хотел бы, но получил. Впрочем, последнее время что-то странное вокруг него происходило: отдел технической безопасности обнаружил в офисе «жучок». Дважды СБ фиксировала некие автомобили, из которых, возможно, велось наблюдение за перемещениями Наумова. Проверка номеров показала, что номера липовые… Интересные фактики. Чувствовал Наумов себя крайне неуютно. Он приказал усилить меры безопасности, и инциденты более не повторялись. Но что-то же за этим пряталось?

Бабуин продолжал править. Многие были им недовольны. Но ведь так и не бывает, чтобы все довольны… С особо недовольными случались разные неприятности. У кого машина сгорит, у кого магазин. Или налоговая наедет беспредельно. Или хулиганы изобьют… Думай, Вася, как жить дальше! Понял? Вася, как правило, выводы делал верные, недовольство свое прятал куда подальше. Однако не ко всем такие методы приемлемы. Вот, например, Никита Директор. Этому морду не разобьешь! А ежели и разобьешь, то ведь он, сволочь такая, все равно не уймется. Отмороженный… Но и с Кудасовым сумели разобраться! Никиту Никитича повысили, перевели в Москву. Вот так. Безо всякого кровопролития и прочих ненужных глупостей. Просто и изящно. Перед отъездом в столицу Никита, невзирая на страшный цейтнот, нашел время встретиться с Обнорским.

Последнее время они встречались довольно редко. Безусловно, это было связано с острой нехваткой времени, но не только… Рушились некие связи. Это было не объяснить. Это происходило на другом уровне, тайном, глубоко личном, необъяснимом. Они посидели в «Грете», выпили по чуть-чуть. Кудасов был довольно мрачен. Пытался это скрыть, но все равно прорывалось.

— Сожрут они тебя там, в этой Москве, Никита, — сказал Андрей.

— Зубы обломают, — ответил Кудасов и «между прочим» рассказал о нескольких делах, которые находились в разработке РУОПа. Никита Никитич сделал это неспроста. Были у него серьезные основания полагать, что с его переводом в столицу эти дела заглохнут.

Обнорский сразу понял, почему полковник затеял этот разговор. Намекнул, что будет со своей стороны «интересоваться», задавать время от времени кое-кому неудобные вопросы.

— Тогда возьми-ка папочку, — сказал Никита и положил на стол тонкую папку с несколькими листочками бумаги. — Дома посмотришь.

Они посидели еще несколько минут и расстались. У Обнорского было чувство, что навсегда. Он понимал, что это не так, что — глупость, что до Москвы всего час лету. Но чувство было… Вспомнился Стокгольм и прощание с Катей. Почему? Он не знал.

Вечером Обнорский просмотрел папку. Папка оказалась очень интересной, даже, можно сказать, захватывающей.

Но это уже совсем другая история…

29.01.2001

Примечания

1

Банковское соглашение.

2

Very Important Рerson — очень важная особа — англ. аббревиатура.

3

Андрей пытается цитировать эпизод из фильма Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих».

4

«Серый дом» — следственный изолятор.

5

Извините, не понимаю по-фински.

6

Организованная преступная группировка.

7

Вид таможенного документа.

8

Спасибо (финск.)

9

ВСС — винтовка специальная снайперская. Предназначена для бесшумной и беспламенной стрельбы.

10

Бандитизм.

11

Вымогательство.

12

А. Галич «Бессмертный Кузьмин».

13

Иван Платонович Каляев отказался от покушения на великого князя Сергея Александровича 2 февраля 1905 года, так как в карете князя находились дети.

14

СКС — станция космической связи.

15

ШТ — шифротелеграмма.

16

НН — наружное наблюдение.

17

ТС — технические средства.

18

ОУ — оперуполномоченный.

19

ОР — оперативная разработка.

20

Капер — пират, имеющий официальное разрешение своего государства на грабеж судов противника во время военных действий.

21

Внутригородская система защищенной спецсвязи.

Content

Андрей Константинов
МУСОРЩИК
(Бандитский Петербург — 9)

Часть первая. VIP

Часть вторая. Мусорщик

Эпилог

Примечания