Естественный отбор

Пролог

Продавливая пучеглазые облака, серебристый «Боинг» громом небесным обрушивался на идиллический мир альпийской гармонии. Взгляду красивой молодой блондинки открывалась величественная панорама царства заснеженных каменных исполинов. Вспарывая сияющую хрустальную тишину, самолет опускался все ниже и ниже, и все четче и четче вырисовывались контуры ущелий и рек, все более ощутимым становился бренный мир утраченных иллюзий.

А когда под крылом поплыли тронутые пастельными тонами осени горные долины с синими прожилками рек и ручьев, блондинка вплотную приникла лицом к стеклу иллюминатора. Сквозь цепляющийся за вершины рваный туман проступили перевал и мост, перекинутый через стремнину, зажавшую в отвесных скалах бурную реку. «Сен-Готард, — догадалась она. — А это — Чертов мост, на штурм которого полусумасшедший старик Суворов под градом пушечных ядер и картечи гнал своих двухметровых гренадеров-фанагорийцев… Да… было племя!» — подумала блондинка и, сделав большой глоток кампари, покосилась на дремавшего рядом соседа.

На покрытой цыплячьим пушком голове господина, похожей на перезрелую тыкву, поблескивали капельки пота, а в такт легкому храпу подрагивали розовые обвислые щечки. Почувствовав ее взгляд, он открыл глаза и, взглянув в иллюминатор, проворковал:

— На подлете, Ольга Викторовна, на подлете, голубушка вы наша ненаглядная! Скоро будете лицезреть драгоценного папашу. И дитятко свое обнимете… Соскучилась, поди, по Виктору Ивановичу, сознавайтесь, голубушка!..

Блондинка, бросив через плечо: «Сознаюсь. Соскучилась, Николай Трофимович», — опять отвернулась к иллюминатору.

«Ишь, нос воротит при упоминании отца родного! — с раздражением подумал господин. — Да на такого фазера богу молиться… Слава богу, мой Тотоша хоть и рос без матери, а с этой не сравнить. Конечно, Тотошка не без греха… Но так уж ведется: новое поколение — новые песни… Войдет в возраст, наносное отлетит, как шелуха, — привычно успокоил себя он. — Достается моему мальчику, поди, ныне в Одессе на переговорах с кавказцами!.. Ишь, как вопрос ставят: оружие — утром, доллары — вечером. Да-а, лиц «кавказской национальности» на паршивой козе не объедешь, но слово держат… Сказали — к такому-то числу баксы за «сухое молоко» будут в женевском банке, и они, слава богу, все сполна поступили».

Господин снова кинул заинтересованный взгляд в спину блондинке. «Хороша, породиста, стерва, а лиса лисой, в папашу!.. Сделала вид, будто не знала, что в пакетах из-под сухого молока ушла к клиенту пластидная взрывчатка. Не поняла, видите ли, каким ветром сумму с шестью нулями в швейцарский банк на ее счет надуло. Ох, хитра!.. С другой стороны, без хитрости ныне сомнут и ноги об тебя вытрут. Эх, сбросить бы годков десять, оприходовал бы я тебя, Ольга Викторовна. По нынешнему твоему положению лучшего мужа, чем Походин, тебе не сыскать, не век же с этим Серафимом Мучником вековать. Еще побесишься чуток и сама поймешь, что к чему… А не поймешь, отец понять поможет. У Виктора Коробова не забалуешь».

И вдруг от острой тревоги у Походина испарина выступила на розовых щечках.

«Скиф, вурдалак ее отмороженный, на днях из Сербии в Россию возвращается, — вспомнил он. — Не приведи господи, полыхнет пожар на старом пепелище!.. Надо дать указание, чтобы его мимо Москвы транзитом в Сибирь переправили. И то сказать: Ольга ныне — звезда телеэкрана, миллионерша, а он кто? Подумаешь, герой Балканской войны! Как был сапог армейский, сапогом небось и остался».

Поймав острый, как укол, взгляд спутницы, застигнутый врасплох Николай Трофимович расплылся в приветливой улыбке и жарко зашептал ей на ухо:

— Не извольте беспокоиться, Ольга Викторовна!.. Свидание с папашкой пройдет, так сказать, на высшем уровне. Но совета старого чекистского пса, генерала Походина, послушайте. Не ворошите прошлого, голубушка. Еще древние говорили: «Не возвращайся на старое пепелище». Чего вам в нем, прошлом-то?.. Демократия вон какие возможности деловым людям открыла…

— «Демократию время от времени надо купать в крови», — перебила его Ольга. — Так считает генерал Пиночет, а вы как думаете, мон женераль?

— Я с вами серьезно, а вы… — поджал губы Походин.

— И я вполне серьезно, — усмехнулась собеседница и, отпив глоток кампари, продолжила: — А вдруг прав Пиночет, а?..

— И еще дам совет, голубушка, — гнул свою линию Походин. — Пользуясь выпавшей оказией, переведите свои счета в Швейцарии на отца. Папаша ваш — голова! За год-другой состояние родной дочери он удвоит и утроит. Плохо ли вам без забот и тревог?..

— С его подачи в уши жужжите? — отстранилась Ольга.

— Как можно, Ольга Викторовна! — вспыхнул Походин. — Совет на правах старого друга, поверьте, ненаглядная моя.

— Не поверю, Николай Трофимович! — без злобы ответила Ольга и кинула на него долгий насмешливый взгляд из-под опущенных ресниц.

— Отказываюсь понимать ваш… извините, ваш гонор, Ольга Викторовна! — обиженно пробормотал тот.

— Поймете когда-нибудь, — усмехнулась Ольга и пригубила неразбавленного кампари, давая понять, что тема разговора исчерпана.

Походин с его прагматизмом, выработанным за многие годы работы в КГБ СССР, действительно не всегда понимал эту красивую, взбалмошную, а порой и вызывающе наглую особу. Еще в восемьдесят девятом году он привлек к сотрудничеству Ольгу Коробову, никому не известную тележурналистку, выпускницу журфака МГИМО, и специально создал под нее торгово-закупочную фирму «СКИФЪ» с практически неограниченными уставными возможностями. В предчувствии худших времен, по замыслу папаши Коробова, тогда еще функционера аппарата ЦК КПСС, фирма «СКИФЪ» должна была аккумулировать деньги, вложенные в подставные коммерческие структуры, и служить легальным каналом для их перевода в зарубежные банки.

Жизнь на стыке десятилетий сложилась для Походина не лучшим образом. Стараниями одного из самых влиятельных лиц родной Конторы он на семь лет загремел за решетку. За время отсидки у Походина умерла долго болевшая раком жена. Правда, воздух свободы он уже смог вдохнуть через два года, когда с развалом СССР его бывшие подельники в одночасье переместились в еще более высокие кабинеты.

Мог ли тогда подумать Походин, что за эти два года начинающая тележурналистка Ольга Коробова станет не только звездой телеэкрана — любимицей публики, но и еще удачливым предпринимателем. Ученица далеко обошла своего учителя и теперь ни в грош не ставила его мнение, но по настоянию отца согласилась все же на негласное участие Походина в делах своей фирмы.

Подмяв под себя компаньонов, в том числе и его единственного сына Анатолия — Тотошу, и собственного мужа Серафима Мучника — а тот жох, каких поискать, — Ольга развила бурную коммерческую деятельность и фантастически преуспела в ней. Посредничала в сделках других и сама торговала всем: нефтью, металлом, списанными кораблями, ширпотребом, просроченными продуктами, поступающими из Европы под видом гуманитарной помощи. А накануне войны в Персидском заливе даже ухитрилась поставить в Ирак списанную из-за срока годности большую партию противогазов.

Папаша Коробов мог гордиться дочерью. Его замысел Ольгой успешно претворялся в жизнь. Из многих структур, созданных им в свое время, деньги поступали в фирму дочери и, отмытые на ее коммерческих сделках, потоком текли в зарубежные банки. Но этого ему было мало… Используя свои связи в бывшей Западной группе войск (ЗГВ) и в государственных структурах развалившейся империи, он завязал фирму «СКИФЪ» на тайных поставках оружия в «горячие точки» постсоветского пространства через «третьи» страны. Благо что «горячих точек» было много, а желающих заработать на продаже плохо учтенного оружия выведенной из Европы голодной Российской армии было пруд пруди. К тому же оформить сделку под легальную за пачку «зелени» у изначально вороватого чиновничьего племени при связях Походина, бывшего в России негласным представителем Коробова, было совсем несложно.

По опыту своей бурной жизни Походин хорошо знал: мораль крупного чиновника и его личный солидный счет в швейцарском банке — понятия малосовместимые. «Слаб человек, — рассуждал Походин. — И глупо его слабостью не пользоваться…» А мораль? Мораль — «лапша на уши» для смердов, не понимающих величия исторического момента — перехода собственности государственной, то бишь ничейной, в руки образованных и предприимчивых людей, таких, как дочь его старого приятеля и компаньона по их прошлым, не подлежащим огласке еще многие годы делам, Виктора Коробова…

О побочной «коммерции» фирмы «СКИФЪ» знали лишь ближайшие компаньоны Ольги, но и они не были посвящены во все детали и тонкости, как и в то, что за всеми сделками фирмы, как тень отца Гамлета, стоит сам Виктор Иванович Коробов. Именно он находил клиентов и обеспечивал доставку стреляющего и громыхающего «товара» адресату.

До поры до времени в подобных сделках Ольгу интересовала только сумма прописью, но… Но в последнее время, к удивлению Походина и ее отца, она стала проявлять не свойственную ей ранее щепетильность. К тому же какие-то горячие кавказские парни на Боровском шоссе обстреляли ее машину. То ли стрелки были плохие, то ли в их планы входило лишь предупредить ее — она не пострадала. Походин по своим каналам охладил пыл джигитов, но история эта не на шутку встревожила его, потому что впредь Ольга зареклась иметь с Кавказом дело.

Были у Походина и другие веские поводы для тревоги. Из-за чрезмерной тяги к спиртному, проявившейся у Ольги в последние годы, и непредсказуемости ее авантюрного характера хорошо отлаженный механизм поставок оружия в «горячие точки» стал давать ощутимые сбои и не приносить того гешефта, на который рассчитывали заинтересованные лица. Все, вместе взятое, и явилось поводом для приглашения ее в Цюрих, на ковер к папаше. Предлогом было выбрано семейное торжество по случаю крестин пятилетнего сына Коробова Карла, сводного брата Ольги. Она, конечно, догадывалась о причинах неожиданного желания папаши лицезреть дочь в своих швейцарских пенатах, но не слишком тревожилась по этому поводу.

«Плешивый настучал что-то папашке, — подумала Ольга. — Но, как президент фирмы, в каждой сделке голову в петлю сую я, а они-то все в случае чего сухими из воды выйдут… Хорошо устроились, ребята!.. А не пошли бы вы все с вашими претензиями!»

Походин обиженно сопел и подрагивал розовыми щечками.

«А он все в душу залезть норовит. Может, по приказу папаши, а может, сам какую-то очередную комбинацию задумал?» — размышляла Ольга. Не найдя ответа, она отпила глоток кампари и, выдохнув, примирительно сказала:

— Не берите близко к сердцу, Николай Трофимович.

— Дело ваше, Ольга Викторовна, — сухо кивнул Походин. — Я о вашем благе пекусь и о благе вашей дочурки. Жизнь-то в России какая… То взлет, то посадка, голубушка. Того гляди, коммунопатриоты на престол сядут… А Виктор Иванович Коробов придумал, не только как обезопасить капиталы, но и как заставить их принести скорую сумасшедшую прибыль.

— Договаривайте, Николай Трофимович, коли начали, — заинтересованно глянула на него Ольга. — Что за способ?

— Терпение, терпение, голубушка. Думаю, он сам карты перед дочерью раскроет, — скупо улыбнулся Походин. — Я лишь советую прислушаться к его доводам и перевести на него все свои капиталы.

— Спасибо за совет, мон женераль, — пряча улыбку, кивнула Ольга. — Я обдумаю предложение отца, когда услышу рассказ об открытии им сказочной страны Эльдорадо.

— А ведь вы, голубушка, попали в десятку, — хихикнул Походин и наклонился к ее уху. — К твоему папаше летит в нашем самолете, подумай, народ все ушлый. Летят, извиняюсь, как мухи на говно, потому что запах долларов почувствовали. Ох как их интересует открытая Коробовым, как вы говорите, страна Эльдорадо. А вы все раздумываете, голубушка…

— Где же находится страна Эльдорадо? — засмеялась Ольга. — Сейчас же покажи мне ее на карте, старый плут и интриган!

— В Африке, — ответил Походин и оглянулся назад: не подслушивает ли кто. — И зовется она Танзанией. Еще при Советах наши геологи открыли там нефть, газ, а золото и алмазы хоть лопатой греби…

— Хотите сказать, мон женераль, что у алмазного спрута «Де Бирс» в эту Тарзанию еще не дотянулись руки? — насмешливо спросила Ольга.

— Не в этом дело. «Де Бирс» приходит на все готовенькое, а тут надо вкладывать капитал в добычу и инфраструктуру. Вот Коробов и задумал объединить капитал некоторых «новых русских» и выхватить под носом у американцев эту Эльдораду.

— Не знала, что папаша в лучших советских традициях продолжает в Африке соперничество с американцами, — опять засмеялась Ольга. — А что об этом сами тарзанийцы думают?

— Танзанийцы, — поправил Походин. — В том-то все дело, голубушка. Они хотят иметь дело не с китайцами и американцами, а с нами. Почти вся их нынешняя элита если не говорит по-русски, то хорошо понимает.

— Учились у нас?

— В вузах, военных академиях, аспирантурах. У нас они прошли, так сказать, и идеологическую подготовку. Кроме того, мы не были в Африке работорговцами, как американцы, и колонизаторами, как европейцы.

— Если папашино дело не лопнет как мыльный пузырь, то дивиденды оно принесет лет эдак через десять… Как же быстро он рассчитывает получить на мой капитал скорую и сумасшедшую прибыль?

— Танзания забита гнилым китайским товаром или дорогим американским и европейским. Мы могли бы сбыть туда через фирму «СКИФЪ» наши добротные, но дешевые неликвиды. В том числе неликвиды наших воинских складов. Кстати, я прямо из Цюриха махну через Найроби в Дар-эс-Салам для предварительных переговоров на эту тему. Поняла, голубушка, какая голова у твоего папаши?

— Не голова, а компьютер, — засмеялась Ольга и, отпив кампари, проворковала: — Но, мон женераль, я дама на головку слабая, мне нужно время, чтобы… чтобы обдумать его просьбу.

— Обдумай, голубушка, но учти — свято место пусто не бывает, — снисходительно кивнул Походин.

«Ай да папашка! — усмехнулась Ольга своим мыслям. — Девчонкой еще сам вдалбливал мне: «Не верь никому, даже отцу родному!» А теперь перевести на него то, что заработано многолетним хождением по лезвию бритвы?.. Это все равно что голову положить в пасть крокодила… Ха-ха!..»

* * *

В августе девяносто первого года по чьему-то приказу свыше, а может быть, и по велению собственного чувства самосохранения Виктор Иванович Коробов за четыре дня до путча ГКЧП спешно покинул Страну Советов и прочно осел в Цюрихе.

Сразу же после путча при весьма загадочных обстоятельствах сиганули из окон своих номенклатурных квартир Павлов и Кручина — два бывших шефа Общего отдела ЦК КПСС, унеся с собой на тот свет многие тайны. В том числе и тайны вкладов КПСС в зарубежные банки. То, что Виктор Иванович Коробов владеет этими тайнами или по, крайней мере, частью их, было для многих, в том числе и для его дочери Ольги, секретом Полишинеля, но выяснить что-то у отца она никогда не испытывала желания.

Оказавшись в Швейцарии, бывший «слуга народа» с удовольствием сменил униформу партийных клерков — скромный серый костюм в полоску — на тройку от Версаче, цековский «членовоз» — на «Мерседес-600», а закаленные как сталь коммунистические убеждения — на буржуазное загнивание с вышколенными лакеями и поварами, с конюшнями породистых лошадей, с шикарными яхтами и с закрытыми от посторонних глаз клубами для особо избранных, в которых за чашкой кофе или за бокалом шампанского решаются порой судьбы целых народов.

В Швейцарии Виктор Коробов обосновался в одном из пригородов Цюриха. Устроившись в шикарном строении, возведенном в стиле раннего Ренессанса, и заявив Ольге, что той надо думать о карьере, а не о пеленках, затребовал к себе полуторагодовалую внучку.

Время после путча ГКЧП было бурное, шальное. Бушевали на улицах и площадях митинговые страсти, взлетали и падали кумиры ошалевших от свободы толп, в воздухе носился призрак гражданской войны. Хотелось везде успеть, быть в эпицентре событий, а дочь сковывала свободу действий Ольги. И она с легкостью согласилась отдать Нику отцу, несмотря на слезы и протесты своей матери.

Коробов поместил внучку в один из самых престижных пансионов и далее мало интересовался воспитанием ребенка. На просьбы Ольги и ее матери прислать Нику на каникулы в Москву он неизменно отвечал отказом и не разрешал Ольге часто навещать дочь в Швейцарии. Отдавая Нику отцу, Ольга знала, что тот ничего не делает без пользы для себя, но смысл его поступка дошел до нее много позже — с помощью Ники в сделках с оружием держать строптивую дочь на коротком поводке.

Отношения между папашей Коробовым и его дочерью никогда не отличались особой теплотой, но черная кошка между ними пробежала, когда отец развелся с оставшейся в Москве без средств к существованию женой, матерью Ольги, и скоропалительно женился в Цюрихе на молоденькой секретарше из разорившейся вдрызг германской ветви остзейских баронов Унгерн фон Штернберг. На пятьдесят пятом году его жизни пухленькая немочка-баронесса одарила его наследником, нареченным Карлом в честь какого-то ее воинственного далекого предка.

«Интересно, в какую веру окрестишь, папашка, своего долгожданного наследника? — размышляла Ольга. — В лютеранскую, как у твоей немочки, или в нашу — православную?.. Впрочем; твоя вера, милый папочка, — доллары, фунты, марки… Ни богу свечка твоя вера, ни черту кочерга», — зло усмехнулась она.

На крестины пятилетнего потомка косопузых рязанских мужиков-лапотников и надменных прусских баронов папаша Коробов пригласил из России еще десятка два «новых русских», повязанных с ним узами более крепкими, чем толстые корабельные канаты. И не в тайном масонстве тут было дело.

Ольга отлично знала, что холеные господа, развалившиеся в креслах салона первого класса, именно ее отцу и тем, кто стоит рядом с ним, обязаны их нынешними финансово-промышленными пирамидами, группами, компаниями и концернами. Их сумасшедшими счетами в банках Европы и Америки. Их безвкусными, роскошно обставленными виллами и дворцами, разбросанными по нищим подмосковным весям.

Сидя безвылазно в Швейцарии и лишь время от времени покидая ее для чтения лекций по современной истории в университетах Старого и Нового Света, папаша Коробов и иже с ним именно через этих «новых русских» тайно и умело влияли на новейшую историю не такой уж далекой исторической родины.

Если кто-то из его клевретов проявлял строптивость и забывал, кому он обязан всем, чем владеет, то тогда… То тогда уставшие от криминального беспредела, царящего в стране, следователи по особо важным делам Генеральной прокуратуры России с тоской в глазах констатировали, что очередное громкое убийство, — по-видимому, заказное. Вероятно, оно связано с коммерческой деятельностью потерпевшего и выполнено на высочайшем профессиональном уровне…

* * *

Промелькнуло внизу затянутое легким золотистым туманом Цюрихское озеро, остались позади прильнувшие к подножью Цюрихберга кварталы богатых особняков, и «Боинг» мягко коснулся бетонной полосы аэропорта.

Прилетевших встречал седовласый мужчина спортивного телосложения с фарфоровой «американской» улыбкой на скуластом славянском лице — сам Коробов. Закончив объятия с «новыми русскими», он обворожительно улыбнулся стоящим в стороне дочери и Походину, показал им на автомобиль.

— Нашим друзьям приготовлены апартаменты в лучшем отеле Цюриха. Пусть они почувствуют Рай на Озере. Именно так называется отель, в котором они будут жить — «Эдем о Лак» («Edem au lac»), — сказал он. — Но любимую дочь и друга я забираю к себе. Фрау Эльза фон Унгерн-Коробофф и Карл Коробофф будут рады поупражняться в русском языке.

— Прошу прощения, папа, но я бы хотела поупражняться в русском языке со своей дочерью, — решительно заявила Ольга. — Думаю, для нас с Никой найдется хоть маленький кусочек рая в этом отеле?

Нахмурив лоб и поразмышляв несколько секунд, папаша Коробов опять обворожительно улыбнулся:

— О'кей! Я предвидел такое… Апартаменты в «Эдем о Лак» ждут вас. Машина за Вероникой уже ушла. Надеюсь, хозяин пансиона разрешит ей завтра присутствовать на церемонии крещения ее… ее… Ее, о, черт!..

— Ее дальнего родственника, — так же обворожительно улыбнувшись, подсказала Ольга.

Папаша Коробов, крутанув желваки по загорелым скулам, молча показал Походину на сиденье роскошного «Мерседеса».

«Стороны обменялись первыми взаимными ударами, и, кажется, мой удар точнее попал в цель, — вспомнив перекосившуюся физиономию отца, по дороге в отель подумала Ольга и рассмеялась. — Твоя школа — кушай, дорогой папуленька!..»

Разместившись в роскошных апартаментах отеля, Ольга наскоро привела себя в порядок и, договорившись с дежурным администратором, что Нику с бонной в ее отсутствие проводят в номер, бросилась в водоворот цюрихских улиц, сверкающих витринами роскошных магазинов, запруженных автомобилями и туристами со всего света. Она особенно любила правобережную часть города, так называемый Большой город, в котором сохранилось много следов старины, а отдельные кварталы имели не тронутый временем средневековый облик.

Выйдя на центральную магистраль Банхофштрассе, Ольга, забыв о времени, переходила из магазина в магазин, от витрины к витрине, не замечая следующих за ней на некотором расстоянии увешанных фотоаппаратами молодого человека и девушку и того, что по противоположной стороне улицы следовал автомобиль с затененными стеклами, из-за которых наблюдал за ней мужчина азиатского типа с коротко стриженной бородой и с платком, закрывающим шею.

Когда Ольга, перейдя улицу, остановилась у витрины с детскими игрушками, мужчина из автомобиля встал за ее спиной и, наклонившись к уху, спросил хриплым прерывистым голосом:

— Как поживаете, Ольга?

Обратился он к ней по-русски, но с заметным азиатским акцентом.

Ольга отстранилась. В любой стране встреча на улице бывших врагов — русских и афганцев — не сулит ничего хорошего, а в том, что жадно смотрящий на нее улыбающийся мужчина был афганец, она не сомневалась, несмотря на его модную европейскую одежду и изысканные манеры. Лицо с правильными чертами, правда, отвыкшее от сжигающего кожу афганского солнца, волосы с проседью, белозубая улыбка. Его можно было назвать красивым, если бы не жестокое выражение глубоко посаженных, черных как ночь миндалевидных глаз. Но Ольга не испугалась их. Они почему-то показались ей очень знакомыми. Увидев стоящих на углу двух полицейских, она еще более успокоилась и осторожно спросила:

— Мы знакомы?

— Почти десять лет, — прохрипел мужчина, зажав ладонью повязанную платком шею. — Афганистан. Лето восемьдесят шестого года.

— Я вас не понимаю…

Мужчина усмехнулся и кивнул на пакеты с ее покупками.

— Давайте, я вас подвезу к «Эдем о Лак». Кстати, я остановился в этом же отеле. Я знал, что вы прилетаете из России, и снял номер рядом с вашими апартаментами, — пояснил он в ответ на ее удивленный взгляд, чем еще больше заинтриговал Ольгу.

— Поедемте, — решительно сказала она, направляясь к машине. — А то я умру от любопытства. Кстати, воспитанные люди не забывают представиться даме.

— Хабибулла. Неужели вы меня не узнали?..

Не веря своим ушам, Ольга остановилась как вкопанная в двух шагах от машины.

— Я не сделаю вам ничего плохого, — взяв ее за руку, Хабибулла в ответ на затравленный взгляд Ольги рассмеялся хриплым, булькающим смехом. — Хвала Аллаху, я не оборотень и не посланец ада…

* * *

Взрывы и гортанные крики ворвались в тишину утра. Всадники Хабибуллы вихрем налетели на селение. Факелами вспыхнуло несколько шатров и глинобитных домишек. Застрочили пулеметы с БТРов, заблокировавших выход из селения в ущелье.

В ответ — ни выстрела. Объехав селение, всадники доложили Хабибулле:

— Никого нет!

— Кто-то предупредил их! Догнать! — вскричал тот в гневе и направил коня в сторону своих БТРов, к ущелью.

Но при приближении всадников те взлетели в воздух, а дорога, по которой бандиты ворвались в селение, оказалась заблокированной громоздкими арбами и вооруженными бородачами.

— Хабибулла! — послышался чей-то голос сверху. — Хабибулла, ты не сдержал слова!

Моджахед поднял голову и на краю скалы увидел Скифа. Помощник Хабибуллы Меченый, душман со шрамом через все лицо, метнулся за камни и занял позицию для выстрела.

— Нам не нужна ваша кровь, — крикнул со скалы Скиф. — Ты считаешь себя смелым воином. Подтверди это, Хабибулла. Сразись со мной. Можешь выбрать любое оружие.

— Не верь шакалу! Будь осторожен, — крикнул Скифу вождь Стражей Гинду.

Хабибулла спешился и взял в руки гранатомет.

— Я предпочитаю оружие, которое бьет наверняка! — крикнул он. — Спускайся, Скиф, ты же не горный козел!

Тот стал спускаться. Хабибулла выхватил пистолет и мгновенно выстрелил в него. Скиф упал за валун. Для верности Хабибулла всадил в валун гранату. Взметнулся взрыв.

Победно вскинув руку, Хабибулла, отбросив в сторону гранатомет, направился к коню.

— Я стреляю только один раз! — крикнул он, но шум падающих камней привлек его внимание. Он оглянулся.

На обрыве стоял Скиф.

Хабибулла снова выхватил пистолет, но выстрелить не успел. Брошенный Скифом нож вонзился в горло душмана…

Выстрел Меченого заставил Скифа схватиться за плечо. Но не успел тот снова прицелиться, как был наповал сражен пулей одного из Стражей Гинду…

Захватив с собой отбитых у душманов пленных и Ольгу со Скифом, Стражи Гинду скрылись в пещере, а отряд Хабибуллы через узкий проход между горящими БТРами ушел в ущелье…

В одном из залов пещеры Стражи Гинду расставили фигурки древних божков, возвращенные им Скифом. Называя их мамандами, они стали молиться. Ольга и Скиф с удивлением наблюдали за ними. Внезапно послышался мелодичный звон. Один за другим из рук маманд выпали шары, и под сводами пещеры засверкали исходившие от маманд голубые молнии. Грозный гул откуда-то из недр горы заполнил пещеру.

— Зензеля!.[1]. Зензеля!!! — заметались в ущелье, между отвесными скалами, душманы Хабибуллы.

Огромные камни, сметая все на пути, обрушились на них. Через несколько секунд душманы, не успевшие укрыться в пещерах, были погребены под камнепадом.

— И часто ваш Гинду устраивает такую перетряску? — спросил у вождя Стражей Гинду один из пленных.

— Когда Гинду хочет очиститься от скверны, он всегда поступает так, — сказал Ольге и Скифу вождь, не приняв его шутливого тона.

* * *

— Можно взглянуть на твою шею? — Ольга, отгоняя воспоминания, тряхнула головой и приподняла платок на шее улыбающегося мужчины.

Рваный шрам бугрился на его смуглой коже.

— Разве после такого выживают, Хабибулла? — вырвалось у нее.

— На все воля Аллаха! Нож твоего Скифа повредил трахею и вену, но, хвала Аллаху, не задел сонную артерию. Пакистанцы оперативно прислали из Пешавара на вертолете хорошего хирурга, и он спас мне жизнь.

Сидя в плетеном кресле за столиком уютного ресторанчика, Хабибулла продолжал удивлять Ольгу:

— С мистером Коробовым, твоим отцом, меня познакомил в Москве генерал Походин. Он у нас, в Высшей школе КГБ, читал курс по тактике подрывных операций на территории противника. По окончании школы я возвратился в Афганистан. Провинция на севере Афганистана, откуда я родом, примыкала к памирской границе. Я создал отряд моджахедов и стал контролировать приграничные перевалы и ущелья. Вот тогда-то мы с мистером Коробовым и стали партнерами в тайном бизнесе.

— В те годы отец занимался бизнесом? — удивилась Ольга. — Я ничего не знала об этом!

— Я производил «продукт», генерал Походин обеспечивал его доставку через вашу границу.

— А отец?

— Твой отец переправлял «продукт» в Европу и обеспечивал его сбыт оптовым покупателям.

— Наркотики? — выдохнула Ольга. — Я не верю тебе, Хабибулла!..

Хабибулла снисходительно склонил голову и улыбнулся:

— Европа была вашим потенциальным противником. «Продукт» создавал большие проблемы с ее молодым поколением и дестабилизировал обстановку.

— Мой отец?.. Генерал Походин? — во все глаза смотрела Ольга на Хабибуллу. — Ничего не путаешь, Хабибулла?

В ответ тот хрипло засмеялся, зажимая ладонью горло:

— Хабибулла клянется пророком Мохаммедом, да благословит его Аллах и приветствует.

— Это было поставлено у нас на государственном уровне? — с журналистской напористостью спросила Ольга, чувствуя, как у нее начинает покалывать кончики пальцев.

— Я тоже долгое время считал, что наш бизнес — часть подрывной работы вашего государства против стран НАТО. Походин на конспиративных встречах всегда подчеркивал это. Но когда Инквизитор внезапно посадил на хвост Походину и его людям своих ищеек, я понял, что бизнес осуществлялся втайне от КГБ и к государственным интересам шурави не имел никакого отношения.

— К чему же он имел отношение? Хабибулла опять снисходительно усмехнулся.

— Твоя великая страна тогда уже умирала, — сказал он. — Когда умирает больной лев, шакалы и гиены сбиваются в стаи и, не дожидаясь, когда он испустит дух, рвут от него куски мяса. Таков закон жизни, Ольга.

— И ты хочешь сказать, Хабибулла, что стаю шакалов тогда возглавлял мой отец?

— Мистер Коробов, несомненно, был из крупных хищников, но не думаю, что тогда — самым крупным…

— Кто же тогда был самым крупным?

— Точно не знаю, — пожал плечами Хабибулла. — Ваши десантники блокировали мой отряд в ущелье, и я не мог проследить весь путь «продукта» и круг лиц, причастных к нему.

— А кто такой Инквизитор?

— Генерал Дьяков из Управления контрразведки КГБ. Говорят, в прошлом он был одним из самых лучших русских разведчиков-нелегалов. Человек Инквизитора, майор Шведов, добыл у моих врагов доказательства причастности к бизнесу генерала Походина и ряда подчиненных ему особистов. Назревал скандал. Но твоему отцу каким-то чудом удалось сделать козлами отпущения совершенно непричастных к нашему бизнесу офицеров десантного полка, в котором служил твой муж.

— Чудо тут вряд ли замешано, — задумчиво протянула ошеломленная рассказом Хабибуллы Ольга. — Просто такой исход был тогда скорее всего удобен всем…

— В конце концов люди Инквизитора перекрыли границу моим караванам, и бизнес мне там пришлось свернуть, — сказал Хабибулла и провел ладонями по лицу. — Заметая следы, Походин подставил тогда командира десантного полка Павлова, помнишь его?

Ольга кивнула.

— Говорят, он потом застрелился, — вздохнул Хабибулла. — Он хорошо относился к нашему населению. Жаль полковника.

— Жаль врага, Хабибулла?

— Мой отряд, если угодно — банда, не вел активной войны с русскими. Для вас я был враг, потому что афганец — враг и потому что учился в русской школе КГБ. Они мне не доверяли, и я никому не доверял. Я делал бизнес и ничем другим не интересовался.

— Мое похищение — тоже бизнес? Хабибулла утвердительно кивнул головой.

— На Востоке сохранился аманат — заложничество, — пояснил он. — Я отправил через границу пять караванов с «продуктом». Мне была нужна гарантия от мистера Коробова, что я получу за «продукт» свои доллары.

* * *

После трех суток пребывания в десантном полку мужа, на которое ее отец подозрительно легко получил разрешение в Министерстве обороны, Ольга возвращалась на военном автобусе в аэропорт. Автобус с офицером и двумя вооруженными солдатами конвоя трясся по пыльной горной дороге. Кроме них, в аэропорт из полка ехали по своим делам с десяток вольнонаемных женщин — связисток, поварих, прачек — и два солдата-дембеля. Ольга с любопытством рассматривала афганский пейзаж и с затаенной улыбкой вспоминала три ночи и три дня их сумасшедшей любви со Скифом.

Из-за поворота показался караван верблюдов, и вдобавок к нему выскочил желтый автобус, у которого неожиданно заглох мотор. К окнам прильнули смуглые лица его пассажиров и с интересом смотрели на остановившийся на обочине автобус шурави.

Верблюды важно шествовали по дороге, огибая автобус со всех сторон. На животных висели тюки с шерстяными покрывалами для шатров, мешки с провизией, домашний скарб — на каждом из них было по полтонны груза. И когда один из верблюдов остановился и прижался мордой к стеклу, за которым сидела Ольга, другой неожиданно провалился в расщелину. Все в автобусе с сочувствием наблюдали за попытками погонщиков вытащить несчастное животное. В том числе и сопровождающие автобус офицер, два вооруженных солдата и два дембеля.

Никто не заметил, как на противоположной стороне из свисающих с верблюдов закрытых коробов по-кошачьи выскользнули вооруженные «духи». Все мужчины в автобусе были перебиты прицельным огнем в считанные секунды, уцелел лишь подросток, которого мать закрыла своим телом.

Выбив дверь, в автобус вошел рыжебородый душман. Он взглядом победителя окинул белые от ужаса лица женщин.

— Откуда у тебя это кольцо? — спросил он Ольгу, заметив у нее на пальце золотое кольцо с лазуритом.

— Дуканщик Мирзо подарил во имя исполнения обета перед Аллахом, — ответила Ольга, чувствуя, что страх покидает ее.

— Знаю я, кто подарил тебе это кольцо! — засмеялся рыжебородый. — Пошли со мной.

Несмотря на отчаянное сопротивление Ольги, «духи» затолкали ее в короб самого крупного верблюда. Рыжебородый ткнул его палкой, и верблюд резво побежал в горы. А на дороге горел автобус, зажженный пулеметной очередью рыжебородого…

* * *

— Когда я уезжала из Москвы, отец знал, что ты похитишь меня и сделаешь заложницей? — пристально вглядываясь в лицо сидящего напротив человека, спросила Ольга.

Спросила, а у самой все сжалось внутри в предчувствии ответа, который она уже знала.

— Такой вариант не исключался. Но окончательное решение я принял после того, как увидел тебя на базаре, — ответил Хабибулла. — Очень большой суммой я тогда рисковал… Один особист, работающий на Походина, сообщил мне по рации, когда автобус с тобой пойдет в Кабул, и мои люди похитили тебя на горной дороге. Но… — начал было он и замолчал, вспоминая события почти десятилетней давности.

* * *

Ольга в сопровождении Скифа, старшего лейтенанта Василько и двух вооруженных солдат-десантников пробиралась по шумному, переливающемуся всеми красками радуги восточному базару. Сквозь витрину дукана за ними наблюдал Хабибулла.

— Мирзо, кто эта женщина? — спросил он у дуканщика, кивнув на остановившуюся у витрины Ольгу.

— Жена Скифа. Прилетела из Москвы.

Хабибулла, не сводя с Ольги жадных глаз, удовлетворенно кивнул:

— Та ханум, которую я жду.

К его уху наклонился рыжебородый душман и тихо сказал:

— Здесь ханум брать нельзя, хозяин. Базар кишит хадовцами. И Скиф с аскерами убьют много наших.

Хабибулла хмуро кивнул, соглашаясь с доводами.

— Позови ее в дукан и подари ей это кольцо, — протянул он дуканщику золотое кольцо с лазуритом.

Мирзо поспешил пригласить Ольгу и ее вооруженное сопровождение в дукан, а Хабибулла с тремя моджахедами исчезли через черный вход и растворились в базарном столпотворении.

— В счастливый для себя день вы посетили мой дукан, — запел Мирзо вошедшей Ольге. — Я дал великий обет перед Аллахом, что первая женщина, появившаяся в моем дукане, получит дорогой подарок во славу Аллаха: золотое кольцо с лазуритом.

Мирзо достал футляр с кольцом и с поклоном протянул Ольге. Она растерялась, не зная, как поступить.

— Любой обет надо уважать, — пришел ей на помощь старлей Василько.

— Уверен, Мирзо, что за кольцо не надо платить? — озадаченно спросил Скиф. — Может, какую-то часть?

— Что вы, что вы! — замахал тот руками. — Всевидящий и всемогущий Аллах накажет!

Дуканщик беспрерывно кланялся, когда они покидали дукан.

* * *

— Если бы тогда сумасшедший Скиф не вырвал тебя из моих рук, твоя судьба сложилась бы иначе, — быстро угадав мысли Ольги, Хабибулла исподлобья кинул на нее жадный взгляд.

— Ага-а, — засмеялась она. — Я стала бы пятой женой в твоем гареме.

— Любимой женой! — уточнил Хабибулла. — Когда я впервые увидел тебя на базаре, то сразу потерял сердце и голову.

— Я это поняла немного позже! — засмеялась Ольга и поймала себя на мысли, что ей приятно признание в любви сидящего напротив нее в центре Европы бородатого человека с жестокими азиатскими глазами.

— Поняла? — удивился Хабибулла.

— В твоем плену. Помнишь нашу встречу у ручья? — опять засмеялась Ольга.

* * *

У горного ручья судачили несколько женщин в паранджах. К ним подошли с кувшинами на плечах Ольга и ее надзирательница.

— Аллах акбар! — приветствовала надзирательница женщин. Ей ответил нестройный хор.

На обратном пути им встретился Хабибулла с телохранителями. Он пристально смотрел на Ольгу.

Ей стало не по себе. Держащие кувшин руки напряглись. Усилием воли она заставила себя быть спокойной и гордо прошла мимо… А он еще долго стоял на дороге и, поигрывая камчой, смотрел ей вслед…

* * *

— Надеюсь, с твоими женами и детьми у тебя нет проблем? — спросила собеседника Ольга и удивилась появившимся на его щеках скорбным складкам.

— Зейну и Сухроб с детьми убили русские вертолеты, — спокойно ответил Хабибулла. — Зульфию и Алию убили люди Дустума. Их дети ушли с талибами, и я ничего о них не знаю. Аула моего больше нет, а мои нукеры погибли или нашли себе другого хозяина.

— Мне очень жаль всех, — сказала Ольга, смутившаяся от такого ответа.

— Ты думаешь, что сегодня здесь, в Швейцарии, мы встретились случайно? — спросил вдруг Хабибулла.

— Не думаю, — покачала головой Ольга. — Но как ты узнал о моем приезде?

— За деньги можно узнать все, — усмехнулся Хабибулла. — Знаю, что сумасшедшего Скифа посадили из-за меня в тюрьму, а твой отец почему-то не вытащил его оттуда. Знаю, что у тебя новый уважаемый муж-бизнесмен. Знаю, что ты сама занимаешься бизнесом и стала известной звездой на вашем телевидении. Я видел много передач с тобой… Особенно я испугался за тебя в девяносто третьем году, когда ты снимала гражданскую войну в Москве… Это было очень опасно, Ольга…

— Откуда ты все знаешь, Хабибулла? — изумилась она.

— У меня теперь бизнес в одной из стран Ближнего Востока, — улыбнулся Хабибулла. — Иногда он связан с Кавказом…

— С армянами или чеченами? — вспыхнула Ольга, опасливо отстраняясь от собеседника. — Поставляешь им душманов-наемников или опять свой «продукт»?

— О нет, нет! — замахал руками Хабибулла. — Аллах покарал меня за грехи, и теперь я поставляю детям учебники, а верующим — Кораны…

— Так я и поверила! — скептически усмехнулась Ольга. — Волк не станет овцой, даже если натянет на себя ее шкуру.

Хабибулла внимательно посмотрел на нее своими азиатскими глазами и промолчал.

— Мы еще встретимся, Хабибулла, — поднимаясь, пообещала Ольга. — А сейчас, извини, у меня дела.

Он встал и поцеловал ей руку, к ужасу трех азиатов, увидевших это из припаркованной машины.

Ольга упругой походкой победительницы уходила по заполненной туристами улице, не совсем еще понимая, зачем ей эта победа. Хабибулла неотрывно смотрел ей вслед, не замечая, что из уютного скверика его самого и его охранников снимают увешанные фотоаппаратами парень и девушка.

Когда Хабибулла сел в машину, самый пожилой из охранников, костистый и рыжебородый, кивнул на уходящую Ольгу и сказал:

— Прикажи, хозяин, и, клянусь Аллахом, Хафиз сегодня ночью привезет к тебе русскую ведьму. Тогда нечестивому гяуру Коробову придется выложить за дочь сполна все, что он тебе должен.

Хабибулла ожег рыжебородого взглядом своих смоляных глаз.

— Мне нужна его жизнь, Хафиз, — сквозь стиснутые зубы прохрипел он. — Клянусь Аллахом, только его жизнь!

* * *

В отеле Ольгу ждала дочь с бонной-немкой, почти не понимающей русской речи. При виде матери гибкая как лоза девчушка сделала было к ней шаг, но остановилась, застеснявшись своего порыва.

— Как дела у юной леди Вероники Скворцофф? — прижав ее к груди, спросила Ольга.

— Ихь шпрехе руссиш нихт, — ответила девчушка и спряталась в коленях бонны, добродушной и улыбчивой фрау Марты.

Ольга владела английским языком, фарси и дари, но не знала ни немецкого, ни французского, поэтому ее попытки на русском наладить контакт с дочерью, практически не знающей родного языка, не имели большого успеха.

Пару часов они побродили вместе с фрау Мартой по магазинам, и Ольга под осуждающим взглядом бонны покупала Нике все, на что та показывала. Делала она это механически, не всматриваясь в вещи. В голове осенними мухами бились путаные мысли: «Неужели тогда отец расплатился за наркотики Хабибуллы своей единственной дочерью?.. Чудовищно!.. Не верю, не верю!.. Не хочу верить…»

Чтобы отогнать черные мысли, Ольга переключилась на Нику: господи, как она похожа на Скифа!.. Его глаза, губы, нос… Тот же гордый поворот головы… «Стоп! — вдруг пронзило ее. — Если бы папаша Коробов не расплатился с Хабибуллой своей дочерью, то Скиф не сел бы в тюрьму за дезертирство и угон вертолета…» Выходит, ее первому мужу и вот этой кареглазой девочке, ни слова не говорящей на родном языке, испоганил жизнь ее, Ольгин, родной отец?.. «А твою жизнь, хоть ты и многого в ней добилась, разве не испоганил твой папаша?» — спросила Ольга сама себя.

Но что-то ей мешало ответить на этот вопрос категорично.

«Ты предъявляешь отцу завышенный счет, — убеждала она себя. — Разве его вина, что жизнь — это гонка по вертикальной стене?.. Что там летит под колеса: судьба ли чья или даже чья-то жизнь — рассмотреть времени не дано… Отвлекся — с грохотом вниз, и дуйте в траурные трубы, господа!.. И вообще, какое у тебя право судить отца?.. Разве ты сама не шла к нынешнему благополучию по чьим-то изломанным судьбам?!»

Незаметно они оказались на берегу Цюрихского озера, окращенного лучами закатного солнца. В розовой дымке просматривались остроугольные вершины Альп. Их контрастные отражения мирно качались на маслянистой глади озера. Казалось, перевернутые вершины Альп вот-вот доплывут до их берега и коснутся древних камней набережной.

Ника с радостным смехом бросилась кормить лебедей, стаями плавающих у берега. Гордые белые птицы с царственным достоинством брали пищу из рук людей и так же достойно отплывали в сторону, уступая место собратьям.

По набережной неспешно прогуливались с детства хорошо кормленные, хорошо одетые, спокойные люди. Пожилые церемонно раскланивались при встрече со знакомыми, молодые приветливо улыбались друг другу, парочки, не обращая ни на кого внимания, целовались. Но проделывали они это пристойно, без вульгарной нарочитости…

Они здесь, в Европе, давно научились на ярмарке тщеславия, именуемой жизнью, делать ставки спокойно, без эмоций. «И рыбку съесть, и не уколоться, — подумала Ольга. — Славяне необузданны… Нам важен даже не результат, а чтобы во всем были страсти в клочья…»

Увидев грустный взгляд мамы, подбежала Ника. Ласковым котенком потерлась о колени Ольги, и у той захолонуло сердце. «Кровиночка моя!.. Увидел бы тебя Скиф… Узнать, в какой братской могиле закопали его сербы, свозить бы Нику… Стоп, стоп! — одернула она себя. — Не наматывай сопли на кулак!.. Скиф погиб, и ему больше ничего не надо. Европа чистеньких любит… Узнают в пансионате Ники, что ее отец сербский войник, шарахнутся от нее, как от прокаженной…»

* * *

В огромном доме, очень похожем на замок, в большом зале со старинными портретами баронов фон Унгерн, жарко полыхал камин. Папаша Коробов подкинул в него поленьев и повернулся к сидящему в средневековом резном кресле Походину.

— Ты, Николай Трофимыч, плохие вести, как сорока на хвосте, носишь! — насмешливо бросил он. — То у Скифа в Сербии голова в кустах, то Скиф — чуть ли не русский Рембо — возвращается и вся грудь в крестах…

— Он с сербской фронтовой контрразведкой якшался… А у контриков как: может, специально дезу пустили, — оправдывался Походин. — Интерпол и Международный трибунал в Гааге Скифа тоже проворонили. По моим сведениям, они даже национальность его установить не смогли.

— Чем он им насолил?

— Считают, что он без почтения к американским офицерам относился. Его босняки оглушенного захватили и американам отдали. Он очухался и деру из тюрьмы, а при побеге какого-то — чуть ли не полковника ЦРУ — в преисподнюю отправил…

— Что ж ты не подкинул им его национальность? — насмешливо скосил на Походина глаза Коробов. — Расчет у тебя вроде был…

— Накладочка вышла, Виктор, накладочка, — развел ладошками тот. — Хотел уж было расшифровать им его, а потом подумал: уроют они его там — куда ни шло… а если в Гаагу, в трибунал потянут?.. А Скиф им в трибунале: мол, бывший твой зятек… А надо, чтоб журналисты твое имя полоскали? Солидные партнеры осторожничать начнут. Те же танзанийцы могут отказаться от контракта. Нет уж, подумал я, пусть на родную земельку ступит. Она многих надежно укрыла, наша родная-то…

— Правильно подумал, — обнажил зубы Коробов. — То, что бывший зятек жив, для меня, Николаша, не новость. Моя служба безопасности даже устранение его готовила, но в последнюю минуту я отбой дал. Никогда не поздно, а вот присмотреться к Скифу не мешало бы… С его-то боевым опытом, а?..

— Ох, не знаю! — затряс щечками Походин. — Перехлестнется с Ольгой, на старом пепелище пожар вспыхнет — не зальешь. Бабы непредсказуемы, а твоя-то красавица вообще меры ни в чем не знает — кинет к его сапогам свое состояние…

— Я ей кину! — нахмурился Коробов. — И не такая Олька дура.

— Нет, Виктор, от греха подальше, вопрос с вурдалаком Скифом советую решать кардинально. Чтоб голова потом ни у кого не болела.

— А с чего она так болит у тебя? — усмехнулся Коробов. — Аль не оставил мысли взнуздать мою бизнес-леди?

— Куда уж мне! — ткнул пальцем в свою плешивую голову Походин. — О тебе думаю, Виктор, о тебе… На правах, так сказать, старого друга семьи. На всякий случай я дал своим людям команду переправить вурдалака транзитом в Сибирь, с Ольгиных глаз подальше.

— Скиф мне в Москве нужен, — вскинулся Коробов. — Его бы на твое «Славянское братство», может, из него и был бы толк, а так, понимаешь, шайка пьяниц и робингудов в засаленных офицерских погонах… Помнится, он из донских казаков?

— Из них. Морока одна с новоявленными казаками и этим гребаным «братством», — вздохнул Походин. — Грызутся промеж собой, как кобели в сучью течку. Раскололись на белых и красных, на монархистов, анархистов и еще черт знает на кого. А часть и вовсе к фашистам переметнулась.

— Пусть пока грызутся. Так-то их держать в узде легче… Скоро кинем им, как собакам, кость — и замаршируют по Эсэнговии все в одном строю. Русские любят, когда им указывают, куда маршировать. А насчет Скифа… В Чечне-то, когда пришлось воевать в городских кварталах и в горах, обосрались там наши хваленые генералы. Я специально справки навел — в городах и в горах Скиф сам воевать умеет и других научить может. Смекаешь, о чем я, Трофимыч?

— А что, скоро? — шепотом спросил Походин.

— События в России развиваются сам видишь как, — уклончиво ответил Коробов. — А не брешут, что Скиф предсказывать будущее может?

— Этого не отнимешь. Какие хворости России-матушке на десять лет вперед предсказал, все с точностью, как в аптеке, сбылись…

— Наш он тогда, — чему-то ухмыльнулся Коробов и повернулся к Походину. — Ты вот боишься, что он с Олькой моей опять спутается, а чем он хуже голубого аида, которого ты ей подсунул?.. Да хоть бы и спутаются они, тогда-то он точно наш будет. По-моему, хорошо звучит: русский Рембо для бизнес-леди. А потом Скифа с его-то харизмой балканского героя и страдальца от большевиков можно в атаманы к дончакам определить. Такого атамана Всевеликого войска донского ваши «наперсточники» через колено, понимаешь, не переломят.

— Присмотреться бы сперва, что он за фрукт стал.

— Ты в это дело не встревай, — бросил Коробов. — У меня в Москве есть кому присмотреться к нему.

— Скиф и тогда волк был, а теперь матерым, поди, волчищем стал, — обиженно вздохнул Походин. — Взять хотя бы его предсказания… Колготно с такими, которые без пользы для себя на рожон прут.

— На кобылицу мою необъезженную намекаешь, Трофимыч, на Ольку? — бросил на Походина злой взгляд Коробов.

Тот развел ладошками.

— Ничего, — озлился Коробов. — Она при деньгах взбрыкивает, а останется с голой жопой, шелковой станет.

— Тогда-то да, — согласился Походин. — Только клиентов бы не растерять, пока она обдумывает, переводить на тебя свои счета или нет…

— Клиентов на развалинах Совдепии на наш век хватит.

В зал влетел на роликовых коньках Карл. Хмурое лицо папаши Коробова при виде сына разгладилось от морщин, в глазах заиграл молодой блеск.

— Наследник мой! — с гордостью сказал он. — Кровь-то их голубую немецкую я разбавил нашей мужицкой, к жизни цепкой. Подрастет Карлушка, всю Танзанию с потрохами ему из рук в руки передам… А там, глядишь, скоро и старая сука Россия к нашим ногам подыхать приползет… Есть теперь у Коробова для кого и чего жить, Трофимыч, есть, мать твою так! — выкрикнул он и закружил малыша по залу, со стен которого смотрели на них надменные немецкие бароны всех поколений Унгернов: от крестоносцев-тамплиеров до офицеров Третьего рейха.

— Может, все ж в нашу веру окрестишь наследника? — осторожно заметил Походин. — Подумают еще — совсем, мол, онемечился Коробов.

— Кто подумает? — побагровел тот. — Эти, которые с тобой прилетели? Я ж не думаю, в православную купель их отпрысков совать или обрезание им делать…

Походин спрятал ухмылку в дряблый подбородок.

— Фрау Эльза в ее веру непременно хочет, — рассмеялся Коробов. — А мне плевать, в какую. Ты, Николаша, кажется, научный атеизм студентам преподавал, с Богом, так сказать, боролся?

— Задание такое было: КГБ прощупывал, чем подрастающее поколение дышит.

— А почему атеизм с богом боролся, а его полная противоположность в той науке даже не упоминалась?

— Дьявол, что ли? — перекрестился Походин. — Ну, не знаю…

— А я знаю, — перебил Коробов. — Чтобы скрыть само его существование. Теперь рассуди, к кому тогда мы — атеисты — ближе: к тому, с кем боролись, или к его противоположности, само существование которого, оказывается, нам «неведомо»?

— Чудны твои речи, Виктор! — опять перекрестился Походин. — Хочешь сказать, что русские наказание принимают за то, что сплошь атеистами были?

— Хочу сказать, что русские должны до конца определиться в своей вере. Вера в Его Полную Противоположность — тоже вера…

Увидев испуг в глазах Походина, Коробов громко захохотал.

* * *

Маленький Карл был смышленым и живым мальчишкой. Пока высохший, как щепка, пастор готовился к церемонии посвящения его в Христову веру, он шумно носился по собору на роликовых коньках и тормошил гостей, сгрудившихся у купели. Часть гостей не одобряла желания папаши Коробова крестить сына не по православному обряду, но не показывала этого. Другим было все равно…

Больше всех волновалась за исход церемонии фрау Эльза фон Унгерн-Коробофф. Не передумал бы в последнюю минуту ее непредсказуемый герр Виктор крестить Карла в веру ее предков. Она чувствовала себя подавленно среди одетых в дорогие смокинги русских, больше похожих в них на похоронных агентов, чем на удачливых бизнесменов. К тому же от их русских подруг пахло невыносимо резкими духами, и у фрау Эльзы начиналась мигрень. Встретившись глазами с Ольгой, держащей за руку Нику, она все же нашла в себе силы для страдальческой улыбки. Ольга сочувственно подмигнула ей.

Папаша Коробов не передумал, хотя сам на церемонии по какой-то причине не присутствовал. Когда пастор прочитал последний псалом и захлопнул Библию, всех присутствующих пригласили в дом, где уже были накрыты столы.

Несмотря на то, что крестил наследника Коробов в чужую веру, а примостившийся в углу оркестр играл в основном Моцарта и Вагнера, прием проходил по-русски хлебосольно: с икрой, семгой, осетриной и даже с жареными молочными поросятами, что было, по мнению фрау Эльзы, чудовищным расточительством.

Под строгими взглядами баронов, смотрящих с портретов на стенах, гости вначале чувствовали себя скованно, но скоро русская водка «со слезой», французский коньяк и шампанское сделали свое дело. Начались бесконечные тосты в честь наследника, его родителей, здравицы и поздравления.

Эльза с ужасом смотрела на этих странных русских, поглощающих, с ее точки зрения, смертельные дозы водки, и крепко прижимала к себе порядком уставшего и перепуганного наследника папаши Коробова. А папаша, несмотря на свои шестьдесят, не отставал в питии от молодых гостей.

Несколько немцев, присутствующих за столом, угнаться за русаками не могли и уже не вязали лыка, когда в зал с песнями и плясками ворвалась толпа цыган и цыганок. Сюрприз папаши Коробова — гастролирующий по Швейцарии цыганский ансамбль.

— «Эх, загулял, загулял, загулял парень молодой, молодой, в красной рубашоночке, хорошенький такой», — запел бородатый солист под перебор гитарных струн. Закружились в бешеной пляске цыганки, замахали цветастыми платками и юбками, захлопали в такт музыке оживившиеся гости. Одна песня сменяла другую, одна пляска, более бешеная, другую пляску.

Ника смотрела на цыган с восторгом, во все глазенки — видеть такого ей еще не приходилось. Сначала она лишь хлопала в ладоши вместе со всеми, а потом, подхватив брошенную какой-то цыганкой шаль с кистями, влилась в цыганский бешеный танец. Гибкая, кареглазая, как цыганочка, она самозабвенно кружилась вместе с взрослыми цыганками, сразу принявшими ее в свой хоровод.

«Господи, кровиночка, сумасшедшинка ты моя! Где и когда научилась ты этому?» — подумала Ольга, и на ее глаза почему-то навернулись слезы.

А Ника, играя шалью, по-цыгански подрагивая плечиками, озорным щенком кружилась среди взрослых цыганок. Сверкая глазенками, легкой птичкой порхала она вокруг бородатого солиста и, отбивая дробную чечетку, выкрикивала что-то, подражая его раздольному дикому напеву…

По примеру Ники и остальные гости скоро влились в цыганский хоровод, и даже сам папаша Коробов с разбойным гиканьем и свистом пошел отплясывать с цыганками вприсядку. За столом остались Ольга, Походин и фрау Эльза, с брезгливым недоумением взирающая на необузданное веселье «русских варваров».

— Не надумали еще, голубушка, перевести счета на папашу? — наклонился к плечу Ольги Походин.

— К чему спешка, мон женераль? — уклонилась та от ответа.

— Дело ваше, дело ваше, — поджал губы Походин. — А я бы воспользовался оказией… Кстати, — резко поменял он тему. — Неплохо бы и Веронику покрестить в веру, так сказать…

— Мусульманскую?.. А может, для оригинальности в иудейскую, а? — засмеялась Ольга.

— Зачем. В нашу — православную, — опять поджал губы тот.

— Приедет дочь в Москву, если вы настаиваете, так и быть, окрестим ее в храме Христа Спасителя.

— Сочту за честь в крестные отцы пойти…

— А знаешь, мон женераль, почему именно в храме Христа Спасителя?

— Почему, голубушка вы наша ненаглядная?

— Может быть, когда она вырастет, Спаситель никому не позволит отдать ее в залог какому-нибудь грязному душману под пять караванов с наркотиками, как однажды отец родной отдал ее некрещеную мать.

— Тихо ты!.. — испуганно оглянувшись по сторонам, прошипел Походин. — О своей голове не думаешь, о дочери подумай!..

Ольга засмеялась зло, с вызовом и, расталкивая пляшущих цыганок, направилась к выходу.

— Чегой-то она с такой перекошенной мордой? — подсел к красному как рак Походину запыхавшийся от пляски пьяненький папаша Коробов.

— Разговор, Виктор, серьезный есть, — поднялся тот. — Не хотел его. Думал, обойдется, ан нет, не получилось!..

В кабинете Коробова Походин протянул ему несколько фотографий беседующих в ресторанчике Ольги и Хабибуллы:

— Смотри, с кем твоя дочь скорешилась! Узнаешь красавца?..

— Что-то не припомню, — буркнул Коробов, недовольный, что Походин оторвал его от цыган.

— Хабибулла. Помнишь такого?..

— Что ты мне воскресших покойников все подсовываешь? — сердито оттолкнул от себя фотографии Коробов.

— По твою душу, Виктор, этот покойничек воскрес, не понимаешь, что ли? — тихо сказал Походин.

— А может, по твою. Его наркоту на границе ты принимал, — захохотал вдруг тот.

— Верно, — хмуро кивнул Походин. — Принимал-то «продукт» на границе в Хороге я, а на пять «лимонов» баксов обул его ты.

— Грешно было не обуть, — опять засмеялся Коробов. — У меня информация уже была, что зятек Скиф, выручая Ольгу, в ад Хабибуллу отправил. А там «лимоны» не едят, Трофимыч.

— По контракту доллары за поставленный «продукт» должны были быть на счет Хабибуллы в Цюрих переведены при любом исходе дела. На Востоке, хоть сто лет пройдет, такого не прощают, Виктор.

— А от Ольки-то что ему надо? — небрежно поинтересовался Коробов.

— От нее-то?.. Не знаю, как и сказать тебе, — замялся Походин, смахнул ладошкой выступивший на розовых щечках пот.

— Говори!..

— Рассказал ей Хабибулла, что ты за наркоту в залог ему ее тогда отдал…

— С чего это ты… ты взял?.. — трезвея на глазах, вскинулся Коробов.

— Только что сама про то мне сказала.

— Хабибулла на Коране клялся, что она об этом никогда не узнает.

— Ты ему тоже кое в чем клялся, — осклабился Походин, вздохнув озадаченно. — Не ты Ольгу, а она тебя за горло как бы теперь не взяла…

— Отца родного? — побагровев, вытолкнул сквозь фарфоровые зубы Коробов. — Пусть посмеет вякнуть только!..

— Сам учил ее: где деньги, там — ни свата ни брата…

— Не пугай, Походин, я не из пугливых!..

— Не пугаю… А ну как вякнет где-нибудь по пьяному делу про наркоту… Копнут все твои счета в европейских банках… Прокуратура Швейцарии биографию твою под микроскопом проверит и танзанийским правителям стукнет… Эта… Как ее?.. Дель Понте… Кажется, тоже Карла. Мне говорили: баба настырная — многих спалила. С нашим «Малютой» блаженным свяжется. Он лишь с виду такой. А так очень непрост… Из староверов… Сибирских… Они там в Кремле с ним еще намучаются… Не забывай и про Инквизитора — он по-прежнему на Лубянке сидит. Про дела с наркотой, думаешь, Инквизитор тогда не догадался? Почти десять лет прошло, а все чувствую, как он в затылок дышит. Руки у него при коммунистах коротки были, а то бы и тебе греметь под фанфары, как мне тогда… Коробов смерил Походина угрюмым взглядом:

— Не перегибай оглоблю, Походин, скажи лучше, что делать?

— Ну-у, с Хабибуллой… У тебя тут люди найдутся. Ты насчет дочери думай.

— Поговорю с ней завтра на свежую голову. Прикажу язык не распускать.

— А если она пошлет тебя?.. У нее не заржавеет…

— Не ко времени этот душман! — скрипнул зубами Коробов. — Слишком большую ставку на Танзанию я сделал… Тряхнуть ее хорошенько, что ли, чтоб и думать не думала? — вопросительно посмотрел на собеседника он.

Походин кивнул плешивой головой:

— Не лишнее… Может, тогда она и от сделок с оружием нос воротить перестанет.

— Не перестарайся только, — уронил Коробов. — И не здесь, а в Москве.

— Упаси бог дать ей в Москве со Скифом встретиться! — преувеличенно резко взмахнул руками Походин. — Не хочешь меня слушать…

— Когда, говоришь, он в Одессе нарисуется? — пристально посмотрел на него Коробов.

— Днями.

— Дам команду глаз с него не спускать, — решил Коробов и уставился в черную пустоту стрельчатого окна. — А ты его без моего приказа ни-ни…

Походин, глядя на его согбенную спину, усмехнулся чему-то, но тут же спрятал усмешку под ладонью.

* * *

Побродив по набережной Цюрихского озера и немного успокоив нервы, Ольга вернулась в отель. Приняв душ, разбавила кампари апельсиновым соком и сняла телефонную трубку. Послушав длинные гудки, с бокалом в руках уселась перед экраном телевизора, кидая время от времени недоуменные взгляды на молчащий телефон.

По французскому каналу показывали документальный фильм о чеченской войне: горели на экране танки, рушились дома Грозного, огрызались автоматными и пулеметными вспышками руины, военные хирурги в госпиталях полосовали окровавленные тела солдат и чеченских детей, смотревших с экрана недетскими скорбными глазами. Диктор бойко комментировал происходящее. От увиденного у Ольги разболелась голова, и, бросившись на кровать, она зашлась в рыданиях…

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

— Хабибулла?.. — стараясь держаться спокойнее, спросила она в трубку. — С удовольствием поужинаю с тобой… Заходи, жду!..

Хабибулла появился через несколько минут с букетом коралловых роз, а следом стройная негритянка вкатила в номер сервированный напитками и закусками столик. Когда негритянка захлопнула за собой дверь, Хабибулла, пожирая Ольгу глазами, прошептал:

— Джанем, джанем, джанем! — и, бросившись перед ней на колени, с восточной страстью стал осыпать поцелуями ее руки.

— Бедный, бедный Хабибулла! — сказала Ольга, прижавшись лицом к его жестким седеющим волосам. — Бедный несостоявшийся мой господин…

Потом она отстранилась от него и сбросила с себя пеньюар…

Со звериным неистовством Хабибулла терзал ее тело до рассвета, и Ольга с благодарностью принимала его неутоленную страсть и отдавала свою… Она даже сама удивилась такому своему желанию…

Когда окно спальни окрасилось первым лучом восходящего солнца, она прошла в ванную комнату и погрузилась в бассейн с голубой водой. Уже одетый Хабибулла подсел на краешек бассейна и с вожделением смотрел на нее.

— Это был сон, джанем? — хрипло спросил он.

— Не знаю, — ответила Ольга. — Может, это был «сон разума»?

— Если даже так, то будь спокойна, джанем, — он не родит чудовищ, — улыбнулся Хабибулла. — Твой отец десять лет назад украл у меня пять миллионов долларов. Я прилетел в Цюрих, чтобы убить его, но…

— Что «но», договаривай, Хабибулла! — выйдя из бассейна и обвив мокрыми руками его шею, шепотом спросила Ольга.

— Но… теперь, клянусь Аллахом, у Хабибуллы не поднимется рука на того, кто дал жизнь моей джанем.

По лицу Ольги потекли слезы.

— Клянусь Аллахом, я буду ждать тебя всю жизнь, Ольга, — глядя в ее глаза своими аспидно-черными глазами, сказал Хабибулла и, положив на бортик бассейна свою визитную карточку, вышел, зажав шею ладонью. Мягко закрылась за ним входная дверь, и Ольга испуганно вздрогнула.

Десятым чувством она поняла, что с уходом из ее номера после бурно проведенной ночи возникшего из небытия полевого командира афганских душманов только что закрылась последняя страница книги десяти лет ее жизни.

«В этой книге было все, — подумала Ольга. — Была и сумасшедшая любовь, и лихо закрученный сюжет с приключениями и погонями, и совсем — даже для нее самой — неожиданная концовка… Какими будут следующие десять лет?» — спросила она себя и не нашла на этот вопрос ответа.

* * *

В то же утро, не попрощавшись с отцом и дочерью, кружным путем через Стокгольм и Осло Ольга улетела в Москву.

«Не состоялся у нас разговор, папаша! Хороша страна Танзания, а Россия лучше всех. Вкладывай в Танзанию свои бабки, а мои пусть при мне остаются, — с удовлетворением подумала она в небе над ждущей снега Россией. — Не только ты, папаша, но вообще никто и никогда не узнает, что этой ночью телезвезда и бизнесмен Ольга Коробова своим телом выкупила у афганского душмана и торговца наркотиками Хабибуллы жизнь родного отца. Пожалуй, это была самая удачная сделка в моей жизни», — вымученно улыбнулась Ольга и вздохнула.

— Бог тебе судья, давший мне жизнь!.. А я, дорогой родитель, отныне тебе ничем больше не обязана! Ничем! — к удивлению соседа по креслу, англичанина, вслух произнесла она и залпом выпила полбокала неразбавленного кампари.

ГЛАВА 1

Тяжелые волны отливали в ранних сумерках ртутным серебром и пытались раскачать низкую длинную посудину с широкими потеками застарелой ржавчины на обшивке. Чайка, чумазая от мазута, легко опустилась на обледенелый носовой кнехт танкера, выходившего на рейд нефтяного терминала.

— С доброй весточкой к нам… тьфу-тьфу, чтоб мне! — сказал капитан, переводя бинокль с птицы на пограничников, черневших кучкой на пирсе, который метров на пять заливало штормовым накатом. — Ждут, сучьи дети, своего улова!

Непонятно, к кому относились слова капитана — к пограничникам или к стае чаек, рваной сетью висевшей над пирсом. Штурман в ответ только усмехнулся в рыжие усы.

— Пойду разбужу «пассажиров», — решил капитан и на полусогнутых ногах ревматика пополз вниз с мостика.

На самом дне трюмной преисподней, в узкой щели между переборками, луч фонарика выхватил лючок с небольшим штурвалом. Условный стук замка — и светлый луч с плавающими в нем пылинками уткнулся в две бесформенные тени.

— Все живы? Третьего не видать.

— Пятый день в лежку. Рвет одним желудочным соком.

— Ничего, на берегу морским ветерком обдует. Случается с непривычки… А я к вам с радостью: прибыли! Расчетик приготовили бы, туристики.

Вперед выдвинулась, заслоняя собой все узкое пространство, высокая широкоплечая фигура. Коротко остриженная борода искрилась проседью под светом фонарика. Седобородый протянул пакет.

— Тут штука баксов, кэп, как договаривались, — сказал сиплым шепотом. В стылой сырости трюма у него подсел голос.

Капитан без счета сунул деньги в карман кителя и кашлянул в кулак:

— Скоро стемнеет. Тогда я вас выведу. Покисните еще чуток, вояки.

— А погранцы сюда не сунутся? — раздался из-за спины широкоплечего нагловатый голосок. — Гляди, кэп, на границе тучи ходят хмуро.

— Не ваши проблемы, — буркнул капитан и со скрежетом задраил люк.

— Ешь твою вошь! — услышал он прежний наглый голос с вызывающими нотками. — В родную страну возвращаемся, как волки, с оглядкой.

— Волки и есть, — бросил им из-за переборки капитан. — Голуби на чужих полях свою кровушку за доллары не проливают.

Он снова хрипло откашлялся и громко харкнул себе под ноги без опаски — трюм не палуба. Через мгновение шаркающие шаги затихли в мерном рокоте машин.

В пыльной и угарной духоте, пропахшей мочой и блевотиной, удары пульса в висках мерно отсчитывали секунды. От духоты пот выступал на лбу, хотя из-за довольно заметного холода при дыхании изо рта вырывался парок. Пароходные «зайцы» в своей непроглядно черной норе вот уже пятый день привычно вслушивались в посторонние звуки, пробивавшиеся сквозь шум двигателей. Безоружные, ослабевшие без свежего воздуха и солнечного света, они могли теперь стать легкой добычей самого непутевого украинского пограничника.

Только часа через полтора загромыхали по трюму подкованными сапогами пограничники, тихонько заскулила, царапая где-то рядом переборку, собака.

— А там шо? — послышался голос снаружи.

— Рундучок для такелажа. — Капитан закашлялся так громко, что его не только за переборкой, а на палубе было слышно. — Барахло всякое, хозяйство боцмана.

Тяжелое буханье сапог по металлу затихло. Дизеля молчали уже почти час, но уши нелегальных пассажиров еще закладывало от непривычной тишины.

— Алексеев! — без боязни крикнул все тот же наглый голос. — Брось симулировать — приплыли. Хлебни спиртяги, желудку полегчает, верное дело в морском походе. Я когда почти двое суток на старой жестянке летел, только на джине и продержался, а бросало сверху вниз еще похлеще.

Раздался долгий стон, в темном углу на бухте пенькового каната зашевелился брезент.

Наконец вернулся капитан:

— Выходи, затворники. Подоили меня погранцы, как ту первотелку, — теперь уже не сунутся. Собирайте свои манатки и айда на волю. В тюрьме на нарах куда комфорту больше, чем у меня в трюме.

— Ты обещал посодействовать с паспортами… — Первым выходил тот высокий, широкоплечий, с проседью в бороде.

— Побрейся сначала, умойся да в гальюн сходи по-человечески. Успеешь с паспортами теми, как с козами на торг.

— Я не бреюсь из-за шрама. Американец финкой полоснул, и шрам вышел какой-то похабный — вроде доллара.

— А ты его?

— Я его без шрама обработал — за глотку да за борт.

— Вон твой дружок, — кивнул капитан на рыжего пассажира, который выводил на себе третьего, больного. — Гляди — шрам от виска до подбородка, но ни шрама, ни черта не боится.

— У меня, кэп, — отозвался тот своим наглым голосом, — не только рожа меченая, а все тело — чистая художественная штопка.

— Чтоб я так себе жил! — буркнул капитан. — И долларов мне дурных за то не надо, чтоб здоровьем за них расплачиваться… Ладно, пошли на камбуз. Покормлю заморских вояк горяченьким. Из верхнего, если у вас есть с собой, ничего не распаковывайте. Я вам бушлаты черные с крабом дам, чтобы с вами там портовые безо всяких.

Когда умытые «зайцы» жадно хватали на камбузе обжигающий гуляш, капитан все допытывался с хитрым прищуром:

— Домой «зеленых»-то много на брата привезете?

— Ага, — поддакнул с набитым ртом рыжий своим наглым голосом. — В обрез до дома на электричку.

— В отпуск собрались на родину или завязали навсегда?

— С меня той войны по гроб жизни хватит, — сказал седобородый. — У меня в Москве дочка Ника — победа значит. Вот она меня и победила.

— А я вернусь в свой Клинцовский район на Брянщине, и дочка у меня в каждой деревне будет, — громко зареготал рыжий. Его круглые голубые, как у сиамского кота, глазки маслено заблестели после первой же рюмки, а тупой вздернутый нос и редкий рыжеватый хохолок на макушке забавно подрагивали, когда он работал челюстями.

Третий болезненно поморщился, отодвинул от себя почти не тронутую миску и выложил перед собой портмоне с фотографией светленькой девочки в забавных бантиках.

— Да, заело вас ваше ремесло военное. И долларов не захочешь, — вздохнул капитан, почесав лысину под фуражкой.

— Не верь, кэп, что наши в Сербии за доллары воевали, — сказал седобородый. Ему было около сорока, он начинал седеть с усов и бороды. Длинные тяжелые волосы оставались черными, как вороненый ствол пистолета. — Сербы еще верят, что на небе есть Бог, на земле — матушка-Россия. В сорок третьем году матери-сербки три километра рельсов телами закрыли, чтобы дивизия усташей не ушла на фронт, на помощь немцам под Сталинградом. Долг платежом красен.

— Хрен вас, нынешних, поймет… Кто-то у себя дома доллары лопатой гребет, а эти за Россию долги платят. Вы давно дома не были? Россия-то наша теперь вроде уличной девки стала — под любого черного за «зеленые» ляжет.

— Россию насиловал всяк кому не лень, — сказал третий, сидевший перед нетронутой миской. — Она — дура доверчивая. Но есть кому за нее постоять.

У него был тихий-тихий голос, на осунувшемся лице с заплывшими карими глазами ни кровинки, как у мученика с иконы. Движения рук скупые и плавные, как у церковного служки.

— Многие вот так же хорохорились… — Капитан достал исторический уже по нынешним временам «Памир» и пожевал край сигареты, не прикуривая. — А через месяц-другой, глядишь, опять ко мне на лайбу просятся: вези, мол, Степаныч, назад, в Сербию родную, тошно нам тут на «новых русских» глядеть — до греха недалеко.

— Другие глядели, поглядим и мы, — весело бросил рыжий наглым голосом. — В Москву на экскурсию съездим, пощупаем этих твоих «новых русских», а то и полюбопытствуем, что у них в нутре.

— Не болтай лишнего, — одернул седобородый.

— Болтать — не мешки таскать, — завершил дискуссию капитан. — Пойдем, сбуду вас с рук от греха подальше, а то как бы что с вами…

* * *

Ранние зимние сумерки залили красноватым глянцем проходную порта. Трое подвыпивших морячков нетвердой походкой в обнимку двинулись к турникету. Их сопровождал капитан.

— Остались бы в кубрике отсыпаться, — высунул нос из окошка вахтер. — К девкам, черт их бодает. А цидуля где?

— То ж мои хлопцы, дядько Трохим! — Капитан заговорщицки подмигнул ему и просунул в узкое окошко бутылку болгарской сливовой ракии. — Молодые, хай гуляют… Дай покинуть родимый причал, чтоб земля под ногами не качалась.

— Ридный вин для усих москалив тильки у Новороссийську! — шутливо по-стариковски пробубнил вахтер, щелкая железной вертушкой на проходной.

— Ну ты, старый, еще ко мне в Брянск заедешь! — принимая вызов, без зла ответил кругленький крепыш с рыжим хохолком на макушке и шрамом через все лицо, голубые глаза его еще сильнее заблестели при виде манящих из-за стеклянной стены далеких огоньков.

Степаныч крепко сжал плечо рыжего и, улыбнувшись, примирительно кивнул вахтеру, чтобы окончательно закрыть тему, хотя измаильскую землю, отвоеванную Суворовым из-под турка, теперь только шепотом и с оглядкой можно было называть порогом родины.

Капитан отвел их метров за сто от проходной, со вздохом грусти или облегчения, а может, того и другого пожал каждому руку. Снова вытащил пачку доисторического «Памира» и снова пожевал край сигареты, не прикуривая.

— Курить бросил десять лет назад. С тех пор ношу вот эту пачку, чтоб силу воли не сломать. А с вами еще и закуришь, от ваших делов туманных… Вон там, где фонарь на столбе не горит уже третий год, должна быть автобусная остановка. Оттуда и доберетесь до железнодорожной станции. Билетиков в это время вы сейчас нигде не купите, вот вам на штраф, на всякий случай. — Он сунул седобородому довольно толстую пачку купонов.

— Это у них штраф такой? — хмыкнул рыжий со шрамом. — Я думал, за эти деньги целый автобус у хохлов купить можно.

— Автобус не автобус, а всем троим на поезд до самой Одессы хватит.

— Ты что, отец? — отстранил деньги седобородый.

— А кто вас знает. Может, вы и в самом деле из идейных. Я таких еще не видел. Глядите, в России так же весело, как и на Украине. С вашим братом не чикаются, закон не блюдут — пуля в подъезде или лесоповал в суверенном государстве Коми.

— Не пугай, кэп. Мы эту школу проходили, — сказал седобородый.

— Ну и как? — чуть не чиркнул спичкой о коробку капитан.

— Исключили из последнего класса за неуспеваемость.

* * *

На темной остановке зябли люди, лиц не было видно. Спросили про ближайший автобус — те только испуганно забились в самый дальний угол. Таксист с осипшим от безнадеги голосом зазывал пассажиров в свою маршрутку, но никто на столь дорогой сервис не соглашался. Тогда таксист переключился на «морячков»:

— Братва, садись, пулей довезу до города. Зарплату выдали мазутом или талонами в столовку?

— Сколько же ты сдерешь? Мы цен новых не знаем, первый день на суше.

— Обижаешь, флотский! Хорошего человека могу и задаром подкинуть.

Трое в черных бушлатах настороженно переглянулись и молча забрались в темный салон, где на задних сиденьях уже сидели двое пассажиров. Парень за рулем болтал без умолку и нес какую-то безделицу, ни одной нужной информации. Ему нехотя отвечали, лишь бы отделаться. Улицы становились все уже и темнее, а водитель все болтливее. Двое попутчиков на заднем сиденье не проронили ни слова.

Вот машина съехала с прямой дороги и, тяжело переваливаясь на ухабах, принялась плутать по закоулкам, пока не остановилась в непроглядной темени среди черных мокрых кустов. В салоне вспыхнул неяркий свет. Трое в морских бушлатах с чужого плеча сжались, как перед схваткой. Но на них никто не нападал. Только один из попутчиков на заднем сиденье многозначительно откашлялся и медленно, глядя в глаза седобородому, произнес начальственным баритоном:

— Бывший полковник армии боснийских сербов Скиф? Он же Скворцов Игорь Федорович?

Тот не ответил.

— Капитан Олекса? — повернулся баритон к измученному морским путешествием. — Он же Александр Алексеев. И наконец, вы… — он взглянул в наглые кошачьи глазки рыжего, — поручик Сечна, он же Семен Засечный? Граждане бывшего Советского Союза, а ныне люди без гражданства, определенных занятий и постоянного места жительства.

Приятель попутчика сидел, не проронив ни слова, и пристально всматривался в лица незнакомых ему людей, словно сравнивал их с фотографиями в уголовном деле.

— Нас трое на трое, — сказал седобородый, — но мы без оружия.

— Обойдемся без оружия. Не в ваших интересах нарываться на конфликт с незнакомыми людьми в незнакомом городе. Итак, командиром группы наемников можно считать вас, Скворцов Игорь Федорович, аббревиатура — Скиф. Меня правильно информировали? — Не только выправка, но и властно сжатый рот выдавали в задающем вопросы военного. Говорил он с заметным украинским выговором. — Так, оружие у вас есть?

— Нет, я уже сказал, — ответил Скиф, пытаясь приподняться.

Двое на заднем сиденье сидели не шелохнувшись, руки положили на спинки кресел, чтобы неосторожным движением не спровоцировать команду Скифа на стычку.

— Попрошу без глупостей и резких жестов, — предупредил второй на заднем сиденье. По выговору и внешности в нем тоже нетрудно было бы узнать украинца, причем чистокровного западенца. — Нас не следует бояться. Вы последняя партия интернационалистов, которую мы прикрываем по измаильскому коридору. Наши люди будут вас вести до самой Москвы, только не засвечивайте их.

— Так мы вам и поверим! — сказал рыжий Засечный.

— Вас нам сдал на руки Степаныч, — ответил старший из военных в штатском. — Не забудьте оставить прямо здесь, в салоне микроавтобуса, бушлаты с его корабля. У них на украинском торговом флоте строго стало с материальной ответственностью. Воровать можно миллионы долларов, но только не поношенные бушлаты.

— Вы из России или с Украины? — спросил Скиф, пытаясь что-то высмотреть в их лицах.

— Мы работаем ради будущего славянского государства, этого вам достаточно? Вас могли бы взять еще в порту за нелегальный переход границы. Но пока ни с кем из вашего брата ни здесь, ни в Ильичевске, ни в Одессе этого не случилось. У «новых» в Москве и Киеве нет таких денег на подобные операции. Так что считайте нас за своих ангелов-хранителей и не расспрашивайте ни о чем.

Сноп света от проходившей вдалеке машины полоснул по кустам. На минуту воцарилось молчание, водитель выключил лампочку в салоне. Воспользовавшись темнотой, «ангел-хранитель» званием постарше вручил Скифу коробку шоколадных конфет.

— Кому-то достанется украинский паспорт, а кому — только справка о досрочном освобождении. Предупреждаю, документы подлинные, переклеены только фотографии. Для погранотряда сгодятся, дальше думайте сами. В Москве оседать не советую, там паспортный режим похлеще брежневского. У нас на Украине вам и то было бы легче легализоваться.

— Самый надежный вариант — Сибирь, — посоветовал второй.

— Сибирь от нас никогда не уйдет, — сказал Засечный. Шрам на его лице, как будто в злую шутку, превращал его фамилию в запоминающееся прозвище.

— А с вашей внешностью вообще нельзя без грима в Москве объявляться, — настаивал западный украинец. — В России нет пока закона о преследовании военных наемников, но любой бандит чувствует себя там спокойней, чем борец за идею славянского единения.

— Мы не наемники, — тихо, но со злобой в голосе проронил Скиф.

— Расскажите это еврократам из трибунала в Гааге, которые внесли вас троих в списки военных преступников. Или вершителям судеб в Москве, — твердо заявил старший «ангел-хранитель» и кивнул водителю. — Включи-ка свет поярче… Завершаем встречу. Я призываю вас к благоразумию, хотя сам в него не верю. Не верят в него и те, кто поручил нам познакомиться с вами. Поэтому на этот случай и передали вам адресок. — Он протянул Скифу пластинку американской жвачки. — Угощайтесь, пожалуйста. Говорят, нервы успокаивает.

Скиф разорвал упаковку. На внутренней стороне несмываемой тушью был написан московский адрес.

— Пожалуйста, запомните, а бумажку сожгите. Зажигалка есть?

Скиф утвердительно кивнул.

— Ключ от этой квартиры спросите у соседки напротив. Хозяйку квартиры зовут очень просто — Анна. Скифа она должна знать в лицо безо всяких паролей. И пожалуйста, будьте с ней повежливей — подранок она…

— Это вербовка? — спросил Алексеев. Его измученное морской болезнью лицо сейчас казалось еще бледнее от мелких капелек пота.

— Пока — бескорыстная помощь от братского украинского народа. Квартирой просили не злоупотреблять — от силы на две недели, если не будет непредвиденных обстоятельств. Но все же настоятельно советовали, не заезжая в Москву, отправляться в Новосибирск. В случае вашего положительного ответа могу дать сибирский адрес и деньги. Деньги за проезд до Одессы вам уже выдал Степаныч.

— Расписочки не потребуете, гражданин начальник? — спросил Засечный.

— Кто на нас должен выйти в Москве? — перебил его вопрос Скиф.

— Не знаю — ничего не знаю. Мы только законопослушные и скромные бизнесмены из Львова, которые вас видели в первый и последний раз. О нас и Степаныче забудьте навсегда. А теперь выходите из машины и через этот парк идите прямо на луну. Станция метров через триста. Садитесь на любой «бичевоз» до Одессы. Билеты можно в кассе не брать, там по вагонам кондуктор ходит. В буфете на станции измаильское пиво не покупайте — в поезде заварены двери туалетов.

В легких туфлях Скиф и его команда сразу утонули в раскисшем черноземе. Луна еле пробивалась из-под косматых облаков, выхватывая высокие свечи пирамидальных тополей. Узкую площадь перед крохотным вокзальчиком освещали аж целых три фонаря. Два из них еле теплились, а свет третьего неровно подрагивал и время от времени гас, словно бы кто-то передавал шифровку на румынский берег Дуная.

ГЛАВА 2

За Одессой еще долго тянулась грязь и слякоть, но ближе к России землю начало прихватывать морозцем. За окном тосковала бесконечная снежная даль и стеной вставали до конца не сбросившие еще листву светлые полупрозрачные березняки. В плацкартном вагоне, превращенном мешочниками в общий, было душно, как в трюме танкера. На спальных полках сидело по пять человек, негде было приткнуться, чтобы поспать.

Скиф, Алексеев и Засечный в черных кожаных куртках, купленных на Привозе, растворились в плотной массе одетых в свою униформу торгашей. По забитым сумками с товаром проходам протискивались какие-то блатари в наколках, скользя жгучими глазами по раскиданному под ногами богатству, но ни к кому всерьез не цеплялись. Алексеев и Засечный дремали по фронтовой привычке с открытыми глазами. Скиф не спал. Он с опущенными веками прислушивался к гомону человеческих голосов:

— В кармане — вошь на аркане…

— Ото що праци немае…

— А салаг, какие даже палки вместо автомата не держали, чечены как траву скашивали. Дудаевцев прижали к ущелью, тут бы их «градом» накрыть — и миру конец. А из Москвы звонок: отступать… И такая война все два года. Наш комбат только пил, матерился да зубами скрипел во сне. А потом весь батальон под Ведено уложили…

— Авжэж правды нэма?

— Дочка с зятем в Первоуральске… Завод стоит, швейная фабрика стоит, гроши не плотют, хоть в петлю вперед ногами лезь.

* * *

Скиф всмотрелся в окружающие лица. Глаза у всех усталые, как у тех черногорских крестьян в корчме под Титоградом. В Сербии окрепшим раненым полагался отпуск для оздоровления на Адриатике. В схватке с американской карательной группой по поиску и захвату военных преступников у него была насквозь прострелена челюсть. Пуля пробила обе щеки, когда он широко раскрыл рот, чтобы отдать команду. Его будто веткой по лицу стегануло, даже боли не было, только немотой перехватило горло, а по груди белого полушубка, словно вышитые узоры, побежали капельки крови.

Тогда он уже начал отпускать бороду и ничем в корчме не отличался от бородатых крестьян.

— Сърб? — спросил его сосед по столику, у которого глаза горели лихорадочным блеском, а руки никак не могли найти себе занятия — он беспрестанно шевелил пальцами и потирал ладони друг о дружку.

В ответ Скиф только отрицательно кивнул.

— Црногорци — ленивый и грязный народ, — показал его живчик-сосед на посетителей корчмы, которые сидели, почти не шевелясь и не разговаривая. — Отсюда слишком далеко до Европы и слишком близко до России. Тут остановилось время.

— Болгарин? — догадался Скиф, без особого интереса рассматривая бойкого коммивояжера с чемоданчиком, забитым щетками, китайскими фонариками и гигиеническими прокладками для женщин.

— Да, — утвердительно помотал головой из стороны в сторону сосед по столику и еще раз присмотрелся к бородатому Скифу. — Русин или руснак? Понятно, это все равно как сърби. Вас уже нет на карте мира. У вас не любят демократию.

— Прежде были братья.

— Болгария — это Европа, сърби — Россия, мрак прошлого… Войник?

— Филолог, — соврал Скиф. — Плохой, наверное, филолог. До сих пор не научился отличать по выговору серба от хорвата или босняка. А болгары их различают?

— Городского человека трудно сразу отличить. Это в деревне языки заметно расходятся.

— Значит, они не только братья по языку, они единый народ. Что им делить?

— Хорваты и босняки не любят русских; болгары сейчас тоже любят немцев и американцев, у них демократия.

— А что такое демократия?

— Это когда нет русских…

Неторопливые черногорские крестьяне краем уха прислушивались к чужому разговору и усмехались в пушистые усы.

— Чем же мы вашему миру поперек глотки стали?

— Ваше время закончилось, скоро НАТО придет и на вашу землю. А таких, как ты, американцы будут отлавливать поодиночке и сажать на электрический стул. — Болгарин вытянул обе руки и затрясся всем телом, показывая, как уютно будет Скифу на этом стуле. — Американцы всех, кто против демократии, к стенке и пуф-пуф!

— Не будем заглядывать в будущее, — ответил Скиф и в тот же день, не дожидаясь конца отпуска, вернулся в окопы под Сараево.

* * *

Алексеев, сидевший в купе напротив Скифа, тихонько простонал во сне. Засечный, которому из-за полноты было тесно, недовольно заворочался, продрал глаза и приложил ладонь к его лбу:

— Ты теперь холодный, как змей за пазухой. Э, командир, пошли покушаем горячего в вагоне-ресторане.

По проходу между рядами купе теперь сновали шустрые цыганки в длинных, до самого пола, замызганных юбках. Пузатый Засечный еле разминулся с одной из них между огромными баулами на полу.

— Смотри, на подол наступлю. Цыганки оживились:

— За-латой, за-латой! Дай погадаю.

Одна из них так ласково обхватила Скифа, что все внутренние карманы куртки выставились, как на витрине.

— Па-гадаю, па-гадаю, всю правду узнаю. Что было, что будет, кто бросит, кто полюбит…

Скиф устало глянул на нее. Цыганку словно током пронзило от этого взгляда. Отшатнулась от него, выпучила глаза и хриплым шепотком спросила:

— Ты кто будешь, князь бриллиантовый?

— Тот, кто и без вас все знает, — вполголоса буркнул ей Скиф.

Цыганки дружно замели юбками по проходу, словно завидели милиционера.

— Чем ты ее парализовал? — гыкнул Засечный.

— Послал к цыганской матери…

Когда через весь лоб Скифа пробегала одна-единственная, но широкая морщина, тогда его лучше было не беспокоить. Поэтому Засечный принялся балагурить со слабо улыбавшимся в ответ Алексеевым, которого постоянно приходилось подстраховывать в переходах между вагонами, где железный настил ходил под ногами, как в трюме танкера.

* * *

В тамбур вагона-ресторана они едва протиснулись.

— Приплыли, братья-славяне, — присвистнул разочарованно Засечный. — На порядочность рассчитывать не стоит.

Вышибала с выбритым затылком перекрыл рукой проход в ресторан и сплевывал шелуху от семечек через дыру от выбитого зуба.

— Расходитесь — не толпитесь. Русским языком говорю вам, в натуре: местов не будет до самого закрытия. Тут вам не лоховая столовка, а нормальные люди сидят и кушают в удовольствие и платят.

Засечный круглым мячиком прокатился сквозь толпу и всей пятерней цапнул вышибалу за мотню:

— Бычок что-то промычал?

Тот действительно замычал и зашипел от боли. Из коридора высунулся щуплый официантик. Дернул вороватыми глазками в сторону Скифа и с трудом заставил вышибалу посторониться с прохода.

— Простите мальчика, господа. Он первый раз в рейсе. Для вас зарезервирован тейбл — третий справа.

Красный от натуги вышибала лихорадочно причесывал взмокшие от пота волосы и снова заступил на пост:

— Тут люди порядочные кушают, а вы на станции в буфет смотаетесь — в Виннице стоянка двадцать пять минут.

В салоне ресторана было почти пусто, почти чисто и почти пристойно. Пахло прогорклой поджаркой и заветрившейся осетриной. На одной половине расположилась дружеская компания, на свободной, за указанным третьим столиком справа, скучал перед графинчиком священнослужитель в православном подряснике. Он был коротко, по-светски, острижен, гладко выбрит, ни бороды, ни усов не носил. На лощеном чисто европейском лице с прозрачными голубыми глазами и тонким длинным носом была написана какая-то слишком трезвая, явно не русская озабоченность.

Выглядел он лет на пятьдесят, но в очень светлых густых волосах седины почти не было заметно. Униат или поп из какой-то новоукраинской конфессии, так показалось Скифу. Кэп Степаныч с танкера советовал таких не цеплять — потом не отстанут со своими россказнями про «скаженную москальскую веру». Ребята из команды Скифа вежливо кивнули попу. Тот слишком жеманно приподнял левую бровь и внимательно вгляделся в соседей. Щепотью суетно перекрестился и плеснул каждому в рюмку коньяка из своего графинчика.

— «Щэ нэ вмэрла Украина…» — поблагодарил дарителя Скиф, чокаясь с ним.

— «Щэ нам, браття молодii, усмiхнэтся доля!..» — отшутился европейский поп и чокнулся с рюмкой каждого. — Здравы будем, грешники окаянные!

— Ну, отец, так сразу и припечатал — грешники! — вскинулся на него Засечный. — А может, мы паломники из Святой земли?

— Несть человека без греха, а грех ваш на вас же отпечатался — правое плечо выпирает, долго на нем ружье носили.

Поп жадно выпил коньяк и, круто развернувшись, оглядел полупустой салон. Веселая компания была занята собой. Он снова повернулся к соседям по столику и, дав знак, чтобы все наклонились к нему, тихо заговорил, широко раскрывая глаза:

— Я вас тут, братие, давно жду. Поклон вам от торговых людей из Львова. Пока о делах ни слова, поговорим в тамбуре.

Команда Скифа настороженно переглянулась.

— А разве сан позволяет священникам? — как-то уж очень непривычно робко спросил Алексеев.

— Спиритус — «дух» по-латыни. А сана на мне давно нет, вот только этот подрясник остался.

— Так ты расстрига, отец? — спросил его Скиф.

— Увы мне — винца попился, братие. Ибо сказал Экклезиаст: «Пиры устраяются для удовольствия, и вино веселит жизнь, а за все отвечает серебро».

— А разве в православной церкви Экклезиаста чтут? — снова удивил всех неожиданной почтительностью Алексеев, который и тут не притронулся к еде.

— Мирское чтиво, — печально согласился поп и опустил лицо, разгоряченное коньяком, в ладони, словно хотел омыть его невидимым потоком. — Вкушайте пищу побыстрей, братие. В вертепе сем небезопасно.

Скиф со скрытой тревогой в глазах глянул на попа. Тот выразительно ответил ему трезвым взглядом.

— И где ты это так в религии наблатыкался? — спросил Алексеева уже изрядно повеселевший Засечный.

— Пулеметчик Владко Драгич в моей роте из монахов был. Царство ему небесное… Помнишь?

— «Владко-Владко, жить не сладко», — припомнил Скиф чужую поговорку. — А что, отец…

— Мирослав, — представился поп.

— Так что, отец Мирослав, у вас за вино и еврейского царя Соломона на гражданку списывают?

Поп сгорбился, опершись бритым подбородком на кулаки. Голубые прозрачные глаза так долго изучали Скифа, будто тот гипнотизировал его взглядом.

— Тяжкий грех меня коснулся… Грех провидчества.

Скиф зябко передернул плечами, на лбу проступил холодный пот, по рукам забегали мурашки. Спросил, не разжимая рта:

— Сны мучают или видения?

— Всяко случается…

— А что в том плохого?

— Бог не велит заглядывать в будущее. Дьявол отверзает очи зрящим судьбу. Просыпается сомнение.

Скиф застыл с полуоткрытым ртом, долго неотрывно высматривал что-то в ясных глазах попа, потом с неожиданной веселостью махнул на все рукой и налил в рюмки «Русской».

— Выпей, отец, нашей водки, да пошли переговорим, если ты настаиваешь. От зауми хохлацкой церкви вашей душу выворачивает. И у нас просыпается сомнение.

— Отчего же не выпить «Русской», если я с рождения крещенный в русской православной церкви Московского патриархата.

— Сомнение действительно есть, — слишком откровенно бухнул Засечный. — Уж больно ты на русского не похож, батя.

— Невежество и неведение… Я Мирослав Шабутский, чистокровный поляк из-под Калуги. Но все мои деды и прадеды были от роду православными. И первая вера по всей Польше была православная. Но вам, ратникам советским, комсомольцам, а может, и коммунистам почившей советской эпохи, такое непостижимо.

Скиф промолчал. Кто этот поп — «хвост», провокатор или друг? Действительно, нужно побыстрей заканчивать этот слишком затянувшийся ужин. Но вставать из-за стола не хотелось.

У него ломило в правом виске, а к горлу подступала тошнота, как тогда, в далеком 1987-м, после Афгана, в кабинете военного следователя.

* * *

Капитан со щитом и мечами в петлицах перед каждым допросом тщательно прилизывал у зеркала ухоженную прическу, слюнявил палец и расправлял брови, такие черные, что они казались подведенными.

Полистав дело, он принимался убеждать Скифа звонким юношеским голоском:

«Капитаны Загоскин и Хрунов, а также старший прапорщик Недвицкий на допросах свидетелей показали, что вы якобы видели во сне, как командующий ограниченным контингентом Советской Армии в Афганистане выплясывал вприсядку на мосту Дружбы, а потом полз на четвереньках на советскую территорию. Потом вы якобы слышали сардонический смех и перед вами во сне выплывали цифры 89. На основании чего вы будто сделали заключение, что в 1989 году, я цитирую, «нас выпрут «духи» из Афгана…».

Капитан волновался куда больше арестованного, часто вскакивал со стула и подбегал к зеркалу, словно чтобы убедиться, что он не потерял лицо. Снова поправлял прическу, одергивал тщательно отутюженный китель.

«Вы, будучи капитаном на действительной службе в Советской Армии, распространяли среди сослуживцев небылицы, будто видели во сне двуглавого орла, державшего перевернутую красную звезду с серпом и молотом в центре. На основании этих бредней вы сделали вывод, что в 1991 году великий Советский Союз прекратит свое существование, затем наступит полоса хаоса и беззакония…»

В казенном кабинете и пахло по-казенному — пересохшей штукатуркой, мастикой для пола и дешевой солдатской косметикой. А капитан самозабвенно играл в проницательного следователя:

«Скажите спасибо командиру полка полковнику Павлову, который вопреки установленному порядку спешно переправил вас в Союз».

Скиф бы тогда действительно сказал спасибо юному следователю, если бы тот поскорей отправил его из этого кабинета с сиротскими крахмальными занавесочками из дешевого ситчика снова в холодную камеру…

«Под видом мистических видений, якобы время от времени посещавших вас, вы занимались неприкрытой антисоветской пропагандой и покрыли позором мундир советского офицера… Если будете упорствовать по вашим «пророческим» сновидениям, я направлю вас на обследование в Институт судебной психиатрии, откуда вы уже не выйдете. Сибирский лагерь строгого режима будет вам видеться розовой мечтой в каждом вашем «сне»…»

Теперь, с высоты прожитых лет, Скиф понимал, как ему повезло, что первым на его зэковском пути попался этот лощеный слюнтяйчик. Обвинение вымарало на суде все эпизоды с видениями, посчитав их бредовой идеей самого следователя. Скифа осудили на пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в ИТК усиленного режима по статьям 213-2, 218-1, 238 и 248 УК бывшей РСФСР. Главным пунктом обвинения стал угон боевого вертолета. Жена-журналистка, попавшая в плен к душманам, которую он летел спасать, в деле не фигурировала…

Из оцепенения Скифа вывели слова Засечного:

— Командир, ты заснул или молишься?

— Тут теперь каждый сам себе командир. — Скиф налил в ладонь минералки и плеснул на горячий лоб. — Все под одним Богом ходим.

Услышав его последние слова, отец Мирослав повернулся к Скифу и недоверчиво покачал головой.

ГЛАВА 3

Развеселая гоп-компания в другой половине салона доходила до кондиции. Тамадой там был детина в красном пиджаке с мутным взором наркомана. На обтянутом розоватой кожей черепе во все стороны торчал желтый цыплячий пушок, такой нежный, что хотелось погладить. Девица во взбитой до самой задницы мини-юбке устроилась у него на коленях, жеманилась и тыкала наклеенным ноготком в сторону священника:

— Тото, он меня нервирует…

— Чего ради, ну?

— Грешить стыдно, — кокетливо спрятала лицо на его груди девка. — А еще пялится бесстыдно.

— Не гони волну на фраера, — осадил девку сосед белобрысого в черном широченном пиджаке — охранник по внешности. — Попам тоже кочерыжку попарить хочется.

— То-ото, пускай он слиняет отсюдова…

— Ты чо, со шкафа сдвинулась? Нынче не старый режим. Толик Походин к попам со всем почтением. Я каждый год на Пасху и под Рождество на церковь кусок солидный отваливаю.

— То-ото, по-африкански любить не буду!.. Белобрысый Тото нехотя развернулся мощным торсом к охраннику:

— Ну, достала мочалка… Бабахла, я за что тебе бабки плачу? Прыщавый Бабахла в ответ лишь вытаращил осоловелые глазки и выронил кусок селедки изо рта в бокал с шампанским. Второй охранник, тоже в черном пиджаке невообразимой ширины, задумчиво ковырял в носу, отчего ноздри у него вывернулись наружу.

— Ну? — переспросил Бабахла.

— Возьми сотку долларов у Хряка, дай попу — пусть уматывает из ресторана. Нинке дышать нечем.

Бабахла с видимой неохотой поднялся. Нацепил на бугристую рожу видимость невыразимой скуки и вальяжной походкой сделал три шага к столику, где сидели поп Мирослав и команда Скифа.

— Нам-то чо… Эта телка хвост задрала, блин. Канай отсюда, батя. Мы тебя не тронем.

Священник одними губами негромко прошептал:

— Не задирайтесь. Молча поднимаемся и уходим.

Он уже было приподнялся, но Скиф накрыл его руку своей ладонью, а к прыщавому громиле вежливо обратился:

— Слушай, дружбан… Мы вас не видели, вы нас тоже. Скиф тоже молча вытащил из кармана сотню долларов, вложил парню в руку и закрыл его толстую пятерню.

Тот с еще более брезгливым, чем ранее, выражением на лице пошевелил толстыми губами и толстыми, как блины, ушами:

— Не понял…

— Потом доберешь, — пообещал ему Засечный.

Скифу не удалось сдержать Засечного. Маленький колобок подкатился к Бабахле… и громила на заднице поехал в дальний конец прохода между столиками. Скиф молниеносно подхватил выпавший на пол из-под полы Бабахлы маленький автомат «узи», кошкой вскочил на стол и громко скомандовал:

— Всем — мордой на стол! Иначе в рай без пересадки. Священника вызывать уже не надо.

Хряк и Тото с поднятыми руками плюхнулись носом в столешницу, раскидывая столовые приборы. Девица с обиженно закушенными губками демонстративно взяла пульс на левой руке Тото и с вызовом заявила:

— У начальника повышенное давление. Я как его личная медсестра предупреждаю, что ему нельзя волноваться. Если его кондрашка хватит, отвечать будете вы, милые бандитики.

Засечный с ловкостью фокусника вынул у всех троих из-под мышек оружие и положил его на поднос выскочившему в салон официанту.

— Теперь нам не уйти спокойно, — с укором прошептал Скифу отец Мирослав.

Скиф не ответил. У него чуть выше бороды на скулах играли желваки. Карие глаза прищурились, образовав веер острых морщинок на висках. Кожа на выступавших скулах пожелтела. Перекинув автомат Засечному, он шагнул к столику противника и одним рывком откинул девицу в сторону от белобрысого главаря. Затем левой рукой обхватил его сзади за шею и, большим пальцем другой руки сильно надавив ему на сонную артерию, сказал хотя и сипловато, но твердо:

— Инцидент исчерпан… У защиты будут возражения?

Алексеев и отец Мирослав сидели белее снега, что проносился за темными окнами вагона-ресторана. Официант стоял навытяжку с подносом в руках, на котором громоздилась бандитская артиллерия. Ресторанный вышибала тянулся на цыпочках, чтобы получше разглядеть из-за спин поварихи и завпроизводством в белых крахмальных куртках церемонию подписания мирного договора.

Глаза толстяка в красном пиджаке вылезали из орбит. Слюни тихо сбегали с сочных губ в тарелку с лососиной.

— Скажи своим амбалам, что инцидент исчерпан… Кивни, если язык отнялся, — повторил Скиф после затянувшейся паузы.

Тото кивнул, как смог. Черные брюки из «мокрого шелка» с переливами потемнели между ног, материя потеряла прежний блеск.

— Ах, у него недержание мочи! Отпустите его, мальчики! — закричала медсестра, оправляя на себе сбитую юбчонку.

Скиф отпустил его, метнув острый взгляд на Засечного. Тот живо понял ситуацию. Забрал трофейное оружие с официантского подноса. Вытолкал взашей официантов и прочих зрителей в тамбур. Ключом, взятым со стола в купе завпроизводством, с двух сторон запер вагон на замок. Скиф налил две рюмки водки, одну поставил перед онемевшим противником. Чокнулся и, погладив белобрысого по цыплячьему пушку на голове, кожа под которым оттеняла цвет пиджака хозяина, оставил его в покое. Меддевка, придя в себя, стала прикладывать к голове подопечного пациента мокрое полотенце. Охранники Хряк и Бабахла начали приводить в порядок забрызганные соусом лацканы черных пиджаков.

Прыщавый толстоухий Бабахла еще держался молодцом, а Хряк, утирая ресторанной скатертью кровь с толстого носа, недовольно сопел.

— Падла буду, — с хлюпаньем прошептал он белобрысому Тото, — не затирай фраера. Я про него сказку знаю.

Минут на пять в вагоне-ресторане воцарилась гробовая тишина. Только торопливыми толчками стучали колеса и ветер размазывал по темным окнам снежную заметь. На всех нашел зверский аппетит, только звенькали вилки по тарелкам. Лица у отца Мирослава и у Алексеева были бледными. У попа на щеках и носу проступили прожилки, у Алексеева лоб и щеки серели, как оберточная бумага.

— Сколько лет вы не были дома? — спросил Скифа поп, почти не шевеля губами.

— Я с десяток, а Засечный и того больше.

— А я пять, — печально добавил Алексеев.

— Меня не предупредили об этом, — покачал головой Мирослав.

Скиф исподлобья вглядывался в голубые прозрачные глаза попа, казалось, такие простые и доверчивые.

— Кто предупреждал? Тебе нас передали те хохлы из Львова?

— Не знаю я никаких хохлов, только послушайте меня: нам не проснуться завтра живыми, если вы не смирите свою неуемную гордыню. Теперь ни одного слова, ни одного движения без моего благословения… Вот ты, воитель славы, — сказал он Скифу еле слышно, — верни врагам оружие. Можно без патронов. Пригласи верховода к нам за стол. Разговаривать с ним буду я. Вы ж не сводите с них глаз и, ради бога, молчите, заклинаю вас.

За столом противника тоже шушукались так, что от натужного шепота бритые загривки вспотели. Медсестра вынула из своего саквояжа набор для инъекции, подготовила шприц и ввела белобрысому Тото, вероятно, наркотик.

— А мне ширнуться за баксы можно, Нинк, а Нинк? — с готовностью засучил левый рукав Хряк.

— Ты меня охраняй как следует. Когда выгоню, тогда хоть до отруба заширяйся, — оборвал его разомлевший под кайфом Тото.

На переговоры согласились охотно. Белобрысый Тото снял с головы мокрое полотенце, осторожно присел напротив попа и демонстративно приложился к ручке батюшки. Тот осенил его крестом. Охранники с медсестрой и команда Скифа стали каждый по свою сторону у стола. Засечный молча протянул им назад два трофейных пистолета и автомат с игрушечным стволом.

Поп постучал костяшками пальцев по столу и приступил к переговорам. Никто из соседей по столу не узнал бы в нем сейчас того, с кем они только что разговаривали.

— Я Мирек з Лодзи. Меня знают в Москве. Еду говорить с московскими на темат коридору Бжест — Варшава — Вроцлав. Те трое зо мной. Нас в Солнцеве встречают. Чы то ест непоразуменне? Выпили трошечке, пошутили и… забыли. Так?

Белобрысый Тото долго-долго раздумывал, даже желтые пушинки слиплись на лбу. Отдуваясь с натуги, он полез в карман за телефоном.

— Говори номер того, кто встретит.

Поп назвал цифры наугад, как подметил Скиф. Тото долго тыкал своими сардельками в телефонные кнопки.

— Спят ваши кореша…

Он натужно засопел и неуверенно оглянулся на своих дружков. Те молчали, причем один из них зажимал рот девке, которая вертелась ужом, чтобы вырваться из его лап.

— Ладно, — протянул Тото короткопалую руку Скифу. — Завтра скорешимся.

Но все же еще раз с лицемерным почтением приложился к ручке отца Мирослава. Тот на сей раз не стал его благословлять. Девка вырвалась из объятий Хряка и завизжала на весь салон:

— Тотоша!!! Ты мужикам руки целуешь и мудями перед ними трясешь, как наш голубой босс Сима? Кукареку! — Она взмахнула руками, как птица крыльями, закружилась по салону. — Ку-ка-ре-ку!!!

Белобрысый наотмашь хлестнул ее ладонью по щеке:

— Заткнись, кошелка! А вы что пялитесь? — обернулся он к охранникам. — Сказано дебилам — инцидент исчерпан…

Засечный отомкнул обе двери в тамбур. Завпроизводством первым делом кинулась к кассе, буфетчица — к стойке с выпивкой. В салоне вагона-ресторана по-прежнему было пусто, почти чисто и почти пристойно.

ГЛАВА 4

В холодном, пустом, грохочущем тамбуре хлопала по стене незакрывавшаяся дверца бункера, куда обычно загружают уголь для отопления вагона. Поезд перед Конотопом набирал скорость, вагон дергало из стороны в сторону. Пол уходил из-под ног, как палуба корабля в шторм.

— На кой он так гонит? — чертыхнулся, путаясь в ногах, Засечный.

— Он идет, как всегда, — сказал отец Мирослав. — Вы давно не ездили по нашей современной железной дороге. Рельсы износились. Старые меняют на бывшие в употреблении. Процессы умирания идут не только в организме человека.

— Это ты, Скиф, в своем Афгане накаркал про гибель страны, — зло буркнул Засечный.

— Никто не волен пророчествовать, аще по воле Божьей, — сказал отец Мирослав и отказался от предложенной сигареты. — Я вас не спрашиваю, откуда вы и куда едете, но вижу, о нашей теперешней жизни никто из вас не имеет ни малейшего представления, братие.

— Туда даже радио не добивало, — кивнул Алексеев.

— Мы ко всему готовились, — сказал Скиф, — но чтоб так круто перевернуть — сказал бы мне раньше кто, в глаза б ему плюнул.

Поезд стал замедлять ход, за темным окном тамбура замелькали огоньки.

— Вам, голубки, с вашими ликами отменными на Киевском вокзале стоит лишь разок объявиться, — скорбно покачал головой отец Мирослав. — Да и до вокзала не добраться, перехватят еще в пригороде.

— Белобрысый Тото с гоп-компанией, что ли? — презрительно дернул подбородком Засечный.

— И Тото не зря в поезде оказался, и отец Мирослав по вашу душу, смекаете, войнички, — усмехнулся поп. — А скажу я вам так: интересуются вами люди ах какие серьезные!.. По причине какой, сия тайна от меня скрыта, но смекаю, не хлебом с солью встреча вам уготована. Поостеречься бы всем троим! Твои вещи в купе? — посмотрел он на Засечного.

— Моего у меня только сума переметная, — похлопал по сумке на лямке тот.

— Тогда выходи прямо после Конотопа в Брянске.

— Родом-то я как раз — брянский, а Москву-столицу хотелось хоть одним глазком глянуть. Двадцать лет она мне в Африке снилась…

— Сойди в Брянске, родных повидай, — гнул свою линию поп. — И, не торопясь, до Москвы на перекладных электричках добирайся. Шрам у тебя приметный больно, и в Брянске первый же мент прицепится. Ты бы шапку с опущенными ушами завел.

— Я двадцать лет шапок не видал. Забыл, как их носят.

— Вот и вспомнишь детство золотое… А тебе, болезный, — повернулся он к Алексееву, — в самый раз сойти в Сухиничах. Место такое встретится нам по дороге. Там любой тебе скажет, как добраться до Почаевска. Под Почаевском тебя ждет святая обитель — мужской монастырь называется. Постучишься, скажешь, от отца Мирослава — тебе отворят. Твоей болезни покой и уход нужен. А то до весны не доживешь. Ветром тебя качает.

Алексеев покорно склонил голову. Ему все труднее было скрывать от товарищей боль в желудке. От слабости немело все тело, руки и ноги становились ватными…

* * *

Саша Алексеев родился и вырос в городе Грозном. В школе он каждый год был обязательным призером или победителем физико-математических олимпиад. Его сочинения по русской литературе учителя всегда зачитывали как пример для подражания в других школах города.

Чуть выше среднего роста, изящно сложенный, он двигался по-старомодному грациозно, с чувством собственного достоинства. У него был удивительно красивый почерк, будто скопированный с факсимильных рукописей XIX века.

Школьные товарищи и даже учителя старших классов никогда не называли его по собственной фамилии. Для всех он был — Ленский. Когда в восьмом классе проходили «Евгения Онегина», то портрет Владимира Ленского со взбитым коком на полях пушкинской рукописи всем показался настолько похож на Сашу Алексеева, что все не сговариваясь стали звать его Ленским.

Это только подстегнуло Сашу в его стремлении к аристократизму во внешности. Он стал, вопреки моде, носить строгий пиджак с безукоризненно белым платочком в нагрудном кармане, а на школьных вечерах появляться в бабочке.

Заведись такая блажь у кого-нибудь другого, его бы тотчас подняли на смех и не давали бы проходу ехидными подковырками. Но Саше весь этот псевдоаристократический антураж подходил самым естественным образом. Когда известный школьный «авторитет» попробовал выдернуть из его кармана батистовый платочек, чтобы демонстративно высморкаться в него, Саша хладнокровно отвесил наглецу пощечину.

Именно звонкую пощечину, а не удар кулаком в зубы, не пинок ногой, не выпад каратиста. Это понравилось всем, и тут же по параллельным классам разнеслась весть, что этот аристократ Ленский дал пощечину самому Сэму, а громила Сэм растерялся и не знал, как на это ответить.

К десятому классу снобизм Ленского развился до такой степени, что он уже не мог позволить себе надеть не те носки, носил с собой в пластмассовой коробочке бархотку, чтобы смахивать пыль с безукоризненно начищенных ботинок, и никогда не ел дома повторно разогретый суп.

Но самую замечательную и самую несуразную выходку Саша Ленский выкинул после окончания школы. Учителя ему в равной степени пророчили филфак и мехмат МГУ и даже актерский факультет ВГИКа, но Ленский неожиданно для всех стал курсантом Новосибирского общевойскового командного училища. И… пропал изящный чудак Саша Ленский, а появился обыкновенный курсант-пехтура, который справно долбил саперной лопаткой мерзлую землю и мерил клиренс лицом в луже под танком.

Мама-медик и папа-учитель только громко ахнули вместе со всеми, но вскоре смирились в надежде, что из Александра в самом скором будущем выйдет изящный штабной офицер, эдакий паркетный шаркун из прошлого.

Но потом последовал рапорт командованию с просьбой направить лейтенанта Алексеева в Афганистан. Через год — тяжелая контузия с частичной потерей речи, увольнение из рядов Советской Армии и тихая служба в отделе вневедомственной охраны в родном городе Грозном.

* * *

Со временем заикаться Саша стал реже, только когда слишком разволнуется. Но волноваться было не о чем — счастливо женился на медсестре из поликлиники, где работала его мать. Невестка со свекровью дружно взялись за дело и восстановили здоровье любимого мужа и сына. Жили в частном домике с садиком, где росли в том числе и персиковые деревья. Начальником по службе был друг детства и одноклассник Казбек Агланов, уже майор, а служба — не бей лежачего. От прошлой контузии не осталось и следа. Родилась дочка, пошли веселые заботы, которые называются семейным счастьем.

Омрачали спокойный горизонт вневедомственной охраны лишь надоедливые домушники и мелкие несуны. Тогда еще уголовники в Чечне не овладели искусством взлома. Но с какого-то времени то в одном, то в другом отделении сберкассы стали случаться крупные грабежи со взломом. И никаких следов.

Коллеги из ОБХСС беспокоили начальство вневедомственников, но то лишь обещало усилить бдительность своих стражей социалистической собственности. Наконец грабитель засветился на автоматических фотокамерах в Госбанке республики.

Но на фотографиях он красовался в черных очках, усах и окладистой бороде. Голову прикрывала скромная черная беретка. Со временем составили и фоторобот по описаниям свидетелей.

Как-то на совещании раздали карточки с фотороботом предполагаемого медвежатника.

— Ну вылитый наш Казбек, — усмехнулся Алексеев. Офицеры громко рассмеялись, а Казбек Агланов громче всех…

Этот следственный казус давно стал хрестоматийным — на бандита вышли чисто случайно. Подполковник Талибов забыл ключи от служебной машины в кабинете Агланова.

— Возьми у меня на столе, — бросил ему на ходу Казбек и вышел по какой-то надобности из кабинета.

Талибов пошарил на столе — и надо же ему было заглянуть в дерматиновую папку Агланова! — там лежали черные очки, накладные усы, борода и та самая черная беретка…

Судебный процесс прошел, разумеется, под сурдинку. Несмотря на папу в Министерстве юстиции в Москве, Агланов получил-таки свои десять лет.

Через полгода Талибов по-дружески предупредил Алексеева:

— Смотри, Саша, придурку Казбеку взбрело в голову, что это ты сдал его следователям.

Алексеев сначала только рассмеялся, но потом, когда его «случайно подрезали» в темном переулке какие-то бандюги, призадумался в госпитале. Жена забрала ребенка и укатила на Украину. Оттуда в каждом письме звала к своим родным.

Но Алексеев не был бы гонористым Сашей Ленским, если бы внял этим предупреждениям. То была его самая яркая и непростительная блажь. Уже сам Талибов уговорил начальство вневедомственной охраны сделать Алексееву перевод в Армавир, но Алексеев и тут уперся.

Когда же почти весь город пришел на похороны родителей Алексеева, зарезанных в собственном доме с невероятной жестокостью, ребята из милиции говорили ему уже в открытую: «Дурак, у них тут если мужчина не сидел в тюрьме, он — не мужчина! Они все кровным родством повязаны!..»

Как в воду глядели ребята. Вскоре в отношении Алексеева начальство сфабриковало какое-то пустячное дело, и его посадили в следственный изолятор.

Незнакомый следователь, тоже, кстати, чеченец, как-то шепнул ему на допросе:

— Сашька, нэужэли ти вэришь, что тэбя пасадилы рады твоей бэзапаснасты?.. Оны хатят тэбя завтра кынут в камэру к угаловныкам… Бэги, Сашька, пака нэ поздно, бэги, дарагой!

И, сунув ему в карман деньги, вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой.

Денег тех хватило на то, чтобы кружным путем через Ростов добраться до Сочи. Там в пригороде, в Дагомысе, разыскал он собственный дом афганского товарища Сергея Гриднева.

У него тогда квартировали морячки-каботажники из Тирасполя. Их лайба с грузом сухумских мандаринов шла мимо роскошного города Сочи. Морячки не выдержали манящей лихой музыки с берега и решили оттянуться недельку, найдя подходящую квартиру, чтоб в гостиницу не соваться.

Потом у Саши Ленского было горящее Приднестровье, а затем, когда там поутихло и похоронили всех убиенных, уже такой знакомый маршрут по Дунаю к сербским берегам. А на тех берегах еще четыре года огня, смерти, кровавых соплей и окопных вшей…

ГЛАВА 5

— Ро-ди-на… у-ро-ди-на… у-ро-ди-на… Ро-ди-на… — дробно выстукивали колеса летящего в метельную мглу поезда.

— Родина-уродина! — вслух пробормотал вслед за колесами привалившийся к двери тамбура Скиф.

В тамбур ввалились два милиционера в полушубках:

— Документики, граждане?.. Куда путь держим?..

Побледневший поп поманил их двадцатидолларовой купюрой в проход между вагонами и о чем-то зашушукался там с ними.

Через пару минут милиционеры, пряча блудливые глаза, снова появились в тамбуре и сообщили:

— Через полчаса, граждане, в Конотопе можно горячей бульбы у бабок купить, горилки и огурчиков соленых.

В Конотопе по их совету все же вышли на перрон и направились было к закутанным по глаза в пуховые платки бабкам с ведрами, но вовремя заметили, что какие-то трое тоже вышли из соседнего вагона, что-то обсудили промеж собой и направились к ним.

— Синие! — сразу определил их Скиф по сверляще-цепким, оценивающим взглядам. — И у этих под колпаком, войнички православные!.. Черт, чтоб их!..

От знакомства с синими избавили цыгане. Облепили их, как репьи, с гадальными картами, гамом и со скабрезными шутками-прибаутками. Через их головы один синий — скуластый, как башкир, знак Скифу подал: дело, мол, есть…

«Ага-а, знаю я ваше дело, — подумал Скиф. — Ваше дело — нам небо в крупную клетку, а себе — еще одну звезду на погон».

Так и не купив самогона и горячей картошки, они снова укрылись в тамбуре.

— Ро-ди-на… у-ро-ди-на! — опять вслух пробормотал Скиф под стук колес тронувшегося поезда. — Ро-ди-на… у-ро-ди-на…

На границе с Россией, правда, никто особого внимания на них не обратил. Офицер в странной зеленой фуражке, на тулье которой двуглавый орел, растопырив когти и крылья, недовольно смотрел на кокарду с красной звездой, хотел было проверить их бумаги, но махнул рукой и прошел с солдатским нарядом в другой вагон.

— Видал, войничек, какие дела? — пропел поп Засечному. — Говорю тебе с тупой настойчивостью идиота: сойди от греха в Брянске!..

— И откуда ты такой выискался? — вскипел Засечный. — Не пойму, то ли блатняк, то ли ты легавый, то ли чекист долбаный.

— Не дури, — глухо одернул его Скиф. — Мирослав дело говорит. С ходу заявляться в Москву опасно. Мы еще от окопной грязи не отмылись.

— А я перед попами спину не гнул в церкви. Надо мной командиров нет. Был один — парашют над ним не раскрылся в один приличный день. Прощевайте, войнички. Целоваться не будем. Бог даст, не свидимся. Потому как надоели вы мне хуже горькой редьки.

Засечный отомкнул дверь универсальным ключом, предусмотрительно прихваченным в вагоне-ресторане, спрыгнул на ходу и исчез в снежной круговерти.

— Вижу, братие, — горько вздохнул отец Мирослав, захлопывая за ним дверь, — что я тот слепой, который водит за собой незрячих…

— А что за телефон ты дал уроду, тому, с башкой одуванчиком, в ресторане? — злобно выговорил попу Скиф. — Кто ты такой и откуда так ловко к нам втерся, что мы и волю свою потеряли?

— Братья мои, мнящие себя умудренными, — воздел к небу руки расстрига. — В руках врагов сиих были игрушки для великовозрастных дебилов. Распоп Мирослав хоть с виду блаженный, а понимает, что их телефоны работают в пределах городской АТС. Они просто мелкие служки дьявола, а кто сам дьявол, сказал же вам: тайна, мне неведомая.

Алексеев с немой мольбой глянул на Скифа. Тот поскреб пальцами жесткую щетину на бороде:

— Ладно, поверю на слово. Но если, поп, ты на самом деле сучок по слежке, все равно первым помрешь ты. Засечный мне дважды жизнь в бою спас, а ты мне кто?..

…Жизнь попа-расстриги Мирослава, в миру Влодзимежа Шабутского, была запутанной, как февральские кривые дороги. Он и сам с определенностью не смог бы ответить на вопрос: кто он?..

Происходил он из древнего шляхетского рода, чьи сирые угодья тонули по болотистым берегам речки Пшемысли. Род был славен тем, что острой татарской саблей, передаваемой от поколения к поколению, доблестно рубился с псами-крестоносцами, неизменно вставал на пути бесчисленных набегов буйных запорожских казаков и крымских ханов Гиреев. Девизом рода были слова, приписываемые Ивану Грозному: «Един Господь на вышних небесех — единый царь на всех землех славянских». Разумеется, центром всех славянских земель шляхтичи Шабутские видели исключительно Ржечь Посполиту.

В Россию первый Шабутский попал в свите Станислава Понятовского, ставшего вскоре последним польским королем. Как бы там ни было, но шляхтич, с детства впитавший дух славянского единения, влюбился в России во фрейлину императрицы Екатерины Второй и перекрестился в православие, чуждое католическому польскому панству. Православие унаследовали и его потомки, верой-правдой служившие потом России. Одна ветвь рода пошла по военной, инженерной, линии, другая, к которой относился отец Мирослав, — по церковной. Были в этой ветви даже епископы, но большей частью простые священники сельских приходов. Таковыми были расстрелянный большевиками в двадцатом году дед Мирослава, настоятель прихода под Калугой, и его отец, поступивший перед Второй мировой войной диаконом в соседний приход. В составе польской Армии Людовой дошел его отец до Берлина, а после войны местные власти не позволили ему развращать души «строителей коммунизма», и предпочел он колымские лагеря отречению от веры православной. Восемь лет строил «столицу» Колымского края, пока не попал в поле зрения хрущевской комиссии по реабилитации. Но дышать воздухом свободы застуженными на лютых магаданских морозах легкими ему пришлось всего с полгода. Упокоился он на тихом сельском кладбище бывшего своего прихода, под тремя белоствольными березами. А еще через полгода упокоилась с ним и матушка-попадья, оставив малого Влодзимежа круглым сиротой.

В том селе под Калугой, где еще теплилась в людях память о его расстрелянном деде, пригрел Влодзимежа настоятель церкви и как мог воспитал его. Окончив сельскую школу с золотой медалью, поступил юный Влодзимеж на философский факультет МГУ и стал с упорством грызть «науку наук». Платон, Аристотель, Авиценна, Фрэнсис Бэкон и Адам Смит давались ему легко, но, дойдя до философии марксистско-ленинской, он вконец запутался и стал задавать преподавателям «провокационные» вопросы. Вот тогда-то впервые и попал он в поле зрения «конторы Никанора». Капитан по фамилии Походин покопался в биографиях его родственников и без долгого промывания мозгов предложил «философу» Шабутскому быть стукачом на факультете. Влодзимеж «продинамил» капитана и под благовидным предлогом был отчислен из МГУ. Потом была армия…

К своему удивлению, служить он попал в погранвойска, на китайскую границу. Так уж случилось — именно на участке его заставы был крохотный островок Даманский. И когда полезли на него, как саранча, китайцы, пришлось пану Влодзимежу окреститься еще и в кровавой купели. За те яростные, оглашенные бои представлен он был командованием к высокому ордену. Получить, однако, орден помешали биографии родственников и основательно подмоченная в МГУ уже своя биография. Провалявшись с полгода в госпиталях и кое-как залечив простреленную в ночной атаке селезенку, подался Влодзимеж на проторенный предками путь, в Московскую духовную семинарию, что в Троице-Сергиевой лавре.

В семинарии режим был похлеще казарменного. И наряды вне очереди, и за прегрешения молитвы до исступления. К тому же в двадцать пять плоть бунтует — спасу нет, а без увольнительной не отлучиться в город… Семинаристы почему-то тогда были в основном гарные парубки из западноукраинских сел и хуторов. Интриги, наушничество, доносы о самоволке были обычным делом. Старались западенцы денно и нощно, в надежде выслужить таким образом по окончании семинарии приход побогаче, не в глухомани. Влодзимежу не раз приходилось вразумлять их, как он сам говаривал, «святым кулаком по шее окаянной». А кулак у него сызмальства был тяжелый… Все бы ничего, да в философских размышлениях о делах мирских прицепилась к нему страсть к изречениям Экклезиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме. Цитировал он его к месту и не к месту. «Суета сует, — сказал Экклезиаст, — суета сует — все суета», — часто повторял он, и считалось это в некоторых кругах страшной ересью…

И пришлось Влодзимежу снова беседовать с чекистом из «конторы Никанора», и, к его удивлению, им снова оказался Походин, ставший к тому времени уже майором. Походин и на этот раз, не компостируя ему мозги, предложил тайно работать на Контору. Но возмужавший пан Влодзимеж с вызовом засмеялся ему в лицо и ответил словами Экклезиаста: «Наблюдай за ногою твоею, когда идешь в дом Божий, и будь готов более к слушанию, нежели к жертвоприношению».

Походин был взбешен и ударом ботинка в паховое место отправил его в нокаут. Пока нахальный семинарист, зажимая гениталии, катался по полу кельи, Походин записал в его записную книжку номер телефона.

— Поумнеешь, бурсак, позвонишь мне, — насмешливо сказал он. — Майор Походин не таких, как ты, героев обламывал.

Поднялся с пола Влодзимеж и, кое-как отдышавшись, неожиданно влепил Походину такой прямой в челюсть, что тот выбил спиной входную дверь. С тех пор круглый отличник Шабутский выше троек не поднимался. Но так или иначе, семинарию он закончил, был рукоположен в сан и стал с тех пор зваться отцом Мирославом.

Благодаря заботам Походина приход ему определили в Закарпатье, в самой захудалой глухомани. Сожженная еще бандеровцами деревянная церквушка, иконы и церковная утварь были разграблены. В приходском кармане лишь блоха на аркане… В округе в основном благоденствовали католические костелы. От безысходности и от буйства молодых нерастраченных сил решился отец Мирослав на подвиг ради веры православной…

Из православных священников Закарпатья, таких же бедолаг, как и сам, сколотил он бригаду в девятнадцать человек, обучил ее водить тяжелые грузовики и утянул с собой на строящийся БАМ — деньгу на православное дело зарабатывать. Платили на отсыпке трассы самосвальщикам до тысячи рублей в месяц: деньги бешеные по тем временам. Носились на «Магирусах» и «КрАЗах» его «долгогривые» как сумасшедшие от Кувыкты до Чары. В день нормы по три, от карьера до отсыпки, на колеса наматывали. Пять лет «долгогривые» строили «магистраль века», а дойдя до Кодарского хребта, сдали разбитые самосвалы и вернулись в Закарпатье, к своим сиротским приходам.

На месте сожженной деревянной церкви возвел отец Мирослав с Божьей помощью по собственному проекту каменную хоромину с золотыми куполами и крестами. Все заработанное на таежных марях и наледях вложил в нее, да еще и в долги влез. А когда вознеслась Златоглавая на радость православным во всей красе и благодати, залютовали опомнившиеся грекокатолики, а за ними и местные власти. И поджигали два раза творение отца Мирослава, и комиссии митрополичьи наезжали, несть им числа, и органы отметились с обысками, а что искали — про то отцу Мирославу до сих пор неведомо.

Но ничто не смогло испугать отца Мирослава. Отремонтирует порушенное, копоть с крестов и куполов смоет, потом уйдет на берег бурной речки, чтобы с низины часами любоваться стоящей на угоре своей Златоглавой. И снисходила на него благодать, и тихая радость наполняла всю его душу. Что были перед ней козни местных «толоконных лбов»? Потому и не судил он их строго, и отпускал супостатам все грехи их…

А события в стране развивались, как в дурном сне. Горбачевская перестройка, будто материнским молоком, вскормила в Закарпатье националистов, радетелей за «нэзалэжнисть». Бывшие вояки из дивизии СС «Галичина» стали национальными украинскими героями, а Степан Бандера — национальным символом. Вчерашние единоутробные братья — москали — были объявлены исчадьями ада и оккупантами ридной неньки Украины. Споры об украинской «нэзалэжнисти» проникли и в церковную среду. Даже некоторые «долгогривые» из бамовской шоферской бригады стали ратовать за отделение украинской православной церкви от «поганой москальской». В долгих бдениях прорывался к их разуму отец Мирослав, но итогом был третий поджог его Златоглавой. На этот раз дотла выгорела его красавица. А ему самому, бросившемуся в огонь спасать древние иконописные лики, какие-то молодчики проломили свинцовым кастетом голову.

Поняв, что плетью обуха не перешибешь, с тяжелым сердцем покинул отец Мирослав Закарпатье и перебрался под Калугу, где ему определили приход его расстрелянного деда. Прослужив в нем год, от тоски по своей закарпатской златоглавой красавице впал отец Мирослав в беспробудное пьянство. В пьяных угарных снах стали ему являться видения о погибели церкви православной и о разорении земли русской. Являться в событиях, которые вскорости случались. Рассказывал он по пьяному делу о своих видениях некоторым прихожанам, и те шарахались от него как черт от ладана. Дошло до церковного начальства… Там хоть и неплохо относились к отцу Мирославу, но, посчитав его видения промыслом дьявольским, а пьянство делом непристойным, лишили Мирослава сана. И стал Мирослав попом-расстригой, каких на Руси в смутные времена бывает тьма-тьмущая. Бороду он сбрил, но в мирскую одежду облачаться не стал. Так и ходил в рясе поповской.

Может быть, и спился бы отец Мирослав и стал бы обыкновенным бомжем, да высмотрела его одна прихожанка польского происхождения, лет на десять его моложе. Привела в свой дом, отмыла, подкормила и душу его, заледеневшую было, бабьими ласками отогрела. Сначала-то он смотрел на нее как мышь на крупу, но, когда она понесла от него, он почему-то сразу почувствовал вкус к семейной жизни и с затаенной радостью ждал появления нового шляхтича Шабутского.

Из Москвы на освободившийся приход прислали старичка священника, тихого и в церковных требах усердного, но прихожане по всем надобностям шли по-прежнему к Мирославу, так как за неумолимо сбывающиеся пророчества стали почитать его чуть ли не святым, незаслуженно за правду и веру пострадавшим. И негласно детей крестить к нему несли, и соборовать приглашали, и на исповеди грешные души облегчать приходили, и открывшийся магазин или ресторан какой звали святой водой окропить.

А года три назад перехлестнулись пути его с уголовной братвой. То просили его кровавую разборку между ними предотвратить, то деньги, неправедно добытые, по справедливости поделить, то тайно отпеть другана, получившего пулю или перо под ребро на бандитской разборке, которую лучше не засвечивать у ментов… Правда, когда братва попросила его быть хранителем общака, он наотрез отказался, чем, к удивлению своему, нажил еще больший авторитет у братвы.

Дальше больше: с такими же просьбами стали к нему обращаться и бывшие партийные секретари, ставшие банкирами, бывшие директора заводов, ставшие их хозяевами, городские власти и даже милицейское начальство. Никому не отказывал отец Мирослав, всех мирил: и партийных, и милицейских, и братву, благо те и другие щедро «отстегивали» от доходов своих. Полученные от них деньги и деньги от мелкой коммерции, которой пробавлялся он, не доверяя почте и телеграфу, регулярно сам отвозил в Закарпатье и отдавал в руки новому настоятелю прихода на восстановление своей Златоглавой.

Возвращаясь из последней поездки, завернул отец Мирослав в один сельский приход под Одессой, повидаться с настоятелем его отцом Иовом — с одним из «долгогривых» бамовской шоферской бригады. Относился Мирослав к нему с уважением за его крестьянскую основательность в вере и в делах житейских. А еще и потому, что, когда вспыхнула вдруг кровавая междоусобица в соседнем Приднестровье, отец Иов счел своим долгом отправиться на боевые позиции.

Там он причащал в окопах перед боями донских казаков, соборовал умирающих и служил скорбные погребальные молитвы над их братскими могилами. Междоусобицу эту мутную, разделившую людей на своих и чужих, считал он промыслом сатанинским, поэтому различий между своими и чужими никогда не делал. По собственной печали вместе с медперсоналом вытаскивал он на своем горбу из-под огня раненых и всех убиенных на поле боя, не интересуясь их национальностью. А потом, кое-как отмыв от крови и грязи рясу, торопился по госпиталям, чтобы укрепить молитвой дух калечных или оставляющих в муках земную юдоль.

Часто по мегафону звали его на молдавскую сторону для свершения скорбного обряда, и тогда он, не испрашивая ни у кого разрешения, с завязанными глазами переплывал на лодке Днестр и совершал там у молдаван положенное по всем православным канонам. Надо сказать, молдаване относились с полным уважением к его сану и никогда не препятствовали его возвращению назад, за Днестр.

Отца Иова Мирослав нашел в постели разбитым поясничным радикулитом. Рядом с его кроватью со сварливым клекотом расхаживали индюки, а с поповского подворья доносилось мычание некормленых и недоеных коров, кудахтанье кур и требовательный гусиный гогот.

— Вчерась с утреца в нетопленой хоромине повенчал парубка из Одессы с нашей сельской гарной дивчинкой, — морщась от боли, пояснил ему лежащий в постели отец Иов. — Дак, видать, крестец сквозняком протянуло. Матушка Степанидушка не успевает одна с хозяйством управиться. Вот ведь конфуз какой получился к твоему приезду, Мирослав.

При виде гостя ладная из себя, крутобедрая попадья кинулась накрывать крестьянской снедью придвинутый к постели стол. А Мирослав тем временем прошел на подворье. Для него, выросшего на селе, управиться с крестьянской работой было не в тягость. Взяв вилы, он навел основательный порядок в хлеву, присыпал пол свежими опилками и задал корм разнообразной поповской живности.

Потом в душевных разговорах под обильное возлияние крепкой монастырской настойки поведал ему прикованный к постели отец Иов о крайней своей нужде: ехать сегодня вечером в Москву по церковным делам.

— Церковные-то дела подождут, когда на ноги встану. Дак вот племяннику обещал по дороге одно богоугодное дело сделать, да, видно, не судьба уж, — посетовал он.

— Что за богоугодное дело-то? — заплетающимся языком спросил отец Мирослав.

— Дак в поезде присмотреться к троим мужикам, ежели понадобится помощь им в нужде какой, дак помочь по-христиански.

— Присмотреться? В нужде помочь?.. — удивился отец Мирослав. — Они что, дети малые?..

Отец Иов опасливо покосился на дверь в кухню, за которой гремела ухватами матушка-попадья, и поманил к себе Мирослава.

— Из православной Сербии они, войники, — шепотом сообщил он.

— А-а, иностранцы! — отмахнулся Мирослав. — Эти рабы божьи помощь себе за доллары сами окажут. Болей на здоровье, отче, и не рви душу понапрасну.

— Наши они — офицера, — опять покосившись на дверь, зашептал тот. — Пять лет воевали в Сербии за православное славянское дело. Говорит племяш: истинно, как дети малые, растерялись они… Говорит: как волки по сторонам зыркают, понять ничего не могут… Воевать-то подались, когда еще «Союз нерушимый» был, а вернулись-то вчерась токмо. А тут «незалежнисть», понимаешь, оскал звериного капитализма, чтоб он сказився, растуды его в качель!..

— Да-а, — пьяно перекрестился отец Мирослав. — Есть отчего голове кругом пойти и завыть по-волчьи… Постой, постой, отче, — собрал он складки на лбу. — Вроде бы какие-то такие, из православной Сербии, в вещих снах моих намедни являлись…

— Обижайся не обижайся, Мирослав, а вещие сны твои от лукавого! — рассердился отец Иов и три раза перекрестился заскорузлой крестьянской щепотью. — Он, чертяка, тобой туда-сюда, как помелом, крутит. Встану на ноги — молитву в храме над тобой сотворю, святой водой, привезенной из Иордана, окроплю. Дак, глядишь, изыдет из тебя окаянный.

— В следующий приезд, — так и не вспомнив свой «вещий» сон, согласился отец Мирослав. — А пока в Москву заеду помолиться за душу мою заблудшую в храме Елоховском у отца Матвея.

— В Москву-то Первопрестольную когда рассчитываешь укатить? — зыркнул на него отец Иов.

— Сегодня, ночным скорым, ежели билетом разживусь.

— Разживешься. По нонешним ценам купейные вагоны пустыми катаются.

— Коли разживусь и в поезде встречу твоих войников, то в обиду их никому не дам. Можешь положиться на Мирослава, отче.

— Об этом слезно и хотел попросить тебя, Мирослав, — обрадовался болезный отец Иов.

— Чего просить, коли дело-то богоугодное? — покачнувшись на колченогом стуле, отмахнулся Мирослав. — Документы у них, надеюсь, имеются, отче?

— То-то и оно: не документы, а туфта с одесского Привоза, — виновато потупился отец Иов. — Границу-то пересекут с туфтой, а что в России будут с ней делать — вопрос. Выправил бы я им что-нибудь понадежнее, да вот поди ж ты, скопытился…

— Их в Москве встренут или как? — поинтересовался Мирослав.

— Неведомо мне про это, — развел руками отец Иов, достал из потертого бумажника крохотную писульку. — Меня просили сопроводить их до самой Москвы, а с Киевского вокзала позвонить из автомата по указанному здесь телефону и сообщить их ближние планы в столице, ежели, конечно, они откроются мне.

— Понятно, отче! — кивнул Мирослав и потянулся за бумажкой с номером телефона.

Взглянув на нее, он моментально протрезвел, а в висках будто молоточки застучали.

«Походин Николай Трофимович» — четким почерком красовалось на бумажке, а ниже был записан телефонный номер. Бесенятами заплясали перед глазами отца Мирослава эти три слова. Было время, когда судьба свела семинариста Влодзимежа Шабутского с майором КГБ Походиным, и запомнил Влодзимеж этого человека накрепко.

— «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходе своем, и возвращается ветер на круги своя», — пробормотал Мирослав и почувствовал, как сжалась от липкого страха его душа.

Не за себя так, до озноба, испугался отец Мирослав, а за тех троих ратоборцев из православной Сербии, которых он вызвался своими руками сдать христопродавцу Походину.

«Матка Боска ченстоховска, влип, Мирослав, как кур в ощип! — подумал он. — Ситуация…»

— Чем так смутилась душа твоя, Мирославе? — заметив его смятение, смиренно спросил отец Иов.

«Христопродавцем никогда не был и теперь не стану», — принял решение отец Мирослав, а вслух сказал как о чем-то само собой разумеющемся:

— Почту за честь оказать услугу братьям, воевавшим за православную веру.

Отец Иов удовлетворенно улыбнулся и показал отцу Мирославу три фотографии.

— Особенно присмотрись к этому вот войничку, — ткнул он пальцем в одну из фотографий. — Племяш баит, что бисов Интерпол всех троих за что-то ищет. Но то не наше церковное, а мирское дело, Мирослав, — строго добавил он.

С фотографии на отца Мирослава смотрел дюжий, цыганского обличья мужик в пятнистой униформе, с сильной проседью в бороде. Смотрел он хмуро, будто заранее обвинял Мирослава в каких-то тяжких прегрешениях. Взглянув мельком на обличья остальных двоих, задрожал мелкой дрожью отец Мирослав и потянулся за рюмкой, наполненной крепкой настойкой.

— Знаю я их, — опрокинув настойку в рот, выдохнул он. — Эти самые, как есть эти самые, намедни во сне ко мне являлись. И сон тот был тягучий и опасный, как таежные бамовские лежневки на болотах и марях…

— Чур тебя, чур, Мирослав! — торопливо закрестил его отец Иов. — Не доведет тебя до добра промысел сатанинский!

— И сон мой о том же, — согласился Мирослав. — А куда мне, грешнику окаянному, от него деться? И вспомнить сон до конца по какой-то причине не могу, чего со мной допрежь не случалось.

— Чур, чур тебя, Мирослав! — опять закрестил его отец Иов.

* * *

Три сербских ратоборца появились на перроне за минуту до отхода поезда. Из окна купе отец Мирослав узнал их сразу и успел заметить, как зыркнули они волчьими голодными глазами на киоск с водкой, напитками и бутербродами, но поезд громыхнул сцепкой, и они поспешно нырнули в вагон.

«Волки, чистые волки! Кровушки, поди, на них! — перекрестился отец Мирослав и тут же одернул себя: — Праведного и нечестивого судить будет Бог, и суд над всяким делом там, у него…»

Столик в вагоне-ресторане отец Мирослав занял сразу же, подумав, что «волки» непременно пожалуют туда утолить голод, и стал терпеливо ждать. При их появлении что-то внутри отца Мирослава оборвалось. Он нутром почувствовал, что неведомая сила увлекает его на путь, грозящий бедой, но противиться ей было выше его человеческих сил.

И теперь, стоя в холодном громыхающем тамбуре, после прыжка в метельную мглу взбешенного Засечного, отец Мирослав попытался вспомнить свой странный сон, связанный с этими людьми. Но сон не вспоминался никак. Так, какие-то отдельные, не связанные между собой обрывки — и все… Видя, как его подопечные Скиф и Алексеев, не понимая, с какой стороны грозит опасность, нервничают, отец Мирослав молил про себя Бога, чтобы тот вразумил сербских войников доверить свою судьбу не христопродавцу Походину, а ему, попу-расстриге Мирославу. Зачем им и ему это было надо, он не знал, но твердо знал — надо.

К его удовлетворению, Алексеев без лишних слов покинул поезд в Сухиничах. Скифу же отец Мирослав возвращаться в свой вагон отсоветовал. У него все свое было при себе. Каждые полчаса они переходили из тамбура в тамбур. Поп проклятущий настолько заставил Скифа уверовать в опасность, что, когда тот оставил его одного и сам пошел в свой вагон за вещами, Скиф настороженно стал прислушиваться к каждому стуку.

Но отец Мирослав благополучно вернулся с дорожным саквояжем из ковровой ткани, с какой-то черной хламидой, перекинутой через руку.

— Надевай, воитель, через голову. А курточку свою поверх набросишь. Это мое старое облачение. Тебе будет впору, я с десяток лет назад гораздо тучен был. Заштопанное, грех его бери, да в темноте никто не приглядится.

Скиф натянул на себя черный мешок с рукавами. На голову поп нахлобучил ему черный же колпачок.

— Грех, прости, господи, мирянина в подрясник облачать, — суетливо перекрестил его отец Мирослав. — Но в грехе родимся, в грехе живем. А скажи мне, воитель славы, — спохватился отец Мирослав, — стрелялки у тебя никакой нет или ножа за пазухой?

— Я профессионал. Работаю без оружия.

— Ну, тогда присядем на дорожку.

— Москва уже так скоро? — недоверчиво покосился на циферблат часов Скиф.

— До Москвы еще что пехом, что ехом — о-го-го сколько. А это Калуга. Стародавнее место сорока церквей и родина Циолковского.

ГЛАВА 6

На опушке дубравы кабанья семья, голов пятнадцать с подсвинками, вспахивала вытянутыми рылами припорошенные снегом-зазимком желтые листья, выискивая желуди. Молодняк, мешая взрослым наслаждаться сладкими, прихваченными первым морозцем плодами, забыв об осторожности, с веселым визгом носился по опушке. Секач поворчал на них и отошел в сторону. Затем оглянулся вокруг и втянул в себя пахнущий прелыми листьями и первым снегом воздух. Внезапно чуткие уши зверя уловили далекий собачий лай. Он издал хриплый звук, и стая гуськом потянулась за ним в березняк за дубравой.

До березняка оставалось пересечь открытую луговину с мачтами высоковольтки, но по луговине, быстро приближаясь, катился собачий лай. Вепрь развернул семью вправо, в заросли камыша по берегам схваченного ледком болота.

Он уже не раз уходил этим путем… Собаки мало беспокоили его. С лаем покрутятся перед болотом, но в ледяную воду не пойдут, как бы хозяева ни материли их. Однако секач хорошо знал, что, отчаявшись послать собак в воду, их хозяева начнут беспорядочную стрельбу по камышам. Чтобы скорее увести стаю подальше от людей с ружьями, он торопливо взламывал неокрепший лед своим грузным весом и, как ножом, срезал кривыми клыками встречающиеся на пути чахлые березки, чтобы подсвинки, обходя их, не ухнули в гиблую болотную топь.

Выбравшись из болота, кабаны стряхнули с себя тину и потянулись гуськом в овраг. За ним — поле с зеленями, а за полем — густой хвойный лес, где можно отлежаться до вечера в глухомани.

Звери уже достигли присыпанных снегом малахитовых зеленей, когда из ольховника, не сбрасывающего на зиму жухлую листву, внезапно выкатилась собачья стая и отсекла их от оврага.

Секач вздыбил дремучую, жесткую шерсть на загривке и бросился им навстречу, чтобы дать возможность своим сородичам прорваться в спасительный овраг.

В ольховнике пожилой человек с аскетичным лицом, в пятнистой офицерской куртке, снял ошейник с громадного пса с длинными ушами и свисающей волнами шкурой.

— Теперь твоя работа, Рамзай, — сказал он.

Пес посмотрел на него умными, налитыми кровью глазами, проверяя — не ослышался ли он.

— Фас! — подтолкнул его хозяин. — Береги себя, мальчик. Фас!

Часть собак бросилась за кабанами, прорвавшимися в овраг, а часть отважно пошла на вставшего на их пути секача.

Однако два первых пса, напоровшись на кабаньи клыки, с визгом отлетели в стороны. Третий забился на зеленях с распоротым боком. Но какой-то поджарый доберман исхитрился-таки на лету цапнуть кабаний бок. Вепрь нацелился было прикончить его своими жуткими клыками, но внезапно услышал грозный рык сбоку. Громадный ушастый пес шел на сближение с ним, по-кошачьи мягко ступая по хрустящим листьям огромными когтистыми лапами и нервно поигрывая поднятым вертикально вверх толстым хвостом. Раздутые брылы на его морде обнажили мощные клыки, через которые рвался не привычный собачий лай, а грозный хриплый рык, напоминающий раскат отдаленного грома. Секач помнил его. Прошлой осенью этот самый ушастый кобель с кровавыми глазами убил подсвинка из его стаи, и ему самому пришлось тогда отведать мощь его клыков…

Не дожидаясь приближения врага, вмиг рассвирепевший вепрь первым бросился в атаку. Пес остановился в боевой позе и, поигрывая хвостом, ждал его. Секач готов был погрузить кривой клык в податливую собачью плоть, но кобель без разбега легко прыгнул вверх и на лету вспорол ему клыками шею.

Несколько раз кабан разворачивался и со свирепым храпом бросался на ненавистного противника, но после каждой атаки на его щетине кровянились рваные глубокие следы клыков бладхаунда.

Острая боль заставила секача отступить к оврагу. Но пес, опередив его, встал на тропе перед ним. Он легко уклонился от кривых клыков и полоснул кабана когтистой лапой по глазам и самому уязвимому его месту, пятачку в конце вытянутого рыла.

Взвизгнув от боли, вепрь метнулся в зеленя, рассчитывая, видимо, расправиться с врагом на открытом пространстве. Однако пес не отставал, легко стелился сбоку и подгонял его грозным рыком. Едва секач притормозил, чтобы развернуться для атаки, бладхаунд полоснул его клыками по бочине, вспоров ее до ребер.

После этого вепрь не помышлял больше о схватке, а стремился скорее вырваться из круга у подножия холма, определенного ему псом, и нырнуть в овраг или добраться до леса. Но кобель каким-то образом разгадывал его намерения и каждый раз становился на пути, заставляя снова отступать.

С холма за его работой наблюдали хозяин и несколько возбужденных мужчин в полушубках и камуфлированных куртках. Морозный воздух доносил до них тугие удары копыт о подмерзшую землю, запаленный кабаний храп и грозный рык бладхаунда.

Председатель некогда богатейшего в Калужской области колхоза, затеявший эту охоту, чтобы хоть как-то поуменьшить потери хозяйства от бесчинств кабанов на полях, и без того худородных из-за скудости вносимых в них удобрений, воскликнул, показав на стелющихся по зеленям секача и пса:

— Гребаный день на плетень!.. Да за такой стриптиз с раздеванием, Егор Иваныч, в долларах брать надо!.. Последнюю корову со двора сведу, а от твоего пса говнюшонка ушастого куплю.

— Будет по весне алиментный щенок, подарю, Сан Саныч. И в пояс еще поклонюсь, потому как знаю — в добрые руки, — ответил польщенный похвалой своему ушастому любимцу хозяин и взглянул на часы: — Идите, ребята, выпейте у костра по лафитничку для сугреву. У них надолго, — кивнул он в сторону пса и кабана.

— Полтора чаша гонит, — прошамкал пузанок с генеральскими погонами на куртке. — В шекаче шентнера два — не возьмет такую махину твой пеш, Егор…

Хозяин промолчал.

Вепрь и впрямь не думал сдаваться. Вспоров зеленя, он вдруг затормозил всеми четырьмя копытами и выставил клыки навстречу летящему псу. От клыков тот успел уклониться, но с лету наткнулся на кабанью тушу и не удержался на скользких примороженных зеленях. Секач бросился на него… С холма невозможно было разглядеть, что он там делает с допустившим оплошность псом…

— Вще, угробили шабаку! — прошамкал пузанок. Полковник с летными погонами на куртке вскинул винтовку с оптическим прицелом.

— Отставить! — бросил ему хозяин.

— Искалечит же!

— Рамзай знает свое дело!

И действительно: следующую атаку кабана пес встретил уже в боевой стойке. Ослепленный яростью от утерянной близкой победы, секач снова и снова бросался вперед, но бладхаунд, будто насмехаясь, уклонялся от его клыков и, выпрыгивая легкими подскоками с места вверх, на лету полосовал его своими клыками.

В очередной раз уклонившись от атаки, он вдруг, по-кошачьи грациозно, будто и не было в нем центнера веса, взлетел на широкую спину вепря и сомкнул грозные клыки на его загривке. Кабан, пытаясь сбросить собаку, волчком закрутился на месте, а сбросив, рванулся напролом к лесу. Но пес легко обошел его и опять встал на пути. Для новой схватки у секача уже не было сил. Подгоняемый грозным рыком, он метнулся назад к подножию холма.

— Гошподи, Егор, и школько штрашть такая продолжаться будет? — прошамкал генерал-пузанок.

— Бладхаунд обязан гнать зверя непрерывно, — бесстрастно ответил хозяин.

Мужчины еще потоптались несколько минут на месте и потянулись к заполыхавшему в ольховнике костру.

Вскоре на дороге показался военный «УАЗ». Он вскарабкался на вершину холма, и из него вышли двое.

— Товарищ генерал-лейтенант, полковник Шведов и майор Кулемза, из дальних странствий воротясь! — шутливо отрапортовал крупный мужчина лет сорока, с пронзительно синими глазами.

Хозяин сухо кивнул им:

— Докладывай, Шведов, коли «воротясь». Как там наши позиции? Прибыли ли в любезное Отечество сербские фигуранты Интерпола?

— По основному заданию и о наших позициях, если позволите, я доложу в служебной обстановке. Думаю, что СВР имеет более обстоятельную информацию по Балканам, но тем не менее свою точку зрения я официально изложу вам в рапорте. Скажу только, что принцип: «Разделяй и властвуй» — по-прежнему остается главенствующим в доктрине НАТО. Мне представляется, что в ближайшее время Югославию, да и нас, ждут не лучшие времена. Что же касается наших фигурантов, то прибыли, — ответил полковник Шведов и засмеялся. — Но уже в поезде не сошлись характерами с братвой…

— Что за братва?

— Походинский отморозок с кодлой из Одессы возвращался. Кроме того, чья-то «наружка», то ли походинская или еще чья, их плотно пасла…

— Поп-расстрига с какого-то хрена буквально повис на них, еще цыгане вокруг них целым табором крутились, — вставил майор Кулемза, высокий атлет, смахивающий скулами на татарина или башкира.

— Цыгане? — переспросил генерал и повернулся к Шведову. — Это похоже на Фармазона. У него виды на ваших фигурантов?

— Возможно… Не много найдется офицеров с таким боевым опытом, — уверенно ответил тот. — Кстати, взгляните на всю троицу в сербских мундирах.

Генерал сперва кинул взгляд на пластающихся по зеленям секача и пса, потом на фотографию, на которой на фоне развалин среди сербских войников красовались Скиф, Засечный и Алексеев.

— Как отзываются о них наши сербские коллеги?

— Отзываются обо всей троице с большим уважением. Дело против русских войников считают сфабрикованным американцами и боснийцами. Их выдача Интерполу, без сомнения, вызовет у сербов негативное отношение к нашей политике на Балканах и осложнит положение российского миротворческого контингента в Югославии.

— Полковник Скиф у сербов чуть ли не национальный герой, — добавил Кулемза.

— Это который?

— Посредине, с бородой, — показал Шведов.

— Лицо знакомое, — вгляделся в фотографию генерал.

— Знакомое, Егор Иванович. В комиссии по амнистии афганцам вы рассматривали его дело.

— Да помню я… Помню, ты уж совсем обо мне плохо думаешь… — поднял глаза на Шведова генерал. — Тот самый десантный капитан, который в восемьдесят седьмом году накаркал развал СССР…

— Еще «Бурю в пустыне», Карабах, Приднестровье, Абхазию и даже Чечню, — подхватил Шведов. — Предъявленные ему тогда военным трибуналом обвинения можно считать утратившими силу, как говорится, де-юре…

— И в Югославии Скиф воевал на стороне сербов, вроде братьев наших, — вставил Кулемза.

— Братьев — без «вроде», — сухо уточнил генерал и повернулся к Шведову: — Они были там на правах «диких гусей»?

— Сербские коллеги сообщили мне, что все трое сразу отказались от статуса наемников и получали офицерское содержание на общих правах, — ответил тот и спросил осторожно: — А американцы по-прежнему настаивают на их выдаче Гааге?

— Настаивают, — кивнул генерал и показал рукой в сторону гона. — Смотрите, сейчас наступит развязка.

— Откуда знаете? — недоверчиво спросил Кулемза.

— Не знаю, — ответил генерал. — Сейчас я сам дам псу команду на завершение этой печальной истории.

— С такого расстояния Рамзай не услышит.

— Майор Кулемза, оперативник должен знать, что некоторые породы собак принимают на большом расстоянии мысленно посланные им команды.

— Разыгрываете, Егор Иванович, — не поверил Шведов.

— Увидишь, — скупо улыбнулся генерал и протянул ему бинокль. По мере того как секач слабел, ушастый пес с кровавыми глазами, казалось, обретал второе дыхание. Он легко заходил кабану с любого фланга и направлял его грозным рыком в нужную сторону. Если запаленный кабан пытался остановиться, перевести дух, бладхаунд подскакивал к нему и полосовал клыками его задние ляжки и ноги. Нестерпимая боль и страх снова гнали зверя вперед, по замкнутому кругу, навязанному ему псом.

— Пора, мой мальчик! — сказал на вершине холма Егор Иванович и резко махнул рукой. — Фас!

— Смотрите вон на ту ложбинку, — показал он Шведову и Кулемзе.

К их удивлению, бладхаунд, будто и в самом деле услышав команду хозяина, внезапно увеличил скорость и, зайдя с правого бока, стал теснить вепря к небольшой впадине посреди поля. Направив зверя по низу ложбинки, сам он понесся верхом и внезапно мощным прыжком обрушился на секача, завалив его на землю. Потом пес на одно мгновение приник к кабаньей шее и, как-то сразу после этого потеряв всякий интерес к бьющемуся в агонии противнику, отошел в сторону и лег на зеленя.

— Что он сделал с кабаном? — ошалело спросил Кулемза. — Почему секач сразу копыта задрал?

— Перерезал зверю сонные артерии, — бесстрастно ответил генерал и сказал в портативную рацию: — Все кончено, ребята, — забирайте трофей.

Шесть крепких мужчин, соорудив из слег носилки, еле доволокли трофей до ольховника.

Пока они палили горящими головешками и еловым лапником дремучую кабанью шерсть и свежевали двухсоткилограммовую тушу, генерал сидел в сторонке на раскладном стульчике. Пес, положив огромную голову ему на колени, сидел рядом и задумчиво смотрел на костер.

— Ты хорошо работал сегодня, мальчик, — строго сказал ему генерал. — Но допустил одну ошибку, которая могла тебе стоить жизни. В нашем деле головой больше думать надо…

Рамзай скосил на него налитые кровью глаза и виновато шевельнул толстым, как дубина, хвостом.

Подошел Шведов и присел на корточки перед мордой пса:

— Меня вот что поразило, Егор Иванович, Рамзай, когда это… ну, последнее дело с кабаном делал… Он будто робот делал это… Без злобы…

— Работа у него такая, — почему-то вздохнул генерал и, посмотрев на Шведова, спросил вполголоса: — А Скиф пророчествовал у сербов?

— Говорят, изредка… Предсказывал направления прорывов противника, засады его, минные поля. Оказывал содействие сербской контрразведке в выявлении диверсантов и агентуры противника. И, утверждают, почти — безошибочно.

— Он сам как-то объясняет свой странный дар?

— Уходит от объяснений и, говорят, даже тяготится им.

— Как судьба мужиком крутит! — вздохнул генерал. — Войны, тюрьмы, побеги и опять войны.

— Все трое такие… У Засечного за спиной двадцать лет войн в Африке и пять у сербов. А Алексеев после ранения в Афганистане в милиции в Грозном служил… Гаду одному местному на мозоль наступил… Всю семью вырезали и против самого дело состряпали. Бежал. Воевал в Приднестровье, а потом Сербия, Босния…

— Вот что, Максим, дай повторный запрос американцам об обстоятельствах убийства Скифом офицера из ЦРУ. Так и укажи в запросе, именно «офицера ЦРУ». Если они не ответят на запрос, я потружусь, чтобы дело по передаче всей троицы Интерполу сдали в архив.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Шведов и хотел еще что-то сказать, но генерал остановил его:

— И еще… Когда сербские войники надышатся «новым» дымом Отечества, познакомь меня со Скифом.

— Непременно! — обрадовался Шведов.

— Не к спеху, — бросил на него непроницаемый взгляд генерал. — И будет жаль, Максим, если Фармазон в пакостях их замажет. Позаботься, чтобы не случилось этого.

— Позабочусь, Егор Иванович.

Закончив свежевать кабанью тушу, охотники по традиции бросили внутренности обступившим костер собакам. Те сразу же сцепились из-за них… По ольховнику покатился яростный и злобный клубок. Напрасно охотники пытались его растащить. Из-за кабаньей печени и требухи с кишками собаки кидались даже на своих хозяев.

Бладхаунд Рамзай, внимательно наблюдавший за всем этим остервенением, вдруг оторвал голову от колен хозяина и, встав в боевую стойку, издал такой леденящий душу рык, что с ольховника посыпались жухлые листья, а генерал-пузанок, икнув с перепугу, откатился подальше от костра.

— Не шабака у Инквижитора, — прошамкал он летному полковнику. — Ж-жверь немышшлимый какой-то!

— Рамзай хороший, — засмеялся тот. — Просто лаять не умеет.

— Я и говорю: хороший, — вздрогнул от повторного рыка пузанок. — А вшеж — ж-жверь немышлимый!

От рыка бладхаунда, перешедшего в грозный рев, клубок из сцепившихся собак распался. Решив не искушать судьбу, доберманы, ротвейлеры и борзые откатились с добычей подальше в ольховник. А Рамзай, сразу потеряв к ним интерес, снова положил голову на колени задумавшегося о чем-то хозяина и смотрел на него преданными, налитыми кровью глазами.

* * *

Крохотная безлюдная станция, со всех сторон зажатая многовековым сосновым бором. По просеке прямо от нее единственная дорога со свечами фонарей. Ни человека, ни машины, ни приблудной собаки.

— Это что — волки? — Скиф задрал голову в снежную темень и прислушался.

— Может, и волки.

— Какой же тут город Циолковского? Завез меня в свою монашескую пустынь.

— Не вводи себя в грех сомнения. Пошли на остановку. Сейчас автобус пойдет. С этой станции до города еще добрых десять километров.

Мела мягкая, словно из сахарной ваты, пурга. В добитом до дыр автобусе посвистывал ветерок. В этом темном шарабане они были одни, не считая водителя за перегородкой. В желтом свете фар каруселили снежинки. В долгополой рясе Скифу сделалось тепло и уютно, и он не заметил, как его убаюкала дорога.

Прошла ровно неделя, как они отплыли на украинском судне из Белграда вниз по Дунаю. Пять дней кошмарной дремы в трюме, когда и в сон морит, а не заснешь из-за духоты и тесноты. Два дня с вокзала на вокзал, где тоже глаз не сомкнуть…

Проснулся Скиф, когда автобус стало швырять из стороны в сторону на занесенных сугробами городских улицах. Потом был путь по извилистой тропинке за покосившимися темными заборами, потом бревенчатая избушка, вросшая в землю, и русская печка с потрескивающими березовыми поленьями. Где-то в углу возились и попискивали мыши или крысы. Домашние, безобидные. Не те вечно голодные волосатые твари из танкерного трюма. Нет более чуткой твари, чем крыса. Всю жизнь настороже, сколько небось за все время ей приходится инфарктов перенести? Никто и никогда не застанет крысу врасплох. Но стоит ее приручить добром и если она приживется среди добрых людей, то тогда уже не отыщется на свете более беспечного создания. Среди своих она спит крепким сном праведника на спине кверху брюхом, вольно раскинув по сторонам все четыре лапы и беззащитный хвост. За него спящую крысу можно смело таскать, переворачивать ее с боку на бок — не проснется.

Скиф первый раз за последние десять лет не умом, а каким-то неведомым чувством проникся ощущением того, что он среди своих. В жарко натопленной избе он проспал почти сутки, и его никто не будил.

* * *

Последний раз он спал вот так спокойно больше двадцати лет назад, да еще с гаком. Скифу тридцать восемь лет, если можно верить человеку без документов, а тогда было четырнадцать, когда он увидел свой первый странный сон. Тогда еще не было Скифа — Скворцова Игоря Федоровича, а был восьмиклассник Игорек со смешной фамилией Вовк. Смешной потому, что он сам был похож на взъерошенного волчонка с недоверчивым взглядом. И была квартира на первом этаже с окнами в палисадник с высокими мальвами. Были еще живы мать, отец, сестра и брат, даже бабушка была тогда еще жива. И все умещались в одной четырехкомнатной квартире.

Скиф из детства не помнил ни одного туманного росистого утра. Он мальчишкой был большой любитель поспать, а когда продирал глаза, в высоких тополях напротив окон весело играло южное солнце и вовсю распевали птицы, каждый день будившие его на каникулах. Потом ему ни разу в жизни нигде не довелось чувствовать себя по-домашнему комфортно. В пятизвездочных отелях солдат на постой не ставят, а в дешевых всегда пахнет казармой.

Тот самый первый из всех памятных снов начинался обрывистыми горами. Вот он стоит на остром хребте, а вокруг кроваво-коричневые ущелья, по дну которых плывут потоки огня. Пламя поднимается все выше и выше, и вот над бушующим морем огня торчат только красноватые пики гор. Кстати сказать, в то время он настоящих гор еще не видел.

Летний ремонт своими силами был святой традицией в его далеком доме. Да не просто ремонт, а чтоб с блеском и шиком. Чтобы краска на окнах и дверях блестела, олифу нужно было предварительно разогреть на газовой плите. Тут главное — не упустить момент, когда она начинает закипать и пучиться пенной шапкой из кастрюли… И вот однажды в тот самый последний миг недосмотрели. Кипящее масло вспыхнуло. Огонь пылал, словно продолжение сна, когда Игорь проснулся. Его, завернутого в одеяло, отец успел выбросить из окна в палисадник с цветущими мальвами…

А за несколько минут до беды отец неожиданно для всех крикнул из кухни, чтобы ему открыли входную дверь. Нужно было вышвырнуть кипящую огнем кастрюлю на улицу. Вся семья, налетая друг на друга, кинулась в коридор к дверям. Все с ужасом смотрели, как отец на вытянутых перед собой руках проносит мимо них пылающее варево. Горящая олифа с шипением расплескивалась, и пламя расползалось по его рукам. С треском лопалась на них обугленная кожа.

Отец поскользнулся на одной из горящих лужиц, которые оставлял по пути. Кастрюля со зловещим потрескиванием покатилась по полу, и сотни липких огненных брызг обдали прижавшихся в страхе друг к другу родственников. А на кухне пылали еще две кастрюли.

Так Скиф впервые узнал, на что похож настоящий напалм. Некоторым из объятых пламенем родственников удалось-таки вырваться из огненного ада. На стенах, вдоль которых они шли вслепую, оставались горящие лоскутья кожи…

Покойный отец был военпредом на «Ростсельмаше», военной формы не носил и только с Великой Отечественной сохранил воспоминания о тяготах службы. Так что говорить, что в душе Скифа с детства звенела армейская струнка, вряд ли стоит.

После трагической гибели всей семьи за Скифом приехал с Урала фронтовой друг отца, полковник-инженер, доктор технических наук Скворцов. У Игоря снова появились мать, отец и брат с сестрой, но спать, как прежде, беззаботно он уже не мог. Ему снились сны, которые стали частью его бытия.

Ему снились горы, города, в которых он никогда не бывал, но чувствовал их родными. Сны тянулись один за другим, как бесконечный сериал. В них звучала тягучая глубокая музыка, но почти не было слов. Он был в своих снах всегда главным героем и в каждом из них почти каждую ночь ехал куда-то, где его ожидали встречи с воспоминаниями детства и родными людьми. Этот несмолкаемый музыкальный призыв без слов и бесконечная погоня за уплывающим счастьем наполняли его сны привкусом дорожной романтики. Проснувшись, он был готов бросить все, отправиться на вокзал и сесть в первый попавшийся поезд.

Жить в новом доме Игорь больше не мог и скоро попросился в Суворовское училище в Свердловске. Его долго отговаривали новые родители, потом в спешке оформляли документы, а тут как раз пришла пора получать первый паспорт советского образца. Ему выдали на руки «серпастый и молоткастый» с записью: «Скворцов Игорь Федорович».

Паспорт он менять не стал — через пару лет все равно пришлось бы его сменить на военный билет, а затем на удостоверение личности офицера. Но и военный билет в Рязанском училище выправили на Скворцова, с этой же фамилией в удостоверении личности он и отправился воевать в Афганистан.

С выбором военной карьеры тоже вышла неувязка. Скиф закончил Суворовское училище всего лишь с одной четверкой по географии. Приемный отец, полковник Скворцов, ученый-программист с мировым именем, настойчиво упрашивал упрямого приемыша поступать в Харьковскую академию ракетных войск, но Волчонок, как звали его в новой семье, всякий раз встречал такое предложение в штыки: «Буду только боевым командиром!»

Скиф-Вовк утратил не только безмятежный сон, родную семью и фамилию. Обидную четверку по географии он давно уже исправил в скитаниях по дорогам войны на «отлично», семью обрел во фронтовом братстве, а имена менял с каждым новым документом. Но в нем осталась упрямая вера, что пусть хоть весь мир против тебя, зато у каждого в семейном тылу всегда есть человек, который примет тебя любого. Эту веру он ввел в закон жизни, и теперь у него оставались только два человека, ради которых он мог жить, — жена Ольга и дочь Ника. Жену свою он не видел почти десять лет, а дочери не видел никогда.

Еще мальчишкой придумал он себе слепую веру в непогрешимость семейного уклада. Он знал — верить можно только близким родственникам, которых у него тогда уже не осталось. Все жестче играли желваки на смуглых скулах взъерошенного пацаненка, злым волчонком посматривал он на мир прищуренными карими глазами.

Но майор Васильев, командир учебной роты, всегда держал Скифа подле себя, под попечительским крылышком. Знал, что, стоит отвернуться, он тут же устроит драку. Достаточно лишь косого взгляда или безобидной шутки, как воспитанник Скворцов мог налететь с кулаками даже на старшего по званию.

Из Суворовского его не смогли отчислить не только из-за почти отличной учебы, но и из-за прямого статуса круглого сироты, сына офицера. Ведь изначально суворовские училища были предназначены именно для ребят с такой судьбой.

В десантном училище вспыльчивость Скворцова понемногу улеглась, характер притерся — там все без исключения были сплошь задиристые хлопцы. Бесконечные сны о незнакомых городах и скалистых красноватых горах с ледяными пиками переросли, как и у большинства училищной десантуры, в мечту о грядущих подвигах. Но с самого начала учебы в Суворовском, а затем в десантном училище он как-то незаметно для самого себя стал искать предлог, чтобы не приезжать на каникулы домой к новым родителям. Из-за фамилии Скворцов чуть было не получил обидную кличку Шпак, что в переводе с украинского языка на русский обозначает «скворец». После этого он стал упорно насаждать среди друзей и знакомых будущий псевдоним — Скиф. Не выносил он и жалости к себе. Когда-то еще в школе родительский совет собрал деньги на новые ботинки для Игоря. Мальчишка сжал от обиды кулаки и швырнул подарок к ногам благодетелей.

Образцом мужества для него на всю жизнь остался погибший отец. Женщин до окончания училища он не только не знал, но и откровенно презирал. Единственными женщинами в его представлении были сгоревшие бабка, мать и сестра. Но все же в том, что Волчонок-Вовк так и не превратился после всех перипетий судьбы в матерого волка-уголовника, была повинна хрупкая девушка-былинка с голубыми глазами в пол-лица. В своих воспоминаниях о ней он всегда был счастлив и до сих пор не мог понять, как эта студентка-журналистка, выросшая в Москве в «доме на набережной», могла выйти замуж за капитана-десантника.

В снах его она никогда не являлась. Но, как сказал бы отец Мирослав устами Экклезиаста, «что существует, тому уже наречено имя». И звали ее Ольгой. И сроку их семейной жизни был месяц, медовый месяц.

ГЛАВА 7

Совещание в кабинете главного редактора канала длилось уже третий час. Шел нудный разговор о низком качестве передач, о засилье американских триллеров и чрезмерной эротике на телеэкране. Выступающие обращались не к хозяину кабинета, а к восседавшему в сторонке на крутящемся офисном кресле вертлявому человечку с умным и холодным взглядом за золотыми дужками очков.

Близость этого человечка к некоторым высшим должностным лицам страны заставляла выступающих взвешивать каждое слово и с затаенным страхом читать в его ускользающем взгляде реакцию на свое выступление. Между собой телевизионщики звали его Некрофил за страсть наносить удар строптивым работникам в самый неожидаемый момент. Известные тележурналисты и популярные ведущие программ в присутствии этого человечка съеживались, и на их лицах появлялось угодливо-лакейское выражение.

«А он ловит кайф от их страха и угодливости! — наблюдая со стороны за человечком, сделала для себя открытие Ольга и вспомнила встречу в цюрихском аэропорту папашей Коробовым «новых русских», в число которых входил и этот человечек. — Вот так же он сам съеживался и по-холуйски гнул спину перед папашей Коробовым. Силен папашка! — со злорадством усмехнулась Ольга. — Цепко он их всех в руках держит…» Будто прочитав мысли Ольги, человечек перекрутился на кресле в ее сторону и заговорщицки подмигнул ей, но глаза его при этом оставались холодными и ускользающими.

«Кого он мне напоминает? — спросила себя Ольга и прикрыла ладонью улыбку. — Ну конечно — шакала из мультфильма «Маугли». Те же ужимки и тот же ускользающий взгляд и невероятная энергия в плетении интриг».

На чью-то робкую реплику: не уменьшить ли количество шоу на канале — человечек внезапно взвился как ошпаренный и забегал по кабинету.

— Надо думать о народе, господа! — частил он скороговоркой. — Жалеть, жалеть его надо!.. Надо наконец помочь народу забыть кошмар чеченской войны. Если у народа нет хлеба, то наш долг дать ему хотя бы зрелища. Больше шоу: ярких, остроумных, действующих на подсознание, прививающих понимание демократии и общечеловеческих ценностей. Нам не переделать имперского сознания стариков, но мы можем воздействовать на молодежь. Молодежь обожает шоу. Никакой политики, господа. Только больше шоу, больше шоу!.. Надо разрушать коллективистское сознание «совков» и без устали учить их надеяться не на государство, а только на себя. Учить и учить «совков» — это наш долг, долг, господа!

Далее человечек особо выделил цикл передач Ольги Коробовой и поставил ее в пример другим ведущим. Ольга принимала заискивающие, преувеличенно громкие поздравления коллег и неискренние поцелуи «теледам». Сам человечек чмокнул ее в щеку и приступил к анализу вещания.

«Это надолго», — подумала Ольга и, не дожидаясь конца трескотни человечка, выскользнула из кабинета. По дороге она позвонила по мобильному телефону водителю. По обыкновению, личные водители машин телезвезд в ожидании хозяев в подвале под бюро пропусков резались в домино и травили анекдоты.

— Алеша, заводи машину, едем домой! — бросила она в трубку и сразу попала в объятия толстушки Верки Мамонтовой, директора молодежной программы «Обо всем понемногу». Верка была однокурсницей Ольги по журфаку МГИМО. Тележурналистки из нее не получилось по причине крайней стервозности, но, имея связи в верхах, она прочно оседлала директорское кресло. Телевизионщики знали, что Верка Мамонтова любовница Некрофила — его глаза и уши на канале, и по этой причине заискивали перед ней и старались водить с Веркой компанию.

— Ольгуша-дорогуша, ищу тебя по всем монтажным! — зачастила Верка. — Выручай, мать, зашились с передачей, вся надежда на тебя. Режиссер — малахольный, из старых китов, мох из ушей прет. Ведущая Ирка Прошкина — дура набитая, сама знаешь, а передача в плане… Операторы за тебя двумя руками. Я уже согласовала с главным замену Прошкиной на тебя.

— О чем передача?..

— Тошниловка! — засмеялась Верка. — С американской сдута. Что-то про голубых и зеленых. Но хохмы и «гэги» — стон по стране пойдет! Классные актеры, политики, депутаты. Ты же с ними как рыба в воде. Выручай, Ольгушка-душка, горим синим пламенем!

Разговаривая, они спустились на лифте в вестибюль служебного входа.

— Соглашайся, — цепко держала Ольгу за локоть Верка. — Выручай, боевая подруга, ты же знаешь — в долгу не останусь…

— Дай подумать, — отбивалась Ольга. — Не моя редакция… Не мой стиль — Прошкиной подлянку кидать.

— Ой, тащусь!.. Главный эту тварь уже в другую передачу ввел, Ольгуша.

— Ну, хорошо, коли так, — кивнула Ольга и, чмокнув Верку в щеку, направилась к машине.

— Съемка завтра в семь вечера, в пятой студии. В шесть на грим, — крикнула ей вдогонку Верка.

Водитель, увидев идущую от проходной Ольгу, поехал на «БМВ» ей навстречу. Когда до Ольги оставалось метров десять, под машиной сверкнула вспышка и громыхнул взрыв. Он подбросил автомобиль и перевернул его сначала на попа, а потом на крышу. На ряды припаркованных на стоянке машин обрушились градом осколки стекол. Взрывом Ольгу бросило на капот какого-то автомобиля. Вокруг нее суетились незнакомые люди с видеокамерами, что-то кричали, о чем-то спрашивали, но она не слышала их вопросов. Ее взгляд был прикован к окровавленному обрубку без рук и ног, вытащенному из горящей машины подоспевшими из проходной милиционерами.

— Атас, мужики, щас рванет бак! — раздался чей-то истошный вопль в толпе, окружившей машину.

Толпа метнулась в стороны, сбила с ног бегущих с огнетушителями пожарников.

Какие-то люди подхватили Ольгу под руки и потащили к проходной. В дверях она оглянулась на грохот взрыва за спиной — вокруг вставшей набок «БМВ» горели бетонные плиты стоянки…

В комнате дежурного по отделению милиции, охранявшей телецентр Останкино, ей дали кофе и полстакана коньяка. Она выпила все это и ушла в прострацию. Перед глазами стоял окровавленный обрубок на асфальте. Пришла в себя она только тогда, когда крепкий мужчина с волевым лицом и пронзительно синими глазами сильно тряхнул ее за плечи.

— Очнитесь, Ольга Викторовна, и отвечайте на мои вопросы, — властно сказал он.

— Вы кто? — спросила Ольга.

— Полковник ФСБ Максим Сергеевич Шведов. Я буду заниматься этим делом.

— Занимайтесь.

— Что вы можете сообщить по этому факту?

— Ничего.

— У вас есть враги?

— У всех они есть.

— Считаете ли, что покушение на вас связано с вашей профессиональной деятельностью?

— Нет, пожалуй. Нет.

— С вашим бизнесом?

— Теоретически возможно, но вряд ли.

— Но кто-то явно пытался убить вас? Кто?

— Не знаю.

— У вас много друзей в бизнесе?

— В бизнесе — компаньоны, а не друзья.

— А в жизни?

— Нет никого.

— Почему?

— Друзья — похитители времени.

— Где вы провели последнюю неделю?

— В Цюрихе с дочерью.

— С вами там ничего не случилось необычного?

— Ничего.

— На вас были еще когда-нибудь покушения?

— Нет.

— Не могли бы вы дать список ваших партнеров по бизнесу?

— Только с их согласия.

— Из-за конфиденциальности сделок?

— Да. А о законности сделок вы можете судить по документам моей фирмы «СКИФЪ».

— Если будет в том необходимость, мы заглянем в них.

— Я распоряжусь, чтобы вас с ними познакомили. А сейчас у меня очень болит голова.

— Понимаю. Заканчиваю. Скажите, а ваш муж не мог?..

— Сима Мучник?.. Он мухи не обидит!

Шведов дал Ольге подписать протокол допроса и, прежде чем отпустить ее, спросил:

— Извините, Ольга Викторовна, вопрос, вероятно, личного порядка… У вас есть какие-нибудь сведения о вашем бывшем муже, Скворцове Игоре Федоровиче, Скифе?

— Скиф погиб в Сербии.

— Погиб? Вы уверены?

— Я узнала об этом два года назад.

— Странно, — Шведов привстал со стула. — А по моим сведениям, год назад Скиф получил звание полковника сербской армии.

— Что вам и сказать, — смутилась Ольга. — Если бы Скиф был жив, может, того… — она кивнула на окно, за которым все еще дымилась изуродованная взрывом машина. — Может быть, того и не случилось бы… И если он жив, глупо думать, что Скиф стал бы таким образом мстить мне.

— Вы меня не так поняли, Ольга Викторовна. — Шведов отвернулся к окну. — В Афганистане Скиф спас мне жизнь.

— Мне тоже, — кивнула Ольга.

— Я слышал об этой истории. А если все же Скиф жив?..

— Я бы порадовалась за нашу с ним дочь. Извините, у меня раскалывается голова.

— Мои люди доставят вас домой.

— В этом нет необходимости. — Ольга кивнула за окно. — За мной приехал муж, Серафим Мучник, которым вы только что интересовались.

Стоя у окна, полковник Шведов наблюдал, как здоровенный толстяк в длинном черном пальто от Версаче, путаясь в полах, бестолково суетился, усаживая Ольгу в молочно-белый «Мерседес-600».

— Красиво жить не запретишь! — кинул вслед «Мерседесу» вошедший в комнату майор Кулемза и добавил, зло усмехнувшись: — Бандиты живут красиво, но — недолго. Я о муже Коробовой. Господин Мучник, по лагерной кликухе — Сима Косоротая. Два срока тянул… А глянь, какую паву отхватил при его-то склонностях…

— За склонности ныне не судят, — остудил его Шведов. — Что-нибудь по делу надыбал?..

Кулемза, не доверяющий никому и ничему, выразительно показал Шведову на потолок и телефоны. Шведов понимающе кивнул.

На улице, по пути к машине, Кулемза сообщил:

— Почти ничего не надыбал… Но вот компаньоны по бизнесу у нее… Ну, Мучник ладно, муж. А Анатолий Походин, сын того нашего Походина. Хоть срок еще не тянул, а личность, я тебе скажу, — пальцы веером и весь такой уж понтовый из себя… Да и сам генерал, папаша его, каким-то боком на фирму завязан. Кстати, в Цюрих Коробова вместе с ним летала.

— Точно? — впился в него взглядом Шведов.

— У них в самолете даже места рядом были. Странно другое: собиралась Коробова, судя по обратному билету, провести в Альпах неделю, а вернулась почему-то кружным путем через три дня. И одна, без Походина.

— Едем к Инквизитору! — подумав, сказал Шведов.

…Генерал-лейтенант ФСБ Дьяков, по прозвищу Инквизитор, молча выслушал доклад полковника Шведова о неудавшемся покушении на тележурналистку Коробову и задумчиво прошелся по кабинету. В прямой спине генерала, в его волевом, вскинутом вверх подбородке чувствовалась военная косточка. В то же время в плавных кошачьих движениях, в его неторопливых жестах и особенно в темных непроницаемых глазах было что-то от матерого хищника, в любой миг готового к отражению агрессии и к стремительному нападению.

— Твои соображения, полковник, по этому делу? — наконец повернулся он всем корпусом к Шведову.

— Радиоуправляемая мина на двести грамм в тротиловом эквиваленте, — четко отрапортовал Шведов. — И тем не менее, похоже, Коробову не хотели убивать, товарищ генерал…

— Сказал «а», говори «б», — тихим, но властным голосом сказал тот.

— Хотели пугануть грохотом, может, предупредить от какого-то ее шага…

— Основания для такой версии?

— Я спросил себя: а почему было не снять Коробову снайперу из какой-нибудь припаркованной у телецентра машины, а их там сотни. Пространство ровное, хорошо просматриваемое. Вероятность попадания для профессионала стопроцентная, и шума никакого.

— И это все? — строго посмотрел на Шведова Инквизитор. — Хило, полковник!

— Не все, товарищ генерал, — возразил тот. — Запугивание с громыханием — из арсенала Фармазона…

Фармазоном только в своем кругу они называли Походина.

— Это серьезней, — качнул подбородком Дьяков. — Думаешь, у Фармазона появились веские причины для подобного риска?

— Все может быть, — пожал плечами Шведов. Инквизитор бросил на Шведова короткий взгляд и зашагал по кабинету. Минуты через две он остановился, затем подошел вплотную к нему и тихо сказал:

— Под «зонтиком» дело о покушении на журналистку, отложи все текущие дела и осторожно копни его. Но… но главное — мне нужна информация о цели визита Коробовой и Фармазона к Питону в Цюрих.

Питоном окрестил Виктора Коробова лично Инквизитор еще десять лет назад за его умение «заглатывать» свои жертвы целиком и умело уползать от возмездия за черные дела, которые он, Дьяков, кропотливо распутывает все эти десять лет.

Увидев хмурое лицо Шведова, Инквизитор спросил:

— Не любишь копаться в семейном грязном белье, полковник?

— Признаться, да, товарищ генерал. Мне кажется, лучше копнуть сделки Коробовой. До ее папаши Питона в Швейцарии нам не дотянуться, а тратить время на его семейные отношения с дочерью и Фармазоном…

Инквизитор чему-то усмехнулся одними своими непроницаемыми глазами.

— Англичане говорят: «В каждом доме есть свой скелет в семейном шкафу», — сказал он и добавил вполголоса: — Мне нужно знать все про скелет в шкафу Питона. Мои люди в Швейцарии, разумеется, заглянут в его дом, но ты постарайся открыть мне его семейный шкаф здесь, в Москве. Но открыть абсолютно без скрипа… Иначе таких полканов спустят, что на нас никто не поставит и ломаного гроша.

— Понял, Егор Иванович, — кивнул Шведов. — Через Фармазона и Коробову…

— Люблю понятливых!..

— Разрешите вопрос, Егор Иванович?..

— Разрешаю.

— А если эта версия тупиковая?

Инквизитор чему-то затаенно усмехнулся и показал на дверь.

После ухода полковника Шведова он достал из сейфа тоненькую папку без номера, с одной лишь надписью от руки: «Совершенно секретно. Дело Питона». Начато десятого января 1985 года. Более десяти лет назад схватку с Питоном Инквизитор проиграл, и не в том было дело, что он не любил проигрывать. Инквизитор твердо знал, что несвершившееся возмездие даже одному высокопоставленному преступнику развращает все общество в целом. Поэтому момента, когда под благовидным предлогом появится шанс добраться до бывшего функционера ЦК КПСС Виктора Коробова, жирующего ныне в Швейцарии, Инквизитор ждал все эти годы. И вот теперь, кажется, забрезжил шанс…

— Но Шведов прав, — охладил он себя. — Вот если бы удалось выманить Питона в Россию, было бы о чем поговорить нам с ним в Лефортовском СИЗО. Но осторожен, змей, знает, что я каждый шаг его пасу.

Пробежав глазами содержимое нескольких листков из папки, Инквизитор потер ладонью в области сердца и трясущимися руками открыл коробочку с валидолом. Сунув таблетку под язык, он подождал, когда боль отпустит, и снова склонился над папкой…

Прочитав последний листок, Инквизитор подошел к окну и долго смотрел на копошащийся в предзимних сумерках человеческий муравейник. Там, в этих угрюмых домах, уходящих в серое небо, криком кричит от страшных унижений, голода и холода человеческая плоть. Там умирают ограбленные больным шизофренией государством никому не нужные старики и старухи, ночуют в подвалах и на вокзалах брошенные нищими родителями дети. Там роятся стаи бандитских группировок, расплодившихся на их слезах, как мухи в жаркое лето, и бандитской масти чиновники — мздоимцы и казнокрады. И те и другие теперь рвутся к власти, чтобы, как упыри, сосать из народа последние соки без страха возмездия за дела свои черные. Там шныряют по улицам наркоманы, сутенеры и проститутки, ставшие ими по вине бездарных и алчных правителей. Цена человеческой жизни стала там — копейка.

«Прошлое стреляет прямой наводкой из пушек в день сегодняшний, — подумал Инквизитор. — Но надо ли стрелять из пушек в прошлое? — задал он вопрос себе. — Может, пусть жируют Питоны и Фармазоны?.. Может, они и впрямь — соль нашей несчастной, Богом проклятой земли? Как бы не так! — озлился на себя Инквизитор. — Упыри они болотные, опившиеся кровью и слезами людскими! Кол осиновый в их могилы, чтобы потомками были прокляты вовеки…»

— «И вечный бой!.. Покой нам только снится…» — вслух произнес он и подумал: «Главное — не жалеть себя». Он был законченным прагматиком, но обожал поэзию и знал ее. И особенно поэзию Серебряного века. И еще: он совершенно разучился жалеть себя… «Не жалеть себя» — было девизом и смыслом его жизни.

ГЛАВА 8

Скиф проснулся, как в далеком детстве, от яркого света и звонкого пения птиц. За окном только-только начинался декабрь, выморозивший оконные стекла по краям узорной рамкой, как серебряным окладом на иконе. А иконами самыми разными в этой избе были увешаны все стены. В клетках под потолком заливался кенар, титикали овсянки.

— Доброго утречка! — приветливо поклонилась ему молодая женщина с повязанной платком головой. — Вставайте, завтракать пора. Сегодня пятница — без маслица, значит. Но если отец Мирослав даст для вас благословение…

— Без маслица так без маслица. Порядок нарушать не будем. — Скиф поскреб рукой по бороде. — Может, вот только побриться бы, если церковь дозволяет в пятницу.

Он подумал, как отнесется жена к его бороде при их встрече. Его мало беспокоил шрам на лице, но жена не любила бородатых. О том, что она уже почти десять лет ему не жена, Скиф не хотел даже думать.

— В печке в чугунке водичка теплая, — снова приветливо улыбнулась женщина. Скиф разложил на столе свои бритвенные принадлежности. Хозяйка поставила на стол чугунок с водой. Он пододвинул к себе потемневшее от старости зеркало — на него смотрел оттуда бородатый сербский четник. Даже в декабре с лица не сошел загар, только распустившиеся за глазами стрельчатые морщинки белели. Скиф усмехнулся в густо нависавшие над губами усы — если сейчас побриться, то вся нижняя часть лица останется белой, как намыленная.

В то самое лето 1986 года в Афгане, в день прилета жены в командировку в расположение части, капитан Скворцов нагладко выбрился до синевы специально припасенным для этой цели золингеновским лезвием. Под носом после снятых усов осталась светлая полоска.

«Жена усатых не любит», — объяснил он тогда их командиру, полковнику Павлову.

Павлов после женитьбы Скифа на дочери высокопоставленного сановника из ЦК КПСС стал относиться к своему комбату с некоторой осторожностью. Не к каждому в Афган может прилететь на встречу жена. Но Ольга каким-то непонятным образом смогла. Жена с месячным стажем семейной жизни, а в невестах проходила и того меньше. Их расписали досрочно по просьбе родственников — у Скифа заканчивался отпуск, который он получил по случаю награждения его вторым орденом Красной Звезды. А медовый месяц им довелось провести на горных тропах в тылу моджахедов — и на этом на их семейной жизни была поставлена большая черная точка, как в уголовном деле.

Более трех лет в Афгане, три года пересылок и тюремных лагерей, побег из зоны перед самой амнистией. Почти два кровавых года в Нагорном Карабахе. Затем война на горных дорогах и тропах Югославии. Глаза истосковались по ровному простору Центральной России…

Хозяйка хлопотала у плиты, чудно пахло пирожками с капустой.

— Хозяюшка, телевизор можно включить? — спросил Скиф, подравнивая ножницами обвислые, как у моржа, усы.

Та вскинула на него испуганные голубые глаза. Понятно: пятница — постный день. Потом, перекрестившись и пробормотав что-то скороговоркой, она все-таки сняла с экрана кружевную накидочку.

Бравурный марш пропел славу новой России, началась программа новостей. Дикторша сидела вполоборота, лихо, по-боевому, говорила напористо, будто давила на зрителя. Скиф это часто видел по балканскому телевидению. Вот ручейки алой крови весело заструились по ступенькам на лестничной клетке, вот тщательно отрепетированный эпизод с «бандюгами» — всепобеждающая федеральная милиция заламывает им руки и тычет носами в капот иномарки.

Но вдруг ножницы выпали из рук Скифа в эмалированную мисочку с водой. Он всем корпусом подался к телевизору. На экране разбитый взрывом «БМВ», оторванные руки-ноги водителя разбросаны по асфальту. В углу фото Ольги. Дикторша бодро щебечет: «Вчера в 16.30 на ведущую нашей телекомпании Ольгу Коробову совершено покушение. Взрыв, оцениваемый специалистами в двести граммов тротилового эквивалента, разнес машину на части. Водитель погиб. По счастливой случайности Ольга Коробова задержалась в холле телецентра на десять минут. Получили легкие ранения двое прохожих…»

Скиф сдернул с шеи простынку и принялся яростно стирать с бороды мыльную пену.

— А! Проснулся, воитель славы… — В избу вошел отец Мирослав, перекрестился на икону и принялся обметать снег с подола рясы. — Чего взбеленился, будто черта, прости, господи, встретил?

— Мне в Москву надо!

— Всем туда надо.

— Мне в Москву — срочно, неотложно!

— Ты не воюй, ратоборец. Срочно только на двор по большому делу нужно, остальное можно отложить. Ты сутки во сне так командовал, что мою Марью Тимофеевну насмерть перепугал, а она в тягостях сейчас… Бриться собрался? Дело нужное. Только смотри — бороду и усы подровняй немножко, а все подчистую не снимай.

— В попы, что ли, меня запишешь? Я еду прямо сейчас! У меня жена в смертельной опасности!

Гладко выбритый, коротко подстриженный и тщательно расчесанный отец Мирослав разительно отличался своим спокойствием от возбужденного, нечесаного Скифа с остатками мыла на лице.

— Присядь, брат мой, и поразмысли спокойно. Ты не поп, и жена, следовательно, у тебя не последняя. Но-но, не след бывшему красному командиру на духовное лицо с кулаками кидаться. А теперь помысли, с чем тебе в Первопрестольную ехать.

Отец Мирослав разложил перед Скифом его же деньги и документы, сомнительный украинский паспорт и двадцать семь долларов мелкими купюрами, не считая украинских купонов.

— Тебе эта фотография нравится? — Отец Мирослав вытащил из бумажника Скифа блок фотографий, на котором была отрезана одна: Это были последние снимки Скифа, сделанные в Югославии. Он снялся перед отъездом на Родину в фотоавтомате одного из белградских универмагов. — Мне лично не нравится. Ты на ней как библейский разбойник с большой дороги. Я одну отрезал себе на память, не возражаешь? — Отец Мирослав раскрыл паспорт, которым снабдили Скифа украинские ангелы-хранители в микроавтобусе. — «Смотрицкий Иван Петрович»… Добро, что хоть еще Мелентием не окрестили.

Отец Мирослав умолк и своими прозрачными польскими глазами едва ли не с издевкой посматривал на зло сжимающего кулаки и губы Скифа. Птички разом перестали чирикать и сквозь прутья клетки любопытными круглыми глазами уставились на замолкших людей. Мария Тимофеевна закрыла рот полотенцем и с ужасом наблюдала небывалую в этом тихом православном доме картину.

Накаленную обстановку разрядил участковый милиционер. Он вошел, держа перед собой фуражку, истово перекрестился на многочисленные образа, затем поклонился на лампадку, снова водрузил на голову фуражку для пущей официальности и с начальственной строгостью в голосе обратился к Скифу:

— Нарушаете, гражданин, паспортный режим Российской Федерации. Надо было отметиться в день приезда в отделении милиции по месту временного проживания.

— Я только что приехал и не успел заявить о себе. Милиционер снова снял фуражку и протер ее изнутри по околышку вязаной перчаткой.

— Иван Васильевич, стало быть, участковый здешний. Вы уже третий день здесь, могли бы и побеспокоиться. Давайте сюда ваш паспорт и распишитесь вот здесь, — протянул он какие-то листки бумаги.

Скиф вопросительно поднял брови и взглянул на отца Мирослава, тот в ответ пожал плечами и хитровато улыбнулся. Скиф протянул милиционеру свою украинскую «липу». Тот спокойно положил документ в карман, сделал какие-то пометки в своих бумагах и вынул из кармана… российский паспорт:

— Вот, Василий Петрович, держите ваш документ и больше никогда не нарушайте. На первый раз вам прощаю. Прописаны вы будете по этому адресу временно сроком на три месяца. Не забудьте в установленном порядке подать заявление о прописке, если понадобится.

Иван Васильевич снова перекрестился и козырнул.

— Угощайся, милок, — хозяйка сунула ему пирожки в газетке. — Горячие, только из печки вынула.

Милиционер с достоинством принял подношение и громко хлопнул набухшей от снега дверью. Скиф раскрыл паспорт и с удивлением прочитал:

— Луковкин Василий Петрович… Один другого краше.

С фотографии в паспорте на Скифа смотрел знакомый бородатый сербский четник.

— Зато надежней, Василий Петрович, — видя замешательство постояльца, успокоил его отец Мирослав. — Так что бороду придется оставить, ты только ее цивилизованно подровняй.

ГЛАВА 9

За окном на улице раздался причудливый сигнал клаксона. Услышав эту мелодию торжественного марша, Скиф осторожно отодвинул занавеску. Из-за покосившегося забора во всей своей красе появился новенький «Мерседес». Из него неторопливо вышел молодой человек в дорогой, но старомодной дубленке, в каких прежде ходили партийные боссы первых лет перестройки. Он небрежно оперся на открытую дверцу машины и безжалостно жал на сигнал.

— Чего балаганишь, ирод окаянный! — крикнул ему с крыльца отец Мирослав. — Заходи в дом.

— Не хочу в твой курятник, сам выходи и садись в машину. Переговорить надо, Славик.

— Не могу я, охальник. Гость дорогой у меня. Собираемся к заутрене.

— Бери тогда своего гостя с собой. Я вас обоих подвезу, а по дороге обговорим одно дельце.

Скифа после Европы никаким «Мерседесом» не удивишь, но в обрамлении кривых заборов и черных покосившихся изб, занесенных по окошки снегом, это уже была настоящая экзотика.

— Не вовремя ты заехал, — проворчал отец Мирослав, расправляя подол подрясника в машине. — Ко мне богомолец из дальних краев наведался, гость редкий и многожданный. В соборе сегодня сам владыка служит.

— Ничего, Славик, обождет твой архиерей.

Парню было лет двадцать пять, не больше. С крепких щек еще не сошел юношеский румянец, а шея еще не утратила детской округлости. Отцу Мирославу же, следует напомнить, было уже за пятьдесят.

— Служба эта для тебя не последняя, а дочка у меня родилась первая. Надо поговорить за крестины, понимаешь.

— Брат Василий, — повернулся к Скифу отец Мирослав. — Ты в своих горных далях и высях оторвался от грешной матушки-земли. Теперь виждь и внемли — пред тобой заместитель главы администрации. То бишь наместник наместника.

Парнишка за рулем многозначительно воздел над собой указательный палец:

— Первый!.. Первый заместитель, не забудь добавить, понимаешь? А гость твой издалека? Видимость как бы нерусская.

— Издалека, сын мой, — благостным голосом изрек Скиф, поправляя на голове шапочку-скуфеечку. — Из сербов мы, народ есть такой православный.

— Тогда я, Славик, прокачу вас по районам новостроек. Пусть иностранный монах полюбуется, как у нас в России народ жить стал.

Скиф ожидал увидеть район однотипных многоэтажек советских лет, но на живописнейшем склоне среди столетнего бора в серебряном инее им навстречу поднимался целый город из коттеджей, один краше другого.

— Во-о-н, гля-ка, — красотища какая! Хозяин мясокомбината ажно на четыре этажа размахнулся. А директор рыбкомплекса, то ись теперь хозяин компании по переработке рыбы, во какой замок отгрохал!

Это действительно был замок из красного кирпича с башенками со средневековыми флюгерами.

— Тот небоскреб построил бывший директор военторга, а этот японский городок принадлежит бывшему директору, а теперь хозяину водочного завода. Вот ведь народ стал жить как, не то что при большевиках.

По исконной русской традиции дома и тут жались друг к другу, как избы в деревне. Если бы не эта теснота, можно было бы подумать, что ты в Европе, так показалось Скифу.

У здания прилизанные чиновники кинулись наперебой к машине, каждый норовил первым открыть дверь, разве что руку мальчишке, как светской даме, не предлагали. На начальственных лестницах стало больше ковров, больше шика в отделке внутреннего убранства присутственных мест.

В необъятном кабинете юного начальника не хватало только переходящих красных знамен, остальное все оставалось на своих местах, как и прежде. Не было лишь портретов вождей мировой революции и ликов членов Политбюро ЦК КПСС на стенах. Их заменяли картины, купленные в художественном салоне. По своим эстетическим достоинствам они мало отличались от портретов бывших членов…

О новой моде говорил фотопортрет жены начальника на столе в рамочке из позолоченной бронзы. Рядом стояла пустая рамочка чуть меньшего размера, очевидно, для фото новорожденной дочки. На стенах, как и в старое время, висели эскизы и чертежи архитектурных проектов и объектов народнохозяйственного назначения. На диаграммах и графиках, отражавших динамику развития экономики, красная линия, которая должна была показать взлет реформаторских преобразований, уныло змеилась на одном и том же уровне и лишь в конце чуть-чуть приподнимала голову.

— Брат Василий — пустынник, — со смирением в голосе сказал отец Мирослав. — Он много лет обретался вдали от мирской жизни. Ты бы, ваше превосходительство, обрисовал всю картину в двух словах, а мы послушаем и, может быть, даже кое-что поймем своим скудным умишком.

«Превосходительство» мягко повернулось на шарнирном кресле и самодовольно ухмыльнулось той улыбкой, какую дарит людям только богатство и здоровье нерастраченной юности. «Оно» заговорило бархатно мурлыкающим баском:

— Проснулась матушка-Россия, вздохнула от большевистского ига. Как горы, громоздятся в небо частные банки. Финансово-промышленные группы частного капитала все уверенней прибирают к рукам все, о чем раньше пелось в пропагандистской песне: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое…» Впервые в истории русская земля получила настоящего хозяина — предпринимателя с большой буквы. Ничейных земель больше нет и не будет. Не будет ничейных заводов, золотоносных месторождений и нефтяных скважин. К ним властно тянутся молодые руки, которые несут богатство и процветание всем трудолюбивым русским людям, которые не разгибаясь трудятся у станка или на поле. Как сказал один известный русский экономист, нам не нужно слишком большое количество богатых людей. Все богатыми быть не смогут, богатство — это природный талант. А талант — это удел немногих избранных. Нам нужно иметь небольшое количество сверхбогатых людей, которые сделают Россию процветающей… За точность цитаты я не ручаюсь, но мысль мне нравится.

Он закинул ногу на ногу так высоко, как это делают американские миллионеры в телефильмах.

— Простите, ваше превосходительство, — с деланым почтением в голосе перебил его Скиф. — Позвольте полюбопытствовать, а батюшка ваш родной был или есть кто таков?

— Отец мой был первым секретарем Ефремовского райкома партии в соседней области. Слышали о таком? Но он всегда в душе был скрытым антикоммунистом и противником советского строя. После демократической революции он в числе первых публично сжег свой партбилет. Теперь он председатель совета директоров одной из транснациональных горнорудных компаний.

Отец Мирослав недовольно заерзал на жестком стуле для бывшего партактива, затем монотонной скороговоркой выговорил Скифу:

— Брат Василий из единоверной нам Сербии уже утолил свою жажду мирских познаний? А теперь-ка удались в приемную и помолись там по здравом размышлении.

Минут через пятнадцать два монаха покинули здание администрации. Отец Мирослав сделался отчего-то сердит и по выходе не обмолвился ни словом со спутником. В тихом переулке он остановился. Извлек из складок рясы черную матерчатую торбочку и вручил ее Скифу.

— Вот так настоящему богомольцу бродить по Руси пристало.

Из другого кармана он, стыдливо поворотясь в сторону, вытащил перетянутую аптечной резинкой пачку российских банкнот.

— Прими сие со смирением. Не взятка и не дань — подношение прихожан, святое дело… Пошли, светлый ходок. Сегодня нам с тобой придется изрядно потопать.

— Мне срочно в Москву надо! Жену у меня чуть не пришибли бандюги какие-то.

— Блажь оставь, поедешь завтра. Она без тебя почти десять лет жила и по миру с протянутой рукой и торбой, как ты, не ходила. И вот еще что — негоже ходоку переходящему, из чернецов, расспросы расспрашивать…

Отец Мирослав говорил с чуть заметным акцентом. Было что-то забавное в том, как старательно этот нерусский по рождению человек пользуется простонародной русской речью.

— Молчи да слушай, так вернее окажется… А в Москве на Киевском вокзале тебя, возможно, еще пасет толстомордый Тото со товарищи.

* * *

Так началось «хождение» по городу в тот недолгий декабрьский день. Ходили большей частью пешком, очень редко пользовались переполненными троллейбусами. К прихожанам за праведным подношением заходил лишь один отец Мирослав. Ненадежного по причине излишней болтливости инока он оставлял мерзнуть на декабрьском морозце у подъезда. Торба на плече Скифа раз от разу становилась все весомей. Между собой по дороге они почти не переговаривались. Скиф, чтобы отвлечься от мыслей об Ольге, с пытливостью туриста присматривался к ставшей чужой и непонятной жизни.

Еще утром, когда он дожидался на лавочке возвращения отца Мирослава по одному из адресов, из подъезда многоэтажного дома к Скифу подошла компания неплохо одетых и ухоженных ребятишек.

— Закурить есть? — спросили они, глядя на него чистыми голубыми глазами. Скиф опешил. Он представил, что эдакий бородатый верзила в долгополом церковном одеянии сидит у чужого дома нога на ногу, курит и поплевывает на землю — хорошенький пример подает священнослужитель подрастающему поколению. Мальчишки еще настойчивей повторили вопрос, но он снова не ответил.

— Жалко тебе, поповская рожа, пацанов угостить, — раздался мужской голос за спиной Скифа.

Это какой-то справно одетый мужичок неторопливо вышел из подъезда и принялся угощать крепкими сигаретами без фильтра семивосьмилетних ребятишек.

— Курите, мужики, курите, дядя не жмот, как этот долгорясый идол. Ихнему брату только бы в колокола бухать да в церкви из народа последнюю копейку вытягивать… Курите, у меня еще с собой есть. А вот по сто граммов не дам — на работу несу.

Он вытащил из-за пазухи бутылку с самогонкой, посмотрел на нее и с грустью добавил:

— Я ж до обеда на одной бутылке «чернил» не протяну. А еще братанов надо угостить…

Мальчишки уселись рядом с ним на лавочку и дружно задымили. Мимо проходили озабоченные, чаще всего хмурые люди, и никто не обращал внимания на малолетних курцов.

Еще с самого раннего утра на улицах Скифу попадались пьяные. Очень многие отходили от лотков и палаток с бутылкой спиртного в руках и тут же на месте опохмелялись прямо из горлышка.

Но в районе городского рынка, где им с отцом Мирославом пришлось надолго задержаться, другие мальчишки, оборванные и немытые, заставили Скифа просто ужаснуться. Ни мальчишки, ни базарные бродяги не были голодными. Скиф еще в лагере научился отличать голодных детей по тоскливому взгляду. Взгляды бродяжек на базаре были цинично-наглые, злые, тупые, но только не голодные.

Обойдя несколько домов недалеко от базарной площади, они решили перекусить в шашлычной под открытым небом.

— Грех великий, потому как пост, но тебя, ратоборец, только постным не прокормишь.

Пощупав изрядно пополневшую торбу, отец Мирослав добавил довольным голосом:

— С миру по нитке — голому на дорогу. Москва эти деньги проглотит и не облизнется.

Не успели они зайти под парусиновый навес шашлычной, как прямо на них с ходу вырулила тяжелая фура и остановилась буквально в метре от их ног. Из кабины грузовика выпрыгнул дородный шофер-кавказец в каракулевой папахе и протянул вперед обе руки:

— Долгих лет жизни тебе, поп Мирослав!

— И тебя пусть Бог не обидит, Гамзат.

— Я тебя люблю, поп Мирослав, поэтому приглашаю.

По щелчку черных от смазки пальцев водителя-кавказца из шашлычной вынесли три стульчика и пластиковый столик. Чернявый официант нарезал копченого мяса и колбасы, открыл бутылку водки.

— Ты мне скажи, поп Мирослав, — спросил водитель после первой рюмки, — Бог — один?

— Един в трех ипостасях: Отца, Сына и Святого Духа.

— Значит, твой Бог, мой Бог, Бог азербайджанца Байрама — один Бог?

— Правильно мыслишь, Гамзат.

— А почему тогда азербайджанец Байрам-оглы на компьютере гороскоп смотрит? Судьбу свою хочет прочитать, против Аллаха пойти, а ты Байрама любишь… Вы пейте-пейте и кушайте-кушайте, — засуетился кавказец, заметив, как Скиф скромно положил себе на пластиковую тарелочку маленький ломтик копченого мяса.

— Гамзат, — сказал отец Мирослав, — я тебя тоже очень люблю, и Бог один для всех, и за гостеприимство твое спасибо, но я очень устал и продрог. Говори прямо, чего ты от меня хочешь. Монаха не стесняйся, он тоже наш друг.

— Выпей-выпей еще — и согреешься, поп Мирослав… Почему, скажи, азербайджанец Байрам отобрал у наших чеченцев три прилавка на рынке, а еще сказал весовщику, чтобы нашим чеченцам выдавал гири в последнюю очередь?.. Не молчи, скажи!

— Хорошо, Гамзат, я переговорю с директором рынка, он разберется с Байрамом.

— Переговори-переговори, а я в Москву поеду, муфтию расскажу, что шайтан Байрам на компьютере судьбу смотрит. Потом не скажет Байрам, что азербайджанец в Калуге шишку держит. Чеченец вот где всех держит.

И он сжал волосатый, покрытый автосмазкой кулак.

* * *

Скиф не стал ни о чем расспрашивать отца Мирослава. Он тоже устал, хотелось как можно быстрей пройти последний пункт их «хождения» — службу в соборе. Заходить дальше первых ступенек в храм Скиф наотрез отказался:

— Опасно там толкаться. У меня деньги за спиной.

Отец Мирослав пристально заглянул в его неуловимые глаза и, наконец встретившись взглядом, сказал серьезно:

— Это черт у тебя за спиной. Нечистый тебя в храм не пускает…

Он не договорил — из собора важно шествовал архиерей со свитой. Прихожане с непокрытой головой кинулись к руке владыки под благословение.

Владыка поднял бороду и, густо напирая на «о», сказал:

— Мирослав, это кто с тобой на этот раз?

Отец Мирослав отвесил поясной поклон, рукой коснувшись земли, и, припав на одно колено, смиренно склонил голову под рукой архиерея.

— Еще один паломник из Сербии, владыко.

— Зайдите сегодня оба ко мне на беседу.

Свита двинулась к черной «Волге». Служки теснили калек и нищих, чтобы постелить коврики под ноги владыке.

Красное солнце садилось в морозную дымку, на золотых куполах разгоралась пожаром заря, и в каленом морозном воздухе разом с трех церквей ударил вечерний перезвон.

* * *

В архиерейских покоях пахло мылом, ванильной сдобой, душистой геранью и застоявшимся одиночеством. Румяный монашек в домашних тапочках неслышно провел Скифа и отца Мирослава в гостиную. Владыка сидел в кресле-качалке под диванным хрустальным бра и листал медицинский журнал. Он по-свойски коротким жестом пригласил гостей войти и присесть на диванчик напротив него.

Отец Мирослав подошел в поклоне под его благословение. Скиф вслед за ним попытался было неловко чмокнуть архиерея в пахнущую земляничным мылом и ладаном руку, но тот обеими руками приподнял его с колен.

— Не утруждайся, вам этого не нужно. Хоть не подвиг смирение, да не каждому дается. Мы с вами побеседуем в светской обстановке.

Владыка был без головного убора, в круглых стариковских очках, вязаном жилете и домашних тапочках. Глаза имел карие, мягкого орехового оттенка и смотрел как бы со стороны из-под полуопущенных век. Седая пушистая борода спускалась почти на всю грудь. Служка, с розоватой широкой лысиной и курчавыми седыми завитками у самых ушей, с минуту постоял рядом, дожидаясь распоряжений. Не дождался и с поклоном удалился.

Он был весь из себя мягонький, чересчур смиренный. Наблюдавший за ними Скиф подметил еще в Сербии, что у православных монахов какой-то слишком мало подходящий для их суровой доли мягкий румянец на лицах. Он представлял себе этих отшельников бледными, изнуренными бесконечным постом, воздержанием и бесконечной молитвой. Их умиротворенные, смиренные взгляды не вязались с иконообразами монахов, худых и бледных, с горящими глазами, которые ему навязывали старые книги и кинофильмы.

Скиф в детстве и юности никогда не бывал по-настоящему с молитвой в храме. Заходил — что в церковь, что в костел, что в мечеть — как турист, иногда даже фотографировал роскошные иконы или причудливую арабскую резьбу по дереву. Никакого особенного трепета он здесь не испытывал. Его воспитывали на коммунистических принципах — кочергой по иконам!..

— Мирослав, — прервал недолгое молчание архиерей. — В одном из сел Думиничского района осиротел приход — сельский батюшка преставился, царствие ему небесное… У тебя последним часом случались явления?

— Одержим, владыко, — удрученно выговорил склонившийся пред ним отец Мирослав.

— Питие свое оставил бы, и бесы бы тебя оставили. Что виделось тебе в нашей будущности?

— Тьма, владыко.

— Это тебе любой социолог в своем журнале пропишет. Нетрудно узреть знак гибели при виде уязвленного тлением организма. Стань-ка теперь у дверей, хочу поговорить напрямую с твоим человеком.

Отец Мирослав после поясного поклона удалился к дверному косяку и замер там в смиренной позе со сложенными ладонями на груди. Архиерей не смотрел прямо в глаза собеседнику, а как бы мягко и неназойливо время от времени на него посматривал. В беседе на приглушенных тонах равномерно шли одна за другой длительные паузы, а сам разговор тек медленно, слова плыли негромкие.

— Ответьте мне, пожалуйста, — спросил он Скифа, — как вас по имени-отчеству?

— Василий Петрович, владыко, — слегка поклонился Скиф.

— Василий Петрович, расскажите мне, как живется нашим единоверцам в Сербии.

— Трудно, но держатся они твердо.

— Трудно… — повторил архиерей и ненадолго примолк. Потом так же неторопливо вернулся к разговору: — А что им известно о тяготах нашей жизни?

— Совсем ничего. Они судят о нас по книгам и кинофильмам.

— Их церкви не пустуют?

— Все солдаты носят кресты. Убитых отпевают в церкви по канону. Православные праздники у них веселые, а их попы очень доступны для простого человека.

— Встречались ли вам греческие священники?

— Встречались миссионеры различных православных направлений. Сербы с ними нередко спорят. Я не понимаю так хорошо их язык, но сербы говорили, что греки якобы перешли на западный церковный календарь. Сами сербы нередко называют свой церковный уклад «русским» и большие надежды до сих пор связывают с Россией. Верят в православное славянское единство.

— Схожи ли серб и русский между собой?

— Чем-то схожи, чем-то нет. Серб не беден, крепок духом и честен. Наш человек…

— Спасибо, про нашего я знаю, — владыка приподнял указательный палец, останавливая Скифа. — А вам самому дана молитва?

— Нет. Я до сих пор не смею преступить порог церкви. Атеистическое воспитание удерживает меня.

Скиф мог поклясться, что при этих его словах архиерей вздрогнул и широко раскрыл глаза.

— Это не атеистическое воспитание накладывает запрет, Василий Петрович. Темная сила угнетает вас под веянием злого рока. У вас случаются психические припадки?

— Нет, но я вижу сны, которые сбываются.

Архиерей на этот раз даже откинулся на спинку кресла и чуть громче обычного спросил:

— Мирослав, ты с умыслом привел ко мне гостя?

— Нет, владыко, — поклонился отец Мирослав. — По зову сердца и души.

— Брось, сердца твоего я фонендоскопом не прослушивал. Представляю, какие там шумы. А душу ты свою губишь питием. У вас нет такой пагубной страсти?

— Пока не замечал.

— Не обижайтесь, в миру я был врачом-психотерапевтом. Кандидат медицинских наук. Я мог бы снять с вас грех провидчества медицинскими методами, но это подорвет ваше физическое здоровье.

— Так меня дьявол карает?

— Карает всегда Бог. Ищите Бога в себе, поверните внутренний взор к душе вашей. Она сама укажет путь к исцелению, а за ним путь к Богу. Если же вам или братьям вашим по оружию понадобится душевное отдохновение, мы всегда найдем для вас обитель.

— Благодарю вас, владыко.

— Церковь — дом Божий, а мы, клирики, только слуги в нем. Слуги бывают разные… Порой священнослужитель выступает на телевидении прислужником минутного фаворита власти, есть среди православного клира и открытые враги всего русского. У такого раба лукавого вы не встретите разумения. Бойтесь их гостеприимства, бойтесь таких русских.

— Все понятно, владыко. Мы никому не доверяем.

— Доверять-то надо… У поляка Мирослава душа чисто русская, а у иного чистокровного русака на уме лишь продать мать родную из корысти… Подойдите ко мне! — неожиданно властным голосом приказал владыка.

Он встал и протянул к Скифу руку. Тот неловко присел под благословение. Архиерей прочитал над ним краткую молитву и троекратно осенил крестом. Словно электрическим током пронзило Скифа сверху донизу. Он заставил себя поцеловать протянутую ему руку.

— Это ничего для первого раза. Это пройдет… Лишь бы не загасла в душе искорка веры.

На выходе из покоев им поясно поклонился прежний служка:

— Извольте в трапезную.

— Спасибо, я не голодный, — ответил Скиф, с отвращением вспоминая водку и мясо, которыми сегодня угощал Гамзат.

Но отец Мирослав привлек его к себе и прошептал на ухо: «Тут грешно отказываться. У владыки кормят каждого странника». Сам архиерей к ним на вечерю не вышел, так как собирался в дорогу, но через келаря прислал красной икры и очень свежий осетровый балык с наказом служке: только Скифу — пятница.

Перед сном в жарко натопленной избе Скиф снова просмотрел в теленовостях сюжет о покушении на Ольгу. Опять показали ее портрет, разбитый автомобиль и оторванные конечности водителя в крови на асфальте. Ему вспомнилась колбаса Гамзата, и он еле добежал в сенцах до помойного ведра, где его вывернуло наизнанку.

— Пятница, — пригорюнившись, напомнила ему хозяйка Марья Тимофеевна. — Надо было бы без маслица.

Всю ночь Скиф проспал под иконами на удивление спокойно, без снов. Наутро отец Мирослав наотрез отказался провожать его до вокзала на электричку.

— Я тебе уже не нужен, пусть тебя твой ангел-хранитель ведет. За Алексеева не бойся, приищу его в наших краях. И дам тебе весточку.

— Как ты найдешь меня?

— Бог не оставит меня несведущим.

— А где мне тебя искать, батюшка?

— У тебя в паспорте штамп с пропиской по моему адресу. А номер телефона я в него на бумажечке вложил.

Они троекратно расцеловались на прощание, а Марья Тимофеевна утерла уголком платка слезу, приговаривая:

— Ишь птица божия по зиме на весну распелась. К добру это, прости, Господи, за предсказание.

* * *

Утро было ясное, морозное. За вокзальным шпилем в чистом небе по бокам от солнца стояли еще два небольших радужных полумесяца, словно обрамляя светило. Скиф подумал, что три — число счастливое, и тут же сплюнул три раза.

В электричке напротив Скифа села девушка с огромными голубыми глазами, удивительно похожая на Ольгу из его старых снов — жену с супружеским стажем в один медовый месяц.

Портрет Ольги на экране телевизора отдавал холодностью и искусственностью ретуши. Ту теледиву, с экрана, он, пожалуй, не сразу бы узнал, сядь она вот так напротив него в электричке. Хотя его Ольга, ведущая популярного телеканала, на электричках не разъезжает. Косметические кабинеты сотворили из нее холеную холодную красавицу. Скиф представил свое обветренное лицо с седой бородой рядом с обворожительной теледивой… и горько усмехнулся.

За Малоярославцем по вагону прошествовала процессия нищих беженцев. Впереди шел человек, тюбетейка которого едва не упиралась в потолок вагона. На нем был стеганый цветастый халат из подкладочного материала. На босу ногу шлепанцы, сделанные из обрезанных солдатских сапог. За ним следовала женщина в плюшевой жакетке и шелковых шароварах, с монистами на грязной шее. На голове у нее был прямоугольный головной убор без паранджи.

Замыкал процессию бритоголовый босоногий смуглый мальчишка лет семи. В руках он держал кусок картона от упаковочного ящика, на котором карандашом были наслюнявлены буквы:

БЕЖЕНЦИ ТАДЧИКИ С АФГАНИСТОНИ ДАЙТЕ ДЕНЬГА КУШАЙ НАДА

Мальчишка подошел именно к нему, сложил руки лодочкой и недетскими черными глазами долго испытывал Скифа взглядом.

— Дай… Дай… Отдай…

Скиф порылся в карманах и выгреб мелочь, российские рубли и мятые купоны кэпа Степаныча. Мальчишка не обратил внимания на скудное подаяние и продолжал стоять с протянутыми руками, пока всех беженцев не вспугнул милицейский патруль, обходивший вагоны.

— Во горлохваты, — пробурчал пьяный сосед у окна. — Им только дай волю, они не только твой карман, они тебе голову отрежут.

Он бережно проверил, цела ли на голове бобровая шапка, подоткнул руки под мышки, оперся на черный кейс и снова визгливо захрюкал во сне…

У Скифа не сохранилось фотографии, на которой они были бы сняты вдвоем с Ольгой. Она моложе его на пять лет, скоро ей исполнится тридцать три. На семейной фотографии, если бы они решили сняться вместе, Ольга бы выглядела сейчас как его дочь, по крайней мере как племянница. Но у них есть Вероника. Жаль, Скиф не знал дня рождения дочери. Из короткого намека жены в последнем письме, которое он получил в лагере, он знал наверняка лишь год рождения его девочки. Она никогда не видела отца. Захочет ли она видеться с таким бородатым дедом? Еще вчера Скиф был убежден, что Ольга примет его любого. Даже если замужем, все равно должна вернуться к нему, потому что такой любви, какая была у них, на свете не встретишь…

Он сидел, погруженный в свои мысли, уставив невидящий взор в девушку напротив. Та сразу же почувствовала себя неуютно. Начала оправлять пальто, глубже запахнула полу, из-под которой выглядывала соблазнительная коленка. Вытащила из косметички пудреницу, посмотрелась в зеркальце, привела себя в порядок. Бородатый мужчина напротив все смотрел и смотрел на нее. Она пробовала несмело улыбнуться. Импозантный бородач ничуть не изменился в лице. Она посмотрела на его правую руку — кольца не было. Выставила и свои пальчики, тоже без обручального кольца. Этот похожий на киноактера красавчик с проседью в бороде сидел как истукан. Смотрел не видя. Девушка надула губки и отвернулась к окну.

Не велика птичка — телезвезда. Любой телеведущий центрального канала получает не больше армейского полковника. Он понятия не имел, сколько сейчас получает армейский полковник в России и можно ли сравнивать эти деньги хотя бы с заработком рядового депутата в Госдуме. Никакая слава, никакие связи не заменят надежного человека, который всегда рядом… Скифу снова начало казаться, что Ольга не замужем… В комнате Вероники на стене, а может быть, даже на столе стоит его портрет в десантной форме при погонах. Одноклассники, мальчишки в пионерских галстуках и девчонки в бантиках, приходят в гости и с уважением спрашивают: «Это твой отец? Он герой афганской войны?»

Ей наверняка сказала мать, что отец ее геройски погиб. Может быть, специально для нее придумали какую-нибудь цветастую легенду про отца. Вероника, конечно же, отнесла его карточку в комнату боевой славы в своей школе… Интересно, его дочка черненькая, в него, или беленькая — в мать?

Скиф взглянул на часы: сегодня после обеда он обязательно увидит дочку, а до этого успеет заглянуть в «Детский мир» за подарками. Жалко, что ничего не удалось привезти из Белграда. За границей такие чудесные игрушки, у нас таких не достать… Он огорченно поскреб бороду. Кто знает, какие подарки покупают девочкам? Надежней всего — куклу. А Ольге он подарит обручальное кольцо взамен того, что у нее сняли в плену с руки моджахеды в Афгане. Купит симпатичное колечко, но непременно усыпанное маленькими бриллиантами. Можно себе представить, какая будет радость…

Его собственное обручальное кольцо исчезло с руки в карманах вертухаев из Ухталага. Теперь Скиф знал, какой подарок сделать жене и дочери. Мать с отцом обвенчаются в церкви на глазах у счастливой дочери. Себе он купит кольцо поскромней. И обвенчает их отец Мирослав, если только черт за спиной пустит Скифа в храм Божий.

При упоминании о церкви он почувствовал себя как-то неуютно. Он почмокал губами и понял, что ему чертовски захотелось закурить. Он вышел в тамбур. Там было пусто и холодно. На грязном полу валялись монетки и мелкие купюры. Скиф присмотрелся: это была та мелочь, которую он дал «голодному» афганскому цыганенку.

ГЛАВА 10

У этой сказки был страшный конец, но начиналась она прекрасно. На рыжих пологих склонах с бесстыдной красотой распустились дикие розы. Скиф вел свой батальон после боя в ничейной «зеленке». Настроение было прекрасное: Скиф потерял машину, но — ни одного человека убитыми, лишь слегка контузило водителя. На обратном пути он направил колонну по сказочным зарослям розовых, красных и белых цветов. Командир, как мальчишка, спрыгнул с брони и штык-ножом нарезал такую охапку диких роз, что с трудом протиснулся потом в кабину.

Этими розами он осыпал жену при их долгожданной встрече…

…Той самой памятной весной 1986 года Скиф, совместив случайную командировку и отпуск, прилетел в Москву с твердым намерением выяснить отношения с «заочницей», с которой переписывался более двух лет. Она разыскала адрес его полевой почты после того, как вырезала из «Красной Звезды» портрет героя-афганца. Девушка работала экономистом в НИИ. В день своего рождения позвала в гости закадычных подруг, бывших одноклассниц. Еще бы, ее парень — орденоносец с атлетической фигурой, командир батальона десантников, героически воюет за правое дело в далеком Афганистане.

Хозяйке удобней сидеть с края стола, ближе к кухне, чтобы быстрее подавать новые блюда с угощениями. Поэтому своего героя-орденоносца она передала на попечение лучшей подруги Оли и больше его никогда не видела…

К тому времени уже прошла полоса легких побед советских моторизованных колонн и авиации над «мужиками в широких штанах», как окрестил мусульманских моджахедов один из не самых дальновидных советских генералов.

Афганская кампания была обречена. Не только Скиф видел ее печальный конец в своих странных снах. Высокородные родственники Ольги открыто говорили ей об этом, когда настойчиво отговаривали от опасной командировки. Предлагали сделать Скифу быстрый и весьма выгодный перевод на теплое местечко в Генеральном штабе, пока в Москве не изменилась политическая обстановка. В то время кресла под многими из сильных мира сего начинали шататься. Но в жилах Ольги играла молодая кровь, так хотелось романтики, что не было сил дожидаться своего законного медового месяца.

Полковник Павлов без особой радости принял сообщение о прилете в расположение полка дочки одного из ответработников ЦК КПСС. Любое ЧП с московской журналисткой могло бы стоить ему звания и должности, а ЧП с дочкой влиятельных родителей к тому же могло закончиться уголовным делом. Поэтому полковник с явным неодобрением посматривал в сторону комфортабельного генеральского микроавтобуса, замаскированного под санитарную машину. Он видел, как майор Чугуев, особист полка, с непривычной для него элегантностью подал руку девушке в светлом костюме туристки, состоящем из рубашки-распашонки и шортов.

В комнатке с двумя железными кроватями, отведенной по приказу полковника для гостьи, их встретил накрытый стол.

— Ого, вас тут кормят как на убой! — невольно вырвалось у Ольги при виде гастрономического великолепия, но тут же она прикусила язычок: рядовой Мамошин, колдовавший над сервировкой стола, невысокого росточка, худенький, с плаксивым лицом, как-то жалобно скривился и часто-часто заморгал выгоревшими ресницами. В то время в полку уже знали, что такое массовые потери личного состава.

Бандформирование полевого командира Хабибуллы обложило все окрестные ущелья. Душману удалось наладить доставку американского оружия и прочего снаряжения из Пакистана и понемногу перехватить оперативную инициативу. Власть представителей кабульской администрации в этой провинции была чисто номинальной. Реальной властью тут обладали только два человека — полковник Павлов и полевой командир Хабибулла. «Груз-200» из полушутливой-полузалихватской присказки обрел для каждого из них свою жуткую реальность…

* * *

Рядовой Мамошин уже пятый час расхаживал вокруг щитового домика с незаряженным автоматом, а его так до сих пор и не окликнули, чтобы он убрал со стола. Ради аппетитных объедков он даже от ужина в казарме отказался, но капитан со своей мадам так до сих пор ни разу и не вышли из своей комнаты с наглухо зашторенными окнами.

— Что ты заладил: ребята да ребята! Я в командировке, понимаешь? Приехала написать репортаж о собственном муже-герое. Не забыл, что я осталась под девичьей фамилией? Репортаж будет подписан Ольгой Коробовой. Никто не догадается, что герой очерка Игорь Скворцов — ее родной муж.

— Ты напиши про связистов или технарей-вертолетчиков. Гибнут как мухи, — Скиф с остервенением поймал назойливую муху на лету, — а на дембеле даже удостоверения участника войны не дают.

— Какое мне дело до твоих технарей? Ты после публикации получишь внеочередное звание, поступишь в Академию Генштаба. А папа тебе сделает распределение в Москву через два года. Лучше о наших будущих детях подумай.

Она сидела в той же простыне перед зеркалом и приводила в порядок опухшее после счастливых слез лицо. Щеки, исколотые щетиной Скифа, горели румянцем.

Скиф разжал кулак, муха со смятыми крыльями натужно пыталась взлететь, как перегруженный вертолет.

— Давай семейные скандалы отложим на старость.

— Ты как хочешь, но перевод в Москву я тебе через папу сделаю. Хватит, наигрался в войну.

— Тут не играют, а воюют.

— Это мне безразлично. Я имею полное право каждый день видеть в постели молодого здорового мужа.

— Виноват, имеешь, — улыбнулся Скиф.

Муха все-таки расправила крылышки и теперь с нудным звоном билась в оконное стекло.

* * *

В тот вечер полковник Павлов не велел их беспокоить, а на следующий день зам по тылу выдал комендантскому взводу новенькое обмундирование. Бойцов посадили на предварительно вымытый и подкрашенный бронетранспортер и вывезли за сто метров от контрольно-пропускного пункта, куда уже были стянуты два подбитых джипа-«уазика» и разведывательный бронетранспортер. От них тянуло свежим бензином и соляркой. Солдат с факелом на палке дожидался команды, чтобы поджечь машины, когда Ольга будет снимать постановку боя с моджахедами в натуральных декорациях.

В обед Ольга заявила командирским голосом:

— У меня еще осталась пленка. Ты должен отвести меня на восточный базар в ближайший кишлак. Мои снимки с руками оторвут в самых престижных журналах. Мне тоже нужно делать имя, не могу же я оставаться бледной тенью при муже-герое.

Приказом полковника Павлова такие вылазки для солдат и офицеров были самым строжайшим образом запрещены — оперативная обстановка диктовала свои жесткие условия. Поэтому Скиф смог совершить такую прогулку только в сопровождении старшего лейтенанта Василько, начальника патруля, и двух солдат.

* * *

— Оля, игрушки закончились. Пора уходить, — сказал Скиф, когда заметил в толпе провожавших их зевак двух усатых безбородых юношей, с головы до ног закутанных в верблюжьи одеяла.

— Нет, я хочу поснимать еще там!

Она показала на мастерскую стеклодувов под крышей на четырех столбах безо всяких стен, где работали голые по пояс люди в прожженных фартуках. Длинная трубка ныряла в белое пламя и выхватывала из котла с кипящим стеклом огненную каплю, готовую вот-вот сорваться. Стеклодувы быстро вертели трубки в сухих ладонях, раздувая каплю в шар. Выпученные от напряжения глаза с яркими белками были подернуты красными прожилками.

— Помнишь, какие глаза у тебя были в день нашей первой встречи?

Ольга с нежностью прикоснулась пальцами к щеке мужа.

— Оля, тут не принято показывать нежность между мужчиной и женщиной, — раздраженно ответил Скиф, украдкой целуя ее пальцы.

— Это я лучше тебя знаю…

На следующий день моджахеды сожгли автобус, в котором ехали на аэродром дембеля, перебили пассажиров и захватили в заложницы возвращающуюся в Москву Ольгу.

* * *

Огибая высокие хребты, зависая в глубоких каньонах над горными речками, вертолеты второй час прочесывали каждую межгорную впадину. Скиф стоял за спиной пилота командирской машины и пытался перекричать рев двигателей:

— Не гони по прямой, круче бери! Они не могли далеко уйти, и спрятаться им тут негде. Пройдись еще разок на бреющем.

— Нэ могу! — крикнул в ответ пилот. — Сложный рельеф местности, дорогой. Провалимся в нисходящие потоки.

Он говорил по-русски, с небольшим грузинским акцентом. Опустив машину почти на двадцать метров над землей, он все же вошел в узкое ущелье, которое разветвлялось еще на несколько тесных коридоров. Слева по всему каньону лежала тень от остроконечного хребта. Гребень его резко вырисовывался на синеве неба. Голые скалы изредка разнообразились тусклой зеленью тамариска и джидды. От снежных пиков вниз грузно тянулись языки ледников, а далеко впереди еле проглядывал пунктир вьючной тропы. Ниже по дну ущелья пенилась река, обрывавшаяся тремя ажурными прядями водопада.

Темно-зеленые пятна кустов дикой розы горько отозвались в памяти тем букетом, которым он позавчера встретил Ольгу. Но вот внизу ровная зелень показалась подернутой оливковыми прочерками — обратная сторона листьев дикой розы светлая и матовая. Машинам там не пройти, только верблюдам или лошадям…

— Кобидзе, — положил Скиф руку на плечо пилота. — Высади нас метров за двести повыше той «зеленки».

В указанном месте громоздились острые одиночные утесы, и вертолетам пришлось сделать несколько заходов, прежде чем выбрать площадку для посадки.

— Я не хочу накаркать беду, Скворцов, — сказал второй пилот, — но вряд ли эти гады оставят ее в живых.

— Нэ говори глупости, дорогой, — сказал первый пилот Кобидзе. — Белая женщина стоит на базаре пятьсот тысяч афгани. Это для них целое состояние — автомат можно купить.

— Автомат они снимут с убитого… — сказал Скиф. — Особист зачитывал нам ориентировку: правительственные отряды захватили брата Хабибуллы.

— Тогда пойдет на обмен, не беспокойся, — кивнул второй пилот.

* * *

Их заметили издалека и встретили кинжальным огнем из пулеметов. Душманы согнали верблюдов в полукруг, уложили их на землю и меж горбов несчастных животных устроили огневые точки.

— Вызывай подмогу с бэтээрами! — крикнул Скиф старлею Василько, у которого была рация.

— Поздно, к ним подмога быстрей привалит.

Но оба пулемета душманов через полчаса смолкли, только громко хлопали однозарядные штуцера, которые передаются здесь от отца к сыну еще с прошлого века. Десантники, пользуясь преимуществом позиции в высоте, перебегая от камня к камню, подошли почти вплотную к каравану и добили очаги сопротивления из подствольных гранатометов. В наступившей тишине душераздирающе ревели умирающие животные. Из десяти душманов в живых оставалось только двое.

— Где шурави-ханум? — ткнул Скиф стволом автомата в поджатый от худобы живот старика пленника.

Но спрашивать было бесполезно: во рту шевелился обрубок языка, а на лбу было выжжено тавро раба. Скиф со злобным остервенением обломал стебель шиповника, не чувствуя шипов, пронзивших насквозь мякоть ладони.

Полковник Павлов с минуты на минуту ожидал звонка из Кабула, поэтому и не отпускал из кабинета Скифа. Ранним утром на КПП был задержан мулла с письмом Ольги, в котором она заклинала командование не вызывать огонь на кишлак Хабибуллы, пока будут идти переговоры об обмене ее на Абдулло.

— Тебе Ольга написала, что все должно решиться в Кабуле и в Москве. Брат бандита — Абдулло — вовсе не моджахед, а ученый-богослов. Взяли его кабульцы, чтобы связать заложником-братом руки несговорчивому полевому командиру.

— Зато у меня развязаны руки — пойду один.

— В одиночку ты ничего не сможешь сделать, — жестко отрезал Павлов. — Тут не кино про бравых десантников. Тут, между прочим, убивают.

Скиф подошел к зашторенной карте, раскрыл ее и нанес карандашом красный кружок:

— Вот здесь, вдали от территории, контролируемой людьми Хабиба, можно высадить небольшой десант и, по возможности, пару единиц бронетехники. Перерезав моджахедам самый короткий путь к Фальзагерскому хребту, мы не позволим Мусе кинуть своих людей на помощь Хабибу, выиграем время. В кишлак проникну я сам, а там уже дело случая, а случай всегда подвернется, по боевому опыту знаю.

Полковник покосился на телефон и устало отмахнулся:

— У меня, представь, тоже есть свой опыт. Он говорит: в этой идиотской войне никогда нельзя полагаться ни на свой, ни на чужой опыт… Небольшой десант!.. У Хабибуллы в косвенном подчинении десяток соседних бандформирований. Они обложили всю округу, и ты знаешь: с нашими генштабистами мы скоро будем паковать вещички и подтягиваться поближе к Кабулу. Когда они выбьют нас отсюда, они вырежут всех пионеров и комсомольцев в округе. О партийцах я не говорю, те сбегут вместе с нами. Душманы вырежут всех учителей, врачей и активистов, которые учились в России. Но прежде всего при первом же выстреле Хабиб перережет горло твоей Ольге. Тут не киностудия детских и юношеских фильмов, а грязная война.

— Я все продумал, — в тон полковнику жестко сказал Скиф. — Хабибулла никогда не делает вылазок на ближайших подступах к нашим гарнизонам. Зверь не режет овец у себя по соседству. Мы из-за пересеченной местности тоже не беспокоим. Медведь не станет менять удобную берлогу. Он боится только кабульских бомбардировщиков. На небольшой десант он трижды плюнет сквозь зубы. Ребята будут отвлекать, а я проберусь в кишлак…

* * *

На вертолетной площадке афганские летчики-стажеры готовились к первому самостоятельному вылету.

— Привет, Кобидзе! — Скиф протянул руку пилоту. — Летишь?

— Не я, афганцев наставляю. А ты тут чего ради круги нарезаешь? То тебя с собаками не сыщешь, а то сам к вертолетчикам лезешь.

— Я мириться пришел.

Кобидзе заинтересованно покосился на объемистую сумку в руке Скифа.

— Вот, как обещал… Пришел к твоим ребятам за вчерашний вылет поставить.

— Ты, Скворцов, наверное, вчера с нераскрывшимся парашютом прыгнул! Тут высокопоставленные афганцы из политуправления понаехали. Это же первый вылет стажеров. Сразу нашим настучат. Отнеси сумку в ангар.

— Сам отнеси. Мне тут с ребятами потолковать перед вылетом надо.

— Ладно, посиди здесь с афганцем. Если кто с лампасами на полосе заявится, свистнешь, — весело сказал Кобидзе и выпрыгнул из кабины на бетонку.

— Ну, лететь так лететь! — Скиф охотно перехватил протянутую руку, чтобы забраться в вертолет. — Держи пять, стажер, на счастье! Поздравляю с первым боевым вылетом.

Афганский летчик с благодарностью сжал Скифу руку, но тот резким рывком выдернул его из вертолета, как чеку из гранаты. Афганец головой вперед грохнулся на рифленую бетонку.

— Прости, браток! — крикнул Скиф под жужжание стартерных двигателей. — Другого выхода у меня нет.

Лопасти качнулись, провернулись, и двигатель запустился. Скиф, мокрый как мышь, с удовлетворением откинулся на кресло. Теперь главное, чтобы не сбили на взлете свои же.

Когда он завис над полосой, бедный афганец только пытался встать на четвереньки, а когда Скиф начинал маневр набора горизонтальной скорости, афганец уже прочно сидел на бетонке, а к нему во весь опор несся из ангара Кобидзе, размахивая технарским беретом, в которых ради перестраховки от снайперов ходили вертолетчики.

«Жив, бедолага, и слава богу…» Скиф помахал рукой одураченному стажеру и прислушался к хрипам в наушниках: «Борт пятнадцать-Анна-бис! Нет подтверждения на взлет. Нет разрешения на взлет. Нет запроса на взлет», — затараторил как сорока диспетчер. Скиф со злостью сорвал с шеи ларингофоны.

Мимо зенитных батарей он летел с замиранием сердца, букеты из зенитных пулеметов зловеще развернулись в его сторону. Завертелись лопасти у боевых вертолетов на полосе, но светлый нимб вращающихся лопастей над ними тут же превратился в крест — пилоты заглушили двигатели. Легкий дымок затуманил одну зенитку, но снаряды ушли далеко в сторону… Еще лучше, значит, зенитчики свои ребята, на наборе высоты не срежут. Лишь бы вдогонку ракетой не долбанули…

В штабе полка майор Чугуев нервно пристукивал газеткой по столу перед полковником, а Павлов, заткнув левое ухо пальцем, кричал в трубку командиру вертолетного соединения:

— Владимир Кириллович, прошу тебя, не надо с ним никакого эфира. Ты его все равно не остановишь, а американцы из Пакистана радио перехватят, будет нам с тобой такое ЧП… Не дави на Кобидзе, он все равно за дружком не полетит. А если кто из твоих ребят его все-таки в небе завалит над самым логовом Хабиба, то через месяц половина твоих летунов-афганцев к нему перелетит, понял?.. Я теряю командира, ты теряешь машину и отпуск, только и всего…

Майор-особист по-прежнему выстукивал газеткой нервную дробь.

— Иди к себе в кабинет, мух гоняй, — сорвался Павлов. — У меня и без тебя нервных психов хватает. Вон один улетает, видишь?

— За это под трибунал пойдет, — в который раз повторил особист.

— Пойдет-пойдет, и ты иди к себе тихонечко… И как же это случилось, что особый отдел прозевал такого знатного перебежчика?.. Остынь, не кипятись… Тебе лучше моего известно, что за птица у Скворцова тесть. Если Хабибулла пришлет голову заложницы в Кабул на колу, нам с тобой голов не сносить, а Скиф дает тебе шанс. К тому же не я, а ты с этим Хабибом вместе в Высшей школе КГБ учился, мог бы по дружбе договориться насчет девчонки.

Гул вертолета затих вдали, в штабной комнате стало настолько тихо, что жужжание зеленых мух казалось невыносимым. Прапорщик Мирошниченко вежливо попросил у особиста газетку и принялся выгонять мух в раскрытые окна.

* * *

Сразу за перевалом Скиф снял форсаж и стал всматриваться в темные складки гор. На одном из склонов он заметил пологий, изрытый уступами соляной купол, выходивший на поверхность. Разработчики вырыли длинные шурфы-забои, соединенные меж собой окопчиками-ходами. Полуголые афганцы с кайлом в руках откалывали глыбы соли от монолита, на ровных площадках ее дробили, пересыпали в джутовые мешки. Босоногие мальчишки гнали маленькие караваны ишаков, нагруженных мешками, вниз по тропе.

Вот еще одно сказочное богатство полевого командира Хабибуллы в стране, где в прежние века соль ценилась на вес золота. Хабиб воюет не за Аллаха, а за барыши от наркотиков и соляных копей.

Прямо по курсу вертолета прошипела трассирующая очередь. Заметив, что стреляли из рощицы карагача в пойме мелкой речушки, Скиф пустил машину на крутой вираж, выходя из зоны обстрела. Кишлак Хабибуллы и летящую навстречу вертолету ракету Скиф заметил почти одновременно. Он едва успел завалить машину на правый борт, но ракета все же настигла вертолет, скользнула по его брюху и взорвалась. Видимых повреждений не было, но ротор заработал с подвыванием, и машину грузно потянуло книзу.

Как яичная скорлупа, хрустнул корпус от удара о базальт скалы. Лопасти со скрежетом лязгнули по камню и быстро затормозились, едва не опрокинув машину в пропасть. Скиф еле успел выбросить сумки и выпрыгнуть сам из зависшего над бездной вертолета.

Кишлак отсюда был виден как на ладони, но пешком к нему было часа три хода. В горах глазомер всегда подводит человека. Селение примостилось, как птичья колония, на краю каменного выступа, который тянулся вплоть до того места, где приземлился Скиф. Чуть ниже скалистого карниза бежала речка, похожая на ручей, куда по выбитым в скале ступенькам спускались женщины за водой. Река вытекала из пещеры.

С десяток таких пещер, словно нанизанные на шнур четки, тянулись вдоль каменного массива. Последняя находилась метрах в ста от Скифа.

Над головой уже свистели шальные пули. Скиф в спешке накинул на себя жилет с боекомплектом и сумку с НЗ. Успел еще установить на всякий случай «сторожок» — растяжку из бинта, привязанную с одной стороны к ручке дверцы балансирующего на краю пропасти вертолета, а с другой стороны к гранате. Бежать к ближайшей пещере означало бежать навстречу душманам.

Приметив рощицу арчи, он короткими перебежками от валуна к валуну помчался туда. Вблизи рощица оказалась десятком корявых от старости деревьев, среди которых трудно было найти укрытие. К тому же часть из них была переломана камнепадом. Широкая каменная плита сползла куда-то вниз, перепахав склон. Камнепад был недавно — корни у вывороченных деревьев не успели засохнуть.

Под плитой образовалось укрытие — тесная щель размером с полметра, человеку в снаряжении еле втиснуться. Скиф заработал ладонями, расширяя ее. Скинув автомат, жилет и сумку, он все же подлез под плиту. Едва успев втянуть сапоги в укрытие, он услышал взрыв, и сверху пошел новый камнепад. Начался он после того, как душманы попытались попасть в вертолет, но сработала растяжка. За шумом падающих камней Скиф не слышал, как духи прочесывали автоматными очередями рощу. Не слышал он и собачьего бреха. Ведь нет более глупого создания, чем афганская сторожевая собака. У нее одна задача — облаять волка, которого она боится без памяти и всегда бежит прочь от него, чтобы лаять из укрытия. Зато она с великим удовольствием рвет глотку своим сородичам. Поэтому стравливать собак — самая азартная игра для душманов в лагере…

* * *

Скиф прошел все круги ада. С боями он пробился к кишлаку и освободил Ольгу. Потом еще долгих пятнадцать дней после расставания со Стражами Гинду они выбирались горными тропами из страны, где собираются феи. А потом… потом было возвращение на Родину…

* * *

В Кабуле их на две недели положили в госпиталь «для устранения дефицита веса». Ольга слезно упросила начмеда, чтобы их положили в двухместную «генеральскую» палату. Тем и закончился их медовый месяц.

Вскоре Скифу сделали срочную командировку в Москву. Из Кабула они вылетели вместе, но в Москву прилетела только Ольга. В Актюбинске их самолет посадили для дозаправки. В буфете аэропорта к столику подошел военный патруль — лейтенант с двумя солдатами. Лейтенант предложил Скифу пройти с ними к военному коменданту аэропорта, чтобы переоформить проездные документы, в которых штабной писарь допустил ошибку. С тех пор Скиф и Ольга больше не виделись.

Особист из полка Павлова отлично понимал, что если Скифа вместе с Ольгой встретит во Внукове его тесть на черном лимузине, то потом его уже не выцарапать из высоких кругов на нары. Тогда Скифу мог грозить в худшем случае лишь перевод в Забайкальский военный округ на должность старшего лейтенанта.

Поэтому майор Чугуев предусмотрительно принял меры по своим «особым» каналам, и Скифа перехватили в Казахстане местные гэбисты. За проявленную инициативу майор Чугуев вскоре получил боевую награду и перевод в Москву.

ГЛАВА 11

За Внуковом промелькнуло Солнцево. Электричка Калуга-Москва приближалась к конечной станции.

Симпатичная блондинка давно сошла, а сосед, прохрапевший почти всю дорогу, так и не проснулся. Его бобровая шапка несколько раз падала на пол, Скиф из жалости к пьяному ее поднимал и водружал на лысину хозяину. Дорога прошла без эксцессов. Правда, ходили по рядам какие-то ухари в наколках, постреливая по сторонам глазами.

Оставался самый трудный этап — Киевский вокзал, но у Скифа на этот раз было хорошее предчувствие. Еще раз почистили вагоны афганские цыгане. Босоногий оборвыш снова пристал к Скифу: «Дай, дай… Отдай!» — но он только отвернулся, вспомнив рассыпанную в тамбуре мелочь… Мальчишка, уходя, плюнул в его сторону, а дервиш на деревянных колодках пропел петухом, кружась на цыпочках.

— И-и-и, проспит Москву запойный! — прошамкала беззубым ртом старушка, кивая головой на пьянчугу в бобровой шапке. — Назад в Калугу поедет.

После станции Москва-Сортировочная Скиф несколько раз толкнул выпивоху под ребро. Тот замычал и всего лишь перестал храпеть.

— Вставай — Москва уже! — Скиф приподнял соседа за воротник и встряхнул, как пыльный мешок. — Проснись, а то оберут!

Мужичок очнулся, замотал головой, потом ошалело уставился в залитое солнцем, изукрашенное морозными узорами окно. Зачихал, громко закашлялся, слышно испортил воздух и суетливо начал обтирать руками одежду на себе.

— Нет… Что?.. Нет… Москва?.. Нет, а ты кто?

— Да никто я тебе…

Скиф направился было к выходу, но проснувшийся вцепился за его куртку:

— Нет, ты погодь… Я сперва свое богатство проверю.

Он сильно трясущимися руками раскрыл сначала пухлый бумажник, затем свой черный кейс, где Скиф заметил несколько толстых пачек американских долларов.

— Нет, ты парень честный… Нет, ты погодь… Нет, я в командировке… Нет, я из Барнаула, с завода «Алтайдизель»… Я в Калуге был по делам на турбинном заводе… Нет, ты погодь, меня встречают. Выведи меня. Вот номер машины на бумажке… посади меня в нее, а то меня штормит и буквы перед глазами прыгают… Нет, я тебе налью за это.

Скифу только этого недоставало — попасться на глаза милиции с ранним питухом под ручку. Его самого, возможно, встречают эти хмыри Бабахла с Хряком. Он как в воду глядел: у вокзала милицейский патруль разбирался с афганскими побирушками.

Что-то громко бухтел высоченный нищий в тюбетейке, стеганом халате из подкладочного материала и в сапогах, обрезанных в форме шлепанцев. Он возвышался чуть не на две головы над милиционерами. Перекошенный дервиш приплясывал, ни на минуту не переставая дергаться, а мальчишка подбежал к Скифу.

— Этот бабай наша знает! Сержант козырнул Скифу:

— Предъявите документы!

Барнаулец смело дернулся вперед и обязательно бы упал, если бы Скиф не держал его.

— Нет, что вы, ребята… Мы ж в командировку приехали… Нет, то ж государственное дело… Осваиваем производство нового российского двигателя, равного которому не будет в мире…

Сержант презрительно глянул на него и буркнул себе под нос:

— Знаем, Россия — родина слонов и вечных двигателей.

Сержант тщательно сличал фото в паспорте Скифа с оригиналом. Из динамиков раскрытой на все двери милицейской машины неслось на всю привокзальную площадь: «Первый в лисьем малахае и синих джинсах, на вид лет тридцать. Второму под сорок, больше о нем ничего не известно. Оба — лица кавказской национальности. Ограбление на улице…»

— Возьмите, — вернул паспорт сержант безо всяких извинений. — В таком виде не ходите, вас часто будут останавливать. Вы похожи на человека с лицом кавказской национальности.

Скиф снял с себя каракулевую кубанку, которую купил в Калуге на базаре по совету отца Мирослава, и, обращаясь к сержанту, сказал с сомнением:

— В такой и казаки ходят.

— Казаки другое дело. Барнаулец и тут вмешался:

— Нет, какое он лицо? Нет, какой еще национальности?.. Это наш коренной русак из Калуги, просто за его мамой в молодости цыган гнался. Ты, друг, ищи мою машину. Я тебе налью за это…

Скиф без труда разыскал серебристый «Опель» и загрузил в него барнаульца. Босоногий мальчишка закричал ему вслед что-то обидное на своем языке. Скиф хотел захлопнуть дверь, но барнаулец и на этот раз вцепился в него.

— Нет, не уйдешь так просто. Нет, я тебе налью… Сиди тут, карауль машину, а мы с водилой по ларькам побегаем.

Скиф сел в машину и оглядел площадь. Никто его не собирался ловить. Отец Мирослав наплел с три короба…

…Барнаулец с водителем надолго припарковались у пивного ларька. От щедрот своих барнаулец поил пивом и того самого босоного цыганенка. Скиф снял трубку телефона в автомобиле, раскрыл блокнот и набрал номер. За десять лет телефонный номер его тещи не изменился — для жильцов сталинских небоскребов в стиле «Победа», подумал он, все даруется на века.

— Марья Александровна? Здравствуйте, я Игорь Беспалихин. Мы с Олей в одной группе учились, помните меня?

Голос тещи был звонкий, как у девушки:

— Беспалихин? Уже не помню, столько лет прошло. А кто ваши родители?

— Я из детдома в Иванове для детей зарубежных коммунистов… Вот только что вернулся из долгосрочной командировки на Тайване, сто лет в России не был. Хочу пригласить к себе всех бывших однокурсников по институту. Позовите Олю, пожалуйста.

— Игорь, вы опоздали. Оля давно живет в своей квартире на Кутузовском… Запишите ее домашний и рабочий номер, если захотите. Я продиктую…

— Спасибо, записал уже… А как Светлане Кварте позвонить?

— Бедный Игорь, Света тоже замужем. Они с мужем живут в Америке.

— Жаль, — так натурально огорчился Скиф, хотя Свету Кварту знал только по мимолетным рассказам Ольги.

Положил трубку и усмехнулся. Тесть с тещей хоть и противились скороспелой свадьбе, но никогда ничего не имели против его кандидатуры в женихи. Теща была без ума от его атлетической фигуры, а тесть говорил, что молодой фронтовик-орденоносец гораздо быстрее сделает себе карьеру, чем мальчик из ЦК комсомола, пусть даже изощренный в подковерной борьбе в Кремле.

Командированный из Барнаула теперь пристал к симпатичной лоточнице, которая постукивала от мороза тяжелыми валенками, и предлагал ей согреться водочкой. Скиф набрал новый номер телефона.

— Алло, это телевидение?

— Какое к разэдакой матери телевидение? Это компания.

— Мне Ольгу Коробову, если можно, позовите.

— Ольга Викторовна с вами лично знакома?

— Еще как знакома… А какая это компания?

— Компания «СКИФЪ».

— Как-как?.. Повторите!

— «СКИФЪ», еханый бабай… Глухой, что ли?.. Ты не из Еревана, не с фирмы «Джвасти»?

— Угадал, да-арагой…

— Тогда гони вовсю к нам. В твоем распоряжении сорок минут. А то шефиня в парикмахерскую намылилась.

— Ладно, ждите гостей.

Скиф бросил трубку. Цирк, да и только. Но главное, теперь знает, где искать Ольгу. Знает ли?.. Он торопливо набрал 09.

— Девушка, по какому адресу установлен телефон, который я сейчас вам прочитаю?

— Такого рода информацию не даем. Звоните в платную справку по коду.

Тут как раз вернулся барнаулец с шофером. В руках у него был огромный сверток.

— Держи за службу… Поправимся сейчас после вчерашнего.

— Ты, я видел, уже и так поправился.

— Я?.. Только микродозу клюнул… Я пока в норме. Бери стакашек, дозаправимся. Ты, я вижу, тоже командированный?

— Ага, наши козлы из Калуги послали меня в какую-то фирму «СКИФЪ» и дали только телефон. А там висит автоответчик и чирикает, как попугай: «Оставьте ваше сообщение…» Не у кого адрес спросить.

— Нет, ты какая-то Калуга дремучая, хоть и под Москвой. У нас в Барнауле такие делишки вмиг обтяпывают. Дай-ка мой чемодан.

Он извлек из черного кейса толстый справочник «Желтые страницы» и ткнул пальцем в нужную строчку, приговаривая: «На «сэ», значит…»

— Нет, я просто угораю с него… Вот твоя фирма черным по белому, деревня родная. Теперь в расчете? Услуга за услугу.

— А на кой ты мне, Барнаул, этот адрес в харю тычешь? Ты меня туда свези, тогда услуга за услугу четкая. До Сретенки недалеко.

Барнаулец с таким жаром принял предложение, что даже повернулся к Скифу на заднее сиденье, чтобы по-дружески пожать руку. Он снова был в «норме».

* * *

Перед двухэтажным особняком в псевдорусском стиле, ныне отреставрированном по евростандарту, остановился почти новенький «Опель-Вектра». Из него вышел Скиф, залихватски хлопнул дверью и небрежно обронил оторопевшему барнаульцу:

— Меня не ждать. Я сюда надолго.

Плотный охранник в своем квадратном пиджаке и сам казался квадратным, под стать своей нижней челюсти. С затаенным недоверием он глянул на номер отъезжающего автомобиля и уже с полным отчаянием уставился вслед миновавшему грозный КПП Скифу в лихо заломленной кубанке.

Чугунная решетка вокруг особняка блестела позолоченными пиками, два золоченых купидончика торчали на столбах у ворот над проходной. Золотистая дорожка из европлитки вела к главному подъезду. Двери из сплошного стекла с золотыми вензелями «СКИФЪ» раскрывались автоматически.

В холле девушка в униформе сидела за конторкой под коробками с автоматической сигнализацией, перед монитором и управляла телекамерами, установленными в саду, спящем под снегом вокруг особняка.

— Ольга здэ-э-эсь?

— По какому делу?

Скиф надвинул кубанку на самый нос и заносчиво спросил:

— Ты фирма «Джвасти» знаешь?

Девушка торопливо вскочила и ответила с полупоклоном:

— Второй этаж, сразу налево. Вас давно ждут.

— Канэшна…

Скиф никого и ничего не замечал вокруг себя. Даже пульс в висках отстукивал одно и то же: «Оль-га!.. Оль-га!» Не заметил, как оторопело поднялся при виде его знакомый ему по вагону-ресторану в поезде Одесса — Москва толстомордый Тото с цыплячьим пухом на голове.

Долгие годы он шел к своей Ольге — и вот наконец эта дверь с золотой ручкой, за которой…

* * *

Такой Ольгу он еще никогда не видел. Она показалась ему богиней в облике деловой женщины. Спазм перехватил горло, когда она широко раскрыла голубые глаза в пол-лица:

— Ты… жив?

И сама закашлялась, будто подавилась. Указала ему элегантным жестом на кресло, но Скиф сел на стул за столом напротив Ольги, чтобы быть ближе.

В кабинете стоял запах духов, дезодорантов и всякой косметики.

Скиф только лишь набрал полную грудь воздуха, чтобы произнести первое слово, как компьютерным соловьем запел телефонный звонок.

— Прости, Игоречек… Прости, миленький.

Ольга сняла трубку, и лик ее стал похожим на портрет деловой женщины с рекламы сомнительного банка.

— Прикажете и растаможкой автопоездов мне заниматься лично?! Ну, тогда я еще буду самолично контролировать поставки сухого молока из Европы в Чечню… И металл с Украины в Голландию через Москву гонять! Нет уж, позвольте мне этим заняться… Да еще вместо экспедитора с ними поеду… За что тогда я вам, Рувим Семенович, деньги такие плачу?.. Еще один подобный звонок, и мы с вами распрощаемся.

Потом она сердито ткнула клавишу на электронном пульте:

— Светочка, меня ни для кого нет. Друзья из «Джвасти» пусть найдут меня завтра, если им удастся.

Затем она почти легла грудью на столешницу и с улыбкой протянула Скифу розовую ладошку, словно выпрашивая семечек.

— Игоречек, с приездом… — не сказала, а промурлыкала она.

Он робко протянул ей руку, подернутую сеточкой ожогов.

— Свечу за упокой ставила?

— Ставила… — вновь промурлыкала Ольга, по-детски мигнув обоими глазами.

Взгляд ее излучал непритворную нежность. А этот сильный аромат духов… Скиф никогда в духах не разбирался, но вспоминал свою Ольгу не иначе, как в ореоле благоуханий.

— Не забыл меня, родненький, — с такой истомленной отрадой чуть слышно произнесла Ольга, словно с нее пудовые цепи свалились.

А Скиф сидел, полуприкрыв глаза, как маленький мальчик, который наконец дождался счастливого конца, слушая страшную сказку. Промелькнуло желание встать и уйти, чтоб оставить все как есть, в своих воспоминаниях. Может, так было бы и лучше для них обоих…

Идиллию прервали громкие мужские голоса. Истерично взвизгнула секретарша Светочка, как котенок, которого отбросили под стол, чтоб не путался под ногами. В кабинет буквально ворвались, как паровозы на станцию, двое дородных мужчин. Первым шел лощеный господин в усах и бородке, с пенсне на носу. В таком виде в старых советских фильмах изображали банкиров, фабрикантов, правых эсеров и прочих контрреволюционеров.

— Грубая реальность вторгается в мир грез, — печально вздохнула Ольга и медленно распрямилась над столом, вытягивая свою ладошку из руки Скифа. — Господа, познакомьтесь, — холодным официальным тоном произнесла Ольга, затем она встала, оправила двубортный деловой жакет и указала авторучкой на лощеного мужчину в пенсне:

— Мой муж, Серафим Ерофеевич Мучник. А это…

— Василий Петрович… Луковкин, — подсказал Скиф.

— Да, — подтвердила Ольга. — Василий Петрович, наш партнер из…

— Из Конотопа мы…

Скиф машинально приподнялся из чистой вежливости, и… руки его крепко сжали спинку стула, а глаза сузились в черную щель. Он пристально вглядывался в лощеного господина, словно на компьютерном мониторе снимая с фоторобота усы, бородку, пенсне.

— Сима?.. Сима Косоротая с мыльного завода?.. И он твой муж? — невольно вырвалось у него.

Отвислые щеки и залысины Серафима Ерофеича пошли красными пятнами. Он на короткий миг загорелся негодованием, распрямил грудь, которая слишком быстро переходила в отвислый живот, потом снял пенсне, пристально всмотрелся в незваного гостя и сделал небольшой шажок назад.

— Скиф? — выдавил он слишком тонким для его комплекции голоском.

Тото спрятался за его спину и передернул жирными плечами, туго обтянутыми черным фирменным пиджаком. Перепуганная секретарша вылетела из кабинета. Видно было, что и сама Ольга не ожидала такого оборота дела. В высоком трельяже в углу она заметила, как, спрятавшись за спиной босса, Тото лихорадочно расстегивает кобуру под мышкой.

Звонко цокая каблучками, она вышла к мужчинам и стала между бывшим и теперешним мужьями.

— А теперь — к делу. Серафим Ерофеич, отправляйтесь в таможенный комитет. У Рувима Семеновича неувязки с суперкарго. Старичок в последнее время стал сдавать, пора подыскать ему замену.

— Надеюсь, не вот этого хмыря ему на смену пророчишь?

— Кадровые вопросы позвольте решать мне самой. А вам, Анатолий Николаевич, звонил ваш отец и просил срочно заехать к нему на службу, — обратилась она к белобрысому Тото. — Через час попрошу всех быть у меня в кабинете.

Она нажала кнопку селектора и распорядилась:

— Светочка, будьте добры мне кофе, а нашему гостю коньяк и закуски по представительскому разряду. И никого ко мне не пускать!

* * *

Скиф поразился, как вышколенно выполнили оба здоровенных мужика приказание этой хрупкой былиночки с глазами в пол-лица.

— Ну, Оля, ты как себе хочешь, а я все-таки выпью, — сказал Скиф, когда секретарша вкатила в кабинет десертный столик. — Что-то пот меня прошиб после этой встречи. — Он расстегнул душный ворот рубашки.

— Ты знаком с моим мужем?

— Как-то пришлось отдыхать в одном пансионате с навязчивым сервисом.

— И сколько звездочек?

— На ком, на «отеле» или «куме» нашем? На «куме» было три маленьких, а на «отеле» — одна красная, на штабном бараке.

— У мужчин свой язык и своя логика, никогда не понимала ни того ни другого. — И, доставая из письменного ящика стола какие-то фотографии, она озарила Скифа победительной улыбкой греческой богини Афины с обложки школьного учебника по истории Древнего мира.

— А эта петрушка к чему?

Скиф показал пальцем на вымпелок с золоченой вязью — «СКИФЪ».

— Последний ностальгический порыв наивной дурочки. Но расшифровывается вполне прозаически: «Специализированная компания инвестиционных фондов».

Она изящно раскурила сигарету и протянула ее Скифу. У него дрогнула рука, когда он прикоснулся к ней. Словно электрическая искра между ними проскочила.

— Я обычно «горлодер» кубинский курю, из обрезков сигар. Ольга не ответила, подошла и молча положила ему руки на плечи.

— Что ты?.. Как ты?.. Где ты?.. С кем ты?.. — нетерпеливо спросила она.

— Ты о себе расскажи. Кто на тебя покушался? Назови только. У меня есть надежные ребята.

— Милый защитничек, ты только поэтому заявился? Это все пустяки. Неизбежная доля риска, заложенная в судьбе каждого большого предпринимателя. Не обращай внимания. У меня надежная охрана.

— Да-а-а уж… Видел я этих рыцарей без страха и упрека: Тото, Бабахла, Хряк, — съязвил Скиф.

Ольга иронично посмотрела на него, вернулась к столу и, начав рассматривать лежавшие на нем фотографии, продолжила разговор.

— Дорогой мой, обсуждать сейчас затронутую тобой тему — значит зря тратить время. Позволь дать совет: прежде чем делать какие-то выводы, хорошенько присмотрись и подумай… Обрати внимание на этот снимок. — Она протянула ему одну из фотографий. — Узнаешь своего бывшего тестя? Человек слева от него — это генерал ФСБ Николай Трофимович Походин — очень влиятельный и уважаемый господин. Сын его — Анатолий Николаевич, которого ты соизволил причислить к охранникам и назвал «Тото», — это мой компаньон. Так что относись к нему соответственно…

Скиф бросил быстрый взгляд на Ольгу и молча отложил фотографию в сторону. Родственная связь двух Походиных была очевидна. Он хотел было возразить, поделиться наблюдениями, но потом передумал, поняв, что Ольга сейчас слушать его не будет. И действительно, она весьма профессионально сменила тему, смягчила тон и уже игриво заметила:

— А вообще кличками я не интересуюсь. Мужчины не взрослеют всю жизнь. Ведь ты и по сей день Скиф, а не Скворцов.

— Я — Вовк, если по правде.

— Ох и правда, ты волк, а не ягненок. Ну и что из тебя за эти годы вышло — воюешь и гремишь по-прежнему?

— Я?! Я тоже преуспевающий предприниматель из Барнаула, вот доказательства, гляди…

Он расстегнул сумку и выложил на стол рекламные проспекты, которые подарил ему на память барнаулец. А потом вытряхнул дары прихожан, собранные отцом Мирославом:

— И деньги у меня пачками, что хошь куплю.

У Ольги в уголке рта лукаво изогнулась морщинка. Она села, крепко затянулась и выпустила в его сторону облачко дыма.

— Игорек, ты проспал свою станцию и вообще сел не на тот поезд. У бизнесменов свой фирменный стиль, который они неукоснительно соблюдают, пусть даже этот «новый русский» второй день как из лагеря. Это первое. При встрече они обмениваются визитными карточками, а не рекламными проспектами. Это второе. И наличность при себе не носят. Для расчетов служит банковская кредитная карточка.

— Еще расскажи, что когда конфеты едят, то бумажки разворачивают.

Ольга хитро прищурила глаза и спросила как выстрелила:

— Игорек, говори прямо, что тебе от меня нужно? Только не рассказывай, что все эти десять лет ты только обо мне одной думал. Проси что хочешь — машину, квартиру, денег. Надеюсь, не вертолет?

— Вертолетов на мой век уже хватит. А что правда, то правда, не только о тебе одной думал. О дочке тоже.

— У тебя есть дочь? — спросила она, разглядывая его сквозь все тот же прищур.

— А разве нет? Ты же мне еще в пересылочную тюрьму писала, что беременна.

— Ох, Игорь, Игорь, горе ты мое провинциальное… К счастью, любая женщина за свою жизнь по многу раз беременеет, но не всякий раз рожает… Жаль, что ты столько лет мучил себя этой мыслью. Так вот, никакой дочери у меня от тебя нет, нет и никаких обязательств. Ты — свободен и честен. Радуйся своей свободе. И береги ее… всякое бывает.

— Угрожаешь?

— Нет, люблю тебя, как дурочка последняя. — Она снова протянула ему через стол свою ладошку. — Но только я давно уже не та. А дочь… Даже если бы у меня и была дочь, то, как подобает даме моего положения, я бы отдала ее в закрытое учебное заведение за рубежом. Ты бы все равно не смог ее увидеть.

— Я вернулся сюда ради нее. Хоть бы на фотографию дала краешком глаза взглянуть.

— Надеюсь, ты не строил коварных планов похищения собственной дочери ради выкупа? Шучу, конечно. Ты не из тех, но кто тебя знает. Но хочу тебе еще раз повторить: даже если бы у нас с тобой и была дочь, то она с первого шага своей жизни называла бы папой моего второго мужа.

— Папой этого… Симу?

— Игорь, — она холодно отняла руку. — Рассуди строго по-мужски. Мы с тобой вместе по жизни шли всего-то месяца полтора, а за Серафимом Ерофеичем я замужем многие годы. Да, это брак по расчету, на нем настоял мой отец. Но теперь Серафим Ерофеич мой муж и деловой партнер. У него крупные пакеты акций ряда нефтяных компаний, он совладелец нескольких финансово-промышленных групп, у него финансовые интересы за границей, и, в конце концов, он вхож в правительство. Он очень интересный человек, ты просто к нему предвзято относишься, как ревнивый соперник. Нельзя же ревновать к мимолетному знакомству, каким был наш брак. Кстати, скажи без своих штучек, где вы с ним познакомились?

— В Ухталаге в одном бараке парились. Только мои нары были у окна, а его у параши…

— Такого просто не может быть. Ты его с кем-то спутал или со зла наговариваешь. Серафим Ерофеич — потомственный нефтепромышленник.

— Ну храни навеки твоего Симу весь нефтегазовый комплекс. Но все равно спасибо, что приняла и не забыла.

— Нет, кое-что забыла.

Она порылась в ящике письменного стола и положила перед ним связку ключей.

— Это от гаража и «Жигулей», что тебе папа к свадьбе подарил. Гараж теплый, при случае можешь там переночевать, если не захочешь моей благотворительностью воспользоваться или… от милиции спрятаться. Там свалена твоя полевая форма, сапоги и еще какое-то хламье. Твои альбомы и ордена у меня на девичьей квартире.

— У матери?

— Ты, наверное, забыл, что еще до замужества бабушка оставила мне свою двухкомнатную квартиру.

— Но у меня же должны были все после суда конфисковать. И машину, и гараж.

— Мой папочка тогда кое-что тоже значил. Я в твою колымагу уже три года не садилась, но она на ходу. А вот твой пропуск в гараж, я им пользовалась… Ты только не пропадай, ладно?

Она взяла его руки в ладони. Затем, не отрываясь, глядя в глаза, вытянула к нему свои губы…

* * *

В предбаннике приемной зевали, широко раскрывая рты, рядом с решеткой радиатора оба охранника, Хряк и Бабахла. Оба были почти двухметрового роста и комплекции японских борцов сумо. Чем-то они были неуловимо схожи, почти как братья. Но на бритом затылке Бабахлы залегла лишь одна складка жира, а у Хряка целых три. Бабахла знал вежливое обхождение — к своим обязанностям цепного громилы приступал после коротких угроз или матерных предупреждений. Зато Хряк бил без предупреждения, молча, громко посапывая от удовольствия. Его трудно было оторвать от поверженной жертвы, как питбуля.

Оба были очень сентиментальны, оба любили маленьких животных. У Бабахлы жил дома хомячок, а у Хряка — морская свинка.

На работе они резались в шашки-нарды, всякий раз придумывая новые правила. Эти нарды им оставили их коллеги-азербайджанцы. Хряк и Бабахла давно с интересом присматривались, как те с азартом бросают кубики с насечками и передвигают шашки. Но расспросить азербайджанцев о правилах игры им не удалось. Один из них так и не пришел в сознание, а у второго оказалась сломанная челюсть. Он только по-собачьи скулил, когда его осторожненько пинали в живот, чтобы разговорить. Из-за этого-то Хряку с Бабахлой не удалось выучиться правилам игры в нарды.

Когда им через час после отъезда позвонил из машины их хозяин Тото и велел его встречать, оба выстроились у парадного крыльца в одних пиджаках, несмотря на морозец. Тото вернулся злой как черт. Врезал кулаком в живот охраннику в будке у ворот за то, что пропустил Скифа. Девушку за телемонитором в холле всего лишь ткнул лицом в экран и даже бросил ей чистый носовой платок, чтобы утерла разбитый нос. Секретарша Светочка, заслышав из предбанника приближение грозы, схватила пачку сигарет и заперлась в туалете.

Но это были только первые раскаты грома. Когда во двор особнячка въехал «шестисотый» «мерс», даже Хряк догадался, что Серафим Ерофеич не в духе. Едва привратник открыл дверь, босс зло пнул его ногой. В предбаннике он смахнул со стола коробку с нардами так, что шашки весело застучали по полу. После немого вступления босс принялся исполнять заглавную арию нежным блеющим голоском, почти тенором:

— Всех урою, козлы! Как это так — закрылись! А вдруг он там вашу хозяйку в заложницы захватит? Давайте стучитесь… Давайте звоните им! Чо моргалы вылупили, когда я говорю? Давайте… Давайте!

— Всем давать, не успеешь вставать, — попытался с улыбкой разрядить обстановочку весельчак Бабахла, но тем только больше разозлил босса.

Серафим Ерофеич, огромный, как слон в посудной лавке, занес тяжелую ножищу и обрушил ее на стеклянный столик, так что только осколки засверкали.

— Кто запустил этого мудака? Где референт директора? То-то!!! Я тебе за это по чайнику настучу…

— Босс, бля буду, я тут ни при чем. Ждали представителя от «Джвасти». Салага-привратник и мокрощелка-консьержка не въехали, с кем имели дело.

— Обоих уволить!!! — еще грозней взвизгнул босс, теперь уже фальцетом. — А ты свои глаза негру в задницу засунул, что ли, когда он мимо тебя проходил?

— Босс! — отвечаю конкретно: у меня очко сыграло, когда он нарисовался. Я думал, он не один, а со своими кентами, что в поезде с ним были. Ихний поп наплел еще про солнцевских. У меня жим-жим заел.

— Японский бог, — выдохнул Мучник уже баритоном, хотя и высоковатым. — Ты с солнчаками столковался?

— Ходил с ними в баню — не знают такого Мирека из Лодзи.

В приемной стало тихо. Босс уселся на стол секретарши и тупо уставился в пепельницу. В накаленной обстановке звонок по селектору заставил всех вздрогнуть. У Хряка даже кровь побежала из носа, в который он неосторожно ткнул с перепугу пальцем.

— Серафим Ерофеич, — послышался из динамика хорошо поставленный голос профессионального работника телевидения Ольги Коробовой. — Что там за шум? Будьте добры навести порядок. Вы мне действуете на нервы.

Босс насколько мог втянул голову в плечи и боязливо оглянулся, как напроказивший школьник. Мягко, едва не на цыпочках, он вышел из предбанника и махнул остальным рукой, чтобы следовали за ним.

* * *

В кабинете Серафим Ерофеич не стал усаживаться за свой роскошный стол, похожий по размерам на теннисный. Смахнув в дикой злобе со стола безделушки, он устало опустился на корточки рядом у стены и стал поплевывать по сторонам на дорогой ковер, разыгрывая из себя крутого пахана на зоне. Появись в этот миг с деловым визитом его партнеры из Колумбии, Мексики, Лаоса, Италии или Киргизии, они были бы шокированы нестандартной позой этого широко известного в определенных деловых кругах российского бизнесмена.

Безделушки разлетелись по ковру вокруг него. Он поплевывал, целя по очереди в каждую из них. Серафим Ерофеич сгорал от пламенной страсти к золоченой бронзе. Кувшинчики, вазочки, статуэточки купидончиков с крыльями и с луками громоздились на его столе, как в лавке антиквара.

— Хряк, вали сюда! — снова сплюнул себе под ноги Мучник, не поднимая глаз.

— Босс, чо, раком поставить этого мужика? — почтительно склонился к хозяину Хряк, разминая бугры мышц под черным пиджаком.

— Кто до хрена свистит, тот долго не живет, — сказал босс и театрально втянул в себя воздух сквозь зубы. — Я тогда уже вышел на свободу, а ты должен помнить, как откинулся с зоны этот самый Скиф. В Ухталаге у комиков, ну?

— Западло — тот самый Скиф с шефиней в кабинете заперся? Ну, бляха-муха. — У Хряка враз разгладились три складки на затылке, зато короткие морщины прорезали узкий лоб. В вывернутых ноздрях, похожих на поросячий пятачок, за что он и получил кликуху на зоне, засвистела влага. — А я, блин, еще в поезде думаю, он это или не он. Хотел Бабахле сказать… Серафим Ерофеич горько покачал головой:

— Ну, мудаков набрал так набрал. Завалить надо было сразу.

— Не подумал…

— Тебе думку твою мамка отбила, когда головой с печки уронила. Тотоша зоны не тянул, Скифа не видел, а тебя, козла, на месяц без кайфа оставляю. Рассказывай.

Босс равномерно окружал себя полукругом из плевков. Хряк так утробно заскулил, будто хотел расплакаться. Потом невнятно забормотал:

— Ну, когда столковались авторитеты мелкие Скифа на ножи поставить, он по нулевой фазе высоковольтки, как по канату, аж до самой Ижмы откинулся. Там на зимовье геологи с вертолетом стояли. Он их повязал и в балке запер. Поднялся на вертушке и за дедом Вороном на лесосеку дунул. Скорешились они в зоне. Скиф сунул доходягу чахоточного в вертушку — и свечкой в небо. Козлы постреляли, а там хрен чо увидишь — три дня снег валил. Пока за ними чухнули, они уже где-то за Уралом.

Стало тихо, только в животе у Хряка тяжело бурчало. Больше всего рассказ о Скифе расстроил Тото.

— Торчу-у-у!!! — Он нервно теребил пушок на голове, розовая кожа на черепе пошла малиновыми пятнами. — Хряк, Ворон — тот самый пахан люберецкий?

— Ну, — вытер снова пятерней повлажневшие ноздри Хряк. — Дедке Ворону тогда еще без балды было червонец на нарах париться, и легкие он кусками выплевывал, а Скифу, как афганскому герою, амнистия светила.

— На кой он к шефине приперся? — спросил Бабахла. — Они родственники с ней или в доле?

— Ты чо, ширнулся с перебором, сучок? — сорвался на фальцет Сима. — Она со мной в доле! А со Скифом долбаным разборка отдельная. Он на нас бульдозером попер — это раз. С Ольгой он раньше шуры-муры крутил — это два. А три — это то, что он может захотеть через Ольгу понтовым заделаться. Шевелите серым веществом, как его завалить, сучье вымя.

Думали долго, аж вспотели. Забили по косячку анаши в папиросы, чуть-чуть дымнули. На ковер шефа теперь дружно плевали вчетвером.

— А чо тут думать — Скиф в бегах, — первым додумался Бабахла. — Ссучить его ментам за штуку баксов — и дыши вольно.

— А старый Ворон, думаешь, с ментами завязок не имеет? — испугался Тото. — Может, я еще уговорю своего фазера, чтоб его люди Скифа урыли.

— Фазера не трожь! — отрезал Мучник. — К нему по мелочовке не хрен соваться!

— Про Казлимира забыли, братаны! — обрадованный своей догадливостью, хрюкнул мокрым носом Хряк.

Все с таким уважением молча глянули на него, что польщенный Хряк даже порозовел от смущения.

— Ништяк, — поддакнул Тото. — Козлик не из приблатненных. Его Ворон, случись что, на толковище не потянет.

— Ага, — кивнул Бабахла. — Просто так заколет и не перекрестится.

— А тебе-то что с того? — сказал Мучник, тяжело всползая вверх спиной по стенке. — Казлимир нам — пришей кобыле хвост. Мы его за мочалку держим… Будет шухер — его же бобики по суду пойдут. Базар не потянется в верха и не попадет в газеты. Старому Ворону останется только клювом щелкать.

Все, из вежливости поддержав шутку босса, зареготали. На том и порешили, что Казлимир, или Козлик, он же Казимир Викентьевич Нидковский, он же Казимерас Нидкаускас, хозяин частного сыскного бюро «Секретная служба», где служат в основном в свободное время полуголодные офицеры, станет самым подходящим козлом отпущения в операции по ликвидации Скифа.

— Ладно, Тотоша, — барским жестом махнул пухлой ручкой Мучник. — Зови свою медичку. Пусть ширнет всем за мой счет.

Обрадованный Тото тут же вызвал звонком медсестру в куцем халатике, с готовым биксом в руках. Хряк первым засучил рукав.

* * *

Скоро все четверо, потные и красные, уселись на диван в приемной кабинета Ольги. После папиросы с анашой и спецобслуживания медсестры все глупенько подхихикивали, сверкая повлажневшими глазами. Прощенная боссом по случаю припадка благодушия консьержка принесла им поднос с напитками. Прощенный также привратник пошел с пылесосом мыть заплеванный ковер. Секретарша Светочка, спрятавшаяся от гнева Симы-громовержца в туалете, накурилась там до тошноты и теперь, бледно-зеленоватая, тихой мышкой проскользнула на прежнее место.

Не успели они переброситься и парочкой свежих анекдотов, как в двери кабинета щелкнул замок и повернулась золоченая ручка.

— Серафим Ерофеевич?.. Анатолий Николаевич?.. — удивленно спросила Ольга, обводя всю компанию недоумевающим взглядом. — По какому поводу совещание?

— Сами же приказали через час собраться, — ответил Тото.

— Гостя дорогого дожидаемся, небось не ушел еще, — с ехидцей в голосе сказал Мучник.

— Так вы действительно знакомы?

— Как забыть того, кто за довесок к пайке кумовьям своих же закладывал, — коротко бросил Скиф, вышедший из кабинета в приемную.

— Ну ты, чмо армейское, — приосанился Серафим Ерофеич. — Знай свое место.

— А ты свое место знаешь, Сима Косоротая?

— Ну где, где мое место? За слова ответишь.

— У параши — всегда и везде.

Мучник порывался встать, но охранники-компаньоны по знаку Ольги предупредительно удерживали его от глупой затеи.

— Деловым партнерам следует забывать конфликты прошлых лет, даже если они когда-то и имели место, — покачав головой, назидательно заметила Ольга. После чего она перешла на приказной тон: — Серафим Ерофеич, совещание отменяется. Я еду в косметический салон. Вернусь поздно, у меня сегодня прямой эфир. Надеюсь, ваши эмоции скоро улягутся и вы с новыми силами приметесь за общее дело повышения нашего благосостояния. Всем — до свидания.

Скиф находился в дверях кабинета. Демонстративно взяв его под руку, Ольга сказала:

— Пойдемте к машине, Василий Петрович.

…Ольга так лихо вела машину, словно подзадоривая Скифа: ну, как я тебе теперь? Скиф исподлобья, как сумеречный волк на свету, разглядывал расцвеченные непривычными рекламными щитами улицы Москвы.

— Игорек, говорю тебе серьезно: с такими манерами в Москве долго не протянешь. Я понимаю, ты ревнуешь меня к Серафиму, но это не повод, чтобы оскорблять его грязными выдумками. Ты бросаешь тень прежде всего на меня.

— Тебе лучше знать, ты же бомбой пуганая.

— Да что ты! — звонко рассмеялась она, но глаза у нее остались серьезными. — Это еще конфетки-бараночки. В Москве случается такое, что наши с тобой приключения в Афганистане просто детский сад на даче. Идет естественный отбор. Понимаешь? Естественный отбор…

— Оля, — Скифу хотелось оборвать ее залихватский тон. — Я плохо видел тебя во сне. Будто ты за железнодорожным переездом, а линия шлагбаума перечеркивает тебя. Машина таит для тебя опасность.

— Только не нужно дешевой мистики. Я понимаю, ты еще хочешь вернуть меня. Грош цена теперь всем твоим предсказаниям. Хочешь, я предскажу твою судьбу? Если ты не исчезнешь из Москвы, за сегодняшнюю мою минутную слабость к тебе в кабинете Серафим закажет тебя за любые деньги. Я ведь не зря тебя увезла с собой. Береженого бог бережет.

Скиф отвернулся к окну. У парка Горького намечалось какое-то политическое сборище. Цепочкой выстроились милицейские машины. Строем шли милиционеры со щитами и дубинками.

— А я, дурак, надеялся еще с тобой в церкви обвенчаться.

— Смотри, как бы мне не пришлось второй раз в той же самой церкви по тебе панихиду заказывать.

— А что, отпевала?

— Говорила же — свечку за упокой ставила. Пока не узнала…

— Что узнала?

— Скажи честно — кто ты и что ты? Националист, монархист, по-прежнему коммунист или демократ?

— Я — отставной солдат, которому дорог покой его близких, и все. Вашей политикой не интересуюсь.

— Не будем говорить о пустяках. Встретились. Обрадовались друг другу, и до свидания! Оставим в памяти только хорошее. У нас было его так мало.

— Останови здесь, я выйду.

Ольга промолчала. Она объехала милиционера, который показывал ей жезлом, как миновать пожарные машины с решетками на стеклах и брандспойтами на изготовку.

— Сам в лапы к милиции лезешь? Не обижайся, Игорек, но я тебе не верю. Ты слаб в этой жизни. Говорила — не пропадай, теперь говорю — исчезни из Москвы побыстрей. Я тебя все-таки еще немножко жалею.

— А может, любишь?

Она остановила машину и вместо ответа поцеловала.

Милиционер постучал дубинкой в ветровое стекло. Скиф выскочил из машины и нырнул в толпу каких-то опереточных персонажей в разномастной военной форме и полуштатском.

Ольга выбралась из автомобильной пробки. Припарковала машину и взяла мобильный телефон.

— Алло, Николай Трофимович?.. Вы меня предупреждали не зря, он на самом деле заявился сегодня утром… Опасность? Какая там опасность! Это беспомощный провинциал, который мухи не обидит… Он не опасней вашего сына… В крайнем случае я возьму его к себе в охрану, чтобы был всегда под наблюдением. Такого волка если прикормить, он никогда в лес глядеть не будет.

ГЛАВА 12

Скиф только сейчас заметил, каким нарядным выдался этот декабрьский денек. Ни ветерка в опушенных инеем ветках, ни облачка в небе. Под деревьями лежал снег, он казался молочно-синеватым и теплым, не кусал за пальцы, если скатать снежок. Толстые стволы лип и их обрубки-ветви казались бархатными и мягкими на ощупь. В морозном воздухе мирно попахивало дымком от шашлычных в парке, но не было в нем горького привкуса, к какому Скиф привык, вдыхая запах горящих боснийских городов.

Мальчишки накатывали снежную горку. Сначала ничего не получалось. Мягкий снег налипал на полозья санок. Санки застревали на полпути вниз по склону. Из динамиков на столбах гремели бравурные марши всех лейб-гвардии царских полков, «Прощание славянки», песни военных лет. Репертуар, известный Скифу еще по музыкальной программе Суворовского училища.

Сегодня зимний парк напоминал странный карнавал. Гордо высились над толпой на конях кубанские казаки в каракулевых кубанках, папахах и бурках, донцы в синеватых шинелях, уральцы и сибиряки в кожухах и косматых папахах.

В пешем строю терли на морозе уши престарелые белогвардейские поручики в фуражках под башлыками.

Явно сторонились беляков национал-социалисты в кожаных куртках под портупеей и классических немецких пилотках с отворотами. На рукавах у них были красные повязки со стилизованной под древнеславянскую свастикой. Над ними реяло красное полотнище с тем же знаком посередине.

Другое красное знамя, но с серпом и молотом, держали над своим отрядом красногвардейцы, тоже в кожаных куртках, но без портупей, кепках-тельманках и кепках-ленинках, тоже в красных повязках, но еще к тому же и с алыми бантами на груди. Но больше всех было отставных пограничников и десантников-афганцев. Все были без оружия, только казаки всех мастей бряцали опереточными шашками и шпорами.

Скиф предположил, что затевается какое-то театральное действо с участием военно-исторических клубов разных эпох. Участники его стыли на легком морозце, как скульптуры в Музее восковых фигур. Зато розовощекие мальчишки, накатывая горку, веселились от души — у них все было настоящее: и снег, и мороз, и яркое солнце над головой. Они поглазели на статистов в военной форме и снова принялись свозить на санках и вываливать снег на крутой склон. Первый снег — затея ненадежная, до Нового года еще раза три сойдет. Серая ворона, расхаживая под деревьями неподалеку от них, громко каркала. Подвигаясь на зябких лапках в сторону мальчишек, она словно отговаривала их от бесполезной работы.

— Скиф? С того света!

С холодными голубыми глазами штурмовик, каким и подобает быть стопроцентному арийцу, помахал ему пилоткой со свастикой.

— Кобидзе? — недоверчиво спросил Скиф, вглядываясь в бывшего вертолетчика-афганца.

— Узнал, чертяка, боевого друга… Меня после твоего лихого вылета тоже чуть не посадили, но чудом выкрутился. Того стажера, которого ты выдернул из вертолета, под трибунал, а меня всего лишь из армии с волчьим билетом турнули.

— А это что за камуфляж?

— Свастика — древнеиндийский знак солнцеворота, символ перемен у славян. А тебя устраивает порабощение России? Ты согласен с курсом криминального руководства? Ты не хочешь перемен?

Скиф покачал головой.

— Не нравится наш символ перемен? — вспыхнул Кобидзе. Скиф снова покачал головой:

— Не нравится, уж больно фашистскую свастику напоминает.

Кобидзе наступал на него с вопросами по-кавказски пылко, оттесняя с вычищенной дорожки на глубокий, по колено, снег.

— Погоди, не тараторь. Я первый день в Москве, и голова от ваших перемен кругом идет.

— Давно на воле?

— Смотря что считать волей, а что свободой. Ну, допустим — четвертый день.

— Все — ты мой гость! Живешь у меня.

— Извини, Кобидзе, у меня один адресок есть.

— Женщина?

— Угу…

— Заочница по лагерной переписке? Представляю себе — в девах состарилась и клюнула на выпущенного зэка? Ладно, после лагеря баба — святое дело, но через неделю я вытащу тебя из-под бабьего подола. Ты, наверное, уже и стрелять разучился?

— Да как тебе сказать, — слукавил Скиф.

— Не горюй, у нашего батальона сегодня полевая подготовка. Вот тебе моя визитка. По ней тебя хоть на тайную вечерю пропустят! Пропуск как в рейхсканцелярии.

Скиф пристально вгляделся в причудливую свастику на визитке.

— Скажи, Кобидзе, ты это серьезно или игра такая?.. «Радикальное движение за новый русский порядок»… Ты ведь нерусский.

— Обижаешь, дорогой, это я не русский? Русский — всякий, кто любит Россию. Я русский по языку, культуре и религии. А теперь пошли, с боевыми товарищами познакомлю.

В штабс-капитане Скиф узнал бывшего фельдшера полкового медицинского пункта. Но долго не мог припомнить, кто скрывается под обликом франтоватого флигель-адъютанта с галунами и аксельбантами.

— Это же Коля Андрейченко из роты Васи Василько, — подсказал Кобидзе. — Из твоего же батальона.

— Я тогда у вас солдатом срочную проходил, товарищ капитан. Вы меня и не упомните уже. Сколько нас всяких было.

— И командиров у вас тоже столько всяких было. Флигель-адъютант браво подкрутил усы, а Скиф засмеялся вместе со всеми. Он смеялся над собой, над своей неизжитой детской тоской по игре «в войнушку». Сколько же государственных мужей — штатских охотно наряжаются в генеральскую форму, чтобы попозировать перед телекамерами… Скиф сам еще с полгода назад с гордостью надевал погоны полковника боснийской армии. «Тот же скоморох, что и вся эта братия», — подумал он.

Ему захотелось уйти. Он повернулся к мальчишкам и увидел, что они накатали-таки свою горку. И первый уже с победой скатился по склону.

— Пойдем с пацанами на санках покатаемся, а? — предложил он Кобидзе.

— Нашел время! Скоро начнется митинг в поддержку «Союза патриотических офицеров». Мы с таким трудом пробили в мэрии разрешение на его проведение.

— Для костюмно-исторического карнавала еще нужно разрешение?

— А ты не видел, сколько милиции нагнали? Тут собрались лучшие силы общества, которые станут во главе силовых структур в освобожденной России.

— Так это, говоришь, не игра? — удивленно спросил Скиф и с недоверием покосился на повязку со свастикой на руке Кобидзе.

— Игрушки закончились. Доигрались уже.

— А оружие у вас есть?

— Это не самое главное. Если надо будет, в бою добудем. Помолчи, дорогой, — митинг начинается.

— Ладно, я в такие игры не играю.

Этот карнавальный винегрет разбавляли милиционеры и омоновцы. У них также разгорелись глаза от пламенных речей, которые доносились с трибуны, как и у остальных присутствующих. Вояки в милицейской форме — диковинных шлемах со стеклянным забралом и щитами — казались еще одной костюмированной группой на этом сборище.

Юркие торговцы из-под полы продавали в толпе спиртное. Милиционерам наливали за так. Закусывали остывшими черствыми пирожками. Скиф съел один такой. Кусок непрожаренного теста холодным комом опустился в желудок, вызывая позывы на рвоту.

На трибуне толпились генералы в потертых шинелях и побитых молью папахах. Полковников было поменьше. Попадались среди них и переодетые штатские в смешных куцых пальтишках новой русской армии, подполковники и майоры запаса — политики из третьего эшелона власти.

Все разглагольствовали о гражданской ответственности за судьбы Родины. Призывали каждого к покаянию за развал Отечества.

— Уж я-то ничего не разваливал, господа хорошие, — пробурчал Скиф. — На наших же костях снова хотите сесть нам на шею и нами же погонять.

— Не бубни, дорогой, — одернул его Кобидзе. — Это ж депутаты Госдумы!

Глядя на трясущиеся щеки ораторов, на их трусоватые глазки, Скиф вновь пожалел, что попал в этот музей доисторических мумий. Но рядом были Кобидзе и Коля Андрейченко, другие ребята в десантных тельниках. А с ними и воспоминания о прошедших годах. В том же мире осталась романтическая история об афганском пленении московской журналисточки и ее пылком возлюбленном. Забраться бы сейчас с братвой в какой-нибудь кабак да выговориться до пустоты…

Скиф перемигнулся с мальчишкой, который перевернулся на санках. Тот показал ему язык и запустил снежком в наглую ворону, которая каркала, пытаясь перекричать патриотические лозунги с замполитовскими интонациями, летящие из громкоговорителей.

* * *

Потом была поездка на автобусах в центр военной подготовки. Располневшие на гражданке бравые парни в камуфляже лихо «махались» с условным противником. Скиф всего неделю тому назад видел такие представления в натуре, потому местная художественная самодеятельность показалась ему слишком пресной.

В Москву вернулись вечером и всей гурьбой завернули в какой-то подвальчик. Столы уже были накрыты. Официанты в русских косоворотках и смазных сапогах раскладывали по столам расписные деревянные ложки. Музыканты в таких же нарядах наяривали кабацкие песенки: «Девочка Надя», «Бублички», «У самовара — я и моя Маша». Кобидзе распоряжался здесь как хозяин.

— А я и есть хозяин, — объяснил он Скифу. — «Блок нацединства» купил кабачок у одного еврея, который слинял в Израиль. Думали назвать его «Мюнхенский гаштетт», да префектура не позволила.

— Префектура, — хмыкнул Скиф. — А констеблей, нукеров или мандаринов еще не завели реформаторы?

— В Ленинграде… то есть в Питере, городовые держиморды ходят.

— Тогда скоро Ельцина коронуют…

События давних лет, которые так живо стояли в памяти Скифа, у его старых приятелей давно поблекли. Тут почти все — от монархистов до фашистов — прошли через Чечню. Первое в истории национальное унижение, изгнание русских из насиженных мест за Сунженской линией, потеря построенного и населенного русскими Грозного кровавым рубцом проходила по их памяти. Скиф мог их понять. Он своими глазами видел, как была распластана Югославия, стравлены на резню братьев ее народы. Было и в этих русских солдатах, собравшихся в кабачке, что-то униженное, затравленное. Разговора не получилось. Потому что каждому очень скоро надоело врать, а горькую правду в глаза говорить ох как не хотелось…

* * *

— Славяне, можно к вам присоединиться? — Длиннющий казак в донской форме, бренча шашкой, подошел к их столику с бутылкой водки и миской пельменей. — Задолбали братцы-казаки своей политикой, пожрать спокойно не дадут.

Он опустился за стол рядом со Скифом и принялся ловко закидывать в себя пельмени. Ел много и жадно. Как большинство очень худых людей, он, наверное, мечтал когда-нибудь солидно поправиться. Как и все очень худые и очень высокие люди, он сильно горбился, втягивая голову в плечи, но все равно издалека был похож на жердь. Черные отвислые усы под длинным крючковатым носом делали его лицо тоже сильно вытянутым.

— Сними ты картузик свой, — сказал Скиф. — Амуничку поэкономь и расслабься.

— Казацкий обычай, — вздохнул долговязый, — велит сымать фурагу только в церкви или перед знаменем.

— Ты передо мной атамана Платова не строй, — сказал Скиф, похлопав есаула по плечу. — Я сам дончак. Забудем политику, весь этот бал-маскарад и погутарим по душам.

Казак придирчиво заглянул в глаза Скифа:

— Вижу, наших кровей, да загар армянский больно.

— Загар балканский, — ухмыльнулся Скиф, разливая водку по граненым стаканам.

Казак кинул на него уважительный взгляд.

— Тебе это только в Москве маскарадом кажется, — крякнул он после стакана. — В Москве все маскарад вертепный, потому как Москва теперь — город семь раз нерусский. Одних мусульман здесь почти на миллион наберется. А на Дону у нас из-под наносимого дерьма свежая травка проклевывается.

— Как бы не скосили, — сказал Кобидзе.

— Землю хоть казакам вернули? — спросил Коля Андрейченко.

— Хрен тебе. Всяким «оглы» при московской власти нашу землю и дома скорей отдадут. За инородцев продажная братия во как стоит!

Он сунул под нос Скифу жилистый кулак.

— А как насчет оружия? — спросил Кобидзе.

— Сосед-чечен хоть шестиствольный зенитный пулемет на огороде поставит — по воробьям пулять — ничего, а потомственному казаку на прадедову шашку год у властей разрешение выбивать приходится. Казак с автоматом для Москвы пострашней чечена с атомной бомбой.

Скиф потряс опущенною головой и засмеялся.

— Говорил — без политики, а сам политическую дискуссию затравил. По детству помню, из настоящих казаков в живых мало кого оставили. Моих дедов родных, двоюродных и даже четвероюродных в тридцатых годах подчистую вывели.

— И сейчас власти в ту же чехарду прыгают… Павло я, — неожиданно повернулся лицом к Скифу казак и протянул длинную руку. — А фамилия Лопатин. С юга мы, наш говор ближе к хохлацкому, не как у вас в Ростове. По-казацкому — Лопа.

— А я Вася Луковкин, по кликухе Скиф.

— Кликуха блатная? — недоверчиво пригладил длинные усы казак.

— Нет, по детству. Лучше расскажи, чем казаки дышат?

— Подышишь тут, если кислород перекрыли. С юга, с гор, давят черные, с севера, как исстари, — Москва. Казак нынче в своем же курене у чужого дяди дозволения просит, чтоб под лавкой переночевать.

— Так уж!..

— Уж да аркан — не гуж… Наш наказной атаман есаул Васильев раздал пятнадцать охотничьих карабинов по куреням. Из Москвы целая комиссия зараз налетела. Посадили бы, если б не был депутатом. Теперь наш Назар…

— Какой Назар? — встрепенулся Скиф.

— Ну, Назар Артемьич Васильев, о котором гутарю…

— Во здоров брехать, казак! У меня майор Васильев в Свердловске в Суворовском командиром роты был. Назар Артемьич с донских краев… Шрам на переносице…

— Он, — кивнул казак. — Так майором и остался. Умный, но не угодительный властям слишком. Извели его вконец. У оренбургских казаков, от греха подальше, теперь наш Назар укрывается.

— А кто вам виноват?

— Народ измельчал. Порода вывелась. Видать, всему конец.

— Не конец это, Павло. Только начало. Распадется Русь великая на княжества. Передерутся между собой русские, как сербы с босняками и хорватами. Потом с больной головы протрезвятся, и вновь пойдут казаки дороги торить. Станицы ставить, по рекам к углю и нефти пробиваться, земли свои собирать, как исстари…

Скиф не успел договорить, как громко хлопнул холостой выстрел из «нагана». Кобидзе сдул дымок со ствола и забрался на стол, чтобы привлечь общее внимание.

— Пусть музыка смолкнет, это я, Кобидзе, вам приказываю! Господа!.. Прошу бурную овацию!.. Сегодня у нас проездом из братской Сербии на всемирный конгресс гадалок и прорицателей великий маэстро… «Черная маска»… Па-а-апрашу аплодисменты!..

Скиф зло одернул Кобидзе за штаны, но тот уже понес, закусив удила:

— Сейчас халдейский маг распишет вам настоящее и будущее! Вопросов личного характера прошу не задавать.

В таинственном полумраке мерцающих фонариков немой цветомузыки все с интересом повернулись к Скифу.

— Нэ злись, дарагой, — наклонился к нему Кобидзе. — Все подпили… Давай немного подурачимся.

Тут посыпались вопросы:

— Как там в Сербии?..

— Как в Польше… У кого долларов больше, тот и пан.

— Сколько платили?

— Много… Догоняли и еще добавляли…

— Умеют ли натовцы воевать?

— Натовцы умеют платить тем, кто умеет воевать.

— Ждет ли Россию судьба Сербии?

— Ждет… Если дураки у нас не поумнеют… Снова раздался выстрел Кобидзе.

— Включите свет! Господа, хватит вопросов. Скоро сама жизнь ответит на них. На правах хозяина заведения хочу предупредить, что маэстро — мой боевой товарищ. Он еще до падения Берлинской стены предсказал развал Союза. Не советую с ним пикироваться. При желании он может вышвырнуть отсюда всю возмущенную публику за пять минут, но для этой цели у меня есть вышибалы. Поэтому прошу всех господ монархистов, нацистов и коммунистов выпить за здоровье моего друга. Да здравствует единство!

— Ура-а-а-а! — грянули дружно, со значением. Отыскалось много желающих чокнуться с великим маэстро и даже выпить с ним на брудершафт.

Настойчивей всех был пузатый господин в театральном фраке с мятыми фалдами — постсоветский аристократ, еще не выучившийся сидеть во фраке на простонародном стуле.

— Несказанно рад столь неожиданному знакомству со знаменитым магом. Позвольте с вами чокнуться и скромно отрекомендоваться. Всегда к вашим услугам — предводитель дворянства Юго-Западного округа граф Казимир Нидковский. Моя генеалогическая линия восходит к польским магнатам Радзивиллам.

— Вас ждут великие дела, — сказал Скиф, — пшепрашам,[2] — и повернулся к нему спиной.

— Не обижаюсь, нисколечко не обижаюсь, ибо в холопью советскую эпоху страну отучили от аристократического обхождения.

— Да уйдешь ты, козлятина, отсюда или нет? — взорвался Кобидзе. — Чтоб духом твоим в моем заведении не пахло.

У графа от обиды щеки обвисли, как уши у легавой. Он элегантно раскланялся, отставив правую ножку, и удалился с невыпитой рюмкой в руке.

Настроение пьяной компании менялось быстро. Кто-то из казаков, вытянув из-под стола видавшую виды гармошку, грянул на всю ивановскую «Барыню», и все политические масти разом смешались в буйном, бесшабашном плясе: закружился вприсядку перед нацистом анархист, монархист пошел выламывать коленца перед коммунистом. «Барыню» сменила «Калинка» — засверкали, выписывая замысловатые рисунки, клинки в руках пляшущих казаков, задрожали стекла заведения от гиканья и разбойного свиста.

Скиф поднялся из-за стола, чтобы направиться к выходу.

— Дарагой, зачем меня обижаешь? — закричал подскочивший Кобидзе. — Я же не могу оставить заведение до закрытия. Я бы тогда тебя до твоей заочницы на машине подкинул.

— Я на машине, — поднялся казак Лопа.

— Ты ж водку пил, станичник! — осадил его Кобидзе.

— Ну и чо?.. Меня подхорунжий в машине караулит. Нынче его очередь.

Кабачок все больше наполнялся пьяным мутным чадом. Половые с подносами носились как угорелые между пляшущими.

— Павло, а на какие деньги они гуляют? — поинтересовался Скиф, пробираясь к выходу.

— Дурни всегда на дурные гуляют. Пожертвования от доброжелателей, которые сами боятся замараться. Кто долларов, кто машину подкинет.

— Тогда и я вам кое-что подкину. Держи ключи от машины и гаража, мне они сто лет без надобности. Мне в Москве задерживаться опасно.

— Бандюки на хвост сели? — спросил казак, усаживаясь в машину.

— Хуже, — ответил Скиф, захлопнув дверцу.

— Экспроприация экспроприаторов или попотрошили кого-то из толстопузых? — спросил Лопа, помахав вышедшему на порог кабачка Кобидзе.

— Да нет… За «подвиги» в Карабахе и Сербии.

— Вона что! — присвистнул казак, бросив через плечо косой взгляд на Скифа.

— То-то и оно…

— Пока мои станичники в Москве, ничего не бойся. А гараж теплый?

— Фирменный, для бывших слуг народа.

Чем дальше отъезжали от центра, тем темней и неприглядней становились заснеженные улицы.

— А домой, на наш Дон-батюшку, показаковать не тянет?

— Надоело воевать, Павло.

— Эх, был бы ты наш, я б тебе за такие слова…

— А я ничейный… Честно, мне на чужбине было легче, чем дома. Там хоть понятно, кто враг, кто друг.

Казак зло усмехнулся:

— Да уж!.. Нас, казаков, ведь что, в девяносто третьем собрали по станицам и хуторам, мол, демократию в престольной защищать позарез надо. Привезли в Москву, выдали по «калашу» с патронами, гранаты — ящиками и водка — ящиками… А от кого защищать, в суматохе забыли сказать… По Белому дому танки ухают, а мы в каком-то подвале приказа ждем, само собой — водку глушим. Так четыре дня пропьянствовали. Кончилось — тыркнулись оружие сдать, а кому?.. Все от нас как черт от ладана — кто, мол, его дал, тому и сдавайте. А кто дал, хрен его знает! Махнули на такую мудотень — оружие в схорон и разбрелись кто куда по престольной. С тех пор и болтаемся по ней, как дерьмо в проруби, промышляем чем придется вместо того, чтобы в станицах землю обихаживать.

— Чудны дела твои, Господи! — вздохнул Скиф. — Как все по-расейски несуразно!

Казак не ответил. Он настороженно завертел головой, что-то высматривая на полутемных улицах.

— Петро, — сказал он водителю. — Нам на хвост сели? Третий раз «Волга» с помятым крылом тебя нагоняет.

— Вижу, — процедил сквозь зубы чубатый подхорунжий.

— Так оторвись, раз видишь.

— Поздно, Павло, — приехали по адресу. Поплутаю разве что по дворам. Пассажир не возражает?

Скиф промолчал, его тоже заинтересовала белая «Волга» с помятым крылом, от которой Петру удалось с большим трудом наконец-таки оторваться.

ГЛАВА 13

Помня обещание, Скиф не стал высвечивать адрес, который дали ему таинственные благодетели на упаковке от жевательной резинки, поэтому попросил Павла высадить его у кинотеатра за квартал от нужного ему дома. Это был микрорайон типовой застройки, ничего примечательного.

Скиф не слишком доверял благодетелям. Любое самое бескорыстное благодеяние чаще всего в жизни рано или поздно приходится отрабатывать. Но по тому адресу могли объявиться Алексеев с Засечным, если они на свободе или вообще живы. Других близких людей у него больше не было. Скиф тайно жалел, что покинул уютную развалюху отца Мирослава. Там было тихо и надежно, и сладко спалось.

От встреч с однополчанами и вообще от всего сегодняшнего балагана в душе осталась какая-то сосущая тоска неустроенности, которая в Сербии не давала ему покоя даже среди своих. Он устал, не хотелось идти по новому адресу, встречаться там и учтиво разговаривать с чужими или чуждыми людьми.

Оттого и злился на себя, что знал, чего бы ему хотелось. После участливого и по-семейному заботливого попа он ждал, что и Ольга приголубит его…

Скиф медленно прохаживался мимо чужих окон, в которых горел свет, жадно всматривался сквозь стекло в чужой устроенный быт. Он даже знал, чем пахнет в каждой из этих квартир.

Там пахло чистотой и свежей краской, потому что в каждом настоящем доме все помешаны на чистоте.

У двери квартиры напротив его будущего временного пристанища, где ему обещали вручить ключи, Скифа несколько раз настойчиво попросили назвать свое имя. Он долго раздумывал, потом все-таки назвался.

После этого дверь приоткрылась на цепочку, женщина шепотом попросила его зажечь свет на лестничной площадке. Он долго шарил по стене в поисках выключателя, отыскав его, так же долго бесполезно щелкал им.

— Подойдите поближе к двери, — потребовал тихий голос. — Не так близко, я не могу вас рассмотреть.

Скифа долго и придирчиво изучали, а может быть, просто дурили голову, чтобы сподручней было дружно навалиться сзади и силой втолкнуть его в квартиру. Он на всякий случай раскрыл в кармане складной нож… Но сзади ни шагов, ни голосов в темном подъезде не услышал. Наконец дверь отворилась, но так, что боком не протиснуться.

— Проходите, пожалуйста, — проговорив это, женщина тут же отступила в неосвещенный угол полутемной прихожей, так что Скиф не успел рассмотреть ни лица ее, ни фигуры. Снова началось придирчивое сличение его физиономии с фотографией в ее руке.

Он уже успел возненавидеть эту глупую бабу. Взялась не за свое дело ради несчастных копеек.

— Ну что, тетка, похож или нет?

Женщина молча прислушалась к гудению лифта, потом тихо сказала, шагнув из темноты угла на свет:

— Здравствуйте! Я — Аня! — и, приветливо улыбнувшись, несмело протянула руку лодочкой.

Вся она была ладная из себя, длинноногая, с тяжелой натурального пепельного цвета косой, с открытым, без бабьих макияжных ухищрений, слегка скуластым лицом, на котором широко распахнуты южнорусские ореховые глаза, а в них скорбными церковными свечками тлеет незатухающая, неизбывная боль, которую они хотели бы скрыть от всех, да боль-то выше сил человеческих. Это Скиф определил сразу и почувствовал себя неловко, как на похоронах. Насмотрелся он на такие глаза у женщин Карабаха и у сербок, чьи мужья и дети по чужой злой воле оставили земную юдоль…

— Вот вам ключ. Дверь закрывайте только на один оборот, а то потом без слесаря не открыть.

Скиф не сдержался, хмыкнул. Он открывал и не такие двери.

— Вот вам продукты, — протянула она пластиковый пакет. — Не успела положить в холодильник. Я только с дежурства.

«Кто же спит с такими?» — залюбовавшись невольно ее статью, подумал Скиф. Наверное, такие родятся на божий свет мужикам на муку. Его Ольга хоть и стерва, но понятна и доступна, а этой и не знаешь, какие слова сказать. Да и, признаться, не часто приходилось ему разговаривать с такими — настоящими, без макияжа и бабьих ужимок.

— Был звонок на ваше имя. Еще вчера, — сказала женщина.

— Ну?! — раздосадованно прикрикнул на нее Скиф, пытаясь привычной грубостью сразу расставить между ними все по местам.

— Плохо было слышно. Наверное, звонили из автомата. Я ничего не разобрала.

— Ну, тютеха!.. Как он хоть назвался, Засечный или Алексеев?

Женщина подняла на него ореховые глаза, внутри которых вновь метнулось скорбное пламя, и промолчала, словно что-то припоминала. Потом еще тише прошептала:

— Скорей первое, чем второе.

— Что с ним, он успел сказать?

— Я не разобрала… Не кричите, пожалуйста, квартирная хозяйка уже спит.

— А ты кто тут, квартирантка, что ли?

— Я хозяйка той квартиры, куда вы сейчас спать пойдете. А здесь живу потому, что приглядываю за парализованной соседкой. Мне не в тягость — я медик. Зарплата у нас сами знаете какая, да и ту нерегулярно платят, вот и сдаю квартиру приезжим под гостиницу.

— Сколько же за сутки?

— Мы потом с вами рассчитаемся, — спрятала она глаза. — Вы только никому не рассказывайте, что я квартиру сдаю, а то потом меня в милицию затаскают.

— Таких, как ты, грех обидеть.

— Каких таких?

Он не нашелся что ответить из-за полоснувшей по его загрубевшему солдатскому сердцу жалости к этой испуганно сжавшейся, будто в ожидании приговора, немыслимо красивой, но хлебнувшей лиха молодой женщине. Вместо теплого слова он, смутившись, брякнул:

— Кто меня послал к тебе, знаешь? Женщина пожала плечами.

— Показали фотокарточку, — она нарисовала перед собой длинными красивыми пальцами воображаемый квадратик. — Попросили приютить на пару недель и никому о вас не рассказывать.

— Ладно, коль тебе так страшно, завтра же с постоя съеду. Она всплеснула руками, но он не дал ей рта раскрыть:

— Лампочка у тебя в прихожей какая-то хилая. Могла бы помощней вкрутить.

— Так в наше время экономить приходится…

— Экономить нужно на другом, а не на своем здоровье. Ела сегодня что-нибудь? — спросил неожиданно Скиф, показав на пакет с продуктами.

— На работе… А нынче так вымоталась, лишь бы до подушки добраться.

Вместо навалившегося на него искушения провести рукой по ее пепельной косе, дотронуться кончиками пальцев до ямочки на подбородке он, озлившись на себя, грубо бросил:

— Тебе бы, мать, с соседкой парализованной больше богадельня подошла бы…

При этих словах женщина болезненно сжала руки в комочек и потупила взор.

— Не обижайся… Не обижайтесь… Из меня, бывает, зверь наружу просится, когда вижу таких, как вы…

— Каких таких?..

— Подранков.

Она как-то виновато улыбнулась и кивнула на дверь:

— Спокойной ночи, Скиф!

* * *

Лязгая в кромешной тьме ключом по замку, Скиф подумал, что тот, с кирпичной мордой, в одесском маршрутном такси, вовсе не дурак, если выбрал в качестве связной эту красивую медсестру или врачиху. Такие на любом допросе ничего не покажут и не расскажут, как бы над ними ни измывались.

В однокомнатной квартире заторможенной медички Анны еле теплились такие же сиротские лампочки в пластмассовой убогой люстре. Скиф зажег свет по всей квартире, чтобы разогнать церковную полутьму, в которой прятались по стенам иконы и фотографии каких-то военных.

Бросив в кастрюлю вариться кусок «Отдельной» колбасы, он забрался в ванну, распарился, отогрелся от осклизлой московской стужи и вылез в отмякшем, благодушном настроении, правда, испытывая некоторую неловкость от своего поведения с хозяйкой этого жилья. Улегся на диван и включил телевизор. По привычке поискал под мышкой кобуру, чтобы спрятать пистолет под подушку, и… с улыбкой зевнул — как приятно укладываться спать на чистую простыню без осточертевшего оружия!..

Если действительно звонил Засечный, то его уже наверняка перехватили. Он не пришел бы сюда, странная красавица Анна знает в лицо только Скифа.

Что-то все-таки его тревожило. Перед кинотеатром, когда его высаживал казак Лопа, два милиционера в добитом «Москвиче» чуть ли не пальцем друг другу показывали на Скифа. Или это мнительность перед сном одолевает?

Черт его сегодня дернул под пьяную руку навязаться со своим подарком к этому казаку… Он поискал глазами будильник. Завтра с раннего утра придется отвести Павла в гараж, показать машину.

Старенький телевизор гнал рекламу и мыльные оперы. Скиф прошелся по каналам, на доброй половине из них исступленно дергались у микрофона разукрашенные барышни и стареющие плейбои.

И вот наконец он увидел Ольгу. Программа называлась «Мы сами с усами…». Наверное, у Вероники в лице есть черточки от Ольги и черточки от него… Опять все тот же бред. Нет у него никакой дочки, если только можно поверить Ольге. Была бы дочка, носил бы ее фотографию в бумажнике, как Алексеев. Интересно, а сколько у Засечного детей? Что-то он всегда темнил по этому поводу… Если есть, усмехнулся про себя Скиф, то только черненькие в Африке.

Итак, клуб феминисток под названием «Мы сами с усами…» проводил ток-шоу с участием какой-то невыразительной бабенки с конопатым носом. Знаменитая ведущая напоминала в микрофон, что тема сегодняшней передачи звучит так: «Я вышла замуж за гомосексуалиста». Скиф чуть не поперхнулся персиковым компотом и выплюнул косточку в консервную банку.

Ольга восседала в кресле арбитра и царственно оглядывала зал и несчастную жертву телешоу. Даже человеку, не умудренному семейным опытом, с первого взгляда становилось ясно, что «подопытная» никогда не была замужем не только за гомосексуалистом, но и вообще ни разу ни с кем не ложилась в постель. Так неубедительно звучали ее сбивчивые слова об их половой и психологической совместимости с мужем.

Зрители-участники с каменными лицами то и дело охорашивались, как школьники на сцене. Подготовленные «выступанцы» задавали жене гомосексуалиста самые скабрезные вопросы, она отвечала с видом деревенской дурочки, которая путает слова «гомосексуализм» и «постмодернизм».

Потом пошли телефонные звонки. Девушка из Внукова спросила, чем кормят гомосексуалистов и как их нужно содержать в малогабаритной квартире. Старушка из Чертанова интересовалась, дают ли какие-нибудь государственные льготы женам гомосексуалистов как для лиц, ухаживающих за больными людьми. Шофер с подмосковного молокозавода любопытствовал, дают ли за убийство гомосексуалиста столько же, как и за убийство нормального человека.

Звонки раззадорили Скифа. Он снял трубку и набрал один из телефонных номеров, проплывавших на экране.

— Алло, девушка, вас беспокоит пенсионер из Одинцова Тимофей Парфенович. У меня вопрос к нашей дикторше Ольге Коробовой… Она всем говорит, чтоб женщины больше детей рожали, а сама такая худющая, словно ни разу и не рожавшая. Это вот как понимать ее слова?

Скиф проследил за экраном. В кабинке одной из телефонисток на табло высветился номер его телефона. Девушка ответила:

— Алло, зритель… Ждите прямого эфира. Повторяйте слово в слово тот же самый вопрос, а то я вас отключу.

Едва ведущая нацепила наушники, как тут же обратилась к зрителям:

— А вот, насколько я понимаю, еще один звонок. На этот раз он адресован уважаемому арбитру… Говорите, вы в эфире!

Скиф, как обещал телефонистке, честно слово в слово повторил свой вопрос. Ольга засмеялась и расцвела царственной улыбкой:

— Моя фигура говорит лишь о том, что я никогда не забываю о ней заботиться. Но я давно замужем. У меня растет дочь Ника. У нас счастливая семья безо всяких отклонений от нормы.

Скиф откинулся на подушку и удовлетворенно закрыл глаза… Вот вы и проговорились, Ольга Викторовна. Завтра же вы мне подарите фотографию дочери, которую я, как Алексеев, буду носить в бумажнике.

ГЛАВА 14

На следующее утро Скиф проснулся по будильнику с одной мыслью — взять фото Ники во что бы то ни стало. У него самого не было ни одной из своих детских фотографий, все сгинули в том роковом пожаре. Хотя наверняка какие-то остались в таких же рамочках на стенах в хате у теток на Дону. А может, махнуть на Дон с этим Павлом, вспомнить свою родословную? Он не был на родине уже лет двадцать.

Скиф скользнул равнодушным взглядом по фотографиям в рамочках… и почувствовал себя в опасности. Кто-то будто бы в издевку вывесил на стену его фото с полковником Павловым в Афгане. Были и другие, где он с Лешей Беловым, командиром роты из его батальона…

Понятно — дают понять, что прихлопнули его в западне, как воробушка. Или же ему подают какой-то знак те парни, которые направили на эту квартиру… Но что все это означает?

В конце концов, он боевой командир, его не обучали языку шпионских головоломок. Скиф перевернул фотографию, на обороте только дата: 1986 год. На других снимках себя он не увидел, зато почти везде красовался все тот же командир полка. Настоящая выставка портретов бравого героя-афганца. Вот он с веточкой, вот с девочкой… И девочка какая-то знакомая с виду. Раздвоенный, как у командира, подбородок, ямочки на щеках — дочка. У Павлова, помнится, было две девочки, он не носил фотографии дочерей в бумажнике.

Девочка чем-то походила на хозяйку квартиры. Тетка, сестра или… она сама и есть? На фото ей лет пятнадцать-шестнадцать, теперь должно быть двадцать семь. Что-то не очень на эти годы выглядела та женщина, но все же… Этого еще ему не хватало: вперся в квартиру к дочери бывшего командира, который, можно сказать, спас его от «пятнашки», отправив до начала следствия и ареста из Афганистана в Союз. Да еще нахамил ей. Хорошенькая благодарность.

Скиф решил сегодня же разыскать полковника и извиниться перед Аней. В квартире напротив на его звонок никто не ответил, и он как оплеванный вышел из подъезда.

* * *

У кинотеатра рядом со станцией метро выстраивались на караул уличные торговцы. У них же опохмелялись с утра страждущие. Два милиционера стояли подле красного «Москвича» и не делали никаких попыток разогнать стихийное торжище. Скиф прошелся сквозь строй торгашей, купил пачку самых дешевых американских сигарет и нырнул в подземку.

На темном стекле вагона в метро ему рисовались образы незнакомой девчонки. Он попытался представить себе лик его Вероники. Так и вглядывался в темное стекло до самой Кольцевой. Пересев на Кольцевую, он снова уставился в темное стекло… Отражения трех парней за его спиной показались ему слишком знакомыми: вислоухая ушанка, лыжная шапочка и вязаный берет. Они ехали за ним от самого кинотеатра.

На станции «Парк культуры» Скиф выпрыгнул из вагона, пробежался по перрону и еле успел запрыгнуть в другой вагон. Из троицы за ним поспела только лыжная шапочка.

Топтун в спортивном головном уборе снова дышал в затылок. Хиленький весь из себя, с вытянутым, как у ищейки, лицом и улыбочкой, которая открывала с боков побитые кариесом зубы.

Недалеко от «Кропоткинской» Скиф обернулся к нему: — Вы не выходите? — Быстро вытащив из кармана свой бумажник, он резко заломил руку топтуна за спину и вложил его ему в потную пятерню. — Граждане, берегите деньги и документы!.. Я поймал карманника.

— Блин, что ты лепишь, сука долбаная? — реакция последовала незамедлительно.

Пассажиры, как бабочки, выпорхнули из вагона. Скиф врезал ищейке короткий прямой с левой, ткнул его лицом в свое колено и, подобрав упавший на пол бумажник, едва успел выскочить в закрывающуюся дверь. Хиленький с виду топтун оказался живучим. Он рванулся за Скифом, но двери прищемили его вытянутую физиономию.

У Павла Лопы из-под папахи торчали только длинные заиндевевшие усы. Он пристукивал сапогами друг о дружку и потирал красные руки без перчаток.

— Слышь, Павло, за мной в метро трое увязались, — обрадовал Скиф казака своей новостью.

Лопа только равнодушно огляделся. Не заметно было, чтобы донец кого-нибудь опасался в Москве. На проходной в гаражном кооперативе ветхий дед отмахнулся от документа Скифа покрытой седой шерстью рукой:

— Документ твой давно просроченный, а рожу твою я навсегда запомнил, хоть и при седой бороде. Болтали про твои геройства. Уже выпустили?

— А сам не видишь?

— Глазам правды нет, а вот документ — достоверно. Только вот документик свой поменяй. У нас сейчас вместо корочек такая карточка под пленкой… Жены твоей бывшей сто лет тут не было, а замок на дверях в полной сохранности, постарался.

— Спасибо, отец.

— В сохранности, повторяю.

— Я и говорю — спасибо.

— У других вон по три раза за год замки взламывают, а многие так еще и горели.

Казак Лопа подивился наивности Скифа и сунул старику мятые деньги:

— Ты, дедуля, расскажи ему, как заявление в правление кооператива подавать.

— Заявление дело десятое. Сначала нужно милиции дать, тут по двое всегда ходят. Потом пожарникам. Потом еще тут «пастухи» у нас водятся. Их искать не надо — сами объявятся.

— Из каких они?

— Бес их ведает, каждые полгода новые наведываются. Времена, говорят, поменялись: богатые с бедными делиться должны.

— И ты делишься? — спросил Лопа.

— А как же? По-другому я б тут не усидел.

— Тесть мой бывший сюда за машиной не захаживает? — спросил Скиф.

— На что ему твоя ломаная тачка? Он какой год в Швейцарии немецкое пиво попивает. Из бывших в гараже мало кто остался. Разлетелись по миру свой коммунизм достраивать… Погодь, я с тобой мальчонку пошлю, а то ты в наших катакомбах заблудишься…

Шустрый мальчик с руками в черных цыпках от мытья машин на морозе привел их к боксу.

— Баксы промышляешь? — спросил казак.

— Ага, у меня целая банда на мойке.

— А ты у них, значит, босс?

— Ага…

— А в школу твоя банда ходит?

— А когда баксы делать?

— Понятно… Держи за знакомство.

Лопа сунул мальчишке в карман доллар и повернулся к Скифу:

— У меня двое таких же. Только тихие, как телята, — отличники в школе, примерные пацаны… Замордует их потом в жизни такая вот безграмотная шпана.

— У меня тоже дочка есть, — сказал Скиф. — Только моя благоверная меня к ней не подпускает…

Гараж казаку понравился. В нем можно было разместить целых три малолитражки. «Жигуль» был в полном порядке, лишь только заменить аккумулятор. Бойкий мальчонка свел их с дельцами из местной же фирмы, через час автомобиль был на ходу.

— Знатная жилплощадь, — прицокнул от удовольствия языком Лопа и потрогал длинные трубы центрального отопления. — Теплые. Буржуи мерзнуть не любят. Тут тебе хоть склад, хоть казарму для нашей московской станицы устраивай. Ну, шо, обратно уже на своих колесах покатим?

— А почему бы и нет? — ответил Скиф. — Машинка еще походит.

— А вы больше нет! — В проеме ворот возникли двое в милицейской форме. — Кто из вас гражданин Скиф?

— Таких нет, — ответил Скиф. — Я — гражданин Луковкин Василий Петрович. На этот счет документ имеется.

— А я — Лопатин Павел Иванович, приезжий, но оформленный. Вот мои бумаги.

Казак подошел к ним, и ему тут же лихо заломили за спину руки.

— Скиф, это не менты! — захрипел скрюченный Лопа. — Бандюги. У них на кокарде краб еще советский. Беги!

— От нас не сбежишь, — засмеялся один из милиционеров. — Выходи и ты.

— Иду-иду, — поспешно закивал Скиф и скользнул вдоль стены к выходу.

— Руки вверх! — скомандовали они в один голос, направляя на Скифа револьверы.

— Ну вот он я, — это было последнее, что услышали оба «милиционера».

Старая выхлопная труба, стоящая у стенки, мелькнула в воздухе пропеллером, и двое налетчиков рухнули на пол с расквашенными физиономиями.

— Тоже мне, казюня сопливая! — заметил Скиф, освобождая ключом руки Лопы от наручников.

— Я ж сперва подумал, что они менты правдашные, — смущенно оправдывался казак, ловко защелкивая наручники на руках одного из «милиционеров».

У визитеров изъяли два длинноствольных револьвера.

— Ого, не знал, что у ментов теперь на вооружении американские «магнумы», — богато живете, господа бандиты! — сказал Скиф, вытирая кровь с лиц обоих старой газетой, еще с портретом Горбачева.

Непрошеных визитеров подвесили на крючья для покрышек под потолком, как на дыбу в стародавние времена. Они матерились, кусали от боли губы, но не проронили лишнего слова.

— Кто вас послал — колоться будете сами или паяльную лампу подкачать, менты поганые? — деловито спросил Лопа.

— Мы офицеры Российской армии. Находимся на службе, — прохрипел тот, что выглядел постарше.

— Офицер висит — служба идет, — ухмыльнулся Лопа и зло сплюнул. — Блин, каждый бандюган по офицерскому погону норовит грязь размазать!..

— Я из Генштаба, — прохрипел тот, что помоложе. — Мы не потерпим…

— Молча-а-ать, чмо-о-о! — рявкнул на него Скиф. — Терпеть тебе все равно придется. В этот гараж никто не заглядывал три года и еще… еще три года никто не заглянет…

Визитеры обвисли на крюках мешками. Угроза была слишком похожа на правду.

Скиф с казаком, не обращая внимания на пленников, занялись внешним видом «жигуля».

— Не знаю, что тут произошло, пока я в сербских окопах вшей кормил, но замечаю, что к офицерам отношение стало хуже некуда, — сказал Скиф, полируя ветошью крышу.

— Что произошло? — откликнулся Лопа. — Первую свою победу новая-то Российская армия одержала над собственным парламентом. То-то и произошло…

— Офицерская доля! — хмуро протянул Скиф. — В семнадцатом с моего деда хорунжего пьяные казаки попробовали погоны снять… Юшкой кровавой умылись…

— И зауважали потом?

— Так зауважали, что погоны гвоздями к его плечам прибили. Я те гвозди в своих плечах почему-то по сей день чувствую…

— Эх, дурь наша несусветная! — вздохнул Лопа. — Россия с нами, офицерами, обращается, как дурной хозяин с верным псом. Бандюки через забор лезут — ату их, Трезор, ату!.. А как Трезор портки с бандюков спустил — в дырявую будку и нишкни, тварь блохастая!

— Это я на своей заднице после Афгана испытал, — хмуро кивнул Скиф.

Внезапно зашевелились «мешки» на крюках.

— Мужики, мы все равно в ваших руках, — подал голос старший. — Скажите хоть, с кем имеем дело?

— А мы с кем, только без фуфла? — остановился напротив него Скиф.

— Мы армейские офицеры. Ради приработка подрядились в охранное бюро. «Секретная служба» называется. Это частное сыскное агентство.

— Скажите честно, вы не уголовники? — прохрипел младший.

— Сам ты уголовник! — вскипел Лопа. — Я майор, бывший майор, Лопатин, он же есаул Всевеликого войска донского Павло Лопа.

— Капитан Советской Армии Скворцов, он же полковник сербской армии Скиф, не слышал о таком, чмо? — зло спросил Скиф.

Висельники растерянно переглянулись.

— Так вы не… А нас наняли освободить фирму «СКИФЪ» от наездов бежавших с зоны мокрушников-беспредельщиков, по которым давно могила плачет, — пробормотал младший.

— Нужда проклятая заела! — затряс старший головой. — Содержание по полгода не выплачивают. А потом думали: землю от нечисти избавим, все польза…

— Стыд-то какой! — заскрипел зубами младший. — Если вы нас даже не убьете, нас все равно попрут из армии, когда узнают о нашей такой «халтуре» на стороне.

— Если не жизнь, то пенсию и уважение теряем точно, — криво усмехнулся старший, посмотрел с вызовом на Скифа. — А вы теряете товарища.

— Не понял?

— У дверей вашего притона одного вашего мы еще вчера взяли.

— Его фамилия? — схватил старшего за грудки Скиф.

— Он молчит, лишь матерится как сапожник. Шрам у него через все лицо. Мы не стали мочить его… Лишь доставили в контору.

— От кого узнали тот адрес и адрес гаража?

— От хозяина нашего сыскного агентства. А кто заказчик — у самого хозяина лучше спросите.

Скиф стянул обоим для надежности ноги электрическим проводом и бросил казаку:

— Павло, снимай их да обыщи хорошенько.

Во внутреннем кармане кителя одного из налетчиков Лопа нашел фотографии Алексеева, Засечного и Скифа без бороды.

— С бородой не признали сразу?

— Такие выдали… И револьверы тоже.

— Сейчас поедем в вашу контору за нашим товарищем, — сказал Скиф. — А там посмотрим на ваше поведение, господа офицеры умирающей Российской армии.

— Какое там поведение, — вздохнул старший и засмеялся булькающим смехом. — Ха-ха!.. А все ж Бог есть, мужики!.. Не дал он нам взять грех на душу, а?..

Пленников усадили на заднее сиденье. Надели им наручники таким образом, чтобы они могли сложить руки на коленях, но для перестраховки связали им ноги. С «милицией» в салоне до места назначения доехали по улицам Москвы спокойно.

На фасаде заброшенного детского сада издалека ясно читалась нахальная вывеска на русском и английском: «СЕКРЕТНАЯ СЛУЖБА».

— Не суетитесь, — спокойно сказал старший налетчик. — Внутри двое настоящих уголовников. Все вооружены. Третий вот-вот вернется с шефом, тот всегда в это время подъезжает. Они уже заметили нас в машине. Если заподозрят, позвонят шефу, с ним вы уже тогда не побеседуете.

Скиф неторопливо, одну за другой, раскурил две сигареты и сунул пленникам в губы. Детский сад стоял в глубине дворов. Из домов вышли посидеть под слабым зимним солнышком на лавочках пенсионеры, мимо них прогуливались мамаши с детскими колясками.

— Стрелять в таких условиях не станешь, — вслух произнес Скиф.

— Мужики, а чем вы рискуете? — спросил старший агент «Секретной службы». — Даже если мы вас продадим, вы все равно успеете скрыться на машине.

— Ты о чем?

— В дерьме мы, нам бы и отчиститься, а? — заискивающе уронил младший.

Скиф пытливо вгляделся в его глаза и повернулся к Лопе:

— Хоть не в моих это правилах, но, может, поверим, а, есаул?

Тот подергал кончик длинного носа и пожал плечами:

— А что… «магнумы» их у нас останутся… В случае если пакость какую с твоим товарищем сотворят, мои казачки их контору через час по кирпичикам разнесут.

Пленников незаметно отвязали и освободили от наручников. Дали им время прийти в себя и вытереть от засохшей крови лица. Из окна им помахал рукой человек.

— Один из уголовников, — сказал младший. — Он на телефоне дежурит.

Оставив сидеть в машине Скифа и Лопу, агенты «Секретной службы» вошли внутрь здания. Скоро они появились в окне у дежурного. Без лишних слов младший умелым ударом ребра ладони под основание черепа вырубил дежурного. Старший, подойдя к окну, махнул Скифу и Лопе. Те сняли с предохранителей «магнумы» и осторожно подошли к двери. Из глубины здания долетел резкий вскрик, и что-то тяжелое брякнулось об пол. Они бросились на звук. В большой комнате на ободранном полу, закатив белки глаз, корчился уже знакомый Скифу топтун. «Агенты» умело связали веревками его руки и ноги. В углу балансировал на детском стульчике изумленный Засечный и, морщась, растирал онемевшие от пут запястья. Увидев Скифа, он заорал благим матом:

— Ну, Скиф, мать их перемать, в таком бардаке российском я жить не согласный. Такого борделя я даже у негров в Африке не видал.

ГЛАВА 15

Тогда, в 1975-м, их забросили в Конго. Неделю просидела взаперти в ангаре из гофрированного алюминия сотня солдат в белых футболках, которые не просыхали на теле целый день. Веселей стало, когда разрешили выходить на свежий воздух сначала вечерами, потом и днем.

Конголезцы в те годы жили весело. Революция подарила им четырехчасовой рабочий день, остальное время уходило на митинги с красными транспарантами, с обязательной пляской под зажигательный барабан. И все же веселей нашим солдатам было убирать помидоры, когда заканчивался рабочий день, чем сутки напролет просиживать взаперти.

Вечерами веселые конголезцы приходили к ящикам с помидорами, подготовленными к отгрузке, и отбирали себе килограммов по десять. Расплачивались какой-то рафией — пивом или вином из пальмового сока. Помидоры пропадали на плантациях, их никто не охранял — приходи да бери, лишь бы добро не сгнило. Но веселые конголезцы упорно носили рафию ребятам, чтобы отобрать помидоры из ящиков, подготовленных к отправке.

Потом завязались знакомства. Как ни лютовал капитан в цветастой рубашонке нараспашку и сандалетах на босу ногу, бойцы убегали из душного ангара в чуть более прохладную ночь к еле видимым во тьме черным девчонкам. Рафия дурила голову, если выпить литра два…

Вот и очнулся однажды Засечный посреди широкой реки Конго в весельной лодке, со связанными руками и ногами и тяжелой головой.

Запаса французских слов, полученного в учебке перед вылетом, не хватило, чтобы рассказать о себе белому офицеру в хаки среди черных полуголых солдат или бандитов.

— Это русский, — сказал офицер, которого звали Массакр, босоногому сержанту с оторванным ухом. — Я вернусь за ним через месяц. Если останется живой, заберу с собой. Не забывайте его кормить и давайте по черпачку вот этого лекарства перед сном.

Массакр оставил им для Засечного двухлитровую аптечную бутыль со спиртом. Негры исполнили приказание не потому, что боялись хозяина. Как потом увидел Засечный, по всей Африке аптечный спирт считался ядовитым снадобьем. Зато по части еды не оплошали — за три дня опустошили весь запас консервов, которые предназначались для Засечного, а потом кормили пресным варевом из кукурузной муки и сушеной тапиоки. Без масла, соли и перца.

На прощание Массакр чиркнул ножом по лицу Засечного от виска до подбородка. Такова была его личная метка для пленных. И одновременно испытание на живучесть — глубокий порез не у каждого белого зарастет в антисанитарии влажных джунглей.

Массакр задержался и вернулся только через три месяца в сухой сезон. На Засечном не держались брюки, спирт был выпит, но малярии не было. Глубокая рана на лице зарубцевалась в белый шрам.

— Тавро на месте, — похлопал Засечного по тонкой шее Массакр. — Жеребчик еще поскачет.

Специально для Засечного в деревне, что была рядом с лагерем, закололи козу. Сначала Массакр отпаивал его свежей кровью, затем откармливал мясом, сырым, потом вареным.

Засечного рвало и поносило, от боли в животе он катался по земле, но через три дня твердо встал на ноги. По-французски он уже говорил и понимал сносно. Массакр вел с ним долгие беседы с глазу на глаз:

— Русских в Конго уже нет. Здесь, в Заире, тебе от Кабинды до Киншасы пешком не дойти. Больше трех дней в болоте не проживешь. Бежать тебе некуда, охрану я снимаю. Можешь оставаться в деревне на всю жизнь. Сюда за всю историю не ступала нога не только бельгийца, но и чернокожего чиновника. Этой деревни на карте даже нет.

Засечный за три месяца и сам убедился, что в одиночку по джунглям ему не убежать. Можно только согласиться на все условия этого бельгийца с пиратской бородой, а в первом же большом городе разыскать любое советское представительство и сдаться. Свои покарают, но в беде не оставят.

— Ты грамотный? — спросил его Массакр. — Учился где-нибудь?

— У нас все грамотные, — ответил Засечный, и для того времени это было правдой. Потом он объяснил как мог, что в армии закончил учебку, школу младших командиров, для диверсионной работы в тылу предполагаемого противника, а в Конго исполнял интернациональный долг.

Массакр был в восторге, он понял так, что перед ним необстрелянный офицер, но закончивший военное училище.

— Можешь оставаться здесь и плодить мулатов, а можешь делать деньги на войне. За каждого убитого плачу тебе по тысяче франков.

— Что от меня требуется?

— Держать под контролем дорогу на севере Анголы.

— Возле какого города?

— Городов в том регионе нет, как и здесь. Зато есть дикари с обточенными зубами и накидкой из крокодиловой кожи. Они обожают мясо русских на вертеле. Даю тебе десять босоногих и три автомата. За трофейное оружие плачу отдельно. Кормить отряд будешь сам по деревням. Не забудь по субботам устраивать бойцам порку. Да смотри, чтоб каждому досталось, а то у них очень развито чувство справедливости. Всем поровну, чтоб не обидно было. Грехов они себе за неделю наберут, будь спокоен. Через полгода — расчет в Киншасе наличными и месячный отдых с девочками.

Деревень на указанном квадрате почти не было. Босоногий «взвод» Засечного ловил саранчу и собирал термитов. На мясо добывали ящериц и змей, а изредка макак. В городах никто из них не бывал, но белые учителя в деревнях не зря получали деньги. Бойцы знали, что на свете есть Брюссель и Париж, выходцы из англоязычных зон еще слышали про Лондон.

По дороге, которую нужно контролировать, раз в неделю проходил крытый грузовик и очень редко — гражданский автобус. Два раза навещали партизаны. Одни с китайскими «Калашниковыми», другие со старыми «ППШ». И те и другие вели себя смирно, даже угощали сигаретами. Больше досаждали маленькие группки африканцев со щитами и копьями. Они большей частью шумели, издалека швырялись сучьями, но близко не подходили.

Через полгода Засечный вместо денег и обещанного отпуска получил только обмундирование и командировку в глубь Анголы с бойцами из племени кимбунду. Прежние, из племени киконго, были хоть заносчивы и вспыльчивы, но умели держать порядок и дисциплину.

Новые, из кимбунду, французского не знали, пришлось Засечному ускоренно учиться португальскому. Кимбунду были очень любезны в обращении, угодливы, но в первой же операции половина из них сбежала. Всего-то забот — охранять от партизан-марксистов из МПЛА португальскую лесосеку с единственным трактором и трелевочной машиной. В такую глушь полиция или португальские парашютисты никогда не забирались. Хозяева из Лиссабона обходились услугами наемников.

Когда партизаны, спрятавшись в кустах, все-таки попали из гранатомета в трактор, в страхе разбежались последние бойцы отряда Засечного. Рабочие-португальцы обложили своего ангела-хранителя легковесным матерком, плюнули на все и отправились на лесовозе в Луанду.

Поехал с ними и Засечный. Он опасался лишь одного — чтобы случайно не наткнуться на Массакра. В пути их несколько раз обстреливали и под конец сожгли машину. Еще неделю плелись пешком. Километров за десять от Луанды услышали артиллерийскую пальбу. Над Луандой занимался дым пожаров.

Несмотря на усталость, шли к столице почти до утра. Португальцы молчали, только сердито шевелили черными кустистыми бровями. Канонада их не интересовала, они прислушивались только к пароходным гудкам. С рассветом пальба стихла окончательно. Все центральные улицы города были усеяны какими-то канцелярскими бумагами и брошенными домашними вещами, некоторые дома горели, а весь город словно вымер.

В порту стоял последний португальский пароход, к его трапу вилась очередь, как в Москве к Мавзолею.

— Пошли, Симон, — вцепились ему в куртку приятели-португальцы. — Нужно попасть на пароход, а то к вечеру нас тут негры перережут.

Это был первый день задолго до этого запланированной независимости Анголы. Последние португальские войска еще ночью покинули Луанду. Отряды Душ Сантуша были еще далеко, Савимби — того дальше, а к южным пригородам Луанды вплотную подступали легкие броневики юаровцев.

Засечный потом всю жизнь жалел, что не согласился сесть с португальцами на тот самый пароход. Он отправился по пустынным улицам искать советское посольство. Но вот на дороге появилась колонна машин с неграми в хаки. Один джип вплотную подъехал к Засечному.

— Слушай, приятель, — обратился по-португальски он к седому негру за рулем. — Как мне найти советское представительство? Ты сам из Луанды?

— Нет, — ответил негр по-испански. — Я из Гаваны. Кубинцы передали Засечного новоиспеченным ангольским властям, как только отряды МПЛА вошли в Луанду. Времени разбираться не было, Засечному дали отряд пугливых лесных жителей, и с ними он потом дошел до самой Намибии. Тактика была простая — впереди шли кубинцы с бронетехникой, за ними Засечный и отряды бывших партизан. За полгода на передовой его ни разу не потревожило ни кубинское, ни ангольское командование.

Но однажды под бомбежку попал броневик с белыми людьми в штатском. Они слышали, какими словами Засечный поднимал своих людей в атаку. Когда все стихло, прибежал командир-кубинец:

— Симон, тебя люди в машине спрашивают. Из твоих. На тебя злятся.

Засечного вместо радости сковал непонятный паралич. Пыльный, с камуфляжным макияжем на лице, он не знал, как отрапортоваться толстому сеньору в чесучовом пиджаке. Ему стало легче, когда на него обрушился сначала отборный русский мат, потом родимый начальственный разгон:

— Что за самодеятельность? Кто отправил вас на огневой рубеж? Как зовут?

— Комманданте Симон Сечна, — протянул Засечный документы.

— Давно в командировке?

— С прошлого года.

— Свободен. Я с тобой еще разберусь. — Высокий начальник положил его документ в нагрудный карман и захлопнул перед самым носом дверцу.

Разбирались почти месяц. Однажды среди ночи в блиндаже Засечного разбудил его добровольный денщик Андраде. Ростом с карабин шестнадцатилетний паренек.

— Комманданте, вставайте. Пойдемте в буш для разговора. Андраде был до революции городским воришкой из Луанды.

Засечный однажды спас его от расправы, когда кто-то узнал в Андраде давнишнего похитителя своего кошелька.

— Комманданте, вас завтра… — Он выразительно нарисовал петлю вокруг своей шеи. — Мне рассказал двоюродный брат из штаба. Приезжали незнакомые русские и многих долго расспрашивали о вас и заставляли подписывать бумаги.

— Почему ты думаешь, что меня хотят арестовать?

— Брат все слышал. Это серьезно. Когда нас в Луанде выпустили из тюрьмы, нам дали очень строгого командира-кубинца. Он громко кричал, но был глупый. Мы написали бумагу в госбезопасность, что видели у него людей от Жонаса Савимби. И строгого комманданте кубинцы повесили. Наши очень радовались. А на фронте еще быстрей, пшик — и все!

— И зачем ты меня разбудил, Андраде?

— Нужно уходить к белым.

— А тебе зачем?

— Я в Луанде работал в большом отеле для богатых белых. У меня было много долларов. В Южной Африке тоже много отелей, а в Анголе еще долго не будет белых.

И об этой своей слабости тоже горько сожалел Засечный. Как сейчас он понимал, дома он получил бы всего лет пять строгача. И давно уже был бы на свободе. А в Намибии, куда его привезли юные солдатики из ЮАР в рубашечках с коротким рукавом и отутюженных шортиках, его еще издалека высмотрел… месье Массакр.

— Джо! — издалека замахал он конвоиру. — Я с тобой так нечестно не играю. Ты уводишь у меня из табуна лучшего жеребчика. Видишь на нем мое тавро?.. Не бойся, этот русский не понимает по-английски.

— Не понимаю, — по-английски же подтвердил Засечный. — Но кое-что могу сказать. В школе учил английский.

— Он был с тобой в Иностранном легионе? — спросил Джо хитрого бельгийца.

— Он был у меня лучшим лейтенантом в Заире. Кстати, Джо, я ему должен шестьсот долларов жалованья. Отдай ему наличными.

— Могу только в рандах.

— Это ему даже больше подойдет в Мозамбике. Пошли, Симон. Слышал я уже про твое дезертирство. Русские не любят изменников. А я терпеть не могу этой пустыни! Она со всех сторон простреливается, ты в ней как таракан посреди кухни. Скажи, Симон, когда твои черномазые миновали Лубангу, на открытом месте охота воевать пропала?

— Почему же? Кубинцы шли напролом.

— Я про африканцев тебя спрашиваю. Тем бы только из кустов палить.

— Было и такое.

— А знаешь, я и сам не прочь забраться в джунгли. Какой-то рефлекс защитный выработался. За кустами даже надежней, чем в Европе. И никакой налоговой полиции и алиментов. А какой там воздух романтики!

Засечный не ответил. Он улетел в Мозамбик не затем, чтобы прожить или, скорей, провоевать целых пятнадцать лет. В джунглях сподручней было бы за все расквитаться с Массакром, чем посреди бессовестно открытой со всех сторон намибийской пустыни.

У Засечного не всегда в душе кипело юношеское бунтарство, у себя в спецроте на действительной службе в Советской Армии он был одним из самых тихих солдат.

В Конго и Анголе характер начал меняться, но в нем не было еще взрывчатой вспыльчивости. Первый год в Мозамбике он чувствовал себя как вареный рак. Вся работа на Массакра заключалась в охране контрабандного груза, не больше.

Они либо контролировали какую-то транспортную магистраль, собирая дорожную «пошлину», либо пресекали на ней всякое движение — как заказчику вздумается. Никакой политики и в помине не было, шли караваны со слоновой костью или оружием. Пьянка днем и ночью, иногда замызганный бордель.

Еще был жив в душе непроходящий страх перед любым человеком, говорящим по-русски. Тогда СССР находился на пике могущества, у спецслужб было достаточно средств и длинные руки, но пропажа сержанта срочной службы из спецконтингента в Конго, очевидно, мало кого беспокоила. И если бы Массакр не нагнетал страха своими россказнями о беспощадных русских агентах в Африке, Засечный смело бы вышел к первому же советскому пароходу.

Тоски по родине особой не было, казалось: вот еще полгода — и он вернется домой. Для этого всего-навсего нужно было убрать Массакра и совершить какой-нибудь подвиг во имя родной страны, чтобы тем самым вымолить прощение. Он тогда себя считал чистым перед Отечеством и совестью.

Но Массакра нужно было знать лично, чтобы убедиться, на что способно человеческое коварство. Участились вылазки в ЮАР. Раз за разом за них больше платили. Южноафриканские силы самообороны белых всю самую грязную работу по усмирению чернокожих в дальней глубинке все чаще стали перекладывать на наемников.

Негры в ответ становились все наглей, а белая пьянь из команды Массакра все чаще накуривалась до одури марихуаной. С «вьетнамцами» из Америки в лагере появились на шестах связки высушенных черных ушей и кровавые разборки между своими.

Убитый чернокожий уже стоил шестьсот долларов. Засечный никогда не охотился с американцами на людей, убивал только вооруженных, в бою. Оплату не задерживали, и вот в Ботсване эти псы как с цепи сорвались в погоне за деньгами.

Однажды ночью Андраде подошел к еще не заснувшему Засечному:

— Комманданте Сечна, ты был на руднике? Засечный сонно помотал головой.

— Ничего не знаешь? Это вот… — Андраде снова, как тогда, нарисовал петлю вокруг своей шеи. — Нужно уходить в Родезию.

Луна предательски высветила их, едва вышли на поляну. Было слишком тихо для джунглей в эту пору. Все живое словно вымерло: ни звука, только запахи и густая глянцевитая зелень, незаметно переходящая в непроглядную тьму. Сладковатый запах порченой тушенки потом преследовал Засечного долгие годы. Он больше не ел мясных консервов.

В центре поляны громоздилась мусорная куча, приваленная листвой. Андраде включил фонарь. Куча черных курчавых голов с обрезанными ушами, перекошенные от ужаса лица, выпученные в страхе глаза с невероятно яркими белками, такие же ослепительно белые оскаленные зубы. Зашуршала с омерзительным шипением листва, и из кучи черепов подняли свои острые головки тонкие змеи.

Если бы не Массакр, Засечный перебил бы всех «вьетнамцев» в лагере, но похоронили после его буйства только троих. Андраде исчез сразу после этого, но не успел далеко уйти, его вернули тем же вечером.

В Мозамбике на основной базе Андраде как-то перед операцией протянул Засечному на ладони блестящий карабинчик от парашюта:

— Твой, комманданте Сечна. Какой красивый, как серебряный.

— А зачем тебе было нужно его срезать?

— Посмотри получше, какой блестящий, звенит и щелкает, как стальной. Но он из кадмия, гнется. Тебе в Анголе португальские парашютисты не рассказывали, как такие штучки из аккумулятора делают?

— Спасибо, Андраде. — Засечный сунул карабинчик в карман и протянул мальчишке все свои доллары. — Тебе на обзаведение. Когда еще ты там в своем отеле первую зарплату получишь…

Из-за этих денег, судя по всему, Андраде и шлепнули в Ливингстоне, как рассказывал Массакр со слов местной полиции после второго, уже удачного, побега мальчишки из лагеря. А карабинчик Засечный хранил в нагрудном кармане. Поэтому тот блестел, как отшлифованный.

— Все, мой капитан, — сказал Засечный, ожидая выстрела в спину. — Больше с твоими головорезами на операцию ходить не буду, хоть мне самому уши обрежь.

— И прекрасно, Симон. Мне сейчас больше не нужны полковые командиры. Хочешь, летай со Смитом на его «саранче». Мне как раз нужен офицер связи, только не забывай, что где-то сидит бухгалтер с рожками и корпит над кровавыми ведомостями. Там все отмечено, кто, за что и сколько получил. Русские тоже считать умеют, на Родине за все получишь сполна.

Австралиец Смит мотался по югу Африки на одномоторном «Фэрчайлде», подобранном не иначе как на свалке. В боевых вылазках он не участвовал, оружия никогда при себе не имел и стрелять не любил.

Но все же был уверен, что занимается нечестным бизнесом. Он был австралиец, потомок прощеных каторжников, поэтому-то ему и не зазорно было заниматься противозаконным делом. Ел он все подряд, словно был убежден, что тюремная баланда и есть тюремная баланда, другой не дадут, а есть все-таки надо. Более неприхотливого наемника Засечному встречать не приходилось.

Необузданный нрав Смит проявлял только к спиртному. Это было его второе кредо: Австралия — это все равно что Англия, а Англия — это еще Шотландия, а где Шотландия, там и виски. Поэтому ему нередко хватало сил лишь на то, чтобы поднять в воздух свой крохотный самолетик. Затем за штурвалом раздавался могучий храп, и сажать машину на грунтовку приходилось Засечному.

Третий пункт его убеждений состоял в том, что женщина — предмет потребления, как и все остальное вокруг. Куда бы они ни прилетали, он начинал деловито торговаться с сутенерами, мужьями или братьями местных чернокожих красоток. В этом уже состоял его четвертый пункт — никогда не платить много, покупать товары подешевле, за качеством не гнаться. Лишнего не давал, но платил всегда пунктуально.

* * *

В какой-то деревне он расплатился со сморщенным стариком с раскосыми глазами за будущие ласки приглянувшейся ему красотки. Смит всегда приговаривал, что в Мозамбике проживают негритянские монголы или монгольские негры. Старик кричал, потрясая над головою деньгами, но Смит не знал португальского и то и дело накидывал старику по пятерке.

— Смит, не будь дураком, — усмехнулся Засечный. — Он говорит, что ты слишком много даешь.

— Переведи ему, что это хорошая цена за белую женщину, — сказал Смит и добавил старику еще десятку.

Старик только пуще взбеленился.

— Он говорит, — давясь хохотом, переводил Засечный, — она не белая, а цветная. У нее мать была белая, а отец негр из этой деревни.

— Не может быть, — замотал головой Смит. — Да, в жару перебирать нельзя. Я ж тебе говорил, нужно брать в полет только пиво.

Засечный объяснил старосте-вождю, что белый пилот хочет заплатить авансом за будущие прилеты к этой женщине. Старик ничего не понял и потащил за руку Семена в темную хижину, уверяя, что всем известно, что эта женщина — африканка. Засечный не стал упираться.

В хижине он остолбенел — на циновке сидела голая по пояс белокурая девочка лет пятнадцати с чистыми голубыми глазами, словно вчера приехала в Африку из какой-нибудь брянской деревни.

— Смотри, солдат, она — черная, — крикнул старик и принялся задирать ей подол.

Засечный зажмурился и выскочил из хижины.

— Смит, иди сам разбирайся!

— Чего ему так неймется?

— Хочет доказать по срамному волосу, что она — черная.

— Да хоть красная, я же ей за тело белое заплатил, а не за хромосомы, — буркнул Смит, но все-таки пошел в хижину.

— Ну, черная так черная, но денег назад не возьму, — решительно заявил Смит, забираясь в самолет.

Закрутился пропеллер, но путь к самолету перегородил старик, державший за руку белокурую девушку.

— Чего ему еще?

— Упрямый, как ты. Говорит, за эти деньги ты ее выкупил и поэтому должен забрать с собой.

— Скажи ему, я их сейчас пропеллером порублю.

— Зачем так? Забери в Сидаду, найми там бунгало и развлекайся с ней по выходным.

— Я в жизни ни разу даже собаки не заводил, чтобы меня никто к себе не привязывал.

— Тогда вот держи свои сто долларов, я у тебя ее перекупаю.

— Сто — слишком много, ведь ты меня выручаешь. Достаточно пятидесяти.

— Бери сто!

— Не возьму лишнего, это мой принцип!

Засечный выругался по-русски и втащил девушку в самолет, буркнув Смиту:

— Между двумя ослами стоять хуже некуда. Запускай, летим в Загзаг.

В маленьком местечке, где проживали кроме черных еще и три белых семьи — лавочника, врача и телефониста, Засечный снял для своей Зинки маленькое бунгало без водопровода. Девушку звали Н'Зинга, но имя Зинка больше шло к ней, как казалось Семену.

Капитан Массакр к его затее отнесся равнодушно. Засечный не первый, кто обзаводится походной женой, никакой экзотики тут не было. Разве что мулатка была с необычным цветом кожи, волос и глаз.

Две недели Засечный обставлял свое «семейное» гнездышко, на третью жена сбежала пешком по джунглям в родную деревню.

Староста избил ее бамбуковой палкой и, связанную, снова затащил в самолет. В деревне только он сносно говорил по-португальски. Зинка с трудом подбирала слова:

— Не хочу город! Боюсь белый человек!

— Ты сама белая, глянь в зеркало.

Зинка с явным сожалением трогала русые волнистые пряди и только вздыхала — ей с самого детства приходилось в деревне терпеть насмешки за цвет своей кожи.

— Не хочу учиться писать… не хочу читать… Не могу носить белье, как белая… Не буду ходить в туфлях… Женщины из деревни смеяться будут… Хочу жить в деревне и рожать тебе детей. Ты — мой хозяин.

Засечный заставил старосту-вождя вычистить заброшенный домик португальского чиновника, привести в порядок сад и дорожки в парке. Все слуги прежних хозяев остались в этой деревне и работу свою еще не забыли.

Получилось неплохое бунгало европейского фермера в Африке, да еще с добровольными слугами, которые целый день крутились возле Засечного в надежде заработать пару рандов. Но Зинка со временем натащила в домик соломенных циновок, кувшинов из тыквы и каких-то тряпок. Принесла даже деревянную ступу, в которой женщины толкут зерно.

Целыми днями она просиживала с кумушками во дворе на корточках, причем ни разу не садилась в тени, а всегда на солнцепеке.

В доме Засечный устроил почти цивилизованный комфорт, даже европейский туалет с настоящим унитазом. Но это для Зинки было равносильно оскорблению ее древней веры и добрых духов, охраняющих деревню, которым естественные отправления приносились в жертву. По большому или малому тут и женщины, и дети, и мужчины усаживались чуть ли не посреди дороги, а вместо туалетной бумаги использовали придорожную пыль.

Зинка просто не могла жить иначе. Несмотря на полудетский возраст, ее уже невозможно было переучить, а учиться чему-то новому она отказывалась наотрез. Но все же паренек двадцати двух лет из Брянской области в Африке обзавелся женой и домом.

Каждый год рождались дети. Зинка набирала дородства и раздавалась вширь. Засечному все-таки удалось добиться, чтобы она не ходила с голыми сиськами, как голодранка, а заматывалась в пестрые французские ткани, которые там изготавливали специально для Африки. Со временем ей это понравилось.

Ее дети, на удивление всей деревне, не умирали в младенчестве от кровавых поносов, и со временем Засечный стал отцом троих мальчишек и пяти девочек. Все они родились черными, как начищенный сапог, только у одной Сандры были зеленоватые глаза и волнистые волосы со смешным хохолком на макушке, как у отца.

Почти никто из них не говорил по-португальски, и в свои редкие приезды Засечный общался с ними больше при помощи жестов. Зинку с каждым годом все больше уважали в деревне, провинциальные чиновники никогда не проезжали мимо ее дома, а перед самым отъездом Засечного Зинка заняла место умершего вождя. Она все-таки научилась читать и кое-как писать по-португальски и посылала старших ребят в школу, о чем прежде Засечному можно было только мечтать.

Независимость молодых африканских государств крепчала, а работы у команды Массакра только прибавлялось. Работы кровавой. Теперь капитан нуждался в мясниках, надобность в толковых командирах отпала.

Засечному в те времена было уже под сорок, он всерьез подумывал, не жениться ли ему на Зинке и не осесть ли фермером в Загзаге. Купить кофейную плантацию, деньги в то время уже были, к тому же Зинка оказалась на удивление прижимистой и превращалась с его помощью в состоятельную хозяйку. Дети подросли — готовые помощники.

Ему нравилось в африканских женщинах, что они не играли во влюбленность, которую белая женщина лелеет в своих сокровенных фантазиях даже до той закатной поры, когда ни один дантист не сможет приукрасить ее беззубый рот и ни один косметолог не возьмется выводить глубокие, как ущелья, морщины.

Интимная жизнь африканки проста и естественна. Ей не нужно читать стихи, целовать руку и дарить букеты. Чем-то африканки напоминали ему старых баб из его родной деревни на Брянщине.

Но вот рухнула социалистическая империя в Европе, затем был разгромлен Советский Союз. Армия, которой присягал Засечный, больше не существовала. Газеты, доходившие до него в джунглях, наперебой писали о грандиозных победах России на пути перехода к капитализму. Засечный зашил в специальный пояс тысячу долларов, остальные деньги оставил Зинке на хозяйство. Замаскировал в католическую Библию с твердым переплетом никелированный «браунинг» с двумя обоймами. Запасся сухарями и сгущенкой и стал ждать подходящего случая.

Все складывалось как нельзя лучше. Власти все чаще беспокоили наемников вылазками и бомбардировками. Контингент поредел — вояки из армий разных стран, полууголовный сброд (настоящий уголовник с дисциплиной не уживается) бежали при любом удобном случае. Их не останавливали даже показательные расстрелы дезертиров…

На операции был вынужден прилетать и прыгать с парашютом сам капитан Массакр. Тут и сработал блестящий карабинчик, который когда-то навесили ему на парашют «вьетнамцы».

Засечный очень жалел, что не довелось проститься с Зинкой и ее детьми. Своими он их все же не считал, хотя никогда не сомневался в супружеской верности Зинки — все дети выдались похожими на отца, только вот оплошали с цветом.

В день побега из Мозамбика случилась небывалая бомбардировка, лагерь горел, оставшиеся наемники бежали к реке.

— Лейтенант, на полосе еще стоит нетронутый самолет с горючим! — заорал авиационный техник. — Поднимай его и лети в горы.

— Пусть Массакр сам летит.

— Капитан погиб — не раскрылся парашют. Мы останемся без горючего, если сожгут последний самолет.

Это был пассажирский «Дуглас» времен Второй мировой войны, который редко поднимался выше крон деревьев.

— На нем все приборы слепые и радио нет.

— Зато моторы — класс! Сам сегодня проверял. Лети по ручному компасу, а лучше по реке. Мы к новому месту на катере выйдем. Как раз ветер встречный и видимость полная.

Засечный подхватил свой припас и автомат на всякий случай. Заставил негров-авиатехников вкатить в салон три бочки с питьевой водой, которую доставляли для белых офицеров из специального источника.

С трудом вырулил на старой развалине против ветра и попробовал подняться. Это оказалось не так просто: салон был под завязку забит бочками с горючим. Чуть не зацепившись за верхушки деревьев, самолет медленно, как пеликан над водой, поплыл над лесом.

В машине не было ни одного живого прибора. Засечный положил перед собой полевой офицерский компас и направил самолет строго на север.

Он наугад сделал крюк и прошел над Загзагом. Зинка развешивала на шестах белье на просушку, а вокруг нее сновали босоногие ребятишки.

Они, задрав головы, проводили взглядом самолет, быстро скрывшийся за лесом.

* * *

Засечный летел на север вслед за грозовым фронтом, самолет бросало из стороны в сторону, как джип на ухабах. За двенадцать часов полета он добрался до верховьев Нила. Там он и посадил самолет на поле с какими-то жидкими кустиками. Что это были за сельскохозяйственные культуры, Засечный не разглядел при луне. Остаток ночи он заправлял старой канистрой топливные баки и воду в систему охлаждения, потом заснул в кабине.

Проснулся оттого, что кто-то громко топал ногами по обшивке крыла. Засечный продрал глаза: замотанный с ног до головы в лохмотья суданец с винтовкой за спиной с опаской приближался по крылу к кабине. Засечный перещелкнул тумблеры стартера.

Двигатели, чихнув пару раз, раскрутили пропеллеры. Бедуин кубарем скатился с плоскостей. Воины на верблюдах открыли стрельбу из кремневых ружей по самолету, но сбить этот старый пассажирский лайнер средствами Средневековья им не удалось.

Он летел над пустыней так низко, что, когда солнце стояло за спиной, впереди по земле бежала его тень. Четыре часа самолет шел вдоль Нила, потом его в первый раз обстреляли зенитки. После чего Засечный взял круто на запад, в пустыню. Лететь на восток над Израилем или Ираком было бы безумством. Советские ракеты в Египте и Ираке или американские в Израиле рано или поздно превратили бы старый «Дуглас» в кучу дюраля.

Для второй посадки он выбрал безжизненное плато где-то между Ливией и Египтом. Если бы кто только знал, как спал в этот раз Засечный! Бревно было бы легче утащить с места…

А проснулся он от жаркого дыхания в ухо. Еще не раскрывая глаз, Засечный поймал руками что-то мягкое, пушистое. Ушастая лисичка-фенек даже не пыталась укусить, только жалобно тявкала и скулила, совсем как грудной ребенок.

Она взяла из рук кусок колбасы и потом, как кошка, доверчиво потерлась о его штанину. Всю ночь лисенок проспал у его ног, свернувшись клубком. Ночи на плоскогорье были холодные, и под утро Засечный сунул лисичку за пазуху. Там она просидела до самого отлета.

Перед запуском бренчащих двигателей Засечный заглянул ей в глаза — острая мордочка в обрамлении светло-рыжих шерстинок доверчиво смотрела на него. Засечному стало не по себе. Лисенок показался в чем-то похожим на его Зинку.

У Зинки был устроен в сарае алтарь в честь деревенских богов, на который она раз в неделю приносила кроликов и кур. Возжигала она там еще какие-то травы и ароматные свечки. Неужели эта ведьма устроила в Сахаре прощание с ним? Он раскрыл последнюю банку сгущенного молока и поставил перед фенеком. Лисичка жадно вылакала белую сладость и снова пытливо глянула на Засечного.

— Нет, Зинка, — сказал вслух Засечный, — не поможет тебе твое колдовство. Не вернусь я к тебе. Оставайся сама в своей разлюбезной Африке!

Лисенок, будто поняв смысл произнесенных Засечным слов, бросил на него косой прощальный взгляд и припустил по прибитому ветром песку так быстро, что через миг пропал из виду, успев только махнуть хвостом на восток.

— Куда мне на восток? Под американские ракеты в Турции разве что…

Последнюю треть пути Засечный вел машину на высоте в пятьдесят метров. Пилоты-любители знают, что это за удовольствие, когда самолет реагирует на любую складку местности и трясется, как телега по булыжной мостовой…

Над Грецией вслед за ним поднялись два истребителя. Его долго увещевали по радио, которого у Засечного на борту и в помине не было.

Потом один из пилотов вывел свою машину на параллельный курс, чтобы подать нарушителю воздушного пространства сигнал посадки — большой палец книзу. Под самолетом Засечного расстилалась морская гладь, о посадке на воду с его летной квалификацией мог помышлять только умалишенный. Засечный чуть надавил на штурвал, и плоскости крыльев начали срывать пену с барашков высоких волн. Преследовавший его «Фантом» явно не рассчитал силы и с ходу зарылся в пенные буруны.

Этот самолет из состава миротворческих сил по поддержанию гражданского порядка в бывшей Югославии Гаагский трибунал со временем занесет в актив Засечному, хотя он на тот момент лишь приблизительно разбирался в событиях на Балканах и решительно ничего не имел против американского парня, которому так хотелось навести свой порядок в этой части мира.

После того как американский истребитель исчез под волнами, в эфире поднялась целая буря, благо что Засечный не мог слышать даже самых ее отдаленных отголосков из-за неисправной радиостанции.

За ним вдогонку неслись уже несколько самолетов. С каких-то кораблей его обстреляли ракетами, но они сбились с курса по слишком низко летящей цели и самоликвидировались. Опасней всего были зенитные пулеметы, которые одной очередью могли превратить старый «Дуглас», под самую завязку набитый бочками с горючим, в пылающий факел. Но при высоком волнении на море зенитки его ни разу не зацепили.

На закате тень от самолета неслась по морю далеко впереди, словно лидировала в этой бешеной гонке. Руки немели на штурвале. Самолет уводило прямо на высокие белые скалы. Засечный принял штурвал на себя, отжал левую педаль и подал вперед ручку газа.

Машину чуть не завалило воздушными потоками у самых скал в левый штопор, но Засечному удалось выровнять самолет, хотя от сильного броска лопнули джутовые крепления, связывавшие поставленные на дно бочки, и теперь они катались по салону, как кегли по кегельбану.

Под крылом промелькнули желтые поля, тянувшиеся почти до горизонта. Засечный решил больше не искушать судьбу — в темноте все равно не отыскать извилистой линии Дуная, чтобы по фарватеру выйти к границам бывшего Союза. Он грузно опустил машину на кукурузное поле, погубив на нем половину урожая.

После долгих лет, проведенных на чужбине, Засечный не сразу понял, что он не дома, не на Украине или еще где-нибудь на территории Советского Союза. Его спрашивали, он отвечал, затем спрашивал он, ему тоже отвечали.

И только после того, как крестьяне привели его в деревню, Засечный по качеству каменных домов и по порядку на улицах понял, что он все-таки за границей, в югославской Черногории. Потом ему так и не удалось никого убедить, что самолет с топливом прилетел не из России с братской помощью.

В бывшей Югославии он чувствовал себя почти как дома, но в Москве и даже родной деревне Засеке, что на Брянщине, он был никому не нужен…

Когда он по совету отца Мирослава сошел с поезда в Брянске, то первым делом уговорил левака на иномарке подкинуть его за доллары в Клинцовский район.

— Там радиация, шеф, — заявил водила. — Меньше чем за сотнягу не повезу.

— Ты же сам в ту сторону едешь!

— Так до Клинцов только, а в твою Засеку пусть тебя брянский волк верхом подкинет.

Лежа на голом тюфяке в разграбленной дочиста хате, он представил себе Зинку, хлопочущую у русской печи. Вот это ей было бы по нраву. Русская грязь на улицах ничем не отличается от африканской. Но радиационная деревня была вычеркнута из списков населенных пунктов, люди переселены, и никогда Зинке не хлопотать с ухватом у русской печи.

ГЛАВА 16

В разгромленном детском садике размерзлись все батареи. Вода в охранном агентстве «Секретная служба» отсутствовала. Нестерпимо пахло кошачьей мочой. Выбитые стекла лишь кое-где были заставлены фанерками. В ржавом сейфе хранилась какая-то мелочная документация по розничной торговле и мелкому опту. Было заметно сразу — детский сад после приватизации сменил не одного хозяина. Скиф с Лопой заглянули во все закутки загубленного здания — ничего подозрительного, только льдинки хрустели под ботинками да с визгом разбегались из-под ног голодные одичавшие кошки. В бывшем кабинете заведующей стыли от холода на цементном полу оба связанных уголовника. Переносной обогреватель со скрежетом гнал в их сторону теплый воздух. Липовые милиционеры переоделись и выглядели теперь обыкновенными гражданами, которых не отличишь в толпе.

— Братья, что ли? — присмотрелся к ним Засечный.

— Братья Климовы, — кивнул старший. — Я Дмитрий Дмитриевич, для друзей — Дим Дымыч. Курю много… А это мой младший, Вадим, для друзей просто — Димыч. Я обыкновенный армейский подполковник, а он у нас шишка — майор генштабовский.

— Подрабатываете тут, значит? — с брезгливостью оглядел комнату Скиф.

— Меня знатно подработали, — хмыкнул Засечный, приглаживая рыжий хохолок на макушке. — В темном подъезде из баллончика нервно-паралитическим газом под самый нос хорьки пшикнули.

— Бес попутал, мужики, — взмолился старший. — Нищета заела, мать ее… На основной службе отгулы вымаливаем, а все больше по вечерам и выходным эту конуру караулим.

— На нас тебе обижаться не за что, — добавил младший.

— На вас — нет, а вот на этих… — Засечный закатил увесистую оплеуху одному на полу.

На столе задребезжал разбитый телефон. Старший послушал трубку и мрачно сообщил:

— Хозяин звонил — едет сюда.

— Много он вам платит? — поинтересовался Скиф.

— Первый месяц служим, денег еще не видели. Для семьи иногда продукты перепадают… Я тещу похоронил, в долги влез. А он, гад… Мол, уберете убийц-отморозков — и доброе дело сделаете, и пять штук «зеленых» в карман с братом положите, с долгами расплатитесь.

— Жох ваш хозяин, — зло хохотнул Засечный. — Кровью вас замарать хочет, чтоб на крючке всегда держать… Имею желание в харю заглянуть его и понять, откуда такие берутся.

— Бог милостив, — пробормотал подавленно Дымыч. — Уберег…

— Была задумка у жоха нашего, — вставил младший Димыч, — тепленьких «новых русских» из кабаков по домам развозить. Ну, из казино, ресторанов, с малин ихних. Лицензия на частный извоз у него имеется.

— Это мысль! — У Лопы сверкнули глаза.

— Разгонишься по Москве на битых тачках, — безнадежно махнул рукой Дымыч. — Хозяин такого металлолома накупил, что бомж с пьяных глаз в них не сядет.

— Но мысль недурственная, — протянул Скиф.

— Ты что, торчать в блатной столице вознамерился? — взвился Засечный. — Тут же рай уголовный.

— А как еще прикажешь деньги зарабатывать? На что жить?

— А я так еще бы свой молодняк обкатал на такой халтуре, — загорелся казак. — Чтоб знали, как с элитой из подвала обращаться.

— Нет, не выгорит, — отмахнулся Димыч. — Нужен лимузин классом «Вольво» и не старше трех лет — иначе и думать нечего.

— Проблема в принципе решаема, — подумав, сказал Скиф. — А для надежности лучше эскорт: один за рулем шикарной иномарки, двое — сзади на моем «жигуле».

— Без документов? — сказал Засечный. — Много мы поездим, до первого гаишника. Нечего нам в Москве делать.

— А вы на кого работаете? — осторожно спросил младший Димыч.

Братья, заметно было, давно мучились этим вопросом, переглядывались да посматривали в окно. За каждым их жестом зорко следил Засечный. Казак Лопа тоже сидел как на иголках, только Скиф казался спокойным, словно в укрепленном обжитом блиндаже.

— Мы на Россию, а вы — не знаем пока… — ответил он. — Хотя для коммерческого предприятия нам не обязательно иметь одинаковые политические взгляды. Как говорят «новые» хозяева жизни — бизнес не знает морали… А вон и ваш работодатель собственной персоной. Сейчас заключим с ним деловой контракт.

Во двор садика вкатила белая «Волга» с помятым крылом.

— Старый знакомец! — обрадовался Лопа. — Это он вчера у нас на хвосте висел, Скиф. Позвоню-ка я своим станичникам.

— Сами справимся, — остановил его Засечный, но Лопа лишь ухмыльнулся. Братья Климовы настороженно ожидали развязки. Младший из окна помахал рукой водителю и мешковатому толстяку, вышедшим из видавшей виды машины.

— Так тэж Нидковский! — выдохнул изумленный Лопа.

Не успели они войти, как Лопа поясным ремнем лихо скрутил водителя и передал его Засечному. Тот слегка отвел душу на бандюге в лыжной шапочке с мордой ищейки, перед тем как уложить его на пол рядом с двумя дружками.

— Слизняка не трогайте, а то еще обдрищется со страху, — сказал Лопа. — Он хоть и вонючий, но не такой уж опасный… Заходи, ваше сиятельство, заходи, предводитель дворовых кабыздохов, — расшаркался он перед задержавшимся в двери Нидковским.

Нидковский от порога оглядел всю компанию, и у него затряслись мелкой дрожью щеки, а язык прилип к небу.

— Прин-н-ношу мои извинения господам офицерам… Пшепрашам, господа, — бухнулся он на колени. — Подневольно, под угрозой лютой расправы, поддался на уговоры.

— Кто? — рявкнул на него Скиф. — Кто заказал нас, спрашиваю?

— То-то-тоша Походин… По навету господина Мучника, Серафима Ерофеича…

— За сколько?

— Пшепрашам, господа, совершенно бесплатно, на правах деловой услуги…

— Брешет, сука! — червяком завертелся на полу бандит в лыжной шапочке. — Десять тысяч баксов заломил за Скифа с командой, кореша свидетели. Откройте им хайло — скажут.

Нидковский затрясся всем телом.

— Лопа, посади графа на табуретку, — пожалел его Скиф.

— Господа, я хоть и потомственный аристократ… Предки мои у магнатов Радзивиллов на службе состояли, но не побрезгую с вами и за один стол сесть… В моей машине роскошное угощение; позвольте, я распоряжусь насчет стола, панове. Развяжите моих холопов, они нам организуют царский стол.

— Заткнись ты с своим столом! — щелкнул его по лысине Лопа.

— Это вы зря, — засмеялся Дим Дымыч. — Холопы… Во как играет шляхтича!.. Денег он нам не платит, а вот пиры в этой помойке закатывает. Мы сходим выгрузим его богатство из машины.

— Сидите и не рыпайтесь, — оборвал его Засечный. — Вас никто еще не простил.

— Да-да, подготовьте-ка лучше стол, — оживился приготовившийся было к худшему Нидковский. — Господам лучше знать, что и как.

Стол только казаку Лопе да голодным братьям Дмитриевичам мог показаться «царским»: африканские фрукты, датские копчености, шведские морепродукты, польские консервированные грибы и греческие маслины. Ассортимент частной привокзальной лавочки.

— Это шефуля объедки с дворянского собрания сюда свозит, — ехидно прокомментировал с пола ищейка в лыжной шапочке.

— Павло, — сказал Скиф, — заткни собаке пасть — или Засечный ему башку открутит. Присаживайтесь, граф. Отведаем вашего угощения с лейблом «Для стран «третьего мира». Вот фальшивый «Наполеон» в самый раз для «новых русских» и фальшивых аристократов, которые в прежние времена и политурой не брезговали.

Скоро Нидковский приосанился, как отогретый в городской уборной авитаминозный воробей, и зачирикал здравицы в честь незваных гостей.

— Не пугайтесь, граф, — положил перед собой пистолет Скиф. — Убивать вас я пока не буду…

Нидковский подавился безвкусными рольмопсами и мелко заикал в салфетку, заправленную за воротник.

— Нам известно, что у вашей фирмы есть лицензия на частный извоз. Это правда?

— Не только! — не сводя глаз с пистолета, залепетал граф. — Моя фирма занимается издательской деятельностью. У нас есть редакция и издательский комплекс…

— Это в спортзале, где свалены сломанные компьютеры?

— Их еще можно отремонтировать, они почти новые… А автопарк у нас один из самых представительных в столице.

— Вон то ломье? — кивнул Скиф на окно, за которым были видны припорошенные снегом автоветераны времен «развитого» социализма: проржавевшие «Жигули»-«копейки», «Волги» и «РАФы». Поодаль от них стояла иномарка с разбитым лобовым стеклом.

— Не только… У нас есть иномарки в отличном состоянии, — лепетал, икая, Нидковский. — Им необходим лишь мелкий профилактический ремонт. Одна из наших лучших моделей — «Опель-Кадет»… Мне обещали привести его в божеский вид.

— Вон тот «Опель», скособочившийся, как вокзальная шлюха? — разочарованно присвистнул Засечный, выстрелив в графа косточкой маслины. — Его даже на приличную автосвалку не возьмут…

— Да, граф, — засмеялся Скиф. — Тебе бы при кладбище комбинатом ритуальных услуг командовать. Ладно, не в машинах вопрос. Это дело наживное. Мы устроимся, пожалуй, на работу в твою фирму сроком… месяца на два для начала.

— Тогда мне непременно нужны ваши трудовые книжки, паспорта с пропиской, фотографии три на четыре, автобиографии и заявление на мое имя от каждого. Я даже начальника отдела кадров держу для этой цели.

— А дача под Неаполем тебе не нужна? — Засечный сорвал с груди графа салфетку и запихнул ее в его открытый рот. — За одну пакость еще не рассчитался, а уже снова бревно на нас катишь, ваше сиятельство?

— Пан Нидковский будет жить на этом свете ровно столько, сколько времени будет держать язык за зубами, — проговорил Скиф в стиле гангстеров из американских боевиков.

Нидковский многого не понимал в этой жизни, в том числе и иронию, поэтому от слов Скифа его бросило в холодный пот, а на полу под его стулом стала расползаться теплая лужа.

— Мы все трое поступаем на твою «Секретную службу», — постучал по его мокрому лбу Скиф. — С братьями Климовыми нас будет пятеро. А тем, — он показал на связанных уголовников, — немедленный расчет.

Нидковский стал давиться салфеткой, и, когда Лопа помог ему избавиться от нее, он возмущенно замахал руками:

— Какой расчет может быть с бомжами, которых я подобрал на вокзале? Гоните их в шею, панове, в шею! Это же «сто первый километр», все беспаспортные. Я их из милосердия подкармливаю и ночевать в офисе разрешаю. Вон пусть те казачки отвезут их подальше и выкинут на какой-нибудь свалке.

К воротам детского сада подъехал микроавтобус. Из него, путаясь в шашках, вылезали бравые донцы Лопы.

«Ниссановский» микроавтобус с казаками и красный «жигуль» со Скифом и Засечным свернули с трассы и остановились в леске напротив трехэтажного дворца за кирпичным забором, напоминающего больше средневековый рыцарский замок. Над ним черным цыганским платком застила небо огромная стая галдящих ворон, возвращающихся с полей на ночевку в лесок. Воронье галдело так громко и надсадно, что в оранжерее, примыкающей к замку, высокий старик в сетчатой майке с кряхтением распрямился и погрозил возмутителям спокойствия увесистым костистым кулаком.

— Ишь, базар развели, биксы майданные, в натуре!.. Скиф за его спиной вошел на цыпочках в раскрытую дверь и пристроился за китайским розовым кустом. Из-под майки на спине старика проступали голубые наколки: церковные купола с крестами, а на плечах замысловатые эполеты.

Когда старик снова с кряхтением склонился над грядкой цветущих тюльпанов, Скиф отрывисто скомандовал:

— Стоять!.. Руки за голову!.. Лицом к стене!..

Старик с руками за головой заученно ткнулся лбом в стекло.

— Отставить… Ложная тревога.

Старик осторожно повернулся, рука его скользнула к упавшим садовым ножницам.

— Скиф, падла буду! С того света?.. Может, ты жмуриком мне нарисовался, а?

— Ты меня, дед Ворон, смотри ножницами для проверки не ткни. Знаю я тебя, птица вещая…

— И впрямь Скиф! Кто ж еще такую подлянку кинет. Ну, канай сюда. Бить не буду, но кости помну для начала. — Из ручищ такого старика не вырвешься. — Мне отовсюду стук идет: нет его ни по кичам, ни по зонам, ни по пересылкам и централам. А он тут, вишь, над стариком юморует… Как ты мимо вертухаев-то моих проскочил?

— Пока мои бойцы у ворот им фуфло толкали, я дырочку в заборе нашел. Потолковать я к тебе, дед Ворон, без лишних ушей и глаз.

— Потолковать… А просто свидеться со стариком неужто западло, а?

— Я только со вчерашнего дня в Москве.

— А-а-а. И уже притиснули?

— В воду глядишь…

— Кто с таким понтом?

— Сима, блядь Косоротая.

Старик присел на бочку и вытер пот с седых кустистых бровей.

Родом дед Ворон, а по паспорту Григорий Прохорович Варакушкин, был из затерянного в лесах и болотах на стыке России, Украины и Белоруссии небольшого хутора. В крестьянской семье Варакушкиных рождались одни сыновья, пятеро молодцов — один краше другого. Двое старших готовились к срочной службе, потому семьями пока не обзаводились, а двое средних только что закончили семилетку, но кулаками и статью вполне сходили за взрослых мужиков. Поскребышу, книгочею Грине, шел двенадцатый год. Братья с родителями, богомольными добрыми людьми, от зари до зари горбатились на болотистых наделах, потом и мозолями добывая хлеб свой насущный. Богатства особого в семье не было, но и с протянутой рукой, боже упаси, по миру не ходили.

Коллективизацию и раскулачивание в этих местах ретивые комиссары «учудили» как раз в тридцать третьем году, когда крестьяне вымирали от голода целыми семьями, а у живых порой не было сил по-людски похоронить умерших.

Утренней сумеречью, когда молочные туманы укрывают болота и заколосившиеся овсы, нагрянули в их дом пьяные люди с винтовками, в фуражках с красными околышами. От шума проснулся на сеновале Гриня и увидел сверху, как мечутся по двору куры и гуси, визжат под ножами в лужах крови свиньи, а его батяню и братьев, со связанными за спинами руками, красные околыши волокут к подводам, к которым уже привязаны обе их кормилицы — комолые пестрые коровы. Заорал он от страху и свалился с сеновала прямо на голову выходящего из хлева красного околыша. Тот с перепугу выхватил «наган» и стал палить по мальцу. Соскочили с подвод братья, чтобы прикрыть собой поскребыша, но красные околыши бросились к ним волчьей стаей, опрокинули в грязь и стали молотить их прикладами винтовок.

— Гринюшка-а-а-а, беги-и-и-и, ро-о-одненьки-и-и-ий! — подбитой птицей повис над рассветным хутором крик его мамки, и этот крик он навсегда унес в свою взрослую жизнь…

У самого забора схватил было мальца красный околыш, но тут в него мертвой хваткой вцепился сорвавшийся с цепи пес Тишка. Грохнули винтовочные выстрелы. Предсмертный вой пса Тишки Гриня тоже унесет в свою взрослую жизнь… Он перемахнул через забор в сад, из сада в зацветающую картошку, а вслед ему, осыпая с яблонь созревающие плоды, гремели винтовочные залпы и летел лютый мат. Из картошки Гриня метнулся в укрытые туманом овсы и упал без чувств под куст конского щавеля, вымахавшего на проплешине в два его роста. Очнулся он от выстрелов и лошадиного храпа. По меже скакали верхами красные околыши и палили наугад в серебряные от росы овсы. Один из них вылетел прямо на вжавшегося в землю мальца и, ощерясь, вскинул винтовку. То ли лошадь под ним дернулась, то ли рука спьяну, но пуля лишь срезала куст конского щавеля, не задев мальца. Красный околыш крутанулся на лошади, хохотнул и ускакал к хутору. Его лицо и смех Гриня тоже унес в свою будущую взрослую жизнь…

Почти сутки пролежал он без движения в овсах и, не заглянув даже на разграбленное родимое подворье, побрел куда глаза глядят…

Опустевшие в тот голодный год украинские шляхи к зиме привели его в богатый город Харьков, бывший в то время столицей Украины. Помыкавшись с протянутой рукой в Харькове, Гриня примкнул к подростковой банде, состоящей из таких же подранков, промышляющих мелким воровством на вокзале и на базарах.

Из-за природного ума и начитанности уже через два года Гриня стал вожаком банды, а за черный как смоль чуб и особый дар освобождать фраеров от карманных часов, перстней, колец и всего прочего, что блестит, получил он у взрослых урок кличку Воронок.

Время шло, и Воронок очень быстро превращался во взрослого Ворона. Как-то на «гастролях» в Киеве один уркаган с дореволюционным стажем доходчиво объяснил ему: воровать у граждан — дело последнее. Воровать надо у государства, так как государство само — самый большой грабитель. С тех пор повзрослевшая банда завязала с «раздеванием» фраеров и переквалифицировалась на государственные магазины, продуктовые склады и торговые базы. Разрабатывая хитроумные операции, Ворон бормотал всегда загадочную для урок фразу из Тиля Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце!» Милиция Харькова с ног сбивалась, но дерзкие ограбления следовали одно за другим. Гриня жестоко мстил красным околышам за разоренную свою семью. Все награбленное шло на воровской общак.

Взрослые урки, на которых в первую очередь падал гнев красных околышей, попытались даже убить его, но в жестокой поножовщине на одной из загородных «малин» сами потерпели полное поражение и признали его власть над собой.

Индустриализация в стране захватывала в свой водоворот и юных грабителей. Они поступали работать на заводы и фабрики, учились на рабфаках, но по первому требованию вожака являлись на «малину» и шли на дело, потому что Ворон люто расправлялся с отступниками от воровских законов. Сам он к тридцать восьмому году тоже закончил рабфак при Харьковском тракторном заводе и, чтобы окончательно выяснить для себя вопрос взаимоотношений государства и личности, усердно штудировал Уголовный кодекс, готовясь к поступлению в Харьковский юринститут. Время от времени кто-то из харьковских урок «залетал» по мелочовке в зону, и от них пошел гулять по ГУЛАГу слушок о фартовом харьковском жигане по кликухе Ворон. Как водится, слушок обрастал фантастическими подробностями его воровских подвигов и в конце концов дошел до ушей красных околышей. Повязали его прямо в институте, у доски со списками поступивших, где была и его фамилия.

Красные околыши старались вовсю: Ворона закатывали в резиновые ковры и били яловыми сапожищами, подвешивали за ноги к потолку, загоняли под ногти иголки… Но Ворон не «каркал» — подельников не заложил, никаких бумаг не подписал. Ему влепили семерик, и «столыпинский вагон» увез его в Воркуту.

Зона баклана с громкой воровской славой встретила сдержанно. Королем зоны был здоровенный армянин-глиномес, карточный шулер из Сухуми по кличке Арно Туз. Ворон стойко перенес обязательную для баклана «прописку» и издевательства спаянной кавказской шоблы Арно, от которой больше всего, с благословения вертухаев, доставалось доходягам политическим. Держался Ворон замкнуто и власти Арно над собой не признавал. Однажды Арно предложил ему работать на лагерного «кума». Ворон недолго думая послал его по матери. Разъяренный Арно решил поставить строптивого новичка на «четыре кости», и тогда Ворон на виду у всего барака точно рассчитанным движением всадил ему в солнечное сплетение заточку из оленьего рога. Зэки при виде мертвого Арно оцепенели от ужаса, но быстро опомнились и понесли по кочкам кавказскую шоблу. На другой день вертухаи свезли за зону на подводах шесть трупов и закопали их в мерзлую воркутинскую землю.

Ворону добавили еще семь лет и отправили по этапу в лагерь на заполярной горной реке Собь. С этапа он бежал, воспользовавшись жуткой пургой, бушевавшей несколько дней над Полярным Уралом. Река к тому времени еще не стала, и он, соорудив плот, сплавился на нем до Лабытнанги. В Лабытнанги через ссыльных поселенцев с Украины ему удалось достать документы на имя местного жителя и наняться пастухом оленей в ненецкий колхоз. За зиму на парной оленине, рыбе и полярных куропатках Ворон раздался вширь и вошел в полную мужскую силу: рост под сто девяносто, косая сажень в плечах и пудовые кулаки.

С оленьими стадами в ту зиму он дошел до Тарко-Сале, а оттуда по весне с первыми караванами леса сплавился по Оби до Ханты-Мансийска. В Хантах Ворон неожиданно встретил своего хуторянина, также раскулаченного в голодном тридцать третьем году. От него он узнал, что родители его упокоились в здешной приобской земле, что два средних его брата в армии, на финской войне. Хуторянин отвез его на телеге в таежную деревню, где на спецпоселении жили два старших брата Ворона. У братьев уже были семьи и хозяйство. Узнав, что их будто с неба свалившийся младший брат Гриня — беглый зэк, старшие братья не на шутку перепугались. На третий день его гостевания связали они его, сонного, вожжами и выдали красным околышам. Ворон не осуждал братьев, но у него будто пуповина оборвалась. Он понял, что отныне жить ему на земле одиноким тундровым волком…

Потом была свердловская этапка, червонец за побег и ходка на дальняк, в Магадан. Туда уже дошли вести о «подвигах» харьковского уркагана. Признанные воровские авторитеты сочли за честь скорешиться с уркой, замочившим в Воркуталаге ссучившегося Арно Туза, и отвели ему место на нарах у окна. За приверженность воровским традициям лагерные паханы уже через два года посвятили Ворона в звание вора в законе.

В магаданской зоне в ту пору был на отсидке цвет интеллигенции. У Ворона появилась возможность общаться со знаменитыми артистами и военачальниками, слушать академиков и профессоров, читать умные книжки и закрыть наконец мучивший его вопрос о взаимоотношениях личности и государства. Это — взаимоотношения кошки и мышки. Кошка может сразу слопать мышку, может поиграть с ней в прятки… А сумасшедший поп, сидевший еще с ленинских времен, раскрыл Ворону Великую Тайну Жизни: над человеком есть только двое судей — Бог и он сам.

Когда дошла весть о германском вторжении, Гулаг забурлил страстями. Беда примирила всех: вертухаев, политических и уголовников. Все рвались на фронт. После битвы под Москвой по ГУЛАГу пронесся слух, что бывший зэк генерал Рокоссовский набирает зэков в штрафные батальоны. Ворон написал заявление. Лагерное начальство радо было избавиться от отпетого рецидивиста, якшающегося с политическими, и включило его в списки штрафников первым номером.

В новогоднюю ночь под сорок третий год штрафбат, где оказался рядовой Варакушкин, прямо с марша бросили на прорыв немецкой обороны на Ельнинском плацдарме. Впереди — огрызающиеся трассерами линии окопов дивизии СС, позади — красные околыши с пулеметами и собаками. По расползшейся от оттепели болотине штрафники вплотную подползли к немецким окопам и за валом огня наших батарей бросились врукопашную. Резались молча, выхлестывая на врага всю накопившуюся в лагерях злобу. Опешив от незнакомой тактики боя и от их звериной ярости, эсэсовцы в панике бежали. Штрафники на их плечах ворвались во вторую линию окопов. Резня во второй линии шла до утра. Когда рассвет открыл поле ночного боя, усеянное трупами в черных мундирах и в черных телогрейках, выяснилось, что от батальона остался двадцать один штык.

— Где комбат и командиры рот? — спросил подъехавший комдив.

— Всех начальников выбили фрицы еще на первой линии.

— Фуфло, блатняки, мне не толкайте… Кто же вас на вторую линию привел?

— Он, — показал пожилой штрафняк на окровавленного Ворона, сидевшего в стороне.

— Ранен, солдат? — подскочил к нему полковник.

— Нет, — поднялся Ворон. — То кровь чужая…

— Жаль, — огорчился комдив, протянул ему фляжку со спиртом. — Я б тебя тогда на законном основании в разведбат забрал…

За этот бой Ворон получил орден Красной Звезды, что у штрафников было большой редкостью.

Потом штрафников бросали на прорывы: под Гжатск, Псков, под Великие Луки. В деревне Поречье, что под Великими Луками, в ночной рукопашной схватке Ворон напоролся грудью на эсэсовский тесак. Уезжать в тыловой госпиталь он отказался, и его поместили в дивизионный медсанбат. Там Ворон сразу же запал на молоденькую медсестру, раскосую казашку из Гурьева. И она не устояла перед красивым русским парнем. Целый месяц провалялся Ворон в госпитале, отогревая возле нее свою промороженную жиганскую душу.

После выписки, теперь уже на полном законном основании, комдив направил его в дивизионный разведбат. С такими же забубенными головушками — фронтовыми разведчиками — ползал он на брюхе по немецким тылам: доставал «языков», рвал мосты, нащупывал слабые места на немецком передке. А по возвращении, хоть на час, летел как на крыльях в медсанбат к своей казашке, обещавшей родить ему после войны косоглазого балашку-сына.

Под городом Перемышлем немцы обошли дивизию с флангов и прошлись по ее тылам. После ожесточенных боев положение выправилось, и, пользуясь затишьем, Ворон полетел в медсанбат… Пожилой санитар показал ему сложенные во дворе трупы и пояснил:

— Ворвался фриц, всех раненых и лекарей-мужиков зараз перебил, а потом уж и лекарок… Но поперву ссильничали над лекарками, псы шелудивые.

Ворон поцеловал растерзанную свою косоглазенькую и укрыл ее наготу плащ-палаткой. В ту же ночь, взяв с собой только финку, он уплыл по болоту на немецкую сторону. Сутки провел Ворон в вонючей жиже какой-то протоки, высматривая добычу. При приближении немцев уходил в жижу с камышовой трубкой в зубах. А на следующую ночь перерезал финкой глотку закемарившему в окопе перед штабным блиндажом часовому и вошел в блиндаж. Глотки семи спящих эсэсовских офицеров распластала его финка, а восьмого, полковника с Железным крестом, Ворон оглушил кулаком и, затолкав ему в рот кусок портянки, утянул в болотину, прихватив с собой офицерские планшеты… Через полчаса немецкая артиллерия начала такую обработку болота, что комдив, ставший к тому временем генералом, несказанно удивился.

— С Ельни такой «симфонии» не слышал! — сказал он. Еще больше удивился генерал, когда командир разведбата доставил ему оглохшего сержанта Варакушкина и немецко

го полковника, обладателя Железного креста с дубовыми листьями.

Полковник оказался крупной штабной птицей из Берлина, а в размокших немецких планшетах нашли важные документы. Комдив лично приколол Ворону очередной орден, недавно введенную солдатскую «Славу» третьей степени, и снова угостил его спиртом из своей фляжки.

А на Дунае, уже в Австрии, на разведбат навалились превосходящие по численности вдвое власовцы, прорывавшиеся к американцам на Запад. Поняв, кто перед ними, мутной злобой налилась фронтовая разведка, но и тем русским, одетым в куцую немецкую форму, терять было нечего — плена для них не существовало. Среди сбегающих к Дунаю одичавших виноградников полыхнул такой неистовой, беспощадной лютости рукопашный бой, которого Ворон не помнил за всю войну. И пришлось старшине Ворону снова принять командование батальоном на себя, ввиду того что опытные снайперы власовцев в первые же минуты схватки выбили всех офицеров. После того лютого боя на заваленном трупами берегу Дуная комдив приколол к окровавленной изодранной гимнастерке контуженого Ворона «Славу» второй степени и молча, по-братски обнял его.

Ту войну Ворон закончил в Вене, но впереди еще была война с Японией. И снова ему пришлось ползать на брюхе по тылам, брать «языков», проводить диверсии на коммуникациях противника. Подорвавшись на японской мине, в китайском городе Нанкине умер на руках Ворона его боевой комдив, оставив ему на память свою заветную фронтовую фляжку. Но, слава богу, та война быстро закончилась.

Красные околыши в Харькове демобилизованного вора-рецидивиста сразу же взяли на карандаш. Но Ворон твердо решил завязать со старым. Он поступил работать каменщиком на тракторный завод и, как герой войны, получил небольшую комнатенку в бараке. Комнатенка была обшарпанной, с обгорелой оконной рамой. Чтобы покрасить эту раму, Ворон попросил в заводской малярке литровую банку белил, в магазинах-то белил днем с огнем не сыскать. С этой банкой белил его остановили в проходной вохровцы.

В милиции его привели к мордатому майору, скорому на допрос, — и Ворон узнал в нем того самого конного красного околыша, который раскулачивал его семью, а в него — мальца —

стрелял в росных овсах. Майор Скорый требовал сдать банду, которую якобы сколотил Ворон. Сдавать Ворону было некого, и сдавать было не в его правилах. Он сказал майору все, что о нем думает, и напомнил ему овсяное поле тридцать третьего голодного года. Тот выпучил рачьи глаза и пообещал закатать его дальше некуда. Уже через две недели вору-рецидивисту Ворону впаяли червонец, и «столыпинский вагон» увез его в Каргополь-лаг.

Послевоенная зона резко отличалась от довоенной. За войну упала в цене человеческая жизнь. Штрафбатовцы, познавшие на войне вкус крови, теперь снова возвращались на нары. Мокрые разборки стали обычным делом. Заправляли в Карлаге воры в законе, отошедшие за войну от воровских традиций, так называемые «ломом подпоясанные» и «отколотые». Они и Ворона поначалу ломанулись подмять под себя. Ему снова пришлось кулаками утверждать свое звание вора в законе. Но беспредельщики не унимались, и ему, чтобы всегда иметь под рукой оружие, пришлось на животе сделать подкожную пазуху для заточки.

В пятьдесят первом году «ломом подпоясанные» подбили зэков на массовый побег. Напрасно Ворон пытался образумить их. Разоружив охрану, в побег тогда ушли сто восемьдесят человек. Когда пляшут все — пляши и ты… Ворон тоже ушел, но сразу же за колючкой откололся от основной массы и с двумя московскими ворами в законе, знакомыми еще по штрафбату, залег в тайге. Участь остальных бежавших была предрешена — на реке Онеге их разбомбила авиация, а остатки были выловлены красными околышами и расстреляны.

В тайге Ворон с подельниками скрывался три месяца, полагая, что на них объявлен всесоюзный шмон. Когда немного затихло, беглые сначала перебрались в Иркутск, а через год в Москву, где у его подельников были связи и кореши. Они помогли Ворону прописаться и купить дом в Подольске.

Назад дорога ему была отрезана, и, сколотив банду из местных блатарей, он принялся вновь брать торговые базы и грузы на железных дорогах. Имея опыт фронтового разведчика, он разрабатывал теперь операции более профессионально и хитроумно. Так продолжалось восемь лет…

В шестьдесят втором, проходя по Кузнецкому Мосту, он случайно увидел красного околыша из своего детства. Майор Скорый из харьковской уголовки теперь был генерал-майором московской милиции. На его груди красовался целый «иконостас», но особенно Ворона удивили два ордена Славы. «Если в сорок седьмом мусор был майором, значит, войну он пахал офицером, — размышлял он. — Но офицерам «Славу» не давали… И колодки на орденах что-то больно знакомые…»

Подольская братва дала Ворону наколку на квартиру его визави… Операцию он подготовил, как опытный вор-шнифер, хотя квартирами сроду не занимался. Взял ее он по осени, убедившись, что генерал выехал на дачу. В забитом норковыми шубами шкафу Ворон увидел парадный мундир с «иконостасом». У него задрожали руки, когда он прочел номера орденов Славы. Это были его, политые кровью и потом, солдатские ордена. В сейфе он нашел и истертые в его солдатском сидоре орденские корочки. Но его фамилия была теперь тщательно вытравлена, а вместо нее вписана фамилия — Скорый. Порывшись в сейфе, он обнаружил и свою фронтовую финку и фляжку — подарок покойного комдива.

«Тогда, в Харькове, мусорок оприходовал мои «бебехи» в свою пользу», — понял Ворон.

В сейфе еще находилась коробка, набитая пачками долларов. Тут же лежали несколько сберегательных книжек, почти на сто тысяч рублей — на предъявителя, и горсть брюликов чистой воды.

Итит твою мать, а мусор-то, волчара позорный, власть свою советскую, как корову, доит.

Прихватив коробку и свои «бебехи», он покинул квартиру, оставив большой плевок на парадном фото генерала. Сберегательные книжки с рублями он полностью кинул на воровской общак, а коробку с долларами, брюлики и свои фронтовые «бебехи», запаяв в молочный бидон, закопал в лесу.

Взяли Ворона через год. Баклан из его бригады, залетевший за бытовуху, сболтнул следаку в СИЗО о своем знакомстве с крутым вором в законе. И пошло-поехало… Дом в Подольске ночью обложили со всех сторон и взяли Ворона, как говорится, тепленького. Тогда пришлось ему еще раз беседовать с красными околышами. От этих задушевных бесед остались ему на память отбитые почки, селезенка и легкие. Московских своих подельников Ворон не сдал и словом не обмолвился о своем визави. Хотя следаки ничего толком не доказали, но срок ему впаяли — по совокупности пятнадцать лет полосатого режима.

Тянул он этот срок сначала во Фрунзе, а потом, после неудачной попытки побега, ему добавили еще червонец, и «столыпинский вагон» увез его на станцию Харп, на ту самую заполярную реку Собь, по которой он сплавлялся до войны еще безусым жиганом. Зона в Харпе уже знала о Вороне, поэтому обошлось более-менее без разборок и поножовщины. У уголовных авторитетов, как у ученых академиков: полжизни работаешь на имя ты, потом имя работает на тебя.

В семьдесят восьмом с воли пришла малява о том, что с весенним этапом придут на зону три московских блатаря-мокрушника по его, Ворона, жизнь… Заплачено им, мол, за нее серьезными людьми выше крыши. Он догадался, откуда у малявы уши растут, — визави даже на полосатом режиме пас его, боясь своего разоблачения. Ворон принял маляву всерьез и стал готовиться к встрече.

Когда по весне пришел этап, он наметанным взглядом сразу вычислил ссученных блатарей, всех троих. Одного пришлось ему завалить заточкой из напильника, отморозок уж больно напролом, буром пер… Двое других на правеже бухнулись перед авторитетами на колени: приезжал, мол, в СИЗО серьезный ментовский генерал, обещал от сто второй мокрушной статьи всех троих избавить и срок пересмотреть, если Ворона по-тихому на зоне замочат…

— Ноги тебе надо делать, Ворон, — сказал тогда пахан зоны, старый вор по кличке Нафт. — Не выпустят тебя мусора отсюда, уроют.

Как ни возражал Ворон, но московских блатарей за то, что под мусоров легли, как водится за такие дела, зэки вскорости опустили. А ноги сделать из полосатого режима в ту пору было не так-то просто… Выручили московские кореши: по неведомым Ворону каналам устроили они ему перевод в Ухталаг.

Там жить можно было. Не успел Ворон оглядеться на новом месте, как в восьмидесятом году зэки в Ухталаге кипеш устроили. Проломили кирпичом голову хозяину зоны, полковнику по кличке Барон, и взяли заложников. Кипеш красные околыши быстро утихомирили, а за проломленную голову Барона притянули к ответу двух бакланов по первой ходке.

«Пропадут желторотые, — с жалостью подумал Ворон и неожиданно для всех взял вину на себя. — Мне, чахоточному, так и так гнить здесь, а желторотые, может, еще небо в алмазах увидят…»

Барон был мужик не вредный, он хоть и знал, кто ему кирпич на голову опустил, но за такой поступок зауважал Ворона и не настаивал на крутой статье. Накинули Ворону еще пятерик и по ходатайству Барона оставили его на зоне.

Авторитет Ворона у зэков после того случая стал непререкаемым. Воры выбрали его хранителем общака и патриархом, то есть судьей зоны. Судил он хоть и строго, особенно за стукачество, крысятничество и отступничество от воровских законов, но всегда по справедливости.

После восемьдесят пятого года жизнь в стране стала круто меняться, но за колючую проволоку долетали лишь разрозненные слухи, из которых невозможно было составить полной картины происходящего. Впрочем, Ворон и не пытался понять, что такое горбачевская «перестройка». Его железное здоровье резко пошло на убыль, открылся туберкулез в отбитых на допросах легких.

— Бушлат деревянный готовить надо, не дотянет старый Ворон до весны, — толковали зэки меж собой. — Другого пахана надо ставить, братаны…

И сам Ворон понимал, что земная юдоль его заканчивается, и с философским спокойствием ждал своего смертного часа.

«Всю жизнь по зонам, а вот лежать на тюремном кладбище с ворьем, насильниками и мокрушниками чего-то мне не в масть, — иногда думал он и тяжко вздыхал: — Не в масть, да жизнь не кино — обратно не перемотаешь».

Оживлялся Ворон лишь тогда, когда по другую сторону колючей проволоки появлялись дети вертухаев и вольнонаемной лагерной обслуги. Часами он мог не шелохнувшись сидеть у окна, наблюдая за их играми и проделками. По ночам на него стала вдруг наваливаться стариковская маета. Наглотавшись чифиря, лежа на своих паханских нарах, он стал мысленно прокручивать всю свою жизнь, и чаще всего память уводила его в далекие годы войны. Перед ним возникали как живые лица его фронтовых побратимов-разведчиков и лицо единственной любимой им женщины, его косоглазенькой казашки из Гурьева. Он живо, до родинки на теле, представлял детишек, не рожденных ими, и особенно внуков от тех своих нерожденных наследников. В грязном, пропитанном мерзостью бараке по ночам ему стали вдруг мерещиться их звонкий смех и голоса. В такие ночи тоска до самого рассвета звериными клыками рвала в клочья его истомленную душу…

Тоска по своим так и не появившимся на свет детям заставила Ворона приглядеться к уголовному молодняку, валившему в последние годы в зону косяком. Воровских обычаев молодняк не знал и все больше тяготел к беспредельщикам. Снова, как после войны, пошли в бараках мокрые разборки и понтовые дела. «Что там на воле происходит, коли сюда такой отморозок прет? — недоумевал старый вор. — Неужто и впрямь власть коммунячья кончается?..»

Скиф появился на зоне в восемьдесят девятом. Вошел в барак и, увидев свободные нары у окна рядом с нарами Ворона, положил на них свой матрац. Это было неслыханным вызовом всему бараку. Нары рядом с паханом заслуживают ходками в зону и воровским фартом на воле. Барак попер на новичка озлобленной толпой. Скиф спокойно оглядел всех и командирским голосом заявил:

— Спать буду здесь. Кто против — два шага вперед.

— Мочи фуфлыжника! — заорал наширявшийся петух Сима Косоротая, из московской фарцы, и, напоровшись на кулак Скифа, на заднице пролетел до двери и ткнулся прыщавой мордой в парашу.

— А ты тут будешь спать отныне и вовеки, — показал ему на парашу Скиф.

Сима Косоротая поспешно замотал головой. Его нары и так были у параши.

— Откуда ты, фраерок, такой понтовый выискался? — оглядел старик ладную стать Скифа.

— Из страны, где обитают феи, слышал о такой?

— Не приходилось. Где такая страна?

— За Гиндукушем.

— А-а, «ограниченный контингент»… Что ты искал в той стране?

— Искал что прикажут, а выискал место на нарах рядом с тобой…

— А ежели без тумана?

— А без тумана — разведротой командовал. Еще вопросы есть?

— Фуфло лепишь? — пристально посмотрел на Скифа старик.

— На войне за фуфло разведке яйца отрывают, батя.

— Верно, отрывают, — согласился Ворон и протянул новичку руку. — Будем знакомы, коли так.

Это было тоже неслыханным нарушением лагерных законов. Зэки недобро загудели, у некоторых даже появились ножи и заточки. Чем бы закончился первый день Скифа на зоне, трудно сказать, если бы Ворон властно не произнес:

— Цыц, я сказал!.. Здесь будут его нары, и амба!

Ворона сразу потянуло к новичку. Было в нем нечто такое, что поначалу Ворон никак не мог определить для себя. Потом-то он понял, в чем дело. Его, проведшего почти всю свою жизнь по тюрьмам, привлекло нравственное здоровье Скифа, которого днем с огнем не сыщешь среди лагерной братвы, да и на воле оно ныне — редкость. Им сполна обладали доходяги интеллигенты на довоенном сталинском «Дальстрое», его незабвенный комдив, побратимы — фронтовые разведчики. Ворон по жизненному опыту знал, что таких людей можно убить, но нельзя поставить на колени. Самой природой, генной памятью их предков, не дано им было ловчить и предавать, а на войне кровь врагов, ими пролитая, не пропитывала необратимым злом их души.

Рядом со Скифом пришло к Ворону чувство относительного покоя — можно было забыться во сне в полной уверенности, что сосед по нарам не воткнет между ребер воровское перо и не перережет тебе глотку… Много между Скифом и старым Вороном за три года в зимние метельные ночи было переговорено, передумано о нелепой их стране и такой паскудной жизни в ней, много чифиря было выпито ими. Между тем день ото дня Ворон таял, как восковая свечка. Теперь уже с жутким кашлем он выплевывал из груди окровавленные куски легких.

Скифа вертухаи сразу определили на лесосеку. И Ворон, чтобы больше бывать на свежем воздухе, с согласия лагерных авторитетов тоже напросился на лесоповал костровым. Он боялся признаться себе, что свой последний час он хочет встретить рядом со Скифом. Никакой работы тот не чурался. При валке корабельных сосен брался за самый тяжелый дрын, а бензопила «Дружба» в его сильных руках не заклинивала и не чихала, как простуженная. Дежуривший на костре Ворон, заходясь в приступах кашля, часто ловил на себе тревожные взгляды Скифа.

«Неуж жалко ему старого вора? — удивлялся он. — О себе бы жалковал, фраерок…»

Ворон знал: для зоны Скиф — чужой, зэки никогда не смирятся с его офицерским гонором. Они уже пытались устроить ему правеж, но Скиф каждый раз размазывал их по стенам барака, и на время они затухали. Сказывалось также и его слово — слово пахана. Но он знал, что после его смерти, рано или поздно, на голову Скифа упадет сосна или зарежут его в бараке ночью сонного. А тут еще Барон стукнул Ворону, что с воли перехватили маляву, адресованную сидевшим в зоне московским отморозкам. В Москве какие-то понтовые с большими бабками очень не хотят, чтобы Скиф когда-нибудь вышел на волю. Ворон на сходке авторитетов сообщил о маляве и строго-настрого наказал им: пока он, Ворон, живой, волос с головы Скифа упасть не должен. Авторитеты вежливо кивнули и закатили глаза к потолку. Не успокоил Ворона и слух о близкой амнистии афганцам от новой власти.

— Амнистия амнистией, будет она или нет, — сказал он Скифу, — а на всякий случай, как откинуться с зоны, продумать тебе надо бы.

— Уже продумал, — ответил тот. — Откинемся вместе, батя. Ворон выплюнул на первый снег кровяной сгусток.

— Я и так скоро откинусь от всех вертухаев, — усмехнулся он и подумал про себя: «Был бы у меня такой сын, как Скиф, и помирать, глядишь, легче было бы…»

Но Скиф слов на ветер не бросал. Через несколько дней, когда совсем стало худо старому и кровь у него хлынула горлом, из сплошного снегопада, словно призрак, появился над лесосекой грохочущий вертолет и сел рядом с полыхающим кострищем. Из вертолета выскочил Скиф, схватил Ворона как куль и посадил его в кресло второго пилота.

В себя от изумления Ворон пришел лишь за Уралом, километрах в трехстах от Ухталага. Старому никогда еще не доводилось летать на вертолете. Глянул он сверху на золотую тайгу, разбеленную первым снегом, и сердце его зашлось от красоты земной.

— В такой лепоте небывалой и упокоиться бы! — сказал он вслух. — Зачем тебе, парень, вязать себе руки старой чахоточной рухлядью?

Скиф по губам понял его слова и погрозил кулаком.

Через час лета над тайгой Скиф мастерски посадил вертушку в буреломы на берегу незастывшей реки, у зимовья рядом с приткнутой к берегу моторной лодкой, которую высмотрел опытным взглядом сверху. В зимовье никого живого не было. Скиф нашел в схороне под застрехой продукты, соль и спички. Убедившись, что бак моторки заправлен под завязку и есть еще запасная канистра бензина, он положил в схорон деньги, что было, с точки зрения Ворона, неслыханным святотатством.

За ночь, в сплошной шуге, они доплыли на моторке до стойбища оленных хантов. Ханты беглых зэков, как правило, не выдают. Не особо интересуясь анкетными данными, они снабжают беглых продуктами и прячут их в заимках, укрытых от посторонних глаз таежными глухоманями и непроходимыми буреломами. Кантовались они вдвоем у гостеприимных хантов до середины зимы, пока Скиф не заскучал от безделья…

Все еще не веря, что перед ним Скиф, за упокой которого он на всякий случай свечку в церкви ставил и панихиду заказывал, Ворон глухо произнес:

— Многое уже с того часа, как ты меня, доходягу чахоточного, с кичи сдернул, в нашей жизни наперекосяк пошло-поехало. Ты когда в Карабах отвалил на военные подвиги, я еще полгода у хантов в тайге клопа давил. Травами меня лесные люди отпаивали, медвежьим жиром, а потом еще якуты оленьим кумысом. На их кочевья я по осени перебрался. Окреп у якутов, не поверишь, даже на баб потянуло… А раз так — в Москву сразу намылился. Тебя-то по белу свету где искать, я и стакнулся с корешами старыми. У тех повязка по козлячьей линии имелась… Бидон с баксами и брюликами в лесу раскопал, ан не чаял, что целехонек… Что положено волчарам ментовским пригоршней отстегнул. Они мне натурально ксиву выправили, а к моему лагерному делу маляву подшили, что я, мол, так и так, в тюремном лазарете от чахотки скопытился. Из Ухталага авторитеты знать дали, мол, вертухаи могилку моей фамилией подписали, еще и крест православный на ней поставили.

Белесоватые глаза старика замутились влагой. Он слепо смотрел перед собой, будто видел этот крест из сварной арматуры на своей могиле.

— В Москву-то я как раз к собачьей свадьбе поспел, когда партейные страну, как волки, на части рвали. Масть пошла, и лагерной голи, за муки наши тяжкие, перепало. Только недолго музыка играла… Объявились крутые паханы, никто из нас их в глаза по лагерям не видел. Мы-то по мелочовке: заводик, фабричку, лесопилку там к рукам прибрать, а эти, навродь Косоротой, сразу к нефтяной трубе присосались, к банкам да к власти продажной. Где это видано, итит их мать, чтобы министры с блатарями в одних саунах с телками оттягивались! Потому-то ныне у них лопатники из крокодиловой кожи баксами полны, а те министры их интерес, как цепные псы, блюдут. Так что Симе я хвост теперь прижать не могу. Вон его хаза на шахер-махере с нефтью повыше моей поднялась.

Скиф посмотрел на стеклянную стену, за которой просвечивали вычурные минареты.

— Кто-то из чеченов себе строил, а к нему приплыло. Так что хвост прижать ему не смогу, — повторил Ворон с непритворной горечью. — Ныне на Руси, Скиф, русские уже не хозяева. Хоромину вот свою со всем шмутьем хочу на тебя переписать. Воевать тебе когда-то обрыднет — будет где кости перебитые погреть. Из родни-то у меня, сам знаешь… Теперь вот жалкую, что с бабами аккуратность блюл, не хотел сирот плодить. Так как, а, Скиф, про хоромину-то?..

— А мне нужна твоя хоромина, спросил?

— Не-ет, ты не думай чего!.. Хоть дом отдыха для проституток в хоромине заведи, хоть промотай, пропей — слова не вякну. А я тут при тебе бы до гробовой доски в приживальщиках ошивался, а? — просительно сказал Ворон, но, увидев насмешливую ухмылку Скифа, огорченно махнул рукой: — Лады, все ясно с тобой…

— Чего тебе ясно?

— В поле ветер, в жопе дым еще у тебя… Кодла за воротами с тобой большая? Стволы есть?

— Без меня шестеро и два ствола.

— Скажу, чтоб их на кухне обогрели мои вертухаи. Половина моих — калужские. С солнцевскими по корешам. А Сима, блядь Косоротая, через Англию крепко на Кавказ завязан. Разборка с большой мокротой как пить дать выйдет. Он на тебя из-за бабы потянул?

— А ты как думал?

— Ты-то вот не думал. Любой лагерный обиженка знает, что ни одна баба его столько лет ждать не будет. А что ты хотел от такой бабы?.. С осины не падают апельсины, отец-то ее…

— Про бабу не надо, старый.

— Лады, — согласился Ворон и резко перевел разговор в другую сторону. — Пока ты казаковал, тут все, все наперекосяк сдвинулось. Недоумков-то из партейной масти пока обштопать ништяк, а что дальше будет, один Господь ведает.

— Неужто о Боге вспомнил?

— Не лыбься. Я две церкви в селах поставил, третью от мерзости запустения на кровные реставрирую. Хорошо бы в рай, да грехов через край… Жизнь-то лишь пачкал своей гнилой натурой.

— Ну запел!

— А то как же… Погодь, рассказывал я тебе на нарах, как папаньку и маманьку моих мусор красномордый раскулачивал?..

— Помню, как же… Ты потом вроде бы его квартиру ломанул?

— Ломанул, — кивнул Ворон. — Дык прошлой осенью встретил я опять того мента. Еду как-то в машине, а он, волчара позорный, мопса на сквере выгуливает. Старый уже, щеки жирные на воротнике лежат. Сел я на скамеечку и внаглую косяка на него давлю. Он шнифтами рачьими зыркнул на меня и ажно весь фиолетовым сделался. Руками замахал, замычал чего-то и шнобелем в клумбу. Вызвал я ему «Скорую», человек как-никак… А в «Скорую»-то его уже вперед ногами запихивали. А ты говоришь… Бог — он не фраер!.. Ладно, давай я пока Симу окорочу по телефону, но ты после моего окорота сам к нему наведайся. Не дай ему очухаться. А жить будешь только у меня, так-то оно надежней.

— Я не один.

— А по мне хоть со всей твоей разведротой.

За окном мягким котенком ворочался, устраиваясь поудобней, ранний декабрьский вечер. На землю в плавном танце опускались пушистые снежинки, из тех, что так долго не тают на девичьих ресницах. Свисток далекой электрички плавно уплывал в немоту снегопада. Первые огоньки деревенских избушек за редким леском мерцали в нем, как манящие отблески проплывающих кораблей.

Пока Ворон, матерясь, набирал занятый номер Мучника, Скиф, от чувства безопасности в его доме, по фронтовой привычке погрузился в полудрему. И припомнился ему плен в Дубровнике, покачивающаяся на волнах баржа — плавучая тюрьма, заунывная песня охранника, которая в тех краях даже в гнусавом исполнении католика-хорвата звучала как восточные напевы.

В тумане проплывали американские военные корабли, перемигиваясь сигнальными огнями. Скиф висел на якорной цепи по пояс в ледяной воде. Тупыми иголками впивалась в мозг доносящаяся откуда-то негритянская музыка.

Потом, когда его у костра отогревали черногорские рыбаки, Скифу показалось, что все войны на земле для него закончились. Рыбаки жаловались на погоду, на его невезенье, но ни словом не обмолвились о войне.

В госпитале под Титоградом его водили к психотерапевту. Врачам казалось странным, что он ни с кем не ссорится, не отвечает даже самым агрессивным обидчикам. Они опасались, что его вялость и апатия — симптомы надвигающегося суицида. Месяца через два все прошло. О самоубийстве он никогда не помышлял, но иногда на него накатывала волна непонятной умиротворенности, от которой он терял ненависть к врагу.

Вот и сейчас ему расхотелось видеть, как Ворон будет нагонять страх на Мучника, и без того вечно перепуганного блатаря-парашечника, который в лагерном бараке никогда не осмеливался подать голос без позволения авторитетов, а на поверках всегда толкался на задворках, хлебал баланду пробитой ложкой и терпел плевки в лицо или струю мочи, когда лагерной «шестерне» приходило на ум позабавиться с опущенным козлом.

Сима, как ни крути, муж Ольги, думал Скиф. А Ольга — мать его Ники.

Сквозь дрему до него долетал голос Ворона, дозвонившегося до Мучника:

— Я тебя, блядь Косоротая, на правеж к паханам потащу!.. Сморозился, шушера обхезанная, ты на кого буром попер, козлятина вонючая?.. Шлангом-то не прикидывайся и «шашлыками» меня не стращай!.. На твое поганое очко у старого Ворона всегда найдется болт с отворотом, чугрей долбаный!..

ГЛАВА 17

Ворон довел их до особняка с минаретами и, кивнув Лопе с тремя казаками, направился в караулку у ворот. Там друг напротив друга горбатились над нардами сонные Хряк и Бабахла. На столе лежали использованные шприцы и резиновый жгут.

— Наширялись до одури! — ухмыльнулся Ворон. — Вяжите их, казаки, и в подпол… Он тут же, при караулке, — показал он на крышку в полу.

Казаки освободили мычащих охранников от пистолетов и не церемонясь столкнули их в подпол, а старик вышел к Скифу и Засечному.

— Цирлих-манирлих с ним особо не крутите, — напутствовал он, — а чтоб дристун пробрал, ажно мозги сморозились и очко жим-жим заиграло.

— А ты не пойдешь с нами? — удивился Засечный.

— Мне нельзя, западло, не стерплю и грохну жопника или кильдым его в куски разнесу…

Светло-серая здоровенная овчарка, почувствовав во дворе чужих, грозно зарычала и бросилась к двери. Ольга выглянула в окно и вскрикнула, увидев во дворе Скифа. Затолкав беснующегося пса в комнату, она бросилась к зеркалу, чтобы по женской привычке привести себя в порядок. На широкой, убранной ковровой дорожкой лестнице она появилась, когда Скиф, ведя под руки Нидковского, ввалился в холл. За ними протиснулись страшного обличья мужик со шрамом через все лицо и двое угрюмых казаков с бренчащими саблями.

— Пойдем, Оля, к тебе, — тихо сказал Скиф, передав Нидковского казакам. — Успокойся. Не с войной пришел в твой дом — с просьбой.

Побледневшая Ольга без единого слова провела его в свою спальню. Скиф молча взял со стола фотографию Ники и, глядя Ольге в глаза, спрятал ее в карман.

— Ты мне все-таки покажешь дочку?

— Куда же теперь я денусь! — посмотрела она на него с открытым вызовом. — Попрошу отца где-нибудь в середине зимы прислать ее из Швейцарии на несколько дней.

— Она похожа на меня?

— Находишь это странным?..

Снизу донесся пронзительный вопль Симы Мучника.

— Что твои головорезы собираются сделать с моим мужем?

— Хотят узнать, кто ему дал адрес моей конспиративной московской берлоги.

— Я отвечу — Тото Походин.

— Цыпленок этот ошпаренный? А у него он откуда?

— Его отец — генерал с Лубянки.

— Ты, наверное, ногой дверь к нему открываешь. Скажи, зачем этот Походин пасет меня?

— Если бы знала, сказала… Скажи сам мне честно: ты собираешься нас грабить? Будешь жить разбоем и рэкетом, как все отмороженные афганцы?

— Не угадала, — усмехнулся Скиф. — Я как раз хочу тебя попросить об одолжении. Мы хотим заниматься частным извозом по ночам. Помоги нам.

— Что просишь?

— Одолжи на месяц сотовый телефон и престижную машину.

У Ольги от удивления брови поползли вверх. Она открыла сумочку и протянула ключи:

— «Мерседес» тебя устроит? Телефон вон на тумбочке. И всего-то?

— Для меня да, а для России — пусть Мучник продаст детский сад Нидковского казачьей станице.

— За сколько хотят?

— За пару лучистых улыбок есаула Лопы, Оля. Прошу не у тебя, а у твоего благоверного. Пусть расплатится за Засечного.

— На меня не раз бывали покушения, но я не требую расплаты. Это не по-христиански. К тому же у Серафима денег своих нет. Все депозиты записаны на меня.

— Ты меня, Оля, христианскими добродетелями не стращай. Моя душа пропащая, меня черт в церковь не пускает, так один поп сказал. А православному казачьему воинству сделаешь в детском саду за неделю евроремонт, как у вас теперь выражаются. Отопление, вода и электричество должны там быть уже завтра. Вот и будет по-христиански.

— А ты моего Серафима от этого вурдалака Ворона обережешь?

— Можешь не сомневаться. — Скиф устало опустился на широкую постель и прилег, заложив руки за голову. — Твоего гомика пальцем никто не тронет.

— Зачем ты распространяешь эти отвратительные сплетни про Серафима?

— Это не сплетни…

— Не верю!..

— А зачем тебя тогда пригласили арбитром в эту передачу про голубых мужей?

— Думаешь, это сделали с умыслом?

— «Или» — как говорят в Одессе. Но у вас тут все сейчас по-новому… Женщины теперь не стесняются… экзотических мужчин. Может, это и хорошо. Не знаю. Я лично их не осуждаю. Ведь у каждого свой вкус.

— Ну и шкура эта Мамонтова! — зло вскинулась Ольга на директора той самой передачи. — На всю страну меня ославила!

Скиф поднялся с постели, завидев в ее глазах слезы.

— Прости, Оля. Не бери в голову. Я не хотел тебя обидеть.

— Подожди, Скиф, не уходи. Он остановился у двери.

— Частушку слышал? «Подружка моя, обходи военных, ведь они любимых девок превращают в пленных». — Ольга устало опустилась на кровать и вытерла слезы. — Но не в этом дело. У меня была жизнь: работа, бизнес, семья, дочь. Потом как снег на голову сваливаешься ты…

— Мне ли на что-то претендовать, Оля?

— Сначала взрывают мою машину, потом меня, как слепую дуру, подставляют с передачей. Какой-то старый уголовник, твой друг, доводит моего мужа, уважаемого человека, до сердечного приступа… Наконец, в мой дом врывается банда ряженых казаков, от которых разит навозом, и виновник моих страданий — мой бывший муж — диктует мне свои условия.

— Оля, к взрыву в машине я не имею отношения, передачи тоже не я планирую. А если бы не эти ряженые казаки, лежать бы мне сейчас в мешке из-под цемента на дне Москвы-реки — врубись! — по заказу твоего мужа, уважаемого человека, за десять тысяч баксов…

— Сима — жмот!.. Я за твою жизнь дала бы гораздо больше… Господи, зачем ты явился ко мне!..

— А к кому еще в Москве мне оставалось явиться? Кроме тебя и… Ники, у меня никого не осталось.

Ольга опустила в размазанной туши глаза и ошеломленно прошептала:

— Господи, он все еще любит меня?..

— Прости за прошлое, если можешь, — сказал Скиф, подойдя к ней. — Обещаю тебя ничем не беспокоить. Ты меня больше не увидишь. Телефон и машину я верну через месяц.

Он осторожно нагнулся, поцеловал Ольгу в пушистый завиток за ухом и тихо вышел.

После его ухода Ольга нажала кнопку «ленивца» — на стене, напротив кровати, на экране небольшого японского телевизора появилась картинка происходящего в гостиной ее дома. Спальня наполнилась грубыми мужскими голосами…

…Разбойного вида мужик с ужасным шрамом через всю щеку втащил в гостиную упирающегося Серафима, в сломанном пенсне, с головой, обмотанной мокрым полотенцем. Сима рвался назад в дверь, но мужик бесцеремонно толкнул его в кресло.

— Сидеть и не гундосить! — злобно рявкнул он.

Следом в гостиную вбежал домашний врач их семьи и бросился проверять пульс у громко стонущего Серафима. После этого мужик со шрамом подтащил к креслу упирающегося Нидковского и громко спросил:

— Пан Нидковский, три наши жизни оценил в десять тысяч баксов этот мешок с говном?

— Я не смею, господа! — залепетал Нидковский. — Я больной и старый… Избавьте меня, господа… Избавьте!..

— Избавить? — схватил его за грудки Засечный. — Выходит, ты сам, ваше сиятельство, и исполнитель и заказчик?

— Что вы, что вы?! — отшатнулся Нидковский. — То есть, конечно, за вас обещал заплатить Серафим Ерофеевич десять тысяч в конвертируемой валюте… Мне угрожали, и я не посмел отказать уважаемому деятелю… Я старый и больной… Простите меня, Серафим Ерофеевич! — пролепетал он и бросился на колени перед Симой.

Тот оттолкнул ногой его с такой силой, что он отлетел к двери, под ноги входящему в гостиную Скифу.

— Держи себя в руках, Семен! — успел тот схватить за рукав рванувшегося к Симе кипящего яростью Засечного.

— Скиф, если б не твоя баба тут жила, я б этому пидору гнойному глаз на жопу натянул! — вырвал руку Засечный.

Ольга нажала кнопку «ленивца», и спрятанная в гостиной, в гуще синтетических цветов, телекамера укрупнила лица Скифа и Засечного.

— Осторожнее на поворотах с бабой! — крутанул желваки по скулам Скиф. — У меня, поручик Сечна, счеты с ним покруче твоих, а, как видишь, терплю.

— Ты представляешь, командир, я ему полчаса доходчиво объясняю, на пальцах, что кровь людская не водица, а он мне баксы сует и трясется, как квашня. Не сдержался, два раза под ребро ему сунул, а он, блин, визжит и все про баксы…

— Про что он тебе еще может?..

— Тьфу-у-у! — злобно скривился Засечный. — И родит же земля…

— Кстати, где охрана Косоротой?

— Хряка с Бабахлой и еще каких-то отморозков Лопа с казаками в подвале заперли.

— Пусть отпустят и вернут им оружие.

— Да ты что! — У Засечного даже шрам на лице побагровел от возмущения.

— Уходим. С бывшей супругой в принципе обо всем договорились. Достигнут, как теперь говорят, консенсус…

— Скиф, можешь в морду дать… Как же она — такая баба: с мозгами и вся из себя… Как же она может с таким, прости господи?..

Ольга еще укрупнила лицо Скифа и, зажав рот ладонью, ждала его ответа.

— И вся из себя, и с мозгами, — зло ответил тот. — Только мозги у них, поручик Сечна, устроены, видно, не так, как у нас с тобой… Мы, из окопов, их не понимаем, а им, из дворцов, зачем нас понимать? Нас можно за баксы заказать — и нет проблем… Поедем отсюда, Семен.

— Лопины казаки хотят бросить в твой гараж какие-то ящики на пару дней.

— Вот и поедешь с ними. А я к себе на квартиру.

— Она же засвечена!

— Предупрежу Анну.

— А если и она на них работает?

Ольга не сводила наполненных слезами глаз с печального лица Скифа.

— Она — не Ольга, — ответил Скиф, и слезы сильней потекли по щекам Ольги. — Анна — дочь моего полкового командира по Афгану. Подъезжай потом к нам, ночь как-нибудь перекантуемся, а завтра переберемся под крыло деда Ворона, — сказал уходя Скиф уже в двери гостиной.

Ольга смахнула слезы и переключила кнопки на «ленивце» — на экране телевизора появился вход в гараж…

…Длинный, сутулый казак распахнул перед Скифом ворота, и тот, бросив хмурый взгляд на ее любимца — молочно-белый «Мерседес-600», сел за руль.

При виде этого красавца, выезжающего из гаража, у Засечного округлились глаза, и он, подергав рыжий хохолок, лишь мог выдохнуть:

— Аппарат, блин!..

— Димычам стволы отдал? — притянул его к окну «Мерседеса» Скиф.

— Скажешь тоже! — ошалело отмахнулся Засечный. — Тут же Москва! Тут без штанов прожить легче, чем без стволов.

— Вот поэтому и отдай. Отдай все, Семен. Чтоб ни ствола на нас не было.

Засечный зло сплюнул и полез за казаками в «Ниссан».

— Пожалте, граф, — распахнул Лопа дверцу «Мерседеса» перед трясущимся Нидковским.

Тот втиснулся бочком на заднее сиденье и покосился на Скифа:

— А мне теперь куда, господа?..

— На «Мерседесе» в дворянское собрание, — засмеялся севший на переднее сиденье казак. — В твоей резиденции, граф, отныне прописана казацкая станица.

Когда автомобиль выезжал из ворот дворца Мучника, в зеркале заднего обзора Скиф увидел Ольгу, взмахнувшую рукой с открытого балкона.

— Господа, надеюсь, пошутили насчет моей резиденции? — напомнил о себе Нидковский.

— Какие тут шутки, — бросил, не поворачиваясь, Скиф. — Собственность твоя нами экспроприирована. Забирай свои манатки из садика и будь ласка: сгинь на веки вечные, ваше сиятельство.

— Вполне по-ленински, — нашелся Нидковский.

— Эх ты, буржуй несостоявшийся, — засмеялся Лопа. — Если бы по-ленински — в расход тебя с твоими хозяевами, и весь сказ…

В зеркале заднего обзора Скиф увидел, что по щекам Нидковского текут слезы. Скиф не переносил слез — ни женских, ни детских, а мужские слезы у него вызывали приступы бешенства.

— В чем дело? — резко спросил он, тормознув на обочине. Нидковский посмотрел на него глазами побитой собаки и, заикаясь, пролепетал:

— Не могли бы вы э… э… оставить меня хотя бы сторожем при моей экспроприированной собственности? Я мог бы по совместительству круглые сутки дежурить на телефоне и принимать заказы ваших клиентов. Э… э… э… Я боюсь бандитов Мучника, кроме того, у меня, видите ли, э… э… семейные обстоятельства.

— С женой, что ли, разбежался, граф?

— Э… э… э, собственно, обстоятельства с дочерью.

— О чем он экает, Павло? — Скиф вопросительно посмотрел на Лопу.

— Жену-то он давно в гроб загнал, а дочь — известная в Москве путана… Ей клиентов водить, баксы одним местом зарабатывать, а тут в квартире он под ногами путается, — с нотками сочувствия пояснил казак. — Лярва наняла бандюков Тото Походина, и те их сиятельство из собственной квартиры вышвырнули, как старый, провалившийся диван…

— Как старый, провалившийся диван, — смущенно пролепетал Нидковский. — Она росла такой доброй девочкой… Я ей в детстве читал сказку про Белоснежку и гномов…

— Возьмем его в сторожа, Скиф? — просительно сказал Лопа. — Он как есть пакость вонючая, ну уж пусть возле нас ошивается, а то не ровен час придушат его подельники.

— Пусть, — думая о своем, отрешенно согласился Скиф и посмотрел на расстилающийся перед ними огромный и мрачный город.

Снегопад закончился. Только редкие снежинки, пританцовывая, безмятежно ложились на крыши домов и кроны деревьев, а тем, кому не повезло, обреченно падали на землю, чтобы тут же раствориться в едком соляном растворе и превратиться в грязную серую жижу, безжалостно разъедающую машины и обувь прохожих. В стороне Филей, над парком, несмотря на густые сумерки, еще кружились черные стаи ворон. Плотная пелена смога скрадывала и глушила их надсадное и тревожное карканье. На Поклонной горе мальчишки, радуясь снегу, при свете фонарей накатывали горку.

— Снег уже не сойдет до весны, — произнес Скиф, направляя «Мерседес» в поток автомобилей, стремительно летящих к центру города.

ГЛАВА 18

Скиф долго не заходил в подъезд. Сидел на поломанной карусели и временами кидал взгляд на дом Ани. Когда двери подъезда перестали хлопать за жильцами, возвращавшимися с работы, Скиф поднялся по ступенькам и вошел в исписанный матерщиной лифт.

Аня встретила его с нескрываемым испугом.

— Добрый вечер, Аня…

— Вы уезжаете?

— Завтра. Хотел бы с вами поговорить, извиниться за вчерашнее.

— Тогда пройдемте к вам, моя хозяйка телевизор смотрит. Не хочется мешать.

Телевизор был включен на полную громкость.

— Не стоит… — Скиф приложил палец к губам, затем к уху и показал на стены. — Вы давно не были в кино? У вас как раз кинотеатр недалеко.

Аня понятливо кивнула и суетливо схватилась за пальтишко.

— Нет, не подавайте мне пальто, я к такому обращению не привыкла.

Они долго шли по пустырю молча. В самом темном и пустынном месте Скиф приблизил Аню к себе. Со стороны казалось, будто парочка целуется.

— Аня, передайте вашему руководству, что явочная квартира провалена.

— Какое руководство, какие явки! — слабо запротестовала она.

— Аня, прошу вас отнестись к моим словам серьезно. Передайте, что за квартирой следили по наводке сверху. Пытались взять Засечного и меня.

— Вы что-то путаете. Меня один друг семьи попросил принять вас на время. Он вас знает, но просил меня пока его вам не называть. Сказал, он вас потом сам найдет. Насчет гостиницы на дому я все выдумала, когда вы на меня… ругались.

— Вот и передайте мои слова этому другу семьи. Я тоже не мастер конспирации.

В кино шли только американские боевики и эротические фильмы.

— Я насмотрелась крови на работе, — сказала Аня.

— Вы медсестра в операционной?

— Нет, врач-травматолог на «Скорой». Я всегда как на войне.

— А я голодный, — сказал Скиф.

— Пойдемте домой, я вас накормлю.

— Нет, пойдемте в кафе, я вас накормлю. — Скиф галантно подставил ей локоть.

Аня смутилась:

— Я уже забыла, как под руку с мужчинами ходят.

В чистеньком кафетерии на десяток столиков сидели всего лишь три школьницы за стаканчиками с мороженым.

Спиртного и пива тут не подавали. Аня ужасно стеснялась есть свое мороженое в этом простеньком кафетерии внутри большого универсама.

— Вы, пожалуйста, тут не пейте. Иногда сюда мужики выпивку приносят. Их милиция с позором гонит. Лучше дома выпейте, у меня кое-что найдется, — сердобольно упрашивала Аня.

— Я так похож на алкоголика?

— Нет, но… После лагеря мужчины часто помногу пьют.

— Что-то у нас не о том разговор, Аня. Вы простите меня за вчерашнее. Мне очень горько за эту обиду, я ведь знаю вашего отца.

— И я вас еще девчонкой видела. Вы к нам с мамой заходили, когда в отпуск приезжали. От отца посылку передали. Дыни, помню, были сушеные.

— Но тогда вы жили в Ясеневе в трехкомнатной квартире на Литовском бульваре возле кинотеатра «Ханой».

— Там сейчас мама с сестрой живут. А я ведь уже побывала замужем. Эту квартиру нам сделали родители мужа, разменяли свою пятикомнатную.

Скиф не так представлял себе этот разговор. Он думал, что Аня примется рассказывать о знакомых, однополчанах. Но она была его лет на двенадцать моложе. Что у них могло быть общего? Его обманула ее чересчур взрослая внешность. Иногда ее можно было принять почти за его ровесницу.

— Я хотел бы, — наконец-то осмелился Скиф подойти к главному, — встретиться с полковником Павловым, если вы не против.

Скорбные огоньки заметались в глубине ее глаз.

— Папа погиб при выводе войск из Афганистана. — И, отчего-то смутившись, она зашторила эти огоньки взмахом ресниц.

— Вчера я встречался с однополчанами. Мне никто не сказал об этом.

— Все предпочитают об этом молчать, Скиф. Он погиб в Москве. Застрелился в машине, когда его везли из аэропорта. Так сказали люди из прокуратуры.

— Могу сказать лишь одно, Аня: гвардии полковник Павлов офицерскую честь на медные пятаки не менял.

Скифу действительно захотелось выпить. Он отхлебнул коктейля и с жалостью посмотрел на нее: пепельные волосы стянуты резинкой в пучок, свитерок собственной вязки, какая-то застиранная юбка, уродующая ее женскую стать. Так вот откуда эти горькие морщинки в уголках без времени увядающих губ, скорбные церковные свечки в глазах… А под глазами — синева с прожилками от постоянного недоедания.

— Некрасивая, знаю, — по-своему истолковав его взгляд, смутилась она.

— Аня! Анечка, вы лучше всех на свете! — с запоздалой поспешностью выпалил Скиф. — Вы такая красивая… Я… Я бы даже в свое время отбил вас у вашего мужа!

— И мужа моего вы знали. Леша Белов, после вас командовал батальоном.

— Лешка Белов такую женщину бросил?!

— Леша Белов… Майор Белов погиб в Чечне в первую же неделю войны. Тело так и не нашли. Похоронили какие-то тряпки военные. В церкви свечку поставила…

Застучали дробные молоточки в голове Скифа — последствие контузии под Скопле, — сжались ладони в кулаки. Бетонной плитой навалилась вдруг на плечи тоска. Горечь и щемящая жалость к сидящей напротив, красивой и распятой за чужие грехи, как сама Россия, молодой женщине — дочери его боевого командира.

— А вы не бандит и не рэкетир? — вдруг с наивной простотой спросила Аня.

Преодолевая боль в висках, Скиф оторопело посмотрел на нее.

— Не обижайтесь, — спохватилась она. — Столько наших общих знакомых пошли так зарабатывать. Даже меня по старой памяти подкармливать грязными деньгами пытались.

— Не взяли?

— Страшно, — она, как маленькая, зябко повела плечами. — И про вас мне такие страхи рассказывали. Будто вас уже и повесили за зверства на Кавказе и что вы в Сибири какую-то армию собрали и грабите железную дорогу. Я, когда вашу жену по телевизору вижу, так все эти россказни вспоминаю.

Скиф по-настоящему рассмеялся. Теперь он понимал, как хорошо людям иметь двоюродную сестру или племянницу.

— Мне очень жаль, что я ненароком впутал вас в эти игры, которые крутит кто-то там за моей спиной. А так бы хотелось хоть изредка наведываться к вам в гости. Я бы вам еще как надоел!

— Правда? — обрадовалась Аня. — Так ходите почаще, пожалуйста. У мамы плохо с ногами, а у сестры трое детей. Разве им до меня!

— Я на вас только беду накличу, — невесело покачал головой Скиф.

— Куда уж больше, — улыбнулась Аня.

Дома их встретил Засечный, голый по пояс, с завернутым в полотенце пацаном на руках. Тот изо всех сил дрыгал ногами.

— Ты откуда это, Семен, родню завел? — Скиф осторожно придержал за локоток Аню, чтобы они ее не забрызгали.

— Это Борька по кличке Баксик. В гаражах на тряпках спал. Чернее негра ночью… Вот взял, чтоб отмыть добела и поинтересоваться его личностью курносой. Знакомьтесь.

— Да мы уже по гаражу знакомы. Семен, его родители всполошатся, еще с милицией начнут разыскивать.

— Его родители сами как черт от ладана от милиции шарахаются. Батя его сел, и, видать, надолго, а мать мы на Курском вокзале навестили. Валяется на полу в переходе, морда коричневая, как у торговки в Мозамбике.

— Давайте-ка его мне, — сказала Аня. — Вы столько грязи на нем оставили.

— Мало тебе, что сам чуть пулю в голову не получил, так еще и мальчишку хочешь погубить.

— Не бойся, Скиф, я уже с Лопой договорился. Он его к себе в этот детский сад на службу в казачки возьмет.

— Мал он еще для службы. Ему учиться надо, — вконец расстроился Скиф. — Может, к деду Ворону его подкинуть, — сказал он, вспомнив, как на зоне старик часами просиживал у окна, наблюдая за детскими играми по ту сторону колючей проволоки.

— Ага-а, твой Ворон его быстро воровским авторитетом сделает! — возмутился Засечный.

— Много ты понимаешь в людях, Семен, — окрысился Скиф. — Знал бы ты, скольких таких подранков дед оглоедам на зоне растоптать не дал. Людьми многие из них стали, деду письма пачками пишут.

Из ванной раздались истошные вопли мальчишки.

— Во-о, а у меня не орал, — отыгрался Засечный.

— Ты ж его не мыл, а лишь мочалкой елозил, — не остался в долгу Скиф. — Там материнская рука нужна.

— Кто бы разбирался, — огрызнулся Засечный. — Ты еще сроду дитя в руках не держал.

— Зато ты у нас в яслях работал…

— В яслях не яслях, а сопли вытирать приходилось.

Боясь простудить мальчишку, на ночь форточку открывать не стали. Наутро от трех мужиков в комнате стоял такой казарменный дух, что Аня с непривычки поморщилась. С нею простились коротко. Скиф — с надеждой встретиться с единственным в Москве человеком, с которым чувствовал себя как с родными в далеком детстве. Засечный, как квочка, кудахтал вокруг мальчишки и Аню почти не замечал.

— Тоже мне заботливый папаша выискался, — поддел его Скиф, когда садились в машину.

— Да я уже не папаша, а, наверное, трижды дед.

* * *

Расчет Скифа оправдался. Ворон, нахохлившись, выслушал короткую историю мальчишки и в сердцах бросил:

— Итит иху мать, людей мордуют, аки тварей безгласных! Видно, и впрямь дожили до дня судного…

— Так что, птица вещая, берем пацана в сыновья полка? — спросил Скиф.

Ворон сердито сверкнул глазами из-под кустистых бровей.

— Какого еще полка? — положил он на голову Баксика свою клешню. — Обойдемся как-нибудь без ваших полков. Он учиться будет, а вы уж воюйте без него, коль охота такая у вас.

Одному из своих вертухаев Ворон сунул пачку долларов с наказом тут же смотаться в «Детский мир» и купить дитю все, что тому положено по возрасту его и по статусу его паханского внука.

Часа через два гостиная деда была завалена фирменными коробками с одежкой, обувью, с игрушками: с автоматами, танками, пушками и детскими конструкторами. Не забыл Ворон даже про компьютерные игры, для «умственного» развития найденыша, и снова погнал вертухая в компьютерный магазин.

Еще полдня дед, сам сев за швейную машинку, подгонял, подшивал обновы мальца. А после обеда взял притихшего от всего Баксика за руку и повел показывать ему свою гордость — оранжерею.

* * *

Почти в любой оранжерее бьет в нос терпкий запах газировки. Но в этой яркие лампы горели круглосуточно, тропические растения день и ночь дышали. Влажный воздух пьянил кислородом, как в настоящем лесу. Ворон так искусно устроил уголок тропических джунглей, увиденный им когда-то в Сухумском дендрарии, что Баксик так и ахнул:

— Во здоровски! Как «В мире животных». От такой похвалы у Ворона потеплели глаза.

Засечный покуривал на скамеечке под зелеными бананами и с удовлетворением посматривал на вымытого, подстриженного и приодетого в фирменный джинсовый комбинезончик мальчишку, копающегося вместе с Вороном у корневищ растений.

— А вот мы тут давай во мху фиалки высадим, — кряхтел от удовольствия Ворон. — Куда б я без такого помощника?

Скиф без особого удовольствия подавал Баксику крохотные кустики с комочками земли на корнях.

— Ты, дед Ворон, как Засечный, с этим пацаном… Нашли себе игрушку. Лучше б матери его помог.

— Ей уже сам черт не поможет, — со знанием дела цинично вставил Баксик. — Заширялась вконец. Меня уже не узнает. Раньше хоть меня била, деньги моечные трясла.

— А за домом кто следит?

— Нету дома-то. Квартиру она уж давно спустила, по вокзалам отирается, бомжует.

— Сам бы матери помог. Лечить ее надо.

— Поздно, — по-стариковски трезво заявил Баксик. — Она до этой весны не дотянет. Я уже баксы на похороны собираю.

— Не береди ребенку душу, Скиф, — сказал Засечный, выискивая под бананом место, где бы пристроить окурок.

— И правду говорит, — согласился Ворон. — Чего ты не в свое дело лезешь? Отказался от моего наследства, так Бог мне нового наследника послал. Батю его я быстро по лагерям вычислю. Уж он у меня ответит, а мать сегодня же на лечение велю свезти.

— Не поможет, — по-взрослому пригорюнился Баксик. Дед крякнул и сказал ему также по-взрослому:

— Не поможет, так хоть помрет не под забором… Эх, мать их ити, начальнички, сделали свободу — подыхать под забором! Сам я тоже, как ты, когда-то в Харькове шантрапой беспризорной бегал. Сказал бы мне кто, что такое вернется, — в глаза бы тому плюнул.

Баксик слушал старика и согласно кивал головой.

Засечному сделалось томно в этой влажной свежести уголка тропического леса. На спине майка промокла. «Джунгли всегда напоминают человеку, что он лишь временный зритель в «мыльной» опере жизни и ровным счетом ничего не может в ней изменить», — подумал Семен.

Скиф до сих пор Засечного за пацана держит, а из всей команды он старше всех — летом за сорок пять перевалило. Он единственный из них, кто не только знал, но и долгие годы наблюдал, как в тропическом лесу на одном дереве цветы соседствуют с перезрелыми плодами… А подгнившие деревья падают на землю, чтобы через полгода бесследно раствориться в потоках тропического ливня.

Джунгли безжалостно правдивы. В них отмершее не хоронится в почву на долгую память новому поколению. Нет там никакой почвы, а есть желтая или красная глина. Все смывают беспощадные потоки. У джунглей, как и у самой жизни, короткая память…

Наверное, поэтому Засечный так и не полюбил их. Даже сейчас, в этой стерильной, как операционная, оранжерее деда Ворона ему чудилось, что повсюду копошатся насекомые, способные в одночасье превратить прекрасную здоровую кожу в жеваную, дубленую шкуру или в решето. Легкий порез в этом экзотическом мире превращается в широкий шрам, который приходится носить всю жизнь. Нет, красоты джунглей он не понимал и старался не пускать их в свои сны.

— Ты не уснул там под бананом? — словно откуда-то издалека долетел до него голос Скифа. — Пошли отобедаем у деда да будем готовиться к первому выезду на работу.

— Ох и «зелень» будете грести лопатой, — засмеялся Ворон.

— Не ехидничай, птица вещая. Зато у тебя в нахлебниках ходить не будем.

— Ты бы Засечного этого за собой не таскал, — вполголоса посоветовал Ворон Скифу перед самым выходом. — Рожа больно запоминальная. Оставь у меня. Я его где-нибудь пристрою потихоньку, чтоб на людях шрамом не светился.

— Не сыскался еще тот, кто бы мог приказать Засечному, когда он сам не захочет, — ответил Скиф. — Это такой волчара, который в неволе трудно приживается.

Снежинки хороводили вокруг фонарей, как в Африке рой саранчи в пору ее перелета. Засечный сидел за рулем «Жигулей» и вприщур посматривал в сторону Скифа, который у «Мерседеса» договаривался с покачивающимися бугаями в квадратных малиновых пиджаках. Засечный ожидал сигнала тревоги, который должен был подать Скиф в случае опасности — три поднятых пальца. За спиной у Засечного сидели Димыч и Дымыч, готовые в любой момент выскочить на подмогу ночному извозчику.

Первые три поездки окончились мирно, четвертая тоже не обещала приключений. Хотя такса была не самая скромная — сто долларов. Засечного клонило ко сну, братья Климовы тоже откровенно позевывали. Вот, впустив в машину каких-то юнцов, впереди тронулся «мерс», за ним, держась на солидной дистанции, подался и Засечный. Московские ночные улицы плыли мимо окон, как когда-то темные джунгли наплывали на пробитый в нескольких местах кокпит дряхлого «Дугласа»…

* * *

Публика попадалась Скифу-извозчику, как приметил Засечный, мелюзга одна. Писатели, оставшиеся без правительственных гонораров; киноактеры, вышедшие в тираж, как и качественное, гуманное кино, совсем еще теплые нувориши, разбогатевшие только вчера, чтобы спустить все подчистую завтра. Настоящие «новые русские» гоняли, не соблюдая правила, с эскортом из двух машин и в услугах извозчиков не нуждались.

Но и «мелюзга» была при деньгах. Скифу исправно отсчитывали сотню долларов. Безденежных клиентов и отказников за всю ночь не встретили. Засечный от скуки перебрался в «Мерседес» и теперь клевал носом за спиной Скифа, а в «Жигулях» дружно зевали братья Климовы. Падали и кружились вокруг фонарей похожие на назойливых насекомых снежинки. За годы скитаний по южным краям Скиф отвык от русского снега и морозов. От этого мысли шли в голову какие-то невеселые, тоже словно примороженные.

Больше всего Скифа раздражала явная слежка, которую устраивали им неизвестные машины на темных улицах Москвы.

«Кто они такие? Что надо им от нас?» — спрашивал он сам себя и не находил ответа.

Засечный тоже не знал ответа и спросонья матерился, как одесский биндюжник, не имея возможности по-мужски выяснить отношения с преследователями.

Только оторвутся от «Вольво», эстафету подхватывает «Пежо», «Пежо» сменяет какая-то «Шкода», потом снова появляется «Вольво».

Скиф нервно крутил баранку, высматривая в зеркале заднего обзора очередной «хвост». И злость подкатывала к горлу тугим комком, и хотелось, как Засечный, выматериться в полный голос.

«Ох, Россия ты Россия! Мать — российская земля!» — лишь чертыхнулся он. Вот мерзнет под аркой постовой милиционер в полушубке и валенках. Не порядку он страж, а надзиратель. Одним словом — вертухай тюремный. А свободы как не было, так и нет. И, наверно, никогда ее в России не будет. Кто бы ни пришел там, наверху, к власти, первым делом золотит цепи, привешивает к ним бубенчики, чтоб веселей звенели, и потуже на безгласных рабах затягивает кандалы.

От тягостных мыслей крутанул Скиф желваки на скулах и покосился на похрапывающего Засечного. Два десятка лет с гаком провел Семен в Африке, насквозь проеденной бюрократизмом. Там чиновник — неприступный божок из эбенового дерева, неутомимый выдумщик по части новых поборов. Но Семен рассказывает, что и там этот божок порог знает, за которым его выдумки кончаются. Порог этот — закон.

А в России из века в век русская «птица-тройка» летит очертя голову, на дышле своего закона. Меняются цари и их псари, а во все времена сквозь строки русского закона явственно проступают древние письмена «Крепостного уложения». Написано — гражданин, а читай — холоп, смерд презренный. Даже тридцать седьмой год и Великая война ничему не научили. Уже в эпоху «прав личности» и «парламентаризма» танки лупят прямой наводкой кумулятивными снарядами по тобой избранному парламенту — радуйся, радуйся царской милости, смерд презренный. И радуется пьяный смерд и «Уррр-аа-а» орет как оглашенный… Пьяному-то море по колено, что ему Россия — она страна не законов, а обычаев… А они, обычаи-то наши, тоже ни на что не похожи: «Закон что дышло — куда повернул, туда и вышло».

Вот и дожили, что Родина превратилась в красивую икону-«новодел» с дыркой на месте лица, куда во времена смут и потрясений каждый очередной кандидат в правители сует свой лик нерукотворный, как в декорации дешевой фотостудии, претендуя на роль отца и спасителя Отечества.

Остановившись на красный светофор у «Президент-отеля», Скиф разглядывал выходящих из ресторана покачивающихся посетителей, за плечами которых возвышались массивные фигуры качков-телохранителей. Кто-то из посетителей, вдохнув свежего воздуха, торопился к мусорной урне, кто-то выяснял отношения с себе подобными, перед кем-то, более чиновным, ломали по-пьяному шапку и сгибались в три погибели.

«И вот эти сморчки ныне творят судьбу тысячелетней России? — скрипнул зубами Скиф. — А вся нищая Москва вливается по утрам в торговые толкучки с китайским и турецким барахлом и с заморскими эрзац-продуктами, от которых даже в Африке уже носы воротят… Как знать, быть может, эта шантрапа под «рок на баррикадах» снова будет кликать на царство нового отца нации, с таким же сизым носом».

От расстройства Скиф остановился на обочине. Вышел из машины Засечный. Прошелся по хрустящей пороше, разминая затекшее тело, наклонился к сидящему за баранкой Скифу.

— Командир, тебе не надоело в выгребных ямах болтаться? — кивнул он на двери какого-то кабака.

— Иди в «жигуль» и не отбивай своей бандитской рожей клиентов, — буркнул Скиф.

— Ты себе как хочешь, а меня тут через неделю, ну две… даже как звали забудут, понял, командир? — озлился Засечный.

— Сегодня ты, не подняв задницы, заработал полтыщи долларов.

— Я знал таких, которые на отрезанных ушах больше зарабатывали… Положу-ка я на вас все мое достоинство и уеду куда глаза глядят из этой цитадели демократии.

— Она-то здесь при чем?

— Ты что, не приметил, как «демократы» нас всю ночь пасут и с рук на руки передают?

— Приметил, — пожал плечами Скиф.

— Может, это вояки наши, — Засечный кивнул на остановившийся «жигуль» с братьями Климовыми, — нам «хвост» приладили?

— Они тележного скрипа боятся. Скорее всего Симы Косоротой холуи.

— Успокоил, блин! — подул на руки Засечный. Сербские зимы после тропической Африки так и не смогли до конца дать ему настоящей закалки морозом.

ГЛАВА 19

Прошла первая неделя их ночного извоза. Братья Климовы могли работать только через день, иначе не позволяла служба. Поэтому они еще держались бодрячком. Но Скиф с Засечным вымотались из-за непривычной в мирной жизни бессонницы похлеще, чем на передовой в окопах. Последние два дня Ворон не велел даже их будить днем.

Ночную работу своих постояльцев дед Ворон считал блажью. У мужиков в Москве всегда найдется немало достойных дел, но старый Ворон умел уважать чужую благоглупость, справедливо полагая, что каждый в этой жизни имеет полное право набивать собственные шишки, пусть даже с сединой в бороде и на висках. Тем более Ворон их предупреждал, что слежка за ними, будь то со стороны Симы или еще откуда-нибудь, добром для них не кончится.

Но однажды Ворону позвонила женщина, попросила позвать Скифа и по-простецки отрекомендовалась Аней. Такой поворот судьбы Ворону понравился, и он велел Баксику разбудить дядю Игоря.

Скиф, хмурый спросонок, что-то невнятно буркнул в трубку.

— Игорь, это я, Аня…

— Какая еще Аня?

— Аня Белова, ваша знакомая.

— Ах, Аня… Доброе утро.

— День давно, Игорь… Знаете, мы с вами давно не ходили в кино.

— Какое еще кино? Мне вообще-то вечером на смену.

— Вы разве устроились на работу?

— Да, вообще-то… Аня, говорите громче. Вас слышно, как из потустороннего мира.

— У меня так телефон работает.

— Вызовите монтера с АТС.

— Вызывала… Бесплатно они ремонтировать не соглашаются, а денег у меня до получки пока не будет. Но мы с вами обязательно должны сегодня сходить в кино. Вы меня понимаете?

— Хорошо, я выезжаю.

Дед Ворон наверняка не был бы самим собой, если бы не умудрился как-то подслушать весь этот разговор. Скиф об этом сразу догадался по его лукавой физиономии, с которой он собирал его на выход в город.

— Чего расцвел, как старый кактус?

— Да дела у моих клиентов пошли в гору.

— Мне до твоих клиентов дела нет. А я иду на деловую встречу, чтоб ты не подумал чего такого.

— Конечно — на деловую. Я только так и подумал.

— У старых одно на уме — женить да знакомить.

— То у старых. А я еще к своей поварихе иногда захаживаю. Больше Скиф не проронил ни слова, лишь только досадливо пыхтел, не попадая в рукав куртки.

* * *

В сквере за кинотеатром было потрясающе красиво. Пушистый иней еще не облетел с отяжелевших от наледи ветвей, и тут царила настоящая зимняя сказка.

Аню он не узнал издалека. Стояла себе под елочкой фигурка, замотанная платком. Скиф уже было отвернулся, но она помахала ему рукой. Полное алиби — свидание двух влюбленных в тихом сквере.

— Мне всякий раз приходится перед вами извиняться за грубость, — сказал Скиф, постукивая носком сапога по заледеневшему сугробу. — Вчера я вам по телефону опять нахамил.

— С вашими ночными сменами вы сбились с ритма времени. Разговаривали мы с вами не вчера, а сегодня. Вы не хамили, а разговаривали немного неприветливо спросонья, вот и все.

— Думаю, просто так вы тревожить бы меня не стали? — Скиф глянул на нее и обнаружил, что у Ани сегодня подкрашены ресницы и губы.

— Вам были два звонка: один веселый, другой не очень-то… — Аня испуганно проследила за выражением лица Скифа — правую щеку у него передернула судорога.

— Кто был этот весельчак?

— Он не назвался, но все время балагурил. Звонок был из Калужской области, какой-то город, я уже не помню.

— А что вы вообще помните? — У Скифа снова задергалась щека.

— Не сердитесь. Но я помню все, что он велел передать Василию Петровичу Луковкину.

— Луковкин — это я.

— Я сразу догадалась. Вот его слова. Он заставил меня их два раза повторить:

«Брат Александр выписался из больницы и поправляется успешно и просит не беспокоиться».

— Угу, спасибо. Говоривший не назвался?

— Нет, сказал, вы его все равно узнаете по воле Божьей.

— Еще раз спасибо, обрадовали. А невеселый звонок?

— Он от нашего общего хорошего друга, — сказала Аня, словно не желая больше разговаривать, отвернулась и долго молчала.

— Что-нибудь случилось?

— Друг настойчиво рекомендует вам уехать подальше за Урал. Иначе он не гарантирует вам безопасность.

— Передайте ему, о своей безопасности я сам позабочусь. Кто он? Вы мне его можете назвать? Ходите вы вокруг да около, в пионерские тайны играете.

Аня снова примолкла и отвернулась.

— Он просил называть его просто хорошим другом. Уверял, что вы с ним давно знакомы, но сейчас не время раскрывать карты. Связь с ним будете держать через меня. Он так мне сказал.

— Ваш телефон прослушивается, я уверен.

— Он звонит всегда мне на работу, а у нас тысячи звонков за день в «Скорой».

Аня отошла в сторону, потом со смешным вызовом глянула на Скифа:

— Я вам не навязываюсь. Я только передала слова вашего друга.

— Губы накрасила тоже для друга? — как бы извиняясь, улыбнулся Скиф.

— Но только не для вас. — Аня надула накрашенные губки.

— Тогда пойдем!

— Куда еще? Никуда я с вами не пойду.

— Мы пойдем смотреть кино в целях конспирации, — сказал Скиф, согревая ее руку в варежке в своих ладонях. — Только сначала зайдем в магазин и купим видеомагнитофон. Не бойтесь — деньги заработаны честным трудом. Только вот налоги не плачены.

— Вот видите, вы всегда идете на нарушение закона, — Аня с укоризной глянула ему прямо в глаза.

— Я столько в своей жизни заплатил налогов, в том числе и собственной кровью, что можно мне простить этот маленький грешок. А с вас государство тоже взяло налог немалый — мужа и отца, так что совесть ваша может быть чиста до самой смерти.

— Вы же сами говорили, что вам у меня бывать опасно.

— Опасно и по улице ходить, машина задавить может. Но должен же вам кто-то отремонтировать ваш телефон…

Скиф хотел галантно взять ее под локоть, но Аня вспыхнула как маков цвет от возмущения:

— Водите под ручку лучше ваших барышень из ресторана!

Скиф не стал спорить. В конце концов, что здесь такого, если разведенный мужчина заглянет на огонек к вдове? Все по правилам конспирации, навязанной ему неизвестным другом и благодетелем.

Он не рассказал Ане, что перед самым звонком видел ее во сне с вязаньем в руках. Нитки рвались и путались, а Скиф помогал ей, держа натянутую нить. В сны свои он уже не верил, а если все-таки они сбывались, то это были не сны, а что-то другое, пугающее.

В его сновидениях теперь не было никакой экзотики, но тем не менее они даже ему самому казались странными. Они были немые, в них никто никогда не разговаривал, только взгляды выражали все. Была какая-то музыка, не игра на музыкальных инструментах и не пение, а какие-то приглушенные, но все же мелодичные звуки.

Горы снились ему с самого раннего детства, хотя в то время он их никогда не видел. И большей частью он все куда-то ехал, вернее, торопливо добирался на поездах, электричках и самолетах.

В Афгане он увидел точь-в-точь такие же красновато-коричневые горы, как в детских снах. Сновидения повторялись и продолжались, словно он просматривал в них одну большую киноленту неизвестной ему жизни. Теперь он уже знал, что случилось с полковником Павловым. С ним во сне они добирались на разбитой афганской «кукушке» к какому-то контрольно-пропускному пункту, стоявшему на выходе из горных ущелий на широкую плоскую равнину.

В поезде они ехали среди душманов, от которых будто бы скрывались. На КПП у них долго и придирчиво изучали какие-то белые листы бумаги, служившие пропусками. Солдаты отобрали эти листки и стали заворачивать в них черные шарики опия и бросать в корзину, доверху наполненную такими шариками, завернутыми в бумагу.

Потом их посадили в «Волгу», за рулем которой сидел незнакомый генерал. По дороге он вытащил пистолет, обернулся и выстрелил сначала в Павлова, затем в Скифа.

* * *

Скиф недолго возился с телефоном старинной советской конструкции. Дело было в проводках, которые не хотели давать плотный контакт.

За работой он иногда бросал взгляд искоса на хозяйку, которая почему-то не хотела одна без него смотреть кино по новому видику, а терпеливо ожидала, когда наконец ее злополучный телефон вернется на свою полочку.

Скиф жалел Аню как сестру-вековушку, может быть, поэтому его ухаживания были такими неловкими, мальчишескими. Ему просто хотелось подойти и погладить ее по голове, однако он на это так и не решился.

Фильм из гангстерской жизни китайцев в Гонконге смотреть было неинтересно, но уйти просто так раньше времени было бы нетактично.

— Ты на экран смотри, а не на меня, — недовольно проворчал Скиф, краем глаза поймав ее взгляд.

— Это я так, — потупилась Аня. — Вы очень похожи на моего отца. Вы все, афганцы, на него похожи.

Скиф круто повернулся к ней и привлек к себе ее руки.

— Анюта, что мне сделать, чтобы не было так больно?

— Лучше никогда не вспоминайте об этом со своими друзьями…

Самоубийство полковника Павлова навсегда останется загадкой для его семьи и однополчан. Ветераны за поминальной чаркой качнут головой и согласятся с утешительной легендой, что нравственное чувство полковника не вынесло непосильного груза ответственности за сотни загубленных жизней и искалеченных судеб крепких молодых парней, которых ему пришлось посылать на верную смерть.

Но легенды на то и выдумывают, чтобы искать в них утешения. А в жизни все проще и прозаичней. Полковник Павлов был из тех фронтовых командиров, для которых офицерская честь была не пустым звуком…

ГЛАВА 20

После посещения ее дома Скифом Ольга целых три дня не показывалась из спальни. Не вытирая со щек слез, лежала пластом на убранной постели, бесцельно глядя в потолок, или рассматривала десятилетней давности их фотографии со Скифом. Когда боль в груди подступала так близко, что не было сил терпеть ее, она отпивала из бутылки кампари и, захлебываясь слезами, читала своему верному псу по кличке Волк, лежащему на коврике у ее кровати, письма Скифа из Афганистана и тюрьмы. Пес преданно смотрел на нее все понимающими собачьими глазами.

Если в спальню стучался Мучник, Волк издавал такой грозный рык, что Сима даже не осмеливался слегка приоткрыть дверь. После чего он грязно ругался и грозил, что прикажет охранникам пристрелить взбесившуюся зверюгу.

Лишь рано утром и поздно ночью, чтобы не встречаться с супругом, выводила Ольга Волка по его «делам». Потерянно бродили они часами в темноте по занесенным снегом просекам, за которыми виднелись горящие окна нелепых дворцов-«новоделов». Возвращаться в дом Мучника было невыносимо, и Ольга как можно дольше откладывала этот миг, пока мороз не проникал под пуховик.

И вот ее затворничество наконец закончились. Она пересилила депрессию, привела в порядок лицо и теперь торопилась в монтажную в Останкино, чтобы скорее оказаться среди мониторов, кассет с пленкой и окунуться с головой в дело, которое она по-настоящему любила. После ненавистного дачного поселка огни Кутузовского проспекта представились Ольге рождественской аллеей. И даже гаишник с полосатым жезлом в неумолимой руке показался ей похожим на присыпанного снегом Деда Мороза.

— Старший лейтенант Воробьев, — выдал он скороговоркой и небрежно махнул рукой, будто хотел сбить снег с шапки. — Стоит знак ограничения скорости, граждане…

— Глаза разуй, ментяра!!! — выплеснул на него накопившуюся злобу Мучник.

— Прошу прощения, мадам Коробова! — снова замахнулся на свою шапку гаишник. — Проезжайте, пожалуйста.

— А почему не месье Мучник? — со злобой спросил Сима, повернувшись к сидящей за рулем Ольге. — Почему все эти дебилы знают только мадам Коробову, а я прохожу у них за бесплатное приложение к собственной же супруге? Почему ты ведешь себя так, что меня не замечают?.. Коробова, Коробова, Коробова!!!

— Серафим, — в первый раз за всю дорогу заговорила Ольга. — А почему ты мне никогда не рассказывал про твою судимость?

— Про какую тебе? Или про обе сразу? Почему?.. Ты никогда и не спрашивала.

— А почему его нары были у окна, а твои у… у параши?

— Какие еще нары?

— Тюремные.

— Теперь он у параши, а я трахаю его бабу.

— Больше не будешь.

— Чего не будешь?

— Трахать его бабу.

— С-сука! — вырвалось у Симы сквозь зубы. — Запела пташка, голосок прорезался!.. А чего ты стоишь в бизнесе без Симы Мучника? Ты и твой папочка к нефтяной трубе с чьей помощью присосались?.. Кто тебя устроил клепать твои говенные сюжеты? Получила бы ты место под солнцем на ТВ, если бы не Сима Мучник? Таких, как ты, чирикалок — только свистни, слетятся стаями со всех сторон. Да еще телемарафон со стриптизом устроят, кто быстрей перед продюсером трусы снимет.

— Тогда почему вся наша недвижимость и активы на мое имя записаны?

— Непонятно?.. А чтоб газеты не мусолили, что в долбаной России в бизнесе и в политике уголовники заправляют. А твои активы-пассивы мне — что до твоего передка дверца. Думаешь, твой «БМВ» солнчаки взорвали?

— А кто? Говори, коли начал.

— Солнчаки перед теми, тьфу — шмакодявки! А знаешь, за что тебя?..

Ольга посмотрела вопросительно.

Сима не знал, чьих рук дело было покушение на Ольгу, но его несло, и он не мог остановиться.

— Слушай сюда! — выкрикнул он. — Сима Мучник твою золотую ручку подтолкнул, чтобы ты подмахнула сделку по детским молочным смесям в пакетах, так?.. А в пакетах-то знаешь что было?

— Ну-у?..

— Пластитная взрывчатка.

Ольга вскинула на Симу недоуменный взгляд.

— Ха, аль не знала?! Не знала, за что на твой актив за бугром такие баксы капали? — несло дальше Симу. — А ты с них кому-нибудь отстегнула? Взять того же Николая Трофимыча Походина! В какое положение ты его поставила перед теми, кто ему устроил это «сухое молоко»?

Ольга со злости попыталась обогнать идущую впереди от самой Баковки иномарку с затемненными стеклами. Но иномарка прибавила скорость, и Ольга не стала устраивать с ней гонки на скользкой дороге.

— И запомни, — повернулся к ней багровый от злобы Мучник. — Если в России возьмут власть национал-патриоты, то вам, горячо любимая телезрителями Ольга Коробова, вашим нежным задом придется нары греть, а по ночам в бараке ублажать до усрачки лагерных коблов.

— Серафим!..

— Это ваши автографы, мадам, а не Симы Мучника остались в истории на каждой бумажке, в том числе по поставкам оружия на Кавказ из ЗГВ. Перечислить кому?

Ольга сжала зубы и промолчала.

Мучник победно засмеялся и, брызжа слюной, вытолкнул из себя:

— А Сима Мучник что?.. Сима чист, как агнец божий, как небо над Брайтоном. Сечешь, маруха?..

Ольга снова попыталась обогнать идущую впереди иномарку, и опять ей не удалось сделать это.

Она вытерла слезы и кивнула на телефон:

— Набери мне номер.

— Какой?

— Не выламывайся, знаешь какой! Сима ухмыльнулся и протянул ей трубку.

— Алло, Николай Трофимович?.. Не беспокойтесь… Все обошлось без осложнений… Нет, не опасно, теперь он у меня всегда будет в поле зрения… Шантаж?.. Какой там шантаж!.. Жрать-то надо, выпросил себе, как нищий, копеечку, а я и подумала: грешно не подать. Но хотелось бы обо всем поговорить с вами не по телефону. Лучше, не откладывая, в субботу на выставке в Лужниках…

Выплеснувшись, Сима довольно пыхтел и, бравируя, даже попытался запеть фальцетом модный шлягер «Зайка моя, я твой зайчик»…

Ольгу почему-то очень раздражала все время маячившая впереди иномарка. Перед светофором она пристроилась к ней бок в бок и, не дожидаясь зеленого света, рванула на красный. Иномарка наконец-то осталась позади.

* * *

— Не гони, — сказал в иномарке полковник Шведов сидевшему за рулем майору Кулемзе. — Их смерти в автомобильной катастрофе только нам не хватало. Ну, как у тебя, капитан, все в порядке? — обратился он к сидевшему на заднем сиденье с аппаратурой худенькому очкарику.

— Не студийная, конечно, запись, но, думаю, вас устроит, товарищ полковник, — протянул тот аудиокассету. — Послушайте.

Шведов вставил кассету в магнитофон, сквозь шумы прорвались голоса:

Мучник: Думаешь, твой «БМВ» солнчаки взорвали?

Ольга: А кто? Говори, коли начал.

Мучник: Солнчаки перед теми тьфу — шмакодявки. А знаешь, за что тебя?.. Слушай сюда. Сима Мучник твою золотую ручку подтолкнул, чтобы ты подмахнула сделку по детским молочным смесям в пакетах, так?.. А в пакетах-то знаешь что было?

Ольга: Ну-у?

Мучник: Пластитная взрывчатка. Ха, аль не знала?! Не знала, за что на твой актив за бугром такие баксы капали? А ты с них кому-нибудь отстегнула? Взять того же Николая Трофимыча Походина. В какое положение ты его поставила перед теми, кто ему устроил это «сухое молоко»?

— Фу-у, гадюшник! — передернулся Шведов и выключил магнитофон.

— Дай послушать-то, Максим! — попросил Кулемза. — Чего они там еще про Фармазона?

— Право первой брачной ночи не у тебя, Кулемза, — засмеялся Шведов, убирая кассету в боковой карман.

* * *

Лужники принимали на Большой арене ежегодную осеннюю выставку собак. По укоренившейся традиции на таких выставках происходит не столько смотр собак, сколько тусовка их хозяев. Здесь на призовые места собак-фаворитов заключаются пари на умопомрачительные суммы и делаются ставки на тайном тотализаторе. Под одной крышей в этот день тусуются: братва в золотых цепях и перстнях, чиновники высшего ранга, послы иностранных держав, министры, банкиры и всякая творческая «шушера» с далматинами, мопсами и пуделями.

Майор Кулемза, одетый в затертую куртку-варенку, кинул взгляд на появившуюся у входа с рослой светло-серой овчаркой Ольгу и тихо сказал в рацию:

— Объект номер два оставила двух телохранителей в машине и через минуту нарисуется у вас. Как поняли?..

Его поняли: в киоске с собачьими кормами, ошейниками и намордниками раздвинулась занавеска, и оператор приник к миниатюрной видеокамере.

— Коробова, Коробова с ТВ, — прошелестело по арене. — Богиня!.. А слышали — на днях ее чуть не взорвали в Останкине. Говорят, муж приревновал ее то ли к японскому послу, то ли к корейскому… После такого — и без охраны, сумасшедшая!..

Ольга ловила на себе восхищенные взгляды мужской половины «тусовки» и завистливые — сомнительных «элитарных» красоток из окружения «новых русских». Она небрежно кивала знакомым, улыбалась всем сразу загадочной полуулыбкой Моны Лизы, которую выработала, долгими часами просиживая перед зеркалом в гримерной.

Ее красавец пес шел, гордо позвякивая медалями, совершенно не обращая внимания на лающий, рычащий и дерущийся собачий бомонд. Лишь подрагивание ушей да трепет крыльев чуткого носа выдавали его предстартовое волнение.

— Чемпион России опять мимо нас пролетел, как фанера над Парижем, — уныло сказал своему псу известный оперный певец. — Скалься не скалься, брат, а ты против ее волчары, как я против Шаляпина… Глянь, сколько у него собачьих «орденов».

У манежа, в котором выставлялись немецкие овчарки, Ольга сняла с Волка «ордена» и под гул понимающих толк в собачьей стати подвела его к столу регистрации участников выставки.

— Штуку «зеленых» на того кобеля! — шепнул приятелю бородатый ханурик. — Зверюга чистых кровей, трижды чемпион…

— А я штуку на хозяйку, в натуре, — раскинул пальцы веером приятель.

— На хозяйку твоих штук не хватит, братан, — хихикнул ханурик. — Сучка элитарных кровей, породистых. Шухер идет: ее папашка за бугром круче самого Ротшильда.

— Она, падла, понтовая, а я, в натуре, пиковой лоховой масти, без базара? — тряхнул пудовой золотой цепью на бычьей шее братан и, покачиваясь, направился к Ольге, но, увидев клыки оскалившегося Волка, сразу взмок и попятился назад.

— На манеж приглашаются взрослые кобели! — объявил в мегафон судья, и Волк привычно потянул Ольгу к загону выстроившихся для показа собак.

На улице, у входа во Дворец спорта, Кулемза, увидев в подъехавшем джипе Походина, поднес к губам рацию.

— Объект номер раз сейчас нарисуется у вас, — сказал он. — Не забудьте настроить ваши уши, господа… Как меня поняли?..

Оператор за окошком киоска с собачьими принадлежностями снова перевел объектив камеры на вход, а молодая женщина с рассеянным взглядом поэтессы достала из сумочки блокнот с авторучкой и стала записывать порядок выхода собак на манеж.

Овчарки круг за кругом с полчаса ходили и бегали по манежу под придирчивым взглядом судьи-бельгийца. Время от времени он показывал пальцем на какую-либо собаку и менял ее место в загоне. И вот уже впереди всего загона оказался Волк. Он упругим манежным шагом, под аплодисменты ценителей, прошел еще несколько кругов, играючи взял барьер, прошел по ровной линии и остановился по знаку судьи у ноги хозяйки.

Волк смиренно позволил судье проверить у себя прикус зубов и гениталии. Но, увидев у края манежа Походина, вздыбил на загривке шерсть. Походин приветствовал Ольгу чопорным поклоном. Стараясь держаться с другой стороны от Волка, он подхватил Ольгу под локоток и отвел в сторону от манежа.

— Поздравляю, поздравляю с очередным чемпионством, голубушка вы моя ненаглядная! — расплылся он в улыбке, не спуская глаз с Волка. — Хорош красавец, хорош!

Красавец изо всех сил старался быть воспитанным псом, что, однако, плохо ему удавалось. Походин явно не нравился Волку.

— Вести прилично! — приказала ему хозяйка, и пес, нервно зевнув, отвернул морду в сторону.

— У вас ко мне срочный разговор, Ольга Викторовна? — спросил Походин, заглядывая в ее лицо.

— Срочный, — кивнула Ольга.

— Понимаю, проблемы с воином, якобы на поле брани убиенным. Наслышан, наслышан о вторжении его банды в ваш дом. Позвольте полюбопытствовать, сколько господин Мучник выложил э… э… за его изъятие из жизни?

— Пожмотничал Сима. Всего-то десять тысяч баксов, — бросила Ольга и в упор посмотрела на Походина. — Николай Трофимович, навязывая мне Мучника в женихи, почему вы тогда скрыли две его судимости?..

— Ах вот вы о чем! — всплеснул руками Походин. — Для твоего папаши это не было секретом, голубушка. Да и судимости-то, смехота одна — мелкая фарца, фармазонство, так сказать. Теперь это называется бизнесом и не рассматривается как преступление Уголовным кодексом. А что стряслось, голубушка? Неужто лагерное нутро из… из Серафима проглянуло?

— Проглянуло… Даже соизволили угрожать моей «нежной» заднице нарами и тюремными коблами…

— От ревности, от ревности занесло Симу Косоротую.

— Вы и лагерную кличку его знаете?

— Я про Мучника все… досконально все знаю, голубушка. Так сказать, по долгу службы… Вас интересует — по его ли заказу в Останкине громыхнуло, не так ли?

— Там Серафим ни при чем.

— Неисповедимы пути Господни, — нахмурился Походин. — Коли он мог заказать Скифа, мог и тебя, Ольга Викторовна, так сказать, оприходовать.

— Зачем ему меня «приходовать»?

— Хапнуть вами нажитое и, пардон, в Америку.

— Что же мне теперь — тоже «приходовать» Мучника или развестись с ним?

— Второе, — почему-то порозовев до макушки, моментально отозвался Походин. — Развод, голубушка! Разводитесь без сомнений и колебаний!

«Что это с плешивым?» — удивилась Ольга, а вслух сказала:

— Он же в суде на меня ушат дерьма выльет. В «желтой прессе» и по тусовкам мыть кости со стиральным порошком мне будут. Да и потом Сима в покое меня не оставит…

— Оставит, если тут же снова сочетаетесь законным, так сказать, браком.

— Со Скифом? — стараясь не выдать волнения, засмеялась Ольга. — Увы, как пелось в песне вашей юности, женераль: «Наши судьбы — две дороги, перекресток позади».

— И правильно, голубушка!.. «Наружка» мне донесла, что у Скифа роман наметился с вдовушкой, его квартирной хозяйкой, — заметил как о чем-то несущественном тот. — Изголодалась, видно, по мужику, сердечная… Муж-то у нее сразу полег в Чечне.

— Жаль! — подстроилась под его тон Ольга. — А я, было, настроилась месячишко-другой погулять с ним…

— Вам ли о нем жалеть, ненаглядная моя! На вашу руку и сердце есть более достойный кандидат, чем международный преступник Скиф, — после некоторого раздумья вкрадчиво произнес Походин.

— Кто же этот рыцарь без страха и упрека? — рассеянно поинтересовалась Ольга.

— Вот именно — «без страха и упрека» и давно вожделеющий вас, голубушка, — дрогнувшим от волнения голосом произнес Походин, пригладив слипшийся пух на плешивой розовой макушке. — Жена у меня, вы в курсе, давно по неизлечимой болезни преставилась. Сын уже взрослый. А мои пятьдесят пять, так сказать, еще не вечер… А уж Виктор Иванович, папашка-то ваш, как будет рад.

— Вы это серьезно? — вытаращила глаза Ольга и, не выдержав, прыснула в кулак.

— Зря смеетесь, Ольга Викторовна, — горячо зашептал Походин. — На вашу личную жизнь, боже упаси, я не покушаюсь. Хотите со Скифом, хотите хоть с кем… А хотите, в Швейцарии с дочерью живите, а я здесь, на делах, так сказать, семейной фирмы буду. Надоедать своим присутствием и ревновать вас не буду, голубушка вы моя ненаглядная, не буду, вот те крест…

— Господи, что за бред!.. Вы давно в зеркало смотрелись, Николай Трофимович?

— Отчего же — бред? Вы только подумайте: объединив наши капиталы с капиталами вашего отца, мы не только танзанийские алмазы под семейный контроль возьмем, но и здесь, в России, будем самому черту не по зубам.

— Вот в чем дело! — пронзила догадка Ольгу. — Не мытьем, так катаньем, значит, хотите с папашей оставить меня с голой задницей, чтобы от «сухого молока» впредь нос не воротила? — пристально посмотрев на Походина, выпалила она. — Следовательно, взрыв в Останкине — не заказ Мучника, а артиллерийская подготовка к твоим матримониальным хлопотам? Что глазами хлопаешь, мой плешивый Ромео?..

— Но-но-но! — злобно зыркнул по сторонам Походин. — Если бы плешивый Ромео не привлек тебя десять лет назад к сотрудничеству с органами, была бы ты сейчас телезвездой и с нынешними капиталами? Не больно-то позволяй себе!..

— Плохо ты меня знаешь, мухомор, — сквозь зубы процедила Ольга. — Я еще не то себе позволю! Отныне ни одной сделки с «сухим молоком», ни одного «Калашникова» через мою фирму. А станешь возникать — колонию номер тринадцать в Тагиле, для высокопоставленных подонков, я тебе в лучшем виде обеспечу…

— Пугать Походина? — осклабился генерал. — Можно и впрямь твоему Скифу в Гаагском трибунале оказаться, а тебе — на нарах в Мордовии. С Походина-то и Мучника взятки гладки — в сделках с «сухим молоком» их подписи не засветились.

— Как, говоришь, фамилия пассии Скифа? — приложив к глазам платок, вдруг всхлипнула Ольга.

— Павлова, кажется, — смешался Походин.

— Ее отец в Афганистане полком командовал?

— Ну, командовал, потом проворовался и застрелился от позора.

Ольга отняла от глаз платок и посмотрела на собеседника так, что у того засосало под ложечкой в предчувствии чего-то непоправимого:

— На полковника Павлова генерал Походин и один мой близкий родственник повесили караваны наркотиков, которые он якобы переправлял из Афганистана в Союз. Ты представляешь, что будет, если вся правда о тех караванах появится в газетах? Причем не только в российских, но и в английских, швейцарских…

Глазки Походина забегали по сторонам, но он быстро взял себя в руки.

— Ха-ха! — вымученно хохотнул он. — Когда это было-то?.. Уж и государства того не существует… А как ты докажешь про ту наркоту?

— Спокойно, — усмехнулась Ольга. — Душманский полевой командир Хабибулла и его люди, приводившие тебе на границу верблюжьи караваны с наркотиками, готовы в любой момент, в любой стране поклясться на Коране и дать показания следователям российской Генеральной прокуратуры на сей предмет.

— Кто поверит кровавым душманам? — прошипел Походин. — А поверят — твой же папаша в Швейцарии первым сгорит синим пламенем. Он Хабибуллу на такую сумму обул, что и сказать страшно, подумай, умалишенная!

— Подумала, — обворожительно улыбнулась Ольга. — Долг отца я оплатила в последнюю мою поездку в Цюрих…

— Ты оплатила Хабибулле? — вытаращился Походин. — Врешь!

— И даже с процентами, — подтвердила Ольга. — Ни сам Хабибулла, ни его душманы имя отца не произнесут даже под пыткой. Произнесешь его ты, а сколько проживешь после этого?.. Я уж не говорю, что с тобой сделают офицеры-афганцы, узнав подлинную историю «самоубийства» их командира.

— Ну ладно, поговорили за абстракционизм, и хватит, голубушка моя, — наклонился к ней Походин. — Сюжет с занятно закрученной интригой, не спорю… Но целая держава наша летит под откос, а ты наивно думаешь, что кого-то еще интересуют дела давно минувших дней…

— Интересуют, еще как.

— Кого?

Ольга наклонилась к лицу Походина и тихо произнесла:

— Инквизитора помнишь?.. Глянь туда, болван!.. Походин посмотрел по направлению ее взгляда. Метрах в пятнадцати от них на раскладном стульчике сидел Инквизитор и непроницаемыми глазами смотрел в их сторону. У его ног, как гора, возвышался чепрачный бладхаунд. Больше всего на свете Инквизитор любил собак и не пропускал со своим Рамзаем ни одной выставки. Этот умнейший, гигантских размеров пес, с налитыми кровью глазами и длинными ушами, был самым близким существом Инквизитора и единственным членом его семьи.

— Сук-ка-а!!! — выдохнул побледневший Походин.

— Не отрицаю, — засмеялась Ольга и влепила ему увесистую оплеуху.

Походин дернулся было к ней, но оскаленные зубы Волка вовремя отрезвили его. Грязно выругавшись, он бросился к выходу.

— Мосты сожжены! — сквозь слезы сказала Ольга Волку, смотревшему на нее преданными умными глазами. — Какая же дурища твоя хозяйка, серый!.. Какая же дурища!

— Объект «два» имел силовой контакт с объектом «раз», — оторвавшись от видеокамеры, сказал в рацию оператор. — В сей момент объект «раз» с битой мордой направляется в вашу сторону. Продолжать ли съемку объекта «два»?

— Если объект «два» интересует тебя для сексуальных фантазий, съемку можешь продолжать, — засмеялся Кулемза и, увидев мелькнувшее в толпе бледное как полотно лицо Походина, сунул под куртку рацию.

В подъезде Походин нос к носу столкнулся с полковником Шведовым, но сделал вид, что не узнал его. Протиснувшись сквозь толпу, он выскочил на улицу. Перед глазами плыли размытые круги, а в голове крутились лишь обрывки мыслей.

Инквизитор обложил его или он здесь случайно?.. А если Коробова переметнулась к Инквизитору или на крючке у него?.. Ерунда!.. Не будет же она рассказывать про оружие и «сухое молоко» в Чечню — сама и ее отец в дерьме по уши… Переусердствовали со взрывом в Останкине, ухлопали шофера, вот и пошла баба с перепугу вразнос… Идиот — со сватовством полез, нашел время и место!.. Обмишулился, как лейтенант-первогодок!..

Когда Походин поравнялся с машиной, выскочивший оттуда Кобидзе с лакейской угодливостью распахнул перед ним дверь иномарки. В автомобиле Походин сунул в рот катышек нитроглицерина и постарался сосредоточиться.

«Ерунда, нервы сдали, — подумал он. — Кто даст Инквизитору санкцию на его разработку — жертву коммунистического КГБ?.. На Лубянке не дураки сидят и понимают, в чьи высокие кабинеты тянутся нити от поставок оружия в Чечню. Афганская наркота — серьезно, но за давностью лет — не смертельно…»

Но, несмотря на все доводы, липкий страх все глубже проникал в Походина, когтистым котенком царапался у самого сердца.

«Предположим: Инквизитор на выставке — случайность. — Походин знал о любви Инквизитора к собакам. — Но майор Кулемза у входа?.. Полковник Шведов в толпе?.. И во время разговора с Коробовой рядом крутилась какая-то богемная бабенка с блокнотиком… Случайность?..»

Походин знал, что случайностей у сыскарей не бывает. За такие случайности их гонят с работы взашей.

«Инквизитор не только у меня на хвосте, но и демонстрирует мне это, — сверкнуло молнией в его голове. — Хочет увидеть, в чей высокий кабинет брошусь за спасением, чтобы выявить круг причастных к поставкам оружия в Чечню? Ну конечно!.. А как знать: из того кабинета захотят ставить Инквизитора по стойке «смирно» или… или прикажут какой-нибудь подконтрольной бандитской группировке ликвидировать Походина, чтоб стереть его след на паркете этого кабинета? А если еще психопатка Коробова выполнит свою угрозу и пришедший с того света Хабибулла заговорит об афганской наркоте?.. С оружием еще и обошлось бы, повязаны многие, но наркотики — скандал на весь мир!.. Тогда… играй траурную музыку военный оркестр над могилой генерал-майора Походина. А первая-то пуля наверняка прилетит из Швейцарии от друга и подельника… господина Коробофф».

Тревога охватила его, сжала тисками сердце. Он был убежден, что поступками людей движет не любовь к ближнему и не служение идее или идеологии, а инстинкт самосохранения, попросту говоря — страх. Боязнь нищеты, одиночества, болезней, физического исчезновения, наконец. Это страх толкает человека на уничтожение себе подобных, воровство, обман, на беспробудное пьянство. Но в критических ситуациях он мобилизует все жизненные ресурсы человека и подсказывает ему единственно возможный способ спасения. А спасение утопающих, как известно, дело самих утопающих… «В данном случае иного не дано», — вздохнул Походин.

Придя к такому выводу, он стал рассуждать более трезво.

Инквизитор пустил на него лучшую оперативную группу полковника Шведова. Именно его стараниями он в свое время угодил в тагильскую зону, которую сегодня ему снова пообещала дочь старого друга… Шведов, как и его учитель Инквизитор, — не скорохваты… Раскручивают дела медленно, но основательно и удар наносят наверняка. Значит, у него есть единственный выход — работать на опережение здесь, в России, и искать по белу свету Хабибуллу, так как люди Коробова упустили его в Швейцарии.

Походин много лет прослужил в знаменитой «пятерке» КГБ. Он был профессионалом своего дела и умел работать на опережение.

«Первое, — сказал он сам себе, — срочно познакомиться со Скифом и определить его роль в моем «опережении». Второе… Второе проще», — подумал он и кинул взгляд на сидящего за рулем иномарки Кобидзе.

Военного вертолетчика Кобидзе Походин привлек к сотрудничеству еще в Афганистане. Тот любил женщин, веселые компании и деньги. Денег ему постоянно не хватало, поэтому, когда лютыми памирскими зимами снега перекрывали верблюжьи тропы, боевой вертолет Кобидзе с успехом заменял караваны верблюдов. Упаковки с наркотиками регулярно доставлялись отчаянным асом на советскую сторону границы Походину. Кобидзе не интересовало содержимое упаковок — интересовала только сумма гонорара. Когда Кобидзе уволили из авиации, Походин помог ему обосноваться в Москве и даже открыть собственное кафе. Время от времени Кобидзе за небольшую плату выполнял тайные поручения Походина в Чечне и Закавказье, а его кафе стало явочным местом полулегальной офицерской организации «Славянское братство», созданной Походиным по приказу Коробова из Цюриха.

— Ты, Кобидзе, вертушечник, а в самолетах понимаешь? — спросил Походин.

— Кобидзе понымаит во всом, что лэтаит, Николай Трофимович, — отозвался тот, коверкая слова на кавказский манер, хотя вырос в России и отлично говорил по-русски.

— На этот раз будут большие деньги, Кобидзе, по… по линии «Феникс».

— «Фэникс» приказывает — Кобидзе дэлаит! Болшие дэнги — болше дэлаит и нэ задает лишних вопросов.

— И правильно, — вымученно улыбнулся Походин. — Без лишних вопросов — крепче сон.

* * *

На следующий день Ольга уехала из дома чуть свет, сказав Серафиму, что у нее сегодня две смены монтажа на Шаболовке. Оставив автомобиль на стоянке в Шереметьеве, она уже через три часа вышла из самолета в Женеве. Встречал Ольгу месье Фридман, ее адвокат, с которым она созвонилась заранее.

— Месье Фридман, надеюсь, мои дела в порядке? — спросила Ольга.

— В адвокатской конторе «Фридман и сыновья» дела клиентов всегда в порядке, мадам, — с достоинством ответил тот, кивнув на портфель.

Родители месье Фридмана были выходцами из Гомеля, поэтому он неплохо говорил по-русски.

— А раз так, тогда в банк к нотариусу.

Дело, ради которого Ольга тайно прилетела в Женеву, заняло у нотариуса около часа.

Когда все было закончено, месье Фридман, присутствующий при сем, поднял на Ольгу печальные еврейские глаза:

— Вы, русские, стали такие непредсказуемые. С вами страшно иметь дело…

— Русские — фаталисты, месье Фридман, — ответила Ольга. — Мы верим, что у Бога на скрижалях все наши судьбы по минутам расписаны…

— Понимаю, — улыбнулся месье. — Бог не выдаст — свинья не съест.

— Будем надеяться, месье. Будем надеяться… Однако вы сделаете мне большое одолжение, если об акте, свершившемся здесь, сообщите моему отцу не ранее чем завтра.

— Господина Коробова опасно иметь во врагах, поймите меня правильно, мадам.

— Я поняла вас, месье, — протянула ему тугой пакет Ольга. — Надеюсь, ваш гонорар подтвердит это.

Месье Фридман пухлыми пальцами ощупал пакет и удовлетворенно кивнул седой головой.

В Москву Ольга вернулась далеко за полночь. Волк встретил ее у ворот загородного дома. Он с радостным визгом облизал ее лицо, сняв напряжение этого длинного, длинного дня.

Вместе с Волком Ольга прошла в дом. Из спальни доносился богатырский храп пьяного Симы. Она быстро приняла душ, потом выпила залпом бокал неразбавленного кампари и без сил рухнула в гостиной на диван. Пес устроился рядом на коврике.

ГЛАВА 21

Бремя славы сверкает позолотой, но гнетет не меньше другого бремени. Как ни привыкла Ольга за годы работы в телеэфире быть всегда на виду, все же удел королевы грез часто тяготил ее. Порой она мечтала даже попасть в отдельную больничную палату, запереться в ней на неделю от жадных, похотливых глаз, льстивых улыбок и лживых речей.

Сегодня у нее выпал по-настоящему свободный день: на телевидении отменили монтаж передачи, а дела в офисе бросила она на Серафима. Сегодня она решила устроить себе нечто похожее на день рождения.

Летом ей исполнилось тридцать три. Из своего возраста она секретов не делала, но все эти банкеты, корзины с цветами и чествования были праздником не для нее. Ольге хотелось дня рождения только для себя одной, как ей устраивала в детстве горячо любимая бабушка. К ней она попадала обычно на второй день. Первый день проводила в кругу семьи.

Утром — подарок. Днем — торт со свечами. А вечером родители собирали разношерстных, но неизменно «нужных» гостей. Ее слепил блеск золота и бриллиантов на супругах гостей, душил их плотно спаянный мир с его связями, зависимостью, обязательствами. Вечером центром внимания была не она, а ее «номенклатурный» папа, умело дирижирующий гостями. Да, в детстве и юности вечно занятые своими проблемами родители ее не баловали: на — и отвяжись!

Пусть она плохая мать и никудышная жена, но она хочет хоть один день в году жить для себя, не принадлежать всем сразу. Никто еще не дарил ей свободное время. Даже болонка мечтает побегать на свободе, хотя бы и в ошейнике.

Когда она покидала офис, Мучник страдальчески в приемной вознес глаза к потолку:

— Оля, прошу тебя — только не пей!

Стоявшая рядом секретарша Светка только гаденько хихикнула…

Нашел муженек, перед кем выставлять ее в виде пьянчужки, подонок голубой! Еще и папочка позвонил с утра из Цюриха и вывел из себя:

— Ты теряешь из-за глупого упрямства большие деньги!.. Есть договоренность о поставках крупной партии «сухого молока» в одну развивающуюся страну, независимость которой никто не признает… О чем ты там думаешь, черт тебя подери, идиотка!.. Не думаешь о себе — подумай о дочери…

— Опоздал, папочка, уже подумала! — сказала она и повесила трубку.

Ольга вышла из офиса в легкой песцовой шубке, с вольно рассыпанными по плечам волосами, в белых брючках, заправленных в высокие сапожки.

С водителем за рулем, охранником и стукачом по совместительству, разговаривать не стала, небрежным жестом отослав его из машины. Парень вытаращил глаза и выпятил губищи:

— Серафим Ерофеич не велели…

— Плевала я на Серафима Ерофеича с его «не велели». Так и скажи ему, чучело!

Она нервно посигналила охране, но витые позолоченные створки ворот, как назло, долго не расходились.

— Цепь на моторе заклинило, — оправдывался привратник, высунувшись из своей золоченой будки.

— Мозги у вас у всех заклинило!

Ольга нарочито медленно выезжала на проезжую часть, несмотря на отчаянный свист уличного регулировщика. Потом еще и притормозила, чтобы проверить, тронутся ли вслед за ней на своей машине Хряк и Бабахла. Но те продолжали потирать розовые уши на балконе. Не иначе как Мучник послал своих вертухаев высмотреть, в какую сторону она поедет.

Потанцуйте на морозце, «голуби сизокрылые». Для здоровья вашего полезно, засиделись у теплой батареи… Теперь вы Ольгу Викторовну с собаками не сыщете. А то взяли моду каждый шаг ее фотографировать да по ночным клубам с мужской прислугой выслеживать. У Мучника, похоже, развилась страсть к коллекционированию ее фотографий.

Сейчас наверняка ее благоверный вычисляет, где она сегодня вечером окажется. Посчитай, милый, да не ошибись в расчетах, как у тебя частенько в деловых бумагах случается.

…Но через два перекрестка на третий Ольга заметила довольно потрепанный «Форд», который подозрительно шел с ней бок о бок на зеленый свет. Там сидели незнакомые ребята незамысловатой внешности. Таких Мучник никогда не нанимал, он ценил симпатичные мордашки.

Парни хоть и выглядели простецки, тем не менее дело свое знали. Минут сорок пять водила их за собой Ольга, но они так и не потерялись в лабиринтах заснеженных улочек, окаймленных черными сугробами.

Тогда она демонстративно остановила машину в арке под старым домом и взяла в руки телефонную трубку.

— Николай Трофимович? Вы что, ко мне в свекры напрашиваетесь? Не успела отделаться от мужниных доберманов, так вы мне новый «хвост» привешиваете… Как это так — это не ваши люди! Кто же меня, как чернобурку, выслеживает?

Пока Ольга разговаривала по телефону, пассажир в добитом «Форде», нахально разглядывая ее, с добрый десяток раз щелкнул затвором фотоаппарата с толстым телеобъективом.

Ольга зло отшвырнула бесполезную трубку и выехала из-под арки. Потом при красном свете на перекрестке вышла из машины и открыла дверцу «Форда» из третьего ряда.

— Вы из чьих, ребята?

Парни ошарашенно глядели на нее и молчали, пока один из них не произнес:

— С журфака мы, студенты на практике.

— Не пойте мне сладких песен. Я на журфаке сама преподаю, но ваших затрапезных физиономий там не видала.

— Мы заочники, — без малейшей доли смущения огрызнулся один.

— С первого курса, — съязвил другой.

— Да будет врать! Устройте себе выходной. Скажите честно, вы на кого работаете — на Мучника или на Николая Трофимовича? Я никому ничего не скажу. Если вы не можете жить без моих фоток, поехали ко мне домой. Я дам вам целый альбом, да еще таких пикантных, что пальчики оближете. Хватит на полгода.

Один из парней внимательно посмотрел на Ольгу и прикрыл телеобъектив крышкой.

— Давайте, — продолжила она, — я наговорю в ваш прицельный микрофон столько скабрезностей, что начальство вам обязательно выдаст премию и талоны на спецпитание.

— Вы нас с кем-то путаете… — протараторил парень за рулем.

— Мы не такие, — почти виновато пробасил тот, что был с фотоаппаратом.

— Если вы не такие, вот вам триста баксов. Считайте, что вы свое отработали, и устройте себе выходной, лады?.. Снимите на Кольцевой «такую» и трахайте ее в машине до умопомрачения, а меня оставьте сегодня в покое.

* * *

Отделавшись от слежки, Ольга повернула в глухой переулок и въехала в самый обычный двор с некрашеными лавочками и покосившимся столиком для домино. Этот дом, дом ее бабушки по отцу, — корабль ее детства и ранней юности, расцвеченный сигнальными флажками трепещущего на ветру белья. Здесь она вырывалась из-под опеки своих «номенклатурных» родителей, чтобы погрузиться в стихию его двора и стать на несколько дней пацанкой-оторвой, негласным предводителем в драках с забияками из соседнего «генеральского» дома, в лихих набегах на цветочные плантации и яблони недалекого Ботанического сада. Как сладко замирало сердце в предвкушении опасности, когда делали подкоп под металлическим забором и попадали на охраняемую территорию сада. Как потом хвастались своей удачливостью, презирали трусов и маменькиных сынков.

В этом дворе она впервые затянулась сигаретой и выпила мутную жидкость под названием «Солнцедар», а опьянев, пела что-то несуразное и танцевала, пока добрая бабушка — ткачиха с «Трехгорки» — не увела ее домой. Двор любил Ольгу. Пацаны устраивали за гаражами ристалища с кровавыми соплями за право танцевать с ней до упаду под бешеные синкопы ВИА на открытой танцверанде. В этом дворе Ольга впервые услышала от сверстника с лиловым фингалом под глазом: «Оля, я тебя люблю навеки!» — и познала пьянящую боль первого поцелуя…

Теперь те пацаны пошли кто по тюрьмам, как тот мальчишка, признавшийся ей в любви, кто уехал строить БАМ и сгинул на просторах Сибири, кто спился или стал «пофигистом».

Бабушка давно умерла — оставив ей эту двухкомнатную квартиру, ключ от которой всегда лежал в ящике ее рабочего стола в офисе, рядом с ключом от гаража, который она великодушно уступила Скифу. Но даже ему она не уступила бы эту квартиру…

Тут даже бабки на лавочках у подъезда провожали ее понимающим, как ей казалось, взглядом, но, чтобы не будить память, тактично делали вид, что не узнают ее.

* * *

Она поднялась на пятый этаж. Открыла дверь заветным ключом. Даже пыль на полировке старого шифоньера тут ей нравилась. Это потом Ольга позвонит приходящей домработнице и сделает ей втык, а сейчас она наслаждалась запахом квартиры, тишиной и одиночеством.

С удовольствием скинув женские корсетные доспехи, Ольга облачилась в мягкий халат и вольно расхаживала босиком по холодному паркету.

Дочь, а вот уже и Скиф, появившийся снова в ее жизни нежданно-негаданно, сонм любовников, которые, как лоточники, несут ей свой товар в виде банковских счетов и должностей, — сейчас все это уплыло за пыльную паутину, и она оказалась наконец наедине сама с собой.

Ольга открыла бар, выпила сначала вишневки, потом земляничного ликера. Вкус того и другого напомнил ей дешевый «Солнцедар», которым ее впервые угостили дворовые ухажеры.

«Теперь сигарету», — подумала она и потянулась к сумочке. Вместе с пачкой «Вога» выпала визитная карточка Хабибуллы.

— Ну и ладно, душманский Ромео, — засмеялась она. — Можешь смотреть так на своих мусульманок, а я птица вольная, где хочу, там и клюю просо. Кто мне может запретить? Скиф?.. Скиф-то может, но ему я до лампочки, вот в чем проблема. Видел бы ты, с какой ухмылкой сообщил мне на днях мухомор Походин о романе Скифа с его квартирной хозяйкой. А как я могу помешать им, когда сама по уши в дерьме? Никак.

Отдав дань ностальгическим воспоминаниям об афганском медовом месяце со Скифом, Ольга налила высокий фужер шампанского, который можно пить бесконечно долго. Такой коктейль действовал безотказно: спало напряжение, с которым она жила с первого дня появления в ее офисе Скифа. Какое наслаждение пьянеть вот так после бесконечного стриптиза на людях!

Тебе, в твоем кругу, дарят знаки внимания с наглой уверенностью, что ты за это одаришь их своим телом… А выпитое вино дарит надежду, что у нее в жизни может еще быть что-то свое, пусть даже и не со Скифом, а свое — потаенное, бабское, как у простых женщин, которые почти каждый день созерцают ее на экране.

— Я ведь тоже когда-то была такой прекрасной женщиной — доброй, отзывчивой. Только не надо рвать меня на части, господа, — сказала она вслух сквозь слезы.

Она ставила одну за другой долгоиграющие пластинки юности на старую радиолу со скрипучей иглой и танцевала босиком на холодном полу с бокалом шампанского в руке.

Звонок в дверь оборвал ее танец. На пороге стояла маленькая девочка с белым голубоглазым котенком в руке.

— Тетя, вам котик не нужен? А то у нас кошка сразу восемь накотила. Их ведь так жалко.

— Нужен, как же мне без котика. Он беленький?

— Беленький и пушистый.

— Голубоглазый?

— Голубоглазый и с длинными усами.

— Тогда ты не уходи, ладно?

Ольга на минуту вышла и вернулась с целой вазой конфет.

— Ну, раскрывай свои карманы! — весело сказала она белокурой Дюймовочке, которая теперь лихорадочно думала, куда бы спрятать эти угощения от драчливых братьев.

Ольга отнесла пушистого найденыша на кухню и налила ему молока. Котенок все пил и пил, стряхивая белые капельки с усов, и его худой животик на глазах округлялся.

Потом она вышла из кухни и набрала номер телефона:

— Лариса?.. Ларисонька, я тебя ругать за беспорядок не буду, не надо оправдываться. Я сделала по-другому. Теперь ты обязательно будешь приходить регулярно… Я завела котенка, который сдохнет, если его не накормить. Купи ему розового пушистого песка и научи ходить в туалет. Все — привет!

Допив шампанское, Ольга налила себе стопочку французского коньяка, который удивительно хорошо шел с шоколадными конфетами.

Уже через полчаса бутылка была пуста, а Ольга спала беспробудным сном, раскинувшись на сбитой постели. Еще через час квартиру открыли своим ключом Хряк и Бабахла и на удивление бесшумно прошли в спальню. Побросав одежду и белье в пакет, они аккуратно завернули Ольгу в одеяло и бережно вынесли из подъезда прямо в свою машину…

Так они поступали не первый раз, поэтому старушки на лавочке тактично отвернулись в сторону.

* * *

На следующее утро Серафим Мучник напористой походкой делового человека шел, опережая телохранителей, по узкому коридору радиостанции «Эхо Москвы». За ним неслась парикмахерша, лихорадочно перебирая инструменты в кожаной сумке. Выступление по радио — всего лишь предлог попасть на телеэкран в сводку новостей.

Хряк и Бабахла жевали резинки. Такими они представляли себе подельников-телохранителей деловых американцев.

— Серафим Ерофеич! — расталкивая свиту, его догнал Тото Походин. — Только на два слова!

— Москвичи ждут встречи со мной в эфире, — сурово ответил на ходу Мучник, демонстрируя важность происходящего момента. — Не могу, Анатолий Николаевич. Меня народ заждался.

В Симе больше не было ни грана вальяжной удали блатняги. В строгом официальном костюме, а не в клубном пиджаке, неприступным утесом возвышался перед Тото «державник».

Он милостиво разрешил проводить себя в туалет, где Тото торопливо зашептал ему на ухо:

— Босс, фазеру звонил из Цюриха Коробов. Сказал, что Ольга втихую слетала в Швейцарию и перевела там все ваши активы на одного владельца — свою дочку. Торчу, блин, даже папашку родного кинула, как последнего лоха.

— Она уже проспалась после вчерашнего? — спросил Сима.

— Не в курсе… С утра уехала в «Белочку» и до сих пор сидит там. Босс, ты чо, не врубился, што ли?.. Толкую тебе: Ольга перевела все ваши активы на свою пацанку.

— Как перевела? — заорал фальцетом Сима, забыв о конспирации. — А кто управляющий до совершеннолетия?

— Она сама.

— А на случай ее смерти?

— Держись за унитаз, босс: козлятина Скиф, отец пацанки, не слабо, а?..

— Скиф?.. Почему Скиф? — выпучил глаза Сима.

— Во-во!.. Фазер говорит, что старого Коробова тоже чуть родимчик не хватил. Кинула клево, босс…

Тото вытер ладонью слюнявые губы, которые за широкой спиной Симы помимо его воли расплывались в улыбке.

— Фазер толкует: договорились, мол, с ней, что все ваши бабки она переведет на своего папашку в доверительное управление, так сказать, — продолжал нашептывать он в ухо побагровевшему Мучнику. — А сама за таким базаром финт ушами и все подгребла под себя, стервоза.

Сима поймал в зеркале торжествующую улыбку Тото и заорал, срываясь на визг:

— Поосторожней с базаром, сучок! Стервоза, да моя, понял?

— Понял, босс… Если Скифа грохнуть… Свистни только — пару киллеров из Эсэнговии, в натуре, обеспечу.

— Придурок! — взвизгнул Сима. — Не въехал еще, на кого ты со своими дешевыми понтами дрочишь? Хочешь, чтобы кодло Скифа с бандюками Ворона Симу Мучника в тот же день в деревянный макинтош одели?..

У Тото от его визга отвисла челюсть, но ответить он не успел. В дверь туалета постучала ассистентка звукорежиссера:

— Серафим Ерофеевич, эфир. Народ и журналисты вас ждут. Сима со злостью двинул Тото локтем в грудь и, нахмурив густые черные брови, устремил взгляд в зеркало. Он очень долго добивался вечерами перед зеркалом выражения такой вот державной озабоченности на лице, как ему советовал один очень дорогой заокеанский имиджмейкер.

— Серафим Ерофеевич, уже идут звонки в прямом эфире, — пропищала за дверью ассистентка.

Не удостоив Тото взглядом, Сима покинул туалет и, стараясь не потерять державный вид, под объективами телекамер важно прошествовал в студию звукозаписи.

…Приехав вечером в загородный дом, Сима застал Ольгу в гостиной перед телевизором. На журнальном столике стояла опустошенная наполовину бутылка кампари, а у ее ног лежал Волк, оскалившийся при виде Симы.

— Убери собаку, — потребовал Сима. — Идет треп, что ты все наши активы перевела на Веронику? — устремился он в атаку, когда Ольга затолкала Волка в спальню.

— Истинная правда, — ответила она, отхлебнув большой глоток кампари. — Теперь спроси, зачем я это сделала.

— Зачем?

— Объясняю, — посмотрела она на Симу отрешенным холодным взглядом. — Чтобы у вас, уважаемый Серафим Ерофеевич, или еще у кого впредь не было смысла угрожать моей заднице нарами и лагерными коблами, взрывать меня в машине. А если такое со мной все же случится, тогда не взыщи — по моему завещанию все перейдет отцу моей дочери Скифу до ее совершеннолетия. Еще вопросы будут?

— Будут! — взвизгнул Сима. — Со своими активами можешь делать что хочешь, но мою часть верни, если не хочешь иметь крупных неприятностей.

— Ха-ха, испугал!.. Дорогой муженек, я пересмотрела все наши коммерческие договора, и представь, действительно ни на одной сделке с оружием нет твоей размашистой подписи. Да и ты сам, помнится, утверждал на днях, что чист перед законом, «как небо над Брайтоном». Господин Походин, думаю, подтвердит это. Кстати, его подписи тоже нет ни под одним договором.

— Какое мне дело до Походина? — взвился Сима. — Верни мне мои бабки!

— А разве тебе не говорил, Симуля, твой хитрожопый папа: «Кто не рискует, тот не пьет шампанского»?..

— Заткнись!.. Со мной не пройдет кидалово! Я не потерплю…

— Обсуди этот вопрос со Скифом, — засмеялась Ольга и потянулась к сотовому телефону. — Правда, тебе придется объяснить ему, как ты с плешивым Походиным все эти годы на моей шее удавку затягивал. Расскажи, очень признательна буду.

Сима в испуге попятился от протянутой трубки.

— Ну, что же ты?.. Не хочешь по телефону — Скиф живет под крылом у бандита Ворона за нашим забором. Смелее, Серафим, топай, топай к нему.

— Курва, — прошипел Сима. — Пробы ставить негде, а прикидываешься ангелом небесным!

— В волчьей стае вой по-волчьи, дорогой муженек, — усмехнулась Ольга. — Не заказал бы ты тогда Скифа, я б, как дура набитая, думала — мой гомик и мухи не обидит. Грустно…

— Да, да — дерьмо последнее я, а ты у нас прям целка неломаная!..

— Ломаная, еще как… И так и эдак… Увы, мы с тобой, муженек, два сапога — пара. Куда ж нам друг от друга?..

— Ты… ты уже хочешь сказать, что не уйдешь к нему? — вытаращился сбитый с толку Сима.

— К кому?

— К-ракк… к своему нищему лоху.

— Притормози на повороте…

— Чо, не так?.. От него же за три версты казармой прет.

— А от тебя, муженек, прет, пардон, тюремной парашей, хоть пользуешься ты умопомрачительными французскими духами. Что ж, буду терпеть твой козлиный запах к взаимной нашей выгоде… Не с чем уходить Ольге Коробовой в скифские пустынные горизонты…

— Ему уже чо, твоих миллионов мало? — еще больше вытаращился Сима.

— Какой же ты дебил, Серафим! Моему «нищему лоху» мои миллионы, как ты говоришь, «что до моего передка дверца».

— Я дебил, дебил! — Сима бухнулся на колени и стал целовать руки Ольги. — Подумал, что ты сконтачилась уже с ним…

Ольга, с трудом сдерживая отвращение, выдернула руки.

— Поехал бы ты, Серафим, сегодня в какой-нибудь кабак, — стараясь не разрыдаться, сказала она. — Сыграй там в рулетку, упейся до поросячьего визга, найди себе какого-нибудь бойфренда. А-а?.. Мне сегодня и без тебя тошно. Уйди, бога ради, не то Волка выпущу!..

Сима поспешно закивал головой и на цыпочках вышел из гостиной.

ГЛАВА 22

В охранном агентстве «Секретная служба» произошли не только косметические перемены. Ольга не пожалела денег на ремонт и даже по своей инициативе наняла опытного дизайнера.

Бригада турок-строителей в плоских кепочках с пипочками на макушке месяц работала на совесть под присмотром деда Ворона.

Фасад бывшего детсада блестел искристой облицовкой со слюдяной крошкой. Прогнившие деревянные рамы заменили на алюминиевые стеклопакеты. Вычурные двери на замысловатых крылечках блестели эмалью. Ручки всех дверей сверкали позолотой.

Бассейн, который из-за вековой неисправности водопроводных труб никогда в прежние времена не видели детки, теперь не только был заполнен голубоватой прозрачной водой, но и приобрел горячего соседа — сауну, из которой прямо в бассейн прыгали распаренные казаки.

Мамы и бабушки, гуляющие с детишками во дворе у своих загазованных шнырявшими автомобилями подъездов, кляли «новых русских» и со вздохом вспоминали, что когда-то, во времена жуткого «коммунистического гнета», в их дворе был небольшой, но такой необходимый детский садик.

Из целой стаи бродячих кошек в «Секретной службе» по требованию Баксика был оставлен лишь один роскошный сибирский кот Аркадий, которому было позволено дневать и ночевать на диване рядом со столом с телефоном. У аппарата постоянно дежурил граф Казимир Нидковский. По нижайшей просьбе пана Нидковского при посторонних его называли теперь господином советником фирмы.

Наряженный в модный английский костюмчик с галстуком-бабочкой Баксик на машине с личным шофером Ворона с утра отправлялся к учителям-репетиторам на обучение, но после обеда обязательно появлялся в детском садике. Все звали его Вороненком, против этого он не возражал, но буквально свирепел и бросался с кулачонками на Засечного, когда тот в шутку называл его «новейшим русским» или недорезанным буржуенком.

На изменившемся до неузнаваемости старом детском садике задорно крутился на крыше петушок-флюгер. Его трещотка была слышна в раскрытую форточку. Крыша с фигурными скатами была крыта голландской черепицей. В проемах окон матовым глянцем отливали вакуумные стеклопакеты.

— Детишкам бы это богатство, — вздохнул в вислые усы казак Лопа.

— Да уж… Никогда бы не подумал, что по Руси дети побирушками пойдут, в канализационных люках, как крысята, жить будут, — скрипнул зубами Засечный, на пару с Лопой сворачивая козью ножку из газеты.

На столе перед ними лежала пачка старорежимного табаку «Золотое руно». Медовый запах, как фимиам, расплывался по помещению.

— Дюже сладко, — оценил казак, стряхивая в хрустальную пепельницу пепел.

— Зажили, говоришь, сладко? — зло протянул Засечный, сбивая высокое пламя, вспыхнувшее от зажигалки на конце самокрутки.

— И все решила реклама… Реклама — кровь капитализма! — продекламировал советник Нидковский, дежуривший на телефоне.

Сам он был из некурящих, но, напевая себе под нос мелодию какого-то старинного танго, с удовольствием вдыхал запах «Золотого руна», напоминающий ему об ушедших молодых годах, об обманутых им страстных любовницах и мелких аферах в сфере городского общепита.

— Реклама сработала, пошли первые заказы, — заботливо убеждал он себя и Лопу с Засечным.

Зазвонил телефон. Трубку Нидковский положил с выражением лица полководца, получившего известие о полной капитуляции противника:

— В двадцать тридцать пана атамана Луковкина ожидает клиент на Лубянке.

— А на Петровке у тебя нет клиентов? — спросил Скиф.

— Будут и на Петровке, — пообещал граф. — Деньги — двигатель прогресса, панове.

Нидковский был доволен работой, тем более долларовый эквивалент за нее он считал соответствующим его аристократическому происхождению. Но главное — он был доволен тем, что его простили и окружают его теперь «уродзённы» господа-офицеры, а не сявки со сто первого километра… Правда, Засечного он до сих пор боялся до дрожи в коленках.

* * *

В этот раз клиента на Лубянке Скифу пришлось брать одному. Гаишники ни с того ни с сего вдруг тормознули «Жигули» с Засечным и Дымычем. Скиф несколько раз беспокойно оглянулся назад, но время поджимало, и он не стал их дожидаться.

Клиент оказался тихим и порядочным. В очках из желтого металла и мягкой фетровой шляпе, несмотря на морозец. Очевидно, привык ездить на машинах, не утруждая зимней шапкой голову.

Выходил он степенным шагом, чуть выпятив вперед солидный животик, не из злачного места, а из рядового подъезда дома с темными окнами. Ни пьянки, ни гулянки не слышно, тишь да гладь.

Он поздоровался со Скифом, назвал номер заказа, который ему сообщил Нидковский, и с комфортом устроился на заднем сиденье.

Говорил спокойно и неторопливо, словно просил кого-нибудь из домочадцев принести ему домашние тапочки.

— У меня хроническая бессонница — вот такая выходит петрушка. Пожалуйста, повозите меня с часок по самым темным и пустынным улицам Москвы. Уляжется утомление, и придет желанное торможение, а за ним и здоровый сон.

Скиф подумал, что такому солидному барину не хватает трости с набалдашником из слоновой кости, чтобы совсем стать похожим на именитого купца из царских времен.

— Не молчите. Радио или магнитофон действуют мне на нервы, а вот простая человеческая речь, идущая от души, успокаивает. Если хотите, расскажите мне о себе, вашей собаке или кошке, если они у вас есть. Расскажите о сынишке, который вчера разбил стекло. Или о жене, которая нашла в носке вашу заначку. Это куда интересней, чем выдумки киношников или писателей, — добавил он и закурил сигару, не забыв предложить короткую «гавану» водителю.

Скиф понюхал сигару, оторвал зубами кончик, выплюнул его в окно и сказал:

— Такие в Союзе сорок пять копеек стоили.

— У вас хорошая память.

Голос человека был тих и безмятежен, как у диктора в программе радио «После полуночи».

Скиф присмотрелся к его отражению в зеркале. Лицо ему показалось знакомым, как бывает всегда при встрече с людьми с клишированной внешностью, без особых примет и изъянов. Скиф почему-то сразу почувствовал даже некоторое уважение к этому пожилому человеку, которого дневная нервотрепка лишает спокойного сна.

Он плавно тронул машину с места и тихо покатил по пустой улице, держась подальше от света ярких фонарей.

— Обо мне нечего рассказывать. Как говорит мой друг и коллега Засечный — есть в нашей фирме такой шоферюга, — шофер, он и в Африке шофер. Все мы люди стандартные и подробно описанные в литературе. Вы ведь писатель?

— О да, целый день сижу и пишу, — охотно согласился пассажир.

— А что вы пишете, если не секрет?

— Кое-что — секрет, а что-то для служебного пользования. Но есть материалы и для открытой печати.

— Значит, вы коммерческий журналист, если у вас есть секретные материалы, — сыграл под простачка Скиф, принимая правила игры, навязанные клиентом.

— Что правда, то правда, большей частью коммерческий. Так диктует нам жизненная ситуация. Вот вы ведь тоже занимаетесь только чистой коммерцией? — с печальным вздохом поинтересовался пассажир.

— Только коммерцией, — подтвердил Скиф. — Ничего для души. И, главное, никакой политики.

— А что у вас есть для души?

— С детства выпиливал лобзиком, — нашелся Скиф.

— А сейчас не получается?

— Времени нет. И пилочки фигурные куда-то запропастились. Ни на одном рынке не сыскать. Да и денег нынче на хобби не напасешься.

— Понятно — семья большая, — оживился пассажир.

— Семья-то как раз маленькая: жена, дочка да я, но реклама постоянно навязывает дорогостоящие покупки.

— Да, реклама наш бич, но, с другой стороны, и благодетель. Она позволяет нам больше узнавать, больше зарабатывать, чтобы опять же больше тратить.

Пассажир откинулся на сиденье и счастливо улыбнулся. Видимо, в его душу вселялся желанный покой.

Скиф мягко притормозил у темной подворотни, чтобы не потревожить клиента.

— А теперь, когда вы успокоились от ваших нервных стрессов, — сказал Скиф, — говорите прямо, что вам от меня нужно, Николай Трофимович?

— Узнали… — с удовлетворением в голосе откинулся на сиденье пассажир. — Приятно иметь дело с умным человеком. Узнали по фотографии или по словесному портрету?

— Чутье подсказало. А сказать правду — вы удивительно схожи лицом с вашим сыном: и голос, и манера разговаривать — вы с Тото будто близнецы-братья. Да и адресок знакомый…

— Он в детстве выучил стишок про Тотошу и Кокошу, на каждом утреннике его читал.

— Понятно — трудное детство, папа в сапогах и портупее вечно на боевом задании, семья мыкается по офицерским общежитиям. Но все же воспитали достойного для общества человека. Сын пошел по стопам отца, но… Но несколько в другую сторону…

— Приятно слышать. Каждому отцу хочется, чтобы его сын был похож на него. Я рад — мальчик на правильном пути.

Приятное путешествие по ночной Москве совсем уж успокоило клиента. Он даже веки смежил от удовольствия.

— На пенсии вам бы спокойней спалось, — заметил Скиф.

— Нервы горят не на службе. Кровью сердце обливается за родную страну, когда видишь, в какую бездну пытаются ее свернуть иные радикальные вольнодумцы.

— Насколько я наслышан, генерал-майор КГБ Походин собаку съел на преследовании вольнодумства в СССР.

— Правильно, но с какими целями?.. А я отвечу — с благородными, — с гордостью ответил генерал. — И не жалею об этом.

— И чего же вы хотите от простого человека?

— Простой дружбы и человеческого разумения.

— Между удавом и кроликом?

Походин усмехнулся и встретился в зеркале со взглядом Скифа.

— С кем вы боретесь, Скиф, и от кого бежите? Разложим по полочкам. Вы знаете, что вы попали под амнистию? Несмотря на ваш побег из лагеря, с вас снята судимость. То есть уголовное преследование тут вам не грозит. Даже если взять в расчет… американского офицера, зарезанного вами в Боснии во время войны… Но кто докажет?.. Вопрос спорный, да и американцы действуют не самыми правовыми методами. Ну а теперь-то вообще!..

— Что вообще?

— С некоторых пор вы очень богатый человек, хотя сами того не подозреваете.

Скиф саркастически хмыкнул в ответ.

— Да-да, вы настолько богаты, что даже в тюремной камере у вас всегда будет телевизор, кормить вас будут из ресторана с воли, а каждое утро в тюрьме у вас будет начинаться с массажиста и ванны джакузи. Да-да, не смейтесь. Случись что, будете вспоминать мои слова.

— Ага-а! — с горечью усмехнулся Скиф. — Будет вам собачья каша, а в углу — параша.

— Я не люблю раскрывать чужие секреты, но тут вы как бы и не чужой. Ольга Викторовна написала завещание, содержание которого, разумеется, пока почти никто не знает. А я с некоторого времени, можно сказать, ее компаньон и духовник, поэтому в курсе всех ее дел. И хочу сразу предупредить вас, что имею на нее серьезные виды…

— Молодая цветущая женщина пишет завещание? — пропустив мимо ушей его последние слова, вскинулся Скиф. — Как это понимать?

— На молодую и цветущую уже два раза покушались, к вашему сведению. Поэтому я и предложил ей свои услуги. Мои люди в погонах все-таки надежней платных телохранителей. Разумеется, оперативная работа по раскрытию покушений нами проводится втайне даже от нее самой.

— А при чем здесь я?

— Хм… Ольга Викторовна, не дожидаясь следующего покушения на нее, все завещает своей дочери Нике, а до ее совершеннолетия во владение имуществом, в случае чего, должны вступить вы — отец девочки.

— В случае чего?

— Вы действительно не понимаете, что вам грозит в случае третьего, и удачного, покушения на Ольгу Викторовну? — вдруг, отбросив умиротворение, жестко спросил Походин. — Она, вероятно, написала на вас завещание в надежде на вашу защиту от тех, кто хочет ее устранения. Но вы должны понимать, что в случае чего она утащит вас за собой в мир иной.

— На меня падет подозрение в ее убийстве, и я загремлю под фанфары… вы хотите сказать?

— Приятно говорить с понятливым человеком, — засмеялся Походин. — В вашем положении на вас легко списать что угодно. А теперь с ее завещанием у вас к тому же появился мотив для ее устранения.

Скифа передернуло. Верить «голубым мундирам» было не в его правилах. Но тут многое походило на правду, и от этой правды веяло могильным холодом.

— Что вам от меня надо? — глухо спросил он.

— Нам? — улыбнулся Походин. — По долгу службы и по призванию — мы охранители. Охраняем покой обывателей от «великих потрясений». Вот цель и содержание нашей работы. Мысль моя не нова — в начале века ее сформулировал жандармский полковник Зубатов, ею же руководствовался Столыпин, стремясь спасти «благоглупых» от красного петуха революции.

Скиф повернулся к нему вполоборота:

— О чекистах и о любви немало песен сложено. Ближе к делу!

— К делу так к делу… Последняя «октябрьская» революция девяносто третьего года привела к власти анемичных выродков, не способных удержать власть. Как точно выразился в начале века генерал-прокурор Щегловитов: «Паралитики власти как-то беспомощно, нехотя борются с эпилептиками революции». Они ведут дело к всенародному бунту, а нам известно, чего стоит любой русский бунт. Заботясь о будущем государства Российского, мы сейчас должны в средних слоях общества открыть много выдающихся личностей, чтобы они обеспечили собой плавную замену и уход на покой умственно и морально деградировавшей верхушки.

— Кадры решают все! — усмехнулся Скиф. — Вы хотите, чтобы я подставлял свою голову ради того, чтобы Мучник стал президентом России?

— Господин Мучник — не на эту роль, — улыбнулся Походин. — На Руси царь-самодержец и самодур — еще полбеды, беду приносит царь-бесхребетник.

Скиф приблизил свое лицо к лицу Походина:

— Тогда говорите конкретно: вам нужен Скиф — стукач? Этого не будет, даже если мне придется шлепнуть прямо тут генерала из ФСБ.

— Мелко мыслите. Мы сможем вас даже вывести из-под удара, если на мадам Коробову будет… будет совершено третье покушение. Спросите — зачем?.. Отвечу — нам нужен атаман Всероссийского казачьего войска. Но не из голытьбы, а миллионер с харизмой — мученическим венцом. Герой в понимании обывателя.

— А если моего согласия на атаманство не будет?

— Тогда для вас и ваших друзей будет трибунал в Гааге и пожизненное заключение в суперкомфортной западноевропейской тюрьме.

— Что вы получите от нашей выдачи Гааге?

— Продемонстрируем лишний раз лояльность американцам, а они, в свою очередь, закроют глаза на некоторые наши операции в Европе.

— Предпочитаю еврокомфорт в России. Еще вопросы есть? Тогда выметайтесь!

Походин даже не пошевелился на его приказание.

— Василий Петрович, я уверен, рано или поздно мы сойдемся в цене.

— У подлости нет цены.

— Есть, да еще какая, — со знанием природы вещей кивнул Походин. — Смотря что считать подлостью. Для кого-то — подлость, а для нас — верность патриотическому и служебному долгу. Дверцу мне не откроете, господин атаман?

— В другом месте я б тебе крышку гроба открыл. Походин молча бросил на переднее сиденье деньги и неторопливо вышел из машины.

— Возьмите сдачу! — крикнул ему в спину Скиф.

Сзади к «Мерседесу» подкатил «жигуль» с Засечным. Походин, прежде чем удалиться в темноту, наклонился к Скифу:

— Вон и ваши подельники подкатили, живы и здоровы. Я попросил своих людей развлечь их пока анекдотами, чтобы нашему знакомству не помешали, Василий Петрович. Желаю спокойной ночи и приятных снов. Надеюсь, они не будут такими вещими, как в прежние времена.

Скиф выбросил на тротуар походинские чаевые. Он лихорадочно рассуждал: «Может, это сам Походин замыслил устранение Ольги. Ведь она — не дура. Вероятно, почувствовала, что стоит на краю пропасти, потому и написала завещание… Но почему она написала завещание на меня, а не на своего отца?.. Что бы там ни было, но Ольге угрожает опасность! Как мне, даже живущему по чужому паспорту, помешать черному замыслу синего генерала, за которым вся мощь государства?.. Как?.. Стоп, стоп!.. А может, именно мне, Скифу, Походин сейчас предлагал убить ее?.. Чушь!.. Бред какой-то… Оля, Оленька, Ольгуша, родная моя, что же это творится под российскими небесами, а?! Почему ты выбрала в завещании меня, а не своего отца?.. Господи, почему?..»

Засечный вышел из «жигуля» и подсел к нему в «Мерседес».

— Что за упырь болотный тебе мозги компостировал?

— Один из тех, благодаря которым мы еще на свободе, — ответил Скиф и брезгливо провел ладонью по лицу, словно стирая с него плевки.

На этом приключения Скифа не закончились. В трубке радиотелефона раздалось медовое причитание Нидковского:

— Василий Петрович, метрдотель ресторана «Арбат» заказывает машину для их клиента.

— Через десять минут буду. Пусть клиент ждет у входа.

Оглянувшись назад и убедившись, что «семерка» с Засечным и казаками следует за ним, Скиф направил машину в сторону торчавших в ночном небе зубьев Нового Арбата.

Увидев подкатившую машину, двое мужчин вывели под руки третьего, еле стоящего на ногах.

— Командир, доставь хорошего человека в Олимпийскую деревню, а то на нас телки повисли, — сказал один из них, открывая дверцу машины.

— «Зеленые» вперед.

— Фирма веников не вяжет! — одобрительно кивнул тот, протягивая купюры.

Пьяный, бормоча что-то нечленораздельное, сразу уткнулся лбом в переднюю панель. Промелькнул Киевский вокзал. Не доезжая «Мосфильма», остановившись на красный свет, Скиф услышал сбоку тихий, совершенно трезвый голос пьяного:

— Хубасти? Как дела?

— Как сажа бела! — буркнул Скиф, пытаясь в темноте салона рассмотреть лицо клиента.

— Тогда сверни в переулок и выбери двор потемнее — поговорить есть за что, как говорят в Одессе, — белозубо улыбнулся тот.

— Блин, как же вы меня нынче достали! — вырвалось у Скифа. — Ну, что еще-то от меня?

— Хочу поставить тебя в известность, что в сельской церквушке под Псковом одна старушка который год ставит свечки за православного воина Скифа и просит Бога уберечь его от пули злой, от хворостей душевных и телесных, от зависти черной подлючьей.

— Какая еще старушка?..

— Родной матушкой приходится мне та старушка, Скиф.

— Чего-то я лица твоего не припомню. Постой-постой — майор-особист, что ли?

— Теперь уже полковник.

— А-а…

Над горами торжественно плыл яркий серп полумесяца, неумолчно трещали в сухой траве цикады, из недалекого ущелья доносился истерический хохот и захлебывающийся плач шакалов. В душной афганской ночи, готовой в любую минуту взорваться воем мин и трассирующими очередями, к ущелью крались с приглушенными синими фарами три БТРа, под завязку набитые десантурой. Некоторым солдатам пришлось поместиться наверху, на броне.

Вглядевшись в темноту из люка первой машины, Скиф скомандовал в ларингофон:

— «Лягушки», стоп! Дальше километра два пехом… Десантура быстро выгрузила из бронированных коробок оружие и снаряжение. Чуть в сторонке за солдатами наблюдал майор в ладно подогнанном пятнистом комбинезоне.

— Принесло на нашу голову этого особиста! — чертыхнулся Скиф. — Если с ним что случится, полковник Павлов взгреет нас — мало не покажется.

— Мы дорожку протопаем, а он во второй заход, — предложил лейтенант Василько. — Так меньше риска для него.

— Майор, здесь с солдатами должен остаться офицер, пока мы переносим туда груз и окапываемся, — сказал, подойдя к особисту, Скиф.

— Нет вопросов, я остаюсь, — с готовностью откликнулся тот.

— Вот вам рация — держите меня в курсе, если что…

— А что, «если что»?

— Вроде бы не должно, но, бывает, и овца волком завоет.

— Учту, капитан! — согласился особист, принимая рацию…

Пригибали солдатские плечи тяжеленные рюкзаки, позвякивали болтающиеся на ремнях каски, оружие и саперные лопатки, сливался в единый монотонный шорох мерный шаг натруженных ног вперемежку с сопением, кряхтением и солдатским матерком…

Дойдя до горловины ущелья, Скиф, сбросив на камень рюкзак, прохрипел лейтенанту:

— Здесь ждем караван духов!.. Мимо не пройдут. Виноградов, Сафонов, ставьте «сигналки». Саперы — мины. Лейтенант, уточни позиции гранатометчикам.

Уже стал склоняться к зубцам дальних вершин полумесяц в небе, а десантура все продолжала углубляться в каменистый склон. Шакалий вой перекрывал глухие удары заступов и саперных лопаток, надсадный кашель и запаленный хрип солдатских ртов.

Из лежащего на бруствере шлемофона долетал писк. Поднеся его к уху, Скиф чертыхнулся:

— Черт, особист с двумя солдатами идет к нам!

— Приключений на задницу ищет! — бросил Василько и обложил особиста заковыристым матом.

— Ладно, ждем полчаса, а там посмотрим, — недовольно проговорил Скиф.

И снова хрипят солдатские рты, вдыхая спертый воздух душной афганской ночи, глухо стучат о спекшуюся от жары землю заступы и саперные лопаты. Вот уже и полумесяц вплотную приблизился к зубцам уходящих в небо вершин…

— Полчаса прошло с гаком, — напомнил Скифу лейтенант.

— Майор, ответь Скифу!.. Ответь Скифу! — прорычал тот в шлемофон и со злостью бросил его на бруствер. — Молчит, мать его!.. Полчаса молчит, козел!..

— Аккумуляторы на его рацию я новые поставил, — подал из окопа голос радист Земсков. — Сесть не могли.

Скиф поймал тревожный взгляд Василько и сказал решительно:

— Ты вместо меня командуешь. Снайперы Прасол и Багнюков идут со мной.

Скрылся за зубцами вершин полумесяц, черной шалью легла темнота на склон, по которому бесшумно скользили три фигуры, временами замирая и прислушиваясь к звукам ночи: вскрикам птиц, шорохам змей и какому-то непонятному бормотанию со стороны ущелья. Основная тропа скатилась под уклон, от нее в сторону черных скалистых разломов отделилась тропка.

— Запросто мог в темноте уйти по тропинке в горы, — сказал вполголоса крепыш Прасол.

— Мог, — согласился Скиф и свернул на нее.

Тропка привела их к подножию скалы. Идущий впереди Багнюков предостерегающе поднял одну руку, другой показал на камни. Скиф приник к оптическому прибору ночного видения — у камней притулилась драная палатка, перед пологом которой расхаживал часовой и дремал лохматый волкодав.

— Заходим с подветренной стороны, — шепнул снайперам Скиф.

Те кивнули и молча сняли с плеч винтовки с глушителями.

Два глухих шлепка, неслышимые из-за воя шакалов и стрекота цикад, для волкодава и часового перед палаткой оказались роковыми…

Трое пожилых «духов» с кривыми кинжалами-бабурами по кивку сидящего на ковре главаря вплотную подступили к трем связанным вместе шурави, когда раздался насмешливый голос Скифа, появившегося в проеме полога:

— Хубасти?[3]

Кинжалы выпали из рук «духов», и они, не сводя глаз с направленных на них стволов, подняли их вверх.

Скиф взял один кинжал и, потрогав пальцем его лезвие, перерезал на пленниках веревки. Те тут же схватили лежавшее у полога свое оружие и направили его на «духов».

— Спасибо! — с чувством сказал майор-особист Скифу и неожиданно для него выбил ногой «маузер» из руки опомнившегося главаря.

— Пошли на пастуший колокольчик и вот напоролись на этих, — виновато пояснил майор.

— Считай, второй раз родились, — хмуро сказал Скиф. Майор с готовностью кивнул.

— Давай на «ты», — предложил он.

— Как хочешь, — пожал плечами Скиф.

* * *

— Как вас хоть зовут? Тогда ведь знать было не положено, — остановив машину у гаражей-ракушек во дворе какого-то дома, спросил Скиф.

— Полковник Шведов Максим Сергеевич. Думаем у себя в управлении: что за странная фирма по извозу объявилась — богатенькие буратины по ночам больше на нее надеются, чем на своих костоломов-телохранителей. Смотрим — и один сосед из нашего дома интерес к фирме проявлять стал. Ну, думаем, нам тогда сам бог велел. Что Походин хотел от тебя?

Скиф ухмыльнулся и пожал плечами.

— В стаю звал? — наседал Шведов.

— Орлы стаями не летают.

— Обещал сдать Интерполу за сербские подвиги? — не отставал Шведов.

Скиф опять пожал плечами и промолчал.

— Обещал! — утвердительно кивнул Шведов и вроде бы обрадовался этому факту. — Этот на все способен!

— Не впутывал бы ты меня, полковник, в ваши семейные свары, — сказал Скиф. — У меня и так от всего чердак едет.

— Кстати, наши ребята еще на российско-украинской границе хотели поставить тебя в известность, что судимость за побег из зоны с тебя снята, да вас уж очень плотно пасла «наружка» Походина. Думаешь, бывший тестюшка с амнистией расстарался?..

— А кто?

— Полковник Павлов, комполка твой. Он тогда во все двери стучался. Нормальные мужики по нашей наводке, правда, уже после его самоубийства, в твоем деле покопались и пришли к выводу, что тебя к государственной награде впору представлять, да след твой к тому времени уже простыл…

— Свежо предание, — усмехнулся Скиф.

— Напрасно ты так. У нас сохранились еще люди, для которых совесть и закон не на последнем месте.

— А что это вы так о Походине? Чем он вам насолил? Порывшись в кармане, Шведов вытянул кассету и сунул ее в окошко магнитофона:

— Вот послушай.

Один голос, раздавшийся из магнитофона, принадлежал Походину. Другой, женский, заставил Скифа вздрогнуть:

Ольга: Господи, что за бред!.. Вы давно в зеркало смотрелись, Николай Трофимович?

Походин: Отчего же — бред? Вы только подумайте: объединив наши капиталы с капиталами вашего отца, мы не только танзанийские алмазы под семейный контроль возьмем, но и здесь, в России, будем самому черту не по зубам.

Ольга: Вот в чем дело! Не мытьем, так катаньем, значит, хотите с папашей оставить меня с голой задницей, чтобы от «сухого молока» впредь нос не воротила? Следовательно, взрыв в Останкине — не заказ Мучника, а артиллерийская подготовка к твоим матримониальным хлопотам? Что глазами хлопаешь, плешивый Ромео?..

Походин: Но-но-но! Если бы плешивый Ромео не привлек десять лет назад к сотрудничеству с органами тебя, была бы ты сейчас телезвездой и с нынешними капиталами? Не больно-то позволяй себе!..

Ольга: Плохо ты меня знаешь, мухомор! Я еще не то себе позволю! Отныне ни одной сделки с «сухим молоком», ни одного «Калашникова» через мою фирму. А станешь возникать — колонию номер тринадцать в Тагиле, для высокопоставленных подонков, я тебе в лучшем виде обеспечу…

Походин: Пугать Походина? Можно и впрямь твоему Скифу в Гаагском трибунале оказаться, а тебе — на нарах в Мордовии. С Походина-то и Мучника взятки гладки — в сделках с «сухим молоком» их подписи не засветились.

Ольга: Как, говоришь, фамилия пассии Скифа?

Походин: Павлова, кажется.

Ольга: Ее отец в Афганистане полком командовал?

Походин: Ну, командовал, потом проворовался и застрелился от позора.

Ольга (резко): На полковника Павлова генерал Походин и один мой близкий родственник повесили караваны наркотиков, которые он якобы переправлял из Афганистана в Союз. Ты представляешь, что будет, если вся правда о тех караванах появится в газетах? Причем не только в российских, но и в английских, швейцарских…

Походин: Ха-ха! Когда это было-то?.. Уж и государства того не существует… А как ты докажешь про ту наркоту?

Ольга: Спокойно. Душманский полевой командир Хабибулла и его люди, приводившие тебе на границу верблюжьи караваны с наркотиками, готовы в любой момент, в любой стране поклясться на Коране и дать показания следователям российской Генеральной прокуратуры на сей предмет.

Походин: Кто поверит кровавым душманам? А поверят — твой же папаша в Швейцарии первым сгорит синим пламенем. Он Хабибуллу на такую сумму обул, что и сказать страшно, подумай, умалишенная!

— Хабибулла жив! — вырвалось у Скифа. — Слава богу, хоть одного могу вычеркнуть из поминального списка. А до всего остального — не врублюсь. Не обессудь, полковник, еще от сербской войны не очухался. Думал, на родной земле душа отдохнет, а тут что-то такое творится…

— Какое?..

— Без поллитры не разберешься. Человеческого вроде бы ни у кого у вас не осталось… Глотки друг другу рвете, как псы лютые.

— Да уж, — согласился Шведов. — Идет грандиозная война без правил между мафиозными кланами за обладание государственной собственностью. А в ней, как в любой войне, — не до нравственности и человеколюбия. Пользуясь всеобщим бардаком, всякая гниль торопится делать деньги сегодня, чтобы обеспечить впрок себя, детей и внуков, как этот Походин или, прости, твоя Ольга. К сожалению, она ягода одного с ним поля. Не хотел тебе говорить об этом при первой встрече…

— И не говорил бы.

— Сказал — может, поможет сориентироваться на местности. Кстати, дочери полковника Павлова не надо пока знать, как мерзавцы довели до самоубийства ее отца.

— Почему?

— Походин и те, кто тогда прикрывал его, пойдут на все, абсолютно на все, чтобы эта правда не всплыла. Но она всплывет, я тебе обещаю, Скиф. Не обещаю только, что это будет скоро…

— Почему я должен верить, что ты не из холуев Походина?

— Ты ничего не должен, Скиф, — вздохнул тот. — Как говорится, заплатил всем и за все выше крыши… Я лишь хочу предупредить, с какой стороны тебе беды ждать, хотя по службе не имею права делать этого. Пошел на нарушение, когда узнал, что Походин усиленно разрабатывает тебя. Как ни крути, я твой должник по гроб, Скиф.

— У меня таких должников как собак нерезаных… Шведов усмехнулся и выдернул из-под обшивки сиденья «жучок».

— Прошу прощения. Ждать информации от тебя не приходилось, пришлось записать ваш разговор с Походиным. Меня очень интересует, почему он так вцепился в тебя.

— Он же сам сказал об этом, — Скиф хмуро кивнул на магнитофонную кассету в руках Шведова. — Ряженого атамана вашей Конторе надо с… харизмой, который будет плясать под вашу дудку.

— Не нашей Конторе, Скиф, а Походину и тем, кто стоит за ним. К нашей Конторе Походин имеет отношение, как ты к папе римскому… У него еще при Андропове всплывали делишки, но каким-то образом все сходило с рук. В девяносто первом за махинации с недвижимостью трибунал все-таки червонец ему влепил, и, как понимаешь, тогда лампасы со штанов тоже спороли.

— Прямо Мефистофель какой-то! — вырвалось у Скифа. — Почему же тогда он не в тагильской зоне?..

— Это — вопрос! — усмехнулся Шведов. — Через два года сухим вышел. Хоть дерьмо уже не отмыть с его генеральского мундира, но любит в нем покрасоваться и за национального радетеля себя выдает.

— Твоя Контора опять копает под него?

— Да как сказать… Он свой везде: у демократов, у коммунистов, у сионистов и фашистов. Всюду вхож. Все гребет под себя. Он занимается имиджмейкерством, создал ряд информационно-аналитических структур, напоминающих наши, но с обратным знаком… Вопрос — зачем? Кроме того, его люди открыли ряд подставных фирм в офшорных зонах мира. Чем занимаются эти «фирмы», можно догадаться, зная, кто его благодетели и друзья здесь.

— Кто, если не секрет?

— Те, кто имеет власть и деньги, но «меньше знаешь — крепче спишь», Скиф. Походин — лишь звено в цепи. За рубеж через фирмы вроде «Скифа» Коробовой гонят все: от военных технологий до новейших систем оружия.

— Понимаю — моя бывшая сделала финт ушами и кинула своих подельников, а теперь справедливо опасается их мести. Но я никак не врублюсь, почему она сделала распорядителем собственности до совершеннолетия дочери не своего отца, а меня?

— Я и сам не пойму! — пожал плечами Шведов. — Загнала себя в угол баба… С Мучником в доле занималась нефтью, металлом, жратвой. Сколотила баснословное состояние. Квартиры в Лондоне и Женеве. Виллы в Испании и на Кипре…

— Зачем столько-то?

— У богатых свои причуды. Ее счета в Лондоне и Цюрихе с шестью нулями… Сейчас, видно, что-то не поделила с компаньонами или впрямь про мораль вспомнила — решила в сторону, а коготок-то увяз…

— Может, испугалась вас, гэбистов?

— Мучника она испугалась, а за защитой кинулась к Походину. В общем, сам слышал: попала баба из огня да в полымя… Ты все понял, Скиф?..

— Одного только не понял, — горько усмехнулся тот. — Если вы знаете всю подноготную походинской гоп-компании, почему не прихлопнете их?

— Ски-и-иф, на все свое время… Мой совет тебе на прощание: Походин теперь будет тебя пасти, кого-нибудь из лично преданных натравит. Слушай их, но делай все наоборот, тогда еще будет шанс сохранить друзей и свою буйную голову.

Шведов высунулся из дверцы машины, подозрительно оглядел занесенный снегом двор и повернулся к Скифу:

— Надо будет, я найду тебя, а пока обо мне забудь. Одно твое неосторожное слово про нашу встречу — и полковника Шведова найдут на свалке с проломленным черепом. Если еще найдут…

Скиф хмуро кивнул в ответ и долго еще смотрел вслед пьяно спотыкающемуся полковнику, уходящему в глухую арку. Откуда-то из темноты двора выехал «жигуль» с Засечным и казаками.

— Хмырь пригрелся и выходить на мороз не хотел, что ли? — спросил Засечный.

— Да не-ет, — ответил Скиф. — Рассказывал про способ получения самогона из грибов.

— Каких грибов? — Засечный покрутил пальцем у виска.

— Из мухоморов. Сушеных…

— Во-о народ! — засмеялся Лопа. — И до грибов-мухоморов добрался!

ГЛАВА 23

Ранним утром в конце смены Скиф позвонил в Калугу отцу Мирославу и снова справился о здоровье Алексеева. В пять утра он был уже на ногах и бодрым голоском с прибаутками сообщил, что здравие скромного послушника Александра не такое тяжелое, как прежде, но все же желает лучшего. Мирослав повторял бесконечное число раз, что ждет их с Засечным в гости.

Скиф сердечно попрощался с Шабутским и завалился спать.

* * *

В полдень Скифа разбудил телефонный звонок. Он снял трубку и буркнул спросонья:

— Да… да… Это я. Доброе утро, Оля…

— Какое утро! День на дворе.

— Ну, тогда добрый день!

— Тебя можно поздравить?

— С чем это?

— С брачной ночью… Не выспался, милый?

— Не говори глупостей.

— Как, еще нет? Не ожидала, что ты у меня такой застенчивый.

— Оля, скажи мне лучше, это правда, о чем мне сообщил вчера старший Походин? Что за наследство?

— Походин и правда — это все равно что я и… порядочность… Твое здоровье!

— Оля, ты пьешь?

— У меня творческий отпуск. Мне нужно отдохнуть от вас всех.

— Съездила бы к Нике.

— О господи! Мучник меня спроваживает на Канары, этот — в Альпы. А я хочу по-человечески побыть в родной Москве. К чему мне ехать к Нике, если она сама вот-вот приедет на каникулы. Честно говоря, я ее долго не могу выносить. Мне же приходится с ней разговаривать через переводчицу.

— Сама виновата. Зачем отдала за границу?

— Думала, дед с бабкой за ней там лучше присмотрят. А они взяли да развелись… твое здоровье! Дед кинул внучку на руки немке-бонне, и с рук долой… Я тут поразмыслила на трезвую голову и решила — ты должен жениться на Ане.

— Походин настучал?

— Какое имеет значение, кто настучал? В данном случае просто голый расчет. Детей у нее не будет. Когда Мучник или кто другой любыми путями спровадят меня на тот свет, лучшей матери для Ники не найти.

— А на тебе не посоветуешь жениться?

— В третий раз замуж? Ищи дурочку помоложе. Я уже свободы вкусила.

— В последний раз спрашиваю: Походин говорил правду?

— Что я все оставила Нике?.. Правда. А что тебе не нравится?

Он с остервенением бросил трубку.

* * *

Разговор показался продолжением кошмарного сна, который мучил его ночью. Вернее, не сна, а бесконечного сериала. Снова горы, желтое ущелье, по которому плетется поезд-«кукушка», как тогда во сне с полковником Павловым. Только на этот раз поезд с вагонами без стекол и без крыши въезжает в черный туннель.

Скиф в поезде один. И вообще в целом сне он — один-единственный персонаж.

Долго едет в темноте, как в детском аттракционе «пещера ужасов», когда из темноты неожиданно выдвигаются на тебя привидения. И вот в который раз он снова и снова попадает в подземный город-храм.

Те же столбы-сталактиты, тот же ледяной прозрачный купол высоко над головой. Не раз и не два он бродил во сне по лабиринтам этого города и все время выходил на одно и то же место — к кумирне с глиняной богиней и алтарем, на котором возвышалась хрустальная пирамидка с хрустальным шариком. Десять лет его преследовал этот сон.

Было в нем нечто таинственное, влекущее, но вместе с тем и пугающе-ужасное. Такое случается, когда человек смотрит в пропасть с высоты шестнадцатиэтажного дома: и страшно, и хочется сорваться вниз и полететь.

Богиня с воздетыми кверху руками начинала сиять. Сначала как золотая вещица, затем как голограмма, которую можно обойти и рассмотреть со всех сторон.

На этот раз она все росла и росла, пока Скифу не пришлось смотреть на нее снизу вверх.

Зазвучала музыка, даже не музыка, а какой-то подземный гул, в котором не различить отдельных звуков. Он словно клещами сдавливал голову и стискивал дыхание.

Полупризрачная богиня опустила руки, подняла голову и открыла пустые глаза, из которых лазерными лучами расходилось золотисто-голубоватое сияние.

— Вот ты наконец и наш, воин Гинду… Чаша твоих страданий перевесила чашу крови, пролитой тобой. Возьми священную маманду и взгляни на свою судьбу!

Перед Скифом выплыл хрустальный шарик и встал, переливаясь всеми цветами радуги.

— Всего девять было маманд. Девять — по числу планет, детей великого отца Солнца, дарующего жизнь. Девять маманд было даровано людям для познания вселенского разума. Девять измерений пронизывают пространство и три царства мира живут одно в другом: царство духа, царство материи и царство людей. Эпох тоже было девять. Восемь раз зарождалась и исчезала на Земле жизнь. Наступила последняя эпоха.

Скиф зябко повел плечами, хотя от прозрачной сияющей фигуры и от маманды исходил сильный жар. Тьма исчезла, на него вплотную надвинулось звездное небо. Так близко, словно Земля под ногами превратилась в футбольный мяч и он стоял на нем.

— Вглядись в свою судьбу!

Скиф прищурился. В хрустальном шарике пылало пламя.

— Это очистительный огонь, он превратит тебя в священный пепел.

«Вселенская перспектива», — подумал Скиф.

— Ум твой еще короток. Как у человека. Очистительный огонь сожжет твою душу, а не тебя. Тебе придется принести на алтарь жертвы свою дочь.

— Не бывать! Кто ты?

— Я — созидающее зло. Люди меня называют Ана Кали или…

— Или дьяволом? — догадался Скиф.

— Что названо — то уже существует. Созидающее зло даровало вам технический прогресс, который принес наслаждение комфортом, но породил еще большее зло. В мире людей никогда не было и не будет места добру. Оно живет в духовном мире, но у человека нет надежды обрести бессмертие. Хотя человек может стать вечным, как пророк, в мире зла. Еще до твоего рождения тебе выпал такой жребий — стать бессмертным в мире зла.

Скиф невольно попятился от этой дьявольской силы, исходившей от видения, но уперся спиной во что-то живое, колышущееся, движущееся. За ним плотной стеной стояли афганские цыгане, те, что просили подаяния в электричке Калуга-Москва.

— Это твои проводники в мир вечного зла. Они охраняют тебя.

Скиф поднял камень и замахнулся на перекошенного дервиша, пританцовывавшего на деревянной колодке. Цок, цок, цок — отстукивал убогий своей культей. И забытым гулким эхом отзывался этот звук в голове Скифа, отчетливо напоминая ему тиканье ходиков из его далекого детства.

— Не смей — это Хранитель Времени. Убьешь его — остановится время. Тогда наступит смерть для всех миров.

Скиф повернулся к великану в обрезанных сапогах.

— Это Хранитель Пространства. Разобьешь ему череп — разорвешь пространство, и в бреши ринутся захватчики из других миров.

На маленького побирушку с бритой головой у Скифа не поднялась рука.

— Этот ребенок — наследственное зло, груз прародительских грехов, которые достаются каждому младенцу от всех его предков. Когда он вырастет, девятая эпоха жизни на Земле закончится вместе с Землей, потому что дети не в силах вынести тяжести грехов всех своих предков. Они будут умирать во чреве матери.

— Запомни, ты должен принести свою жертву очистительному огню, иначе мы покинем тебя навсегда…

Именно на этом месте его разбудил звонок Ольги.

…Скиф приподнялся на локте и выглянул в окно. Дед Ворон возился в своем саду, обматывая стволы деревьев блестящей на солнце пленкой. Голуби и галки, прикормленные стариком, и в саду не давали ему прохода. Прыгали по свежему снегу у самых его ног, оставляя следы-крестики.

…Об отношениях с Аней Скиф действительно не сказал Ольге всей правды. Не потому, что боялся. Он и сам еще не понимал, что случилось сегодняшней ночью.

Около двух часов ночи он проезжал мимо Киевского вокзала и увидел неподалеку от въезда на Бородинский мост лежавшую на проезжей части пожилую женщину с двумя сумками. Скиф ехал без пассажиров, заказов после встречи с Походиным и Шведовым не было.

Он остановился, следом за ним притормозил и Засечный. Тот тоже был один — братьев Климовых он уже развез по домам. На теле женщины не было никаких следов автодорожной травмы. Ей просто стало дурно, когда она пересекала улицу с двумя огромными авоськами, набитыми пустыми бутылками.

От немытой и оборванной бродяжки несло перегаром.

— Оттащите ее на тротуар, — презрительно сплюнул сквозь зубы подоспевший к тому времени милиционер. — Таких за ночь вокруг вокзала по десятку замерзает.

— «Скорую помощь» бы вызвать, командир, по радио, — сказал Скиф.

— Бросьте вы ее, всех не натаскаешься. «Скорая» к нормальным людям из-за таких вот не может приехать вовремя. Да еще заразу врачам в машину занесет.

Милиционер несколько раз легонько толкнул ее носком сапога под ребро и, услышав пьяные стоны, проговорил в микрофон: «Я — Двадцать третий. На участке все в порядке».

Засечный со Скифом погрузили несчастную пьянчужку в «жигуль» и пошли колесить по мокрому снегу в надежде, что их пути пересекутся рано или поздно со «Скорой помощью».

И точно — на Арбате, сразу за зданием Министерства иностранных дел, навстречу им шла машина с красным крестом на бортах. Водитель «Скорой» обложил их злым от усталости матом, когда они двумя машинами преградили ему путь. Рыжий фельдшер орал, что у них заканчивается смена и что «Скорая» не маршрутное такси для бездомных.

Потом он вышел, зевая в кулачок. Разбудил врача. Врач тоже вышел из кабины… Перед ними стояла Аня.

Холодно кивнув Засечному и Скифу, она осмотрела больную и властно прикрикнула на фельдшера и водителя. Те послушно погрузили бомжиху в салон машины.

— Вы куда едете? — усталым голосом спросила Аня.

— Куда бог или черт пошлет, — ответил Скиф, кивнув на телефонную трубку в руке. — Пока ждем вызова. А вам куда?

Аня замялась. По ее лицу было видно, что собралась она домой — халат уже сняла и держала его на руке вместе с сумкой.

— Да подкинь ты ее домой на «жигуле», а я за тебя поработаю, если Нидковский позвонит, — сказал Засечный, стрельнув лукавым глазом на смущенную Аню.

— Нет-нет, что вы! Я вернусь на работу, высплюсь в дежурке. А утром на метро.

Но Засечный уже вложил свои ключи в руку Скифу, забрал ключи от «Мерседеса» и сел за руль иномарки. Посигналив, подбадривая Скифа, он резко газанул с места. Вскоре, медленно-медленно развернувшись, пошла прочерчивать ночную темноту красными огнями машина «Скорой помощи».

Скиф открыл дверцу и нерешительно предложил:

— Садитесь, пожалуйста.

От Ани пахло валерьянкой и еще какими-то сердечными каплями. Скифу было неловко глядеть, как она суетливо прихорашивалась перед зеркалом, словно стыдясь своего усталого вида.

Они обменялись малозначащими фразами и потом долго молчали, пока Аню не сморил сон. Во сне она притулилась к его плечу головой. Скифу было неудобно вести машину, сначала он попробовал чуть отстранить ее от себя. Затем обнять, но все равно она ему мешала. Он остановил автомобиль, и Анна проснулась. А уже совсем потом ему стало как-то неприятно, что первая близость произошла у них в машине. На «брачную ночь», о которой говорила Ольга, все это было слишком мало похоже.

На следующий день он ночевал или, вернее сказать, дневал у Ани, и вовсе не потому, что прозорливая Ольга «благословила» их связь. Он чувствовал себя виноватым перед женщиной, которую один из «ангелов-хранителей» в ильичевской маршрутке нежно назвал «подранком».

Ночью ему опять приснился сон, один из тех самых, афганских.

Снова этот поезд, снова выезжают из узкого ущелья. Но теперь он не один. Народу много, среди них знакомые цыгане.

Одна из цыганок в пестрых шелковых шароварах вцепилась в него на полустанке посреди желтой, бесплодной, будто нарисованной степи.

— Ты один, и мы одни. Мы бродяги — ты бродяга. Дай погадаю, кого ты ищешь!

Скиф никогда еще не поддавался на уловки цыганок, но во сне как-то онемел и сказал:

— Давай.

Она присела на корточки. Веером разложила на своем подоле замусоленные карты.

— От прабабки достались, — похвасталась цыганка. — А ей — от ее прабабки. Только такие карты молодому да красивому правду скажут.

Она что-то запричитала и показала пальцем на карты:

— Вокруг тебя три дамы и повсюду кровь. Родственницы — любимые… утром узнаешь.

Самое интересное, что Скиф по какому-то мультипликационному пейзажу и во сне понимал, что это сон. Мучительно хотел проснуться, пробовал приподнять голову, видел фронтовиков на фотографиях в Аниной квартире, но сон опять же наваливался на него.

— Покажи своих дам, Шайтан-Нукер…

Скиф выбрал даму пик, даму червей и даму бубен.

— Ай да удалой! Тогда сам скажи, какую убьют. Скиф показал пальцем на бубновую.

— Ай да незарегистрированный! — снова заблажила цыганка и принялась метать карты.

— Два короля — треф и пик — спрятались за бубнового туза. Они бьют пикового валета, это ты. Скажи — бубновой даме не бывать там, где свистит ветер. Дама пик за тобой спряталась. Пусть не боится. Дама червей пусть боится светлых валетов…

Запомнились маленькие грязные ручки цыганки с оловянными колечками, как у афганских сородичей.

ГЛАВА 24

Златовласую даму бубен разгадать было нетрудно. Полдня он безрезультатно вызванивал ее через референта Тото, секретаршу и даже ненавистного Симу. За полдня бесцельной езды по городу он все-таки вычислил, где ее искать — на аэродроме в Жуковском.

Там она, трезвая как стеклышко, собиралась опробовать новенькую, только что подаренную ей Симой двухместную «Сессну».

— Полетим со мной? — задорно выгнула она левую бровь. — Или уже разучился?

— На мой век этого с гаком хватило. Отлетался голубь.

— Не зарекайся, угонщик вертолетов. Попробуй мою ласточку.

На Ольгу, такую стройную, красивую, в облегающих белых джинсах и тонком свитере, пялились вовсю авиатехники и инструкторы.

— Оля, я за тебя боюсь, — сказал Скиф.

— Раньше нужно было бояться, когда я во всем полагалась на тебя. Теперь я не хуже любого мужика со всем справляюсь. Или ты снова собираешься пугать меня своими прорицаниями?

— При чем тут ты? Я видел плохой сон про Нику.

— Пойди проспись, бабка-гадалка. Надоели мне твои детские нежности. С виду бандит сицилийский, а в душе баба.

Над летным полем в чистом небе высоко стояло солнце. Ряды белокрылых самолетов на полосе, казалось, рвутся в небо. Белоснежный шарф на шее Ольги победным стягом бился на ветру.

* * *

История с подарком самолета выглядела почти семейной идиллией.

В последние годы Ольга стала явно перебирать со спиртным. По наблюдению Симы, она заразилась «болезнью менеджеров» — каждые полчаса не более чем глоток кампари, шерри или коньяка. За день набиралась приличная для дамы норма. К тому же и ее Ольга раз от раза все увеличивала…

К чему бы это привело, трудно сказать, если бы во взбалмошной Ольге неожиданно не проснулась страсть к спортивной авиации. Если в ранней юности ей грезился белый автомобиль, то после одной слезливой американской мелодрамы, где уж очень спортивного вида героиня улетала от надоевшего ей любовника-шейха из Аравийской пустыни на легком белокрылом самолете, она буквально заболела небом. С тех пор для нее личная свобода стала почему-то ассоциироваться только с таким белокрылым птахом.

Ольга записалась в частный аэроклуб, коих немало развелось на бренных останках доблестного ДОСААФа, и не жалела денег на обучение по летной программе. Мучник сначала испугался ее страстного желания иметь собственный самолет, но, подумав, даже обрадовался ее новому увлечению.

«Меньше будет совать нос в дела фирмы, — подумал тогда он. — Не дай, конечно, такого бог, но если вдруг мадам разобьется на своем самолете, то я, как муж, унаследую все ее активы и ее недвижимость за бугром. Тогда Сима Мучник навсегда покинет эту паскудную страну и уедет к папе, Мучнику-старшему, в солнечную Хайфу, где станет одним из самых богатых людей Земли обетованной».

Конечно, в Хайфу или во Флориду можно было уехать и сейчас, но Сима понимал, что такой шальной «прухи» в бизнесе, как в охваченной хаосом распада России, у него нигде больше не будет. К тому же бывший лагерный петух-обиженка, воспитанный на почитании блатной романтики, буквально бредил желанием доказать всему уголовному миру, что он, Сима Мучник, которого в бараке все, кому не лень, совали мордой в парашу, в новой демократической России — столп общества, могущественный властитель судеб людских… Одних денег для этого было мало, нужна была еще и власть.

Как это ни странно, но завещание Ольги Симу напугало не с финансовой стороны. Он поверил, что Ольга не кидает его на миллионы долларов, а лишь заботится о своей безопасности, а напугало со стороны, так сказать, политической. К его мечте о власти через узенький ручеек к тому времени была уже переброшена тонкая жердочка — влиятельные в политике люди предложили ему баллотироваться в депутаты Госдумы. Разборку с дочерью самого Хозяина Империи Виктора Коробова позволить себе Сима сейчас никак не мог. К тому же в будущем он хотел использовать тестя в своих стратегических интересах.

Баллотироваться в Госдуму ему предложили от одного восточно-сибирского национального округа, население которого занималось собирательством, охотой и рыболовством. До развала СССР остряки шутили, что этот малый народ занесен в Красную книгу, а потому уже живет при коммунизме.

Именно этот коммунизм обещал вернуть малому народу Мучник, если малый народ изберет его своим депутатом. Правда, как это он сделает, Сима даже не собирался задумываться… Люди, предложившие ему депутатство, намекнули о несметных запасах нефти на океанском шельфе, примыкающем к земле обитания малого народа, а за нефть он готов был драться хоть с самим чертом.

Для нового российского политика любая грязь, которой его обливают в прессе или на экранах ТВ, просто божья роса. Поэтому, пробиваясь в политику, Сима не опасался разоблачений конкурентами своих коммерческих махинаций.

Но несмотря на это и свою представительную внешность, Мучник, однако, не был еще готов для игры по-крупному. Он опоздал; игру, которая, помимо удовлетворения его оскорбленного тщеславия, обещала в будущем еще и крупный гешефт, надо было начинать раньше, правдами или неправдами заручившись поддержкой сплоченных сообществ и состоятельных клановых корпораций.

Сима поговорил с раввином о возможном обрезании, но всеми уважаемый ребе Меламуд, разглядев подслеповатыми добрыми глазами, кто перед ним, замахал в ужасе руками и затряс седыми пейсами. А знакомый аравийский шейх — прожигатель жизни — то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал Симе принять ислам и обзавестись двумя, а лучше четырьмя женами. Симе и одной Ольги было более чем предостаточно.

Таинственные российские масоны приглашать его в свой круг тоже не торопились, что Симу очень огорчало. Ехать в какое-нибудь дальнее зарубежье, чтобы там вступить в открытую для профанов авторитетную масонскую ложу, не было расчета. Он хорошо знал, что это будет стоить больших денег и займет много времени, к тому же явные и тайные масоны отличаются друг от друга, как огонь и вода.

Когда несколько дней назад в машине в пылу ссоры Сима выпалил Ольге, что знает, кто именно организовал взрыв ее «БМВ» в Останкине, при котором погиб водитель, он просто блефовал. На самом деле он так и не узнал, кто именно заказал его супругу. Но, будучи от природы мнительным и патологически трусливым, убедил себя, что неудавшееся покушение неведомые бандиты провели с целью запугать не Ольгу, а его, будущего политика Серафима Мучника.

Были у него веские основания подозревать и саму Ольгу в инсценировке покушения на саму себя. Говоря языком психологов — поклонников Фрейда, этакое своеобразное предупреждение ему о ее скрытых, подсознательных намерениях.

Он ломал голову и так и сяк и, не придя ни к какому выводу, решил, что все же это какие-то криминальные структуры добиваются, чтобы он снял свою кандидатуру на выборах в Госдуму.

«В таком случае, — думал Сима, — следующее покушение — на меня самого — окажется удачным. Есть только одна сила, способная обеспечить мне стопроцентную победу на выборах в Думу и при этом сохранить жизнь, — это отец Ольги, Коробов».

Мучник знал, что у Хозяина Империи есть по всей стране тайные силовые структуры и есть способы влиять на сильных мира сего. Он понимал, что проторить дорожку к не очень жалующему его тестю можно лишь через Ольгу. Конечно, она кинула отца, но рано или поздно они помирятся — был уверен Сима.

Белоснежная «Сессна», купленная на левые приработки Мучника и торжественно подаренная жене, по стратегическому его замыслу, должна была стать заложницей благодарного расположения Ольги к мужу, а в обозримом будущем — мостиком к обретению им «крыши» в лице охладевшего к нему всемогущего тестя.

* * *

Особым пунктиком стала для Симы разгорающаяся, как пламя на ветру, ревность Ольги к сопернице. Он несколько раз с параллельного телефона подслушал нервный разговор Ольги со Скифом относительно его новой пассии — Ани Беловой. То-то через папашу навел справки, и однажды, как бы невзначай, Мучник оставил на распахнутом календаре в доме телефон и адрес Ани.

Бедная женщина так и не узнала, кого благодарить за неожиданный визит к ней Ольги. Подозревала все-таки Скифа: он подстроил эту встречу от своей болезненной порядочности, чтобы по-хорошему, раз и навсегда порвать с бывшей женой.

— Ты? — злобно выдохнула Ольга, стоя в проеме открытой входной двери, и свистящим шепотом добавила: — Тихоня…

— Какая уж есть, — еле сдержала себя Аня.

— Вот ты-то мне и нужна.

— А вы мне, признаться, не очень.

— Поговорим?

— Как угодно…

— Не на пороге же, — гордо вскинула голову Ольга.

— Проходите уж.

— Спасибо за приглашение, — со злорадным ехидством обронила незваная гостья, пристально всматриваясь в глаза соперницы.

Ревнивая злоба на ее лице внезапно сменилась ужасом. Что-то заставило ее отшатнуться от Ани. Она вдруг увидела в ореховых глазах хозяйки дома сполохи пожаров, озаряющих беломраморную холодную глыбу Белого дома октября девяносто третьего года…

Тусклое осеннее солнце пробивает еще не рассеявшийся туман. Цепи спецназовцев рваными волнами накатывают на площадь перед Белым домом. Из танковых пушечных жерл вырываются снопы огня — праздничный салют для подвыпивших зевак и гуляк, облепивших все смотровые площадки вокруг строптивого парламента. Грандиознейшая историческая премьера…

Зрители, зрители, зрители…

Они все накатывают, равно как и силы, атакующие первый в истории страны свободный парламент. Зеваки с семечками, колясками, бутылками.

— Снимай поступь истории… Снимай! — истошно вопила в тот день Ольга трусоватому оператору.

— Снимай, снимай, — подбадривали оператора гуляки. — Пусть весь мир увидит, как начальники начальникам кровь пущают!

И оператор, не отрываясь от камеры, все снимал и снимал. В видоискателе мелькали перекошенные злобой лица людей, освещенные вспышками танковых залпов и отблесками пламени от горящих этажей здания парламента, зыбкое и постоянно меняющееся, искаженное отражение событий в мутных водах Москвы-реки.

— Развернись-ка на девяносто градусов! — вдруг вцепилась Ольга в оператора.

Со стороны Смоленской набережной показалась толпа людей с красными флагами и транспарантами с наивными, давно забытыми лозунгами военной поры: «Родина-мать зовет!», «Враг не пройдет!» Им навстречу бросились зеваки, а за ними — журналисты и телевизионщики. В толпу, состоящую в основном из стариков и старух, вклинились милиционеры и, орудуя дубинками направо и налево, начали ее рассеивать. К блюстителям порядка присоединились пьяные зеваки и провокаторы: замелькали кулаки, древки транспарантов, обрезки труб и стальной арматуры.

— Снимай! Снимай! — кричала Ольга оператору. — Это как раз то, что надо!

И тут в просвет между рядами непримиримых противников с тревожным воем и включенными мигалками ворвалась машина «Скорой помощи». Из нее на ходу выскочила худенькая женская фигурка в белом медицинском халате, с санитарной сумкой на боку. Она вскинула вверх руки, призывая осатаневшую толпу остановиться:

— Опомнитесь, братья!.. Люди вы или звери?! Опомнитесь!!!

— Снимай! Снимай эту дуреху! — кричала Ольга оператору в ухо. — Классный материал — в стиле Эйзенштейна!..

Тогда-то Ольга в первый раз встретилась с Анной. Она сразу возненавидела эту девчонку с ореховыми глазами и с идиотскими принципами в башке.

На мосту жерла танковых орудий выплюнули очередную порцию огня. Вслед за яркой вспышкой, как на праздничном салюте, над головами собравшегося люда взметнулись кепки и из конца в конец покатилось:

— Ура-а-а-а! Свобода! Да здравствует свобода-а-а-а!

— Да здравствует свобода-а-а-а! — кричала Ольга вместе со всеми под удивленными взглядами оператора и той девчонки в медицинском халате.

Как сочно, с пафосом звучат эти красивые слова под грохот канонады, как пьянят они и побуждают к немедленному действию!

И на набережной, удесятеряясь в яростном напоре, с новой силой разгорелась затихающая было рукопашная схватка. Все безжалостней становились удары, все громче вопли и стоны, все злобнее лица и яростнее русский мат…

Аня отшатнулась к стене от горящего ненавистью взгляда гостьи. А в затененных длинными ресницами глазах соперницы Ольга вновь увидела отблески пламени Белого дома и огоньки скорбных свечей…

Сколько времени прошло от начала побоища — час, два часа, а может — всего-то десяток минут?.. Люди бьются жестоко, насмерть, потеряв ощущение времени. Рядом с Аней рухнул на грязный и мокрый асфальт пенсионер, сжимая в руках обломанное древко от красного флага. Она распахнула медицинскую сумку, кинулась к нему на помощь. А тут прямо на нее валится парнишка-милиционер, обливается хлынувшей из-под каски кровью.

— Хватит сопли жевать! Снимай! — слышит Аня, освобождая голову милиционера от каски.

Она поднимает глаза и встречается взглядом с глазами известной красавицы телеведущей.

— Дочка… Дочка… — раздается хрип поверженного старика. Аня вынимает руку из-под его затылка — пальцы ее залиты теплой, густой и липкой кровью. Камера оператора уже глядит в другую сторону… Спешит запечатлеть исторический момент.

Аня провела рукой по лицу, словно снимая паутину, мешавшую смотреть.

— Я вас узнала… Присаживайтесь.

— Я тебя тоже, — с усмешкой произнесла Ольга. — Выпить хочешь?

Она присела на диван к журнальному столику и вынула из сумки плоскую бутылочку коньяка.

— Давай рюмки. Нам с тобой есть кого и что помянуть.

Ольга выпила и хрипло вздохнула. От предложенной закуски отказалась. Она долго сидела, чуть покачиваясь, потом откинула челку со лба и резко повернулась к Ане. Долго рассматривала ее, словно не понимая, что же такого особенного Скиф нашел в этой Золушке.

Вот разве что глаза, в которых клубились воспоминания.

…Гул голосов пронесся над улицами, подобный тому, какой пролетает над стадионом, когда любимая команда забьет гол. Это со стороны Садового кольца нарастает тяжелый топот. Милиционерам идет подмога. Наконец в толпу дерущихся врывается когорта омоновцев со щитами и в шлемах. Ольга со съемочной группой едва успевает юркнуть в закоулок.

Омоновцы методично, под счет командира с мегафоном, орудуют дубинками. На мостовую полетели поборники свободы нравов и рядом с ними легли, растеряв вставные челюсти, ретрограды, защитники тоталитаризма. Всех подряд укладывает резиновая дубинка.

Толпа разбилась на мятущиеся группки. Люди в панике кинулись назад, к Смоленской набережной, сминая на пути непроворных и больных. Худенькая женщина-врач прикрыла собой умирающего старика, но безжалостная толпа и ее втоптала в землю.

— Снимай! — крикнула оператору Ольга и сама побежала вперед.

Под раскатистый гул танковой канонады зеваки бросились врассыпную с импровизированных трибун на подоконниках, балконах и парапетах. На набережной остались лежать лишь распластанные люди. Ольга побежала к женщине-врачу, повернула ее окровавленную голову навстречу камере так, чтобы самой тоже попасть в кадр.

— Снимай!.. Скорее!

Оператор снимал… Снимал короткое интервью Ольги с фельдшером. Снимал, когда укладывали и бесчувственную Аню на носилки.

— Доктор, — Ольга подсунула фельдшеру микрофон, — пострадавшая будет жить?

— Она-то, может, и будет, — хмуро ответил тот. — А вот дитя ее — нет. Она на шестом месяце была, наша Анюта. После таких ударов в живот вряд ли она сможет когда-нибудь иметь детей…

Аня отошла к окну. Она видела этот репортаж. Позже, когда лежала в больнице.

Теперь же пьяненькая Ольга снова пристально вглядывалась в ее фигуру.

— Собираешься родить ему ребенка? — спросила она с угрюмым неодобрением.

— Я не могу иметь детей.

— Почему?

— Вы же знаете…

— Да, знаю… Выкидыш у тебя был в девяносто третьем, в октябре.

— Зачем же спрашивать?

— Знала. Да забыла. А ты меня в те дни запомнила. По глазам вижу.

— Как же вас не запомнить, если каждый день по телевизору любуемся.

— Кто любуется, а кто плюется. Народу никогда не угодишь, — горько усмехнулась Ольга. — Хочешь стать матерью?

— Давайте переменим тему.

— Тема самая для тебя животрепещущая. Если хочешь стать матерью — стань ею для моей дочки.

— Мать у ребенка бывает одна.

— Я не мать, — сказала, пьяно раскачиваясь, Ольга. — Я сука… Су-ка… И больше ничего не скажешь. Такой уродилась, такой и помру, вот ешьте меня с потрохами, если вам по вкусу.

— Не надо так, прошу тебя, — неожиданно для себя самой перешла Аня с ней на «ты».

— Нет — сука. Зачем ей такая мать? Я не знаю, где буду завтра… Может быть, в Ницце, а может, в Рио-де-Жанейро. А может, и подальше… — зловещим шепотом закончила она фразу.

— К чему этот разговор? Мне своего горя хватает.

— Видишь ли… Перед тем как исчезнуть, я должна решить судьбу дочери.

— У нее же есть еще дедушка с бабушкой.

— Мать с ней в Москве не справится, а в Цюрих к деду я ее не пущу. У меня с ним свои счеты. Он меня душой ссучил и сделал маркитанткой в обозе бывших партийных бонз. Не он, а я их деньги отмывала. Он процветает, а я прогорела. Душа пуста, а она дороже золота. Я платила по его старым счетам. Теперь платить нечем. Я — банкрот.

— Разорилась?

— Нет — обесценилась. Теперь меня зовут — Инфляция, — она кокетливо зажмурилась и невесело хохотнула. — Душа стала в копеечку.

— Я врач по телесным недугам, а тебе надо к священнику.

— Ха-ха. Что же Скиф твой не исповедуется? Кровушки человеческой пролил — не дай бог. А муж и жена — одна сатана.

— Господи, страсти какие говоришь, — перекрестилась Аня.

— Да-да, хахаль твой не ангелочек. Если бы не знала тебя, не отдала бы ему дочку.

Она подняла мутный взор на большую фотографию на стене, где улыбающийся Скиф был снят с полковником Павловым и боевыми друзьями.

— Смейся-смейся, бывший муженек. Я с тобой за месяц на всю страну прославилась, а карьеру сделала без тебя. Мне добрый дядя из «конторы Никанора» вовремя намекнул: Скифу, мол, с его предсказаниями войны в Персидском заливе и года распада СССР место в психушке уготовано, а тебе в самый раз в мутной жиже перестройки в бизнес податься. Нам свои люди нужны… И пошло, и поехало… Прыгнуть к плешивому хлыщу в постель, стать в кабинете раком перед министром и бургомистром — цель оправдывает средства. Между ног не убудет, зато моей компании налоговые льготы на тарелочке с голубой каемочкой преподнесут и кусочек нефтяной трубы отрежут. Попросят меня на телевидении того вон черного кобеля отмыть добела — сделаю так, хоть к лику святых причисляй и в каждый дом по иконе заказывай. Глядишь, а он уже в правительство норовит. Народу сказочку шепнуть — рада стараться. Папочка мой любезный перед отъездом в свой исторически спасительный Цюрих привел за руку женишка: «Выходи, дочка, замуж. Жених из потомственных нефтепромышленников. Если не президентом, то премьером станет». Да женишок оказался с зэковским прошлым. Спасибо, папочка. А дядечка из «конторы Никанора» пророчит: «Один раз в тебя стреляли, да не попали, один раз взрывали, да не застали, в третий раз от судьбы не убежать». Вот почему я к тебе пришла.

— Хочешь, чтобы я пожалела тебя? — уже без злобы спросила Аня, глядя ей прямо в глаза.

— Не хочу.

— Тогда чего же тебе надо?

— Гарантий. Что станешь моей дочке матерью, когда черный день настанет. Ты все равно за Скифом будешь таскаться. Вот и пригрей его дочь.

— Хм, гувернанткой, хочешь сказать?

— Гувернанток у нее и без тебя хватает. Я тебя тоже в завещание вписала. За сто тысяч долларов кто угодно девочку воспитает, но я еще верю в слепую любовь. Ты в моей дочке будешь Скифа любить, каждую ее черточку. Ты ее видела?

— Игорь показывал карточку — похожа на него.

— Ха-ха, я рожала по заказу. Все. Пора кончать.

Ольга снова приложилась к рюмке с коньяком, после чего вытащила из сумочки свидетельство о рождении ребенка.

— Вот тебе документы. Лучше ты для нее матерью будешь, чем какие-то паршивые приживалки.

Аня слишком долго сдерживала слезы. После ухода Ольги она не выдержала и громко всхлипнула, прижав к губам платок, в который было завернуто свидетельство о рождении ребенка.

ГЛАВА 25

С Засечным можно было ссориться по десять раз на дню. Теперь он зазевался за рулем, глазея на красотку. Все приговаривал из машины: «Девушка, а девушка… Может, подвезти вас или обогреть в салоне?.. У меня печурка справная».

Ну и в конце концов заплутался в ночной Москве. Ведь бывал-то здесь давным-давно.

Скиф ему в деликатной форме намекнул на ротозейство и недисциплинированность. Засечный разразился трехэтажным матом, развернулся и поехал ночевать к деду Ворону.

Пришлось Скифу самому без конвоя везти домой славянофила в бобровом воротнике и такой же боярской шапке. Под шубой у того была атласная косоворотка с вышитыми золотыми петухами. Всю дорогу пьяный ревнитель чистоты крови русского народа костерил жидов и полужидов, пока не заснул.

Скиф сам взялся волочь тяжелую тушу на пятый этаж пешком по лестнице в доме без лифта. Долго звонил в дверь, наделал переполоху у соседей.

Наконец отворила дверь жена славянофила и всплеснула короткими пухленькими ручками:

— Азохэнвей, допился, бродягес, шо тибе добрие люди на спине приносят!

Скиф не захотел наблюдать расправу над пассажиром и, посмеявшись, вернулся в машину.

Возле нее он нашел задумчивого гаишника, который скучал у капота его «Мерседеса». Толстый, мордастый, с роскошными усами, ну просто картинка.

Он по ночному времени не стал козырять обладателю «Мерседеса», а еще более задумчиво вгляделся в его глаза:

— Хорошо стоим?

— Да не-е, командир, все в порядке. Клиента подвез, — скороговоркой ответил Скиф и полез в карман за документами.

— Клиент стоит?

— Какой там стоит — в горизонтальном состоянии, — приветливо ответил Скиф и вслед за документами приготовил деньги.

— А знак стоит? — ткнул жезлом в темноту гаишник. Впереди на темном столбе что-то неясно просматривалось.

— Какой знак?

— «Остановка запрещена для всех видов транспорта»! Будем оформлять протокол?

— Прости, начальник, — тьма-тьмущая. Знаешь, я тут кое-что подзаработал…

— Тут цифры на квитанции не разобрать — пошли ко мне в машину.

Они сели в милицейскую машину. Гаишник включил свет, повернулся к нему с улыбкой и снял шапку. Его лицо показалось Скифу знакомым.

Тот протянул ему руку и уронил в усы:

— Алейкум салям, Скиф!

— Ассалям виалейкум! — машинально ответил Скиф, глядя в пышущее здоровьем лицо.

Тот еще раз улыбнулся, пожал протянутую руку и произнес на дари знакомую всем отпахавшим афганскую войну фразу:

— Хубасти?

И повторил по-русски:

— Как дела?

— Нормально, — ответил Скиф, и, вглядевшись в лицо гаишника, он, не скрывая удивления, произнес: — Боже мой, ты, Ч-ч-ч…?

Но милиционер приложил палец к губам:

— Понятно, обрадовался, но зачем так громко?..

Оба приподнялись и с жаром обнялись, как принято у фронтовиков-афганцев.

* * *

Шакал в Афганистане порой завоет так, будто младенец заплачет. А потом по всему ущелью истеричный хохот и вой эхом отдается. Стреляли в них почем зря, где только не встретят! Не любили солдаты эту собачку. И было за что…

Рассказывали, что шакал может спящему солдату кожу на лице слизать до мяса и даже член откусить, так что спящий и не проснется. И это благодаря тому, что на языке шакала вроде бы слюна такая обезболивающая…

Непроглядная ночь. Шакалы смолкли, будто прислушивались к громкому шепоту на посту и звенящей тишине, готовой в любой момент взорваться трассирующими очередями и замогильным воем мин.

— Татарчук, сукин кот, — окликнул постового Скиф, — с кем ты там шепчешься?

Три бронетранспортера ожидали за перевалом выхода связника из-за линии фронта, если таковая только была в этой неразберихе, которую потом назовут афганской войной.

— Перебежчика спымали, та'щ кап'тан. Брешет, шакал, что только с вами разговаривать будет. Мы ему чуть башку не отвертели, а он молчит и шипит, как дикий кот.

— Давай его сюда.

Два солдата привели замотанного в рваные тряпки дервиша в козлином колпаке и с высокой клюкой в руке.

— Кто такой? Развяжите ему рот!

Пленный помотал головой, словно пробуя, цела ли шея, потом просипел:

— Говорить глаз в глаз нада!

Он закатил блестящие во тьме глаза, показывая, что их слова может слушать только Всевышний…

…Задание тогда выпало Скифу пустяковое. Майор Чугуев с вечера выехал на встречу со своим связником и до сих пор не вернулся. По плану запасного варианта его должны были подстраховать у перевала десантники и ждать до рассвета.

— Не верьте духу, та'щ кап'тан, — с тревогой в голосе, заботливо прошептал Татарчук. — Заведет он вас в чужую петлю.

— Помолчи, отойди в сторону. Пусть расскажет.

Ночь мягко затушевывала черты на смуглом лице перебежчика, блестели лишь глаза и зубы.

— Я Муса из Газни… Послал майор Чугуев… Хабибулла худой разговор сделал: Чугуев руки-ноги связать, в зиндан бросить хочет… Худо будет майор… Говорил: никому не говори, только капитан Сквурцо… Ты полковник не говори, худо будет майор… Бери теперь два солдат, за мной айда…

Скиф оставил группу на старшего лейтенанта Василько и с двумя проверенными скалолазами отправился за перебежчиком. Тот, словно кошка, видел во тьме — за всю дорогу никто не оступился, ни разу не сбились с тропы.

В небольшое селение, прилепившееся к склону горы, вошли к рассветным сумеркам. Муса показал на дом, ютившийся на самом верху склона. Скиф внимательно оглядел его и окрестности в ночной прицел. Сквозь щель приоткрытой двери мерцал каганец из бараньего сала. Двое духов с кривыми ножами и автоматами «ППШ» дремали на корточках у дувала, метрах в десяти от двери.

— Кяриз… Там майор, — сказал Муса и показал на колодец за домом.

— Снять часовых! — шепнул Скиф двум сержантам, и те, зажав в зубах ножи, увертливыми змейками поползли к дому.

Два вскрика, слившиеся с шакальим воем, даже не прервали стрекота ночных цикад. Только вылезла на шум лохматая овчарка с обрезанными ушами. Она полизала кровь у мертвых часовых, лежавших на земле с перерезанными гортанями, потом села у входа и тоскливо завыла на плывущую над горами полную блеклую луну. Из дома вылетела деревянная чурка и попала в собаку. Она отскочила и вновь заскулила. Новая чурка заставила ее, поджав хвост, броситься по тропе вниз, к селению.

— Держите объект под прицелом, — сказал Скиф, подползая к затаившимся за глиняным дувалом сержантам.

Те молча кивнули в ответ, а Скиф, мягко ступая в толстых афганских джурабах, подобрался к кяризу. На дне неглубокого пересохшего колодца-кяриза спал, связанный по рукам и ногам, особист Чугуев. Скиф перерезал на нем веревки и только после этого, прижав палец к губам, растолкал его. Особист благодарно пожал его руку и показал на дом. Скиф понимающе кивнул и, выбравшись из колодца, направился к жилищу.

В большой комнате мужской половины дома на короткой кошме лежал с открытыми глазами в засаленном английском френче толстый командир душманов.

— Хубасти? — открыв ногой дверь, сказал полюбившееся ему слово Скиф.

Руки душмана медленно поползли вверх, а глаза скосились к висевшему на стене пистолету в кобуре.

— Скиф! — крикнул безоружный особист, когда толстый душман метнулся к пистолету.

Молниеносно капитан выхватил десантный нож и бросил в душмана. Тот только охнул и завалился на кошму с остановившимся, быстро стекленеющим взглядом.

— Спасибо, Скворцов, век не забуду, — вытирая выступивший на лбу холодный пот, сказал Чугуев и выглянул за дверь: — Ты что, один?

— Со мной твой проводник Муса, а остальные бойцы кишлак и этот объект под прицелом держат. Чего с Хабибуллой не поделил?

— Сотрудничать ни с Масудом, ни с Наджибуллой не хочет. А самого в Пешаваре пакистанцы не больно жалуют, вот наши умы штабные и решили попробовать вербануть его на нашу сторону.

— Это кто? — Скиф кивнул на покинувшего бренный мир толстого душмана.

— Один из полевых командиров Хабибуллы.

— Я думал, сам Хабиб.

— Чего захотел! Тогда бы ты стал Героем Советского Союза, а я наконец получил перевод из этой долбаной Афганщины в Москву.

— Ну и вербовал ты полевика Хабибуллы на свою же голову…

— Смертельный риск — специфика нашей работы, — гордо задрал курносый нос Чугуев и стал приводить в порядок полевую форму с эмблемами медика, которые каждые четыре месяца в целях маскировки особисты меняли вместе с петлицами.

Неожиданно в дверном проеме появилась сияющая от неподдельной радости безбородая физиономия Мусы.

— Вах, вах, вах! — всплеснул он руками при виде мертвого толстого душмана и, с трудом подбирая русские слова, сказал Чугуеву: — Чугуй майор-баши… теперь ваша караван с чаре сап-сем якши пойдет! Сапсем якши!..

— Якши, якши! — смутившись, пробормотал тот и, выдернув нож из груди толстого душмана, неожиданно всадил его в живот Мусы, прямо в солнечное сплетение.

— Ты что? — вскрикнул опешивший Скиф. — Это же наш информатор!

— Есть у нашей службы особая специфика. Это большая политика, капитан… Непосвященным касаться не положено, — улыбнувшись, протянул ему окровавленный нож особист.

— Хорошая политика!.. Если бы мои ребята не держали этот дом на мушке, ты, наверное, и меня бы завалил, как барана?

— Боевого друга?.. Ни за что… Но про специфику нашу все-таки не забывай. Ни одна живая душа не должна узнать о случившемся.

— А чего мне докладывать полковнику Павлову?

— А ничего… Я сам знаю, что должен знать Павлов, а что не должен. Расписки о секретности результатов операции я с тебя брать не буду, понадеюсь на твою честность.

— Постой, полковник Павлов, выходит, не знает, что через контролируемую им территорию идут караваны с наркотиками?

— Это же специфика нашей службы. Тебе тоже об этом знать не положено.

В умении Скифа держать рот на замке особист Чугуев за годы, прошедшие с той поры, имел возможность убедиться.

* * *

Скиф отстранился от гаишника и сказал, стараясь держаться поприветливее:

— Ну, здравствуй, здравствуй, Геннадий!..

— Васильевич, — подсказал Чугуев. — Твой хороший друг.

— Геннадий Васильевич, ты, значит, и есть тот «хороший друг», о котором говорила Аня?

— А ты не догадался?

— Убей меня бог… Вижу, все по тому же департаменту служишь. И до каких высот дослужился?

— Сравнялся в звании с боснийским полковником Скифом, только из органов государственной безопасности.

— Так это твои люди нас от Дуная до Москвы вели?

— Уточним: от Сараева до Белграда и дальше до Москвы.

— Вон у тебя какие руки длинные! И про геройства мои знаешь?

— Все знаю, в том числе и про американца…

— Приятно поговорить со знающим человеком. А зачем тебе все это нужно?

— Приятно другу старый должок отдать.

— Надо же. Скажу честно, раньше я по-другому понимал специфику твоей профессии. Прошу прощения. И еще спасибо тебе за всех ребят наших, которых ты спас от украинской охранки при переходе границы.

— Да что там говорить, — с излишней скромностью потупился Чугуев. — Просто специфика нашей работы.

Скиф с выражением признательности пожал руку фронтовому товарищу.

— Мы как врачи: нас не любят, нас проклинают, а случись беда, снова к нам бегут.

— Ну, я — это понятно. А зачем тебе Засечный с Алексеевым? Засечный — жертва бездушной военной машины, которая просто забыла солдата в Африке. А Алексеев чересчур романтичная личность. Искал в Сербии смерти на поле брани после гибели семьи.

— Это уже второй параграф моей службы. Так сказать, сверхурочная работа.

— А на кой тебе Анна и этот несчастный распоп Мирослав?

— Они даже не подозревают, кому они служат. Русские слишком доверчивы, стоит лишь завести разговор о том, что нужно сделать доброе дело для доброго человека, они тут как тут.

— А для недоброго?

— Кто-то, к примеру, собирает в кулак антирусские силы, чтобы с полной гарантией добить матушку-Россию. Но не все еще силовики из верхних за баксы на службу к мордастым бугаям поступили. Есть такие, кто совесть не потерял и Родину не продал.

— Да ну? — насмешливо ухмыльнулся Скиф.

— Вот и представь себе… Пока мы можем только помочь сохранить лучшие умы и сердца России. А потом уже скажем свое веское слово. Но это все высокая патетика. Я действительно рад пожать твою руку. И напрямую предупредить об опасности.

— Мучник? — насторожился Скиф.

— Не-ет, Тото…

— Этот пыхтелка с цыплячьим пухом?

— Раскрою тебе один секрет: генерал-майор Походин — его родной отец.

— Как же, встречались. Это не секрет. Их морды будто под копирку нарисовали.

— И что хотел?

— В казачьи атаманы приглашал.

— Согласился?

— Я дорого стою.

— Ну это по секрету, к тебе у него есть интерес. Дело, наверное, в Ольге. Она с его наследничком компаньоны по фирме «СКИФЪ». Он-то такой мелкой сошкой, как ты, не занимается, а тут на тебе… Может, боится, что твоя бывшая жена пригласит и тебя в дело, а может, еще почему. Тебе Аня передавала мои предостережения? — сменил тему Чугуев.

— Передавала. Лучше скажи, кто засветил ее квартиру?

— Засветил ее ты, а засек Нидковский. Раньше не советовали тебе уехать куда-нибудь в Сибирь, подальше от Москвы?

— По возвращении… В Одессе советовали…

— Да-а-а. Проблемы, конечно, есть, но решать их, думаю, нужно по-другому. Я могу предложить тебе очень, очень высокооплачиваемую работу, так сказать, по твоей специальности.

— По какому ведомству? — насторожился Скиф.

— Ведомство у нас одно — Россия…

— Говори яснее, полковник!

— Понимаешь, армия наша готовилась к глобальной войне с использованием ядерного оружия. А в Чечне на поверку выяснилось, что к локальным конфликтам ни армия, ни наши спецподразделения оказались не подготовленными. Словом, не нашлось у нас офицеров и генералов, умеющих с обычным вооружением брать города и блокировать горные районы.

— Зато много нашлось ушлых делать деньги на солдатской крови, — не удержался от язвительного тона Скиф.

— Вот-вот, — согласился Чугуев. — У руководства нашего ведомства потому и возникла идея пригласить тебя поделиться твоим боевым сербским и афганским опытом с офицерами и генералами наших спецподразделений. А на первых порах на наших тайных полигонах обучить несколько командирских групп, человек по двадцать-тридцать, брать в городах административные здания, пункты связи, выкуривать с этажей снайперов, гранатометчиков… Оплата царская, баксами.

— Какие же города вы собираетесь брать? — крутанул желваки Скиф. — Уж не шахтерские ли?

— Какие прикажут. Ситуация в стране вон какая… Я думаю, мы договоримся и тебе больше не надо будет таксовать по ночам. Кроме того, раз и навсегда для тебя снимается проблема Международного трибунала. Мы своих не выдаем.

— Это что ж, меня на службу в Контору приглашают?

— Совсем необязательно, — пожал плечами Чугуев. — Ограничимся просто контрактом, в котором даже упоминания о Конторе не будет. Дело-то, сам понимаешь, деликатное, не для журналистов и штафирок из правительства…

— Даже так?

— Что правительство?.. Сегодня есть оно, завтра ему под зад коленом. По рукам, Скиф?..

— Нет, Чугуев, зад об зад…

— Позволь, почему?.. — с интересом посмотрел на него тот.

— Потому что мне как до того фонаря проблемы твоего синего ведомства, — с трудом сдерживая ярость, ответил Скиф. — Кроме того, города не для большой стрельбы, а для жизни стариков, детей и красивых баб…

Старшина-гаишник, к его удивлению, не стал полемизировать, быстро свернул разговор, одобрительно кивнул головой и аккуратно выписал квитанцию, правда, штраф с нарушителя не взял.

— На этот раз нарушение не такое большое, чтобы штрафовать или номера с машины снимать, — пояснил он на прощание и посоветовал: — Здесь, гражданин таксист, не Сербия. Вы все же повнимательней к знакам присматривались бы. Не ровен час нарветесь на нашего лейтенанта, этот вас сразу на экспертизу направит…

— С вашим лейтенантом я на одном гектаре на травку не присяду.

— Неужто, Скиф, совсем забыл, что на Руси от сумы, тюрьмы и от нашего лейтенанта зарекаться не принято?..

— Спасибо за напоминание.

— А о нашем разговоре даже вашим друзьям ни слова. Забудьте про него… до поры до времени. А когда надумаете, встретимся и все условия обговорим.

— Не надумаю. На мою жизнь разрушенных городов с избытком хватает…

— Ну-ну! — покачал головой старшина-гаишник. — Была бы честь предложена.

Две машины — белый «Мерседес» и канареечная милицейская «Вольво» — разъехались в разные стороны.

* * *

«Значит, и ты, Походин, тоже прокололся с вербовкой Скифа! — злорадно размышлял за рулем Чугуев. — Он себе цену знает и карманным атаманом ни у кого не будет. Центр правильное решение принял: не в пивных с придурками из твоего «Славянского братства» Скифу штаны протирать, а в «Фениксе» крутые дела делать. Нынче же дам шифровку в Цюрих, чтобы они оттуда твой наезд на него окоротили», — решил он.

Чугуев ни на секунду не сомневался, что Скиф в конце концов согласится заняться подготовкой штурмовых групп «Феникса» для боевых действий в условиях мегаполиса… Он, конечно, еще покобенится с неделю, чтобы цену себе набить, а потом согласится, был уверен Чугуев. А начнет работу — коготок увязнет, а там уж можно будет открыть ему, для кого и для чего предназначены эти штурмовые группы. Имея над головой, как дамоклов меч, трибунал в Гааге, никуда потом он от «Феникса» не денется, усмехнулся Чугуев.

«Центр обычно не любит суетливых движений, а на этот раз торопит с вербовкой Скифа, значит, приближается час смены режима, — делал он вывод. — Может, в Москве уже к весне понадобятся «скифские» штурмовые группы».

Остановившись на красный сигнал светофора на Алексеевской улице, Чугуев машинально отметил знакомое лицо за рулем пристроившегося сбоку «Ауди».

«Кажется, кто-то из родной Конторы, — подумал он. — Так и есть: оперативник Кулемза. Из тех идиотов, что за гроши день и ночь пашут на Инквизитора. На машине частные номера… Видно, опер калымит по ночам, чтобы рассчитаться с долгами за подержанную иномарку».

Поворачивая на улицу Гиляровского, Чугуев снова увидел в зеркале заднего обзора уже знакомый «Ауди» Кулемзы и зябко повел плечами.

На Садовом кольце Кулемзу он не обнаружил, но зато впритирку к его «Вольво» теперь шел серебристый «жигуль»-«девятка». Из него внимательно его рассматривали трое мужчин с одинаковыми офицерскими стрижками. «Случайность? — почувствовав озноб, спросил себя Чугуев. Но он знал, что таких случайностей не бывает… — Видать, Контора по наводке Интерпола сидит на хвосте у Скифа, — лихорадочно рассуждал Чугуев. — Чур меня, чур!» — суеверно постучал он по приборному щитку. Не приведи господи в ее поле зрения попасть. Начнут копать, что связывает его с международным военным преступником, и как пить дать докопаются до «Феникса».

После долгого кружения по бульварам и Садовому кольцу Чугуеву удалось наконец отделаться от «девятки». На Смоленской площади он включил милицейскую сирену и мигалку на крыше «Вольво» и, проскочив на красный светофор, свернул на Плющиху. Зажатая в пробке перед светофором, серебристая «девятка» отстала.

Покружив по ночным переулкам, Чугуев через Пироговку снова выскочил на Садовое кольцо. Но уже на Крымском мосту в зеркале заднего обзора он снова увидел «Ауди» Кулемзы.

«Член подразделения «Феникс» при угрозе провала с целью сохранения в тайне структуры подразделения немедленно принимает меры к самоликвидации…» — вспомнил Чугуев параграф из устава нелегальной организации «Феникс», к которой принадлежал уже несколько лет. — Чур меня, чур!..»

Оторваться от Кулемзы удалось лишь на Таганке. Отдышавшись с полчаса в каком-то тихом дворе, он снова вывернул на Садовое кольцо.

«Вряд ли опер опознал меня с приклеенными усами и в милицейской форме, — решил он. — Но поостеречься нелишне… Лучше переночевать нынче где-нибудь вне дома…»

* * *

Через час канареечная «Вольво» остановилась перед глухим забором одной из дач в поселке Внуково. Открывая ворота своим ключом, Чугуев услышал крики застолья, женский смех и визг.

«Опять Кобидзе телок на явочную квартиру притащил! — поморщился он. — Надо намекнуть Походину, чтобы гнал его в шею».

Кобидзе встретил Чугуева на крыльце дачи.

— А-а, Гена, друг! Прахади, дарагой, к столу! Афган вспаминать будэм, коньяк пить будэм, шашлык кушать…

— Опять на явочной квартире бляди, Кобидзе? — остудил его Чугуев.

— Не бляди, а боевые подруги летчиков из ПВО, — хохотнул тот. — Мы их сегодня на аэродроме сняли…

— Бабешки трахаться хотят, а их мужья не хотят, тащ полковник, — высунулась из-за Кобидзе лисья мордочка одного из походинских холуев. — Их — три, и нас теперь трое — можно оттянуться по полной программе…

— Лэтуны-истребители от плахой жратвы и сверхзвуковых перегрузок через одного импотенты. Будэм паддэрживать парядак в авиационных частях, — опять хохотнул Кобидзе и потащил Чугуева в тепло добротного деревянного дома.

В прихожей полковник обратил внимание на висевшие на вешалке отливающие серебряным блеском костюмы и забранные в стекло глухие шлемы.

— В космонавты готовишься, Кобидзе? — кивнул он на костюмы.

— Нэ-эт, дарагой, в пожарники, — немного замешкавшись, неохотно ответил тот.

Появление Чугуева за столом «боевыми подругами» было встречено с энтузиазмом.

— Ты никак, Кобидзе, в казино миллион баксов сорвал? — с удивлением оглядел Чугуев стол с разносолами и дорогими напитками.

— Зачем, дарагой! — хохотнул тот. — Поработал мало-мало пожарником, заработал хорошие баксы…

— Не знал, что пожарникам баксами платят…

— Платят, дарагой, платят, — отмахнулся Кобидзе и хвастливо добавил, обняв за талию толстушку с вызывающе яркими губами: — Красиво жить, Гена, даже ты Кобидзе нэ запретишь.

— Мне-то что тебе запрещать, а вот Походину… Кобидзе ухмыльнулся, но промолчал.

Потом были витиеватые тосты за боевое афганское братство, за «боевых подруг», каждую в отдельности, за родителей и друзей.

Чугуев отметил про себя, что Кобидзе и Лисья мордочка отчего-то нервничают и накачивают себя коньяком сверх меры.

«Что с ними? — подумал он. — Видно, какое-то дело провернули. Надо бы вытянуть из них…»

Не успели выпить после очередного тоста, как Кобидзе снова разлил коньяк по бокалам и провозгласил:

— За тех, кто сэгодня в полете!..

— Лучше за тех, кто полетит завтра, — засмеялся Лисья мордочка.

Кобидзе вдруг оскалился и с бешеной злобой бросил кулак в вытянутую, как у лисы, физиономию приятеля.

— Прикуси язык, мудозвон! — прошипел он.

«Боевые подруги» завизжали и бросились к выходу, но Кобидзе, выхватив револьвер, выстрелил в потолок.

— Прошу прощения у милых дам за нэзапланированный инцидент! — галантно раскланялся он и, включив музыкальный центр, затрясся, как эпилептик, в несуразном танце вокруг толстушки.

Лисья мордочка, зажав платком расквашенный нос, тоже затрясся вокруг плоской, как доска, стриженной «под мальчика» девицы.

Когда бешеный «хеви метал» сменился сладким, как сироп, танго, крутобедрая толстушка Нинка обессиленно повисла на Кобидзе. Тот запрокинул ее на тахту и с пьяным нетерпением стал освобождать от одежды.

Лисья мордочка, нахально подмигнув Чугуеву, увел на второй этаж свою стриженую подругу.

Третья, с волоокими, как у коровы, глазами, чтобы не видеть голую парочку, бесстыдно извивающуюся на тахте, отвернулась к окну.

Чугуев, вымотанный преследованием на ночных московских улицах, тоже хотел женской ласки. Прихватив со стола бутылку коньяка, он взял волоокую за руку и потащил в соседнюю комнату.

К его удивлению, волоокая оказалась не такой смелой, как ее подруга, сладострастные крики которой неслись через дверь. Сжавшись в кресле, она со страхом смотрела на раздевающегося Чугуева.

— Ты что? — удивился он.

— Стыдно…

— Ты ненормальная?..

— Не изменяла еще мужу. Он летчик. Мы с ним из одной деревни…

— Динамо крутить приперлась и пожрать на халяву?

— Он полгода не получает зарплаты… Днем на службе, а по ночам вагоны разгружает… Назло ему хотела…

— А ну, спортсменка-динамовка, комсомолка долбаная, собирай свои манатки и вали отсюда!..

— Ой, спасибочки! — вскочила с кресла волоокая. — Вы только не обижайтесь, тащ полковник. Нинка и Эмка городские… Они могут… Я хотела, а не могу… Только мужу ничего не говорите, тащ полковник!

— Вон! — заорал Чугуев и пинком вышвырнул ее из комнаты. Через раскрытую дверь на кухню он увидел полуголого Кобидзе, склонившегося над бутылкой.

— Ты чего мне «динамовку» подсунул, летун? — спросил он, присев напротив Кобидзе за кухонный стол.

— Бортанула? — пьяно ощерился тот. — Этого добра, Гена… Хочешь, бэры вон Нинку? «Нинка, как картинка, с фраером плывет. Керя, дай мне финку, я пойду вперед», — пропел он заплетающимся языком. — Нэ плачь, Гена, прорвемся!..

— Пошел ты к… Нинке!..

— В пути, но сперва выпьем?

Выпили по бокалу коньяка, и Кобидзе опять потянулся к бутылке.

— Хватит, Походин шкуру с тебя спустит, — попридержал его Чугуев.

— Ха, плешивый козел?.. — осклабился Кобидзе и, сжав пальцы в кулак под носом у Чугуева, сильно выдохнул: — Одно мое слово, и тю-тю, поезд на Воркутю…

— Какое слово?

— Завтра из «ящика» узнаешь, дарагой…

Через пару минут Кобидзе навалился грудью на стол, что-то пробормотал по-грузински и захрапел. Чугуев, убедившись, что разбудить его невозможно, отправился в комнату к Нинке…

ГЛАВА 26

Сегодня с самого утра Ольгу было не узнать — трезвая, подтянутая. Отпуск за свой счет удался как никогда. Никаких Канар, никаких Ницц, все устроила, как сама того хотела, рассчиталась со всеми, никому теперь не должна.

По пути на аэродром она заглянула на бабушкину квартиру, чтобы взять талисман в кабину своего нового самолета. В квартире она застала форменный кавардак: разбросанные в беспорядке свои вещи, выпотрошенные ящики шкафов, а в своей постели спящую домработницу Ларису.

— Так! — сказала Ольга. — Дрыхнем!

Ей хотелось побыть в этом сокровенном месте одной.

— Где кошечка?

— Убежала, Ольга Викторовна, вот вам истинный крест, убежала. Я только дверь чуть-чуть, вот на такую щелочку, приоткрыла…

— Мерзавка ты, Ларка. Тебе бы только с мужиками в моей постели трахаться, а ни работы, ни заботы о квартире от тебя не дождешься.

— Неправда, все это соседки наговаривают. Вот вам истинный крест, наговаривают…

— Так уж наговаривают?

— Ну, был вчера один курсант из кагэбистов, мальчику в увольнении некуда деться было…

— Так это ты с ним квартиру вверх дном перевернула? Все бумаги перерыли? Что искал твой стукач гэбэшный, отвечай, лахудра! — закричала Ольга, направив на побелевшую домработницу никелированный «браунинг» — подарок отца.

— Заграничный адрес какого-то Хабулы, — жестяными губами ответила та.

— Все, собирай манатки и выкатывайся! Будешь знать, как в чужих бумагах рыться и телефонные разговоры мои передавать плешивому Походину.

— Ольга Викторовна, они же генерал! В Чимкент грозили обратно меня выслать!

— Ну вот, поганка, испортила все настроение! — после ее ухода не могла найти себе места Ольга. Ох, не в ней дело — плешивый Ромео травит тебя, как лису собаками… Куда ни кинешься — его стукачи. Впрочем, все еще не так плохо. Вон как лукаво подмигивает с полочки любимый пупсик — пухлый малышок с большим молочным зубом.

Позвонила по телефону.

— Дядя Игорь спит, — ответил мальчишеский голос.

Потом Ольга прошла в спальню, порылась в гардеробе и вынула оттуда что-то белое, воздушное. Всплакнула, свернула это в комок и уложила в плотный пакет. Нашла на столе почтовый конверт, а вот над письмом просидела целый час, роняя слезы и сморкаясь. Написав, вложила письмо в конверт, надписала адрес и, сунув его в пакет, заклеила вдоль и поперек широким скотчем.

В соседней квартире дверь открыла ее выгнанная домработница. Ольга протянула ей ключи:

— Черт с тобой, живи, лахудра. Но за это дай слово, что этот пакет отнесешь по указанному адресу. И только по этому адресу, ты поняла?

— Только по этому адресу! — выпучив глаза, истово перекрестилась домработница.

По дороге на аэродром Ольга заехала на Центральный телеграф и набрала Цюрих:

— Алло, герр Коробофф?.. Я твоя дочь Ольга… Через четыре дня буду крестить Нику в православную веру… Нет, только в православную… Да, да, договорилась… Высылай Нику с фрау Мартой немедленно… Немедленно, потому что поезд идет долго… Нет, нет, только поездом — она не переносит самолет… Я сама привезу Нику потом в Цюрих, тогда и поговорим о Танзании… Целую, папуля!.. Привет супруге и братику!..

* * *

Ольга не понимала и не принимала тех людей, которым не везло в жизни. В конце концов человек с головой всегда окажется на плаву, при любой власти и в любых условиях. Все дело в том, какую ты цель ставишь перед собой.

Когда пресмыкаешься и ползаешь перед жизненными препятствиями на животе, они вырастают перед тобой в непреодолимые горы. Но стоит подняться, так и перешагнуть их окажется не так трудно. А уж если взмыть в небо, то невозможного перед тобой как не бывало. Тем, кому удается оторваться от земного притяжения, наши беды и горести кажутся смешными, а земля такой маленькой.

Ольга не летела, а парила на своем легкокрылом самолете над заснеженной Москвой. Как хорошо вот так, вольно заложить руки за голову, выгнуть спину и поплевывать сверху на все ваши неурядицы, злобу, вражду вашу, мелкие вы букашки-буржуашки. Мелкие и гнусные у вас страстишки и мыслишки…

В свободном полете на собственном самолете — не об этом ли она мечтала в детстве, предводительствуя ватагой дворового хулиганья?.. Нет, в юности ее мечты были куда приземленней, как и сама юность. Тогда ей грезились всего-навсего белая «Волга» и космонавт или, на худой конец, первый секретарь какого-нибудь процветающего обкома. Он открывает дверцу, и оттуда выныривает стройная красавица в белых шортах с распущенными золотыми волосами, окутанная ореолом тайны, духов и мечтаний.

Но появился капитан-десантник — тоже ничего. Из капитанов с годами вырастают генералы. Красавец капитан сгинул в тюремных пересылках и зонах так же быстро, как и появился, оставив пробудившуюся для неистовых ласк, неутоленную женщину. Папа подарил безутешной единственной дочери белую «Волгу» и в приложение к ней нового жениха, а сам свалил в Швейцарию. Положение его со временем там стало прочным. Он знал, что рано или поздно придут новые времена для России, а с ними и новые ее хозяева. В этом Коробов был убежден и, как затаившийся в зарослях тигр, ждал своего часа.

Московский сват Коробова — Мучник-старший — входил в силу.

Рокировка сына-фарцовщика с отцом позволила Мучнику — заведующему торговой базой и цеховику с его не легализованными в то время валютными миллионами — остаться в тени, из которой всегда удобнее следить за изменением формы пятен на солнце. Астрологи по ним предсказывали быстрое развитие капитализма в России, Мучнику-старшему — виллу вблизи Хайфы, а Мучнику-младшему — каменные палаты, губернскую тройку и графский титул.

Потом пошли Канары и Лазурный Берег, Ямайка, Акапулько. Все новенькое, свеженькое, как в первую брачную ночь. А потом пошло-поехало…

Господи, как хорошо вот так парить над грешной землей!.. Даже мимолетное увлечение конным спортом не могло сравниться с ощущением власти над временем и пространством, когда в собственном самолете летишь над бренным миром.

Эту власть можно лишь отдаленно сравнить с властью над людьми. Да и что это за люди, над которыми Ольга властвовала! Игрочишки без единого злотого в кармане на ярмарке тщеславия. Выскочки и лицемеры, спешащие не упустить своего и чужого на празднике жизни… Разве может сравниться власть над ними с властью над бескрайним небом!

Легкокрылая «Сессна» легко и гордо парит над Москвой. За штурвалом она, красивая, как на телеэкране.

Здесь, в полете, к Ольге пришло пьянящее ощущение свободы. Только здесь ей мог встретиться достойный избранник, кто бы он ни был, человек, антихрист или ангел…

Она загадочно улыбается и прищуривает свои огромные голубые глаза.

Яркое солнце играет на пластиковых обтекателях, и искорки на концах крыльев становятся похожими на отблески огня, отсвечиваемые мамандами…

Шума мотора не слышно, только звучит откуда-то тягучая постоянная музыка, как призыв в неизвестное и неизбежное…

И вдруг, словно взмахом руки, кто-то прерывает эту музыку и пресекает полет…

Когда самолет шел прямо над солнцевским массивом, Ольга сняла управление с автопилота и положила руку на штурвал, однако он как-то слишком легко подался назад. Нос самолета задрался вверх к солнцу и закрыл собой панораму Москвы.

Ольга взяла штурвал на себя, но снова перед ней отблескивал только задранный в небо нос машины. Вертикальные тяги штурвала не слушались. Стрелка альтиметра стремительно поползла вниз, двигатель стал кашлять и работать с перебоями, скорость падала.

Снова появились какие-то дома, но с каждым мгновением они становились крупнее и крупнее и вот уже заполнили все панорамное стекло кокпита.

Ольга подала штурвал вправо — дома уплыли влево. Внизу появились заборы какой-то промзоны, редкий березняк рядом с товарной станцией и вдали — припорошенная снегом ледяная гладь. Самолет падал прямо на железнодорожный переезд с поднятой стрелой шлагбаума…

— Ну нет, дорогой Скиф, ты не будешь торжествовать… Я не стану подтверждением твоего пророческого дара…

Она легко взяла влево и последнее, что увидела, был румяный пупсик, похожий на купидона, который вздрогнул на стекле и подмигнул ей напоследок. Но прежде чем он исчез из вида, Ольга успела громко крикнуть:

— Прощай, любимый!

* * *

В то утро на явочной квартире во Внукове Чугуев проснулся к полудню. Оглядел неубранный после вчерашней попойки стол, вспомнил ненасытную на мужские ласки Нинку и скривился, как от зубной боли. Заглянув в соседнюю комнату, обнаружил там спящего на диване Кобидзе.

«Боевые подруги» и Лисья мордочка уже слиняли, — вяло подумал он. — Голова тяжелая, как у мамонта… Марочный коньяк — не коньяк был вовсе, а мерзкая чача самопальная. — Ставя на плитку чайник, он вспомнил вчерашнее странное поведение Кобидзе и его слова: «Завтра из «ящика» узнаешь, дарагой». — «Что я должен узнать из «ящика»?» — подумал Чугуев и включил маленький японский телевизор.

На экране после порции пошлых клипов и рекламы женских прокладок начались последние известия. Диктор вещал о прекрасном состоянии экономики страны и, как о событии эпохального значения, сообщил о презентации очередной политической партии.

Господин с наркотическим блеском в глазах, как две капли воды похожий на Мучника, с пафосом рассказывал о своих планах по спасению святой Руси и углублению реформ в духе монетаризма. Потом камера дотошно фиксировала фантастические яства и напитки на столах ресторана «Русь», завидный аппетит самого «спасителя» и его «элитарных» гостей: политиков, банкиров, акул шоу-бизнеса.

Но вот диктор вскинул глаза и по инерции, с таким же восторженным пафосом, проговорил:

— …Только что к нам поступило сообщение о трагической гибели талантливой тележурналистки Ольги Коробовой. Пилотируемый Коробовой самолет «Сессна» во время тренировочного полета по неизвестным причинам потерял управление и рухнул на лед Клязьминского водохранилища. На место катастрофы самолета выехала оперативно-следственная группа.

Чугуев застыл с открытым ртом. В памяти всплыла вчерашняя стычка между Кобидзе и Лисьей мордочкой:

Кобидзе: За тех, кто сэгодня в полете!..

Лисья мордочка: Лучше за тех, кто полетит завтра.

Бешеный оскал Кобидзе: Прикуси язык, мудозвон!

«Они вчера под видом пожарников были на аэродроме. Нинку с подругами там сняли, — вспомнил Чугуев. — Неужто катастрофа с самолетом Коробовой — дело их рук? Если их, то чей приказ они выполняли? Походина?.. Вряд ли, для Походина заказать дочь Хозяина — петлю для своей шеи намылить…»

Одевшись, он снял с предохранителя свой «ПМ».

Удар милицейского ялового сапога сбросил Кобидзе с дивана. Следующий удар в живот отбросил его к стенке. Разрядив пистолет в пол, между его голыми ногами, Чугуев сунул пахнущий горелым порохом ствол в ноздрю летчика:

— Что ты вчера делал на аэродроме?.. Отвечай, мразь, или пристрелю, как пса шелудивого. Ты меня знаешь, гюрджи…

Кобидзе ошалело хлопал глазами. Из разодранной ноздри струйкой текла кровь.

Чугуев снова влепил пулю в пол и сунул дымящийся ствол в его хрипящий рот.

— Кто тебе отдал приказ гробануть Ольгу Коробову? Ну-у, твою мать!..

Зубы Кобидзе лязгнули о металл.

— Кккаку-у-ую Кккоррробову-у? — просипел он.

— Фирма «СКИФЪ»… Что ты сделал с ее самолетом?

— Рррулевые тяги ослабил…

— Кто заказал ее?

— Походин… Бортовой номер сказал, чей самолет нэ сказал…

— Вышибить твои ишачьи мозги или сдать с потрохами в прокуратуру?.. Выбирай…

— Нэ знал я, мамой клянусь — нэ знал, что самолет Ольги Коробовой.

— Что Походин не поделил с ней?

— Бля буду, нэ знаю…

— Не походинский почерк оставлять живыми исполнителей… А ты еще живой — почему?

— Сказал — будет еще заказ.

— Какой?

— Сссказал, через три дня скажет и «зелень» дэсят штук отвалит…

— Мудак! — заорал Чугуев. — Тебе поминальную молитву заказывать, а ты мне про «зелень»! По твою душу Шведов идет, уже на пятки наступает. Помнишь Шведова, а?..

Глаза Кобидзе замутились страхом.

Он знал по Афганистану волчью хватку и дотошность Шведова, накрывшего десять лет назад на границе его вертолет с большой партией опиума.

— Пачему Шведов? — просипел он.

— Патаму! — выдернув ствол из его рта, заорал Чугуев. — Шведов ведет у них покушение на Ольгу в Останкине, а ты, ваше ослиное благородство, и там засветился.

— Там нэ я…

— Кнопку не ты нажимал. Ты лишь магнитную чушку под ее машину сунул…

— Нэ докажут…

— Плохо ты чекистов знаешь. Думаешь, не поинтересуются, что за пожарники вчера в ангаре, где самолет стоял, отметились? Шведов сегодня же раскрутит блядей, которых ты вчера притащил на явочную квартиру.

— Всэ три замужние — молчать будут, — прохрипел Кобидзе.

— А если не будут?

Кобидзе отвел от Чугуева затравленный взгляд и зашмыгал носом.

— Правда я Олгу Коробову? — выдавил он сквозь всхлипывания.

— Сомневаешься?

— Тогда слушай! — в прозрачных, не грузинских глазах Кобидзе плеснулась грузинская ярость. — Очень болшую «зелень» с казла снять нада — пополам раздэлим… Потом в Грузию… Нэт, в Турцию свалю. Там «Сэрые волки» помогут на дно лечь…

— Козел ты балаклавский, но мысль интересная, — усмехнулся Чугуев и достал из кармана милицейской куртки блокнот и ручку. — Пиши, если трупом быть не хочешь…

— Что писать?

— Пиши, что отправил на тот свет Ольгу Коробову не ты, а Походин. А ты лишь, выполняя его приказ, ослабил рулевые тяги у самолета с указанным им бортовым номером, не зная, кому тот самолет принадлежит, и все такое… Пиши как есть, коли жить хочешь и крутые баксы с плешивого, как с куста, снять. А баксы, они и в Антарктиде у пингвинов баксы…

— Сколко с казла снять можна?

— «Лимон», а то и боле…

— Баксов? — сглотнул слюну Кобидзе.

— У него и фунты имеются. Пиши, гюрджи, пиши, как говорится у ментов, «чистосердечное признание».

— Чистосэрдэчное прызнание? — заерзал тот. — Тэбэ зачем?

— Дурдом ты, Кобидзе!.. О своей шкуре думай. Походин тебя же крайним перед ее отцом выставит. Здесь или там, в Турции, ничто тебя не спасет. Щенки твои «Серые волки» перед волкодавами из службы безопасности «Феникса». Кстати, знаешь, кто у «Феникса» босс?

— «Феникс» — крутой, знаю. Кто босс — не знаю.

— Родной отец Ольги Коробовой, которую ты с неба на землю опустил… Врубился, придурок?..

— Щютишь? — вздрогнул летчик, подняв на Чугуева белые от страха глаза. — Слушай, щютишь, да?

— До шуток мне… Не слабо плешивый тебя подставил!..

— Шен гижо! — выругался по-грузински Кобидзе. — Кышки из казла выпущу!

— Пиши себе оправдательный приговор, Кобидзе, пока не поздно. Может, мне еще удастся отвести топор от твоей ослиной головы.

— Два «лимона»! — округлил глаза тот. — «Лимон» — мнэ, «лимон» — тэбэ!

— Там посмотрим, — усмехнулся Чугуев. — По ситуации… Кобидзе лихорадочно заскрипел пером. Написал одним духом, не забыв поставить дату и размашистую подпись.

Чугуев взглянул на написанное и сунул блокнот в карман:

— Походину о нашей беседе ни гугу… Получишь наколку на следующую мокруху, сразу мне дай знать. Не дашь — «Феникс» и Лубянка тут же получат твой портрет в голубых и розовых тонах. Будет тебе Турция с Грузией и Чечней в придачу… Ищейку, мудозвона твоего, в долю брать нам не с руки… Усек, о чем я?..

— Усек, тащ полковник…

— Ну и славненько, Кобидзе, — погладил его по голове Чугуев. — Как там в вашем братстве говорится — в жизни выживает сильнейший?

* * *

Скиф проснулся весь в холодном поту от телефонного трезвона. Трясущимися руками снял трубку. Звонила Аня. Задыхающимся голосом она выпалила:

— Игорь, стряслось несчастье. Ольга разбилась на самолете.

— Так я и знал.

— Тебе кто-нибудь уже звонил?

— Я только что видел сон про нее. Разбилась у Солнцева?

— Нет… Над Клязьминским водохранилищем.

— Самолет сгорел?

— Нет. Упал в воду.

— Тело нашли?

— Нет, Игорь, нет. Со дна подняли только какие-то вещи.

— Тебе позвонили? Ты узнала от Чугуева?

— Ой, ты про него уже знаешь!

— Да, я с ним встречался.

— Игорь, это что — покушение?

— Откуда я знаю.

— Я так боюсь, что следующим будешь ты.

— А я уже отбоялся свое, родная. Ну, все… Спасибо за звонок.

Скиф так сжал трубку, что она лопнула, как скорлупа, и острые осколки впились в ладонь.

* * *

По дороге в свой загородный терем Чугуев пытался понять, где насмерть перехлестнулись интересы двух торговых партнеров по нелегальному оружейному бизнесу, Походина и Ольги Коробовой, но как ни старался, за отсутствием информации понять ничего не мог. Одно он знал — за любой кровью у «новых русских» стоят большие деньги. Что у Коробовой и Походина они очень большие, Чугуев не сомневался. О том, чтобы наехать на Походина с «чистосердечным признанием» Кобидзе, не могло быть и речи. Это было бы самоубийством. В отличие от недалекого Кобидзе Чугуев знал, что на Походине замыкаются многие связи, идущие из самых высших властных сфер.

«Только тронь плешивого — всех собак на тебя спустят, — зябко повел он плечами. — А детей кто вытягивать будет, Геннадий Васильевич, а? Каждый сверчок знай свой шесток… И у их конкурирующего клана, которым негласно заправляет недавно отставленный от большой политики кремлевский фаворит, баксы тоже ломовые», — неожиданно пришла в его голову шальная мысль.

Год назад, чтобы быть в курсе дел конкурирующей фирмы, Чугуев, по заданию самого Коробова, внедрился в личную охрану тогдашнего фаворита. Сопровождал его в рестораны, сауны, на великосветские тусовки, именуемые презентациями. На них незаметно для посторонних глаз порой оговаривались с агентами зарубежных клиентов разного рода сделки. Информация Чугуева позволила Коробову выхватить буквально из-под носа фаворита несколько таких сделок. Его холуи тогда, как ни старались, не смогли обнаружить источник утечки информации. Чугуев же к тому времени получил от Центра новое задание и, уволившись от фаворита, по своему ощущению, следов особых за собой не оставил.

Дома, прежде чем спрятать листок с «чистосердечным признанием» в тайник, Чугуев снял с него несколько ксерокопий. Шальная мысль о конкурентах между тем не уходила, продолжала колотиться в голове осенней назойливой мухой.

— А что я теряю? — убеждал он себя. — Баксы с Походина — журавль в небе, а экс-фаворит хоть заплатит немного, да наличными. Опять-таки преданность ему выкажу. Он хоть отставленный, но, судя по тому, что с госдачи его еще не поперли и кремлевку не отключили, из команды, значит, пока не списанный, и кто знает, кем его завтра назначат?

К госдаче экс-фаворита в Барвихе Чугуев подъехал затемно. Оставив машину на заснеженной аллее, пешком дошел до караулки.

— Хозяин дома? — спросил он у двух знакомых охранников. Старший прапорщик утвердительно кивнул и по-свойски поведал:

— Третий месяц, Геннадий Васильевич, с дачи ни на шаг. То сутками в карты с какой-то «крутизной» дуется, а то напьется и костерит всех «дерьмократов» вдоль и поперек. Нам даже слушать страшновато…

— Поякшаться бы мне с ним.

Охранник потянулся к телефону. Чугуев остановил его.

— Чужие уши к чему?.. Пусть напарник сходит и спросит у него.

— Понял, товарищ полковник, — отозвался сообразительный охранник.

Напарник сходил и получил разрешение пропустить Чугуева.

Небритый, с отечным лицом, экс-фаворит встретил его в большом холле, увешанном картинами художников-авангардистов: летающие по небу среди стай рыб трансформированные дома, цветные линии, похожие на извивающихся червей, перекошенные лица с провалами ртов в окружении ржавых консервных банок и строительной арматуры…

— Теще с женой в самый кайф, а по мне эту блевотину бомжам бы на свалку, — перехватив удивленный взгляд Чугуева на картины, усмехнулся экс-фаворит. — Какими судьбами, Геннадий Васильевич?

— Дело привело, Борис Иванович, — сдержанно ответил Чугуев, покосившись на тумбочку с телефоном.

Экс-фаворит понимающе кивнул и молча проследовал на застекленную веранду.

Неотапливаемая веранда была сплошь заставлена дубовыми бочками, а один из углов занимала гора скукоженных от мороза яблок. Экс-фаворит оглянулся на дверь и достал спрятанную в яблоках бутылку водки.

— Теща признает огурчики с помидорчиками и капусту лишь собственного посола, — выудив из бочки по соленому огурцу, пояснил он. — Кулацкая порода, из старообрядцев…

— Свое-то, оно безопасней, — вступился за тещу Чугуев. — За ваше здоровье, Борис Иванович.

— На сколько твое дело потянет? — пошутил тот, хрустя огурцом.

— Почитайте и сами определите, — протянул ему ксерокс «чистосердечного признания» Чугуев.

Экс-фаворит прочитал и равнодушно пожал плечами:

— Ну, грохнул плешивый журналистку, по нашим временам — не событие. А признание исполнителя?.. Во-первых, по закону это доказательство весьма сомнительное. Во-вторых, адвокат Походина как дважды два докажет, что было оно получено с применением недозволенных методов, что, думаю, так и есть…

— А фамилия Коробов вам ничего не говорит?

— Конкурирующая фирма «СКИФЪ», слышал в «Новостях». Пакостная бабенка была, но цепкая, своего не упускала и чужим не брезговала… Теперь, надо полагать, в ее кресло сам Походин сядет?

— Если вы ему позволите, Борис Иванович.

— А как я не позволю?..

— К отцу ее с этой бумажкой дорожку протоптать бы.

— А кто у покойницы отец?

— Вы не в курсе? — удивился Чугуев.

— Я ж волгарь… В вашей долбаной Москве кто кому брат и сват, не успел еще до конца въехать. А теперь зачем мне въезжать?

— Читал в газетах, как на вас катят…

— Катят, Гена, робяты-дерьмократы по полной программе. Прут всей кодлой, — с пьяным надрывом пожаловался экс-фаворит. — На меня одного лежачего теперь все дерьмо сливают.

А я последнего слова не сказал. Но скажу. Так скажу, что от всей их межпухи пух с перьями полетят! Впрочем, ну их к едрене фене!.. Лучше еще по стопарю.

— За рулем я…

Подождав, пока экс-фаворит выпьет и похрумкает огурцом, Чугуев, оглянувшись опасливо на дверь, сказал шепотом:

— Виктор Иванович Коробов — ее отец. Тот, из Общего отдела ЦК КПСС. Который ныне дела крутит в Цюрихе. Тот самый, Борис Иванович, смекаете?..

Экс-фаворит поперхнулся, застыл с вытаращенными глазами и с огурцом во рту.

— Я не ослышался, Гена? — наконец просипел он. — Отвечаешь за информацию?

— Головой…

— Надо же, на ловца и зверь бежит! — пробормотал экс-фаворит. — Сколько за бумагу просишь?

— Смотря сколько вы из Походина за нее выжмете.

— Выжимать бабки — я мимо. Журналюги и стукачи даже на толчке расслабиться не дают, и вообще, при моем политическом статусе… А почему бы тебе самому Походину яйца не прищемить?.. Бздишь, что ли?..

— Возможность-то прищемить есть, да не про мою честь. Извиняйте, Борис Иванович, — разочарованно протянул Чугуев, убирая «чистосердечное» в карман. — Промашечка вышла…

— Постой! — сдавленным голосом бросил тот. — Мысль пришла. Оригинал у тебя есть?

— Ну-у…

— Впрочем, для моей «мысли» хватит и ксерокса. За сколько сторгуемся?

— Воля ваша…

— Жди тут.

Экс-фаворит быстрым шагом ушел в дом. Чугуев вытер вспотевший от напряжения лоб.

Появившийся через несколько минут экс-фаворит сунул ему нераспечатанную пачку стодолларовых банкнот и выхватил ксерокс, будто боясь, что он передумает отдавать его.

«Ишь, как глаз загорелся! — удивился Чугуев. — Продешевил ты, Гена. Но с паршивой овцы хоть шерсти клок».

— Оценил, что ты, полковник, с этой бумагой ко мне пришел, — сказал экс-фаворит на прощание. — Намекни плешивому, что его карта может тузом козырным быть бита… Постарайся за неделю дожать его. Упрется рогом или решится на подозрительные телодвижения, сразу звони — мои мальчики его бандитам с радостью устроят детский плач на лужайке.

— И на том спасибо, — усмехнулся Чугуев и, чтобы снять напряжение, налил себе полстакана водки.

— Главное, не киксовать. Нахрапом его, Гена, нахрапом! — сказал экс-фаворит и раскатисто захохотал. — Представляю морду Походина, когда ты ему этот вексель к оплате предъявишь!.. Ха-ха-ха!!!

«Экс-фаворит прав, тряхнуть плешивого стоило бы, — уговаривал себя Чугуев по дороге домой. — Он еще на афганской наркоте миллионы сколотил. А ты, Геннадий Васильевич?.. Лох ты нищий по его меркам. Всю черную работу кто за него делал? Сколько ты за его «лимоны» греха смертного на душу взял… Плешивый той афганской наркотой всю жизнь твою, можно сказать, как плугом, перепахал… Ходил бы ныне в штанах с лампасами, Геннадий Васильевич, по родной Конторе и не дрожал бы как заячий хвост при одном упоминании Инквизитора… Уж коли такой случай бог послал — баксы на бочку, плешивый, или «чистосердечное» Хозяину уйдет… Сам не за красивые глаза чемоданы компромата на рыжих и кудрявых ему в Цюрих сливаешь… Да-а… Очумелые «завлабы» с вашей подачи пещерный капитализм в больную Россию фуксиком протащили — вот и кушайте свое дерьмо, ребята! Жрите его солдатскими черпаками из позолоченного корыта… Жрите, как свиньи, а мы вам подхрюкивать будем. Коли зазеваетесь — не обессудьте… Это у зэков выживает сильнейший, а в вашей «рыночной» буче, смердючей, кипучей, — подлейший», — засмеялся Чугуев, ощущая в кармане приятную тяжесть нераспечатанной пачки стодолларовых купюр.

ГЛАВА 27

В офисе фирмы «СКИФЪ» стояла зловещая тишина. Все собрались в кабинете Ольги. Сима Мучник полулежал в кресле, стонал и тупо смотрел в пустоту. Тото Походин крутился в офисном кресле, изображая скорбь. У двери, как в почетном карауле перед Мавзолеем, застыли Хряк с Бабахлой, а за Ольгиным столом расположился Походин-старший. К удивлению Тото, в глазах его отца стояли слезы. Дрожащими пальцами он перебирал бумаги Ольги. Особенно почему-то его заинтересовал пустой фирменный бланк с ее подписью, и он отложил его в сторону. Сквозь раскрытую дверь послышался телефонный звонок и голос секретарши Светочки. Через минуту она сама на цыпочках появилась в кабинете и протянула Походину трубку радиотелефона. Тот, смахнув слезы с глаз, со скорбным видом выслушал сообщение.

— Звонили из МЧС, — сказал он, положив трубку. — Ничего такого водолазы подо льдом не нашли… Самолет подняли… Специалисты, как положено, приступили к его изучению. Придется хоронить то, что есть… Ты слышишь, Серафим Ерофеевич?..

— Слышу, — отрешенно ответил тот и внезапно запричитал тоненьким дискантом: — Боже ж мой, господин Походин, Сима Мучник опять стал нищим… У него больше нет денег, машины и дома, нет фирмы и нет его любимой жены. Симе Мучнику теперь придется, как последнему лоху, торговать в лавке собачьими консервами и презервативами… Почему Сима Мучник не послушал совета своего папы?.. Папа всегда говорил, что эта страна не для цивилизованных людей… Боже ж мой, Сима Мучник опять нищий!

Причитания Мучника действовали на нервы Походину. Уж он-то знал, что при любом исходе Мучник не будет нищим, если, конечно, миллионов десять долларов считать только деньгами на карманные расходы. Этот тщательно скрываемый ото всех и от Ольги в первую очередь загашник был сделан Симой в обход фирмы «СКИФЪ» на посредничестве и лоббировании интересов израильских и южноафриканских фирм в российских алмазном и алюминиевом производствах. Большая часть этой суммы давно наращивала жирок на депозитных счетах в банках Амстердама, Иерусалима и Лондона.

— Боже ж мой, господин Походин, пожалуйста, пожалейте бедного Симу и сами позвоните в Цюрих… У меня… Я… Я…

— Не якай, Серафим, возьми себя в руки, — сказал Походин и жестом приказал всем покинуть кабинет.

Вышли все, кроме находящегося в прострации Мучника.

— Это ты, Виктор Иванович? — замогильным голосом спросил Походин, набрав цюрихский номер. — Это я, Николай Трофимович, звоню тебе из Москвы… Наберись мужества, мой дорогой друг и соратник…

В Цюрихе в этот час только вступал в права зимний рассвет. Скупые лучи выглянувшего из-за горных вершин бледного лимонного солнца высветили мерцающими рефлексами старинные цветные витражи на готических окнах спальни. Виктор Коробов, с трудом сбрасывая с себя остатки сна, покосился на спящую под старинным балдахином фрау Эльзу и недовольно бросил, зажав трубку ладонью:

— Что, говорю, у тебя там стряслось?.. Что, погибла Олька?.. Разбилась на самолете?.. Когда это случилось?.. Вчера?.. А почему сообщаешь лишь сегодня?.. Что, водолазы труп искали, думали, что с парашютом выбросилась?.. Похороны послезавтра, говоришь?.. Я на похороны?.. Вот и я не знаю, выпустят ли меня назад к жене и сыну… От греха, объяви там, что я в командировке в Японии и приехать не могу… Да, чуть не забыл: Ника, внучка, выехала с бонной фрау Мартой поездом в Москву… Ольга вчера утром звонила и попросила отправить ее, чтобы окрестить в православие, что ли… Вернуть?.. Поезд, наверное, уже пересек границу Швейцарии… Ольга просила срочно, поэтому отправил я ее сегодня ночью ближайшим поездом через Киев. Вагон у нее семнадцатый. Так что встречайте… Ты понял меня, встречайте ее!.. Да, да, я в курсе завещания покойной дочери… Всегда супротив отца шла, супротив… Оспорить завещание?.. Тут тебе, брат, не Россия — тут в лапу не сунешь… У швицев все по закону: зарегистрировано, пронумеровано, печатями скреплено и в банковский сейф положено. Так что встречайте девочку и знакомьте ее с отцом… Обязательно знакомьте… За девочку головой отвечаешь… Понял… Да?.. Все понял?..

Положив трубку, Коробов вышел из спальни и прошел в свой кабинет. Там он достал из бара бутылку виски и, налив полный фужер, остановил взгляд на фотографии Ольги, стоящей на его письменном столе. Она была снята на Цюрихском озере в окружении белых лебедей, а кормила почему-то из рук черного лебедя.

— Ухайдакали тебя, Ольга Викторовна… Допрыгалась?.. Ухайдакали!.. Ай не знала, что на Руси испокон веков деньги и власть в обнимку со смертью ходят?..

Коробов был абсолютно уверен, что катастрофу с самолетом Ольге подстроили. Слишком хорошо знал он волчьи законы криминальной элиты новой России, к которой принадлежала и его дочь.

С фотографии Ольги Коробов перевел взгляд на висевшую на стене фотографию Ники и Карла, снятых этим летом в Диснейленде под Парижем. Сдернув фотографию со стены, поднес ее к окну и долго всматривался в лица детей. Потом конторскими ножницами аккуратно разрезал фотографию пополам… Половину с сыном и наследником Карлом он положил в свой стол, а половину с внучкой Никой положил в лежащий на столе кейс.

* * *

В офисе фирмы на Сретенке продолжал причитать о постигшей его утрате и грядущей нищете Сима Мучник. Чтобы успокоить его, Походину пришлось позвать в кабинет секретаршу Светочку со шприцем и резиновым жгутом. Получив дозу, он несколько успокоился. Лишь время от времени восклицал:

— Боже ж мой… Я уже нищий, господин Походин! Нищий, боже ж мой!..

В дверь испуганно протиснулись Хряк и Бабахла.

— Шеф, к тебе телка какая-то, — сказали они в один голос драматическим шепотом. — Пакет, лепит, в натуре, передать.

— Какой еще пакет?

— Базар развела, от шефини, бля, с хаты в Марьиной Роще.

— Фуфло, — простонал Сима. — Хату оставить за собой мылится.

— Введите, — приказал Походин и отошел в затененный угол кабинета.

— Толян, велят впустить телку, — выпалил за дверь Бабахла.

Тото втолкнул в дверь перепуганную Лариску с пакетом, перевитым скотчем, потом по знаку отца вытолкал за дверь Хряка с Бабахлой и тактично удалился сам.

— Ольга Викторовна приказала какому-то Скифу, — заверещала Лариска. — А я утром телик включила… У меня глаза на лоб шмыгнули, а на чердаке сразу тайфун Маруся загудел!..

— Какая еще Маруся? — простонал Сима.

— А чо, вы не врезались еще, что хозяйка?..

— Врезались, голубушка, — перебил из угла Походин, показав на Симу. — Отдай пакет ее мужу.

— Ой, товарищ генерал, — испуганно оглянулась девица. — Перепугали-то как женщину слабую, беззащитную. Я все, как вы приказывали, товарищ генерал, я по инструкции, — причитала она, помогая Симе содрать с пакета скотч.

Мучнику совладать с липкой лентой было уже не по силам. Он швырнул пакет Походину. Тот вклеил в лоб Лариске двадцатидолларовую купюру и показал на дверь. Затем срезал скотч ножницами и, отвернувшись к окну, проверил содержимое конверта. Вынув оттуда бумажку и прочитав ее, он скосил глаза на Симу и торопливо сунул ее обратно в пакет.

— Чего там? — сквозь дрему спросил Мучник.

— Фотографии времен ее замужества за Скифом.

— Мне они на хрена?

— Я их сам доставлю адресату.

В ответ Походин услышал лишь Симин храп. Уложив пакет в кейс и сунув туда пустые бланки с Ольгиной подписью, он позвал всю мужскую команду и строго-настрого наказал ей отвезти Мучника домой, не оставлять его одного и не выпускать даже за ворота, чтобы тот с горя не наделал глупостей.

Уже через час Серафим сном праведника безмятежно спал в своей кровати. «Команда» же, послонявшись по пустому дому, заскучала.

— В картишки, что ли? — предложил Бабахла. — По стольнику дубарей…

— На дубовые — время тратить, — отказался Тото.

Хряк поковырял в носу и предложил позвать на картишки двух понтовых одесских братанов. Братаны эти прибыли в Москву на гастроли и отлеживались в Химках у крутого одессита, ставшего теперь «коренным» москвичом и владельцем целой сети «одноруких бандитов». Из Одессы-мамы у братанов был выгодный заказ на джип «Чероки» и «Шевроле-Каприс». Новенький джип они увели из-под носа владельца в Конькове. На автосервисе в Мытищах, по повязке Тото, им в тот же день перебили номера и изготовили все документы. Но с «Шевроле» крупно не повезло. Милиция ввела в действие систему «Перехват», и через десять минут оба они лежали мордами в грязном снегу на Авиамоторной улице.

Крутой «коренной» москвич кинул ментам за их отмазку семьдесят штук «зелени», но те, подумав, запросили еще десять, и Тото купил по дешевке угнанный ими джип. Однако остатки баксов за джип у вышедших на волю из СИЗО Романа Хайло и Грицая Прыщика, по расчетам Тото, имелись. У него самого в бумажнике из крокодиловой кожи лежало тысяч пять баксов, но он был совсем не прочь за счет лоховских баксов набить его поплотнее.

Братаны прикатили без долгих уговоров. Играть в двадцать одно порешили на кухне. Хайло воткнул в стол здоровенный охотничий нож, вынул новую колоду карт и разделся по пояс. Игра началась с десяти баксов. Бабахла и Хряк подыгрывали Тото, а здоровенный, как племенной бугай, Хайло подыгрывал щуплому Прыщику, бывшему карточному шулеру Прыщу с Молдаванки. Но откуда Тото было знать об этом?

Часа два игра шла по мелочовке, с переменным успехом, но потом фортуна решительно повернулась к Тото задом. Прыщ так ловко тасовал и сдавал карты, что никакой возможности запомнить их не было. Скоро стол под локтями у Хайло был завален долларовыми банкнотами.

Тото пыхтел, ерошил пух на голове, но банк неизменно срывали одесситы. Хряку и Бабахле, играющим по мизеру, оставалось лишь переглядываться. Против бугая Хайло, имевшего уже две ходки в зону, о чем свидетельствовали два церковных купола на его груди, не больно-то попрешь.

Уже в сумерках Тото разбудил Симу и попросил десять штук в долг на неделю.

Сима запричитал о предстоящих расходах на похороны, на поминки в ресторане «Арбат», на которые, конечно, явится полМосквы выпить на халяву. Однако пять штук под двадцать процентов трясущимися пальцами он все же отсчитал и вместе с Тото спустился на кухню поболеть.

Пяти штук Тото хватило на полчаса, и он вопросительно посмотрел на Симу. Тот вынул из кармана еще пять штук.

— Условия те же, — сказал он.

Сам Сима до смерти боялся карточной игры, особенно в очко. На зоне он не раз был свидетелем, как чью-то жизнь ставили на кон и эта жизнь потом уже не стоила и копейки. До ломоты в паху он страшился, что какой-нибудь отмороженный «пиковый» с Кавказских гор и его драгоценную жизнь вот так же поставит на кон, но, слава богу, обошлось. А еще с детства был он приучен Мучником-папой одалживать деньги исключительно под проценты и не забывать брать за них расписку даже у родной матери.

Тото бухнул на банк все пять штук и, набрав двадцать, ждал, сколько наберет Прыщ. Тот набрал тоже двадцать, и Тото грохнул кулаками о стол.

— Десять штук на неделю под тридцать, — прохрипел он Симе.

Мучник, подумав, сходил наверх.

Десяти штук хватило Тото на десять минут, и он снова посмотрел на Симу.

— Сколько? — спросил тот.

— Десять…

— Сима уже бедный человек — скажи процент?

— Тридцать пять… На неделю.

Сима достал из бездонного кармана халата пачку долларов.

Тото положил на банк пять штук и выиграл. Потом еще пять и снова выиграл. Банк рос… Когда кон достиг почти пятидесяти тысяч, Тото пошел ва-банк и проиграл.

Повернув растерянное лицо к Серафиму, он манящим взглядом впился в него.

— Сима Мучник пуст, как медная кружка в синагоге, — закатил глаза тот. — Ты мне и так должен кинуть через неделю девяносто две штуки, а пятьсот баксов я жертвую, в знак соболезнования. Карточный долг — долг чести, старичок.

— Цэ так, — собирая деньги, подтвердил Хайло и посмотрел на позеленевшего Тото. — С тэбэ, кореш, шэ тридцать штукив.

— Через неделю, — пролепетал тот. — На мази крупная сделка с «пиковыми»… И пахан что-нибудь подкинет, а?..

— «Не очко фартового сгубило, а сгубило керю двадцать два…» — насмешливо пропел Сима.

— Потерпишь неделю, а, Хайло? — покосился на бугры мышц бугая Тото.

— Ни, — потряс тот выигранными долларами. — Цэж усэ зэмэле треба кинуты за отмазку з кичи. Гони гроши, козел, иначе по-хорошему не разбежимся, — добавил он по-русски.

Взъерошенный Прыщ положил на стол пистолет «ТТ».

— Только не в моем доме! — побелел Сима. — Умоляю, не в моем доме!..

Хайло оттолкнул его и выжидательно посмотрел на Тото. Того прошиб холодный пот. Он растерянно глянул на Симу. Тот протянул ему ручку и бумагу:

— Пиши расписку на сто тридцать три тыщи баксов. «Расписка: я, Тото Походин, взял под проценты у Симы Мучника сто тридцать три тыщи баксов, штоб отдать хохлам карточный долг…» — корявым почерком вывел плохо соображающий Тото.

Сима заглянул через его плечо и презрительно бросил:

— Сходи с такой малявой в сортир, козлятина дохлая! Я тебе не Сима, а Серафим Ерофеевич Мучник, понял, дешевый фраер? Имена и фамилии твои и мои полностью. Укажи свидетелей Хряка и Бабахлу, а еще черкни про недельный срок и проценты. И учти: через неделю счетчик начнет тикать. За один просроченный день — один процент натикает.

Тото смял потной пятерней недописанную расписку и, сунув ее в карман пиджака, склонился над новой.

Хряк с Бабахлой морщили от напряжения лбы. Сумма в сто тридцать три тысячи баксов не умещалась в их головах.

Сима прочитал новую расписку Тото и, дав на ней расписаться Хряку и Бабахле, унес ее наверх, но скоро вернулся оттуда и вручил Тото три пачки долларов. Тот дрожащими руками протянул их ухмыляющемуся Хайло.

Обрадовавшись, что все обошлось без стрельбы, Мучник вдруг почувствовал прилив великодушия — широким жестом он пригласил всех в бар, а потом и в сауну.

Когда в предбаннике разделись догола, Хайло, увидев на спине у Симы татуированную бабочку, ухмыльнулся и предложил:

— Може, на пару попаримся, кент?..

Сима бросил взгляд на его мощный торс и скромно потупился.

Сначала парились Прыщ, Бабахла и Хряк. Потом в парилке уединились Хайло с Симой и долго-долго не выходили из нее…

Вода в бассейне перехлестнула через бортик, когда в него с торжествующим бычьим ревом прыгнул разомлевший в парилке Хайло. А Сима подсел к согбенному от грустных мыслей Тото.

— Побухтим? — сказал он ему на ухо.

— О чем? — брезгливо отодвинулся от него тот.

— Были бы два деловых человека, а о чем всегда найдется, — осклабился Сима и отпил из бутылки кампари, так любимого Ольгой, глоток. — Слушай сюда, Толянчик… Если из пункта А в пункт Б сегодня в семь утра вышел поезд, значит, в пункт Б он прибудет послезавтра в полдень, сечешь?..

— Не-а.

— А в поезде к мамке и папке едет сечешь кто?

— Не-а.

— Мамка-то на самолете разбилась, а папка встречать кого будет?..

— Скиф!.. Пацанка едет, — дошло до Тото. — И чо?

— Информация к размышлению, — шепотом ответил Сима.

— Не-а, на вокзале — невпротык, — сплюнул Тото на мраморный пол. — А зеленкой лоб закрасить Скифу — я б кайф поимел, бля буду, шеф!

— Врубись, Тото, — горячо зашептал Мучник. — Скиф — волчара позорная, Ольгу в деревянный бушлат вбил, чтоб ее и мои бабки к своим граблям прибрать…

— Шефиня ж на самолете…

— Угу-у. На днях Скиф был в ее ангаре… Гайку какую-то открутил, и хер наны…

— Ну, змей! — вяло откликнулся Тото. — Но, западло, шеф, не врублюсь, чо ты за пацанку?..

Сима хлопнул себя по жирным телесам ладошками:

— Поезд-то через хохлов идет!.. Пацанку с поезда и отстегивай, чмо керзовое, за пацанку все, что тебе на халяву выпало. Крутые бабки для чмошника — что картины Кандинского для Хряка.

— Чо-о?..

— Абстракция. Пердю монокль, говорю. Отстегнет, фраер, куда денется? Психология-то у него совковая…

— Ага-а, — согласился Тото. — И мой пахан отстегнул бы.

— Идешь на дело — просандаленные бабки Серафим тебе великодушно прощает и расписку рвет, а в дорогу еще «дури» с «зеленью» кинет без жлобства.

Пустые глаза Тото стали приобретать осмысленный блеск.

— А сколько я срублю на этом?

— «Лимонов» двадцать баксов. Врубился теперь?..

Глаза Тото округлились и вспыхнули алчным блеском, но быстро угасли.

— За такие бабки меня здесь уроют, как два пальца…

— На хрен тебе здесь? — вскинулся Сима. — Отдохнешь с год на Канарах. А хочешь, в Хайфе на моего бабая филиал фирмы «СКИФЪ» откроем, а дела на ней будешь крутить ты. Израильский закон своих не выдает.

— В Хайфе? — туго соображал Тото. — Я ж не обрезанный…

— Ха-а! — хлопнул себя ладошками Сима. — Вы посмотрите на него!.. Будто мой папа Мучник лучшего кореша его сына не может уже сделать обрезанным?

— А пацанка точно в поезде едет? — завелся Тото.

— Точно. Твой папаша вчера из кабинета вас выпер, а Сима на диване лежать остался и разговор с моим тестем Коробовым сек, но вида не показывал.

— Скиф и два сербских волкодава, — размышлял Тото. — Братву бы еще надо.

— Придурков бери, — кивнул Сима на Хряка и Бабахлу, плескавшихся в бассейне. — И хохлов я штук за десять уговорю. Они баксы за отмазку с кичи отдадут, и опять голыми яйцами трясти, что ли…

— А куда я потом придурков дену? Не в Хайфу же… Сима усмехнулся и посмотрел Тото в глаза.

Тот понимающе усмехнулся в ответ и спросил:

— Когда к хохлам рвать?

— С утра для отмазки Ольгу чин-чинарем схороним и сразу аля-улю на дальняк. В Киеве успеете перехватить поезд, а хохлы подскажут, где на Украине затырить пацанку. Связь по спутнику держать будем.

— Ты гений, шеф, бля буду! — прошептал воспрявший духом Тото.

Предстоящее дело после пережитого стресса показалось ему проще пареной репы. К тому же Тото очень хотелось сравняться по крутизне с Мучником и сквитаться за все со Скифом.

ГЛАВА 28

Прокуратура очень быстро провела следствие и прекратила дело. Никаких прямых доказательств на покушение установить не удалось. Экспертиза тоже ничего не прояснила. Самолет, хотя и по касательной, промчался по тонкому льду почти километр, но от удара о твердь развалился на куски, кабина и двигатель ушли под воду. «Черного ящика» на этой «Сессне» не было.

Но еще до прекращения дела родным передали какие-то обугленные тряпки и смятую игрушку.

Ольгу хоронила только мать с дальними родственниками. Было еще объявлено, что старый Коробов находится в Японии, потрясен случившимся, но прилететь не может.

Гроб не открывали. Перед тем как опустить в яму, наспех заколотили крышку. Священник, из каких-то новоявленных, прочитал последнее напутствие, боязливо оглядываясь вокруг, словно опасаясь лицом к лицу встретиться с крутыми парнями, окружавшими могилу.

Речей почти не говорили, только опасливо перешептывались. Некоторые, как сокурсница Верка Мамонтова, вынесли в своих досужих суждениях приговор, что Ольга все-таки стала жертвой третьего покушения.

Для этого были все основания. Некоторые слышали, что в Москву инкогнито вернулся ее первый муж — международный военный преступник, которого милиция не арестовывает лишь потому, что он привез в Россию и вложил в крупнейшие частные банки несметные суммы в твердой валюте.

Пожилые женщины на похоронах были убеждены, что Ольга покончила с собой из-за того, что не могла разобраться в своих чувствах — она любила обоих: и первого, и второго мужа.

Молодые особы считали ее смерть самоубийством, которое она совершила в отместку обоим мужьям, которые в ней не замечали тонкой души, а зарились лишь на ее тело и деньги.

Мужчины всех возрастов были твердо уверены, что Ольгу убил кто-то из ее мужей.

Но все без исключения чистосердечно горевали, что по чьей-то злой воле или по велению рока из жизни ушла молодая красавица, ставшая символом новой России.

И даже природа безутешно оплакивала свою любимицу. Природа ведь любит красивых и здоровых. За день до похорон погода окончательно испортилась, с юга подул теплый сырой ветер, который за сутки слизал снег на дорогах. А теперь вот беспрерывно моросил мелкий дождик.

* * *

Скиф с Анной подъехали к воротам кладбища, когда вокруг могилы суетились телеоператоры с камерами и осветительными приборами, снимая для программы «Новостей» немногочисленные надгробные речи. Оставив «жигуленок» на стоянке у входа, рядом с завалом кусков нерастаявшего льда, они подошли к толпе провожающих и встали в сторонке.

Их появление не осталось незамеченным для Симы Мучника, над которым его верные телохранители Хряк и Бабахла держали большой черный зонт. Когда взгляды Скифа и Мучника скрестились, тот высморкался в большой, как полотенце, платок и мученически опустил голову, демонстрируя Скифу тяжесть понесенной утраты. Смерть человека всегда на какое-то время примиряет врагов, и Скиф счел возможным для себя сочувственно кивнуть Мучнику.

А в это время на стоянке возле кладбищенских ворот показались двое. У одного из них, худого и жилистого, с лисьей вытянутой мордочкой, в руках был сверток. Они подошли к «жигуленку» Скифа, и Лисья мордочка, воровато оглянувшись и открыв багажник, сунул туда сверток. После того как они исчезли из вида, полковник Шведов оторвался от окошка машины «техпомощи», стоявшей на другой стороне дороги, и приник к зажатой в руке портативной рации. Скоро на стоянку въехали два самосвала. Они остановились у завала льда. Рабочие в оранжевых куртках принялись разбивать ломами лед и кидать лопатами в кузова автомобилей. Один из рабочих под прикрытием самосвала открыл багажник «жигуленка», вынул оставленный Лисьей мордочкой сверток и сунул себе под куртку…

Глухо ударили комья земли о крышку гроба, заставив Скифа вздрогнуть и стиснуть зубы. Вскоре над свежей могилой легли венки, и все быстро разошлись. Пример подал Сима. Телохранители почти унесли его на руках. Рядом с портретом Ольги у могилы остались стоять под черными зонтиками двое мужчин в черных похожих плащах. Они с печальными, соответствующими моменту лицами тихо переговаривались друг с другом. Скифу, по-прежнему стоящему с Анной в сторонке, подумалось, что этих двоих можно принять за скорбящих близких родственников.

Это были старший Походин и Чугуев.

Когда Скиф и Анна подошли к «жигуленку», их уже ждали двое в штатском. Едва Скиф сел за руль, как один из них махнул рукой, и из автобуса, стоявшего в десятке метров от автомобиля, выскочили омоновцы в бронежилетах и с автоматами. Они вытащили из машины Скифа и несколько раз огрели дубинками.

— Руки на капот! Не шевелиться! Стреляем без предупреждения!

Пока штатские обыскивали Анну и салон, омоновцы обшмонали Скифа и, не найдя ничего, кроме документов, заломили руки и потащили его к багажнику.

— Открой! — приказал штатский.

— Ключи у тебя, ты и открой! — наливаясь яростью, бросил Скиф.

Штатские перерыли весь багажник, и лица у них вытянулись. Они растерянно сверили номер машины с номером в техпаспорте и развели руками.

— Чего ищете? — спросил Скиф. — Скажите, помогу.

— Пошел ты!.. — процедил штатский и со злостью бросил документы на капот. — Вали отсюда, пока я с утра трезвый!..

Перед домом Ани Скиф уже наметанным глазом сразу выделил трех скучающих молодых людей и невесело усмехнулся:

— В нашей норе гости, можешь не сомневаться.

Гости, а точнее, гость, полковник Шведов, ждал их на лестничной клетке перед дверью.

— Чего церемониться? — насмешливо сказал Скиф. — Зашли бы без нас, чайку попили.

— Мы же на «ты», Скиф, — напомнил Шведов.

В квартире он, не снимая плаща, осмотрел фотографии на стенах и только после этого протянул Скифу пластиковый пакет.

— Мне?.. Откуда?..

— Оттуда, откуда не возвращаются, к сожалению, — грустно усмехнулся Шведов. — У Ольги Коробовой была еще одна квартира в Марьиной Роще… Появлялась она там редко, а за квартирой присматривала одна девица. Русская, из Казахстана. Ольга, перед тем как в последний свой полет уходить, попросила ее передать пакет тебе. А эта барышня его прямиком к своему шефу Походину. На похоронах его люди подбросили пакет в багажник твоей машины и, разумеется, сразу стукнули муровцам. Слава богу, там тоже есть нормальные ребята, предупредили нас… А то бы ты уже сегодня кормил клопов на нарах в Бутырке.

— Что там?

— Смотри сам.

Скиф в недобром предчувствии отдал пакет Ане, и та опасливо вскрыла его.

В пакете было свадебное платье Ольги и конверт с надписью: «Любимому Скифу от нелюбимой бывшей жены».

Аня, вспыхнув, ушла на кухню. Скиф вскрыл конверт.

В письме было всего несколько строчек, и написано оно было на бланке фирмы «СКИФЪ»:

«Ты прав! Ты во всем прав — такая дрянь, как я, не имеет права на жизнь… Не осуждаю тебя… Твой приговор справедлив. Если не ты это сделаешь — сделает кто-то другой…

Похорони меня в этом платье, ты помнишь его?.. Прошу тебя только об одном. Нику не забирай у отца. Не ты, а он сможет дать ей все и воспитать как надо. Нику не забирай у отца!»

Письмо было написано в день гибели Ольги.

— Она что? — спазм душманским арканом перехватил горло Скифа. — Она думала, что я… Что я собираюсь убить ее, да?..

— Подделка, — вложил письмо в конверт Шведов. — Обыкновенная подделка. Но подпись подлинная — Коробовой. Руководители фирм на случай своего отсутствия иногда подписывают чистые бланки.

— Значит, в конверте было другое… письмо? — спросил Скиф.

— Было, — кивнул Шведов и протянул сложенный лист бумаги. — Чтобы получить его, пришлось побывать в квартире экс-генерала Походина в… в его отсутствие.

Дрожащими пальцами Скиф развернул второе письмо.

«Любимый мой, вот и состоялось свидание с судьбой. Она такая обманщица!.. Рано или поздно приходится платить по счетам, куда деваться!.. И самый большой счет — за преданную мною любовь к тебе. Пришел ты из своих пустынных горизонтов, и поняла я — у любви нет цены: ни в долларовом, ни в карьерном, ни в каком ином эквиваленте… Цена ей — жизнь. А поняв эту простую истину, я не могла больше делать ставки на «ярмарке тщеславия». Неважно теперь, кто и каким образом отомстит мне за это… Не верю никому, только тебе. Если со мной что-нибудь случится, похорони меня в этом платье — ты помнишь его?.. А потом скорее забудь меня и не печалься, любимый. Умоляю, не отдавай Нику моему отцу! Не отдавай Нику моему отцу!!!»

— Ее убили? — сдавленным хрипом спросил Скиф.

— Теперь уже никто не скажет: женской интуицией почувствовала конец и написала тебе это письмо, — ответил Шведов.

В комнату заглянула Аня. Увидев лицо Скифа, она насторожилась и снова скрылась на кухне.

— Для пользы дела я возьму их. Эти письма у меня будут сохраннее, не возражаешь? — спросил Шведов. — Я с них ксероксы снял. С подлинного экземпляра, смотри, даже у нотариуса заверил. Храни для дочери. И еще… Если спросит кто, скажи, что твои казачки из багажника тогда изъяли этот пакет. Они, мол, у меня всегда на стреме, думали, мину подсовывают.

— Для какого дела?

— Многия знания — многия печали, поверь мне, Скиф, — невесело усмехнулся Шведов и, протянув ему еще один конверт, продолжил: — Мы перехватили телефонный разговор Коробова с Походиным. Отец по требованию Ольги, не зная еще о ее гибели, отправил в Москву Нику. В письме указано, куда и когда она прибывает. Даны установки. Будь осторожен.

Скиф взял конверт и молча крепко пожал руку Шведову.

ГЛАВА 29

В шестидесятых и семидесятых генерал-лейтенанту КГБ Егору Дьякову, сыну врача из кержацкого тобольского села, самому мечтавшему в юности о скальпеле хирурга, пришлось во многих странах мира тянуть лямку разведчика-нелегала.

В идиотских фильмах, которые генерал на дух не переносил, нелегалы в чужих странах вращаются среди сливок общества и выуживают секреты у обольстительных дам в постели. В жизни это — тяжелый, грязный труд, чаще всего среди человеческого отребья, требующий исступленной работы мозга, собранной в кулак воли и звериного ощущения постоянной опасности, к которой невозможно привыкнуть.

В конце пятидесятых советская внешняя разведка стала пополняться сынками партийных и чиновных бонз. Некоторые из них, попадая за рубеж, перевербовывались иностранными спецслужбами, сдавая с потрохами разведсеть родной Конторы. Часто и по своей воле становились невозвращенцами, выдавая себя за жертв коммунистического режима.

В те годы по заданию Центра Егор Дьяков осуществлял за рубежом несколько хирургически точных акций по ликвидации таких «двухстволок», тех, кто стал работать против своей страны. Ему также приписывали ликвидацию предателя, выдавшего американцам легендарного разведчика-нелегала Абеля. После этого к Егору Дьякову накрепко припаялась кличка — Инквизитор. Коллеги и даже начальство стали побаиваться этого аскетичного человека с непроницаемыми глазами, свободно владеющего многими европейскими языками.

В середине восьмидесятых Инквизитора отозвали из-за рубежа в Центр.

Перестройку он вначале принял всем сердцем. Понимал, что она необходима для оздоровления всей жизни народной и для зашедшей в тупик экономики страны. Но события последующих лет заставили его глубоко разочароваться в самой перестройке и во всех ее авторах. События августа девяносто первого и особенно октября девяносто третьего года он воспринял как свои личные трагедии.

Нет, он не сожалел о крушении тоталитарной коммунистической системы. За годы, проведенные на Западе, Дьяков убедился в преимуществе рыночной экономики. Положа руку на сердце не сожалел и о развале Системы. Построенная по принципу Золотой Орды, система изжила себя, и с этим надо примириться, считал он.

Но, к его безграничному удивлению, к власти пришла масса случайных людишек. Нашлись даже и такие, которые очень быстро побратались с криминальными авторитетами и с проходимцами всех мастей.

— «…Закружились бесы разны, словно листья в октябре!» — ошеломленно повторял Дьяков. Примириться с этим было выше его сил.

Российская служба безопасности, созданная на развалинах всесильного КГБ, не могла противостоять «бесам». Многие профессионалы были изгнаны в ходе бесконечных реорганизаций. Часть из них, не имея средств к существованию, пополнила полукриминальные и криминальные структуры, ставшие серьезным противником органов безопасности, заставляя их отвлекать на себя и без того скудные силы.

Чем больше Инквизитор наблюдал за такими, как Коробов и Походин, за разжиревшими на барышах чиновниками, за бритоголовыми хозяевами жизни, чем больше вглядывался он в этих бастардов времени, тем больше в нем вызревала ожесточенная решимость вести с «бесами» войну — не на жизнь, а на смерть. Теперь он не по приказу Центра, по жестокому приказу своей души осознанно и добровольно принял на себя миссию инквизитора.

К нему вернулись былая хитрость и расчетливость разведчика-нелегала, тренированная годами воля снова собралась в кулак. Внешне это никак не проявлялось. Он оставался все тем же аскетом и педантом, не прощающим подчиненным даже мелких проколов, но неизменно выводящим их из-под ударов высокого начальства и потревоженных ими «бесов».

Используя сексотов, сохранившихся со времен КГБ, Дьяков терпеливо, как паук, развешивал для «бесов» по всей стране паутину, в которой они, по его убеждению, рано или поздно должны запутаться. Не показываясь публично на людях, в тишине своего старомодного кабинета он разгадывал самые хитроумные комбинации боссов преступных кланов, которых заносил в свою зашифрованную картотеку и с которых теперь не спускал непроницаемого инквизиторского ока.

Он понимал, что пока ему до всех не добраться, и готовился к часу, когда новая метла начнет мести по-новому…

О ненависти к «бесам», клокочущей в душе Инквизитора, мало кто догадывался, разве что полковник Максим Шведов, работающий с ним по делу под кодовым названием «Кавказский след». Именно в этом деле по тайным поставкам оружия в кровоточащие районы Кавказа из расформированной Западной группы войск четко прослеживалась связь между московской чиновной мафией, известными политиками и некоторыми потерявшими честь и совесть генералами. Инквизитор с полковником Шведовым предельно осторожно, чтобы не спугнуть «бесов» раньше времени, отрабатывали эту связь.

Лямка разведчика-нелегала не дала в свое время Дьякову возможности иметь семью и детей. Вся его семья — он сам и его огромный бладхаунд. Единственная в мире собака, не умеющая лаять и не относящаяся к волчье-шакальей группе. Впрочем, и самого Инквизитора трудно было отнести к какому-либо распространенному человеческому типу. Как и его пес, он не относился к породе «волчье-шакальих», заполонивших ныне коммерческие офисы, модные тусовки и коридоры власти. В Максиме Шведове, в этом строптивом мужике, Инквизитор увидел как бы самого себя в молодости и обрел надежду на свое продолжение, пусть не в генетическом, а лишь в духовном плане.

С продуманной ненавязчивостью он передавал Шведову свой богатый опыт разведчика, понимая, что тот обречен провести всю жизнь на переднем крае борьбы. По этой причине именно Шведову не прощал малейших ошибок.

Сегодня с утра он просмотрел сделанную группой Шведова видеозапись стычки покойной журналистки Коробовой с бывшим генералом Походиным на собачьей выставке в Лужниках.

«Ничего нового эта видеозапись не дала, — размышлял он. — Про партнеров по бизнесу с оружием — ни слова. Про покровителей и поставщиков — тоже. А историю с афганскими наркотиками мы и без них знаем».

При коммунистах о том, чтобы довести до конца расследование той грязной истории, нечего было и думать… Причастность к ней Походина и некоторых других поначалу вызвала праведный гнев руководства, но он сразу испарился, когда Инквизитор назвал всех остальных фигурантов — партийных бонз и политиков.

Ставшие известными общественности некоторые эти факты тогда цинично повесили на офицеров десантного полка, дислоцированного в Афганистане, и дело прикрыли. Дело Походина по наркотикам тоже было спущено на тормозах, но у Инквизитора на этого фигуранта была своя точка зрения — скоро он положил на стол руководства разработку новых его махинаций с недвижимостью в особо крупных размерах.

Из нижнетагильской зоны № 13 Походин, однако, скоро вышел. Еще бы: за два года некоторые фигуранты по наркоте переместились в еще более высокие кабинеты. А после очередной реорганизации правоохранительных органов непостижимым образом испарились и оба «дела» Походина.

И теперь, занимаясь «кавказским следом» поставок оружия в Чечню и другие «горячие точки», Дьякову приходилось заново отрабатывать связи его в коридорах власти. Он полагал, что бывшие подельники Походина по афганскому опиумному делу, с тех еще пор повязанные круговой порукой, имеют непосредственное отношение к нелегальной торговле оружием. По опыту жизни он знал, что черного кобеля не отмыть добела. Тем более само время за окнами его кабинета было чернее черного…

Давая санкцию Шведову на съемку Походина на собачьей выставке, Инквизитор рассчитывал на то, что тот, почувствовав явную угрозу, в панике бросится за защитой в коридоры власти и тогда можно будет вычислить, кто из сильных мира сего причастен к поставкам в Чечню оружия и пластита. Но, к его удивлению, Походин никуда не бросился. Почему? — ломал голову Инквизитор.

Для него не было секретом, что след от хозяев высоких кабинетов тянется через Походина за рубеж, к Виктору Коробову. Но тот в Швейцарии, и за жабры там его не возьмешь. Он даже не приехал на похороны родной дочери.

«Знает кошка, чье мясо съела!» — думал Инквизитор.

Явно заказная авиакатастрофа дочери Коробова путала все карты Инквизитора. Кто ее убрал? Мучник?.. А зачем ему? Для уголовника-рецидивиста, да еще с нестандартной сексуальной ориентацией, Коробова была прекрасным прикрытием. В глазах общественности она создавала ему имидж респектабельного российского предпринимателя. Кроме того, Мучник знает обычаи своего тестя Питона: не церемониться с теми, кто встает на его пути, а тут — дочь… Нахамить жене он мог, о чем свидетельствует запись его разговора с покойницей в машине, но убить — нет.

Предположим: Походин заказал дочь своего подельника Питона, не желающую в последнее время иметь дело с нелегальной торговлей оружием. «Веская причина, — подумал Инквизитор. — Но в таком случае Фармазон заказал Коробову с расчетом повесить ее труп на кого-то другого. На кого?.. Мучника?..

Или все же Мучник?.. Походинской и его подписей на сделках с оружием нет, но Коробова могла свидетельствовать против них обоих. А что она могла знать, кроме того, что мы уже знаем?.. Фармазон осторожен, как лис, и вряд ли посвятил ее в свои связи в коридорах власти.

А может, сам Питон заказал дочь, чтобы не мешала делать бизнес на оружии? — пришла в его голову шальная мысль, но он тут же отверг ее: — Если сам Коробов, то, значит, он, Инквизитор, чего-то не понимает в этой взбесившейся жизни и пора писать рапорт об отставке».

К сожалению, Дьяков не понимал еще одного: того мистического страха, который охватывал «волчье-шакальих», когда он, Инквизитор, останавливал на них свой непроницаемый, пристальный взгляд.

Не найдя ответа на мучившие его вопросы, он приоткрыл дверь кабинета и приказал вытянувшемуся помощнику:

— Полковника Шведова ко мне.

Шведов появился через несколько минут и протянул генералу видеокассету.

— Оперативная съемка похорон Коробовой, — отчеканил он.

Инквизитор поморщился. Он не любил съемку скрытой камерой, так как в бытность свою нелегалом сам не раз становился ее объектом. С отсутствующим лицом он смотрел на выступающих на похоронах и оживился, лишь когда Лисья мордочка подбрасывал пакет в багажник «жигуля». Заинтересовался он и сценой задержания Скифа омоновцами.

— У меня на столе афганское дело Скифа по угону вертолета. Бумаги по амнистированию… В них, кстати, ни слова о его супружеских отношениях с Ольгой.

— Значит, кто-то в свое время позаботился об этом… Они развелись сразу после суда над Скифом, по его настоянию.

— Чтобы не портить ей журналистскую карьеру?

— Вероятно… Но ее брак с Мучником не более чем деловая сделка между Питоном и Мучником-старшим, подпольным советским миллионером и его партнером по ряду сомнительных сделок.

— Смотрю, Шведов, ты основательно проштудировал жизнеописание сербского национального героя Скифа… А на духу, он — стоящий человек?

— Скиф — человек чести и слова, — ответил Шведов. — Испытания не ожесточили и не сломали его. К недостаткам можно, пожалуй, отнести то, что он теперь никому не верит, в том числе и нам. Надеется только на себя. Ну, может, еще на боевых друзей.

— Говоришь, он надеется только на себя, а нам не верит? — с интересом переспросил Инквизитор. — Откуда такой вывод?

— Опасаясь Интерпола, которым его шантажирует Походин, Скиф живет по фальшивым документам на фамилию некоего Луковкина. Я предложил ему помощь в оформлении паспорта на его настоящую фамилию. Отказался наотрез, а зря. Подлинный паспорт ему сейчас ой как понадобится.

— Зачем?

— Незадолго до гибели Ольга Коробова перевела свое немалое состояние на их общую дочь и до ее совершеннолетия сделала его управителем этого состояния. Как же он вступит в управление под чужой фамилией?

«Может, Коробову все же убрал кинутый ею Мучник?» — выслушав Шведова, снова подумал Дьяков.

Он уже знал из оперативных материалов, что зарубежная недвижимость и активы Коробовой и Мучника были оформлены на одну Коробову. Криминал часто прячется за подставных лиц. Но что-то мешало Инквизитору принять такую версию.

— Почему она сделала управителем Скифа, а не своего цюрихского папашу? — хмуро спросил он. — Тот к совершеннолетию внучки удвоил бы ее состояние.

— Чужая душа — потемки, — неохотно ответил Шведов. — Тут не все мне ясно…

Шведов достал из кейса и протянул генералу два сложенных вместе листка:

— Прочитайте вот это.

— Что это? — прочитав их, раздул ноздри Инквизитор.

— Одно — подлинное письмо Ольги Коробовой Скифу, Скворцову Игорю Федоровичу, отцу ребенка, написанное ею в день своей гибели, а другое — искусная подделка, подброшенная людьми Фармазона в багажник его машины.

— Людьми Фармазона — не ошиблись? — вскинулся Инквизитор и вслух перечитал последние строки подлинного письма Ольги: «Умоляю, не отдавай Нику моему отцу! Не отдавай Нику моему отцу!!!»

От этих слов у него зарябило в глазах… Значит, след по поставкам оружия со складов ЗГВ на Кавказ и Ближний Восток и убийство журналистки Коробовой как-то связаны между собой и… и, страшно подумать — оба ведут к ее родному отцу…

— Откуда взялось подлинное письмо Коробовой? — поднял он на Шведова глаза.

— Из домашнего сейфа генерала Походина, — смутился тот. — А ему Кулемза оставил отличную ксерокопию.

Генерал покачал головой и спросил в упор:

— Чего хочешь от меня?

— Санкцию на немедленное водворение Походина в Лефортово.

— Что ему предъявишь?

— Букет! — напористо бросил Шведов. — Кроме убийства журналистки Коробовой, как минимум — нелегальную торговлю оружием и связь с организованными преступными группировками.

— Смел ты, Шведов, смел. На сделках с оружием его подписей нет, как нет теперь у нас и главного свидетеля — Коробовой. Сомнительно доказать и его связь с оргпреступностью, — урезонил его Инквизитор и подумал про себя: «На понял Фармазона не расколешь. И вся его кабинетная шайка — соль земли русской — такую круговую оборону займет, что пушками ее не прошибешь». — В одном ты прав, Максим, — преступление не может быть без наказания. Не может!..

— Действовать надо быстро, товарищ генерал, пока Походин не опомнился, — приняв раздумья Инквизитора за нерешительность, настаивал Шведов.

— Быстро только кошки плодятся, — улыбнулся Дьяков, кивнув на потолок. — Согласовать надо… Зайди дня через два.

— Но, товарищ генерал…

— Через три дня!.. Кстати, — Инквизитор посмотрел на письма Ольги, — мне ты тоже ксерокс подсунул, а где оригинал?

— В надежном месте.

— Переложи в еще более надежное, Максим…

— Разрешите идти, товарищ генерал-лейтенант?

— Иди.

Раздосадованный Шведов четким шагом вышел из кабинета, а Инквизитор снял трубку телефона:

— Кулемза, последние оперативные материалы по Питону, Фармазону и Мучнику срочно мне на стол…

* * *

Этой ночью во сне Скиф уже миновал тот пустынный разъезд, на котором ему гадала цыганка. Теперь афганская «кукушка» по узкоколейке завезла его в степной кишлак с десятком землянок. По станционному громкоговорителю по-русски и почему-то по-узбекски объявили о том, что поезд задерживается в пути следования на два часа.

Скиф вышел из душного вагона к разрушенной саманной станции, возле которой сидел на корточках знакомый уже большеголовый афганский цыган в обрезанных сапогах, но на голове у него на этот раз была не тюбетейка, а форменная железнодорожная фуражка.

С неба жарило полуденное солнце. На горизонте виднелись белые саманные мазанки, крытые желтым камышом. На площадке за станцией мальчишки играли в бараньи бабки.

Скиф попил у станции теплой противной воды из цинкового бака и подошел к игрокам.

Те с криками «шайтан» и «шурави» метнулись от него, как цыплячий выводок от коршуна, остался только босоногий бритоголовый цыганенок, знакомый ему по электричке.

— Денга есть? — с вызовом спросил цыганенок, глядя снизу вверх, щуря один глаз от яркого солнца.

— Нет, — вывернул карманы военных бриджей Скиф, который даже во сне удивился, почему он всегда без денег.

— А на что играть будешь? — спросил мальчишка, балансируя на одной ноге и склонив, как пичужка, голову на плечо.

Скиф пожал плечами.

— Давай на жизнь, — лукаво блеснул черными глазами чумазый пацаненок и почесал ногтями черное от загара и грязи пузо.

— Мою? — спросил Скиф с таким неподдельным удивлением, будто никогда не ставил на свою жизнь в бою.

— Кому нужна жизнь солдата!.. Она ничего не стоит… Ставишь жизнь на эту бабку? — Мальчишка потер ногу о ногу и запрыгал вокруг Скифа.

Потом он достал из глубокого кармана маленькую косточку.

— Вот на эту… Нравится? — он вприщур, испытующе уставился на Скифа.

— Не на свою ли жизнь хочешь поставить, чертенок?

— Нэ-нэ-нэ. Это жизнь маленькой красивой русской девочки.

— А как ее зовут?

— Ника…

Скиф хотел взять у цыганенка бабку, чтобы рассмотреть ее, но мальчишка сжал кулак и отбежал в сторону. Подразнив его оттуда косточкой, он затем поставил ее в центре кона. Вернувшись на прежнее место у контрольной черты на песке, чумазый сорванец хорошо размахнулся и сильно метнул биту.

— Ай-ай-вай, что ты натворил, шайтан-бала! — пронзительно закричал неизвестно откуда прибежавший на деревянных колодках дервиш. Он торопливо вытащил из-за пазухи песочные часы, перевернул их и поставил на землю.

— Беги песчинка за песчинкой, Шайтан-Нукер, торопись, успей перехватить свой маленький асык, — показал он на косточку в центре кона, куда метила медленно летевшая по наклонной траектории запущенная цыганенком бита.

— Он никогда не промахивается и всегда попадает в цель. Успей выхватить свой асык из-под его удара, Шайтан-Нукер, — повторил Хранитель Времени и тут же неизвестно куда исчез, а бита поменяла направление и звонко стукнула Скифа по затылку.

* * *

Услышав шум, хлопотавшая на кухне Анна перепугалась и стремглав бросилась в комнату. Увидев сидящего на полу возле дивана Скифа, она подскочила к нему. Потирая затылок, он не спеша поднялся, обнял ее и поцеловал.

— Ой, горе ты мое луковое, — запричитала Аня, — я же говорила тебе — разложи диван.

Нащупав на его голове шишку, она принесла из холодильника лед и стала прикладывать к больному месту.

На свою ночную работу Скиф выехал с ощущением, что он что-то забыл — или термос с кофе, или сигареты, или деньги. Он поминутно хватался за карманы, снова и снова проверяя их содержимое.

Все было на месте. Но он упорно вспоминал, что же забыл сделать такое, от чего зависит его жизнь. Поминутно об этом спрашивал себя и не находил ответа. Еще раз все досконально проверил. На месте были даже водительские права и документы на машину, которую Ольга незадолго до трагедии оформила на него в качестве сверхщедрого подарка, вопреки его возражениям.

К тому же каким-то непостижимым образом неприятный сон напрочь выветрился из его головы, и теперь Скиф мучительно пытался вспомнить его, смутно догадываясь, что то был сон — предупреждение ему. Предупреждение — но о чем?..

ГЛАВА 30

На вокзале, куда они пришли встречать Нику, европейские спальные вагоны показались Ане игрушечными по сравнению с высоченными ящиками на колесах, которые в прежние времена бороздили бескрайние просторы Союза. Из прошлого далека выплыли годы радости и печали и зашумели, как ромашковый луг.

Потом она подумала: что за глупости лезут в голову и совсем не ко времени? Ведь сама судьба уготовила ей заменить девочке родную мать, и еще с Никой предстоит тяжелый разговор, который бог знает чем закончиться может.

Подошел Засечный. От него разило сивухой.

— Поезд запаздывает на два часа, — сообщил он.

— Мне эти два часа все нервы измотают! — ужаснулась Аня.

— Не изводись раньше времени, — сказал Скиф и сразу как-то почернел лицом. — У тебя еще целая жизнь впереди для этого…

Его тревога усилилась, когда после почти двухчасового хождения по перрону он чутьем фронтового разведчика вдруг ощутил на себе чей-то взгляд. Быстро оглянулся и столкнулся с насмешливыми глазами цыганенка, точь-в-точь из своего сна. Тот, прыгая с ноги на ногу, приставил к ушам грязные ладошки и показывал Скифу, что тот что-то прохлопал ушами. Скиф рванулся было к нему, но мальчишка юркнул за широкие юбки взрослых цыганок, появившихся на перроне. И как он ни высматривал своего маленького мучителя, найти его не мог.

— Что-то произойдет, — сказал Скиф Засечному, все еще ощущая на себе насмешливый взгляд цыганенка.

— Да что еще такого произойдет! — прямо-таки взорвался тот. — Встретитесь, познакомитесь, обниметесь. Заведешь себе еще с пяток таких сопливых, вот тогда будешь переживать.

Но тут по вокзальной громкой связи объявили прибытие поезда, и они устремились по перрону ему навстречу.

Скоро из белесой московской пурги под прокопченные вокзальные своды длинной змеей медленно втянулся состав, бесшумно открылись двери вагонов, и на перрон вышли проводники в тщательно отутюженных униформах. Носильщики, как назойливые мухи, налетели со всех сторон со своими тележками на богатых иностранцев.

Вот из семнадцатого вагона вышел последний пассажир. Скиф хотел заскочить в тамбур, но проводница грозно стала на пути.

— Ваш билет, господин хороший?

— В вашем вагоне должна ехать девочка, такая кудрявая, лет девяти, — сказал Скиф, отчаянно жестикулируя, будто бы украинка проводница не понимала русского языка.

— 3 францужанкой? Була такая. Но их родня в Киеве встретила, — ответила проводница, опасливо отступая назад в вагон.

— Какая родня? — сказала Аня, в смятении срывая с себя пуховый платок и поднося его ко рту. — У нее нет никакой родни в Киеве.

— Откуда мне знать? Гладкие, высокие, в длинных пальтах, а девочка такая гарненькая була, як цыганочка. Сама подивилась — билеты до Москвы, а сошли в Киеве. Они для мамзели письмо передали. Та прочитала и кивнула мне, что выходит. Дамочка по-русски плохо разумеет. Дивчинонька тэж.

Проводница сама заподозрила что-то неладное и кликнула напарницу:

— Маня, ходь сюды!

— Приметы не запомнили? — спросил Засечный, глаза которого под высоко поднятыми бровями снова стали, как у сиамского кота, — круглые и голубые.

— Кого? — спросила напарница проводницы из-за ее плеча, чтобы войти в курс дела.

— Похитителей! — зло выкрикнул Скиф, досадуя на женскую непонятливость.

— А что у кого украли? — въедливо выспрашивала напарница, пытаясь высунуться из вагона.

По перрону от человека к человеку понесся приглушенный говорок: «Украли… украли…»

— Ой, лышенько мое! Так то бандиты булы? Кабы знала… Ни, нэ памятаю. Они, «новые русские», для меня все на одну морду, — причитала проводница.

— Спасибо, — сказал Скиф.

Ему только еще не хватало, чтобы весь вокзал узнал об этом.

— В милицию заявлять будете? — озабоченно спросила Скифа напарница с перепуганным лицом.

— Нет, — отрезал Скиф и приобнял Аню, чтобы как-то ее приободрить. — Сами разберемся.

— И то добрэ, може, то по правде родычи, — предположила неуверенно напарница.

— Следить за пассажирами получше надо, раззява голосистая, — напал на проводницу Засечный.

На перроне вокруг начали скапливаться зеваки. Милиционер неторопливо приближался к месту скопления людей.

— Скиф, быстро уходим, — подал сигнал Засечный.

— Надо же показания с них взять, — робко предложила Аня из-за плеча Скифа. На ней лица не было.

Засечный нервно сплевывал через плечо, в его кошачьих глазах плясали дьявольские огоньки.

— Они себя и так уже выказали, — сказал Засечный. — Почерк знаком еще по первому классу для умственно отсталых детей.

— Анюта, — сказал Скиф, — поезжай домой на метро, а нам еще в одно место заехать надо.

— В милицию надо! Игорек, родненький, они же убьют девочку, — крепко вцепилась в него руками Аня.

— Обойдемся домашними средствами, — сказал Скиф. — Дело чисто семейное.

Встревоженные пассажиры на перроне начали расходиться. Милиционер почесал за ухом и с суровым видом направился к бабке, которая торговала семечками на платформе.

* * *

Южный ветер, пришедший вслед за метелью, теплым языком вылизал мостовые города, но тут, в дачном пригороде, снег лежал не только в лесу под деревьями, но и грязной кашей летел из-под колес автомобиля.

«Мерседес» и «жигуленок» разом притормозили у восточного замка с кирпичными минаретами.

— Лопу надо взять с его станичниками, — сказал Засечный. — Подстраховали бы.

— Лопа к Алексееву двинул. Мы с тобой вдвоем справимся, — ответил Скиф. — Дорожка накатанная. Загляни-ка на черный случай к Ворону. Скажи, обедать придем. И обрисуй парой слов ситуацию, пусть подстрахует, если что. Иди, я тут за воротами понаблюдаю.

Засечный выбрался из машины и направился к дому напротив по утопающей в талой воде дорожке.

В просторной каптерке двое стражей покоя Серафима Мучника резались в замусоленные карты. Голые девицы на рубашках карт от этого выглядели немытыми, как бомжицы в санпропускнике.

— Блин, что там собака с ума сходит? — сказал один, тасуя карты так, чтобы напарник не заметил его жульничества.

— На зайца в лесу брешет, — ответил другой. — Сдавай! Знаю я тебя, мастер зубы заговаривать.

Но собака лаяла не зря.

Это Скиф перемахнул через забор и плюхнулся в осевший сугроб прямо под носом у серой поджарой овчарки. Пес рвался к нему, нервно обнажая клыки в злобном рыке, готовый вцепиться в горло нарушителю, но что-то его удерживало от последнего решительного рывка.

Скиф не стал делать резких движений, медленно выпрямился и спокойно сказал:

— Фьють, серый! Тебя здесь не кормят, чтобы злее был? Успокойся, зверь. — Он полез в карман, вытащил носовой платок, чтобы утереть кровь на руке, ободранной о колючую проволоку. Пес потянулся к нему мордой, принюхиваясь. Делал он это основательно: обнюхал всю землю под Скифом, его самого и платок в руке. Потом сел напротив и негромко тявкнул, словно поздоровался.

— Ах ты, шельма! — потрепал его по холке Скиф. — Узнал платок хозяйки. Ласки не видишь, серый разбойник. И не видеть тебе прежней ласки. Нет больше твоей хозяйки.

Пес жмурил глаза и терпеливо сносил приставания человека со своей нежностью.

Потом Скиф еле слышно присвистнул и повел его к привратницкой сторожке.

Дверь в каптерку медленно отворилась, и сторожа увидели на пороге бородатого незнакомца с собакой.

— Ты откудова, мужик? — спросил тот, который плутовато сдавал карты.

— Оттудова… — Скиф ткнул рукой куда-то в сторону, потом повернул ладонь налево, затем направо.

Оба сторожа внимательно следили за замысловатыми движениями его правой руки, соображая маршрут.

— А чо там потерял? — спросил тот, которому сдавали карты. В это время его напарник умудрился поменять местами слои карт на колоде.

— Что нашел, говорите? — Скиф пожал плечами. — Я сам не разобрался, что за штука. Глядите…

Он протянул им сжатый кулак, и подпитые охранники даже привстали с табуреток, чтобы увидеть, что же там интересного в кулаке.

Скиф разжал пальцы — на ладони лежала обыкновенная граната-«лимонка».

— Стволы на пол! — так громко заорал Скиф, что собака сначала прижала уши. Затем поддержала его громким лаем.

Первый сторож сразу выбросил пистолет, второй попытался выскочить через другую дверь, но пес вцепился ему в руку.

— Тихо, не орать! Нежный какой, собачка царапнула — он сразу в панику. Марш оба в кладовку, и сидеть там тише мышей.

Скиф припер обитую жестью дверь железным ломом и свистнул собаке:

— Ко мне! Показывай, где твой хозяин обретается. Мы его вмиг вычислим в его лабиринте.

Человек с собакой вышел из дежурки у ворот и направился к центральному подъезду, за стеклянными дверями которого брезжил далекий свет.

Пришлось долго нажимать кнопку звонка, пока хорошенькая горничная или кухарка сошла вниз.

Она обомлела, увидев на пороге кареглазого цыгана с собакой.

— Вам кого?

Горничная так разволновалась, что ее крахмальная наколочка на волосах стала нервно подрагивать.

— К хозяину мы с другом, — Скиф указал на собаку. — По личному делу.

Девушка опасливо покосилась на пса.

— Мы его теперь в дом не пускаем, воет слишком страшно. Серафим Ерофеич когда купаются, так вообще никого не велят пускать. А может, вы из тех… — почему-то потупилась и зарделась красивая, как куколка, девушка.

— Из каких это? — спросил Скиф, прекрасно зная, о ком идет речь и почему краснеет девушка.

— Ну, из тех, которые… — она снова замялась, теребя руки под передником.

— Давай смелей, — подбодрил ее Скиф. — Вещи нужно называть своими именами. Голубых, что ли?

— Ну из… личных друзей? — наконец-таки вышла она из щекотливого положения.

— А я разве похож?.. Проводи меня к нему, красавица, а то я давненько у вас не был.

— Ой, мне туда нельзя. Не пускают, когда они с друзьями отдыхают. Вы сами к нему идите. Вас Волк проводит.

— Волк? — удивился Скиф и присел перед собачьей мордой. — А что — вылитый волк.

— Это собака покойной Ольги Викторовны, царство ей небесное. Он после ее гибели каждую ночь так воет, ну так воет, что мороз по коже дерет, — сказала девушка и на самом деле поежилась, будто при одном воспоминании об этом вое ее начало знобить.

* * *

Пес повел Скифа в цокольный этаж, весь отделанный кафелем и отведенный под бани и бассейны. Первый хозяин этого замка понимал толк в искусстве наслаждений, а может, просто нанял хорошего архитектора.

В прекрасном бассейне с голубой водой, отделанном золотыми изразцами с купидонами, колыхалось необъятное брюхо, может быть, будущего отца нации. Рядом с ним весело плескались толстенькие голенькие мальчики, похожие на купидончиков на изразцах.

Завидя Скифа с собакой, Мучник чуть не захлебнулся и пронзительно завизжал:

— Волк — чужой! Фас его!!!

— Волк сам чужой на твоей псарне, — сказал Скиф.

Сима отчаянно барахтался, плохо понимая, как ему поступить.

Мальчишки бросились из воды, прикрывая срам ладошками, но Волк остановил их злобным рычанием. Это были уже не маленькие дети, которых овчарка не станет трогать, а подростки.

Сима все-таки выбрался к спасительной лесенке, тут-то его Скиф и схватил за волосы.

— Говори, тварь, ты Ольгу убрал?

Голос Скифа эхом отдавался от кафельных стен, как в пещере.

— Не-е-ет… Нет!.. И первый раз не я «БМВ» взорвал. Я только иногда на понт ее брал, чтоб гонор сбить… Не топи, — тоненько подвывал Мучник.

— Кто тогда? — Скиф с силой окунул его голову под воду и подержал там с полминуты.

— Я все с-с-кажу, — вынырнув из воды с выпученными глазами, отплевываясь, стал колоться Сима. — Походин это… Он, Походин…

— Младшенький, Тото? — допытывался Скиф, снова собираясь повторить процедуру.

— С-с-старший. Николай Трофимович… С-с-страшный человек… Тьфу, — отплевывался Сима.

— Генерал, что ли?..

— Он такой же генерал, как я фраер. Фармазон он гнойный, два года тагильской зоны за ним. К-к-косит под генерала. В-в-выперли его давно из Конторы… Ольгу он убрал, с-с-сукой буду.

— За что?

— Н-н-не знаю…

Скиф снова накрутил его волосы на кулак.

— Не знаю… отпусти… В натуре не знаю! — орал Мучник. — Она сама с ними повязана, с синими. На их бабки фирму открывала.

— Где моя девочка?.. Где Ника? — строго спросил Скиф.

— Я ни при чем!!!

— А кто?

— Не я!

— Спрашиваю в последний раз — кто?

— Тоже Походин, младший. Он для этого моих «быков» увел. Переманил, скотина, понимаешь, переманил.

— Как это переманил?

— Хряк и Бабахла ссучились за его баксы. Ой, не топи, я захлебываюсь!.. Они и меня завалить хотят, потому что я все знаю о походинском фармазонстве и его подельниках.

Сима уже захлебывался не от воды, а от страха.

— Кому ты на хрен сдался!..

Скиф брезгливо оттолкнул его от себя и вытер руки носовым платком.

— Чего тебя топить — дерьмо не тонет. Но если с моей девочки хоть один волос упадет, тебя, блядь Косоротая, с Походиным на одной шворке вздерну. Пса я забираю с собой. Не место порядочной собаке в твоем борделе.

— Забирай что хочешь. Здесь все твое, — безнадежно всхлипнул Мучник. — Дом оформлен на Ольгу.

Волк ответил радостным повизгиваньем.

ГЛАВА 31

От респектабельного вида Походина, вышедшего из подъезда своего престижного дома на Сухаревке, Кобидзе оторопел поначалу и, спохватившись, распахнул перед ним дверцу иномарки. Под наброшенным на плечи длинным, до пят, замшевым пальто Походина был парадный смокинг и галстук-бабочка, а на пальце левой руки сверкал украшенный алмазами платиновый перстень.

«Целое состояние в цацке! — пронеслось в голове Кобидзе. — Эх, удалось бы Чугуеву раскрутить плешивого!..»

— К «Президент-отелю», — сказал Походин, устроившись на заднем сиденье, и раздраженно добавил: — Совести ни на грош — народ, понимаешь, с голодухи пухнет, а шелупонь воровская каждый день презентации устраивает.

— Денги ест, пачему нэ устраивать? — отозвался Кобидзе.

— Деньги, деньги, — кинул на него сердитый взгляд Походин. — При Советах денег не было, а порядок был, и все довольны были.

Кобидзе ухмыльнулся и скосил на пассажира нахальный глаз.

— Клянусь мамой, зачэм «Империю зла» вспоминать, босс?.. В пэснэ поется: «Ест толко миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь»… Пить нада, гулять нада, женщин лубить нада!

— Смотри за дорогой! — оборвал его Походин, забарабанив пальцами по подлокотнику.

«Что стряслось у плешивого? — подумал Кобидзе. — Нервничает…»

Походину было от чего нервничать.

На днях из одного высокого кабинета ему сообщили по секрету, что какой-то настырный полковник с Лубянки, проигнорировав постановление прокуратуры о прекращении дела по факту гибели Ольги Коробовой, продолжает собственное расследование. У него были все основания считать, что этот фээсбэшник в ходе следствия выявляет круг лиц, причастных к нелегальным поставкам оружия из ЗГВ в Чечню.

Хозяина кабинета особенно напугал этот полковник тем, что основательно сунул нос в отчетность фирмы «СКИФЪ» и в договоры, заключенные ею в последние годы. На многих договорах красовалась звонкая фамилия его сына, бывшего офицера штаба ЗГВ, а ныне преуспевающего коммерсанта. Кроме того, он сообщил Походину, что на днях Инквизитор вроде бы просил у своего начальства санкцию на его арест, но пока получил отказ.

Походин высказал сомнение в достоверности информации, чем успокоил перепуганного «радетеля» за Отечество, на имя которого сам не раз переводил солидные суммы в швейцарский банк. Но сегодня утром, просматривая содержимое личного домашнего сейфа, он неожиданно опытным глазом обнаружил вместо оригинала предсмертного письма Ольги Коробовой Скифу невесть откуда взявшийся ксерокс с него. Само письмо бесследно исчезло. На сейфе не было следов вскрытия. Походин знал, что так чисто умеет работать только одно ведомство… Именно то, где служат Инквизитор и настырный полковник… «Несмотря на отказ в санкции на мой арест, продолжают копать под меня, — понял он. — Письмо Ольги — улика косвенная, но серьезная. Может, найдется еще письмо, зря так переживаю», — вздохнул Походин и покосился на сотовый телефон, лежащий на сиденье.

«Звонка ждет», — понял Кобидзе.

«Чертов Инквизитор! — вздохнул Походин. — Как волка обкладывает… А может, он, увидев, в какие кабинеты тянется след оружия из ЗГВ, решил не искать приключений на старую задницу, а прихватить одного Походина по уголовке и отрапортовать об удачно завершенной операции? Опередил я тебя, Инквизитор, опередил! — потер ледяные руки Походин. — Коробова с того света показаний тебе не даст. Ух и взбеленился, видно, ты!.. Медвежатников на мой сейф напустил, надо же!.. Знаешь, старая сволочь, что я к прокурору не побегу… Не побегу. У меня другая метода — око за око, зуб за зуб».

Заверещал сотовый телефон. Походин послушал и сердито спросил:

— Хорошо искал, оболтус?..

«Что-то сорвалось у плешивого», — подумал Кобидзе, провожая взглядом обогнавшую их «Ауди» с милицейскими мигалками на крыше.

— Будут еще указания? — спросил «оболтус» по телефону.

— Покрутись у метро, тебя найдут. Чертов полковник, как бельмо в глазу! — бросив телефон на сиденье, выругался Походин. «Нейтрализуй его своими людьми», — вспомнил он приказ хозяина высокого кабинета. «Вот племя интендантское воровское!.. На халяву баксы — тут как тут. А потянуло паленым — пожар туши Походин. Дерьмо вы дерьмом без меня, господа, а гонору-то, гонору… Но тот прыщ прав — полковника пора нейтрализовать. Может, тогда и Инквизитор поймет наконец, что все мы под одним Богом ходим…»

— Инструмент для работы с собой? — покосившись на Кобидзе, спросил он.

— Ну-у, — ответил тот.

— Притормози, милок, разговор есть. Кобидзе прижал машину к тротуару.

— Адрес этого клиента знаешь? — Походин показал ему фотографию.

Кобидзе скривился.

— Знаешь, — усмехнулся Походин. — Знать еще должен: все ниточки в его руках. Ниточки-удавочки на твою шею…

— Сколко «зелеными»? — сглотнул слюну Кобидзе.

— Больше, чем за самолет, пожалуй, раза в два.

— Мы работаем с гарантией — двое… Каждому — в два раза…

— Грабители с большой дороги! — скорбно затряс розовыми щечками Походин. — Но интересы государства вынуждают меня согласиться с вашими условиями.

— Когда?..

— В твоих интересах сделать работу сегодня, пока я буду на презентации. А потом домой меня отвезешь. Там всю заработанную «зелень», милок, и получишь сполна.

— Пачему в моих интэресах — сэгодня?

— Завтра он будет шерстить аэродромную обслугу. Показаний на твой словесный портрет наберет выше крыши…

— Вопрос снят.

— Мою машину оставишь на стоянке перед отелем, чтоб на виду у милиции. А сам на метро. Учти, у клиента жена в больнице…

— При чем жена?

— Ребеночка-то из садика сам забирает… Садик во дворе. Я своего Тотошу в него водил. Хороший садик, показательный.

— Понял, не дурак.

— Дурак, еще какой дурак! Наследил, милок, с блядьми-то?..

— Чугуев заложил? — вскипел Кобидзе.

— Заложить всегда найдется кому, — улыбнулся Походин. — Твой этот, с лисьей мордой… Взял я его вчера за жабры, он мне и выложил про блядей-то.

— Щэ гижо! — скрипнул зубами Кобидзе. — Язык вырву!

— С головой, милок. Вместе с головой… Его доля тебе одному достанется, да еще тыщонки три сверху кину. Кстати, он тебя у метро «Сухаревская» ждать будет.

Кобидзе чему-то усмехнулся и кивнул кудлатой головой.

Подъехав к «Президент-отелю», он с шиком развернул лимузин перед самым подъездом и с услужливостью вышколенного лакея распахнул перед Походиным дверцу. Тот, небрежно кивнув, с достоинством понес свое дородное тело к державным дверям.

— Николай Трофимович, на минутку! — шагнул к нему усатый гаишник.

— Чего тебе, начальник?..

— Не узнали — богатым буду! — хохотнул тот. Голос показался Походину знакомым.

— Ты, што ль, Чугуев?.. Нашел место…

— Уж извиняйте, дело срочное, — ответил тот, увлекая его за колонну.

— Слушаю, — раздраженно бросил Походин. — Выкладывай.

— Я, собственно, вон о том ишаке хотел вам кое-что рассказать, — Чугуев кивнул на Кобидзе, тусующегося среди господской шоферни.

— Ближе к делу. Не хватало простуду из-за тебя схватить!..

— Гоните его взашей, Николай Трофимович. Пьет джигит — полбеды, а то, что на каждом углу болтает несусветное, — совсем беда…

— Болтает?..

Чугуев бросил взгляд по сторонам и наклонился к Походину:

— Угу-у. Будто бы он на днях в одном ангаре рулевые тяги у какого-то самолета раскрутил…

— Чего? — напрягся Походин.

— А самолет тот потом возьми и грохнись на лед Клязьминского водохранилища… Лихой сюжетец с переодеванием, а, товарищ генерал?..

Походин вперил в него немигающий взгляд.

— Хочешь сказать, что ишак дочь моего лучшего друга Виктора Коробова на тот свет спровадил? — свистящим шепотом спросил он. — Убойная информация…

— Но самое убойное в ней, будто бы он это… рулевые тяги-то у самолета раскрутил по прямому вашему приказу, Николай Трофимович. Вот какая хренотень убойная получается…

Обвислые щечки Походина покраснели и задрожали мелкой дрожью.

«Не набрехал Кобидзе, — подумал Чугуев. — Блесну заглотнула щука — подсечь бы половчее…»

— Так прямо и болтает? — хрипло спросил Походин.

— Угу-у. Еще и в эпистолярном жанре балуется…

— Эпистолярном? — впился настороженным взглядом в Чугуева Походин.

— Очки при вас, Николай Трофимович? — протянул тот листок бумаги.

— Что это?..

— Всего-то говна-пирога — чистосердечное признание Кобидзе.

Походин прочитал листок и, оглянувшись по сторонам, сунул его в карман.

— Ксерокс это, — усмехнулся Чугуев.

— На понт берешь?.. А оригинал?

— Есть и оригинал…

— Со мной понтовать — что ссать против ветра, штаны обмочишь, полковник, — сквозь зубы прорычал Походин. — Где он?

— Ну-у, Николай Трофимович, все на свете свою цену имеет…

— Ах, вон что! — взлетели на лоб Походина брови. — Шантаж!.. Наезд, значит?..

— А я назвал бы это в духе времени — бартерной сделкой. Вы — мне, я — вам…

— И какова цена твоего бартера, позволь полюбопытствовать?

— А во сколько вы сами свою жизнь оцениваете?

— Жизнь?.. Дорого…

— И оригинал стоит дорого…

— Сколько?

— «Лимона» два. Недозрелых…

— Убойная цена, — опешил Походин. — Меньше — мне обидно бы было… А ты хорошо подумал, прежде чем на такой «бартер» решиться?

— Десять лет на тебя пашу, как папа Карло… Было время подумать.

— Господи, как люди-то меняются! — насмешливо пропел Походин. — Тихий, как голубь, полковник Чугуев, исполнительный… А он-то, оказывается, орел-стервятник…

— Я такое же дерьмо, как и ты, Походин, — Чугуев кивнул на «упакованную» публику, текущую к двери «Президент-отеля». — Тоже хочу вместе с вами у корыта похрюкать. Как говорится, имею полное право.

— Мудак!.. Куда ты с этой вонючкой?.. К Инквизитору?.. «Груза двести» и прочего на тебе персонально ой-ой-ой!.. На сто «вышек» потянет… В Цюрих, в Центр?.. А что, если Коробову я того… по приказу Центра?

— Прикол!.. — ухмыльнулся Чугуев. — Центр такие деликатные акции поручает своим, из службы безопасности, а не уголовникам.

— Логично! — вынужден был согласиться Походин. — Сколько времени на обдумывание ситуации?

— Дня три… Кстати, дома я не ночую, детей и жену отправил далеко от Первопрестольной, чтоб у тебя соблазна не возникло… Если что со мной случится, сам понимаешь, оригинал уйдет автоматом в Цюрих, а копия — Инквизитору. Ферштейн, Николай Трофимович?

— Сволочь! — сорвался на крик тот. — От кого жрешь — тому и срешь!..

Чугуев сунул в его раскрытый рот заранее приготовленную таблетку валидола, которой тот чуть не поперхнулся, и, снисходительно похлопав его по плечу, растворился в метельных сумерках. Походин проводил его взглядом, полным бессильной ярости. «Будто все сговорились, — содрогаясь от жалости к самому себе, думал он. — Будто по чьей-то команде обкладывают старого и больного Походина со всех сторон».

Отдышавшись несколько минут на пронизывающем ветру, он нетвердой походкой поплелся к двери отеля. В холле Походин сразу окунулся в раскованную атмосферу элитарной тусовки. Солидные политики, воровские авторитеты, известные артисты и юристы и даже сами господа министры спешили засвидетельствовать отставному генералу КГБ свое почтение. Походину льстило, что тусовка знает его, уважает и боится.

«Ладно! — думал он во время тягомотной официальной части презентации. — С говнюком Чугуевым, как ни крути, мы одной пуповиной связаны, как-нибудь промеж собой разберемся… На два «зеленых» «лимона» — он, конечно, губищи раскатал… Но тыщонок сто придется отстегнуть… А молодец полковничек-то!.. Моя школа… И я на его месте такой облом не упустил бы… Кобидзе?.. Ну, с тем все ясно…»

Скоро Походин совсем смог взять себя в руки и даже был способен рассказывать «новым русским» так любимые ими анекдоты про «новых русских».

* * *

Полковник Шведов, услышав в машине по радиотелефону тревожный голос Скифа, в нехорошем предчувствии приник к трубке:

— Так, так… понял, Василий Петрович! Елки-моталки, ну, зверье!.. Понял… Сколько они хотят?.. Что, пока на тебя не выходили?.. Выйдут, подонки!.. Походин-младший?.. Что, со слов Мучника?.. Я бы ему не очень верил… Сейчас всех буду ставить на уши, а ты крепись и жди моего звонка…

— Разворачивайся и назад в управление, — отключив радиотелефон, бросил Шведов водителю служебной «Волги».

— Максим Сергеич, рабочий день закончился, и хоккей сегодня, — взмолился водитель. — И вам пора пацана из садика забирать.

— Разворачивайся!

Водитель в сердцах крутанул баранку «Волги» перед самым подъездом дома Шведова, и тут из-за мусорных баков по машине хлестанули очереди из двух автоматных стволов. Водитель, не успев придавить тормоз, сразу уткнулся в баранку простреленной головой, а «Волгу» с разворота бросило на стену дома. Последняя очередь вспорола бензобак. Получившего несколько пуль в грудь и шею Шведова взрывом выбросило из объятой огнем машины на асфальт.

Прежде чем провалиться в бездонную липкую темноту, он увидел двух бегущих от мусорных баков мужчин. В одного из них, сухопарого, в шапочке-петушке, навскидку, не целясь, выстрелил из табельного пистолета. Дальше темнота поглотила его, и он уже не видел, как сухопарый споткнулся и ткнулся лисьей вытянутой мордой в детскую песочницу. Подельник оглянулся и после секундного замешательства распорол автоматной очередью его спину, потом, бросив автомат в кусты, метнулся под арку…

Прибежавшие на выстрелы люди оттащили бесчувственного Шведова от горящей машины.

— Хана мужику! — взглянув на него, сказал какой-то старик. — Во-о что творят из-за долларов наши гребаные коммерсанты!

— Он такой же коммерсант, как я целка! — окрысилась на старика отечная бабенка средних лет. — Из этого дома он. Военный. Полковник. Душа человек был: на бутылку попросишь — не откажет. Царство ему небесное.

— Дышит! Живой еще, — приникнув ухом к губам Шведова, тихо, будто боясь разбудить спящего, прошептал какой-то очкарик и без лишних слов бросился под арку к телефонной будке.

Звонок из милиции застал Дьякова за работой над карточками — досье на бывших партийных функционеров, ныне обретающихся в советах директоров коммерческих структур. Он внешне спокойно выслушал сообщение о покушении на полковника Шведова и даже вежливо поблагодарил майора милиции за своевременное извещение. Но потом, из-за предательски задрожавшей руки, долго не мог уложить трубку на рычаг аппарата…

За долгие годы работы на переднем крае Инквизитору часто приходилось терять друзей и коллег по профессии, своих агентов. Их находили в подъездах в лужах крови, застреленными или заживо сгоревшими на засвеченных явочных квартирах, во взорванных автомобилях, на городских свалках с проломленными черепами. А чаще совсем не находили… Но всегда за любой акцией против наших нелегалов следовал ответный ход, и не обязательно на территории той страны.

Никогда не затухающая война разведок и контрразведок государств, принимая временами ожесточенные формы, все же имеет свои неписаные правила. Одно из них — можешь не уважать противника, но без крайней нужды не наступай ему на мозоль. Такое не прощалось.

В войне против спецслужб государства у отечественной организованной преступности никаких правил не существует, и Дьяков хорошо знал это. Он понял, что покушением на полковника Шведова преступниками был брошен вызов ему — Инквизитору. Значит, случилось что-то такое, что заставило их пойти на этот, как он считал, крайний шаг. Но что?..

Точный ответ мог дать только Шведов, хорошо копнувший по поставкам оружия из ЗГВ на Кавказ.

«Значит, в чем-то слишком глубоко, — понял Инквизитор. — Потому и лежит сейчас Шведов без сознания в реанимации госпиталя Бурденко и шансов на жизнь у него нуль…»

— Группу Шведова ко мне! — непривычно резко приказал он помощнику. Когда группа через час собралась в полном составе в его кабинете, он оглядел каждого и спросил, ни к кому не обращаясь в отдельности:

— Кто?

Все уже были в курсе происшедшего, и каждый чувствовал себя виноватым.

Вперед выступил Кулемза.

— Походин, — сказал он глухо. — Мы только что были на квартире у Максима, виноват, товарищ генерал, полковника Шведова. В отсутствие его близких… Жена находится в больнице… Так вот, в их квартире предположительно за час до покушения кто-то побывал. Перевернуто все, но ценные вещи на месте… Бандиты Походина это, товарищ генерал, голову на отсечение даю… Что-то искали, да, видать, не нашли и решились на убийство. А что искали — не знаю.

«Зато я знаю, — подумал про себя Дьяков. — Подлинное предсмертное письмо Коробовой искали, сволочи. Оно хоть и косвенно, но подтверждает причастность Походина к ее убийству».

Кулемза хотел еще что-то добавить, но Инквизитор жестом остановил его.

— Где в данную минуту находится Походин? — спросил он.

— На тусовке… То есть на презентации в ресторане «Президент-отеля», — ответил Кулемза. — Доставить вам его сюда?

Инквизитор покачал головой.

* * *

Походин в обществе трех депутатов Госдумы и моложавого, но седого уже генерала из транспортной авиации поглощал дичь, когда увидел перед собой пожилого человека с аскетичным лицом, непроницаемыми глазами и с отменной военной выправкой. За ним стояли еще двое.

Сердце Походина сжалось в нехорошем предчувствии, лоб покрылся испариной, обвисли и покраснели щеки. Чтобы не выказать своего состояния, он поспешно опустил плешивую голову к блюду с дичью.

Человек с непроницаемыми глазами стоял и молча смотрел, как он обгладывает косточку.

— Чего, мужик, выпить хочешь? — спросил авиатор, но его вопрос повис в воздухе.

Походин знал, кто стоит сейчас рядом с ним и почему так смотрит на него. В голове спасительной соломкой замаячила надежда: двое — за спиной Инквизитора, сейчас они предъявят ему постановление об аресте и отвезут в Лефортово… А там, проклятый Инквизитор, еще поглядим, кто кого…

Но двое ничего не предъявляли и, похоже, никуда не собирались его увозить…

— Вы танцевали слишком неуклюже, господин Походин, — тихо сказал человек по-английски.

Из непроницаемых глаз его лишь на мгновение вырвалось наружу клокочущее пламя, и Походину хватило этого мига, чтобы прочитать в глазах Инквизитора свой смертный приговор. Он понял скрытый смысл сказанного. «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Он не знал, каким образом будет приведен в исполнение этот приговор, но знал, что он будет приведен обязательно. Знал и то, что отныне даже крепостные стены камеры в Лефортовском СИЗО не спасут его. Руки Инквизитора дотянутся до него и на дне морском, и в джунглях у пигмеев, и у эскимосов Гренландии…

Походин хотел было что-то сказать ему в свое оправдание, но не успел: во рту пересохло, язык прилип к гортани, а Инквизитор, не проронив больше ни слова, резко развернулся и твердым шагом направился к выходу.

— Чего он это про танцы?.. Кто этот чмырь, Николаш свет Трофимович? — заплетающимся языком спросил один из депутатов Госдумы по фамилии Небедный.

Походин перевел на него узкие от внезапной ярости глаза.

— Кто? — громко спросил он. — Он тот, кто твоего братца-предателя когда-то переселил из Штатов в преисподнюю…

— Он?.. Что же ты сразу не сказал?! — рванул галстук-бабочку депутат Небедный.

— Замри и сопи в две дырки, говнюк! — прошипел Походин и, не прощаясь, направился к выходу.

Хмурый Кобидзе гнал роскошный лимузин по глухим узким переулкам. Сидящий на заднем сиденье Походин ежеминутно оглядывался, пытаясь засечь машины слежки, но, к его удивлению, их не было. Подъехав к подъезду своего дома, он тоже не обнаружил ничего подозрительного, и от этого липкий страх еще больше овладел им.

«Что бы это значило? — в панике рассуждал Походин. — Войдут ночью в квартиру и придушат в постели. У них не заржавеет…»

Он лихорадочно набрал номер сына по телефону. В ответ в который раз послышались лишь долгие гудки.

«Черт, и Тотошка куда-то некстати запропастился! Может, на дачу уехал?» — подумал Походин и, приняв решение, ткнул в спину бывшего аса афганских гор:

— В Одинцово на дачу, Кобидзе, за скорость еще «зеленых» накину!

Тот сорвал машину с места.

Когда за стеклом замелькали огни Баковки, Походин дотронулся до его плеча:

— Как там прошло… с полковником-то?

— Парядок в авиационных частях! — ухмыльнулся Кобидзе. — Работали в два ствола… Тачка факелом вспыхнула и на стэну дома, как казел, пригнула.

— А этот с лисьей мордой, который с тобой был?

— В аду, навэрно, призэмлился, — хохотнул лающим смехом Кобидзе и без перехода вдруг всхлипнул: — Он со мной тры года в Афгане лэтал… Щэ гижо!.. Из тачки кто-то Валька срэзал…

— А если живого взяли? — вскинулся Походин. Кобидзе посмотрел на него тяжелым взглядом:

— Нэ-э, нэ взяли… У меня нэсколко маслят в магазыне аставалось…

— Уфф! — с облегчением выдохнул Походин. — Это тебе, Кобидзе, не наркоту через Гиндукуш на вертолете таскать, здесь покруче будет.

— Э-э, дарагой, какая разница? — отмахнулся тот. — Там война, здэсь война! Там жизнь вэсэлая, здэсь вэсэлая! Лишь бы «зэлэные» были…

— «Зелеными» не обижу, милок, не обижу. Все сполна… Заслужил, — поспешил заверить Походин.

Когда Кобидзе подогнал машину к трехэтажному особняку с неосвещенными черными окнами, обнесенному бетонной стеной, Походин сказал:

— Заходи в дом, «зеленые» свои получишь, заодно поможешь мне собраться, а потом отвезешь в аэропорт — и «гуляй, Вася!».

— Нэ Вася!.. Ромико, Романоз я, — хмуро заявил Кобидзе и поинтересовался: — Сколко днэй гулять можно?

— А вот слетаю, милок, в Англию, там на двух шустрых ребят круглую сумму переведу и назад, — усмехнулся Походин и, открыв дверь, скрылся в доме.

«Ха, раскрутил, значит, Чугуев плешивого!» — прыгнуло от радости сердце в груди Кобидзе, и, посмотрев на полную луну, выглянувшую из-за рваных туч, он вошел в дом вслед за его хозяином.

Как только он обрисовался в лунном свете в дверном проеме, притаившийся за притолокой Походин профессионально нанес ему удар рукоятью пистолета в висок. Ас афганских гор отдал богу душу мгновенно.

Не зажигая света, Походин извлек из тайника в кирпичной кладке дома несколько пачек долларов, узелок с бриллиантами и кипу зарубежных паспортов. После этого поставил рядом с телом Кобидзе канистру с бензином и взрывное устройство с часовым механизмом…

Через полчаса экс-генерал был уже в аэропорту Внуково.

А еще через час, купив по подложному паспорту билет на ближайший рейс на Одессу, сидел в самолете. При взлете он увидел в стороне Одинцова пламя, которое пожирало его дом.

«Опередил я тебя, проклятый Инквизитор, опять опередил!» — подумал Походин с ликованием и, сунув под язык таблетку валидола, потер влажные ледяные руки.

ГЛАВА 32

Ворон принял известие о похищении Ники внешне спокойно, но как ему далось это — знал только он один.

Скиф наотрез отказался от его помощи и услуг воровского мира. Было решено, что они справятся надежно спаянной тройкой — он, Алексеев и Засечный.

— Мы съездим в Калугу за Сашкой, — сказал Скиф. — А тебе, дед, похитители обязательно позвонят. С тебя и с меня деньги будут требовать, из Симы все равно ничего не выбьешь.

— В Киеве у меня очень надежные повязки, — сказал Ворон. — Мне бы с вами поехать.

— Зачем тебе старые кости трясти? Какой из тебя воин, грей свой ревматизм на печи да Баксика воспитывай на отрицательном примере.

Ворон покачал головой и хитровато искоса глянул на Скифа:

— Старая закалка покрепче новой будет.

— Нет, дед, мы сейчас же выезжаем на двух машинах…

— Тю! В боснийских горах за собой барахло всякое тянул, — недовольно проворчал Засечный, расставляя по столу тарелки, которые ему подавал Борька-Баксик. — И теперь в Калугу нужно тебе драный «жигуль» тащить. Да я на нем за твоим «мерсом» не угонюсь. Поехали вдвоем на «Мерседесе», мы к Мирославу за час докатим.

— А ты чего молчишь, дед? — спросил Скиф, оборачиваясь к Ворону за советом.

— Дело мое стариковское такое — вас, молодых, слушать. Сам я с детства своим умом жил и никому мозги не утрамбовывал. Вы мне только все расскажите по порядку, а там я скумекаю, чем вашему горю помочь. Борис!

— Что, дедуня? — тихо, как благовоспитанный мальчик из хорошей семьи, подошел и чуть наклонил голову Баксик. — Чего угодно?

— Принеси им твою цацку любимую… Даю тебе, Скиф, спутниковый телефон. Даже два аппарата, но на один номер. Вот номер. Ничего мне от тебя не надо, прошу только об одном: звони мне по три раза в день. Меня не будет — говори в автоответчик. Говорить можно все открытым текстом — аппарат сам кодирует и расшифровывает. Я эту штуку у одного отставника-гэбэшника сменял.

— Ну-ка давай испробуем, — Скиф взял телефон и набрал номер. — Алло, мне Геннадия Васильевича, будьте добры… Нету?.. Тогда оставьте ему мой новый номер телефона…

Он продиктовал номер и не успел выпить кофе, как зазвенел спутниковый аппарат. Звонил Чугуев.

— Алло, Василий Петрович. Только что в наше ведомство позвонили по телефону из Киева какие-то злоумышленники. Похищена ваша дочка с целью получения выкупа — он огромный. Вам ничего предпринимать не надо, мы все возьмем на себя. Только постоянно держите нас в курсе любых телефонных звонков или других сообщений.

— Мне ехать к вам?

— Повторяю, вам никуда выезжать не нужно. Я все беру на себя. Люди в Киеве уже поддерживают с ними постоянную связь. Звонки идут из телефонов-автоматов. Голоса изменены.

— Без меня ваши люди все загубят, — убежденно ответил ему Скиф.

— Наши люди — профессионалы. Кстати, мы отправляем в Цюрих вашу бывшую тещу, бабку Вероники. На всякий случай. Если придется переоформлять банковские счета. Но главное — похитители требуют конфиденциальной встречи с вами с глазу на глаз, тоже в Цюрихе. Речь, очевидно, о том, чтобы заставить вас в присутствии адвоката Ольги переписать на них завещание, оформленное на вас.

— Как ты это представляешь себе, Гена? Ольга-то сделала завещание на Скворцова Игоря Федоровича, а я — Луковкин Василий Петрович, просекаешь?

— Черт, об этом я не подумал! — вырвалось у Чугуева. — На паспорт уйдет дня три… Время надо еще на зарубежный паспорт и визу в Швейцарию…

— Неужто Контора твоя стала такой хилой, что не может сделать загранпаспорт и визу в один день?

— Будем думать, что можно сделать в такой ситуации, — загробным голосом произнес Чугуев. — Прошу вас сидеть на телефоне и ожидать моего звонка.

В динамике раздались длинные гудки. Несколько минут никто не шевелился, словно зачарованно слушали не электронные гудки, а волшебную музыку.

— Паспорт, Скиф, они тебе сделают, будь спок, — нарушил молчание Засечный. — А в аэропорту в Швейцарии Интерпол тебя под белы руки — и в самолет до Гааги…

— Что-то здесь не то, — сказал с сомнением Скиф. — Гэбэ захотело сдать меня Гааге, чего проще: вяжи здесь — и в самолет… Ребенок-то при чем?

— Не гэбэ тебя захотело сдать, — покачал головой Ворон. — Не их мозги тут работали. И Ольги твоей бабки поиметь, и тебя употребить… А чтоб ты с крючка не сорвался, живца придумали, гниды!.. Хитро? А вот про ксиву твою забыли… Походин так бы не прокололся…

— О чем каркаешь, птица вещая? — уставился на него Скиф.

— О том, что блядь Косоротая про Походина на твои уши лапшу вешал, — ехидно сказал Ворон. — Тут, помяни мое слово, фартовой уголовкой пахнет и еще чьим-то духом смердючим тянет. Рвать вам надо, мужики, когти быстрей, пока они тут допетривать будут, как ксиву нарисовать, неуж не понятно?

На следующий день после громыхнувших в Москве событий Виктор Иванович Коробов в Английском клубе Женевы, хранящем память о Байроне и русском князе Горчакове, с интересом внимал только что приехавшему из Москвы экс-фавориту. Тот хоть и был в свое время выгнан из Кремля за интриги против царствующего дома и вроде бы за махинации с государственными ценными бумагами, но аппетита от этого явно не потерял.

То, что в новой России процветает традиционное чиновное мздоимство и казнокрадство, не было новостью для Коробова, но экс-фаворит с шутовскими ужимками рассказывал скабрезные истории, царящие в высших эшелонах власти. Коробов поначалу принял его рассказ просто за неумный треп, но экс-фаворит сыпал такими громкими фамилиями и чинами, приводил такие подробности, что ему стало не по себе.

И еще он подумал: этот хлюст наверняка примчался из Москвы торить дорожку на дружбу с ним… Такие всегда умеют держать нос по ветру.

— И сколько еще твои знакомцы продержатся? — спросил он его в лоб.

— Столько, сколько вы им позволите, Виктор Иванович, — оставив шутовской тон, заискивающе ответил тот. — Я приехал из России по поручению серьезных деловых людей обсудить с вами несколько деликатных вопросов.

— Уважаемый, мы тут в изгнании так долго ждали из России серьезных людей, что все жданки съели.

— Обстоятельства так складывались…

— Обстоятельства создают люди в определенных целях.

— Совершенно согласен с вами, Виктор Иванович.

— Итак, ваш первый деликатный вопрос?..

— Катастрофа с самолетом вашей дочери. Вернее сказать, ее убийство…

— Уверены в этом?

— Есть основания так считать, — посмотрел ему в глаза экс-фаворит. — Вы не знакомы с бывшим генералом КГБ Походиным?

— С кем, с Походиным? — переспросил Коробов и наморщил лоб. — Походиным?.. Нет, кажется, не знаком.

— Я так и думал, — еле улыбнулся экс-фаворит. — Надежда России Виктор Коробов и генерал КГБ Походин, запятнавший мундир уголовным прошлым, — фигуры, согласитесь, малосовместимые. Однако примите к сведению, что люди этого Походина накануне гибели вашей дочери побывали в ангаре, где стоял ее самолет.

Коробов, почувствовав, как кровь застучала в висках, впился в него сумрачным взглядом.

Экс-фаворит протянул листок с «чистосердечным признанием» Кобидзе.

— Откуда у вас это? — прочитав листок, выдохнул Коробов.

— Назовем это, так сказать, утечкой информации из компетентных органов.

— Утечка информации из органов?

— Не удивляйтесь, Виктор Иванович, в России многие хотели бы оказать вам личную услугу. Даже ваши конкуренты просили меня проинформировать вас о своей непричастности к этому грязному преступлению.

— Зачем?

— Чтобы в будущем оно не стояло между ними и вами.

— О каком будущем речь?

— Господин Коробов, не секрет, что Россия горе-политиками доведена до состояния коллапса. Но, слава богу, есть еще в элите патриоты, думающие о ее национальном возрождении. Им нужен лидер, за которым не только авторитет политика, но и… доверие финансовых кругов свободного мира…

— Ах, вона как! — засмеялся Коробов. — Я-то уши топориком… Оказывается, ваша шпана Россию-матушку уже всю разворовала… Теперь, значица, страсть как хоца еще и в коробовский карман пухлую ручонку запустить?

Экс-фаворит даже поперхнулся от его слов.

— Но согласитесь, Отечество в смертельной опасности, а ваши счета в Швейцарии некоторым образом принадлежат народу России, — не в лад пролепетал он.

— Справку давай, уважаемый.

— Какую справку?..

— Справку, что «наперсточники», пославшие тебя, и есть народ России.

— Ну, знаете ли! — вспыхнул экс-фаворит. — Мы, патриоты, надеялись…

— Лично ты на что надеешься? — перебил его Коробов. — Прямо в Кремль на белой кобыле?.. На той самой, на которой хотел объехать старого пердуна Коробова, а, уважаемый?

Экс-фаворит, красный как рак, заерзал в кресле. Он относился к новому поколению политиков, избегающих называть вещи своими именами и задавать вопросы в лоб.

— Приступим к следующему вопросу, — не дал ему опомниться Коробов.

— Он вытекает из первого, — как за спасительную соломинку схватился экс-фаворит. — Я имею в виду, что нынешний режим будет держаться у власти в России ровно столько, сколько Запад будет держать его на игле финансовых вливаний.

— Запад прежде всего думает о своих интересах.

— Транши МВФ нещадно разворовываются… Кроме того, они тяжким бременем лягут на будущую Россию и еще долго не дадут ей подняться с колен.

— А нужна ли Западу Россия, вставшая с колен, уважаемый?

— Западу не нужна, но, я полагаю, вам она нужна, Виктор Иванович, — подстроившись под тон Коробова, с обезоруживающей прямотой сказал экс-фаворит.

— Откуда такой вывод? — с интересом посмотрел на него Коробов.

— Иначе зачем господину Коробову создавать в России мощные законспирированные структуры? — улыбнулся тот.

— Однако вернемся к траншам, — поспешил сойти со скользкого пути Коробов. — Что произойдет, если МВФ откажет России?

— Наступит крах всей банковско-финансовой системы, гражданское неповиновение режиму, хаос. И тогда, если вовремя не перехватить инициативу, возможна реставрация коммунистической системы или распад государства на множество мелких княжеств.

— А если перехватить инициативу?

— Власть сама упадет в руки такому политику. И от него уже будет зависеть, какой быть России.

— Пойдет ли армия и народ за инициатором?

— Голодные и униженные из двух зол выберут меньшее, — уклончиво ответил экс-фаворит. — Но национальный бизнес, без сомнения, сделал бы ставку на такого человека…

— Значит, дело за малым, — саркастически улыбнулся Коробов. — Сорвать переговоры с МВФ — и дело в шляпе.

Экс-фаворит промолчал.

— Боюсь, вас послали не по тому адресу, уважаемый, — поднялся из кресла Коробов, давая понять, что тема закрыта. — Я, конечно, не могу оставаться равнодушным к тому, что творится на Родине, но мой интерес — в бизнесе, а не в политике. Желаю вам здравствовать…

Экс-фаворит, согнав с лица учтивость, разочарованно смотрел ему вслед.

У выхода из зала Коробова остановил вышколенный лакей клуба.

— Мистер Коробофф приглашает Москва к телефон, — почтительно произнес он по-русски. — Мистер Чугуефф сообщать что-то очень срочное.

У него заныло сердце. Он знал: если Чугуев или Походин находят его из Москвы даже в Английском клубе, — значит, действительно произошло что-то экстраординарное.

— Что у тебя, Чугуев? — спросил он в трубку.

— ЧП… Тысячу раз простите, Виктор Иванович, но форменное ЧП с вашей внучкой…

— Говори толком. Попала в автокатастрофу, сгорела в пожаре или чего там еще?

— Ее похитили.

— Зачем похитили?.. Кто?..

— Сын Походина с бандитами в Киеве выкрал ее из поезда вместе с гувернанткой. За их освобождение они требуют огромный выкуп.

— С ума сошел, Чугуев? Уверен, что Тото Походин похитил?

— Он мне сам звонил откуда-то с Украины… Точного места не можем определить.

— Его отец знает об этом?

— Еще нет… Неожиданно возникла серьезная проблема с одним знакомым дьяконом, и ему пришлось спешно вылететь в командировку… Кстати, вчера в Одинцове сгорел его дом.

— Чей?.. Дьякона?..

— Нет, Походина. А у дьякона вчера умер подьячий…

— Понятно… Что предпринимает бывший зять?

— Пьет с уголовниками. В Цюрих вылететь не может, потому… потому что допился до того, что не помнит своей настоящей фамилии. И дьякон проклятый не дает мне фамилию ему напомнить. Похититель ждать не хочет, требует, чтобы вы срочно перевели на его имя деньги…

— Малый не промах! — выдохнул ошарашенный Коробов.

— Какие будут указания, Виктор Иванович?

— Срочно определить их место пребывания. Срочно!..

— Я понял. Сделаю все возможное.

Происшедшее не укладывалось в голове Коробова: сын Походина, этот наркоман-дебил, встал на пути у него, Хозяина Империи?.. Бред!.. Неужто его папаша Фармазон придумал многоходовую операцию по ограблению своего лучшего друга Коробова: сначала дочь ухайдакать, а потом и киднепинг организовать? Но что-то тут не так…

«А если так, неплохо придумал, Фармазон! — мелькнуло у него. — Скиф, спасая дочь, прилетает в Цюрих улаживать финансовые дела, а Походин сдает его после этого Интерполу. Тот парится в голландской тюрьме, а плешивый с сыночком благоденствуют на Багамах или Гавайях… Беспроигрышный вариант! Сорвалось со Скифом — выкуп можно содрать с деда девочки под угрозой разоблачения бывшего капээсэсовского функционера. Ну, Фармазон, если все обстоит так — будет тебе «многоходовая комбинация» с путевкой в ад!» — скрипнул зубами K°робов.

В машине по дороге в Цюрих он, несмотря на резкую головную боль, пытался анализировать разговор с кремлевским экс-фаворитом.

«Понятно, хлюст без мыла в задницу норовит. Как и то, что русские ура-патриоты на тебя, Коробов, ставят. Надеются, что ты их за это к деньгам допустишь… Держите карман шире!.. Сволочи, еще не запрягли, а уже понукают: негоже, мол, будущему лидеру водить компанию с уголовником Походиным… Хм… Как этот хлюст сказал: «Утечка информации из компетентных органов»… Дает понять: эти самые «органы» готовы встать под мои знамена… Блефует, блефует, хлюст!.. Ха-ха, в тех «органах» Инквизитор обретается. — И сразу на душе Коробова будто кошки заскреблись. — А что, если информация хлюста о Походине — хитроумный замысел самого Инквизитора по расколу Империи?.. «Чистосердечное признание» Лубянка из любого выбьет… Походин спал и видел увести Ольгу от ее голубого аида, чтобы породниться со мной. И нате вам — на тот свет ее спровадил?.. Чушь какая-то! — потер виски Коробов. — Надо Чугуеву шифровку дать, пусть дотянется до походинского водителя. Тогда и будем трясти плешивого», — принял он решение, и его мысли снова вернулись к экс-фавориту.

«Может, зря я его по кочкам? — с несвойственным ему сомнением подумал Коробов. — Хлюст, конечно, но, зная ситуацию в России изнутри, говорит дельное… Власть, мол, сама упадет в руки… В семнадцатом году большевики, скупив все продовольствие в Питере, вызвали голодные бунты, и власть действительно грушей перезрелой упала им в руки. Вот только как сорвать эти переговоры по траншу? В МВФ не сунешься — там в первую очередь заинтересованы в их успехе. Еще бы: вяжи Россию долгами по рукам и ногам и, помимо дивидендов финансовых, диктуй ей свою волю, грабь ее недра… Правильно, правильно хлюст мыслит: расплачиваться придется за все не им, нынешним «наперсточникам»… Как их с иглы ссадить, вот вопрос… Хм… хмм… Дело стоящее. Надо подумать, подумать… Хорошо бы их шатию-братию обвинить в нарушении прав человека или какого-нибудь там международного эмбарго, да так, чтобы скандал громыхнул на весь мир… Надо подумать…»

ГЛАВА 33

Засечный гнал «Мерседес» так, что они домчались до Калуги всего за полтора часа. А Скиф как заснул перед Наро-Фоминском, так и не проснулся даже на въезде в город, где их тормознули гаишники у поста.

Один спустился из стеклянного стакана и лихо, не по-гаишному, козырнул.

— Хороша тачка, — прицокнул языком капитан, стукнув сапогом по колесам. — И собачка в салоне хороша. Что надо овчарка!..

— Из бывших твоих коллег, — огрызнулся Засечный, в душе злясь на спящего Скифа.

— И хозяева чистенькие да умытые, — продолжал издеваться гаишник. — Въедут такие в город, и в головку кому-нибудь стукнет: по каким таким неотложным делам москвичи прикатили?

— Конкретно, командир, сколько я должен за то, что машина не помыта?

— Как вы могли подумать, что калужская милиция поборами занимается?

— Не томи душу.

Гаишник отвернулся и задумчиво обвел взглядом живописную панораму города.

— Хоть вы торопитесь, а все ж освежите личико вашей красавицы. А хотите — наймите цыганят.

Пришлось Засечному нанимать толпившихся тут же, у поста ГАИ, пацанов с ведрами и щетками, чтобы они довели до зеркального блеска молочно-белый «Мерседес».

— Эй, ромалэ, как насчет заработать?

На призыв живо откликнулись чумазые предприниматели.

— Давай, давай! И тебя помоем, если баксами заплатишь. Помыли на совесть. Гаишник улыбнулся вслед «Мерседесу»

и выудил из бокового кармана кожаной меховушки мобильный телефон.

— Передайте Первому — объект нарисовался… Двое, не считая собаки… Один с большим шрамом…

Через десять минут езды по колыбели космонавтики машина — хоть плачь — снова превратилась из белой в грязно-серую.

Засечный свернул в какой-то переулок и тоже вздремнул.

А Скиф все спал и спал. Во сне страшно вращал глазными яблоками. К нему снова пришел прежний сон. Опять горы, подземный храм. И та же грубая скульптура из обожженной глины обретает очертания сияющей богини.

И снова музыка, в которой не различить партий отдельных инструментов, и… эта ужасная сонливость. Знаешь, что спишь, а спать все равно смертельно хочется.

— Не спи, — говорит ему пылающая женщина. — Ты пришел ко мне с вопросом, а у меня есть на него ответ.

— Мне ничего от тебя не нужно. Я не хотел к тебе, меня привели темные силы, которые дремали внутри меня. Все вопросы реальной жизни я привык решать сам.

— Не лукавь. Твое сознание спит. Испытания, отведенные тебе, кончились. Ты не выдержал ни одного, поэтому не станешь хранителем последней маманды. У тебя в душе все дремлет Вера, которая не нужна бессмертному демону. Это наша последняя встреча, и ты навсегда обо мне забудешь. Ты все-таки хочешь что-то спросить? Спроси, но тебе уже все равно не стать бессмертным демоном.

— Где моя дочь?

Ана Кали сняла с сияющей пирамидки хрустальный шар и подала его Скифу. Он поднес его к глазам.

Там подрагивала крохотная картинка — куколка лежит в полутемном подземелье на темной соломе. Бетонные плиты, стальные двери со штурвалами. Вдоль стен связки толстых кабелей, аппаратные пульты со слепыми экранами. Заброшенные бараки, колючая проволока на поверхности и сторожевые вышки…

Труп женщины, распятой на козлах для пилки дров…

Все в полутьме… и вот из сумерек выныривает белое пятно и раздается отдаленный звон колокольчиков. Он приближается все ближе и ближе. Белесые тени обретают очертания — по лугу, покрытому низким туманом, бредет стадо коров белых-белых, без единого пятнышка.

— Ты получил ответ. «Только бессмертие дарует память, а смертным помнить не дано…»

Огонь, пылающий вокруг демоницы, вдруг хлынул на Скифа угарной волной, от сильной жары даже ресницы начали скручиваться, как осенняя пожухлая трава под лесным пожаром.

* * *

— Чего орешь, чего дергаешься, командир? — потряс его за плечо Засечный.

Скиф открыл глаза и удивленно осмотрелся.

Машина стояла на парковке посреди лужи, которая набежала от талого снега. Новая банда мойщиков с тряпками орудовала вокруг.

— Запомни сон, — сказал Скиф, — а то в голове туман находит… Шахта какая-то и белые коровы рядом пасутся.

— Ты с этими снами свихнешься скоро.

— Я это и сам чувствую.

— Значит, ты не совсем еще того, если себя контролируешь…

Засечный отвернулся и глянул на панораму города. С десяток церковных куполов золотились над деревянными домишками.

За мостом через Оку они свернули на кривую улочку и пошли лавировать на «Мерседесе» между вкривь и вкось теснящимися избенками, загоняя пешеходов в глубокие лужи.

* * *

Изба Мирослава Шабутского понуро стояла посреди огромной лужи. На веревках плескалось по ветру влажное белье. Весь мусор, что прежде был укрыт снегом, выплыл наружу.

— Аль не признаете, Марья Тимофеевна?

Хозяйка с тазом, полным белья, подслеповато прищурилась:

— Василий Петрович?

— Он самый, — улыбнулся Скиф.

— Принимайте гостей, — сказал Засечный. Он повсюду был как дома.

— А батюшка наш на службе в церкви.

— Надолго? — спросил Скиф.

— Да, должно быть, скоро и отпоют свое.

У Марьи Тимофеевны каким-то счастьем лучились глаза, как это бывает с беременными немолодыми женщинами.

— Мирослав-то наш Станиславович — снова батюшка! — с утешением в голосе произнесла она. — Владыка их простили и из запрета вывели.

— А когда он по мирскому понятию батюшкой станет? — улыбнулся, скашивая глаза на ее живот, Засечный.

— Да к весне нужно ждать.

— Мы пойдем к нему в церковь, — сказал Скиф, видя, как Засечный потирает руки и присаживается к столу.

Мирослава они отыскали в небольшой церквушке. Засечный снял лыжную шапочку, истово перекрестился и с любопытством посмотрел на Скифа.

Тот сначала потупился, сплюнул три раза через левое плечо, потом снял кубанку, поднял глаза к крестам на куполе и неумело осенил себя крестом.

— Через правое плечо у нас крестятся, — проворчал Засечный.

— Могу и через правое.

— Тебе хоть левой ногой, все одно.

Скиф попробовал перекреститься еще раз — получилось. Рядом стояли бабки-богомолки и с живым любопытством взирали на чернявого новообращенца. В церкви еще шла служба.

Дьякон громовым басом читал Евангелие. Слабенький хор жался в правом углу от алтаря. Дьякон провозгласил что-то непонятное Скифу, но очень громко. Двое священнослужителей вышли из царских врат и прошлись с кадилами по церкви. Курили ладаном на прихожан.

Среди них размахивал кадилом и Мирослав.

— А я-то думал… — разочарованно протянул Засечный. — Мирослав-то наш дьячок, хоть для нас он все равно поп.

— А в чем разница? — спросил Скиф.

— Тебе с ходу в такие вопросы не въехать. Короче — на побегушках, как адъютант у генерала.

— Второй Алексеев тоже мне нашелся.

— Ага, с моей рожей в монастырь только…

Проходя мимо, «отец» Мирослав лишь поднял на них глаза и мимоходом бросил: «Ждите меня дома».

Волк послушно ожидал их у выхода из церкви, испуганно прижав уши. Скиф распахнул дверцу «Мерседеса»:

— Прыгай, Волк! Грязи только не нанеси на лапах.

— Говорила ж тебе хозяйка — жди дома, — сказал Засечный, заводя машину.

— В церковь хотелось войти.

— Ничего там интересного нет, все по-старому.

— Тебе ничего, а мне в диковинку, — огрызнулся Скиф.

— Третий Алексеев выискался, — хмыкнул Засечный. — Только дикий.

Ждать пришлось недолго. Вернулся хозяин и встретил их хлебом-солью, только вот Волка дальше сенцев не пустил:

— Негоже зверю под образами.

Скиф порывался рассказать, зачем они приехали, но Мирослав остановил его:

— То, что приехали, не удивительно мне. С утрева знал, что приедете. В моем сне все о том было сказано.

— В каком еще сне? — вытаращился на него Скиф.

— По осени сон меня вещий посетил. Полностью его вспомнить никак не могу, а таки все дела по нему делаются…

Засечный выразительно крутанул пальцем у виска:

— Еще один малахольный со снами!.. Ты лучше о деле послушай.

Но Мирослав тяжело вздохнул и, обратив свой взор к иконам, принялся за молитву.

Потом все чинно хлебали деревянными ложками из деревянных чашек. Только после этого позволил им хозяин говорить о деле.

Он слушал рассказ Скифа и согласно кивал головой, будто заранее знал, о чем он дальше расскажет, и, заметно волнуясь, теребил отросшую бороду.

— Дело ваше трудное и кровушкой помеченное, — вздохнул он, выслушав рассказ до конца. — Только зря вы от помощи разбойника Ворона отказались. Был этот разбойник в моем сне том треклятом.

— Поехали с нами, Мирослав, — сказал Засечный. — Покажешь дорогу к обители монаха Алексеева.

— Какой он тебе монах — даже не послушник еще! Худо ему — ветром качает. Таких только перед смертушкой постригают.

— Вот это номер! — присвистнул Засечный и тут же сам перекрестился на иконы. — А нам он живой и здоровый на дело нужен.

— Вы бы рассказали еще раз толком, не так путано.

Скиф быстро пересказал ему историю с похищением и спросил:

— А тебе полковник Чугуев не звонил?

— С чего бы ему звонить, когда я таких не знаю.

— Во-о, номер! — удивился Скиф. — А кто тебя направил к нам в поезд, когда из Одессы в Москву ехали?

— В Одессу я ездил по делам монастырским. В тамошней консистории один благочинный батюшка попросил меня оказать конфиденциальную услугу русским братьям, возвращающимся с полей сербских.

— Так я и поверил, все попы — гэбэшники, — брякнул Засечный и снова перекрестился. — Без разрешения чекистов они даже в колокола не бухнут.

— Зря вы так, — скосил на него кроткий взгляд Шабутский. — Весь мой род был православный, я же говорил вам. Мужчины шли всегда в монахи или священники. Нашему роду разрешения властей не требовалось.

— Ну ладно, не ко времени ты, Семен, затеял этот разговор. Поехали, Мирослав, к Алексееву. Повидаемся хоть напоследок, может быть. Нам бы еще парочку людей, мы бы всю Украину прочесали. Был у нас казак Лопа, да где его теперь искать.

— А зачем его искать? В Почайске их последняя предмосковная станица, он почти всегда там с казачками гуляет. Я его на прошлой неделе видел. Его ребята мою православную типографию и воскресную школу теперь на охрану добровольно взяли. И монастырь в обиду не дают.

Завидя, что гости так быстро собираются в дорогу, Марья Тимофеевна даже руками всплеснула:

— Вы только батюшку моего никуда не завезите. В молодые годы он горазд был на приключения. Грех нерожденное дитя сиротить.

— Вернем его вам в целости и сохранности, вашего отца и батюшку, — сказал Скиф.

— Его дело кадилом махать, а не пистолетом, — добавил Засечный.

— Ох, беда прямо! Он у меня такой, что и с пистолетом управится.

После церемонного прощания с хозяйкой они выехали по кривым улочкам опять к мосту. Цыганята-мойщики снова набежали, как мухи на мед.

* * *

На что уж была тиха Калуга, а в Почайске на окраине просто уши закладывало от тишины.

Лопа запросто, по-казацки, дрых себе на сеновале, несмотря на зиму, пусть даже не слишком морозную. Его с трудом растолкали.

— Так, решил поспать перед ужином, — виновато пробормотал он, протирая сонные глаза. — Сморило отчего-то.

— Знаем ваш ужин, — сказал Мирослав.

— Да мы только по наперстку пригубили.

— Наперсток тот черту на копыто, прости господи, — проворчал Мирослав.

Волка оставлять во дворе поопасались. Дворовые псы сбежались со всех окрестных улиц и подняли настоящий гвалт, готовясь к всеобщей потасовке.

Лопа повел дорогих гостей в избу, где вповалку спали казаки, и никто из них даже не удосужился убрать с грубо сколоченного стола трехлитровую бутыль с остатками самогона и нехитрую снедь.

Часовой спал у порога в полном обмундировании, обняв шашку. По столу по-хозяйски расхаживала белая курица и подклевывала крошки.

— Хороши защитнички, — осуждающе заметил Мирослав. Лопа принялся расталкивать станичников кулаками, но бесполезно. Казаки спали, как младенцы в колыбели.

Тогда они все вместе аккуратно переложили пьяных казаков потеснее в угол и сами примостились за столом вокруг бутыли, с трудом прогнав назойливую курицу.

— Вот купили у хозяйки на лапшу, а она, стерва, ручная оказалась, — сказал Лопа, сапогом отгоняя от себя привязчивую квартирантку. — И живет второй год на казацких харчах, ни у кого рука не поднимается зарезать.

— Харчи, видно, неплохие, — снова пробурчал Шабутский. Сало на столе пришлось всем по вкусу. Огурчики звонко хрустели на зубах, хлеб был мягкий, как из печи.

За едой Скиф рассказал о случившемся. В Лопу влили стакан проклятущей. Глаза его засветились резвым огоньком.

— Нам бы пару-тройку людей, Лопа. У тебя кто-нибудь есть на примете? — спросил Скиф.

— А что, я и сам пойду с вами. За себя отвечаю.

— Тебя, жердину двухметровую, за версту будет видно, — сказал Засечный.

— А я на карачках.

Поели холодных казацких галушек, затопили печку. Захотелось самим растянуться вповалку на полу в теплой избе и проспать до утра.

— Мирослав, ты все еще веришь в вещие сны? — спросил Скиф.

— По сану не положено.

— Сан ты свой на дне бутылки утопил. Нет, скажи, веришь?

— Грешен…

— Растолкуй тогда мне сон.

Скиф рассказал про куклу на соломе, про голую женщину, распятую на дровяных козлах, про темный бункер, похожий на шахту.

— Если аисты были, тогда к непогоде, — заметил Лопа.

— Или к ведру, — скрыв в бороде усмешку, вставил Мирослав.

— Я тебя серьезно спрашиваю, — рассердился Скиф. Мирослав опустил глаза и свел руки, будто в краткой молитве.

Лопа не выдержал молчания:

— Чего тут гадать: шахта, бункер, кабели на стенах — это пусковая установка стратегических ракет. Я, когда в армии служил, в такой был. Кукла — твоя дочка, а распятая баба — ее гувернантка. Что с твоими кровными происходит, то и во сне видишь.

— То вещий сон, — наконец произнес Мирослав. — Не могу лишь понять, к чему в нем белые коровы? Поедем к Алексееву.

У монастырских ворот Шабутский заставил всех снять шапки, а сам отправился в келью за Алексеевым. Привел он его минут через двадцать, бледного, худого, незнакомого. Так как его пошатывало, он держался за плечо Мирослава.

С боевым другом сердечно поздоровались.

— А ко мне дочка приезжала, — собравшись с силами, сообщил Алексеев. — Взрослая — десять лет, а меня совсем не помнит.

— С женой? — спросил Скиф.

— С моей сестрой. Жена, говорит, и думать про меня забыла.

— Брат Александр, — сказал Мирослав. — Ты в монастыре всех нас к Богу ближе. Растолкуй поганский сон. Скиф, расскажи ему про промысел дьявольский.

Скиф скомканно рассказал о кукле, шахте и убитой женщине на козлах.

— Грех как бы над ней сотворили, — смутился Алексеев. — Или вы шутите, ребус такой загадывая?

— Считай, что ребус, — буркнул Засечный.

— Возможно такое совпадение, — оживился Алексеев, — шахта для ракетной установки плюс коровы и туман — это около местечка Белокоровичи, в Житомирской области. Я в тех краях срочную служил.

Его слова подействовали на всех, как удар грома. Скиф повернулся к куполам собора за монастырскими стенами и на этот раз правильно перекрестился. Но больше всех обрадовался Лопа, получивший поддержку своему толкованию сна.

— Вот видите, человек то же самое говорит, потому что душа его не в суете пребывает.

— Да что вы меня, за пророка, что ли, считаете? — улыбнулся Алексеев. — Это же простая логика, простое совпадение фактов. А на самом-то деле все может быть иначе.

— Грех верить в глупые догадки, — строго укорил Скифа Мирослав. — Ты больше на старого разбойника Ворона полагайся. Он тебе истину подскажет.

— Не подскажет, так накаркает! — ухмыльнулся Засечный. Алексеев проводил их в просторную трапезную с длинными дощатыми столами, которые монахи поливали кипятком из чайников и скребли большими кухонными ножами. Там все молча ели постную кашу.

На Алексеева каждый из них смотрел так, словно хотел запомнить его на всю оставшуюся жизнь. Тот же неотрывно рассматривал каждого по очереди.

После прощания он спросил слабым голосом:

— Как вы думаете, надежда есть, что она когда-нибудь меня вспомнит?

— Кто она? — рассеянно спросил Скиф.

— Жена… — смущенно ответил Алексеев.

— А как же, Сашка, без надежды-то? — похлопал его по плечу Засечный, но глаза отвел в сторону.

ГЛАВА 34

Красное солнце коснулось верхушек высоких елей, и сразу от них до стен монастыря поползли длинные тени.

Алексеев стоял у монастырских ворот и неподвижным взглядом провожал виднеющуюся еще на снежной дороге с черными лужами белую чужеземную машину, на которой покидали монастырь его товарищи. Недавно с ним попрощалась дочка, сегодня — боевые друзья-побратимы…

Слух его тронуло легкое песнопение.

«Повезло тебе, Ленский, — вспомнил он. — Хорошо вот так навсегда смежить веки в тихой обители под сладкое песнопение монастырской братии, а не стравить свою бренную плоть одичавшим псам на поле, перепаханном гусеницами танков, взрытом разрывами мин, снарядов и бомб…»

Так говорил ему в Боснии Владко Драгич, чьи холодеющие руки он потом сложил крестом на груди.

Владко был самый слабый солдат его роты.

Тонкий в талии, с длинными черными кудрями, обрамляющими щеки со смешным детским румянцем, он не мог поднять ящик с минами или долго нести на плече ротный пулемет Калашникова. Но злая одержимость Владко в бою не знала себе равных.

На православное Рождество бойцов даже на заоблачных позициях в горах не удержать было от пьянства. Заоблачная позиция — это плотный, почти осязаемый туман днем и ночью, набухший влагой бушлат, вечно мокрые белье и обувь, язвы и нарывы на теле. В таких условиях нужно сжать себя до предела в кулак, чтобы поминутно не срываться на крик по любому, самому пустяковому поводу.

Сделано было все по чести и по уставу: ротный интендант Рокошочник отрапортовал о состоянии боевого духа у бойцов и порекомендовал отправить трех «паломников» в церквушку в долине на всенощную, чтобы они принесли оттуда просвирок и святой воды, опять же для поднятия боевого духа в сражении за дело святой православной церкви.

Ну и, как водится у православных, те, помимо Святых Даров, принесли из долины обязательного для сербов на Рождество поросенка и еще кое-что для поднятия духа… В блиндажах потом стоял такой дух от принесенной «паломниками» ракии, хоть святых вон выноси.

Алексеев, злой как черт, ходил от отделения к отделению, распекал подчиненных на чем свет стоит, но те только благодушно поздравляли ротного командира с Рождеством Христовым и подносили ему чарку кукурузной водки.

А на передовом посту, в затишке между двумя утесами, в тумане поблескивал костер. Хор нестройных голосов тянул залихватскую песню, а посреди бойцов у самого огня похаживала, покачивая станом, стройная фигурка в длинной юбке, с рассыпанными по плечам волосами.

Въедливая сырость, расчесанные нарывы на теле и извечная тупая боль в зубах сорвали Алексеева с тормозов. Он опрокинул котелок с варевом, затоптал костер и со всей злобой смазал разгульную девку по зубам.

— Чтобы через пять минут ее здесь не было!

Подпитые бойцы дружно захохотали, повалясь на землю. Алексеев никак не мог понять, в чем дело. Наконец тот же самый Рокошочник панибратски обнял его за плечи:

— То не девка, друже капитан, то мних, монах…

Бедный монашек с разбитыми губами испуганно утирал кровь рукавом рясы, а бойцы продолжали ржать как жеребцы.

— Ты кто есть? — спросил его Алексеев, пытаясь как-то загладить неловкость.

— Владко…

— Откуда здесь?

— Из монастыря ушел на войну.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать…

— А мамка плакать будет?

— Не будет, — неожиданно осердился монашек и отвернулся от Алексеева. — Нету мамки, под турецким бульдозером легла в землю вместе с братьями и отцом.

Рокошочник деликатно отвел Алексеева в сторонку и прошептал ему на ухо:

— Босняки их деревню с землей сровняли.

Алексеев виновато насупился и поднял с земли отброшенный им же котелок. Бойцы понимающе помогли ему водрузить котелок на прежнее место над костром.

— Возьмете монаха к себе? — спросил он бойцов. Те дружно, одобрительно зашумели.

— А Бог позволяет монаху брать оружие?

Владко решительно сжал протянутую ему винтовку:

— За веру!..

Глаза его горели тихим фанатизмом.

* * *

Он стал хорошим снайпером, как только перестал креститься перед каждым выстрелом, что обязательно проделывал вначале.

Алексеев был вдвое старше его, но как-то незаметно между командиром и бойцом завязалась настоящая дружба. Сначала Алексеев в душе посмеивался, когда Владко, стоя на коленях, заводил свои бесконечные молитвы. Однажды в минуты самой жестокой тоски по дому попросил почитать ему что-нибудь из Святого Писания.

Владко недоверчиво поднял глаза на Алексеева, наверное, все еще помня о зуботычине, потом опустил их в книгу и тихо прочитал:

— «…дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему…»

— Начальников Бог не велит любить, так, что ли?

— Нет, — отчего-то испугался Владко, — вовсе не так. Чины любить не велено.

— Не все ли равно?

— Не велено мечтать о том, чтобы стать большим начальником.

— Нет, ты мне, брат, не крути тут. Как написано, так и написано, не вычеркнешь уже. А может, так оно и надо? На кой ляд нам начальство так пламенно любить…

— А кто их пламенно любит?

— Э-э-э. Не знаешь ты, Владко, как у нас на Руси горячо начальников любят. Дня без начальственного окрика не проживут.

— Неправда, русские любят свободу.

— Под ярмом… А посадив себе на шею очередного оглоеда, терпят его с покорностью годами, хоть до полного обнищания.

* * *

Это было ранней весной, когда в горах зацвел миндаль, а за ним — и персиковые деревья.

Владко Драгич с группой разведчиков под видом беженцев прошлись по округе, посидели в корчмах, покурили с крестьянами на деревенских улицах. Вернулись с нерадостным известием:

— Турки идут колонной!

Так в обиходе здесь называли боснийских солдат.

— Не может быть, — сказал Алексеев. — За перевалом стоит российский батальон «голубых касок». По подписанному мирному соглашению, они никого не должны пропускать через свою линию.

— А турки идут, друже капитан, — повторил Владко. — Сам видел.

Алексеев тогда еще верил газетным сообщениям и радио.

— Раздобудь мне бензин, — отдал он распоряжение Рокошочнику, — я сам поеду к русским.

— Капитан, — ответил старшина, — лейтенант из Загоры на прошлой неделе так же пошел к миротворцам. И с тех пор его никто не видел.

— Я не наемник и не мародер, они меня не тронут. С ним, кроме двух бойцов, вызвался ехать и Владко.

На старый «Виллис» водрузили два белых флага, сделанных из новых портянок, которые сохранились у запасливого Рокошочника.

Когда ехали мимо цветущих садов, крестьяне уже не отваживались приветливо махать им из-за изгородей. Шли слухи, что эта зона по плану миротворцев отходила к боснийской территории.

За триста метров до русского блокпоста патруль в голубых касках остановил их джип.

— Стой! Проезд запрещен!

Конопатый миротворец с толстым медвежьим носом вышел им наперерез на середину дороги и, как пятиклассник на уроке, старательно протараторил английскую фразу, заученную из армейского разговорника.

— Погоди, земеля, тут — свои! Гляди не пальни ненароком, — вежливо осадил его Алексеев.

— Знаю я таких землячков, — окрысился часовой. — Вороти оглобли назад, пока я наряд не вызвал.

— Сдурел, что ли? Мы под белым флагом. Русские. Алексеев даже поднялся на ноги в машине, чтобы постовой мог лучше рассмотреть его.

— А мне хоть под красным со звя-аздой, — по-рязански буркнул конопатый парень. — Сказал — не пущу. У нас тута своих нету, мы — ооновские, нам русские — нерусские — до фени. Нам сербы не плотют.

Голубоватые глазки этого русского парня под выцветшими рыжими ресницами смотрели с недовольным раздражением человека, которому досаждают какие-то подозрительные типы.

— Ты хоть доложи по рации, что сербская военная делегация прибыла на переговоры.

— Стану я еще командира беспокоить…

И, наверное, не побеспокоил бы, если бы из рации не раздалось хриплое шипение:

— Кто там прибыл, Нетушкин?

Миротворец поднес микрофон к недовольно выпяченным губам:

— Говорят, что свои, тащ майор, к вам просются.

— Кто такие? — прохрипело в японском динамике.

— А хрен их знает.

Алексеев спрыгнул с подножки джипа и сорвал у солдата с плеча микрофон.

— Господин майор! Капитан армии сербской Олекса просит разрешения на переговоры.

— Во по-русски шпарит, — сам себе под толстый нос пробормотал миротворец, широко раскрывая глаза от удивления.

По приказу офицера Алексеев и трое сербских солдат сдали постовому все оружие. Из кустов на обочине крадучись выбрались еще двое миротворцев и тщательно обыскали парламентеров.

Потом те двое проводили их за бастионы из мешков с песком, ограждавшие блокпост.

Там под тентом скучали четверо солдат, заколачивая домино. Еще один рядом играл с ленивой дворнягой. Пес разлегся на солнцепеке и нехотя огрызался, когда боец теребил его за уши. Двое солдат в касках и бронежилетах на голое тело белили известкой стволы деревьев и бордюрную кромку на газоне.

Армейский майор в форме без знаков различия при появлении Алексеева сухо поприветствовал его и с безразличным видом потребовал у него документы.

Он долго разбирал сербскую кириллицу в офицерской книжке, потом положил ее на стол и уже более уважительно спросил:

— У нас учился, значит?

— Так точно, учился.

— То-то язык, вижу, знаешь. Чего от нас хочешь?

— По данным нашей разведки, подразделения боснийских войск перешли разделительную линию ООН и окружают сербские позиции за перевалом.

— Ну и что ты прикажешь мне делать?

— Они отсекают нас от сербского коридора, и мы попадаем в котел. Сообщите вашему командованию, что боснийцы нарушают перемирие.

— Когда надо, они сами позвонят. Командование зря не беспокоят. Пока нет оснований для волнения.

— Но возобновятся военные действия!

— Не возобновятся. Мы контролируем обстановку.

— Но вы обязаны проверить нашу информацию!

— Тоже мне командир. Мы никому ничего не обязаны и подчиняемся только приказам объединенного командования миротворческих сил. И не держимся, понимаешь, ни той, ни другой, ни третьей стороны в вашей драчке.

Лицо Алексеева исказилось непроизвольной гримасой. Он крутанул по щекам желваки, но сдержал себя. Присел без разрешения на табуретку, закурил и спросил еще срывающимся от волнения голосом:

— А платят вам хорошо?

Майор вздрогнул, окатил его беспокойным взглядом, затем снова напустил на себя полное безразличие.

— Как надо, так и платят.

С минуту оба молчали. Алексеев понимал, что стоит лишь чуть-чуть перегнуть палку, и майор сдаст его от греха подальше особому подразделению по розыску военных преступников. Миротворец же опасался, что этот бледный до синевы серб может иметь влиятельных родственников в Белграде. Не зря он так хорошо разговаривает на русском языке. Может быть, даже шпион сербского генштаба, разбирайся потом с ним. Чуть что не так, устроят какую-нибудь бумагу в штаб, и прости-прощай, престижная загранкомандировка, да и не отмоешься потом…

А тем временем во дворике блокпоста три серба и четверо русских за столиком нашли общий язык, азартно забивая козла. Ленивый пес на солнцепеке недовольно покрутил головой на стук костяшек по столешнице, медленно поднялся и побрел к тем двоим солдатам, что так же лениво белили бордюр на цветнике.

— Ладно, свободен! — наконец-то обронил майор. — Ехай к себе, я доложу по команде.

* * *

Вот тогда-то у Алексеева в первый раз защемило сердце и резануло в желудке. Дорога полого уходила в гору. Вдали виднелись облизанные ветрами вершины, на склоне некоторых изящно корявились персиковые деревца и громоздились огромные валуны. Казалось, что их какой-то шалун из балканских божков поставил на самый край утеса. Достаточно было взрыва небольшой гранаты под скалой, чтобы многотонные махины пошли кувыркаться по хрупким деревцам вниз по склону.

В тот день что-то беспокоило Алексеева. Он пристально осматривался, будто бы осознавал, что просмотрел что-то главное. Солнце задевало самую вершину горы, ослепительные лучи расходились от нее, как корона.

— Не нравится мне это, — встревоженно сказал он. — Владко, глянь, что там наверху болтается?

Тот принял у него бинокль и всмотрелся в небо до рези в глазах.

— Что видишь?

Владко помотал головой, щуря глаза от ослепительного солнца.

— Похоже — зеленый штандарт!

— Это у тебя от солнца круги зеленые, — успокоил всех седой шофер с длинными черными усами.

Но едва он это проговорил, как на вершине горы раздался легкий хлопок, и с утеса покатились вниз три каменных «мячика», оставляя за собой дорожку примятой травы и обломанные стволы персиковых деревьев.

Все три огромных валуна прокатились мимо, не задев машину, но на повороте горного серпантина их встретил такой бешеный огонь, что свист пуль сливался в единый пронзительный гул.

Чарующий горный воздух, голубое небо, яркое солнце и зеленые склоны с желтыми пятнами — все было так не похоже на красно-коричнево-серый пейзаж Афганистана, но эта музыка боя снова напомнила Алексееву военные будни, когда дни кажутся похожими один на другой, как патроны, подогнанные по одному калибру.

Водителя срезало сразу, он, молодчина, еще успел перед смертным концом круто вывернуть руль влево, чтобы не дать машине свалиться в пропасть высотой с полкилометра.

Отстреливаться было бесполезно. Но двое солдат все же били очередями по склонам, на которых невозможно было рассмотреть из-за слепящего солнца стреляющих босняков. Алексеев стащил с сиденья мертвого водителя, занял его место и погнал машину вверх по дороге, ощущая, как она раз за разом становится легче, когда из нее вываливались убитые солдаты.

Он не оборачивался назад, даже когда машина выскочила из зоны обстрела, а мчался, покуда не догнал спешно отступающие части сербской армии.

Только тогда он заставил себя оглянуться назад.

В автомобиле оставался только Владко Драгич. Он привольно раскинул руки, и казалось, что юноша беспечно отдыхал, далеко запрокинув назад голову. Алексеев выскочил из машины и подбежал к нему сзади. На голове Владко словно бы горел алый венец, а голубые глаза стеклянно смотрели в голубое небо…

Алексеев прикрыл ладонью его глаза и сложил крестом на груди руки.

В дорожной пыли он подобрал выпавшие из кармана гимнастерки Владко кипарисовые четки и карманное Евангелие на церковно-славянском языке…

ГЛАВА 35

В Киев решили добираться чартерным рейсом из Калуги втроем — Скиф, Лопа и Засечный, взяли еще Волка. Разумеется, без оружия, без топографической карты или даже легкого туристического снаряжения.

Старый, облезлый «Ан-24» вылетал из Воронежа, а в Калуге делал промежуточную посадку. Это почему-то развеселило Засечного:

— Москва — Воронеж, хрен догонишь, а догонишь — хрен возьмешь!.. Пустячок, а приятно… обнадеживает.

— Ты еще влезь в этот самолет, — забеспокоился Лопа, высматривая Скифа, ушедшего с Волком за билетами.

— Я-то колобком закачусь, а тебя придется пополам складывать, — хохотнул Засечный и отметил боковым зрением подкативший гаишный «жигуль» со знакомым капитаном за рулем, заставившим его на въезде в Калугу раскошелиться цыганятам за мойку «Мерседеса».

Капитан кивнул ему как старому знакомому и полез под капот устранять какую-то неисправность.

— «Хвостом», что ли, нашим работает? — кивнул на него Засечный. — На въезде в Калугу встречал и провожает с какого-то хрена…

— Ни, то не бандюк, — присмотрелся к капитану Лопа. — Мент приехал на ментовской тачке подкалымить на молочишко детишкам.

Засечный пожал плечами.

— Твоими устами, Лопа, мед бы пить, — проворчал он. Скоро вернулся Скиф с билетами. Не успел он присесть, как в его сумке раздался телефонный звонок.

Полковник Чугуев, демонстрируя озабоченность органов безопасности ситуацией, беспокоил их своими дурацкими бессодержательными сообщениями и настойчиво советовал из Москвы никуда не выезжать. Жаловался, что слышимость плохая.

— Атмосферные помехи, — объяснял ему Скиф, стараясь играть в его игру.

— Какие помехи, если распогодилось? — проверял Чугуев. В Москве, очевидно, было уже солнечно.

— Я не физик и не метеоролог, Гена. Говорю как на духу.

Пока не завертелись пропеллеры, Скиф несколько раз звонил Ворону. Дед шамкал что-то невнятное и рассказывал про Баксика.

— Такой шустрый малый, только я собрался орхидеи подкормить… гляжу, а там все взрыхлено так, что ни один корешок не поврежден.

Скиф про себя отметил, что дед уже заметно приближался к старческому маразму со своей тропической оранжереей.

В салоне не набралось бы и десятка пассажиров. В основном это были деловые люди и коммивояжеры. Все держались настолько солидно, что казаковатая компания на их фоне выглядела достаточно экзотично. Проводница с опаской приглядывалась к не в меру раскованным пассажирам, которые не оставили деревенской или же чисто армейской привычки говорить в полный голос. Особенно ей не нравился большущий серый пес, который хоть и в наморднике, и с билетом, но все же слишком напоминал лесного зверя.

— Девушка, — окликнул Засечный стюардессу, — когда нам кушать принесут?

— В Киеве рестораны открыты круглосуточно.

— А если я до Киева похудею?

— Напишете об этом брошюру и прославитесь. Лопа тоже не выдержал и крикнул:

— Принесите хоть пустой поднос, свои харчи есть.

— Нечего нам тараканов разводить, — огрызнулась стюардесса, но принесла Засечному и Лопе по подносу.

Лопа нарезал сала и разлил по стаканчикам козельскую самогонку. Сало так заманчиво пахло, что даже стюардесса не отказалась от щедрого угощения и прихватила еще пару бутербродов летчикам.

* * *

Киев встретил их озабоченной беготней прохожих и звонкой лаянкой в магазинах на всех языках мира. Но все же город, как и прежде, в большинстве своем продолжал говорить на русском. Добравшись до железнодорожного вокзала, Скиф накупил там с десяток туристических карт, однако только на одной из них нашел крохотную точку — Белокоровичи, бывший стратегический объект Вооруженных Сил Советского Союза.

— Куда ты рвешься? — остужал его пыл Засечный. — В декабре в лесу темно уже в четыре часа дня. Черт еще мерил дорогу до этой деревни. А местные хохлы заложат тебя за полчаса своему участковому, будешь потом рассказывать, что ты в Чернобыльскую зону на зимнюю рыбалку собрался.

Из гостиницы «Братислава» позвонили Ворону.

— Слышь, дед, тут ни в одну гостиницу с собакой не пускают. Вот порядочки, — пожаловался в трубку Засечный. — Только в одном месте, в «Братиславе», и согласились нас взять на постой. Да и то только с разрешения директора гостиницы. Хоть и болгарин этот директор, но хороший человек. Христо Роглевым зовут его.

— Киньте вы этого пса.

— Нет, дед, мы тут с Христо покорешились, так он псу отдельный номер выделил.

— Ну дай бог ему здоровья. Но в гостинице не задерживайтесь. Мои знакомцы вывели меня на одну информационную фирму, которая радиолюбителей обслуживает строго конфиденциально и за великие гроши. Они посадили все переговоры Мучника по вертушке на магнитофон. Заодно согласились послушать и Гену. Ну, ты понял какого… Того, что из органов. Ждите моего звонка. Я думал, вы вернетесь в Москву из Калуги и мы все по-человечески обсудим. Всем за сорок, а ума — сена ворох… Я вам скоро позвоню и дам адреса. Ночь в гостинице перекантуйтесь, а утром сваливайте.

Ворон обещал позвонить через полчаса и обещание сдержал. Дал несколько адресов своих лагерных дружков.

— Держи в узде Засечного, когда с моими корешами разговаривать будет, — сказал он Скифу.

— Его удержишь.

— Главное — к телкам пахановским не клейтесь и не пейте, как насосы.

— Мы в Киеве в бойскауты записались, — сказал Скиф. — Украинским бойскаутам пить не положено.

— А теперь слушай главную новость. Мучнику было уже несколько звонков от похитителей. Два из Киева, три из Житомира. В Фастове мои киевские кореша чуть не схлестнулись с какими-то московскими гастролерами, у которых в машине спали маленькая пацанка и взрослая баба. К утру мальчики Сидора Тихого вам нужную информацию, уверен, еще подкинут. Не верь бабкам-гадалкам, а прислушивайся к местной блатоте, те на земле обеими ногами стоят, а не в облаках летают.

После такого инструктажа на душе повеселело.

На следующий день горе-рейнджеры, сменив Дарницу на Подол, устроились на квартире, больше напоминавшей притон. Хозяин в одной майке и трусах по колено щеголял своими живописными наколками по всему телу. Веселые ребятишки окружали Сидора Тихого. Пили, как в прорву, но больше подливали гостям.

Засечный только отдувался и вытирал губы. Сразу было видно, что тут его больше всего уважали за шрам. Скифа же единодушно принимали за кавказца. Каждый норовил рассказать, какие великие проекты они проворачивали на Кавказе и какие Леваны и Гиви их брали в долю. Скиф не стал их разубеждать.

С Лопой мерились ростом, он и тут оказался выше всех. Понравилось всем, что разговаривал с украинским выговором, как все южнорусские казаки. Перед тем как разойтись, веселые ребята выложили на стол все купоны, что имели при себе в карманах, и даже «зеленые».

Пахан вел себя удивительно. Гостей уложил на высокие перины, сам лег на полу. Долго рассказывал про последние киевские разборки. Вспоминал старые добрые времена, когда он корешился с Пацей Рыжим и Тройнятами.

— Я деда Ворона уважаю, — сказал им на прощание Сидор Тихий. — Он меня вот таким пацаном отогрел у лагерного костра. Я на первую ходку, как простодыра деревенский, влетел за изнасилование. Попробовал, называется, бабу. Бугаи здоровые задрали телку, а я рядом постоял. Вот и влепили мне пятерку за компанию. Если б не Ворон, быть мне по моим годам на зоне казенной невестой.

* * *

Наутро на квартиру пахана позвонил некий молодой ученый и попросил пригласить к телефону руководителя российской экологической экспедиции пана Луковкина.

Он долго благодарил московскую штаб-квартиру организации «зеленых» «Радуга» за предоставление гранта их киевским коллегам из солидарной организации «Вэсэлка».

Скиф чуть было не послал его спросонья ко всем чертям, но когда украинский «коллега» предложил ему съездить в радиологическую экспедицию на самый север Украины, он мигом очнулся от сонного наваждения и с радостью принял приглашение посетить лабораторию украинских коллег, заслышав про машину, которую им решили предоставить на две недели.

Хозяйки притона, две вертлявые девицы, никого не отпустили, пока не напекли пирогов в дорогу и основательно не опохмелили путешественников-экологов.

— Киньте, хлопцы, дурное. На что вам эти мудроголовые экологи, — отговаривал перед дорогой пахан. — Я дам вам две машины и целую роту братанов с перьями и пушками.

— Спасибо, — сказал Скиф. — Дело щепетильное, пусть все будет не по уголовке.

Пахан долго присматривался к гостям и все раздумывал, на какое же такое дело отправляет под самым его носом свою банду старый Ворон. Неужто украденная девчонка стоит таких грошей?

* * *

В штаб-квартире экологической организации «Вэсэлка» молоденький очкарик долго жал им руки и разливался в благодарностях за столь щедрый грант — прямое финансовое вливание под исследовательские программы, подаренные московскими коллегами.

— От щирого серця благодарю! Нас, украинских «зеленых», наши бюрократы подчистую съели.

— Бюрократы, они и в Африке бюрократы! — сплюнул Засечный. — Попаслись, говоришь, на вашей зелени?

— Затоптали вконец, — кивнул эколог.

Был он маленький, тщедушный, но такой боевитый, хоть сейчас на надувной лодке под атомоход или с киркой на бульдозер.

В знак благодарности он предложил им симпатичный японский микроавтобус с оформленной доверенностью на вождение и командировочные удостоверения. Вдобавок ко всему приготовили им полный комплект армейской полевой радиодозиметрии, без которой любому экологу в экспедиции просто делать нечего.

Особенно нужны экологам оказались цейссовские бинокли и приборы ночного видения. Они, правда, были сугубо гражданского предназначения, но радиоактивного волка с их помощью даже темной декабрьской ночью в кустах высмотреть можно.

Лопа лишь морщился от такой оперативности.

Засечный тоже кривился.

— Что-то здесь не похоже на паханские замашки Ворона, — выразил он свои опасения Скифу.

— Я тоже думаю, такая оперативность больше в духе Чугуева, — ответил Скиф. — Не пойму, зачем им это, но чую, духом Конторы пахнет.

— За свое дитя не только гэбэшникам, самому черту душу продашь! Бери и дареному коню в зубы не заглядывай, — посоветовал после недолгого размышления Лопа.

Лобастый очкарик, видно, догадался об их сомнениях, но лишь хитро ухмыльнулся. Он долго разглагольствовал об экологической ситуации на Украине, водя указкой по карте. Потом обвел полукругом Овручский район и настойчиво заглянул Скифу в глаза:

— Некоторые специалисты по ряду косвенных доказательств считают, что именно это место будет самым удачным для целей вашей экспедиции.

Скиф долго недоверчиво всматривался в глаза очкарика. Тот, не отводя их, даже подмигнул ему, кивнул в ответ и молча пожал ему руку.

* * *

В тот же день, не мешкая, выехали на Коростень. К вечеру добрались до Белокоровичей, вся местность вокруг которых оказалась грандиозным полигоном бывших ракетных войск стратегического назначения бывшего Союза.

Ехали спокойно. Украинские гаишники в провинции не были рвачами. Брали все подряд от рублей до купонов.

На одном из милицейских постов в зоне радиационного загрязнения их попросили замерить уровень радиации. Бывший ракетчик Лопа запросто справился с заданием.

— Ну, покажь-покажь, шо там нас просвечивает, — толкнул его под руку сержант с дорожным жезлом.

— Тю, — вмешался в разговор старшина на мотоцикле, видя, как стрелка прибора отклоняется от нулевой отметки. — Цэ брэхня. Я вон и мясо тутошнее ем, и грибы у бабок покупаю с ягодами, и до сих пор еще не свечусь в темноте.

После этого разговора милиция их остановила только в Овруче. Им посоветовали, чтобы не создавать панические настроения, никому из местных жителей не рассказывать, какой радиационный фон и насколько загрязнена почва или молоко радионуклидами.

Люди жили здесь приветливые и очень непосредственные. У любой бабки, торгующей молоком и вареной картошкой на железнодорожном полустанке, легко можно было узнать, сколько имеется в округе стационарных ракетных пусковых установок.

— Петровна, ты, можэ, чула, дэ тут шахта вийскова поблизу?

— Та в Михалюках…

— А про Казаны забула?..

Оставалось только разложить перед собой карту и нанести названные населенные пункты.

Но самую полную информацию выдавали «экологам» крестьяне в построенных еще военными «чепках» и столовках за хорошей кружкой коростеньского пива.

— Ни, — тыкал грязным ногтем собеседник в туристический путеводитель. — То ще було за москальским часом. Вси карты тоди брэхалы. Мы сами проверялы. На ту ракетну базу напрямки по просеке идты, так верно будэ.

Скифу за всю свою жизнь не удалось бы выудить столько информации от черногорских крестьян в корчме под Титоградом, сколько ему всего за полдня наговорили словоохотливые полещуки.

По их данным, всего пусковых шахт насчитали тринадцать, хотя на самом деле их оказалось пять. Две из них были начисто взорваны, на одной оставалась военная охрана. Еще две оказались ложными объектами, предназначенными для того, чтобы сбить с толку вражескую разведку.

Следов на свежем снегу не было, и это показывало, что нигде в этих местах не проходили люди.

И только на самой границе с Белоруссией, в глухом болоте, с помощью падких на дармовую выпивку браконьеров команде Скифа удалось узнать, что в лес за деревней Ботивка стали наведываться какие-то «новые русские» или «новые украинцы». Пытаются расплачиваться за молоко «зелеными американскими бумажками», а бабки шарахаются от них, как от нечисти.

— Далы мэни ту гумажку, якись-то нерусский на нэй намалёванный. Щоб тебе переказыло, погань, яки ж то гроши? Шо на их куплять можно?

* * *

Засечный, Скиф и Лопа последние три дня ночевали по крестьянским хатам, где рубли наотрез брать отказывались. Пришлось Лопе съездить в Овруч и наменять купонов.

Ворон и Чугуев наперебой не давали им соскучиться. Только один положит трубку, так другой тут же трезвонит. Так что зарядное устройство их спутникового телефона работало с полной нагрузкой.

Дед Ворон с каждым днем от скуки и по причине, как они считали, старческого маразма требовал от них все более подробной информации. Скиф мог послать куда подальше Чугуева, болтающего каждый день о титанических усилиях чекистов по обнаружению логова бандитов и об успехах в оформлении подлинного паспорта Скифа, но обидеть деда просто язык не поворачивался. Вот и приходилось развлекать старого чудака нудными подробностями и описаниями своих поисков по подаренному им же спутниковому телефону.

К заброшенному военному объекту по раскисшим лесным дорогам можно было подъехать только на хорошем джипе. Поэтому они оставляли свой микроавтобус километра за два до нужного места и месили талый снег до самого сосняка, где с деревьев можно было вести незаметно наблюдение за объектом, а недовольного Волка оставляли сторожить машину.

И лишь на третий день Скиф услышал со стороны, где замаскировался на сосне Засечный, утиное скрипучее кряканье. Он бы еще соловьем среди зимы запел, недовольно подумал Скиф, наводя бинокль на высунувшегося из хвои Засечного. Тот настойчиво тыкал рукой в сторону деревянной сараюшки.

Скиф протер линзы и подкрутил фокус. Он долго водил биноклем, ощупывая кусты рядом с ветхим строением, пока не выплыла перед ним в окулярах из полутьмы курносая рожа Хряка, одетого в военный бушлат…

ГЛАВА 36

В Цюрихе с утра шел холодный дождь. За его завесой почти не просматривались богатые дома, оснащенные охранной автоматикой и отрезанные от остального мира высокими ажурными заборами.

Николай Трофимович Походин вышел из такси на пересечении двух аллей и, подняв воротник пальто, направился к воротам неприступной обители. Еще на подходе он заметил, как задвигались под козырьками на столбах телевизионные камеры наружного наблюдения. По тому, как они уставились объективами в его сторону и замерли, он понял, что люди из службы безопасности Империи внимательно разглядывают его.

«Сейчас они доложат Хозяину, и он, как всегда, встретит меня с распростертыми объятиями в холле, — подумал Походин. — Переоденусь в сухую одежду и наконец-то высплюсь».

Но от времени, когда он нажал на кнопку звонка, и до того, как ворота разъехались, ждать под дождем пришлось минут пятнадцать. За это время он вымок до нитки.

«Что бы это значило? — чувствуя стекающую по спине холодную воду, с нарастающей тревогой думал он. — Неужто Чугуев сдал меня Коробову?»

Три дня назад Походин позвонил из Лондона в Москву и дал согласие Чугуеву обменять «зеленый» «лимон» на оригинал «чистосердечного признания» Кобидзе. Еще он предупредил, что со своего счета в Австрии переведет «лимон» на его счет не ранее чем через месяц, чтобы не привлечь этой операцией внимания к их персонам Интерпола и заграничной агентуры Инквизитора. Чугуев хоть и был взбешен, но вынужден был согласиться и обещал хранить «чистосердечное признание» Кобидзе за семью печатями.

«От миллиона долларов за пустячную бумажку откажется лишь идиот, а Чугуева идиотом не назовешь, — успокоил себя Походин. — Даже если и дошло до Коробова «чистосердечное», подтвердить-то его Кобидзе уже никогда не сможет… Состряпана, мол, бумажка в кабинете у Инквизитора, и точка… Не открывают, сволочи!.. Таким макаром, вероятно, Хозяин выказывает недовольство моим провалом в Москве, — решил Походин и чуть не задохнулся от нахлынувшей злобы. — Самого бы под светлые очи Инквизитора… Всю свою цековскую спесь за один допрос потерял бы! — Он даже растянул в улыбке посиневшие губы, представив Хозяина Империи на допросе у Инквизитора в лефортовском СИЗО. — Вилял бы ты, Виктор Иванович, перед ним, как шавка, хвостом и закладывал всех направо и налево, чтобы спасти свою драгоценную жизнь…»

Походин изломал голову в поисках отгадки, почему Инквизитор выпустил его живым из России. «Хочет ликвидировать меня без шума на чужой территории, чтобы потом не выяснять отношения с моими друзьями и покровителями», — с содроганием подумал он.

Всю эту неделю Походин спал только в самолетах. Он поменял несколько паспортов и стран, опасаясь, что по его следам неотрывно следуют люди Инквизитора. В Хельсинки, в Осло, в Лондоне и Париже — всюду ему мерещились идущие за ним пожилые люди с кремневыми бесстрастными лицами, как две капли воды похожие на самого Инквизитора. Стоило лишь в самолете закрыть глаза, как вновь буравил его непроницаемый взгляд Инквизитора и колокольным похоронным звоном колотились в мозгу его слова: «…Вы танцевали слишком неуклюже, господин Походин…»

Из-за спины Инквизитора к нему тянули руки: Ольга Коробова, полковник Шведов, летчик Кобидзе и еще какие-то люди, имен которых он уже не помнил. И тогда он звал на помощь сына Тото и своего друга Коробова, пугая криком соседей по самолетному креслу.

«Почему на этот раз Коробов не встречает меня с распростертыми объятиями? Может, пока не поздно, скрыться отсюда и залечь где-нибудь в Европе до лучших времен? — чувствуя страшный озноб, думал Походин, но, поразмыслив, он пришел к выводу: — Если бы Чугуев заложил, то впустили бы сразу и больше никогда бы не выпустили… А раз держат, как шавку, под дождем, значит, просто на что-то сильно гневаются Виктор Иванович».

Когда Походин готов был уже перед воротами свалиться в обморок от озноба, на дорожке показались два коробовских телохранителя-швейцарца, ни слова не понимающие по-русски. В холле, бесцеремонно обыскав гостя, они провели его в каминный зал и встали застывшими куклами у дверей.

Коробов, сидевший у камина спиной к двери, долго не поворачивался и не предлагал ему сесть. Походину пришлось даже напомнить о своем присутствии легким покашливанием.

Крутанув желваки и не меняя позы, Коробов показал на кресло.

— Меньше всего в сложившихся обстоятельствах ожидал, Фармазон, увидеть тебя в своем доме, — глухо сказал он.

— Ты о моем провале в Москве?

Коробов смерил Походина угрюмым взглядом, от которого у многих душа уходила в пятки, но промолчал.

— Проклятый Инквизитор опять со всех сторон обложил меня. Чтобы не оказаться в Лефортове, пришлось поджечь дом, бросить все нажитое и бежать из России, — шепотом сказал Походин и покосился на застывших у двери телохранителей. — По чьему-то приказу сверху Инквизитор копнул наши сделки с поставками оружия на Кавказ и непостижимым образом докопался до «сухого молока»…

Сообщение не произвело на Коробова никакого впечатления. Он лишь насмешливо бросил:

— Ах, ах, бедный Фармазон!.. И как же удалось уйти от его церберов?

— Честно говоря, сам не знаю. Фортуна… Правда, пришлось пойти на мокруху — одного его полковника убрать с дороги…

— А заодно и мою дочь.

— С ума сошел, Виктор!.. Ольгу — не я!..

— Кто тогда?..

— Не знаю.

— Кто, кто, кто, черт тебя дери?

Походин снова выразительно покосился на телохранителей. Коробов что-то крикнул им по-немецки, и они скрылись за дверью.

— Знать не знаю, но предполагать могу, Виктор, — сдавленным голосом произнес Походин. — Видишь ли, с появлением из Сербии Скифа Ольга Викторовна стала просто неуправляемой…

— Она всегда была неуправляемой.

— Случилось то, чего я так боялся. Женщины, они сосуд скудельный. Хрен их поймешь. К Скифу у нее, видишь ли, старая любовь взыграла, а у того — баба новая объявилась… От ревности, полагаю, понесло Ольгу во все тяжкие…

— В какие еще тяжкие?

— Хочешь — не верь, но она собралась опубликовать в прессе показания душмана Хабибуллы о твоем афганском опиумном бизнесе… В отместку тебе, видишь ли… Мол, ты, отдав ее в Афгане в заложники Хабибулле, поломал жизнь ей самой и ее любимому Скифу, закатав его в тюрьму.

— Бред!..

— Ой, не скажи!.. За показания Хабибуллы она в прошлый свой приезд выплатила ему сполна твой долг.

— Ты уверен? — с изумлением вскинулся Коробов.

— Сама мне сообщила об этом, — потупился Походин и через паузу, стараясь не смотреть на него, осторожно добавил: — Но это, так сказать, не самая ее большая блажь.

— А самая большая?

— Страшно даже говорить тебе… Словом, Ольга собиралась явиться на Лубянку с повинной и сдать Инквизитору всех причастных к поставкам оружия на Кавказ.

— Сдать отца родного, лучше ты ничего не придумал?! — вырвалось у побагровевшего Коробова.

— Все бы ничего, — горестно развел ручками Походин. —

Но сам знаешь, какая у нее в Москве жизнь развеселая была: презентации-хренации, казино и рестораны с ночными бардаками. А заведения эти кто в Москве посещает? В основном бандиты и сексоты. Примет Ольга Викторовна лишнего за воротник, и ну публично каяться, орать, кто из чиновников высших сфер сколько долларов на оружии заработал, в какой банк положил… А кому это понравится?.. По-видимому, кто-то из них и наказал Ольгу за длинный язык.

— Оберечь должен был ее! — грохнул Коробов кулаком по журнальному столику и схватил Походина за плечо: — Почему я должен верить, что не ты ее, плешивый?.. Интерес-то у тебя был не меньший, чем у них…

— Говорю же тебе, Инквизитор мне в затылок дышал. Интерес был, но не я ее… Не мог я без твоего приказа.

— Какая наглость! Хочешь сказать, я мог приказать тебе убить родную дочь? — взревел Коробов.

— Я хочу сказать, что не я убил твою родную дочь, — затряс вислыми щечками Походин. — Клянусь — не я ее…

— Клянешься! — скривился Коробов, как от зубной боли. — Отлично задумано, Фармазон, — схватив Походина за грудки, прошипел он. — Разыгрываешь святую невинность, а сам раз-раз и в дамки!.. «Лимоны» со старого друга, как с куста, снять — и шасть на Багамы!..

— Господи, какие «лимоны»? — вытаращился Походин. — Я неделю в самолетах, не спал, а ты мне про какие-то «лимоны»…

— Выспишься на том свете…

На журнальном столике раздалась трель спутникового телефона. Коробов нетерпеливо приложил трубку к уху:

— Ты, Чугуев?.. Обнаружили логово ублюдка?.. Нет… Грузина нашел?.. Тоже нет… Мышей не ловишь, Чугуев!.. А связаться с недоноском можешь?.. Дай ему мой номер… Пусть поговорит со своим папашей в последний раз… Сидит вон в моем кресле, как мешок с говном… Связывайся, я жду…

От догадки, что с сыном произошло что-то ужасное, непоправимое, стены поплыли и закачались перед глазами Походина, и до него даже не дошел смысл вопроса Коробова о грузине.

Когда тот положил трубку, он воскликнул:

— Бога ради, Виктор, что произошло с моим мальчиком?..

— Ты у меня спрашиваешь?..

— У тебя ведь тоже сын… Скажи, не мучь меня…

«Похоже, Фармазон не в курсе, — мелькнуло у Коробова. — И Ольгу сомнительно, что он. То, что она болтала по пьяни на тусовках лишнее, мужики из «Феникса» не раз мне доносили… И водителя его Чугуев найти не может… Скорее всего тот грузин на Лубянке под диктовку Инквизитора новые «чистосердечные признания» пишет…»

— Сейчас твой недоносок сам тебе объяснит, что с ним, — несколько смягчившись от таких выводов, показал он Походину на телефон.

От мокрой одежды и нервного напряжения Фармазона стала бить крупная дрожь.

Коробов поставил перед ним бокал с виски и с ухмылкой слушал, как стучат о зеленый венецианский хрусталь его зубы.

Спутниковый телефон затрезвонил минут через десять. Эти минуты прошли в гробовом молчании, под треск сухих поленьев в камине. Коробов протянул Походину трубку и щелкнул тумблером на динамиках. В каминный зал ворвался осипший голос Тото и какие-то приглушенные русские и украинские голоса.

Тото:

— Ты чо, бабай, без балды, в Цюрихе, што ли? Ну, влип ты!..

— Тотошенька, — простонал Походин. — Хоть ты объясни отцу, что у тебя произошло?

Тото:

— Чо произошло?.. Чо у вас там в Цюрихе стряслось?..

— Господи, о чем ты?.. Тото:

— Ты совсем не волокешь, што ли?.. Со Скифом полный пердю монокль вышел… Облом… У него нет ккксивы лететь в Швейцарию. А твой кореш Коробов тянет с выкупом за пацанку…

— С каким выкупом?.. Зачем Скифу в Швейцарию? Тото:

— Ты чо, бабай?.. Часть бабок Ольги — шефини на меня перрр… перресовать… Блин, переписать…

— На тебя переписать завещание? Тото:

— А я чо говорю?.. Мне до балды, кто мне бббабки отвалит, Скиф или старый Коробов. Сказано же ему: сорок «лимонов» баксов на бочку… Это же крохи для них… Иначе Хряк пацанке бестолковку набок с-свернет… А все забугорные газеты вонючку, блин, тиснут: «Капээсэсовский дед отказался от родной внучки».

— Тото, ты выкрал дочь Ольги? — дошло наконец до Походина.

Тото:

— Ну-у, б-блин, до тебя, как до жирафа!.. Ты чо, воощ-ще?.. От с-сорока «лимонов» с-сучий потрох Коробов не обедняет…

— Тотошенька, мальчик мой, ты в своем уме? — в ужасе закричал Походин. — Что ты наделал!..

Тото:

— Сам же базар разводил: мани, мани не воняют. Вы с Коробовым на Кавказ пластит толкали, и ништяк. Вы с баксами за бугром, все остальные — в говне…

— Где вы спрятали девчонку? — не выдержал Походин. Тото:

— Ага-а, так я тебе и сказал, бабай!..

— Тото, заклинаю памятью твоей мамы: немедленно, слышишь, немедленно верни девочку. Мальчик мой, пойми, иначе ты умрешь. От Коробова ты никаких денег не дождешься…

Тото:

— Куда на хрен он денется… Передай ему: если через два дня сорок «лимонов» баксов не будут — у девчонки головки не будет. Гуд-бай, бабай!..

Послышались частые гудки.

Походин со слезами на глазах посмотрел на Коробова.

— Не понимаю, как это могло случиться, Виктор… Моего Тото будто подменили… — только и нашлось сказать у него.

— В лепешку расшибу тебя и его, мать вашу! — процедил сквозь зубы Коробов и отвернулся к горящему камину.

Снова пронзительно зазвонил телефон. В каминный зал прорвался возбужденный голос Чугуева.

Чугуев: Виктор Иванович, украинские коллеги засекли подонков. Правда, пять тысяч «зеленых» за неразглашение потребовали…

— Где, где они? — напрягся Коробов.

Чугуев: Под Белокоровичами. В демонтированной ракетной шахте прячут девочку…

— Где это — Белокоровичи?

Чугуев: На севере Украины. Но хохлацкие слухачи засекли в том районе еще какие-то радиопереговоры… Есть основания считать, что Скиф с сербскими бандитами уже вышел на них… Хотя непонятно, как он мог раньше нас там оказаться.

При упоминании Скифа Походин вздрогнул, покрылся синюшной бледностью.

— Скиф? — вырвалось у него. — Моему мальчику все, конец!

Когда Коробов положил трубку, Походин бухнулся перед ним на колени:

— Виктор, спаси моего сына!.. Ты же слышал, Скиф там!.. Он один у меня… Спаси его, Виктор!..

— Как? — рявкнул ему в лицо Коробов. — Как я могу спасти твоего недоноска?

— У тебя есть «Феникс»… Пусть они переправят его к нашим покупателям на Кавказ. Там его Скиф не достанет… За его жизнь все, что есть у меня, отдам…

— Сколько отдашь?.. — прищурил глаз Коробов, никогда не упускающий возможности увеличить личный банковский счет.

— Все забирай. Все, что у меня есть здесь, в Австрии, на Кипре, в Лондоне, но заклинаю, спаси Тото от сербского вурдалака!

— Ладно, — смягчился тот. — Дам команду вывезти твоего недоноска вертолетом куда-нибудь в Сванетию.

Выждав многозначительную паузу, добавил:

— Но завтра же переведешь на мой счет в качестве аванса десять миллионов долларов. А там посмотрим… Ведь твой сукин сын с меня сорок «лимонов» требует. Это ж надо так обнаглеть!!!

Походин скорбно качнул поседевшей за эти дни головой. С деньгами расставаться было невмоготу, но он понимал, что сейчас только они могут спасти сына.

— А чтобы недоносок еще чего не отколол, завтра же сам лети к нему на Украину, — заявил Коробов. — Там в твое полное распоряжение сроком на десять дней поступит мой человек из службы безопасности «Феникса», при нем будет группа профессионалов высокого класса.

— Как я узнаю твоего человека?..

— Он сам на месте узнает тебя и выполнит все, что ты ему прикажешь.

— Спасибо, Виктор! — вымученно прошептал Походин. Коробов снисходительно кивнул и нажал кнопку на стене.

В распахнувшейся двери появились два крепких парня.

— Отберите из моего гардероба одежду для господина и проводите его в ванную комнату, — сказал он им по-немецки. Походин послушно поплелся за телохранителями.

После его ухода Коробов подкинул в камин дров и угрюмо уставился на беспокойные языки пламени, заметавшиеся по сухим поленьям. Разговор с Походиным дался ему тяжело. Особенно сразила информация о том, что Ольга накануне своей гибели собиралась идти на «исповедь» к Инквизитору… Непонятные метания дочери в последние месяцы теперь выстроились в логический ряд поступков. «Она решила нанести смертельный удар по клану нелегальных торговцев оружием на всех уровнях, и в первую очередь по мне, — думал Коробов. — Понимая, что это может стоить ей жизни, мерзавка тайно перевела свое и Мучника состояние на малолетнюю дочь и некстати воскресшего бывшего мужа, кинув родного отца, с чьей помощью сколотила это состояние. А оно немалое: вместе со стоимостью недвижимости в разных странах около полумиллиарда долларов. В предстоящей схватке за власть в России эти полмиллиарда погоды не сделают. Но в будущей взрослой жизни наследника Империи — Карла Коробофф они не были бы лишними».

Поступок дочери Коробов расценил как смертельное оскорбление. Он не привык проигрывать и терять деньги…

Коробов всегда знал о прохладном отношении дочери к нему, но после того, как он оставил ее мать, с которой прожил четверть века, и женился в Швейцарии на молоденькой Эльзе фон Унгерн, их отношения перешли в глухую вражду с обменом взаимными ударами и упреждающими ходами. Но так-о-о-го от нее он никак не ожидал.

«Видать, взбесилась, что я когда-то отдал ее в заложницы Хабибулле! Знала бы, дура, что выбора у меня тогда не было…»

Он поверил Походину и в том, что на «безумные» поступки Ольги повлияла вновь вспыхнувшая у нее безответная любовь к Скифу. Только подумал о бывшем зяте, и сердце зашлось от ярости.

«Явился не запылился на готовенькое!.. Как волк подкрался!.. И настоящая фамилия у него — Вовк, — вспомнил вдруг он. — Ника — чернявенькая, от его волчьего семени… Вырастет и на правах моей внучки потом и часть Карлушиного наследства выгрызет… Нет, Скиф! Так дело не пойдет. Кто не с нами, тот против нас!»

Размышления Коробова прервал лакей, принесший на серебряном подносике визитку.

— Давно жду, зови! — бросил он ему, взглянув на визитку. Адвокат месье Фридман вошел в каминный зал боком и почтительно замер у двери, устремив на Коробова печальные глаза.

— Чем обрадуешь, Арон Моисеевич? — смерил его угрюмым взглядом тот. — Нашел лазейку в швицевских законах?..

Месье Фридман виновато улыбнулся и развел руками.

— Увы, герр Коробофф… Дезавуировать посмертное завещание вашей дочери практически невозможно. Швейцарские законы строго охраняют имущественные права несовершеннолетних наследников. Мои усилия в поисках «лазейки» не увенчались успехом.

— Не мне объяснять вам, адвокату, что любой закон как дышло…

— О швейцарских законах, герр Коробофф, такого не скажешь, — осмелился перебить месье Фридман. — Они очень давно писаны. Должен огорчить вас, но попытка дезавуировать завещание лишь привлечет пристальное внимание прессы к вашей персоне и…

— Договаривай, коли начал…

— И к происхождению состояния вашей покойной дочери…

— Что в ваших адвокатских кулуарах говорят о переговорах русских с МВФ по очередному траншу, не слышал, Арон Моисеевич? — резко поменял тему Коробов.

— Переговоры идут успешно, — вздохнул тот. — Но мне жалко Россию, герр Коробофф. Была такая богатая страна!..

— Была, — усмехнулся Коробов. — И еще будет…

— Хмм… — с сомнением покачал головой месье Фридман.

— Значит, ничего сделать нельзя, Арон Моисеевич? — снова вернулся к теме Коробов и съязвил: — Кому нужны такие законы, которые нельзя обойти?..

Месье Фридман тактично промолчал.

После ухода адвоката Коробов еще долго, сгорбившись, сидел перед камином и, глядя на языки пламени, размышлял над сложившейся ситуацией. Его думы прервал маленький Карл, влетевший в каминный зал на роликовых коньках в костюмчике средневекового рыцаря-тамплиера, с маленькой шпагой в руке. Он порывисто прижал к себе белокурую головку сына и процедил:

— Это мы еще посмотрим, месье Фридман, посмотрим!.. Карл не мог долго находиться на одном месте. Он вырвался от отца и вихрем умчался из каминного зала. Коробов проводил его потеплевшим взглядом и перевел ставшие вдруг жесткими глаза на телефон спутниковой связи.

— Я это, Гнат, — сказал он в трубку. — Ты на ранчо?.. Нет?.. Будь на ранчо для получения приказа. Пришел твой час, Гнат.

* * *

Длинный бронированный «Мерседес» в сопровождении «БМВ» с охраной миновал узкий горбатый мост над пропастью и выехал на широкий автобан, уходящий к перевалу. Коробов, глядя с переднего сиденья машины на панораму заснеженных Альп, тяжело вздохнул, покосился на телохранителя, сидящего на заднем сиденье, и развернул газету с портретом Ольги под броским заголовком: «Русская мафия добилась своего!»

«Ольга, Ольга! — массируя защемившее сердце, думал он. — Всегда шла против отца, поперек! Во-о порода!.. Однако кто ухайдокал тебя, кто?..»

— Герр Виктор, — дотронулась до его руки Эльза фон Унгерн. — Тебя что-то расстраивает?

«Немчура, мать ее! — раздраженно отвернулся Коробов. — Расстраивает?.. Волком выть хочется!..»

На повороте среди заснеженных елей мелькнули несколько сиротливых березок.

«Как на Урале, — вздохнул он. — Как теперь там, в России?.. Снега, снега во всю ширь… Снега и скотское существование в скособоченных избах да в панельных пятиэтажках, в которых людишкам и остается лишь водку глушить от безысходности холопской доли. Допрыгались, славяне?.. Царь — не по нраву. Сталин — больно крут. Коммунисты не так, видите ли, управляли!.. Теперь под демократами покорчитесь, как черти на сковородке, от «общечеловеческих» ценностей. Неужто не дошло еще, что их «общечеловеческие» лишь для тех, кто при больших деньгах. Ничего, ничего, холопы безмозглые!.. Если мне удастся сорвать предоставление матушке-России очередного транша МВФ, то от голодухи, глядишь, как и встарь, полыхнет красный петух в ваших хлябях непроезжих… Привыкать вам, что ли, брат на брата, сын на отца… Когда уж совсем те и другие в крови захлебываться будут, вот тогда и придем мы. И кнут с собой прихватим. Кнут всегда был вам милее конституций и парламентов… Немка Катерина Вторая, говорят, с какой-то стороны родня фон Унгернам, дружбу с масонами Вольтером и Руссо водила, а кнут из рук не выпускала. И вона какую державу отгрохала, кнутом-то! Немка, а натуру славянскую лучше природных русских царей поняла. Правильно говорит Походин: «Чем хуже нынче для вас, тем завтра будет лучше для нас… Тьфу ты! — вскинулся Коробов. — Опять я о плешивом!.. Плешивый — лис, а не смог вовремя избавить Ольгу от Мучника и сам стать ее мужем…

А хорошо было задумано: собрать все контролируемые денежные потоки плюс семейные капиталы в один кулак и этим кулаком, нет, не по Танзании, Танзания так — этап, маневр — а по финансам России, чтобы все в ней снизу доверху вздыбилось. В хаосе-то легче отодрать от нефтяных и газовых труб присосавшихся к ним инородцев. Прибрать еще к рукам оборонку, и провозглашай любой режим. Не оценила дочь моего плана. Родному отцу с завещанием напакостила! И чую: не врет Походин, что она «на исповедь» к Инквизитору собиралась!

Уфф, опять плешивый в голову лезет!.. — скривился Коробов. — С ним-то что делать? Еще и у Инквизитора засветился по самое некуда… И знает чересчур много… Но в руках Походина все ниточки от «Славянского братства». Какая-никакая структура, а в случае русского бунта, «бессмысленного и жестокого», еще как пригодятся голодные господа офицеры для отрезвления бунтарей и сытой Европы, если она сдуру со своими «правами человека» к нам сунется…»

— Ладно, всему свое время, плешивый! — скрипнул зубами Коробов.

— Ты о ком, герр Виктор? — вскинула рыжие ресницы фрау Эльза.

— О Ваньке Лысом! — буркнул тот.

— Рюсски щютка?

«Знала бы ты, какова эта «рюсски щютка», кровь заледенела бы в твоих немецких жилах», — подумал Коробов, а вслух произнес:

— Скоро будем на нашем ранчо, дорогая! — Так он окрестил свою загородную цитадель.

* * *

Ранчо — длинный трехэтажный, дикого камня дом с бойницами, напоминающий средневековую крепость. При нем конюшня на два десятка лошадей и своя молочная ферма с сыроварней. Все это расположилось у подножия широкого альпийского луга, покрытого в это время года пушистыми снегами.

Обслуга — повара, горничные, лакеи — почтительно поклонилась приехавшим хозяевам и под пристальными взглядами их телохранителей тут же разошлась по своим делам.

— Человек из России ждет герр Коробофф в конюшне, — доложил у входа лакей.

В добротной конюшне высокий, широкий в плечах мужчина с аскетичным неулыбчивым лицом и холодными глазами чистил скребком каурого жеребца. Тот тянулся к нему мягкими губами и тихонько похрапывал от удовольствия.

— Ах ты, волчья сыть! — по-русски, с еле заметным западноукраинским акцентом сказал мужчина. — В плуг бы тебя, обормота, иль в цыганскую телегу…

Конь переливчато заржал, будто засмеялся.

Мужчина прижался головой с ранними залысинами к его шее и застыл в глубокой задумчивости.

Сначала в конюшне появились два швейцарца-телохранителя. Подошли со спины к мужчине и обыскали его с головы до ног. За ними появился Коробов.

— Пойдем, Гнат, — сказал он, не подав руки.

В сопровождении телохранителей они пересекли двор и спустились в выложенный диким камнем подвал дома. Длинным угрюмым коридором, заставленным с двух сторон винными бочками, прошли в большой сводчатый зал, оборудованный под тир с движущимися по подиуму мишенями-манекенами.

— Не разучился? — Коробов показал на лежащие на стойке пистолеты.

Пока Гнат проверял обоймы, он укрылся в будке с броневым толстым стеклом и защелкал тумблерами на пульте управления.

Манекены начали хаотичное движение. В движении они быстро падали на пол и так же быстро вскакивали на ноги, делали большие прыжки, проносились по воздуху в горизонтальном положении и взлетали на тросах вверх.

Первых три манекена Гнат срезал тремя выстрелами по-македонски, с двух рук. Еще одного — в прыжке с переворотом через голову. Пятому манекену разнес пластмассовый череп в резком развороте, когда на прицеливание не остается и доли секунды.

Коробов вышел из будки и показал телохранителям на дверь. Когда те, забрав со стойки пистолеты, удалились, он раскрыл принесенный с собой кейс, заполненный пачками долларов.

— На Украине похищена бандитами моя внучка, Гнат, — сказал он приглушенным голосом. — Из поезда украдена, когда ехала в Москву. Негодяи требуют за нее огромный выкуп. Банду возглавляет Анатолий Походин, сын Походина. Слышал о таком?

— Возможно… Известно, хотя бы приблизительно, их местонахождение?

— В какой-то демонтированной ракетной шахте под Белокоровичами, на севере Украины.

— Готов немедленно приступить к выполнению задания.

— Это само собой, Гнат. На месте в твое командование поступит группа Гураева из подразделения «Феникс». Все бандиты, кроме сына генерала Походина, должны быть уничтожены. Сына Походина Гураеву предстоит вывезти на вертолете в Сванетию и укрыть там у наших людей.

— Разрешите выполнять! — отчеканил Гнат.

— Не торопись… Дело в том, что логово бандитов уже обложил отец девочки с дружками. Полковник боснийской армии Скиф — говорит тебе о чем-то?

— В Сербии я готовил его ликвидацию, но получил отбой…

— На этот раз отбоя не будет… Речь идет, понимаешь, об изъятии из жизни трех международных преступников, к сожалению, не оцененных нами по достоинству три месяца назад в Сербии… В Москве «сербские волки» сколотили законспирированную структуру «Секретная служба», аббревиатура: СС, для силового противодействия «Фениксу». Все, кто причастен к этому делу, бандиты, а также все остальные должны быть похоронены в той ракетной шахте. По возможности взорвите ее.

— Есть. Всех похоронить в шахте. Шахту взорвать, — с бесстрастностью робота отозвался Гнат и уточнил: — Внучку переправить вам в Цюрих или бабушке в Москву?

— Ты меня не понял, Гнат, — пристально глядя в его прозрачные глаза, леденящим душу голосом произнес Коробов. — Я сказал: все должны быть похоронены в той шахте… Все…

Он открыл принесенный с собой кейс, в котором лежали пачки долларов, спутниковый телефон и протянул его Гнату:

— Тут гонорар за работу…

Гнат отшатнулся и изумленно посмотрел на него.

— Но это же!..

— «Это же»! — Лицо Коробова исказила гримаса. — Было бы не «это же», «Феникс» нашел бы ликвидатора попроще и не платил бы ему чемодан долларов.

— Но я никогда таких заданий не выполнял… Я никогда… не делал такого… — прошептал Гнат.

— А я, думаешь, делал?.. — так же шепотом спросил Коробов. — Знал бы ты, как сердце кровью обливается… Но за этим… за этим должны последовать события, которые я не имею права тебе пока раскрывать. Сегодня мы должны понять главное: или мы, славяне, все, что имеем, даже жизни близких, кладем на алтарь Отечества, или завтра становимся навозом для удобрения чужих цивилизаций. Выбора у нас с тобой нет. Таков закон истории. У нее всегда виноваты побежденные. Тут уж не до морали и сантиментов! Кстати, после завершения операции можешь исчезнуть из поля зрения «Феникса» навсегда. Если захочешь оставить святое славянское дело, искать тебя не будем.

— Не захочу, — через долгую паузу глухо произнес Гнат. — Да простит меня Бог!..

— Телефон всегда держи рядом, чтобы в любую минуту я мог связаться с тобой, — вложив в его ладонь ручку кейса, сказал Коробов.

— Есть держать при себе.

— Это не все, Гнат… Туда завтра вылетает Походин… Ежели все состоится как надо, информации ему — нуль, и в шахту его не допускать… Предупреди об этом абреков Гураева… А ежели Скиф все же опередит вас и завалит его недоноска, то ты поступишь на десять дней в полное распоряжение Походина и выполнишь любые его приказы. Любые, понимаешь, о чем я?..

— Так точно, любые! — бесстрастно ответил Гнат, по-офицерски щелкнув каблуками. — Я понимаю, о чем вы…

— Там, — Коробов показал на кейс в его руке. — Там за все мной проплачено. В случае провала…

— Я знаю, что делать в случае провала. Разрешите идти?

— Иди.

Угрюмо посмотрев вслед уходящему Гнату, Коробов дрожащими руками налил в бокал виски и выпил его одним махом. Включив на пульте подиум, он долго смотрел невидящими глазами на хоровод манекенов. Потом очнулся и с искаженным злобой лицом стал палить по ним из изящного «браунинга». Но так ловко, как у Гната, у него не получалось, и на него накатилась вдруг мутная злоба. Меняя обоймы, он стал подкрадываться к куклам все ближе и ближе, пока не оказался на подиуме в метре от них: дырявых, с проломленными пластмассовыми черепами, с отстреленными руками и ногами… Манекены, как монстры, обступили его со всех сторон, и ему показалось, что прыгали они, как черти на картинах Босха, проносились над ним на бешеной скорости, подмигивали и корчили устрашающие рожи, тянули к нему перебитые пластмассовые руки…

— Прочь! Прочь! Прочь, мать вашу! — заорал Коробов и в каком-то остервенении стал расстреливать их в упор.

Пули прошивали пластмассу или на секунду-другую опрокидывали фигурки на пол, но манекены, как русские куклы-«неваляшки», вскакивали и снова вели свой нелепый и жуткий хоровод.

Они двоились, троились в глазах Коробова, сливались в какой-то круг, похожий на засасывающий черный омут…

«Кажется, я схожу с ума», — вяло подумал Коробов, и словно ослепительная вспышка сверкнула перед ним…

…Под возникшим сиянием вдруг выплыла из небытия утонувшая в яблоневых садах рязанская деревня на берегу неспешной, но омутовой реки Прони. Покосившийся саманный дом с земляным полом, по которому среди квохчущих кур и цыплят ползают голопузые двойняшки послевоенного образца. У русской печки застыла со скорбными глазами Богородицы мать, прижимающая к себе белоголового Витьку, родившегося за три года до войны. Заросший щетиной, с нечесаной головой отец, звякая двумя медалями на сношенной до бахромы гимнастерке, выдергивает пробку с горлышка зеленой бутылки и дрожащей рукой наливает в грязный граненый стакан мутную сивуху.

Скривившись, он залпом выпивает целый стакан и со слезами на глазах занюхивает сивуху коркой засохшего хлеба. А занюхав, орет матери во все горло:

— Не-а, ты мне ответь, Олюха-горюха… Я всю войну на передке, а ен, мать его таком и сраком, всю войну в тылу с санитарками проваландался, а хоромину старики ему отписали!.. Эт по-божески, да?.. Ты мне ответь, ответь, Олюха!

Витьке хочется скорее улизнуть на улицу. Он уже наслушался о смертной обиде вечно пьяного отца на своих умерших в войну родителей и на старшего брата, которому те отписали перед смертью свой добротный каменный дом.

— Окстись, Иван, брат он тебе родной, — тихим голосом урезонивает его мать. — У Василья восемь душ, мал мала меньше.

— Положил я на них!.. — еще больше распаляется тот. — Я на передке Расею защищал, а ен…

Витька знает, что будет дальше. Пьяный отец вырвет из забора кол и бросится на подворье старшего брата, а потом два его младших брата, оставшиеся жить с покладистым и трудолюбивым Василием в родительском доме, притащат отца домой с расквашенным носом и аккуратно уложат на земляной пол, где тот будет храпеть и материться во сне до утра.

Но как-то раз малец Василия, погодок Витьки, Санька Коробов попался в начале осени объездчику Никишке-партейному на колхозном морковном поле. В школе над Санькой по указанию роно предстоял суд, чтобы его на законном основании исключить из школы.

Узнав об этом, Иван Коробов даже пить бросил. А накануне взбудоражившего деревню события он отозвал Витьку на огороды и, показав ему трофейную губную гармошку, на которую у того давно глаз горел, сказал, что отдаст «эту музыку» ему, если он на суде над Санькой прилюдно скажет то-то и то-то…

— Дети, — свистящим шепотом открыла судилище однорукая высоченная, под два метра, Марь Ванна — директор школы, — говорите без утайки все, что вы знаете об этом злостном расхитителе социалистической собственности и враге народа, — ткнула она пальцем в съежившегося от страха Саньку.

Ребятишки о тихом, застенчивом Саньке ничего плохого не знали. Не понимая, что хотят от них взрослые, они испуганно шушукались меж собой. В классе стоял гул, как в пчелином улье.

Марь Ванна на их гул вытянулась во весь свой гренадерский рост, одернула поношенный офицерский китель и, вознеся к потолку левую руку — правую она оставила на войне, — провозгласила громовым окопным басом:

От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови, Уведи меня в стан погибающих за великое дело любви!..

Дети с перепугу так и замерли с открытыми ртами.

— Марь Ванна, — встал тогда из-за парты Витька Коробов, двоюродный брат «врага народа». — А Санька наш на сборе колосков сказал, что товарищ Сталин без порток всех оставил. А еще он в нужнике подтерся газетой со Сталиным.

Тишина наступила такая, что было слышно, как в стекла бьются осенние мухи.

— Ты это сам видел, Коробов? — трагическим шепотом спросила Марь Ванна.

— Не-е, отец велел сказать за губную фрицевскую гармошку, — шмыгнул носом и растянул рот до ушей Витька.

Вечером того же дня из райцентра приехали два мордатых милиционера. Долго допрашивали Саньку и Витьку и их родителей, дали пацанам подписать какую-то бумагу, а потом увезли Саньку на мотоцикле с собой.

Через полмесяца в областной газете появилась статья о мужественном поступке пионера Виктора Коробова и его отца героя-фронтовика, которые, невзирая на родственные связи, помогли органам НКВД разоблачить злостного расхитителя социалистической собственности и «врага народа» Александра Коробова.

Витькин отец после статьи летал по округе гоголем. У деревенского шалмана кричал с пьяных глаз, что скоро выведет на чистую воду главного «врага народа» и врага колхозного строя своего старшего брата Василия.

Глухой осенней ночью, когда пьяный Иван Коробов, очередной раз горланя на всю деревню матерные песни, тащился огородами домой, его встретили два младших брата. Тот по обыкновению выломал из ближайшего забора кол и бросился на них. В завязавшейся драке кто-то из них неосторожно угодил ему в висок свинцовым кастетом. Бросив его в луже крови под забором, они скрылись в темноте. Витькин отец умер, не приходя в сознание.

Подозрение в его убийстве, разумеется, пало на старшего брата Василия.

Милиционеры увезли его в тюрьму, и в деревне больше никогда не слышали о нем. Власти властями, а в деревне по-своему судят о правде и кривде. Младшие братья после случившегося поспешили завербоваться на шатурские торфяные разработки, не вынеся правды-матки от односельчан. Витькина мать почернела лицом от таких всех бед. Деревенские стороной обходили ее дом, плевали вслед, даже не хотели брать воду из одного с ней колодца. И Витька тоже стал изгоем для деревни. Он бросил школу и целыми днями на полатях выдувал из губной гармошки услышанные по радио мелодии.

А в лютые крещенские морозы умерли от скарлатины оба его послевоенных братика. Еще больше почернев ликом, опустила их мать в мерзлую землю на деревенском погосте, а потом закутала Витьку в свою пуховую шаль и подалась в столицу Родины родной.

В Москве ей удалось устроиться домработницей к очень важному железнодорожному генералу. Своих чад у него и его супруги не было, и они всю нерастраченную любовь к детям обратили на смышленого сынишку своей прислуги Витьку. Через год представительницу славного крестьянства, чтобы не портила деревенской некультурностью их приемыша, они устроили на ткацкую фабрику и добились для нее койки в общежитии.

Часто общаться со своей сельской матерью, к их вящей радости, у Витьки потребности не было. Жил он теперь в роскоши, среди редкостной антикварной мебели, вывезенной железнодорожным генералом из поверженной Германии, и среди старых картин в массивных золоченых рамах. На полотнах известных старых мастеров были изображены в основном средневековые замки. С младых ногтей Витька Коробов мечтал жить в них. И не чаял, что его мечта сбудется…

Когда вырос и стал по генеральской протекции студентом Московского института инженеров железнодорожного транспорта, МИИТа, тяга к общению с родительницей у него тоже не появилась. Он стыдился знакомить ее с друзьями и сокурсниками из-за ее натруженных рук ткачихи, деревенского вида и простых манер. Тем более не воспылал он любовью к матери, когда, благодаря связям генерала, стал слушателем Высшей партийной школы, а потом и Академии общественных наук при ЦК КПСС. Правда, заняв кабинет на Старой площади, помог ей с получением квартиры и обустройством. В родной деревне никогда больше не был и, казалось, напрочь забыл о ее существовании.

И вот в подвале его ранчо в Швейцарских Альпах забытая рязанская деревня вдруг выплыла из небытия прогнившим старым кораблем, который все считают давно погибшим, а он вдруг появляется в родной гавани, как призрак, из ревущего штормового моря, с изодранными парусами и сломанными мачтами. И сходят с корабля-призрака по шатким сходням на берег матросы, ищут ослепшими белыми глазами родных и близких, давно похоронивших и забывших их.

В одном из матросов Коробов узнал самого себя, а в женщине в черном, стоящей одиноко у уходящего в волны мола, свою покойную мать. Она посмотрела на него своими скорбными глазами, отшатнулась и быстро пошла по пирсу прямо в штормовое море. Он хотел догнать ее, остановить, но дорогу перегородили изорванные пулями манекены, так похожие на русские куклы-«неваляшки».

— Мама!.. Не уходи!.. Это я, твой сын, Витька Коробов! — закричал он, отшвыривая от себя наседающие манекены.

Но мать даже не оглянулась и уходила в бушующий простор все дальше и дальше…

— Мама-а-а-а!..

Ответом Коробову был лишь похожий на хруст переламываемых человеческих костей скрежет металлических шестеренок под полом подиума.

Манекены кружились и кружились вокруг него, не давая пробиться к уходящей в штормовой горизонт матери.

Он схватил стоящую у стены биту для гольфа и стал направо и налево осыпать их ударами. Они раскалывались пополам, падали, снова вставали, не давая ему вырваться из их круга…

ГЛАВА 37

Погода в Полесье, и без того мягкая, в этот декабрь раскисла совсем. Плотные осязаемые туманы висели в воздухе, как кисея, и глушили все звуки в природе. В лесу не было видно ничего на расстоянии протянутой руки. Ветви на орешнике и лапы елок набухали росной сыростью, и березы плакали тихими слезами, если их случайно задеть.

Два дня команда Скифа вела непрерывное наблюдение с трех точек за маршрутами передвижения Хряка, Бабахлы и еще двух незнакомых лиц. Пока всего насчитали четверых, а сколько их было внутри шахты, так и не определили. Отходили бандиты, держа автоматы на изготовку, всего на несколько шагов от сарая, чтобы справить нужду, и тут же ныряли в сарай, из которого явно был ход в шахту. Для маскировки на военном объекте были они все одеты в военную форму, но в расхристанную донельзя.

— Чего ждать-то, придушить их, и все дела, — ворчал продрогший Лопа.

— Тебе бы только — за мной и шашки наголо! — огрызнулся Засечный. — Этих мы кончим, а остальные дитя в шахте с перепугу придушат и уйдут какими-нибудь резервными путями. Ищи их потом… Башкой, козюня, думать — не на сеновале дрыхнуть.

— Если б у них не была моя дочка, от этих фраеров уже мокрого места не осталось бы! — скрипнул зубами Скиф.

За эти два дня никто к похитителям не подходил и не подъезжал. Лишь один раз вертолет с украинским трезубцем на фюзеляже покружил низко, но приземляться не стал.

— Дурак ты, Скиф! — резанул Засечный. — Мучника эта подлянка, а ты отпустил его!

— Брехал он, что Походин его чмошников к себе переманил, — поддержал его Лопа.

— Всех одной веревочкой черт повязал, — отвечал Скиф. — Но я Симу знаю. Парень из сцыкливых. Стоит его прижать за глотку, сразу расколется и под каждого подстелется.

Чугуев по телефону коротко информировал о поисках, намекал на войну за наследство Ольги Коробовой в каких-то «определенных» кругах. В свою очередь, он не понимал никаких намеков про очкастого эколога из Киева и благотворительную организацию «зеленых» «Вэсэлка», которую Скиф с ребятами якобы встретили под Москвой.

В деревне под смешным названием Ботивка было восемь дворов, три из них заколочены наглухо, в трех жили старики, а в двух пустовали фельдшерско-акушерский пункт и начальная школа.

Ни магазина, ни почты. За теми или другими надобностями нужно было ездить за тридцать километров в соседнее украинское село или пробираться по бездорожью за двадцать километров в ближайшее белорусское.

Старички в деревне были приветливые и разговорчивые. Правда, в полещукский диалект нужно было предварительно вникнуть, чтобы потом что-то понять.

Беседа с ними проходила интересным образом:

— Скажи, бабуля, тут чужие люди проходили?

— А хто йих, скажэнных вражэнят, знае? Тильки пройиха-лыся на своих мащинах по трахту… — Дальше за этим ответом шло пятиминутное повествование на одних свистящих и шипящих, только последнюю фразу на заторможенном темпе речи и можно было разобрать: — Проходылы, але ж до нас не заходылы. Вертолит тильки дуже часто литае… Та вийскови хлопци у хворме…

В субботу ранним утром Чугуев сообщил, что пропал Серафим Мучник.

— Я же тебе говорил, что не Мучник кашу заварил, — горячился Лопа. — Его самого доить собрались, а вы Сима да Сима…

— А кто, по-твоему? — спросил Засечный.

— Тот белобрысый с пушком, Тото.

— Пахана хочет скинуть и сам «бугром» заделаться, — догадался Засечный.

В тот же день прекратились звонки от Ворона, а в воскресенье поздно вечером когда они, безоружные, подъезжали к хатенке на околице деревни, где квартировали, то увидели стоящий прямо под их окнами зеленый армейский фургон. Солдаты в бушлатах выгружали из кузова какие-то ящики и вносили их в дом.

Битых два часа просидели они в своем микроавтобусе за деревней в густом ивняке, пока грузовая машина не отъехала.

— Я ж вам говорил, то хохлы затеяли, — развивал новую версию Лопа. — А еще верней — чеченцы, помяните потом мои слова!

— Откуда здесь чеченцы?.. — спросил Скиф.

— Они везде и повсюду так и шастают, — не унимался Лопа. — Так и шастают, где плохо лежит.

На разведку отправился сам Скиф.

Весь вымок, пока добрался по кустам к деревне. Благо собак тут хозяева не держали, если не считать беспризорного кабыздоха, который чаще всего лежал, положив седую морду на гнилые доски школьного крыльца, на которое уже и всходить было опасно даже ребенку, не то что взрослому человеку.

Скиф долго всматривался в занавешенные окна избушки, проверял темный двор, но так нигде и не углядел засады. Чуть осмелев, он открыл калитку. И тут… серый Волк с лаем бросился ему на плечи, будто бы с радостной вестью или предупреждением об опасности.

Бежать было поздно — на пороге раскрытой двери выросла огромная темная фигура, и посаженный бас хрипло успокоил:

— Не крадись, разведчик… Куды ж ты без старого Ворона, сынок.

— Ты откуда взялся? — спросил Скиф после некоторого замешательства.

— Из тех ворот, что и весь народ.

— В этой сырости твой ревматизм тебя доконает.

— От смерти не убежишь.

— А приключений на кой черт себе искать?

— Когда надо, старая с косой тебя и на бабе сыщет…

Ворон потоптался на пороге, свистнул Волку, чтобы тот перестал по-щенячьи радоваться, сгреб Скифа в охапку и втолкнул в хату.

* * *

«Военный совет» заседал целую ночь.

Хозяйка — почти глухая на оба уха старуха лет под восемьдесят — уже перестала бояться, что пьяные москали пустят красного петуха, и храпела на печке.

Окна своего временного пристанища они завесили солдатскими одеялами, которых тут у каждого местного жителя был целый склад. В свое время крестьяне любой деревни, граничившей с военной частью, одевались, обувались и обустраивали дом за счет бесконечно щедрых прапорщиков, для которых основной валютой в деревне была мятая трехрублевка или «жидкая валюта» — бутылка мутного «чемергеса».

Старик был одет, как заядлый охотник, — в хаки и высокие сапоги, во все новое. Поэтому он походил на убеленного сединами генерала среди старших офицеров. В костлявых пальцах держал карандаш и водил им по расстеленной карте.

— В пятницу вечером Сима Косоротая ко мне в гости вперся. Наширянный в дупель, что-то плел про синего Походина… Спаси, говорит, меня от Скифа, а Скифа спаси от длинных рук Тото Походина… Захотел якобы тот поганец малой, значит, Симу с трона сковырнуть… Сунул Сима мне чемодан «зеленых»… Я его, от кайфа тепленького, в подвал на цепь, как пса шелудивого, там ему надежней будет. А сам стал вертушку накручивать. До кентов одесских дозвонился, чемодан Симин в зубы и полетел в Одессу-маму. Там закупил вам арсенал и жрачки. Фирма какая-то порядочная попалась — мотострелковая дивизия. Даже трансагентов мне предоставили. Довезли на саперной машине с мигалкой на крыше и надписью «Разминирование» на бортах за милую душу. Менты нам всю дорогу честь отдавали.

— И без тебя бы освятилось, — буркнул Скиф. — Сидел бы у теплой печки да старые кости грел.

— Попал в ж… пальцем! Там сейчас на хуторе такая каша заварится, что даже Сима у меня весь подвал обдрищет.

Засечный слушал перебранку с опущенной головой и лишь иногда недоверчиво мотал ею из стороны в сторону:

— Не нравится мне вся эта ваша затея.

Лопа сидел, опершись на темляк шашки, которую раздобыл в дровяном сарае у хозяйки. Прежде этим режущим предметом кололи лучину на растопку. Но казак радовался своей находке, как дитя.

— Я же вам говорил, это походинские делишки! — удовлетворенно произнес Лопа и откинулся на спинку венского стульчика, который предательски потрескивал под ним.

Ворон посмотрел на него, как на не в меру разыгравшегося внука, и продолжил:

— Синие все по розыску в такой тайне держат, что даже у авторитетов ничего про их делишки не слыхать. На пацанку твою верхним нассать с высоты. Они проблемами покойницы заняты. Та дура — прости господи, — Ольга твоя на чужих деньгах за сыча сидела, а всем паханок из Цюриха заправлял. А тут гикнулась она в лепешку, и пошла мокрушная разборка, — со знанием дела сказал Ворон.

— Может, для надежности милицию хохлацкую подключить? — спросил Лопа.

Ворон только покачал седой головой.

— На кой тебе менты, Павло? — сказал Засечный, перебирая содержимое деревянных ящиков защитного цвета. — С дедушкиной артиллерией мы их вмиг уделаем.

В ящиках лежали пахнущие свежей краской гранатометы, автоматы, снайперские винтовки с оптическим прицелом, ручные гранаты и пистолеты.

— Думай, о чем болтаешь, — нахмурился Лопа. — Какая артиллерия — шахта на атомный взрыв рассчитана.

— А что, детки, если пойду я сам к ним первый, — ощерился щербатым ртом Ворон. — Я на пересылках крученный, на допросах верченный, воровской мастью крапленный, по блатному закону крещенный, а Богом и людьми не прощенный. Пора и должок отдавать.

— Не пущу, — твердо сказал Скиф.

— Пока живу, ни у кого не спрашиваю, где мне по нужде присесть.

* * *

Промозглым туманным утром от влажности в воздухе стволы сосен набухли и сочились крупными потеками. С березок, как весной, падали звонкие капли. Но их теньканье быстро затухало в плотной вате тумана.

Ворон, в армейском бушлате, сапогах и ушанке, шел напрямую к почерневшим сараям у невысокого холма туда, где верхушка холма некогда автоматически раскрывалась, чтобы выпустить из своих недр зловещего джинна.

— Куда кости тащишь, дебил болотный! — окрикнул его неожиданно вынырнувший из-за деревянных построек часовой в разномастном хаки. — Запретная зона — глаза залил, что ли!

Ворон, не сбавляя размеренного старческого шага, шел прямо на ствол потертого автомата.

— Я зоны, фраерок, повидал разные, и все — запретные. Веди меня к буграм, Хряку или Бабахле.

— А раком с маком?

— Тебя, мартышку, разве что поставить?

— Во лепит старый пидор! — по-щенячьи звонко выкрикнул тщедушный часовой.

Он пятился назад и нацеливал в нарушителя белый от старости ствол.

— Феню блатную читать не научился, малолеток недоумный?

Упершись бушлатом в автомат, Ворон втолкнул дрожащего и приседающего воина в барак, где горела керосиновая лампа.

— Вва-авва, — приговаривал парнишка, роняя слюну с бледных губ. — Ща стрельну… увидишь… стрельну.

Ворон скинул бушлат и расстегнул гимнастерку — на поросшей седым волосом костистой груди старого вора свободного места не было от татуировок — кресты да купола.

— За ксиву потянет, фраерок?

На второго стража, выскочившего с автоматом из темноты, гипнотически подействовали татуированные эполеты на плечах старика.

— Пахан, уважаю!!!

— То-то, — усмехнулся Ворон, накидывая одежду после окончания церемонии знакомства. — Где братва и мамзель с пацанкой?

— Братва у будуна клопа давит… Пацанка в шахте нам кишки вымотала, соплями на психику жмет.

— А баба немецкая?

— Стерва на поверку оказалась. Все ей руссиш некультуриш. Братва с ней оттянулась по кругу — надоела. Слов других не знает, заладила: бандитен да бандитен. Никакого понимания. Хряк ее в дровяном сарае — по тыкве, да там и кинули. Хорьки да лисы уже всю падлу ободрали, аж входить страшно.

Ворона отвели на три этажа под землю. В зале бывшего пульта управления горой стояли пустые бутылки, под ногами валялись вскрытые консервные банки и прочий мусор вперемешку с радиодеталями. За столом сидели Хряк, Бабахла и еще один бандит в военном.

— Во-во-вор… Ворон с того свету! — выпучил на него красные глазки Хряк и растряс за плечи Бабахлу.

— Что за лажа? — протер глаза Бабахла. — С Москвы звонили, что Сима деда Ворона замочил…

— Он у меня в подвале на крюке соплями давится.

— Пусть захлебнется ими, пидор гнойный, — просипел Хряк, потом прокашлялся: — Тебя сюда каким чертом занесло?

— Делиться надо, хлопчики… Без пахана на такую пруху не идут.

— Паханы твои нам до сраки! Мы в свободном полете. Клешню тебе целовать — облом, старый Ворон… А будешь понт давить — на жрачку крысам, — сказал Бабахла. — Скоро выборы, Сима во власть прыгнет и сам всесильным паханом станет. Тогда мы ваше чмо лагерное голодраное — всех в расход поутречку. Не будет быдло нас за яйца держать. Наши прадеды не зря революцию делали и новую элиту выводили. Москва — для москвичей, не для лимиты безродной.

Услышав чужую речь, необъятный качок еле оторвал голову от стола:

— Гэй, москали, казав вам, щоб слова того не чути було — Москва. Ее наш киевский князь Юрко заснував. Бабу мокнули — вам тянуть, но пахана московьского не трожьте.

— За таку лажу нас, як два пальца обоссать, уроють, — почесал за ухом стоявший за спиной Ворона первый, самый тщедушный охранник.

— Нэма базару, — подтвердил второй, который радушно принял Ворона. — Воны-то що — на тачки и до Москвы, а нам кичман за пьять кускив свитыть — на хрена нам такой цукар.

В сыром бункере повисла тишина. Бабахла лениво поднялся, неторопливо отправился в дальний угол к большой консервной банке по малой нужде. Когда зазвенела о жесть струйка, все немного успокоились, казалось, что этот домашний звук примирил стороны.

Охранники за спиной Ворона повернулись друг к другу, чтобы прикурить от одной зажигалки.

— Мочи своего хохла, Хряк! — вдруг заорал Бабахла и скосил длинной очередью обоих курцов.

Но могучий хохол уже вцепился в глотку неповоротливому Хряку. Он оказался такой живучий, что Симиным опричникам пришлось извести по целому магазину патронов, чтоб добить великана.

— Все, теперь вам в этом склепе — могила, — сказал Ворон, когда Хряк с Бабахлой на него навели автоматы. — Наверху Скиф с командой, а в Одессе паханы с законом.

— Не каркай, Ворон. И тебя замочим, — окрысился Хряк. — Дай только срок — всех понтовых подчистую выведем…

ГЛАВА 38

В бетонном отсыревшем бункере было темно и стыло. Свет горел лишь на третьем этаже. Там Тото сидел в бывшем кубрике для отдыха старших офицеров со спутниковым телефоном.

Мягко светила керосиновая лампа. Шумел предусмотрительно захваченный японский примус для обогрева туристских палаток. В обшитой толстым слоем пластика с утеплителем комнатке становилось уже жарко, но Тото Походин трясся в нервной горячке.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

— Ну чего в дверь греметь! Языка нету? — крикнул он так громко, что сам испугался и втянул голову в плечи.

— Ды мы это, — послышались в отдушине под дверью глухие голоса Хряка и Бабахлы.

— Так и пулю в голову схлопотать недолго, недоумки… Тото открыл железную дверь, и в тесную комнату ввалились Хряк с Бабахлой, таща за собой тяжелый запах крови. Они долго молчали, отирая ее с лица.

Тото со страхом, смешанным со злобой, глядел в их физиономии, похожие на морды вурдалаков.

— Хохлов замочили, — тяжело отдуваясь, буркнул Хряк. — Дай ширнуться.

— Я вам сейчас каждому так дам ширнуться!!! Кто разрешил идти на мокрое дело?

— Ворон прилетел, — как бы в оправдание заметил Бабахла.

— Где он? — вскочил с места Тото.

— Связали и в каптерку с крысами кинули, — хвастливо ответил Хряк.

— Один или с бандой?

— У Ворона попробуй вытяни чего-нибудь. Верченый. Брешет, что Скиф с командой наверху, — сказал Бабахла.

— А соплячка где?

— Вниз перетащили к Ворону. Замерзнет там еще, — промямлил Хряк.

— Я вас всех тогда сам заморожу! Никакой больше самодеятельности. Ясно?.. Сидим и ждем звонка. — Тото показал на спутниковый телефон и недовольно продолжил: — Молчат, суки. Фазер мой звонил из Швейцарии пару раз, мочалку жует какую-то, просто уши вянут слушать этих дураков. Козел Коробов в Цюрихе уперся. Симу куда-то черти занесли, и Скифа до сих пор не взяли. Вертолет с харчами не прилетел. Херня, короче, по верхам какая-то. Да еще вы тут под руку горячку порете.

— А мы-то тут при чем? — опасливо попятился Хряк.

— На кой хохлов замочили?

— Чего жалеть, твой фазер всегда говорил — стрелять их надо, — сказал Бабахла.

— Вас, козлов безрогих, стрелять из рогатки надо. Запритесь изнутри, чтоб ни одна падла не достучалась, — презрительно бросил им в ответ Тото, размазывая ногой по полу пятно крови, набежавшее с грязных ботинок Бабахлы.

Обиженные таким неласковым обхождением шефа, подельники съежились, чтобы пройти в узкую дверцу. Из темного коридора еще долго было слышно, как пыхтел в обиде Бабахла, доказывая Хряку, что в мире существует лишь одна голая несправедливость. А для таких порядочных людей, как они, вообще нет места в этом поганом обществе. Короче — век свободы не видать!

* * *

Штурмовать шахту с утра не отважились. Было неизвестно, сколько там бандитов и откуда они ждут подмоги.

Полдня Скиф, Лопа и Засечный зябли с биноклями на соснах. Никто из похитителей так и не вышел на поверхность.

К обеду вернулись в хату, обогрелись. Потом долго молчали и вовсе не из-за опасения, что глухая бабка подслушивает. Просто настроение было под стать погоде.

Расхаживая в вязаных полещукских носках по полу, устланному пестрыми дерюжками, с трубкой у уха, Скиф уже по телефону с Чугуевым разговаривал в полный голос и не полунамеками, как раньше.

— Не бойся, никуда я из Подмосковья не уехал. Торчу у Ворона безвылазно, и вся команда тут при мне… Чем занимаемся? Пивко потягиваем, в подкидного дуемся. А Симу твоего в упор не вижу… Я на хвост, Чугуев, ему садиться не договаривался. И к тебе на службу не нанимался. Помочь — пожалуйста, но выполнять твои приказания не собираюсь… К сожалению, нового ничего про дочку не знаю, пока полагаюсь только на родные силовые структуры, на тебя то есть. Но если дело и дальше так пойдет, вынужден буду действовать самостоятельно…

Закончив разговор, Скиф едва не плюнул от злости в трубку. Он догадался, что Чугуев начинает подозревать его в двойной игре.

«Этот хитрый афганский шакал каждый раз лезет с вопросами, чтобы из любого разговора выудить для себя побольше информации», — подумал он.

К вечеру снова все втроем вышли к объекту, теперь уже с оружием и полным боекомплектом. С трех сторон подошли к основному маскировавшему его бревенчатому сооружению.

Прибор ночного видения не подвел, хотя резкость в нем навести было просто невозможно. Издалека все живое превращалось в какие-то светящиеся пятна, похожие на привидения. Но для них и этого было достаточно.

Внутрь домишка первым запустили Волка. Он обежал все темные закоулки и быстро вернулся, виновато поскуливая.

— Никого нет, что ли? — спросил Лопа.

— Все под землей, — процедил Засечный.

К полуночи разошлись облака и слегка подморозило. Твердый наст негромко крошился под ногами, а ясная луна обливала мертвое строение синеватым замогильным светом.

Обошли весь городок, обнесенный колючей проволокой на повалившихся кое-где столбах. Нашли вентиляционные и выхлопные шахты, но все они были круто отвесные, с Волком не спуститься. Зато и сам серый постарался: выскреб лапами дыру в сугробе.

За проваленными досками маскировочной обшивки мощные ручные фонари высветили бетонный бункер для заезда машин-топливозаправщиков. Скиф приказал Лопе караулить этот выход, а сам с Засечным спрыгнул вниз.

В обширном пандусе ледяная вода стояла выше колена. Пес заскулил от холода.

— Молчать, серый! — шлепнул его по спине шнурком от фонаря Скиф. — Ищи!

Покойница Ольга, по всему видно, не пожалела денег на обучение собаки — Волк работал безукоризненно. Скоро пес негромко подал голос, когда нашел развороченную калитку в непробиваемых железобетонных воротах на заезде.

Неизвестные мародеры постарались тут взрывчаткой на славу — бетонированный люк еле держался на петлях.

Внутри сухого места почти не было. Повсюду хлюпала под ногами вонючая жижа. Пахло смазкой, ржавчиной и едкой химией ракетного топлива.

Волк растворился в непроницаемом сыром мраке, только было слышно, как впереди шлепают по воде его лапы. Скиф посветил вперед — они шли прямо к сердцу шахты.

* * *

Ворона с девочкой бандиты заперли в большой железной клетке, где прежде находился центральный компьютер. Теперь почти все блоки были вытащены из ячеек, и полупустое пространство напоминало курятник с жердочками. Все, что имело хоть миллиграммы серебра на разъемах, давно вывезли мародеры. Безопасно распрямиться можно было только в проходе между стойками, шириной не более метра.

На куче тонких высокочастотных кабелей было теплее, чем на железном полу. Поэтому Ворон перенес Нику туда и накрыл большим лоскутом стеклоткани, от которой потом до крови расчесывается тело. Девочка в горячке тараторила по-немецки, просила хлеба и воды. Эти слова старик помнил и понимал еще по фронтовому штрафбату.

Если охранники-хохлы, когда еще были живы, приносили ей строго по часам банку с водой и буханку черствого хлеба утром и вечером, то Хряк с Бабахлой совсем про это забыли. Ворон видел, как ребенок угасает на глазах. Через день, думал он, Вероники не станет.

Сначала Ворон стучал кулаками в металлическую дверь. Бесполезно. Потом пытался в темноте разобраться в конструкции запора. Но на двери был не замок, а элементарный засов, закрепленный снаружи. Тогда старик из последних сил вырвал железную трубу, по которой были пущены когда-то провода, и сунул ее под дверь.

Медленно, миллиметр за миллиметром, он отгибал дверное полотно, изготовленное из тонкого трехмиллиметрового металла, пока не образовалась щель, достаточная для того, чтобы просунуть руку и отодвинуть засов. Затем он проник в темный аппаратный зал и присел в углу за приборными стойками.

Только через полчаса услышал он приближающиеся голоса Хряка и Бабахлы. Дед сидел, не шевелясь, даже не спугнул крысу, которая принялась слегка пощипывать его пальцы. Из далекого коридора на пол упала полоска жиденького света.

— Где вас только черти носят! — послышался голос Тото. — Сейчас звонил фазер, сегодня придет вертолет. Там будут косить наши сменщики под чеченов.

— А нас куда? — спросил Бабахла.

— Куда, куда… — передразнил Тото. — На кудыкину гору. — Потом, сделав небольшую паузу, добавил: — Полетишь с Хряком.

— А что, Коробова раскупорили? — спросил с надеждой в голосе Хряк.

— Свои бабки получите, как договаривались.

На несколько минут воцарилась тишина, было даже слышно, как Хряк чмокает толстыми губами.

Затем снова глухим эхом пошел прыгать от бетонных стен злой мат Тото — это Бабахла позволил себе поиграть трубкой спутникового телефона. После разноса оба прислужника торопливо ретировались по бесконечному коридору, но полоска света от дверной щели так и осталась лежать на полу.

Ворон быстро поднялся, проклиная свои старые скрипучие кости, и, как был босиком, крадучись направился к кубрику, который занимал Тото. Его он увидел склонившимся над телефоном. Тот безуспешно давил пальцами-сардельками на миниатюрные кнопки. Ворон неслышно задрал на себе рубаху, запустил пальцы в кожную пазуху в животе и извлек оттуда маленькую заточку-выручалочку. Не было времени для душераздирающих церемоний и высокопарных заклинаний, как предписывал когда-то перед убийством противника блатной этикет. Ворон попросту всадил заточку в цыплячий пушок на затылке Тото. Потом взял автомат и неслышно вышел в коридор, предварительно пригасив керосиновый фонарь и притворив за собой дверь.

Вернувшись в прежний уголок за аппаратной стойкой, старик опустился на ледяной от холода пол и опять замер. Заныли старые ревматические кости, горло перехватил хриплый кашель, который Хряк с Бабахлой услышали бы из самых дальних коридоров.

Но тут раздался собачий лай и выстрелы, затем такой вой, что Ворон принял его за волчий. Он с трудом поднялся с выстуженного пола и вышел в коридор.

Слишком поздно он заметил, что на пол снова упала неяркая полоска света. Затем грянул выстрел — Тото, как гость с того света, с заточкой в затылке, странно покачиваясь, стоял на ногах, держась за дверь, и силился снова поднять пистолет. Превозмогая боль от пулевого ранения, Ворон круто развернулся и нажал спусковой крючок автомата…

Тело Тото грузно рухнуло на пол.

Тяжело шаркая ногами, Ворон вернулся в компьютерный отсек, нашарил в темноте безмолвную Веронику и с трудом перенес ее в теплый кубрик Тото.

— Де-ед! Во-оро-он! Не стреляй… — это я, Скиф! — раздался голос из дальнего конца коридора.

— Мы тебя по вспышке засекли, — крикнул вслед Засечный.

Ворон тяжело припал к стене и как мог крикнул:

— Рожу освети фонарем, по голосу не поверю… Скиф направил фонарь в лицо Засечному.

— Свои… Этого ни с кем не спутаешь, — громко прохрипел Ворон и открыл дверь кубрика.

Оттуда он вышел к ним навстречу с девочкой на руках.

— Жизнь мне не задалася, зато смертушкой Господь сподобил.

— Ты что, Григорий Прохорыч, ты всех нас еще переживешь! — зачастил Засечный, перехватывая девочку из слабеющих рук старика.

— Не накликай лиха… Не загадывай судьбу, — сказал Ворон и тяжело осел на пол, зажимая худыми костлявыми пальцами рану на животе.

— Семен, рви медпакет! — крикнул Скиф. — Я с Никой сам управлюсь.

Засечный перебинтовал живот странно булькающего ртом Ворона и уложил его на кушетку. Из уголка рта деда сбежала струйка крови.

Скиф, усадив бесчувственную дочь к себе на колени, дыханием отогревал ей руки. Потом налил в чашку кофе из термоса Тото, приподнял ей голову и влил парящий дымком кофе в рот ребенка. Вероника закашлялась, веки на запавших глазах слегка дернулись. Он тормошил ее, но девочка на руках отца так и не приходила в сознание.

Пристально всматриваясь в измученное сморщенное личико совершенно незнакомого ему, почти взрослого человека, Скиф вдруг увидел в нем бабку, мать, сестру. Никогда еще в жизни он так не пугался. При одной мысли, что Ника может умереть, у него зашлось сердце.

— Пойду разберусь с Хряком и Бабахлой, — проворчал Засечный, меняя магазин автомата. — Как бы Лопа наверху не проспал их со своей шашкой наголо.

— Семен, на месте этих гадов уложи, — хрипло вытолкнул из сжатых губ Скиф.

Засечный, в маске прибора ночного видения, побежал по темному коридору. Нигде не было ни души. Он плутал по бетонным лабиринтам, прислушивался, надеясь услышать лай Волка или голоса бандитов. Спустившись по темной лестнице вниз, он чуть не свалился в глубокую бетонную ванну с тяжелой жидкостью на дне. От испарений из резервуара мутило, першило в горле и резало глаза.

Он осветил поверхность пенной жижи. Луч фонаря уперся в мертвого Волка, железной хваткой вцепившегося в жирный затылок Хряка, и торчащий на поверхности, распоротый собачьими клыками зад Бабахлы. Засечный снял инфрамаску и, шатаясь, побрел обратно. Наверху его вырвало от страшного запаха неизвестной химии.

Когда он вернулся, старик уже окончательно потерял сознание. Скиф сделал ему и дочери антишоковые инъекции. Даже умудрился ввести в дряблую вену Ворона камфару. Но в сознание его привести так и не удалось.

Неожиданно сверху раздался крик Лопы:

— Эй, внизу!!! Слышите меня? Вижу вертолет. Садится. Если живы, дайте знать.

Засечный наугад выпустил ракету и крикнул:

— Урки в жмурки сыграли. Затырься, если в вертушке бандюки.

— Есть затыриться! — долетел голос казака, перешедший в тревожный крик: — Я их вижу, Скиф. Абреки. Шесть их и один — русский.

Скоро грохот вертолета загулял по темным лабиринтам.

— Да-а-а… — протянул Засечный, — без выяснения отношений, похоже, не обойтись. Прячем Нику и Ворона.

Подхватив податливое тело старика, он потащил его в один из бункеров. Вместе со Скифом, спрятав там Ворона и Нику, они заперли двери на засов, предварительно сделав на нем жирную известковую отметину.

— Расходимся. Главное — увести их подальше в лабиринты, — скомандовал Скиф. И притаился за бетонным выступом, из-за которого хорошо просматривался освещенный тусклым светом сверху зал пульта управления.

Засечный будто растворился в темноте, но Скиф знал, что он где-то рядом.

Скоро в туннеле заколотилась нерусская речь.

— Скиф, босняки! — донесся сдавленный голос Засечного. — Нас, суки, ищут!

— Откуда тут босняки? «Шашлыки» это… С Кавказа… Сначала, прижимаясь спинами к стенам, в зал вошли двое — в бронежилетах, с автоматами на изготовку. Увидев на полу трупы, они что-то гортанно крикнули, и появились еще четверо. Один из них, одетый в черный пуховик, поджарый, высокий, славянского обличья, показался Скифу вроде бы знакомым.

«Где-то мы с ним встречались на военных тропах», — подумал он.

— Дывысь, одэськый вор Хайло! — один из боевиков показал на лежащего в луже крови бугая. — У прошлому роци двух наших из Львива замочыв…

— Хоть бы все они друг друга перебили, бандюги! — зло бросил человек в черном пуховике.

«Омоновцы или гэбэшники», — подумал Скиф и хотел уже шагнуть из своего укрытия, но крик человека в черном пуховике вовремя остановил его.

— Анатолий Походин!..— сложив ладони рупором, громко крикнул тот. — Анатолий!.. Твой отец прислал вертолет, чтобы переправить тебя на Кавказ. Отзовись, Анатолий!.. Нас прислал твой отец, генерал Походин. Анатолий, ты слышишь меня?..

Эхо от крика гулко прокатилось по лабиринтам и вернулось назад. Наступила тишина. Слышался лишь звук падающих с потолка капель.

— Моя чуе, там хтось е, Гнат! — боевик кивнул на туннель. — Я памятаю Скыфа по Афгану. Шайтан, вмие буты нэвидомым, як прымара, и нечутным, як барс…

— Никого там нет! — отозвался человек в черной куртке. — Опоздали — мертвяки тут все, Иван. Скиф с девочкой, наверное, уже по Москве гуляет. Но на всякий случай поищите по комнатам сынка Походина. Остальных, всех, на кого наткнетесь, ликвидируйте на месте.

Боевики молча разбрелись по темным коридорам.

«Иван? — подумал Скиф. — Ну да — Иван!..» Иван Гураев — полуукраинец-получеченец, прапорщик-минер их десантного полка. В восемьдесят шестом прихватил полковую кассу и ушел к «духам». Там прославился у них жестокостью к пленным соотечественникам. Даже шакал Хабибулла не захотел иметь с ним дел. «Видать, у Походина в «Славянском братстве» каждой твари по паре!» — подумал Скиф и сжал в руке штык-нож.

Держа наготове оружие, прижимаясь к стенам, боевики быстро приближались к туннелю, в котором затаились Скиф и Засечный. Один из них в темноте споткнулся о труп Тото Походина и от неожиданности разрядил автомат в черный провал коридора. Пули с визгом зарикошетили по бетонным стенам. Остальные, решив, что по ним кто-то открыл огонь, тоже принялись беспорядочно палить в разные стороны.

Гураев, пытаясь что-нибудь разглядеть в кромешной темноте, пятился в сторону Скифа. Почувствовав вдруг опасность за спиной, он резко оглянулся. Но было поздно. Скиф заученным ударом, которому обучили еще в Кировабадском десантном полку, всадил ему нож через бронежилет, снизу.

— За ребят, в Афгане тобой замученных, паскуда! — прошептал он и тут же скользнул в темноту, где сам чуть было не напоролся на нож Засечного. У его ног хрипел еще один боевик с распластанной от уха до уха гортанью.

Трое оставшихся боевиков на трупы своих наткнулись почти одновременно. Несколько минут, матерясь, палили в темноту. А когда отвизжали рикошетные пули, сверху донеслась дробная очередь и гулко громыхнул взрыв.

По боевому опыту Скиф знал, что паника наступает тогда, когда ты чувствуешь присутствие противника, но не знаешь, откуда и когда ждать его нападения.

— Засада! — истерично крикнул кто-то из боевиков. — Урус капкан! Уходим!

Оставив мертвых, тройка опрометью бросилась по туннелю наверх. Их бегство прикрывал редкими выстрелами из пистолета человек в черном пуховике. Когда силуэты отступающих четко обрисовались в светлом проеме на выходе из туннеля, Засечный приник к прицелу автомата, но Скиф отвел ладонью ствол:

— Пусть себе уходят, Семен.

Скоро в светлом проеме мелькнула тень взмывающего вертолета.

Засечный, подергав себя за хохолок, нервно хохотнул:

— Ну, а ты боялась — даже платье не помялось!..

— Зарекались, Семен, с абреками в войну не ввязываться, а вон как получилось, — печально произнес Скиф. — Теперь ясно стало — этой заварухой Походин-старший заправляет.

— Уходим, Скиф, суки за подмогой полетели, — заторопился Засечный и неожиданно заорал срывающимся басом: — Сатана там правит бал, там правит бал!

Наверх Скиф вынес дочь, Засечный — старика. У входа в туннель их ждал Лопа.

— У вас страх какая пальба была, я подумал: не отвлечь ли басурманов на себя, — показал он на лежащего в воронке от взрыва боевика.

— Вовремя подумал, козюня! — хохотнул Засечный. — Теперь мы все трое под этим делом кровушкой подписались…

Скиф и Лопа промолчали на его слова.

Нику и деда Ворона донесли по чавкающему под ногами снегу до машины. Заехали к бабке, у которой квартировали. Расплатились за постой и не мешкая — в путь.

Еще на ухабистой лесной дороге из Ботивки в Белокоровичи вовремя успели заметить летящий в сторону объекта камуфлированный вертолет «Ми-8». На лесных дорогах в Полесье деревья смыкаются вплотную. С воздуха их, похоже, не заметили.

Но под утро этот вертолет снова появился над дорогой и битый час низко кружил, ощупывая мощными фарами лесной массив. Лопа уж было просунул между еловых веток трубу гранатомета, чтоб всадить ему в брюхо гранату, но Скиф остановил его:

— Без нужды не бери греха на душу, казак. На том свете зачтется.

Немного покружив, вертолет направился в сторону ракетной шахты.

ГЛАВА 39

Долго ехали молча, зная наперед, что скоро произойдет встреча с роковой неизбежностью. Ника спала, уткнувшись носиком в плечо отца. Старый Ворон до сих пор не приходил в себя. Его уложили на раскрытое сиденье сзади. Лопа выжимал из машины все без остатка, чтобы, используя малейшую долю вероятности, довезти старика до больницы в Овруче.

Но вероятность была слишком мала…

Еще в глухом лесу, на просеке, Засечный, держащий руку деда Ворона, следя за еле ощутимыми ударами пульса, услышал прерывистые, булькающие звуки. Губы старика чуть зашевелились:

— Свет… Какой яркий свет!..

— Лопа, останови машину! Выключи фары, — крикнул Засечный. — Дед помирает.

Веки старика дернулись, когда в салоне зажегся свет. Он начал перебирать пальцами на груди, словно хотел расцарапать свою повязку.

— Дедка, — положил ему руку на голову Засечный, — ты меня слышишь?

— Не слышит он уже тебя, — сказал тихо Скиф. — Не довезем.

Словно в ответ на неверие Скифа умирающий старик несколько раз сжал и разжал на груди руки.

— Дед, ты меня слышишь? Дед, мы тебя любим… Не помирай…

И без этого хриплый голос Засечного сорвался на сип, похожий на глухой собачий лай.

— Жил… — явно послышалось из уст умирающего, — не по-людски…

Бульканье в горле переходило в клокотанье:

— Умер… по-чел…веч…ск…

Все замерли, было только слышно, как ровно посапывает во сне девочка на руках у Скифа.

— Жаль, пальнуть нельзя, — проворчал Засечный. — Солдат ведь умер.

— Тебе бы все палить, — недовольно отреагировал Лопа. — Свечку из церкви ему нужно, вот что.

Засечный пощупал пульс у старика, потом приник ухом к его губам и просипел:

— Кончился…

— Не довезли, — сказал будто про себя Скиф.

Слева неожиданно нарисовалась в свете фар деревушка из пяти домов. Лопа резко затормозил и, стремглав вылетев из машины, стал барабанить в двери спящих бревенчатых хат. На стук откликались перепуганные заспанные люди.

— С ума он, что ли, тронулся? — хрипло прошептал Засечный.

Но Лопа вернулся в возбужденном состоянии.

— Слава богу, тут люди русские живут — староверы, через три километра погостик имеется.

Он снова завел машину и так резко рванул с места, словно забыл, что везет покойника.

* * *

На небольшом раскольничьем кладбище для столь позднего часа было достаточно людно. Старообрядцы не стали расспрашивать, где старик получил пулю в живот, они молча обмыли и обрядили покойника.

Скиф записал им большими буквами на бумажке из школьной тетрадки в крупную клеточку: «Григорий Прохорович Варакушкин…» и даты жизни, насколько помнил.

Лысенький, как яйцо, попик спросил, не в старой ли вере крестился покойный.

— В старой… в старой, — ответил за Скифа Лопа. — В самой что ни на есть русской. Такой веры уже не сыскать в людях…

— Мы не спрашиваем, что вы за люди и откуда к нам заявились, — продолжил священник, — смерть прибирает равно как разбойника, так и его жертву, — говорил он чисто по-русски, сильно округляя «о» в своих словах.

Староверы в этих краях селились еще со времен Великого раскола. Их тут называют и по сей день — «москали» или «московськи», причем всегда отделяя от «русских» людей.

— А вас, рабы Божии, в свидетели записывать, если власти спросят? — спросил поп.

— Сделай, отче, так, чтоб не спросили, — сказал Скиф.

— Последний мой вопрос к вам будет: покойный руки на себя не накладывал?

— В бою погиб, батька, хоть ты режь нас на пытке, — сказал Лопа.

— Из казаков, гляжу, будете? — взглянул поп на Скифа.

— Из казаков… — ответил тот.

— А покойный?

— Из атаманов, — уточнил Засечный.

Они попрощались с обмытым и убранным Вороном. Скиф оставил деньги. Потом каждый добавил еще.

— Много, — решительно отказался попик. — За русского казака слишком много.

— У нас ребенок голодный, — сказал Скиф, не обращая внимания на слова священника. — Молочка бы попросить у хозяек. Три дня почти ничего не ела.

— Тогда лучше сливок и маслица на палянице, — забеспокоился священник.

Одна из женщин в черном вынесла вышитую торбочку.

— Вот вам с нашей лаской на дорогу.

Поп перекрестил их двумя перстами и вышел, подбирая полы рясы, во двор, чтобы удержать злобно рычавшую собаку на цепи.

— Не бойтесь, это пустобрех. Сорвется, так первый от вас убежит. Не кусается.

Когда шли к светившейся во тьме салоном машине, первым нарушил молчание Засечный:

— Вот тебе русские, это не Африка… Не дадут пропасть.

— И продадут ни за грош, — хмуро заметил Лопа.

Они молча сели в машину. Климатическая установка, пущенная на полную мощность, нагрела сиденье. Скиф закутал спящую Нику в одеяла и поставил во встроенный холодильник банку с молоком и сливками.

— Скажи хоть, Семен, — спросил он Засечного, — какими словами с тобой прощался дед?

— Шептал, просил позаботиться о Борьке-Баксике и по-людски похоронить его мать, когда придет время.

— Это я возьму на себя, — тут же отозвался Лопа, трогая машину.

Свет фар выхватил покосившиеся кресты маленького кладбища и побежал дальше по дороге.

* * *

— Куда едем-то? — спросил Лопа после получаса прыжков по лесным ухабам.

— В Киев, куда же еще, — ответил Скиф. — Машину нужно вернуть.

— Покойный Ворон за нее уже расплатился сполна с экологами, — сказал Лопа. — Я к чему разговор веду — девочка, получается, ничья.

— Как это ничья? — спросил Скиф.

— У кого она в паспорте записана? Ты, Луковкин Василий Петрович, по паспорту холостяк. Хохлы на любой границе тебя цапанут и спросят, чей ребенок и откуда… Мы с тобой еще не знаем, что за вертолет над нами пролетал. Так тебе и похищение собственной дочки пришьют. Ехать лучше в Белоруссию: здесь по лесу без погранперехода и потом на вокзале или в поезде тебя никто про Нику не спросит.

— В Белоруссии у меня никого нет, — сказал Скиф.

— Делать там нечего — одна бульба, как в Брянске! — возмутился Засечный. — Я в Киеве гульнуть хочу. Все ж мать городов русских.

— Тебе дадут там прогуляться после того, как мы на той военной площадке наследили, — огрызнулся Лопа, не отрываясь взглядом от дороги.

— Ладно, поворачивай оглобли в Белоруссию, — согласился Скиф.

— А что ты с ребенком будешь делать? Не котенок все-таки, — ехидно спросил Засечный.

— В школу отдам, портфель куплю, как все родители. Буду на классные собрания ходить.

— В Москве? Ты теперь после расправы с той троицей и недели не продержишься, — заметил Лопа.

— К тебе на Дон под защиту казаков отправлю.

— Казаки преданы и проданы, они себя отстоять не могут. Нужно отдать ее бабке в Москве или деду в Швейцарию, — рассудил Лопа.

— Я с ней теперь ни на день не расстанусь, — категорически отверг это предложение Скиф.

— Тогда жить тебе с ней и Аней только в Белоруссии, — решил Лопа. — Тут русских в обиду не дадут. У тебя ее свидетельство о рождении с собой, что мать перед гибелью Ане передала?

— Спрашиваешь…

— Вот и все. Купи домик поскромней…

— Хочу на русскай тройка… Циган па-ет, — неожиданно для всех вмешалась в разговор Ника.

Мужчины в салоне разом повернулись к ней. Девочка, еще закутанная в одеяла, весело оглядывалась по сторонам. Потом что-то вспомнила, закрыла лицо руками, зашлась в безутешном плаче, бормоча сквозь всхлипы по-немецки:

— Фрау Марта… Фрау Марта…

— Да-а-а, — озабоченно протянул Лопа, останавливая машину. — Фрау Марте капут. Они, гады, ее, раздетую, на морозе в сарае к козлам привязали.

— Никушка, доченька, тебе уже легче? — привлек ее к себе Скиф.

— Гут, — ответила девочка и бойко посыпала по-немецки слабым голоском.

— Ника, а ты по-русски что-то понимаешь? Ну — мама, папа, люблю…

— В крас-най рупашоночке… Циган па-ет! — выдала Ника почти весь свой запас русских слов.

— Весело тебе придется, — отреагировал Засечный.

Когда ее напоили еще раз молоком и немножко подкормили, она разомлела и только жалась к Скифу, на которого была удивительно похожа.

Быстрее всех нашел общий язык с девочкой Засечный. Он настолько ловко разговорил Нику на французском, что она время от времени показывала пальчиком и звонко смеялась:

— Лепа!.. Игор… Земен…

— Слушай, Скиф, — вдруг опомнился Засечный. — Она ведь до сих пор ничего о матери не знает. Сказать ей?

— Я тебе скажу! Переведи, что мама к дедушке в Швейцарию уехала.

Семен еще несколько минут перебрасывался шутками, потом сказал:

— Ника спрашивает, почему папа Игорь не умеет говорить по-французски?

— Переведи ей, что в моем колледже французский язык дворник вел, за неимением учителей.

Засечный перевел. Ника сначала удивленно подняла брови, потом засмеялась, повторяя за ним:

— Шут-ка!

Скиф повернул девочку к себе, серьезно посмотрел в ее блестящие глазенки и спросил:

— Как твоя фамилия?

— Фа-ми-ли-я? — переспросила она. Семен опять перевел.

Девочка быстро кивнула и ткнула пальчиком сначала в Скифа, потом в себя:

— Игорь Скворцофф… Ника Скворцофф! И победно оглянулась на остальных.

Засечный снова с ней затараторил по-французски, и она снова засмеялась.

— Она думает, — пояснил он остальным, — что мы слуги Скифа. Спрашивает, есть ли у нас в поместье кошка. Я ответил, что в нашем поместье мыши передохли с голодухи. Она говорит, что видела, где в Женеве продают мышей.

— Ладно же ты детям зубы умеешь заговаривать, — засмеялся Лопа.

— Было бы у тебя таких восемь — научился бы. Тушенку ей только пока не давайте и шоколаду, а то рвать начнет с голодухи.

Ника выговорилась и быстро утомилась. Дальше по темной дороге ехали молча.

— Вот тебе и ответ, Скиф, — сказал Лопа, когда уже вел машину по белорусской земле. — Куда ты с безъязыкой иностранкой в России спрячешься? Только в Белоруссии или, как советовал Чугуев, в сибирской глухомани с ней место.

— Мы здесь, Аня там!.. А с Баксиком этим, которого Ворон пригрел, что будет? — раздраженно спросил Скиф.

— Баксик пущай тебя не заботит, я его на Дон возьму. Казака сделаю. У меня двое — третий лишним не будет. А с Аней еще проще — женись, и все дела.

Засечный даже хохотнул от удовольствия.

Хитрый казак не зря распевал про прелести Белоруссии.

У него в Луннице жила замужняя сестра, с которой он не виделся уже лет десять. Ему, как и всем, хотелось повстречаться с родными людьми, выспаться, смыть грязь и отдохнуть в домашней обстановке. О том, что его сестра работает в школе учителем немецкого языка, он сказал в самый последний момент.

ГЛАВА 40

Глухой промозглой ночью к одноэтажному ветхому зданию на задворках одной из больниц Житомира подъехала с приглушенными фарами иномарка. При ее приближении захлопали спросонья вороны на березах, а от стены отделилась высокая фигура человека в черном пуховике. Человек шагнул к вышедшему из машины Походину и отрекомендовался:

— Гнат Стецюк, товарищ генерал. Поступаю на десять дней в ваше подчинение.

— Про вас сказали, что вы — профессионал, а проворонили убийц, Стецюк, — вцепился в него Походин.

— Мы опоздали и потеряли трех преданных людей…

— Плевать мне на ваших «преданных»!.. Я потерял единственного сына.

— Соболезную…

— Кто?.. — отрывисто спросил Походин. — Опросили по деревням?

— Так точно. Четверо их было. Один — не установленный пока донской казак, но трое, судя по описаниям, — Скиф с сербскими подельниками. Один — рыжий, со шрамом на лице. Облик другого не запомнили, но говорят: чахоточный, сильно кашлял…

— Чахоточный — монах Алексеев, — выдохнул Походин. — Он же сербский поручик Олекса — душегуб и международный преступник.

— «Феникс» готовил ликвидацию Скифа еще в Сербии, — напомнил Стецюк. — Акция тогда почему-то была отменена в последнюю минуту…

— Знали бы, где упасть, соломки бы подстелили, — оборвал Походин и кивнул на дверь морга. — Могу войти к сыну?

— Можете. Милиционер и сторож морга после двух бутылок водки с клофелином до утра будут спать как убитые.

В убогой покойницкой Походин уронил на пол пальто со шляпой и походкой лунатика подошел к лежащему на скамье мертвому Тото. Дрожащей рукой откинул окровавленную простыню с его лица и, всмотревшись в искаженные смертью черты сына, простонал:

— Тотоша-а-а!!! Мальчи-и-ик мо-о-ой!!! Сыночка-а-а мо-о-ой еди-и-инстве-е-енный!!!

Упав на колени, он бессильно уронил плешивую голову на холодное тело покойника. Спина его содрогнулась от безутешных рыданий.

До Гната Стецюка, оставшегося на улице, долетел из окон морга тоскливый и протяжный вой. Испуганное воронье с заполошным шумом снялось со своих гнезд на березах и с тревожным карканьем закружилось в ночном небе над убогой обителью смерти.

А вой из окон все рвался и рвался, и Гнату казалось, что не человек это воет, а смертельно раненное животное.

Так — вспомнил он — в Афгане заходился туркменский волкодав над трупом пристреленного им старика — погонщика верблюдов, который почему-то очень интересовался грузом в тюках, и еще пришло ему в голову: тот груз чаре предназначался на границе тоже какому-то Походину… Может, однофамильцы, а может… «Стоп, стоп!.. Даже большую нужду не ходи справлять на минное поле», — вспомнил Гнат старое солдатское правило.

Тем временем доносившийся из морга вой уже перешел в надсадный захлебывающийся крик. Но Гнату не было жалко этого кричащего над телом сына человека. Он считал все эмоции непозволительной роскошью в своей профессии ликвидатора, хотя его больше устраивало ее жаргонное название — чистильщик.

«Я вычищаю без пощады тех, кто противостоит единству, и считаю это смыслом своей жизни, — размышлял Стецюк. — Но теперь я должен выполнить задание, которое перечеркнет этот смысл и всю мою жизнь… Какое мне дело до воплей этого генерала над трупом сына-бандита?..» — без злости думал он.

Когда крик стал постепенно стихать, Гнат вошел в дверь. Походин сидел на полу и, подвывая, как пес, с нежностью гладил руки и голову сына. От раны на голове Тото одна его рука была в крови.

— Вытрите руку, — протянул Стецюк ему платок. Походин со злобой посмотрел на него.

— Кровь смывается кровью! — давясь слезами, выкрикнул он. — Око за око!..

Гнат открыл висевшую у него на плече черную дорожную сумку.

— Костюм вашего сына, — сказал он. — Его нашли в джипе в стогу сена, в трех километрах от ракетной шахты. Надо обрядить покойника.

— Да, да, — поднялся с пола Походин. — Я хочу одеть своего мальчика… Да, да, я сам. Я всегда сам одевал его в детский садик, в школу.

— Я помогу вам.

— Не прикасайся к нему! Я сам, сам, только сам! Стецюк кивнул и отошел к окну.

Через раскрытую дверь в комнату, уставленную бутылями с формалином, были видны спящие за столом старик сторож и милицейский сержант, приставленный к охране криминального трупа. Сержант внезапно зашевелился и попытался было подняться со стула. Ликвидатор направил на него пистолет с глушителем. Но сержант, пробормотав что-то нечленораздельное, сполз на пол и по-богатырски захрапел.

К удивлению Гната, Походин, протерев мокрым полотенцем тело сына, быстро облачил покойника в костюм и даже приладил на его шее галстук-бабочку.

«Часто раздевал и одевал, когда отпрыск лыка не вязал от наркоты», — подумал он, заметив синие гематомы на венах рук Тото.

Походин наконец справился с рыданиями и теперь в глубокой печали всматривался в лицо сына.

«Это Инквизитор, — обреченно думал он. — Руками «сербских волкодавов» Тотошеньку… Его жизнью расквитался со мной за жизнь своего Шведова».

Он бросил затравленный взгляд на Стецюка.

«Кого напоминает этот тип, приставленный ко мне Коробовым? — пронеслось в его голове. — Ну, конечно же, его — Инквизитора. Тот же холодный, непроницаемый взгляд, то же бесстрастное лицо кастрата. Фигура и рост — те же… Может, его сын или брат?..»

Но Походин точно знал, что детей и братьев у Инквизитора не было.

Гнат протянул пачку документов:

— Мы нашли в джипе и документы вашего сына. А в кармане костюма занятную бумажку, прочитайте.

Походин подошел к свисающей с потолка лампочке и расправил смятую бумагу. Написанные корявым почерком сына буквы червяками замельтешили перед глазами:

«Расписка: Я, Тото Походин, взял в долг под проценты у Симы Мучника сто тридцать три тыщи долларов (США), чтоб отдать хохлам карточный долг…»

Перед глазами бывшего генерала закружились красные круги, тисками сдавило грудь.

— Мучник, гнида! — заскрипел он зубами. — Мальчик проиграл каким-то уголовникам-хохлам. Гнойный пидор дока такие пакости подстраивать. Яснее ясного!.. Он расплатился за Тото с уголовниками и подбил его от безысходности пойти на захват девчонки. Ну да!.. Лишь один Мучник знал день ее приезда. Значит, Косоротая блядь рассчитывал получить с Ольгиных денег хоть какую-то уплывшую к Скифу долю?..

Следующая мысль буквально подбросила Походина, красные круги перед глазами разлетелись на мелкие осколки.

— Знал еще Инквизитор! — прошептал он. — Лубянка зафиксировала мой звонок из офиса в Цюрих. Без сомнения, его люди нашпиговали дворец Мучника «жучками» подслушки. Обычное дело — муж подозревается в покушении на жену. День и ночь слушают мразь Косоротую: в машине, в туалете, даже в сауне. Слухачи не могли не доложить Инквизитору о готовящемся киднепинге. Он знал, но не стал останавливать молокососов. «Сербские волкодавы» еще с Белграда у него под колпаком, но Инквизитор не стал останавливать и их… Знал ведь, что «волкодавы» возьмут след, потому что знал о ясновидении Скифа. А может, ясновидение тут ни при чем, люди Инквизитора сами навели «волкодавов» на ту глухомань. Так вот что означал твой странный взгляд, Инквизитор, там, в ресторане «Президент-отеля»! — запоздало понял Походин. — Я все гадал, почему он дал мне спокойно улететь из Москвы… Ты, как компьютер, все просчитал!.. Просчитал, изверг, что без Ольги и сына моя жизнь в любой стране будет сущим адом. Ах ты, зверь лютый!

Последний раз поцеловав Тото, Походин закрыл его лицо простыней и как лунатик вышел из обители смерти.

Над березами все еще заполошно галдело воронье, а в голых корявых ветках выводил зимнюю тоскливую мелодию ветер.

«Ветер оплакивает моего Тотошу», — подумалось Походину, и он повернулся к появившемуся в дверном проеме Гнату:

— Вы сказали, Стецюк, что поступаете в мое полное распоряжение?..

— Так точно. В полное… На десять дней. Готов выполнить любой ваш приказ.

— Любой?

— Так точно.

— Сколько стоит ликвидация всех причастных к убийству моего мальчика?

— Все причастные уже оплачены.

— Коробовым? — вскинул глаза Походин.

— Вам не надо знать кем, — отрезал Стецюк.

— Приказываю тебе, Гнат Стецюк, ликвидировать Мучника и Скифа — лично, Засечного и Алексеева — можешь нанять бандитов…

— Есть лично Скифа и Мучника. Товарищ генерал, мне кажется, кроме известного казака, вы забыли еще одного — лично.

— Кого я забыл?

— Вы не считаете, что история смерти вашего сына написана почерком Инквизитора?

«Этот странный человек умеет читать мысли!» — с мистическим страхом подумал Походин и хрипло выдохнул:

— Ты можешь самого его… Инквизитора?

Десять лет назад Гнат Стецюк, закончив Институт военных переводчиков, получил назначение в КГБ. И, к его гордости, не переводчиком, а настоящим оперативным сотрудником. В мечтах он уже видел на своих плечах погоны с большими звездами. После семи лет безупречной службы в Управлении КГБ во Львове его откомандировали на спецзадание в Афганистан. На месте выяснилось, что задание состояло в сопровождении верблюжьих караванов от Гиндукуша до Памира. Гнат быстро понял, что в тюках, болтающихся на верблюжьих горбах, был опиум, по-пуштунски — чаре. Он искренне считал, что участвует в тайной операции КГБ, необходимой для чего-то его стране, и даже гордился этим. Но когда Инквизитор перекрыл верблюжьи тропы, выяснилось, что Гнат, сам того не ведая, помогал делать грязные «наркодоллары» каким-то высокопоставленным проходимцам. Кому именно, он не знал и по сей день. Инквизитор тогда лично сорвал с него капитанские погоны. С тех пор год за годом Гнат копил ненависть к Инквизитору и готовился к расправе над ним.

— Так ты можешь Инквизитора? — повторил вопрос Походин. — Отвечай, Стецюк!

— Десять суток я в вашем подчинении, — сухо ответил Гнат. — Приказывайте.

— Приказываю, — выдохнул Походин. — Адресами фигурантов тебя снабдит в Москве полковник Чугуев.

— Я знаком с полковником Чугуевым.

— Он же снабдит тебя оружием югославского производства.

— Предпочитаю работать своим оружием.

— Югославским, Стецюк!.. Пусть думают, что это их личные, сербские разборки. Операция будет называться «Сербский след».

— Понимаю… Есть оружием югославского производства!..

— Как я узнаю о твоих делах?

— Из газет.

— Больше не задерживаю тебя, Стецюк!

Гнат молча кивнул и отступил на шаг от машины.

Прежде чем сесть за руль, Походин снова прислушался к тоскливой мелодии ветра в березах, к заполошному вороньему граю и спросил:

— Стецюк, как ты поступишь в случае… провала?

— Самоликвидируюсь, — прозвучал в темноте бесстрастный голос Гната.

«Ужас, как он похож на Инквизитора! — подумал Походин, включая двигатель. — Будто зеркальное отражение изверга. Интересно: от Бога или от Дьявола они оба?» — подумал он и не нашел ответа.

Скоро черная фигура Стецюка в зеркале заднего обзора машины слилась с тусклыми стволами берез, и Походин почувствовал некоторое облегчение.

— Кто в эту жизнь послан Богом, а кто Сатаной, какое до этого дело мне, несчастному старику, потерявшему единственного сына? — горестно вздохнул он. — Главное, чтобы мой мальчик был отомщен!

ГЛАВА 41

«Японский» микроавтобус они аккуратно утопили в Припяти, благо ледостав в этих краях не наступил. Шурин Лопы долго потом выспрашивал про это место. Засечный, как опытный топограф, отметил ему местность на карте да еще зарисовал ее в блокнотик.

Нику решили пока оставить на руках у Лопиной сестры. Она быстро нашла общий, то есть немецкий, язык с и без того общительной девочкой. Когда Скиф зашел в спальню, чтобы попрощаться перед сном, фрау Маня читала ей сказки братьев Гримм.

Хитрый Лопа делал все, чтобы как можно дольше задержаться в доме у сестры. То он придумал поднять из воды микроавтобус и общими силами восстановить его, чтоб не светиться на станции техобслуживания, то уговорил всю команду съездить в лес за выписанными дровами и наколоть их сестре на всю зиму. Наконец предложил загнать микроавтобус заезжим полякам.

Скиф выходил из себя от этого, как он считал, безделья. Но неожиданно, в сильную оттепель, съевшую по окрестности снег, и Засечный предстал перед Скифом в замасленной кепочке и кацавейке Лопиного зятя, с лопатой на плече.

— Дурью маешься? — скривился Скиф.

Но Засечный хохотнул и деловито принялся копать в огороде подтаявшую землю.

— На землицу-матушку потянуло? — поддел его Скиф. — Других дел больше нет для старого вояки?

Семен оперся на черенок лопаты, поставил ногу на заступ и печально посмотрел на него, как смотрят перед предстоящим прощанием:

— Мне уже сорок пять, Скиф. Из них, почитай, двадцать пять я сплю в обнимку с автоматом. Кто знает, доведется ли мне вот так в родной земле лопатой поковыряться…

Его голубые, круглые, чисто кошачьи глаза подернулись светлой дымкой, как небо за деревней туманным маревом.

* * *

Мирослав проснулся в то утро в холодном поту. Он заглянул за перегородку, за которой метался у теплого бока русской печи стонущий во сне Алексеев, потом попил смородинового отвару и сел на краю постели. Дотронулась до его мокрой спины проснувшаяся Марья Тимофеевна:

— Уж не хворость ли к тебе подобралась, Мирослав?

— Сон мой проклятый опять вязался ко мне.

— Чай, страшный сон — рубаху хоть отжимай?

— Страшный… И опять самый конец не досмотрел, проснулся.

Перекрестив жену и закрыв глаза, Шабутский стал пересказывать ей свой сон:

— Будто бы в стародавние времена татаро-монгольских набегов построил я свою Златоглавую. А татаровья все лезут и лезут, в каждый набег разор ей великий творят. И вот в один-то из набегов из своих Каин выискался и провел врагов к Златоглавой тропами лесными, тайными. Не успел я иконы и церковный обиход в схорон упрятать, как они вороньем со всех сторон налетели. До глубокой ночи приход с ними бился, не пропускал к Златоглавой. Все предки мои православные в той сече плечо о плечо с погаными сражались. И все распластаны они были кривыми татарскими саблями.

К ночи враги совсем близко подобрались к Златоглавой, пустили тучей стрелы огненные, и огонь-полыхалище объял красавицу мою. И обратился я к Господу за помощью… Горели уже золотые купола, а помощи от Господа все не было и не было мне. Видно, в те времена грешник я был великий… И… и обратился я тогда по печали такой к нему…

— К кому? — в страхе выдохнула матушка, щепоть из пальцев ко рту поднесла.

— К кому же еще оставалось, — вытолкнул из себя отец Мирослав. — К нему… Князю Тьмы… К Сатане рогатому…

Икнула с перепугу матушка, левой рукой оградила живот свой тяжелый, а правой часто-часто закрестилась и зашептала молитву. А Мирослав истово закрестился перед ликами святыми, смотревшими из иконостаса, и поясные поклоны сотворил им.

— Вплотную уже подступили поганые, — стараясь не смотреть на супругу, продолжал он. — Уже перед папертью крутятся на лохматых лошадях, вот-вот ворвутся в храм Божий, и силы уже покидают меня. А тут вдруг земля задрожала, и небо будто разверзлось. Откуда ни возьмись двое ратников на конях белых и один ратник — на коне черном… Латы и кольчуги на них огонь отражают, на шеломах золотых бунчуки из конского волоса по ветру вьются. У одного — шрам страшный по разбойному его лику, другой вроде болезный, но духом силен. А тот, что на вороном коне, — борода в проседи, а в глазах мука неизбывная, прямо волчья какая-то мука…

Кричу им: «От кого вы мне посланы?..» А они в ответ: «Воители мы славянские, с полей кровавых сербских на Русь путь держим и тебя, Мирослав преподобный, в беде не оставим». Кричу: «Владыко ли небесный вас послал или Князь Тьмы окаянный?»

Двое-то отвечают: владыко, мол, небесный, а третий, что на черном коне, молчит, однако глаза свои волчьи в сторону не отводит…

По его почину бросились они все трое на поганых. Мечами харалужными сечь их стали, гнать от храма Божьего. В разгар сечи оглянулся я и вижу: огонь-полыхалище внутрь храма дорогу уже проторил, вот-вот к ликам святым подберется. Бросился в храм иконы спасать, а за мной тот, что телом слаб, но силен духом…

— Господи, Мирослав, ты ж того описал, который по осени у нас гостил, и того, со шрамом по лику, с которым он в наш дом с собакой страшной приезжал! — воскликнула в изумлении матушка.

— Они, как есть, — кивнул Мирослав. — А тот, что за мной в горящий храм поспешил, стал быть, болезный наш послушник Олександр. Сон этот в первый раз еще летом ко мне явился. Но за делами мирскими забыл я его вскорости. А по осени, когда их троих на перроне одесском увидел, подумал, что пора мне, матушка, от наваждения дьявольского в московскую Кащенку проситься.

— Так лики-то спас ты с болезным нашим?

— Не помню я… Каждый раз дохожу до этого места и просыпаюсь…

— Ох, не к добру твой сон, Мирослав! — воскликнула Марья Тимофеевна, инстинктивно живот руками оградив. — Поберег бы ты себя, родненький…

— Да что мне сделается? — отмахнулся Мирослав и прислушался к стонам Алексеева за перегородкой. — А Олександра-войника в больницу ноне свезу в Калугу, а то не ровен час до весны не доживет, — добавил он.

— Дело божеское, свези, Мирослав, а я вам в дорожку пирогов напеку, — перекрестилась матушка и принялась заводить тесто в дежке.

* * *

К бывшему зданию райкома КПСС, а ныне резиденции администрации, подъехал на своем «мерсе» юный заместитель главы. Снаружи по промерзшей улице гуляла поземка, а в машине уютно, тепло, из колонок лилась музыка «Роллинг стоунз». Юный зам закрыл глаза и сладко потянулся на сиденье.

В окно автомобиля постучал высокий мужчина в облезлом китайском пуховике.

— На улице прием народонаселения не веду! — раздраженно распахнул дверь юный зам.

— Я нэ народонасэлэния, Лэонид Гхригорович! — бесцеремонно опустившись на сиденье рядом с ним, жестко отрезал мужчина с западноукраинским выговором. — Знову синоптики набрэхалы з погодой? — спросил он.

Юный зам вздрогнул и, оглянувшись по сторонам, будто в машине кто-то мог его услышать, пробормотал:

— У природы не бывает плохой погоды — бывает плохая одежда…

— Правильно, — сказал мужчина по-русски, кинув на юного зама насмешливый взгляд жестких карих глаз.

— Пройдемте в мой кабинет, простите, не знаю, как вас звать? — покраснев, заторопился юный зам.

Мужчина покачал головой и опять перешел на украинский:

— Гнатом клычут, Лэонид Гхригорович. Мэни ще трэба на твоем рынку кавказцам-оптовикам украинскэ сало всучыть и на одеський пойизд нэ запизнитысь. А размова у нас будэ коротка. Приказ з Цэнтру пэрэдам, и у ризни стороны, як тараканы.

— Какой приказ? — почувствовав под ребрами неприятный холодок, спросил юный зам.

— Вид Цэнтру «Феникс», який колысь тоби подарував мясокомбинат та цэмэнтный завод, чув про цэ? — насмешливо спросил Гнат.

— Чув, — кивнул юный зам. — Я так, для проверки. Разговор и в самом деле занял не более пяти минут. Перед тем как покинуть уютный салон «Мерседеса», Гнат протянул юному заму пластиковый пакет.

— Тут дэсять кускив «зелени» и югославски машинки. Працюваты треба сёгодни ночью, потим трэба обовъязково залишыты йих на мисци, вразумив приказ, Лэонид Гхригорович?

— Вразумив, — хмуро кивнул тот и с мольбой посмотрел на украинца. — А может, вы сами, а?.. Сверху столько же кину, а?

— Ни, ни! — покачал головой Гнат. — Цэ справа — москальска. Моя праця у Львови.

Взглянув на съежившегося юного зама, он скривил в злой усмешке губы и бросил:

— Очко грае — наймы блатнюкив. Тэбэ нредупрэждалы: «Феникс», вин нэ говэннэ «Славянскэ братство». Сёгодня ночью, вразумив, Лэонид Гхригорович, або в Цэнтри нэ поймуть тэбэ.

— Да, да, я усек! — поспешно закивал юный зам.

В своем кабинете он сразу бросился к телефону и набрал по кодовой связи Тамбов.

— Гундосый, это я, Ленчик… Дело есть этой ночью… Да, да, о чем ты, френд?! «Зеленью», без базара, конечно. Да, и прихвати с собой какого-нибудь «быка» понадежней, — торопливым шепотом сказал он в трубку.

Уже в сумерках Иван Васильевич Косицын, бывший начальник районного угро, а ныне, по преклонному возрасту, обыкновенный участковый инспектор, возвращался домой из городской бани. Подходя к двухэтажке из серого силикатного кирпича, на фронтоне которого нахально красовалась неоновая вывеска: «Супермаркет. Бизюкина и компания», он совсем кстати вспомнил слова не то Петра Первого, не то Суворова: «После бани продай подштанники, но выпей». «Не прихватить ли домой бутылочку?» — подумал он и повернул к двери «супермаркета», который на самом-то деле был заурядным окраинным магазином, где с советских времен еще лежали грудой выцветшие ткани, пахнущая плесенью одежда местного производства, запчасти к мотоциклам, школьные тетради и «самопальная» захолустная водка.

Кинув взгляд на прилавок, Иван Васильевич сразу направился в хозяйский кабинет:

— Ты уж, Ксюша, сгоноши менту поганому бутылочку казенной, — сказал он дебелой крашеной блондинке неопределенных лет, Ксении Бизюкиной, зазнобе Ленчика и полноправной хозяйке заведения. — То, что у тебя на витрине, бомжи и то поперхнутся…

— Найдется, найдется бутылочка московской «кристалловской». Привезла из столицы для себя, но по старой дружбе, — засмеялась Бизюкина и упорхнула в подсобку.

Оставшись один, по неистребимой привычке опера Иван Васильевич заглянул через окно во двор магазина, скрытый от улицы высоким деревянным забором. Во дворе стоял с погашенными фарами знакомый «Мерседес» и рядом с ним черный джип «Чероки». В освещенном салоне джипа сидели трое и разговаривали. Один — понятно, Ленчик, заместитель главы администрации, а те кто?.. Никак тамбовские «быки»: Гундосый, а тот, кажись, Мерин? Точно, и номер на джипе тамбовский. «Компашка у нынешней власти! — усмехнулся Иван Васильевич и без озлобленности подумал: — Вот ты, старый хрен, бандюками из-за угла стрелянный, их нафтами не раз резанный, за всю свою поганую ментовскую жизнь на паршивый «жигуль» не заработал. А Гундосый — год после отсидки, и уже на американском «Чероки» разъезжает».

Между тем юный зам передал «быкам» полиэтиленовый пакет. Те что-то достали из него… «Мать честная! — сделал стойку Иван Васильевич. — Кажись, стволы!..» Его ментовские «страдания» прервала вошедшая с бутылкой «Кубанской» хозяйка «супермаркета». Расплачиваясь с ней, Иван Васильевич краем глаза успел заметить, что джип со всеми тремя пассажирами выехал из магазинного двора. Проходя мимо ворот, он по привычке машинально отметил по свежему следу: резина фирменная, с шипами, а сход-развал передних колес не отрегулирован. Протекторы стесаны снаружи.

С наступлением сумерек Алексееву стало совсем худо.

— Огнем внутри все горит, будто стакан неразведенного шила выпил, — слабым голосом сказал он Мирославу.

— На «Скорую» позвонить и в нашу больницу его свезти? — закрестилась матушка.

— Какую «Скорую», в какую больницу? — укорил ее Мирослав. — У них в больнице даже анальгина нет. Ловить попутку и в Калугу болезного надо.

— На ночь глядя! — всплеснула руками супруга.

— Заладила! — одернул ее Мирослав и повернулся к Алексееву. — Давай, войник, одевай тулуп и пошли на остановку машину ловить. Свет не без добрых людей, кто-нибудь да подбросит нас до Калуги.

Автобусная остановка находилась неподалеку от избы, и, доведя до нее закутанного в поярковый тулуп Алексеева, Шабутский принялся голосовать попутным машинам. Но те или проносились мимо, или их хозяева заламывали такую цену, что от такого безбожия Мирославу оставалось только в ужасе отмахиваться двумя руками и креститься…

Джип «Чероки» съехал с трассы и по заметенному большаку подъехал к монастырю. Ленчик постучал в дубовые монастырские ворота и, когда сбоку от них открылось маленькое окошко, сказал внутрь его:

— Мне бы нового монаха вашего, Алексеева, увидеть. Родственник к нему приехал из Москвы.

— Нетути в обители брата Олександра, — ответил из окошка заспанный голос. — Захворал. Преподобный отче Мирослав в свой дом забрал больного, для присмотру.

— Блин! — выругался Ленчик по дороге к городу. — В дом попа лезть, там меня знают как облупленного.

— Покажешь хату, и вали трахать Бизючку, — ухмыльнулся Гундосый и, грязно выругавшись, нажал на тормоз — от небольшой группы людей, мерзнувших на автобусной остановке, отчаянно махая руками, отделилась фигура в рясе.

— Поп! — запоздало воскликнул Ленчик, когда джип уже проскочил остановку. — Чего он тут?

— Какой поп? — дернулся Гундосый. — Мирослав энтот, что ли?

— Он самый.

Шабутский подбежал к остановившейся машине и, увидев на переднем сиденье юного зама, запричитал:

— Ваше превосходительство, монаха из обители срочно в больницу, в Калугу надо, — показал он на прильнувшего к березовому стволу Алексеева. — Худо совсем к ночи ему стало, до утра может не дожить.

— Какого монаха? — оторопел Ленчик.

— Олександром он в миру наречен.

— А фамилия у монаха есть? — продолжал интересоваться представитель власти.

— Так Алексеев его фамилия. Гундосый хохотнул и сунул руку за пазуху.

— На остановке люди, — испугался Ленчик. — Отвезем от города и…

Гундосый кивнул Мерину, и тот, подхватив за руки Алексеева, усадил его на заднее сиденье джипа.

— Везучий ты, Славик, — повернувшись к Мирославу, хохотнул юный зам. — Мы как раз в Калугу намылились.

— Тебе-то чего, поп, в Калугу мотаться? — сказал молчавший до этого Мерин. — Без тебя положим монаха. Я с завхозом областной больницы вась-вась.

— Нет-нет! — замахал руками Шабутский. — Я сам должен положить брата Олександра, и дела у меня в области имеются…

— Дело твое, поп, — недовольно пробормотал Мерин. Такую кликуху он получил за постоянно отвисшую челюсть на длинном лошадином лице и равнодушные ко всему, тусклые глаза.

…Поземка стелилась по асфальту серым рваным полотенцем, секла продольными полосами стекло джипа. Алексеева укачало в теплом салоне, и он еле слышно постанывал.

— Съешь пирожка, брат Олександр, глядишь, полегчает, — попросил его Мирослав.

Тот отрицательно замотал головой и надсадно закашлял. Сидевший рядом с ним Мерин брезгливо отодвинулся и, не переставая месить зубами жвачку, уставился в окно.

— Укол в больнице сделают, поспишь, а там, глядишь, поставят эскулапы тебя на ноги, и еще женим, — улыбнулся Алексееву Мирослав и накрыл его колени полами тулупа.

От однообразия дороги и музыки, звучащей из магнитофона, отец Мирослав на несколько минут провалился в сон…

…Секутся с ордынцами не на жизнь, а на смерть всадники на черном коне и со шрамом через все лицо — на белом коне. Гонят они поганых от входа в горящую Златоглавую. А огонь-полыхалище уже бушует в церковном приделе. И бросился Мирослав спасать древние лики святые. А за ним поспешил в огонь воин, не крепкий телом, но сильный духом. Вдвоем сбивают они жадное пламя, уже подбирающееся к иконостасу. Краска лопается от жара, сворачивается в жгуты, и кажется, что святые, изображенные на ликах, корчатся в муках адских. Вдруг сверху внезапно раздается треск, и горящая церковная кровля в снопах искр, взметнувшихся выше оплавленных крестов, обрушивается в церковный придел, погребая под собой Мирослава и воина не крепкого телом, но сильного духом.

Промелькнула какая-то заметеленная деревенька. Впереди стелилась поземка: ни огонька, ни света фар встречного автомобиля. Ленчик посмотрел в зеркало заднего обзора и толкнул коленом сидящего за рулем Гундосого.

— Ага-а! — проворчал тот и остановил джип на обочине. Выйдя из машины, все трое помочились на переднее колесо, перекинулись несколькими фразами.

— Братаны, а попа чо, тоже, а?.. — спросил Мерин.

— Поп он или дьякон — все равно свидетель… — ответил Гундосый. — По киче скучаешь, пацан?

— Лучший свидетель — мертвый свидетель, даже если он поп, — нервно хихикнул Ленчик и перебежал на другую сторону трассы.

Мирослав, смутно понявший из сна своего тягостного, что сейчас должно произойти, прошептал:

— Укрепи, Господи, дух наш в час последний и прости нам с братом Олександром все прегрешения наши!.. Аминь…

— О чем ты, отче Мирослав? — сонно спросил Алексеев. Ответить Мирослав не успел. Гундосый и Мерин вытащили их из машины и столкнули в кювет.

— Ироды!.. Анафеме предаю вас, ироды, и весь ваш род до десятого… — заслоняя собой ничего не понявшего со сна Алексеева, выкрикнул Мирослав.

Дула двух пистолетных стволов, расцветших вдруг яркими огненными крестами, оборвали его крик…

…Взметнув снопы искр выше оплавленных крестов, на Мирослава и Алексеева обрушилась горящая церковная крыша, и огненная река стала быстро уносить их от горящей в ночи Златоглавой…

— Скорее добивайте их! — визжал подбежавший к кювету Ленчик.

Но стоящий у колеса на коленях Мерин лишь согнулся. Его рвало одной зеленой слизью. Гундосый же, глянув с презрением на него, хохотнул и сделал поочередно два контрольных выстрела в головы жертв.

На обратном пути в город юного зама трясло как в лихорадке. Он сунул Гундосому пакет с шестью тысячами долларов и забился в угол джипа. Остальные четыре он заранее отложил себе в качестве гонорара за «услуги» фирме «Феникс».

Поступив в Высшую комсомольскую школу, Ленчик близко сошелся в Москве с курсантами ВКШ, прошедшими Афганистан. От них пахло порохом, мужской силой и уверенностью в своей избранности, которой не хватало изнеженному сыну партийного номенклатурщика. Песни под гитару об их боевых подвигах он был готов слушать в общаге в Вешняках ночи напролет.

Но комсомол, а с ним и ВКШ скоро приказали долго жить. Вот тогда-то, прежде чем разъехаться кто куда, один из афганцев предложил Ленчику вступить в секретную организацию под названием «Феникс». Цель ее — тайное противодействие инородцам, захватившим власть, и борьба за «Единую и Неделимую Россию». И, долго не раздумывая, Ленчик с радостью согласился. После этого он прошел трехнедельные курсы «моральной» подготовки в одном из карельских пансионатов.

Принадлежность к тайне возвышала его в своих глазах над профанами, избранность пьянила ожиданием будущих романтических подвигов. Из лекций Ленчик не понял, с кем готовили их бороться и какой должна быть будущая «Единая и Неделимая», но хорошо понял, что в стране грядет приватизация, и с усердием слушал лекции по методам захвата государственной собственности в частное владение. После участия в нескольких безобидных акциях против инородцев его снабдили паролем, шифрами, но главное — долларами на приватизацию и приказали ждать часа «X», в который он должен выполнить любой приказ, поступивший из Центра.

Дома Ленчику легко удалось приватизировать цементный завод, мясокомбинат и рынок. Конкуренты из бывшей номенклатуры и уголовная братва сразу сообразили, что у Ленчика мохнатая лапа в Москве, и, зауважав его, сделали замом главы администрации.

Ленчик, конечно, догадывался, что «бесплатный сыр бывает только в мышеловке», тем не менее приказ Центра, переданный через украинца, превзошел все его опасения. Но после того, как первый страх прошел, устранение монаха из обители показалось ему делом не таким уж сложным. «Кто его будет искать?» — подумал он, прежде чем позвонить в Тамбов Гундосому. Однако Мирослав, с его настырностью, спутал все планы. Одно дело — отправить на тот свет незнакомого монаха и другое дело — этого долбаного попа, за которого уголовная братва голову оторвет, если пронюхает. «Не узнает, — успокоил себя Ленчик. — А если вдруг что и всплывет, то связываться не будет». Зря, что ли, он своего двоюродного брата Витька начальником угро посадил. Кантовался бы сейчас Витек опером в далеком казахстанском Гурьеве.

Прошло все вроде бы нормально, но страх не проходил. В ушах Ленчика колотилась, как удары церковного колокола, анафема попа, и оттого лихорадочно лязгали зубы…

— К Бизюке отвезти, что ли, штаны замыть? — презрительно глянул на него Гундосый. — Сделал дело и забудь… Пахан один на зоне пел: «Сунул в тело и гуляй, пацанчик, смело», ха-ха-ха!..

— Ха-ха-ха!!! — заржал на заднем сиденье Мерин и зашелся в трясучке, как эпилептик.

ГЛАВА 42

На рассвете следующего дня инспектора патрульной машины ГАИ обратили внимание на собачью стаю, грызущую что-то в кювете. Когда милиционеры вышли из автомобиля и подошли ближе, то от вида двух трупов, обглоданных собаками, у них под полушубками лютый мороз загулял.

Прибывшая на место преступления оперативная группа районного угро, с которой по старой памяти увязался Иван Васильевич Косицын, обнаружила в снегу, неподалеку от трупов, два пистолета «Застава» югославского производства, аналог русского «ТТ». Осматривая обочину, Иван Васильевич приметил след правого переднего колеса джипа, впечатавшийся в замерзшую мочу. С внешней стороны протектора резина была стесана, и во льду четко отпечатались следы шипов… Косицын об этом сообщил майору, начальнику угро, возглавлявшему оперативную группу, но тот лишь раздраженно отмахнулся от него:

— За ночь по трассе тысячи машин с шипованными колесами проехали, попробуй найди их теперь. И кто искать будет? У нас студенты второго курса юрфака следаками пашут. Блин, еще один висяк на отделе!..

Иван Васильевич попытался было втолковать майору о тамбовском джипе «Чероки», о встрече тамбовских «быков» Мерина и Гундосого с юным замом главы администрации. Он даже номер джипа назвал, но майор при упоминании Ленчика как-то пристально посмотрел и, отведя взгляд в сторону, грубо сказал:

— Дедок, ты теперь участковый, вот и следи за алкашами на своем участке. Или с ментовскими законами не знаком?

— С какими такими законами я не знаком? — уязвленно спросил Иван Васильевич.

— Не совать нос туда, куда тебе не положено его совать! — отрезал начальник угро и с угрозой вполголоса добавил: — Если не хочешь остаться совсем без носа.

Участковый посмотрел в его спину и запоздало понял свою оплошность: этот новый руководитель уголовного розыска — родной племянник бывшего первого секретаря райкома КПСС и, стало быть, двоюродный брат юного зама главы администрации. Еще Косицын понял, что убийц попа Мирослава и монаха Алексеева для блезиру поищут, конечно, но никого не найдут, а может, и сыщут, да не тех. Под шумок «не тех» заказематят, потом освободят, и приостановленное производством уголовное дело навсегда похоронят в архиве.

После процедуры опознания погибших в морге Иван Васильевич поехал домой и переоделся в гражданскую одежду. К вечеру ближе он приехал в центр города и зашел в пивной бар, который держал местный уголовный авторитет Паша Колода, имевший четыре ходки в зону. Две из них, в советские годы, обеспечил ему он. Присев за столик в затененном углу бара, участковый прислушался к разговорам посетителей.

В районном городке, как в деревне, новости сорока на хвосте носит. Все обсуждали только убийство попа и какого-то неизвестного монаха. Шабутского жалели и, как сговорившись, высказывали общее мнение, что киллеры позарились на несметные церковные деньги, которые якобы Мирослав вез в Калужский банк.

Ждать Колода себя не заставил и скоро громадным корявым пнем уселся напротив Ивана Васильевича. Когда по взмаху его руки две официантки принесли полдюжины кружек янтарного баварского пива, Косицын, осушив одну, поднял на Пашу лютый взгляд.

— Твоих пацана с пацанкой, кажись, Мирослав крестил, а, Павел свет Никитович? — сквозь зубы спросил он.

— Век свободы не видать, Васильч, — не наша братва попа замочила! — испуганно выдохнул тот. — Тебе ли не знать, что он братве заместо батька был, в натуре. Скольких от кичи и от деревянного бушлата по уму сберег, бля буду, Васильч!..

— А пацан-то с пацанкой здоровенькие растут?

— В натуре, не хиляки, а чо? — смутился Паша.

— Вот видишь, Павел свет Никитович, здоровенькие, — потряс пальцем перед носом Колоды Иван Васильевич. — А у святого человека Мирослава… наследник еще не родился, а уже осиротел.

— Ты чо, мент, чо на нас катишь?.. Да наша братва за Мирослава любого уроет и пацана его без пайки не оставит.

— Может, еще пацанка родится, Паша.

— В законе: и пацанку не обделим. И церквуху его у хохлов достроим.

— Промеж нас, Колода, в жизни счеты есть, и я не забыл их, когда шел к тебе, смекаешь почему? — спросил Косицын.

— Не-а, не врублюсь, Васильч.

— Потому как, Паша, у нас случилось злодейство форменное. А власть — сам знаешь, какая она нынешняя власть…

— Смехота одна, — отмахнул клешней Колода. — С ней дело иметь — что на зоне у параши клопа давить.

— Вот-вот, — согласился Васильевич и стал рассказывать в сторону, мимо Колоды: — Значит, вчерась под вечер иду из баньки, вижу: во дворе, как его, блин, «супермаркета» у Ксюшки Бизюки в джипе тамбовские «быки» Гундосый и Мерин толкуют о чем-то с Ленчиком, нашей молодой властью.

— Точно? — насторожился Колода. — Не путаешь, Васильч?

— Проверил, Паша. Гундосому принадлежит тот джип с… с шипованной резиной, — усмехнулся тот и, помолчав, добавил: — Номер: Тамбов. 634 РУС. И на обочине… — продолжал он, но вдруг замолк, будто испугавшись чего-то.

— Чо на обочине, договаривай? — катая желваки, исподлобья уставился на него Колода.

— Я и говорю: на обочине, у которой убиенных нашли, в мерзлых ссаках тот шипованный протектор отпечатался.

— А чо козлы?

— Менты-то? — уточнил Косицын и наклонился к Колоде ближе: — Молодая власть с новым начугро братцы двоюродные, соображаешь, Паша, чо они?

Колода смотрел на него тяжелым, наливающимся свинцом взглядом.

— Пойду-ка я, — поднялся Иван Васильевич. — Хозяйка блины поставила, а блины хороши, пока горячие. Вот так-то, Павел свет Никитович… — глядя в этот свинец, сказал он.

— Да-а-а, это точно, блины ништяк, пока горячие, — крепко задумавшись, кивнул Колода ему в спину.

Через час по трассе из Почайска в сторону Тамбова одна за другой промелькнули в метельной мгле три иномарки, под завязку набитые братвой. Иван Васильевич, копаясь в сарае, проводил их сумрачным взглядом. Потом достал из застрехи пятизарядный карабин с оптическим прицелом.

Девять лет назад сын-геолог ни разу не пользованный охотничий карабин этот выменял в тайге у эвенков на три бутылки спирта с радиоприемником «Спидола» в придачу и привез в подарок отцу, любителю кабаньей охоты. Было это в его последний приезд… В тот же год сгинул он в саянской тайге. Чтобы не травить памятью душу, спрятал тогда Иван Васильевич нераспакованный и нигде не зарегистрированный карабин под застреху и никогда оттуда не доставал его. Держа сейчас в руках оружие, он попытался было восстановить в памяти лицо сына, но его постоянно заслоняли обглоданные собаками лица попа Мирослава и монаха Алексеева. Тягостно вздохнув, Косицын развернул полуистлевшую оленью шкуру, в которую был завернут карабин, и стал освобождать его от затвердевшей заводской смазки.

Тамбовская братва встретила своих коллег из Почайска в лесопосадке на десятом километре шоссе Тамбов — Москва. «Тамбов» не понимал, из-за чего взбеленился «Почайск», и застолбил экстренную «стрелку», поэтому братва нервничала и поминутно хваталась за стволы.

— Шлык, говорить есть за что! — крикнул в сторону тамбовцев Колода и направился с двумя «быками», держащими правые руки в оттопыренных карманах, навстречу их авторитету Гришке Шлыкову, по лагерной кликухе Шлык.

Со Шлыком тоже подошли два «быка», готовые в любой момент выхватить пушки и шмалять из них в любого, кто стоит на пути. Колода последний срок парился вместе со Шлыком на «особо строгом режиме» за Полярным Уралом, на станции Харп, поэтому им не надо было долго обнюхиваться друг с другом.

— Твои «быки», Гришан, Гундосый и Мерин, вчера ночью попа Мирослава и одного монаха из нашей обители по заказухе замочили, — сказал Колода и спросил в лоб: — Мочить друг дружку будем, Шлык, или без понтов и мочилова кинешь нам гнид?

— Попа Мирослава?! — вытаращил глаза Шлык. — За монаха не знаю, братан, а поп Мирослав хоть из фраеров, а святой человек был.

— Монах из офицеров. В сербских окопах пять лет вшей кормил.

— Как говорится, земля им пухом! — перекрестился Шлык и отвел глаза от Колоды.

Он знал, что за почаевскими стоит солнцевская братва. В случае кровавой разборки в этой лесополосе завтра в Тамбов слетятся солнчаковские бригады из Рязани, Тулы, Калуги, из самой Москвы. Юшка польется рекой. Рассчитывать «Тамбову» на помощь пиковых чеченцев — дохлый номер. У солнчаков мирный договор с ними, и рвать его из-за тамбовцев они не будут. Кровавая разборка неминуемо перекинется в Москву, и завоеванное ими в кровавых схватках с другими группировками «место под солнцем» на столичных рынках вряд ли удастся удержать. А ответ за это на сходке тамбовских авторитетов держать ему, Гришке Шлыку. И приговор там один ему будет: пуля в затылок или удавка на шею… «Не обхохочешься! — ознобливо передернулся Шлык. — Пашка Колода, бес корявый, сечет расклад, потому и буром прет…

С другой стороны, — рассуждал Шлык, — Гундосый и Мерин нарушили воровской закон — попов и монахов не трогать. С полученных за заказуху баксов не отстегнули на общак… Гундосый — отморозок. Человека замочить ему что в сортир за угол сходить. От отморозков, не признающих воровских законов, избавляться так и так придется. К тому же «шестерки» стучали, что Гундосый на его место в банде метит… Из Мерина, может, и вышло бы что путное, но раз пошел с Гундосым на мокруху да еще баксы на общак скрысил, какой тут разговор?..»

— Побазаришь с пацанами, Гришан, или решишь сам? — угрюмо спросил Колода.

Шлык переглянулся с сопровождающими «быками», озадаченными не менее его, и, помедлив немного, спросил:

— Верняк, что они?..

— Паша Колода, как баклан-малолетка, приехал тебе понты кидать, Шлык? — повысил голос тот.

— Валите в свой Почай, братаны, коли так, — уронил Шлык. — Остальное — дело не ваше.

— Не ожидал другого услышать, Гришан! — выдохнул Колода и, обняв Шлыка, крикнул своим: — Кина не будет, кенты, по домам!

Когда иномарки почаевских братанов скрылись в снежной замети, Шлык подозвал банду и сообщил о причинах экстренной «стрелки». Угрюмые взгляды «быков» уперлись в Мерина и Гундосого, жующего жвачку.

— Ну поп, ну монах… А если за них по три штуки «зеленью» отстегивают? — ухмыльнулся Гундосый, но на всякий случай передернул затвор автомата «узи».

За его спиной «бык», по знаку Шлыка, крякнув, как при рубке мяса, опустил на голову Гундосого приклад «АКМа». Остальные сбили обмочившегося от страха Мерина и принялись месить его ногами.

Скоро несколько машин свернули с трассы в березовый перелесок, за которым начиналось поле с длинными скирдами соломы. Оттуда за ними наблюдала затаившаяся в сугробах волчья стая. Порывы ветра доносили до волков запах свежей человеческой крови, и этот запах заставлял голодных зверей повизгивать от нетерпения, скалить зубы и дыбить на загривках шерсть.

По приказу Шлыка братва сунула в скирду Мерина и Гундосого и вылила на солому четыре полных канистры бензина. Взметнувшийся над скирдой столб огня заставил волков в страхе броситься из перелеска в поле. Иномарки потянулись по проселку назад, к трассе, а вслед им из метельной мглы летел леденящий душу, протяжный волчий вой.

ГЛАВА 43

Назад вся компания Скифа возвращалась поездом Минск — Москва.

Маня и Коля из Лунинца продержали их у себя целую неделю в надежде, что они останутся еще и на Новый год. Небывалая оттепель заставила проснуться траву на обочинах дорог. Деревенские жители тут же решили воспользоваться этим и начали выгонять на пастбище скот.

Сытые коровы с каким-то недоумением осматривались по сторонам. В ясном небе стояло нежаркое солнце, которое так изводило их в полдень летом. Не было назойливых мух, пахло далеким дымком от сожженных листьев, и задумчивые животные подолгу стояли в поле, задрав морды к солнцу. Почти у всех у них были сильно раздутые бока, где полеживали до поры до времени телята.

Расставание с Никой прошло на удивление легко. Девочка привыкла жить без матери. Распятую фрау Марту ей заменила тетя Маня, у которой были две дочери, примерно ее одногодки. При них она даже успела сходить несколько раз в школу, откуда каждый раз приносила новые русские слова и выражения.

Ей сказали, что скоро за ней заедет новая бонна Анна, с которой она еще некоторое время останется жить в Лунинце в доме тети Мани.

Последние два дня они со Скифом не разлучались.

Отец водил дочь за ручку, словно пятилетнюю, и разговаривал, разговаривал… Удивительно, но по умненьким глазам Ники было заметно, что она его понимала.

* * *

В фирменном поезде Минск — Москва были не только целы, но и вымыты все стекла. Везде чистые скатерти и салфеточки, а на столике в купе лежала горка сахара в обертке и печенье к чаю.

— Проедемся, как люди, — сказал Лопа, усаживаясь на застеленную постель. — Я такого сервиса давно не видел.

— Ты еще за границей не был, — сказал Скиф.

— Зато я двадцать пять лет там пробыл, — вмешался Засечный, — да что толку? В Мозамбике тебе никто чистую простынку не постелет.

До самой Москвы их никто не побеспокоил, границу миновали незаметно.

Утром перед самым прибытием по радио шли последние известия. Засечный ворвался в купе с недобритыми щеками:

— Включайте радио!

Все замерли, слушая голос диктора, искаженный надоедливым потрескиванием:

«…вчера ночью на автодороге Почайск — Сухиничи были найдены мертвыми священнослужитель и монах из близлежащего монастыря. На телах жертв преступления имеются многочисленные огнестрельные ранения. Убийства совершены из оружия югославского производства. Ведется следствие…»

— Сима, гад! — матюгнулся Засечный.

— Сима у Ворона в зиндане, как в швейцарском банке, — тихо сказал Скиф. — Вертухаи у деда вышколенные, как псы лагерные, не выпустят.

— Тогда походинские ублюдки, — встрял Лопа.

— Старший Походин, если верить Чугуеву, в Швейцарии бока зализывает, младший навсегда упокоился в полесской глухомани, — пожал плечами Скиф.

— Сашку-то Алексеева и попа Мирослава убивать зачем? — спросил Засечный. — Они же ни во что не замешаны.

— Значит, есть какой-то тут смысл, — недобро усмехнулся Скиф. — Похоже, мужики, мы с вами разменные пешки в чьей-то ба-а-альшой игре. А вот в чьей, не пойму, но чую — в большой… И не Походин в ней сольную партию выводит…

— А кто? — поинтересовался Засечный.

— Смотри, Семен, походинские бандюги могли ведь нас тормознуть, пока мы в Калугу ездили, так? И пока по Украине мотались, могли… Не тронули. Значит, на Походина наезд идет. Кому-то надо было нашими руками его цыпленка придушить. А вот кому, не врублюсь!..

— Правильно тебе советовал этот Чугуев, — завелся Засечный. — Из Москвы нужно драпать по бездорожью куда глаза глядят, аж за Урал.

— Аню бы уберечь, — хмуро бросил Скиф. — Коль пошла такая рубка, они и ее жизнь на кон поставят.

Где-то на полдороге от Москвы до Смоленска удалось дозвониться до Ани. Слышимость была просто ужасная.

— Анечка, как хорошо, что я тебя застал! Собиралась на работу?

— Игоречек, милый! Не чаяла тебя услышать. Ты откуда?

— Издалека… Слушай меня, помнишь, как я учил тебя топать по следу?

Скиф напомнил ей о давнем разговоре, когда он обучал ее правилам примитивной конспирации: садиться только в третий по счету троллейбус, подолгу кружить по Кольцевой в метро, почаще прихорашиваться перед любым встречным зеркалом или витриной и посматривать, кто у тебя за спиной…

— Так вот, слушай!.. «Потопай» туда, где мы виделись в последний раз. Встань перед главным входом и жди меня там через три часа. Не забудь захватить паспорт, все деньги и отдать ключи своей больной соседке. Поняла? И никому ни слова о моем звонке.

— Поняла…

Аня поняла одно: она не должна ничего говорить и броситься с паспортом на Белорусский вокзал, чтобы встретить Скифа… и пойти с ним в ЗАГС, а затем уехать на край света. Иначе зачем паспорт?

…Она встречала их с цветами и радостной улыбкой. Но вместо долгожданного признания в любви и предложения руки и сердца получила карту Белоруссии с помеченным маршрутом до Лунинца, двести долларов и краткое напутствие.

Засечный вприпрыжку, как круглый мячик, принес из кассы билет, и вся троица буквально внесла ее в вагон отъезжающего поезда Москва — Брест.

* * *

Ни поцелуя, ни слова путного, ничего не объяснили. Втолкнули вот так, как куклу бесчувственную, абы с рук сбыть…

Горькая обида подкатила к горлу. Аня скомкала платочек и закрыла рот, чтобы не разреветься.

Соседка по купе, видная дама лет пятидесяти, участливо принесла ей чаю.

— Спасибо, — сказала Аня, не разжимая губ.

— Я доктор, — степенно представилась попутчица. — Поверьте мне, нет более бесполезного и губительного занятия, чем пережигать в себе пепел отлютовавшей беды. Поделитесь своим горем. Если не со мной, то с зеркалом. Поругайте обидчика, пожалейте себя. Выревитесь, как девчонка. Положитесь на мой опыт — полегчает.

Аня вытерла слезы и недоверчиво глянула на соседку.

— Ей-богу, он не стоит ваших слез.

— Стоит, — упрямо, как шестнадцатилетняя девчонка, пробубнила Аня. — Только не учите меня, я сама врач.

— Тогда поздравляю! Вы непременно будете вместе, вы сделаете его и себя счастливыми. У вас прочная установка на счастье.

Аня тяжело вздохнула и отвернулась к окну. «Зыбко земное счастье…» — подумала она и вспомнила Лешу Белова.

А ведь это она не Лешу, а Скифа в нем полюбила. Это Скиф в лихой десантной форме заезжал к ним домой с подарками и письмами от отца. Тогда ей и десяти еще не было. Это Скиф глядел на нее со всех фотографий на стенах рядом с отцом. А Леша Белов был просто чем-то похож на него и всегда открыто ему подражал…

После Афганистана Леша сильно изменился. Почернел лицом, похудел. Частенько повторял ей: «Хорошо, что у нас нет детей»… И чего тут хорошего? Но ему другое виделось… То же самое повторил он ей перед вылетом в Чечню. Наверное, то же самое сказал сам себе, когда его роту оставили на смерть в Грозном.

Ане говорили, Леша мог вырваться из окружения, но он усадил на свое место в бронетранспортере раненых…

Она снова поплакала немножко, потом успокоилась и вытащила на свет фото Ники, которую уже сейчас полюбила за брови Скифа…

«Там Ника, — только и сказали ей вместо прощания. — Береги сироту…»

На обратной стороне фотокарточки была короткая надпись на немецком языке, выписанная круглым ученическим почерком. Аня поняла только одно слово «мама».

Она вспомнила, как люто возненавидела Ольгу в тот самый последний ее приход. Теперь же корила себя за черствость.

— Вот и чудненько, — снова отозвалась соседка по купе. — Стоит только дать волю эмоциям, как вы тут же забываете про горе. Давайте-ка лучше перекусим. На пустой желудок с любовной напастью не справиться.

* * *

Отправив Анну, Скиф, Засечный и Лопа тут же нашли лихача и покатили в крепость Ворона.

— Дурак ты, Скиф, — задумчиво сказал Засечный. — Я бы на твоем месте плюнул на все, схватил своих под мышку и укатил за два моря, куда рука московских живоглотов не дотянется.

— Что ж ты от своих из Африки в Россию дернул?

— Черт меня с этим самолетом попутал, — с досадой признался Засечный. — На Нику твою посмотрел, дочь свою Саньку сразу вспомнил.

— Вы шо, с дурня сговорились? — встрял Лопа. — Нашли время болтать о бабьих юбках на веревке. Вон Воронова хата! Там вам сейчас зададут перцу за деда.

Но сам он первым делом спросил у парней-охранников про Баксика. Когда тот пришел, велел ему готовиться к отъезду.

— Тебя в Ростове встретят, я позвоню.

— А дед мой что скажет? — протянул от удивления мальчишка.

— Дед твой не против. Он мне сам присоветовал тебя на юг отвезти, на фрукты, и настоящего казака сделать.

Пока Лопа разбирался с парнишкой, на виллу покойного Ворона слетелись все его «воронята» с многочисленной вооруженной охраной. Тут же вызвали душеприказчика и заставили прочитать завещание. Лощеный и благообразный, он тем не менее был на равной ноге с воротилами подпольного бизнеса и в любой момент мог осадить каждого.

— Ты нам фуфло не гони, скажи — на кого Ворон масть навесил? — спросил старый вор в законе Кача.

— Данный вопрос выходит за пределы моей компетенции. Меня лично касается лишь то, что входит в круг моей адвокатской практики, — без всякого заискивания ответил юрист.

Из всей команды только Скифу разрешили присутствовать на этой процедуре. Громадный дом действительно оставался за Баксиком, остальное Скифа не интересовало.

Гориллообразный «зам» Ворона после толковища отвел команду Скифа в подвал, идеально схожий со старорежимной тюрьмой. Очевидно, так у старика выражалась ностальгия по прожитым годам.

Сима оказался жив-здоров и нисколько не похудел за неделю, проведенную в подвале напротив своего дома. На цепи он не сидел, а находился все это время в пристойной камере с парашей и нарами. Даже номер на дверях камеры был — 197.

— Где эта сука Ворон? — чуть не бросился он на Скифа с ватными кулачищами. — Я тут в дерьме на нарах, а они…

— Скажи спасибо, что ты не там, где твой Тото и твои вертухаи, — осадил его Скиф.

— За что спасибо?

— Потом узнаешь.

— Смотри, Скиф. Ты еще придешь ко мне в телохранители наниматься, сапог кирзовый.

— Я покойников не охраняю, — презрительно ответил Скиф, отпуская Мучника на волю.

Наверху под мутными взглядами бизнесменов с лагерным загаром Сима вел себя до самых ворот весьма прилично, даже скованно, и лишь за воротами выдал такой трехэтажный мат, который теперь и по тюрьмам не услышишь. Перевелись старые мастера…

Дома Мучник усадил в машину водителя, двух охранников и, не переодеваясь, направился в офис, чтобы скорее привести в порядок бумаги и сдать их по описи новому хозяину фирмы «СКИФЪ» — отморозку Скифу, который за пару месяцев все, конечно, развалит, влезет в долги и позовет на помощь его, гения коммерции. Вот тогда-то он и выставит ему свои условия…

Довольный тем, что так все устроилось, Сима катил в черной «Ауди» по Можайскому шоссе.

«Тото Походин, Хряк, Бабахла, хохлы и даже старый Ворон на том свете, а значит, свидетелей нет, — рассуждал он. — Нет свидетелей — и дела нет. Деньги, конечно, жалко, со Скифа их не получишь. Но деньги — дело наживное, — мудро решил Сима. — Прокрутим еще одну дырочку в нефтяной трубе для компенсации финансовых потерь, и аля-улю…»

Но едва он переступил порог офиса, как услышал жесткую команду:

— Стоять! Руки за голову! Лицом к стене!

* * *

Поминки по сербскому войнику Алексееву и священнослужителю Мирославу собрали в архиерейских покоях. Явилась вся местная элита. Прибыли газетчики и областные телерепортеры. Пришли даже несколько человек из уголовной братвы во главе с Пашей Колодой, вырядившиеся по этому случаю в яркие двубортные пиджаки с блестящими пуговицами. Плечистые молодые хлопцы в золотых цепях и перстнях робко сбились в кучку и, стоя в конце длинного коридора, переминались с ноги на ногу, ловя на себе испуганные взгляды присутствующих. Но, как говорят, смерть есть смерть, и не дело на поминальной тризне выяснять отношения.

Не успели еще по православному обряду выпить по первой и съесть по поминальному блину, как вошел в покои взволнованный служка и сообщил архиерею на ухо, что найдено тело кем-то застреленного Ленчика, зама главы администрации.

— Выходил из дома любовницы Ксеньки Бизюки, и… и пуля попала ему точно в лоб. Видно, по заказу снайпер-профессионал орудовал, — произнес он все это драматическим шепотом, но так, что услышали все присутствующие за столом.

Владыко поднял руку, чтобы перекреститься, но передумал и опустил ее, а старый участковый Иван Васильевич, услышав новость, молча опрокинул в рот рюмку водки.

— Васильч, в натуре, — протянул ему поминальный блин Паша Колода. — Блины хавают горячими…

— Истинно так, — согласился участковый и, подняв глаза, встретился с опечаленным, мудрым взглядом архиерея.

«Выстрелы в подъездах, взрывы в поездах, машинах, метро, бандитские разборки на улицах… Каждый день сотни убитых и искалеченных… А чеченская бойня сколько унесла? И каждый день без отдыха перевозчик Харон перевозит через Лету все новые загубленные души. В стране, напичканной ядерным оружием, война между ее гражданами принимает причудливые, странные формы… Каждый воюет против всех, и все против каждого. Ибо в одночасье всех стравили между собой дорвавшиеся до собственности циничные внуки комиссаров, тех самых: «в пыльных шлемах», с той «далекой гражданской». Куда же летишь ты, потерявшая веру в Господа Бога и в свое великое предназначение, Русь-матушка?.. Куда сломя голову гонят тебя Чичиковы конца двадцатого столетия от Рождества Христова?..» — горько подумал владыко и, подняв рюмку, речитативом провозгласил:

— Вечная память священнослужителю Мирославу и воину Олександру, безвинно убиенным рабам Божьим…

* * *

Все последующие дни честная компания разъезжала по Москве. Лопа недоумевал, почему за ними нет привычной уже слежки и вообще почему они еще на свободе. Казаки отправляли на Дон самолетом партию какого-то груза, и Лопа решил с ними отправить осиротевшего Баксика, но сам пока намеревался задержаться в Москве с десятком самых забубенных станичников.

— Нас, что ли, с Засечным пасти? — недовольно спросил Скиф.

— Вас не вас… — уклонился от ответа Лопа. — А ты телевизор-то давно смотрел?

По всем каналам с утра до ночи показывали, оказывается, старые журналистские материалы Ольги, интервью с ее матерью и Мучником. Представители правоохранительных органов с экрана на всю страну торжественно клялись, что через несколько дней будут переданы в руки правосудия похитители девочки и убийцы двух священнослужителей из Почайска, имена которых уже известны.

— Понял, Скиф, сколько тебе дней оставили на размышления? Столько же, сколько ты Симе, — давил Лопа. — Петля затягивается.

— Когда снова будет оказия на Дон? — неожиданно спросил Скиф.

— Послезавтра, а что?

— Посмотрим, чем эта катавасия с Симой закончится, и махнем на наш Дон Иванович.

— Не успеешь, — покачал головой казак. — Через день-два будет разыгран показательный спектакль — расстрел международного преступника Скифа в какой-нибудь подворотне, как оказавшего сопротивление властям при аресте. Семен, ты хочешь лежать в подворотне рядом с ним? — повернулся Лопа к Засечному.

Семен в ответ только, как кот, поводил головой из стороны в сторону и злобно заурчал.

У Лопы было в Сальске двое мальчишек и хозяйство. В конце концов Засечному удалось уломать его лететь домой. Проводив Лопу, он, подавляя вздох, сказал:

— Вот и еще одно полезное дело сделали…

— Ты, как юный пионер, наверное, все полезные дела в тетрадке отмечаешь? — пошутил Скиф. — Какое такое полезное дело мы сделали?

— Вернули мужика семье, — ответил Семен и покосился на спутниковый телефон — память о деде Вороне. — Позвоним, что ли, Чугуеву, послушаем базар?

Чугуев в трубку телефона с ходу стал рвать и метать громы из-за того, что Скиф с друзьями пьет по-черному у Ворона, а они сбились с ног, разыскивая его дочь.

— Какие успехи, дорогой товарищ? — слегка заплетающимся языком спросил Скиф.

— Круг замкнулся! — орал Чугуев. — След похитителей отыскался на Украине. Скоро их возьмем, и они не уйдут от возмездия.

— Где ты их собираешься брать?

— След привел в одну из воинских частей под Одессой…

— Мастера вы лепить горбатого, — пьяно засмеялся Скиф.

— Зря ты так, Скиф, — обиделся Чугуев. — Между прочим, нами уже взят Серафим Мучник и допрошен… в качестве свидетеля.

ГЛАВА 44

— Что тебе, майор? — не поднимаясь из-за стола, спросил Инквизитор появившегося в двери кабинета Кулемзу.

— Разрешите доложить текучку, товарищ генерал.

— Давай, но самое главное.

— Раскрутка дела тверского вице-губернатора по факту взяток дала положительные результаты…

— Оставь материалы, посмотрю, — перебил Инквизитор майора. — Что нового по делу журналистки Коробовой?

— Пока рано говорить что-либо…

— Рано — не говори. Что с похищением дочери?

Кулемза протянул пачку фотографий. На них были запечатлены в заброшенной ракетной шахте съеденные кислотой трупы двух людей и собаки, три трупа посреди зала пульта управления, мертвая обнаженная женщина и мертвый Тото Походин.

— Это — сын Фармазона, — показал Кулемза.

— Похож… А девочка?

— Исчезла бесследно. Ищут…

— Откуда фотографии?

— Негласно… От украинских коллег. Они сообщают, что раньше в шахте, вероятно, побывала какая-то вооруженная группа. Прилетели на вертолете. Наверное, люди Питона. Они и забрали девочку, товарищ генерал.

— Возможно, — неопределенно откликнулся Инквизитор.

— И что совсем непонятно: из головы Походина-младшего торчала заточка старого лагерного исполнения…

— Что еще сообщают украинские коллеги… негласно?

— Ничего особенного… Разве что их «наружка» засекла в Борисполе Кастрата. Садился на самолет до Москвы…

— Мучника допросили?

— Так точно, товарищ генерал. В ответах путается, несмотря на две свои судимости. Даже отрицает, что, — Кулемза показал на фотографию, — вот эти два — Хряк и Бабахла — его телохранители. Ну а подкупленные им журналисты, как водится, стеной на его защиту. Мол, произвол в духе тридцать седьмого года… Дали послушать Мучнику его «беседу» с сыном Фармазона в его же домашней сауне… Думали, задрожит, как студень, а он внаглую все отрицает. Фальсификация, мол, требую независимой экспертизы и свидетелей. А где я ему возьму свидетелей?..

— Свидетелей не возьмешь, — усмехнулся Инквизитор. — Так как поступим с ним, Кулемза?

— Оснований для его задержания у нас выше крыши… Покрутим, повертим, что-нибудь да выкрутим…

— Значит, говоришь, Кастрат в Москве? — переспросил вдруг Дьяков.

— Надо думать…

Инквизитор отошел к окну и, не поворачиваясь, тихо сказал:

— Отпусти Мучника, Кулемза.

У того даже рот от удивления открылся.

— Дайте хотя бы добро «хвост» к нему приладить!.. — воскликнул он.

— Отпусти его с богом, майор. Конклюдентность, брат Кулемза, конклюдентность… И ничего другого нам с тобой пока не остается, — почему-то вздохнул Инквизитор и показал рукой на дверь.

Кулемза знал, что непродуманных слов его шеф никогда вслух не произносит. Конклюдентность — это что-то вроде молчаливого согласия, вспомнил майор, но при чем оно здесь, пока не понимал. Ему и в голову не пришло, что Инквизитор гораздо больше, чем он, осведомлен о бойне под Белокоровичами. Дьяков, например, знал, что девочки в летавшем на ракетную шахту вертолете при возвращении его на базу не было. А два дня назад на Стрыйском кладбище Львова ночью были тайно захоронены три человека, доставленные в город тем вертолетом… Один из них — который год находящийся во всероссийском розыске террорист-подрывник Иван Гураев — зарезан страшным ударом ножа снизу, через бронежилет. Такой удар когда-то ставили в некоторых подразделениях ВДВ разведчикам-индивидуалам. Список этих лиц уже лежал в столе Инквизитора.

Фамилия одного была, как и у похищенной девочки, родной внучки его смертного врага Виктора Коробова. Раскрыть ее Инквизитор не считал для себя возможным. «В конце концов, — размышлял он, — этот человек реализовал Богом данное право на защиту своего дитя. Он и его друзья вступили в открытый бой с Империей и одержали пусть небольшую пока, но — победу. Она будет мстить им, а ты, Егор, по нынешним временам даже прикрыть их не можешь», — вздохнул он.

Оперативные данные позволяли Дьякову сделать вывод, что Империя в последнее время резко активизировала свою деятельность. Через подставные фирмы и корпорации она успешно прибирает к рукам средства массовой информации и наиболее жизнеспособные отрасли больной экономики страны. Хищническая приватизация собственности и порожденная ею преступность, просчеты и эгоизм новых «хозяев жизни» объективно работают на Империю. Они создают ей условия захвата власти.

«Что принесут «Коробов и компания» России? — не раз задавал себе вопрос Инквизитор, анализируя оперативные материалы. — Цинизм по отношению к морали и к самой человеческой жизни. Их преступные методы борьбы за власть позволяют увидеть контуры их будущего режима. И не исключено, что режимы Гитлера и Сталина покажутся лишь цветочками перед тем, что готовят они ошельмованному и временно потерявшему веру в свои созидательные силы народу».

— Конклюдентность, — повторил загадочное слово Инквизитор и задумчиво произнес вслух, барабаня пальцами по стеклу: — «В потомстве перевоплотясь в своем, мы времени пощечину даем…»

Инквизитор с юных лет обожал поэзию Серебряного века. Особенно Бальмонта, Гумилева и Хлебникова.

* * *

Дьяков всю жизнь вставал в шесть утра: без будильника и независимо от того, когда накануне ложился спать. Наскоро выпивал чашку горячего кофе и шел в сквер перед домом выгуливать своего любимца бладхаунда. Дождь ли, слякоть, мороз трескучий, а порядок такой он никогда не менял.

Так было и в это утро. Рамзай был псом воспитанным и, зная свою устрашающую внешность, никогда ни к собакам, ни к прохожим не приставал. Поэтому Инквизитор еще у дверей подъезда спускал его с поводка, и тот важно шествовал в сквер перед домом. И на этот раз, отстегивая заевший почему-то карабин, он с досадой подумал: «Какой балбес ржавой «девяткой» загородил единственный проход в сквер?.. Придется теперь лезть через металлический забор да еще преодолевать по колено сугроб за ним…» Карабин, как назло, не отстегивался, и ему пришлось снять поводок через голову пса вместе с ошейником. Пока он, стоя у подъезда, наматывал снятый поводок на руку, Рамзай подбежал к забору за ржавой «девяткой» и поднял заднюю лапу. Тем временем к подъезду подкатил «Москвич» вневедомственной охраны с двумя молодыми милиционерами. Притормозив у «девятки», он перекрыл от Дьякова справляющую нужду собаку.

— Дед, шестнадцатая квартира в твоем подъезде? — высунулся из окошка «Москвича» румяный младший лейтенант.

Ответить «дед» не успел… Внутри «девятки» сверкнула вспышка, и мощнейший взрыв разнес ее буквально на куски. Взрывная волна отбросила к подъезду, почти к ногам Инквизитора, милицейский «Москвич», положив его при этом набок.

Сквозь дым и пламя от горящих остатков автомобиля Дьяков успел заметить спину высокого человека в черной спортивной куртке, быстро уходящего за угол дома на противоположной стороне сквера.

Оглушенный милиционер-водитель каким-то образом смог сам выбраться из искореженного «Москвича».

— Помогай, дед! — крикнул он.

Общими усилиями они поставили принявшую на себя основную силу взрыва машину на колеса. Когда открыли у нее дверцу, то оба отшатнулись — младший лейтенант, удерживаемый поясом безопасности, продолжал сидеть в кресле. Взрывом ему снесло череп и разворотило грудь. Его напарник в ужасе попятился, споткнулся и, упав на колени, стал месить кулаками грязный снег.

— Суки-и-и-и!.. Суки-и-и-и!.. Суки-и-и-и!!.. — вместе с пузырями крови и матом выхлестывалось из его рта. — Какие-е-е-е же сссуки-и-и-и, де-ед!!! Без суда и следствия к стенке их всех, как заразных крыс!.. Без суда и следствия!.. Без суда и следствия!!!

— Без суда и следствия — опять тридцать седьмой год будет, — вздохнул Инквизитор. — Нельзя без суда.

— Без сссуда — к стенке-е-е!.. Бес-с-с-предельщиков в с-су-дах за баб-б-бки отмазывают, дед!..

— Отмазывают… — вздохнул Инквизитор. — И наша с тобой здесь вина, сынок…

Сунув под язык таблетку валидола, он подошел к Рамзаю, лежащему у забора на окровавленном снегу. У его любимца были оторваны задние лапы, а через распоротый от грудной клетки до паха живот ползли на снег жгуты сизых кишок. Но пес был еще жив. Он молча и виновато смотрел на Дьякова своими умными красными глазами. Из них текли слезы.

Инквизитор наклонился и поцеловал Рамзая в лоб. Потом достал из кармана куртки пистолет. Зажмурив свои непроницаемые глаза и выстрелив в мокрое от крови ухо умирающего животного, Дьяков отрешенно опустился на снег рядом с ним.

И так долго сидел он не шелохнувшись со своим мертвым любимцем, пока не увидел перед собой лицо невесть откуда взявшегося майора Кулемзы.

Оглядев забитый «Скорыми» и милицейскими машинами двор, Инквизитор окинул взглядом выбитые почти во всех окнах дома стекла, сухо приказал:

— Кулемза, позаботься, чтобы обо мне ни слова в печати и на телевидении.

— Уже позаботился, товарищ генерал, — ответил майор. — У двух репортеров пришлось изъять кассеты…

— Похоже, этот грохот мне Кастрат устроил, — утвердительно сказал Инквизитор.

— Почерк вроде не его, Егор Иванович, — с сомнением возразил Кулемза. — Фармазон любит с грохотом… Кастрат — тихарь: нож, удавка, снайперская винтовка… Наши эксперты обнаружили на месте взрыва куски корпуса противотанковой радиоуправляемой мины. Уверяют, что мина югославского производства. В «девятке» она лежала в сумке — тоже югославского производства.

Дьяков на минуту прижался щекой к холодной голове Рамзая, провел ладонью по его брылам и, горестно вздохнув, поднялся с помощью Кулемзы на ноги.

— Возьми на себя труд, Кулемза: похорони Рамзая в Переделкино. В березах чтоб, — добавил он. — Место запомни, я потом к нему подъеду… Сейчас мне в управление, на службу срочно надо…

Подошло какое-то милицейское начальство, стало о чем-то спрашивать. Инквизитор отмахнулся:

— Потом отвечу, господа хорошие, но лишь на отдельные интересующие вас вопросы. Пришлите-ка мне лучше на службу координаты семьи погибшего вашего младшего лейтенанта.

* * *

По двору круглого дома на Олимпийском проспекте вихрилась поземка, выстуживая до костей собачников, выгуливающих спозаранку четвероногих братьев меньших. Гнат Стецюк остановил старенький «жигуль»-«копейку» у сквера за домом, огляделся и с черным «дипломатом» в руках вошел в один из подъездов.

На лифте он поднялся до последнего этажа и, оглянувшись, открыл отмычкой чердачную дверь. При его появлении на чердаке с шумом вспорхнули голуби и с писком метнулась за трубу вентиляции крыса. Собрав винтовку с лазерным прицелом и навернув на ствол глушитель, Стецюк вылез на крышу. Пристроившись за парапетом, оглядел расстилающийся внизу перекресток. Перекресток как перекресток: неубранные грязные сугробы у тротуаров, неисправный светофор на углу, пустой милицейский «стакан», а его хозяин, маршируя неподалеку с полосатой палкой, то ли согревается ходьбой, то ли прогоняет остатки утренней дремы.

С полчаса лазерный прицел винтовки Стецюка гулял по лицам людей, проезжающих в иномарках. На зеленый свет они делали правый поворот, и тогда через лобовое стекло Гнату открывались все пассажиры, сидящие в уютных салонах. Однако они его не интересовали. Время шло, и он уже стал с беспокойством поглядывать на часы. Но тревога была напрасной. Нужная ему «Ауди» через минуту остановилась на красный свет у края правой полосы перекрестка. Стецюк усмехнулся и положил палец в тонкой перчатке на спусковой крючок…

Сидящий в машине Мучник, жестикулируя руками, что-то рассказывал водителю.

«Травит анекдот за «новых русских», — без злобы подумал Гнат и, задержав дыхание, плавно спустил курок…

Мучник дернулся и отвалился к стеклу. Через прицел Стецюк увидел, как из его лба хлестанула кровь. В следующие несколько секунд пальто Мучника пополнилось еще двумя рваными дырами, а «Ауди» вильнула в сторону и врезалась в милицейский стакан.

«Водитель-придурок с перепугу выпустил баранку из рук», — подумал Стецюк и через спину откатился от парапета.

Оставив на крыше винтовку и чемоданчик, Гнат спрыгнул на чердак. Убедившись, что лестничная клетка последнего этажа пуста, закрыл чердачную дверь на замок и вызвал лифт.

Никем не замеченный, он вышел из подъезда и, прислушиваясь к звукам милицейских сирен на Олимпийском проспекте, спокойно обогнул дом и сел в свой «жигуль»-«копейку».

На перекрестке движение уже было перекрыто милицией, и Стецюку пришлось еще минут десять стоять в пробке. Из-за руля «копейки» ему было хорошо видно, как озабоченно колготятся вокруг черной «Ауди» высокие милицейские чины, шныряют по подъездам домов и трясут во дворе собачников оперативники.

ГЛАВА 45

«Сегодня утром на Олимпийском проспекте тремя выстрелами убит известный российский предприниматель и меценат Серафим Ерофеевич Мучник. Убийцы оставили на крыше дома орудие преступления — снайперскую винтовку с лазерным прицелом… — вещала растерянная дикторша. — Осведомленные источники в правоохранительных органах отмечают, — продолжала она, — что в этом злодеянии, как и в убийстве священнослужителя и монаха, совершенных на днях на автодороге Почайск — Сухиничи, хорошо просматривается сербский след, так как все эти преступления совершены из оружия югославского производства».

— Значит, грохот у моего подъезда и убийства в Почайске тоже на тебе, Кастрат? — рассудил Инквизитор. — Везде оружие югославского производства. Хило! — зло усмехнулся он. — Перст, указующий на Скифа с приятелями… Нет уж, Скиф пусть на воле походит… А ты… Ты на этот раз танцевал совсем неуклюже, Кастрат. Совсем как слон в посудной лавке, что на тебя совсем не похоже…

— Соедините меня с подполковником Глуховым, — выключив телевизор, приказал Дьяков появившемуся в дверях кабинета помощнику. — Он бдит в аэропорту Шереметьево.

— А вы слышали, товарищ генерал?..

— Что слышали?.. Не тяни кота за хвост, капитан!

— Только что передали: убит крупный предприниматель Мучник.

— Это какой Мучник? — переспросил генерал.

— Муж журналистки Коробовой.

— А-а, тот Мучник, который в Госдуму намеревался баллотироваться? — отвернувшись к окну, протянул Инквизитор. — Жаль… Очень жаль… Тогда тем более соедините меня с Шереметьевом… — Глухов, ты? — спросил он в трубку. — Слушай, Глухов, меня внимательно: через часок-другой у тебя нарисуется Кастрат… Подготовь для его захвата все наличные силы. Я тоже выезжаю…

* * *

В машине по дороге в аэропорт сидящий на заднем сиденье Кулемза протянул Инквизитору пачку фотографий.

— Меняет, гад, вывеску, как хамелеон, — проворчал он. — А взять документы: из разных стран, но каждый раз комар носа не подточит…

С фотографий на Дьякова смотрели совершенно разные люди, и даже он с его опытом не мог сыскать в них типического сходства: офицер-афганец у верблюжьего каравана, преуспевающий итальянец-бизнесмен, индийский махараджа в тюрбане, арабский шейх в бурнусе, затюканный жизнью челнок с сумками и баулами, «лицо кавказской национальности» в кепке-аэродроме, православный неряшливый священник с сияющим на животе крестом, красавец спортсмен в олимпийском костюме и убогий калека в инвалидном кресле…

«Талант!.. — думал генерал. — Умеет Коробов подбирать исполнителей своих черных замыслов. И право сказать: глупо не пользоваться невежеством хозяев страны, выживших из спецслужб профессиональные кадры. Правда, Кастрата я сам когда-то попер со службы за собачью преданность своему непосредственному начальству, граничащую с преступлением. Может, и зря».

Но такой идейный «профи», как Гнат Стецюк, не канул в Лету.

В девяносто втором году Стецюк принял деятельное участие в создании службы безопасности глубоко законспирированного подразделения «Феникс», которое формально пользовалось «крышей» общественного офицерского движения «Славянское братство». Костяк «Феникса» составляли бывшие офицеры КГБ, ГРУ и такие практики, как Стецюк, прошедшие хорошую выучку на самых опасных делах в Афганистане. «Феникс» был предназначен для разведывательной и контрразведывательной деятельности на постсоветском пространстве в пользу финансово-политической Империи Виктора Коробова. Его задачей было устранение конкурентов на финансовых рынках России и Европы, оказание давления на лиц из высших эшелонов власти с целью формирования угодной Империи государственной политики России, негласного разжигания межэтнических конфликтов, дестабилизации обстановки с целью создания благоприятных условий для захвата власти.

Служба безопасности в жестко иерархической структуре «Феникса» была святая святых. В ее обязанности входило: пресечение проникновения в структуры Империи агентов спецслужб конкурентов и правоохранительных органов, а также внедрение своих людей в их руководящие структуры, выяснение отношений с лицами, получившими от Империи финансовые средства на коммерческую деятельность и не сохранившими впоследствии лояльности к ней.

Глубоко продуманная система конспирации на основе тысячелетнего опыта масонских тайных братств, новейшего опыта спецслужб мира и современные системы шифрованной связи гарантировали людей «Феникса» от провалов. Они, как правило, не были знакомы друг с другом, и каждый выполнял индивидуальное задание, которое ставил только непосредственный начальник. Его подлинного имени они тоже не знали. В случае расшифровки или провала, что было крайне редко, люди «Феникса», как правило, самоликвидировались, унося на тот свет тайны Империи. Они считали, что работают во имя будущего Общеславянского государства, и даже не догадывались, кому и каким целям они служат…

Гнат Стецюк был особо доверенным лицом Коробова для выполнения его личных и самых деликатных заданий. Это Инквизитор знал. Еще он знал, что сразу после исполнения серии «штучных» акций Кастрат немедленно улетает из страны и, как правило, через несколько дней возвращается, но в совершенно другом обличье. Он обладает феноменальной способностью изменять не только внешность и возраст, но и походку и даже внешние физиологические признаки, за что и получил кличку — Кастрат.

«Кастрата надо брать во что бы то ни стало! — думал Инквизитор. — И не только затем, чтобы пресечь его кровавый путь, но и потому, что выход на Коробова через его дочь в связи с ее загадочной смертью не состоялся. А чем черт не шутит, может, теперь через Кастрата удастся нащупать подходы к Коробову и к этому чертову «Фениксу», бросившему вызов всем спецслужбам России?»

* * *

Подполковник Глухов встречал Дьякова у служебного входа в здание аэровокзала Шереметьево.

— Люди на исходных позициях, товарищ генерал, — доложил он.

— Не возьмешь Кастрата живым, Глухов, потом много крови прольется.

— Хрен его знает, кем он сейчас нарисуется, может, опять арабским шейхом, а может, и хасидом, — вздохнул тот. — Опознать бы вовремя…

— Уж опознай, служивый, — усмехнулся Инквизитор. — И я для того же прикатил… Но учти: шмаляет Кастрат из любого оружия с двух рук без промаха. Брать его можно лишь здесь, потому что серьезные люди пушки через таможню не таскают. Но кто его знает — зря ребят тоже не подставляй. Государство у нас теперь нищее, приличную пенсию их старикам и детишкам не начислит…

Прошло часа три, а тот, кого они ждали, все не появлялся.

Один за другим подкатывали к аэропорту автобусы и автомобили. Тысячи озабоченных людей выходили и входили в стеклянные двери аэропорта, но засечь среди них Кастрата не удавалось. Оперативники заметно нервничали и часто меняли позиции наблюдения. Подполковник Глухов материл про себя свою нищенскую офицерскую жизнь, собачью фээсбэшную службу и своих раздолбаев-оперативников. Он был уверен, что Кастрата они опять проморгали и сейчас тот уже где-нибудь в небе над Польшей. К тому же подполковнику было не по себе под насмешливым взглядом генерала, стоящего за стеклом внутри здания.

Вот вывалились из подъехавшего автобуса высоченные негры — видно, команда баскетболистов… Чинно вышли из раскрашенного рекламой автобуса пожилые бельгийские туристы… Группа деловых японцев покатила в зал ожидания чемоданы на колесиках… А Кастрата нет и нет…

Глухов растерянно оглянулся на Инквизитора. Тот сквозь стекло показал ему подбородком на старенького католического пастора с аккуратным саквояжиком, прибывшего на автобусе с пожилыми бельгийскими туристами…

Пастор огляделся вокруг подслеповатыми глазками и, прижимая саквояжик к животу, смиренно направился в таможенный зал аэропорта. До Глухова долетел его разговор на чистейшем французском с каким-то старичком интуристом…

«Не-а, — подумал он. — Инквизитор чего-то путает… Какой это Кастрат?.. Вон по-французски как чешет без запинки…»

А Дьяков, проходя в толпе мимо сомневающегося Глухова, тихо, но так, что у того ноги стали ватными, бросил:

— Пастор… Живым…

В зале аэропорта старичок пастор, переговариваясь с бельгийскими старушками, безмятежно заполнял серенький листок декларации. Вынув из саквояжика Библию в кожаном переплете, спросил у проходящей мимо девушки в таможенной форме, нужно ли ее вносить в декларацию. Получив отрицательный ответ, он вежливо улыбнулся ей и положил Библию на место…

…«Кажется, все идет нормально, — подумал Гнат, и вдруг рука его дрогнула. — Раззява! — выругал он сам себя. — За стеклом, на входе — знакомое лицо… Инквизитор?.. Неужели он жив остался?.. Нет, померещилось, видать, — трехкилограммовая противотанковая мина танковую броню в мелкие жгуты скручивает».

Он скосил глаза на зал и отметил про себя какое-то неупорядоченное движение. Движение как движение… Ан нет… Вон трое работяг в комбинезонах встали покурить у выхода… Вон перед лестницей на второй этаж двое качков излишне усердно изображают пьяных… А вон в глубине зала два крутых бизнесмена спорят, потрясая какими-то бумагами, и медленно идут в сторону таможенных стоек, но правые руки держат в карманах длинных пальто… Их догнал третий крутой, а два пилота с пистолетными кобурами, выпирающими из-под тесных форменных пиджаков, зачем-то перекрыли двери служебного входа. А вон и еще трое крепких ребят появились за таможенным барьером…

«Профессионально работают, — отметил Гнат. — Мышь не проскочит… Что ж, рано или поздно это должно было случиться, — усмехнулся он. — Сам Инквизитор — гордись, Стецюк!.. Где он, кстати?.. А-а, вон там, у ограждения второго этажа…»

Неожиданно Гнат почувствовал, что у него почему-то больше нет ненависти к этому человеку. «Это очень хорошо, что он остался жив! — с облегчением подумал он. — Как же в смердяшей нашей клоаке обойтись без Инквизитора?.. Крутые «бизнесмены» уже в семи метрах, — отметил он. — Пора!..

И тут, как назло, бельгийские старушенции полезли с каким-то вопросом.

Пастор вежливо выслушал их и, как бы задумавшись, почесал ручкой бровь, а потом и висок…

Крутой «бизнесмен» за спиной пастора изготовился к прыжку. Два других уже в трех метрах, приближались с фронта…

— Все там будем, — сказал им вслух по-русски Стецюк, и ручка у его виска извергла вспышку, сопровождавшуюся хлопком, как от разорвавшейся новогодней петарды.

Старушки бельгийки завизжали и в ужасе метнулись в сторону.

На их глазах католический пастор сполз по стойке и упал лицом вниз. Из его виска тонким пульсирующим фонтанчиком текла кровь и заливала мраморный пол аэровокзала…

«И на этот раз счет в твою пользу, Питон, — подумал Инквизитор, спускаясь по лестнице. — Но, как говорится, еще не вечер…»

— Самоликвидировался, эт надо ж, а! — растерянно повторял Глухов. — А считай, в руках был, гад ползучий! Эт надо ж!.. Самоликвидировался!..

Инквизитор хмуро оглядел оперативников, застывших над трупом в ожидании генеральских оргвыводов, после которых некоторым из них, возможно, придется искать себе другую работу.

Однако Дьяков вдруг махнул рукой и произнес по-простецки:

— Не журись, мужики. Одним гадом ползучим меньше стало.

У оперов будто тяжесть с плеч спала.

Подоспевшие санитары перенесли труп в комнату отдыха летного состава и удалились по знаку Кулемзы.

Грохоча сапогами и сыпля матюгами, через минуту вломился в комнату милицейский капитан и, не сориентировавшись в ситуации, заорал спьяну:

— Все к долбаной матери!.. Козлы вонючие!.. Моя территория… Я, блин, только я здесь все раскручиваю…

— Молчать, мудак! — сорвался на него Кулемза. — Я тебе в лобешник щас так закручу, ты у меня до сортира раскручиваться будешь!!!

Милиционер аж задохнулся от такой наглости и сунул руку за пазуху. Однако майор вовремя вывернул ему руку и незамедлительно выполнил свою угрозу. Незадачливый капитан, перевернувшись через голову, на заднице выехал за дверь. Там двое оперов Глухова популярно объяснили ему ситуацию, и тот, выплюнув на пол выбитый зуб, стал лихорадочно соображать, возьмут ли его на работу в аэропорту хотя бы грузчиком.

Быстро проверив карманы и саквояжик «пастора», Кулемза сухо доложил:

— Два паспорта, авиабилет, Библия в кожаном переплете. Ничего интересного, товарищ генерал. В саквояжике тоже ничего заслуживающего внимания не оказалось.

— И не должно оказаться, — не удивился Инквизитор. — Кастрат был «профи». Равных ему я не знал…

* * *

Москва в пределах Садового кольца и почти вся околоэлитарная тусовка к вечеру этого дня забились в судорогах праведного гнева.

На телевизионных каналах крутили подробности убийства Мучника. Дикторы сообщали, что средь бела дня на Олимпийском проспекте в собственном автомобиле был убит бизнесмен и общественный деятель, известный меценат Серафим Ерофеевич Мучник.

Хладнокровный киллер стрелял с крыши высотного здания. Здесь же была найдена снайперская винтовка югославского производства с лазерным прицелом, что говорит о заказном характере убийства.

Дикторы по-разному комментировали случившееся, но все сходились на том, что стрелял профессионал. Серафим Мучник скончался на месте от трех смертельных ранений.

Представитель Министерства внутренних дел по связям с общественностью извещал, что следствие уже вышло на след преступников. По предварительным данным, это группа наемников, воевавших в бывшей Югославии.

Человеку, распахнувшему на следующий день некоторые утренние газеты, могло показаться, что убийцы Мучника поставили страну на грань национальной катастрофы.

Служба социологического прогноза профессора Непрушина сообщала, что шестьдесят процентов опрошенных граждан отозвались об убитом как о гордости русского бизнеса и очень перспективном политике.

Однако и в этот раз никто толком не вспомнил об очередном милицейском лейтенанте, погибшем при исполнении своих служебных обязанностей от взрыва у подъезда одного из самых обычных домов мегаполиса.

Громче всех скорбел о безвременной кончине Симы советник фирмы «Секретная служба» пан Нидковский, оставшийся в отсутствие Засечного и Скифа без долларовых инъекций. Один из братьев Климовых, снова переквалифицировавшихся в охранники, шуткой представил тележурналистам Нидковского как лучшего друга детства и компаньона покойного. Теперь пан Нидковский по нескольку раз в день заливался соловьем перед отечественными и зарубежными телекамерами, прославляя широту русской души Симы Мучника, его предпринимательский гений и преданность их мужской дружбе.

Это был звездный час ясновельможного пана. За один день он стал знаменит не только на всю страну, но и на весь мир. Он даже получил от какого-то солидного зарубежного издательства предложение написать книгу воспоминаний о Серафиме Мучнике и о своей дружбе с ним. Сначала «ясновельможный» этого предложения испугался до колик в животе, но, пересчитав аванс в «зеленых», милостиво снизошел до заключения контракта с издательством.

На похоронах Симы пан Нидковский поддерживал под локоток прилетевшего из Хайфы убитого горем Мучника-старшего на правах лучшего друга его покойного сына и его биографа.

ГЛАВА 46

Коробов известие из Москвы об убийстве своего зятя воспринял с недоумением. По ювелирности исполнения преступления он сразу понял, что это работа Стецюка. Но зачем надо было убивать Симу Мучника, решительно не понимал. Прояснить это мог Походин, но тот после гибели сына-бандита как сквозь землю провалился. То же самое можно сказать и о внучке Нике.

— Начальника оперативного отдела службы безопасности ко мне! — раздраженно бросил Коробов в телефонную трубку.

Через несколько минут в кабинет протиснулся горбатый человечек с испитым, сморщенным личиком. Когда-то этот горбун был удачливым резидентом советской разведки в государствах Центральной Африки, но подхватил там какую-то загадочную болезнь, перекрутившую все его тело.

— Мучника в Москве ликвидировал Стецюк? — смерил его хмурым взглядом Коробов.

— По приказу генерала Походина, — стушевался от его тона человечек. — Нами получена шифровка от полковника Чугуева.

— Что еще в шифровке?

— Информация, что интересующий вас летчик Кобидзе сгорел на даче Походина. Вернее, сгорел его труп… Это подтверждают люди «Феникса» из правоохранительных органов России. Грешок сжигал Фармазон, грешок! — засмеялся, как прокаркал, горбун.

— Что еще они подтверждают?

Человечек птичьими прыжками пересек кабинет и наклонился к лицу Коробова:

— В Шереметьеве при попытке захвата кто-то самоликвидировался… Милиции к трупу подойти не дали. И захватом руководил он — с-с-сам…

— Сам? — упер в человечка сумрачный взгляд Коробов.

— Инквизитор, — проскрипел тот. — А самоликвидатор, похоже, наш Стецюк.

— Уверен?

— На захват кого попроще Инквизитор не поехал бы…

— Где моя внучка, дармоеды? — грохнул кулаком по столу Коробов, резко сменив тему. — Разжирели на моих харчах! Не хотите мышей здесь ловить — ловите в голодной России!..

У начальника оперативного отдела от его крика еще больше сморщилось личико и даже горб увеличился.

— Ищем, но все мимо, босс! — проскрипел он. — Спрятал Скиф ее и свою пассию…

— Где, горбатый?.. Где? Зачем?..

— Видно, в Сербию переправил, — развел руками тот. — А зачем?.. Чтобы вам не отдавать, босс. Понимает, что назад ее не получит.

— Иди. Хотя стой… На даче у Походина точно Кобидзе сгорел?

— Источник информации супернадежный! — обиженно проскрипел горбун. — Тот же источник подтвердил, что Кобидзе перед катастрофой был в ангаре вашей дочери.

— Был? — даже привстал с места Коробов. — Не врал кремлевский хлюст?..

— Не врал…

— Где Фармазон, выяснили?

— Московские бандиты дали наколку на Венгрию…

— И плешивый еще жив! — опять грохнул кулаком Коробов. — Указивку, как в совдеповские времена, ждете?

— Босс, убрать — пусть и бывшего — генерала КГБ без суда Чрезвычайного Трибунала? Люди «Феникса» нас не поймут.

— Учить меня? — вскипел Коробов. — Хотя… Хотя, может, ты и прав… Что с разработкой операции по срыву транша для России?

— По операции «Аист» согласовывали последние детали с балканскими партнерами.

— Можно запускать?

— Можно, босс.

— Иди. Но учти, за операцию «Аист» головой отвечаешь. Горбун сморщился, будто приготовился заплакать, и, прыгая по-птичьи, исчез за дверью кабинета.

* * *

Похоронив сына на сельском кладбище в двадцати километрах от Житомира, Походин вот уже две недели уединенно жил в тихом гостиничном комплексе на озере Балатон. Это заведение приобрел через подставное лицо его знакомый — один московский авторитет, подозреваемый на Родине в серии заказных убийств и третий год находящийся в общероссийском розыске. Браток и его семья, видя плачевное состояние постояльца, не особо донимали его расспросами и русским разгульным хлебосольством.

Время теперь остановилось для Походина. За эти две недели он изменился внешне так, что знакомые скорее всего не узнали бы в этом дряхлом старце былого респектабельного щеголя, завсегдатая модных московских тусовок: совсем обвисшие щеки, заросшие седой щетиной, фиолетовые провалы вокруг слезящихся, тусклых глаз, обтянутый сморщенной кожей череп с редкими кустиками белого пуха, согбенная, будто от непосильной ноши, спина.

С раннего утра Походин уходил на набережную, садился там на скамейку и с застывшим взглядом сидел не шелохнувшись до позднего вечера. Время от времени он доставал из кармана сделанную «Полароидом» фотографию и подслеповато всматривался сквозь слезы в холмик свежей черной земли среди покосившихся православных крестов под голыми зимними березами.

«Как же холодно там сейчас лежать моему мальчику!» — мучила его каждый раз навязчивая мысль, и слезы еще обильнее заливали его небритые щеки.

В его памяти возникали какие-то растрепанные картины из прошлого, и были они связаны почему-то только с детством сына. Вот Тото делает свой первый шаг по земле, вот он в детском садике скачет на деревянной лошадке, вот, взявшись за руку отца, гордо идет в свой первый класс…

А на девять поминальных дней по сыну попросил он крутого братка свозить его в Будапешт, в православный храм. Там Походин купил свечей столько, сколько смог зажать в ладони. К удивлению наблюдавшего за ним авторитета, все эти свечи он поставил исключительно за упокой чьих-то душ.

Когда была зажжена и поставлена в шандал последняя свечка, Походин с минуту постоял перед Николаем Угодником и сразу перешел к иконе Спасителя. Долго, немерено долго вглядывался он в лик сына Божьего. Браток так и не понял, то ли он каялся в чем-то перед ним, то ли просто разговаривал, то ли о чем-то молил его. Кончилось тем, что забывший о времени его постоялец побледнел как мел и без чувств рухнул на пол.

«Грехов мокрушных, наверно, много, — подумал московский авторитет. — В натуре, не принял, видать, Боженька его молитву…»

После посещения храма Походин совсем сдал, но по-прежнему каждое утро походкой лунатика тащился на свою скамейку. Частенько, к его досаде, с кипой русских газет и журналов к нему подсаживалась неряшливая старуха — мать братка, вывезенная им сюда из недружелюбной Москвы. Водрузив на русопятый нос затененные очки-велосипеды, она от корки до корки прочитывала все газеты и с астматической одышкой их комментировала, не обращая внимания на отрешенного постояльца. Лишь один раз Походин вышел из своего оцепенения — это когда старуха с ахами и охами показала ему на газетном развороте портрет Серафима Мучника в траурной рамке:

— От, итит их мать, чо творят в Москве-то!.. Пишут, в бизнесе ловок был упокойничек… Завистники, завистники урыли мужика… Осиротела, итит их мать, Россия…

Походин вырвал газету и, скомкав, выбросил ее в мусорную урну.

— Мразь!.. Не по его поганым мощам елей! — прорычал он опешившей старухе.

Однажды под вечер, когда порывистый ветер раскачивал на Балатоне штормовые волны, перед их скамейкой остановился вишневый «Шевроле-Каприс». Трое мужчин с военной выправкой вежливо, но настойчиво пригласили Походина в его салон.

— Виктор Иванович Коробов ждет вас на уик-энд в Цюрих, — сказал один из них по-русски.

— Я… я оплакиваю смерть сына, — покачал головой Походин. — Приношу вашему хозяину нижайшие извинения.

— У меня приказ доставить вас в Цюрих любой ценой, — твердо заявил мужчина, а два его товарища, встав по обе стороны скамейки, сунули руки в карманы плащей. В тусклых глазах Походина появился некоторый интерес.

— Любой ценой?.. Вы ничего не перепутали?

— Так точно — любой.

Походин чему-то усмехнулся и безропотно полез в машину. Мужчина сел рядом с водителем, а двое других обсели Походина с двух сторон на заднем сиденье и тут же проверили его карманы на наличие оружия. Вместо оружия нашли бумажник. Кроме паспорта, там ничего больше не оказалось. Лица мужчин разочарованно вытянулись…

— Вы не хотите забрать с собой деньги, вещи? — вкрадчиво спросил один из них.

— Без ничего, голыми мы приходим в этот мир — без ничего должны и уходить из него, — ответил Походин. — Вот все, что у меня осталось, — протянул он фотографию могилы Тото и язвительно добавил: — Как говорится, господа-товарищи, по усам текло, да в рот не попало…

Сидящий на переднем сиденье, взглянув на фотографию, пожал плечами:

— Каждому в свой срок…

Онемевшая старуха со страху перекрестилась и, икая, долго смотрела вслед умчавшейся по набережной машине.

— От, итит их мать, чо менты поганые творят! — вслух сказала она. Здесь, в Венгрии, ей всюду мерещились тайные агенты МУРа, и теперь она пребывала в полной уверенности, что сейчас именно они, переодетые муровцы, по ошибке замели их неразговорчивого постояльца, перепутав его с ее сыном, по которому Бутырка давно исходит горючими слезами.

* * *

Австрию пересекли ночью. Походин всю дорогу спал. Проснулся он на границе с Швейцарией. На ранчо в Альпах приехали на рассвете.

Прежде чем направиться к двери средневекового длинного здания из дикого камня, Походин несколько минут смотрел на заигравшую на востоке, над скалистыми снежными вершинами Альп, алую полоску зари, пока люди, появившиеся из здания, грубо не подхватили его под руки.

«Сыночка мой, твоему отцу тут еще та пьянка уготована! — подумал он. — Глупцы!..»

Все происходящее потом он воспринимал с ледяным спокойствием, лишь порой усмехался каким-то своим потаенным мыслям.

Неразговорчивые хмурые люди долго вели его по крутым лестницам, по длинным незнакомым коридорам, заставленным громадными винными бочками, потом пересекли большой зал с изуродованными манекенами на крутящемся подиуме. Наконец его втолкнули в глухую келью: без окон, с металлической кроватью и одним стулом, намертво прикрепленными к полу — здесь сорвали с него одежду и показали на полосатые штаны и куртку, висевшие на спинке кровати.

— У вас будут пожелания? — спросил один из сопровождавших после того, как он переоделся и стал похож на узника концлагеря.

— Я в этой жизни израсходовал все свои желания, — ответил Походин. — Разве что узнать, где я нахожусь?

— Хм… Семь веков назад это ранчо принадлежало храмовникам, рыцарям-тамплиерам, — уклончиво ответил тот. — С тех пор его зовут «Последним приютом пилигрима»…

— А-а, «Оставь надежду всяк сюда входящий»! — кисло улыбнулся Походин. — Ты утешил меня, мил человек.

— За столетия здесь многие нашли «утешение», — с потаенным смыслом произнес тот.

После их ухода Походин лег на кровать и сразу провалился в странный сон.

В этом сне вначале он услышал сладкоголосое церковное пение, плывущее по бездонному синему небу с пушистыми белыми облаками от золотых куполов Троице-Сергиевой лавры. Потом вроде бы со стороны увидел себя стоящим перед аналоем рука об руку с Ольгой Коробовой, одетой в белое подвенечное платье и фату. И был он в этом сне не плешивым и обрюзгшим стариком, а молодым стройным красавцем. А в седобородом, облаченном в золотую рясу священнике Походин узнал Инквизитора и почему-то не удивился тому… По обе стороны от Инквизитора стояли Скиф и душманский командир Хабибулла. И им не удивился он. Когда пришел черед обмениваться с Ольгой обручальными кольцами, сверху раздался вдруг страшный удар грома, стены православного храма затряслись и стали на глазах рассыпаться в прах… Вместо него из огня, дыма и копоти явились вдруг подземные чертоги с обитателями, будто сошедшими с полотен Иеронима Босха.

Перед Походиным и Ольгой стоял теперь уже не православный священник в образе Инквизитора, а сам Хозяин этих чертогов — Князь Тьмы!.. От него исходил сильный запах серы, и был весь он в шерсти, с рогами и копытами… Походин сразу признал его, потому что вроде бы где-то уже встречался с ним. Когда он вгляделся в его черты внимательнее, то похолодел. Из-под увенчанного рогами лба Князя Тьмы на него опять смотрели глаза Инквизитора, и в глазах этих, как в кратере вулкана, клокотало адское пламя. Князь Тьмы сорвал с Походина золотой обручальный венец, оттолкнул со злостью Скифа и водрузил венец на голову душмана Хабибуллы. Потом, стукнув в гневе об пол жезлом, погрозил Походину длинным крючковатым пальцем.

— Ишь, чего надумал, плешивый, ишь! — проблеял он. — Богу — Богово, а Мне — Мое!

Проснулся Походин в холодном поту от скрипа обитой кованым железом двери.

«Странный сон! — подумал он. — Неужто ведьма Ольга выжила в той самолетной катастрофе? Тела-то ее так и не нашли… Откуда в моем сне Хабибулла?» — удивился он.

Люди в черных длинных балахонах, полностью скрывающих лица, окружили его кровать.

— Пора, генерал, — сказал один из них. — Приближается Час Истины. Чрезвычайный Трибунал призывает тебя на суд.

— А-а, Трибунал!.. А нельзя ли попроще, без комедии?..

— Нельзя! Не нами учреждено то, и отменять то — не нам…

— Любит ваш хозяин дьявольщину, — проворчал Походин, поднимаясь с кровати.

На него накинули балахон и сковали наручниками руки, потом куда-то повели. Вели то по лестницам вверх, то опять спускались вниз. На всем пути слух Походина улавливал писк разбегающихся крыс. Когда донесся глухой бой часов, сопровождающие приказали ему остановиться.

«Полночь, — понял Походин, насчитав двенадцать ударов. — Сатанинское время…»

— Чрезвычайный Трибунал приступает к рассмотрению дела Походина Николая Трофимовича! — объявил кто-то сиплым басом.

Грубые руки усадили его на жесткий стул, и голос за спиной, показавшийся ему знакомым, приказал снять с него капюшон. Когда это было сделано, взору Походина открылся большой сводчатый зал со стрельчатыми готическими окнами, освещенный мигающим светом дымных факелов, с полом, выложенным черными и белыми квадратами.

В одном из затянутых паутиной углов зала Походин рассмотрел целый выводок копошащихся в мусоре крыс и, передернувшись от омерзения, перевел взгляд на закопченные стены. На них висели профессиональные инструменты средневековых палачей, старинное холодное оружие, портреты мужчин в рыцарских доспехах и под каждым портретом — щиты с геральдическими знаками. Под потолком сквозь копоть веков проступала какая-то каббалистическая цифирь и таинственные мистические знаки рыцарей-тамплиеров: солнце с изломанными лучами, перевернутые пирамиды, глаза в треугольниках, строительные инструменты… Два факела посредине зала вырывали из мрака длинный дубовый стол. За ним на массивных средневековых стульях с высокими прямыми спинками сидели шесть человек, облаченных в черные глухие балахоны с одними лишь узкими прорезями для глаз.

«Слетелось воронье на падаль! — зло подумал Походин. — Ужо потешитесь…»

— Подсудимый, с какой целью подчиненные тебе люди накануне гибели Ольги Коробовой проникли в ее ангар? — услышал он вопрос, но не понял, от кого он исходит.

— С одной лишь целью, чтобы ее гибель состоялась, — ответил он не задумываясь.

— Твоя роль в этой акции?

— Насколько я понимаю, полковник Чугуев предоставил вам «чистосердечное признание» исполнителя акции. Увы, уже мертвого Кобидзе… Там все правильно сказано о моей роли.

— Чугуев? — раздался удивленный возглас. Он узнал голос Коробова.

«С Чугуевым я маху дал. Кто-то другой заложил меня, — запоздало подумал он. — Хрен с ним — не ангел небесный!..»

— Расскажите подробнее о роли Чугуева в акции? — спросил кто-то из черных балахонов.

— Какая у него роль, Бог с вами!..

— Не упоминать его в этих стенах!..

— Ну, тогда дьявол с вами! — ухмыльнулся Походин. — К гибели Ольги Коробовой Чугуев не имеет отношения. Пронюхал, видно, что-то и пытался шантажировать меня… Ему очень нужен был миллион долларов. Искренне сожалею, что не оправдал его надежд. Все, что у меня было, ушло на спасение сына, но Богу было угодно…

— Не упоминать Его! — яростно сверкнули в прорези балахона чьи-то глаза, и на стол обрушился удар кулака. — Отвечай, подсудимый, что руководило твоим преступным замыслом?

— Хм… Я атеист был. Перед попом исповедоваться не приходилось, хоть перед слугами Князя Тьмы исповедаюсь, может, легче будет…

— Отвечай, подсудимый. Не вынуждай Чрезвычайный Трибунал прибегать к крайним мерам.

Сбоку от Походина тотчас возникли двое — в черных балахонах, с сыромятными плетьми в руках.

— Суета сует! — покачал головой он. — Что руководило моим преступным замыслом, спрашиваете?.. Страх и ревность. Да, да, представьте себе: старый, плешивый Походин любил молодую красавицу Ольгу Коробову. Давно, безнадежно. С тех пор, как впервые увидел ее в Афганистане. Через одну известную вам Контору помог ей основать фирму, обучил ее бизнесу, находил ей богатых клиентов и любовников. Более того, даже нашел ей мужа… У самого Походина неизлечимой болезнью болела жена, и он надеялся, что, когда ее не станет, он уговорит Ольгу разбежаться со своим голубым… Но к тому времени, когда его жена оставила сей бренный мир, Ольга, благодаря некоторым выгодным сделкам и семейным связям, сказочно разбогатела, а Походин, увы, невозвратно постарел… Теперь он не мог предложить ей себя даже в любовники… Когда она сожительствовала со своим голубым, у него еще теплилась какая-то надежда. Но из Сербии возвратился ее первый муж и его надежда сдохла, как подзаборная драная кошка… Из оперативной прослушки их разговоров я понял, что мне, как говорится, ничего не светит. Я задыхался от ревности к этому чертову Скифу. Апогей наступил, когда она бросила к его ногам все свое состояние. К его ногам, а не к моим и не своего родителя!.. Вы понимаете это!.. Понимаете!..

— Дальше, подсудимый?

— А дальше я решил объясниться с ней напрямую. Нашел же место, старый мудак, где предложить ей себя в мужья! Ха-ха-ха! На собачьей выставке… Получил я тогда от нее изрядно и даже по морде схлопотал. Но главное — она объявила войну мне не на жизнь, а на смерть… Моим преступным замыслом, как вы изволили выразиться, руководило желание отомстить ей за годы унижений. Я принял ее вызов и нанес упреждающий удар.

— Ты еще упоминал о страхе, генерал, — напомнил кто-то из черных балахонов.

— Вы знаете, кто такой на Лубянке Инквизитор? — спросил Походин, внимательно всматриваясь в черные балахоны.

— Знаем, — был ответ.

— А его нет тут среди вас? — спросил вдруг Походин и стал тыкать пальцем в черные балахоны. — Мне почему-то кажется, что он здесь… Может, он — ты?.. Или ты?.. Ты?.. Нет, ты?.. А может, он твой сосед, тот, справа? Хотя это не имеет значения: тут он или нет его, — отрешенно продолжил Походин. — Зверь свое дело сделал… Как же вы мне все осточертели!.. Заканчивайте свою бездарную пьесу…

— Не юродствуй!.. Чрезвычайный Трибунал не принимает во внимание психическое состояние подсудимых, — пробасил один из балахонов и напомнил: — Ты еще не ответил про страх.

— Страх — не главное в этой истории! — отмахнулся Походин. — Страх поначалу лишь был… Это когда она объявила, что сдаст Инквизитору всех причастных к одной старой истории, происшедшей в Афганистане. И… и еще сдаст всех причастных к бизнесу последних лет, в том числе и своего отца…

— Доказательства?..

— Разумеется, их нет у меня.

— Что это за бизнес последних лет?

— Он, э… очень специфичен… Пожалуй, я не раскрою его вам… Такой вот пердю монокль получается, господа-товарищи!..

— Займитесь подсудимым! — гневно вскочил со стула бас-балахон, обращаясь к двум черным балахонам с сыромятными плетьми в руках.

— Отставить! — послышался властный голос Коробова. — У Империи есть тайны, в которые не может быть посвящен даже ее Чрезвычайный Трибунал.

— Подсудимый, у тебя есть что еще добавить по существу дела? — ткнул в него пальцем балахон, крайний слева.

— Есть, — вскинулся Походин и будто в ледяную прорубь прыгнул. — Тот, чье имя вы не произносите в этих стенах, жестоко покарал меня за все зло, которое я совершил в угоду тому, кто дирижирует тысячами таких слепцов, как вы. Его цель — власть. Абсолютная… Власть ради самой власти и денег… Виновен ли я в убийстве его дочери?.. Виновен — отвечаю вам! Виновен и в том, что многие годы мостил ему дорогу к этой сатанинской власти. За грех этот черный меня и покарал Господь, лишил любимого сына…

— Не смей упоминать То имя! — громыхнул бас-балахон.

— Тьфу, труба иерихонская! — плюнул в его сторону Походин. — Не понимаешь, что скоро и тебе по заслугам твоим сполна воздастся?.. Поповское вранье, что на том свете за зло воздается! Не на том — на этом за зло злом воздается!.. Здесь… Только здесь, на грешной земле, каждый по делам своим получает! И ни одного, слышишь меня, Витька Коробов, ни одного из вас не спасет от карающего меча Всевышнего ваш мерзопакостный Князь Тьмы… И неважно, в чью руку Всевышний тот меч вложит: Инквизитора, прокурора, бандита или того же вашего Сатаны рогатого!.. А вложит — попомни, Витька!.. Попомни, рыло твое рязанское, косопузое!..

— Молчать!.. Молчать, плешивый!.. Молчать, твою мать! — заорал за спиной Походина побледневший Коробов.

Палачи, дождавшиеся своего часа, с остервенением обрушили на Походина сыромятные плети.

Черные балахоны под свист плетей заорали как бесноватые:

— Виновен — смерть! Смерть ему — виновен! Виновен!.. Смерть!.. Смерть!.. Смерть!..

Походин плюнул в их сторону и, смахнув с лица кровь, хлеставшую из рассеченной головы, зашелся вдруг в утробном смехе. От него заметалось пламя факелов на стенах, бросились врассыпную по щелям и норам крысы и пауки.

Смех душил Походина, буквально выворачивал его наизнанку…

— Распните его! — зажав уши, кричал бледный как полотно Коробов. — Распните плешивого!.. Распните!!!

Черные балахоны бросились на Походина злобной стаей, как голодные псы, спущенные хозяином с цепи. Сбив его со стула на пол, они с уханьем и отборным русским матом, отталкивая друг друга, принялись вгонять в его ребра свои «фирменные» ботинки…

А с закопченных старинных портретов на не виданное в этих стенах аутодафе восточных варваров бесстрастно взирали надменные храмовники-тамплиеры.

* * *

Чугуев вставил в компьютер дискету, переданную связником из Цюриха, ввел пароль, и на экране монитора появились вертикальные колонки цифр. Принтер выдал их на листе бумаги. Полковник бросил дискету в горящий камин и, сняв с полки том «Братьев Карамазовых», принялся за работу.

Расшифрованный текст гласил, что отныне он, полковник Чугуев Г. В., подчиняется напрямую Центру, который приказывает ему отменить все приказы генерала Походина Н. Т. по «Славянскому братству» и впредь осуществлять единоначальное руководство московским филиалом подразделения «Феникс» и негласное руководство «Славянским братством». Цели и методы деятельности подразделения остаются прежними. Для получения новых паролей и шифров ему надлежит срочно прибыть в Центр.

Сообщение обрадовало Чугуева. Во-первых, за границей, кроме Афганистана, он никогда не был, а тут не в какую-нибудь Румынию, а в саму Швейцарию!.. Во-вторых, оно выводило его из-под оперативного подчинения Походина. Этой минуты он ждал долгих десять лет. С Афганистана… Чугуев знал, что на той афганской наркоте Походин большие бабки сорвал. Этого он так и не смог простить ему, ибо он, проделавший всю грязную работу, получил от него лишь жалкие крохи. Правда, на них он смог построить себе дачку, домишко в псевдорусском стиле, в шесть комнат, покрытых музейными текинскими коврами, вывезенными из Афганистана…

— Синим пламенем, Трофимыч! — засмеялся Чугуев. — Сыночек ненаглядный папашку в говно с головой макнул, а!.. Так облажаться!.. Царство тебе небесное, Николай Трофимович, хоть сволочь ты был, не приведи господи! А может, еще, если язык откусишь, и пощадят тебя по старой службе-дружбе… Купишь домик где-нибудь в Испании и, глядишь, просмердишь до гробовой доски… А коли пощадят — свой «зеленый» «лимончик» я с тебя за «чистосердечное» Кобидзе все ж слуплю, не обессудь. Слуплю, и никуда ты, плешивый, от Чугуева не денешься. Сейчас еду за авиабилетом в Женеву, а оттуда, глядишь, махну в Венгрию. Там мы с тобой с глазу на глаз этот вопрос и обсудим. Думаю, Центр адресок твой мне подкинет…

Потом, за рулем, по дороге в аэропорт, у него, правда, мелькнуло некоторое сомнение: «А с чего это Центр новую должность вводит и полковника на московский «Феникс» сажает, когда у них в резерве генералы есть?»

Но он тут же успокоил себя: «Сажают, значит, там ценят его, Чугуева. Надо полагать, и на «зеленую» крупу не поскупятся, коли ценят. Слава богу, по нынешним временам никому дела нет, на чьем поле ты эту крупу склевал…»

* * *

На следующий день Чугуев в приподнятом настроении сошел с трапа самолета в аэропорту Женевы. Его встретили на шикарном вишневом «Шевроле-Каприс» трое мужчин с военной выправкой и повезли в горы.

— Разве мы не в Центр? — удивился он.

— Хозяин приглашает вас к нему на ранчо, — пояснили ему.

«Все тип-топ, Гена! — возликовал Чугуев, не рассчитывающий на то, что его, мелкую сошку в структуре «Феникса», допустят до самого Коробова, от которого он всегда получал только приказы по телефону, но которого никогда в жизни так и не видел. — Вон как встречают вас, Геннадий Васильч, — по полной программе! — ликовал он. — Тачка сияет, как у мартовского кота яйца, а телохранители — под стать президентским. В Девятке, наверное, мужики служили…»

— А не скажете, мужики, там на ранчо случайно генерала Походина нет? — поинтересовался он у неразговорчивых сопровождающих. — Соболезнования хотел ему выразить…

«Телохранители» переглянулись и ничего не ответили. «Народ вышколенный, службу знает», — оценил Чугуев и забеспокоился:

— Кстати, мужики, как тут с билетами? Мне бы на денек отсюда в Будапешт махнуть.

Телохранитель с первого сиденья протянул ему книжечку в глянцевой яркой обложке.

— С билетами тут хорошо, — улыбнулся он. — Но у вас самолет на Москву сегодня ровно в полночь.

«Они щи лаптем не хлебают, — подумал Чугуев. — Не хотят, чтобы я в Швейцарии без нужды светился. Тут ведь все спецслужбы мира орудуют и наших из внешней разведки, поди, как собак нерезаных. А в Венгрию потом смотаюсь, лишь бы адресок плешивого достать».

В холле ранчо его встретили два здоровенных швейцарца, явно не понимающих по-русски, и жестами пригласили следовать за ними. После долгого пути по лестницам и коридорам, уставленным огромными винными бочками, швейцарцы привели его в большой зал с подиумом, на котором в странных позах застыли десятка два пластмассовых манекенов. Почти все они были искромсаны пулями, а некоторые изуродованы так, что сходство с человеческой фигурой с трудом в них улавливалось. За манекенами просматривалась арка, перекрытая фанерным щитом, на которым был нарисован афганский душман, удивительно похожий на Хабибуллу. На голове, сердце и животе «Хабибуллы» виднелись небольшие полупрозрачные кружки мишеней.

Не успел Чугуев осмотреться, как в зал вошел грузный человек в домашнем халате и в ночном спальном колпаке. Было в этом обрюзгшем человеке что-то такое, что заставило полковника вытянуться по стойке «смирно».

«Коробов, — догадался он. — Вылитый член Политбюро ЦК КПСС…»

Человек подозрительно оглядел гостя с головы до ног, не подав руки, спросил:

— Полковник Чугуев?

— Так точно.

— Кто я, знаешь?

— Так точно. Коробов Виктор Иванович.

— У меня на лбу написано?

— Догадался…

— Люблю догадливых… Как насчет позавтракать, товарищ догадливый?

— Я, э… Я, собственно, в самолете… — растерялся от неожиданного предложения Чугуев.

— Брось, у меня тут по-свойски! — махнул рукой Коробов. — Мы у швицев в Альпах, а я тебя русскими щами, понимаешь, угощать буду. Немка-то моя, вишь, кислых щей на дух не переносит, вот по утрянке, пока она еще дрыхнет, я их тут, в тире, втихаря хлебаю. Люблю, понимаешь, все ядреное — нашенское. У швицев-то жратва без вкуса и без запаха. И сами они — без вкуса и запаха… — Подмигнув ему, Коробов подошел к пульту и нажал какую-то кнопку.

Через пару минут лакей во фраке и белых перчатках вкатил из боковой двери тележку с супницей, тарелками, запотевшим графинчиком и ломтиками поджаренного черного хлеба. Проглотив залпом приличную рюмку водки, Коробов сразу покраснел, на носу выступили капельки пота. Большую тарелку щей он выхлебал деревянной ложкой мгновенно и, проглотив под них еще рюмку водки, благостно откинулся в кресле.

— Теперь можно жить! — сказал он гостю, потеющему над своей тарелкой.

— Виктор Иванович, вы не скажете, где мне найти Николая Трофимовича Походина? — осмелился спросить Чугуев, когда со щами было покончено и лакей укатил тележку. — Сынок-то его, конечно, был, конечно, э…

— Недоумок был сынок, — выручил Коробов и, чему-то усмехнувшись, добавил: — А Трофимыча чего искать?.. Здесь скоро и встретишься с ним…

— Здесь? — удивился Чугуев. — А у меня информация, что в Венгрии, болеет Николай Трофимович.

— Болеет, болеет, — опять усмехнулся Коробов и подошел к пульту. — Я, кроме щей, по утрянке люблю, понимаешь, ленинской забаве потрафить. Владимир Ильич в бытность свою в Швейцарии был ба-а-альшой любитель пострелять из «браунинга», с которым никогда не расставался. И заметь, батенька, стрелял, говорят, вождь мирового пролетариата отменно, по-чемпионски.

Он нажал две кнопки на пульте. Из боковой двери появилась фигура в черном балахоне, а сзади послышался нарастающий шорох. Чугуев оглянулся — манекены за его спиной вращались с бешеной скоростью, падали на пол и тут же вскакивали, подпрыгивали вверх и летали над подиумом. Некоторые из них, как ему показалось, даже корчили свирепые рожи и угрожающе размахивали руками…

«Свят, свят! — мелькнуло у Чугуева. — Скачут, как черти в преисподней…»

Черный балахон открыл большой сейф, наполненный оружием всех систем.

— Стрелять после Афганистана приходилось, полковник? — спросил Коробов.

— Конечно!

— Посмотрим, посмотрим, какой ты снайпер! — пророкотал Коробов, кивнув на сейф. — Выбирай инструмент по вкусу…

Чугуев выбрал привычный русский «ТТ». Черный балахон вогнал в рукоятку пистолета обойму.

— Стрелять по мишеням на том парне, — показал он на арку с «Хабибуллой», который то скрывался за проносящимися «чертями», то появлялся на считаные секунды в створе между ними. Эта задача не была для Чугуева особо сложной. Тем более что Коробов, укрывшийся в будке с бронированным стеклом, пригасил свет на скачущих «чертях» и включил два верхних прожектора, осветивших «Хабибуллу» ярким светом.

— Неплохо, неплохо, полковник! — раздался усиленный динамиками голос Коробова после первых двух выстрелов Чугуева. — В сердце, в сердце ему целься, чтоб не мучился!..

В течение минуты он успел всадить в «Хабибуллу» еще четыре пули и уже ловил просвет для пятой, но «черти» на подиуме вдруг застыли как вкопанные…

В наступившей тишине послышался приглушенный стон.

За уплывающим куда-то вверх фанерным щитом с «Хабибуллой» в проеме арки показались чьи-то голые окровавленные ноги…

У Чугуева мороз полыхнул по спине.

— Спаси и помилуй! — прошептал он и закрыл глаза.

Когда открыл их снова, то чуть было не заорал благим матом… В проеме ярко освещенной арки стоял накренившийся деревянный крест… На нем, раскинув по перекладине стянутые цепями руки, висел окровавленный, истерзанный человек. Несмотря на хлеставшую из ран алую, дымящуюся кровь, человек был еще жив…

«Свят, свят, зачем на кресте-то его? — чувствуя, как встают волосы дыбом, подумал Чугуев. — Так это — я его… Кровь-то свежая…»

— Стреляешь плохо, полковник! — прогремел на весь зал усиленный динамиками голос Коробова. — Видишь, он жив. Подойди, добей его!

Подчинясь этому голосу, натыкаясь, как пьяный, на застывших на подиуме «чертей», полковник приблизился к безвольно висевшему на нем человеку. Крест был православный, наспех сбитый из обрезков горбылин. Чугуев поднял двумя руками пистолет, целясь в лоб распятому, чтобы разом прекратить его муки адские, и отшатнулся — сквозь кровь, заливающую глаза, с креста смотрел на него Походин. Он явно узнал его и даже силился протолкнуть какие-то слова сквозь выбитые зубы.

— Твою мать! — прогремел за спиной голос Коробова. — Кончай плешивого!

Чугуев выстрелил точно в сердце Походину.

Черный балахон взял у него пистолет и удалился в боковую дверь. На ватных ногах он добрался до кресла. В его голове звучали погребальным звоном колокола Хатыни и бился, не находя ответа, вопрос:

«Зачем на кресте-то его?.. На кресте-то зачем?..»

Скоро какие-то люди в черных балахонах унесли куда-то Походина вместе с крестом.

— Кончилась земная юдоль Николаши, — услышал Чугуев голос Коробова и увидел прямо перед лицом фужер с желтой жидкостью. — За это и выпить можно, полковник.

— На кресте-то его зачем? — поднял он глаза на Коробова.

— Хм… хм… Более удобной штуки для такого дела пока не придумали, — усмехнулся тот и с интересом посмотрел на Чугуева. — А что такое крест?

— Ну, на нем распяли…

— Крест — грубое орудие убийства… человека из Назарета, так?

— Так… — согласился Чугуев.

— С тех пор люди поклоняются кресту, так?

— Поклоняются…

— Поклоняются орудию убийства и страданий, зачем?.. — пристально всматриваясь в глаза полковника, спросил Коробов.

— В память о муках того человека… из Назарета.

— И на здоровье!.. Сделайте малую копию из дерева и вспоминайте о его муках… Так нет, делают, понимаешь, кресты из золота, серебра. Его, распятого, еще к ним пришпандорят… Вон какие они у попов на брюхах болтаются!.. Ювелиры осыпают их бриллиантами, драгоценными камнями, а бабы их еще потом на уши вешают. Каково, символ убийства и страданий — на уши!.. Профанация то веры… Веры человека из Назарета… И знаешь почему, Чугуев?.. — понизил до шепота голос Коробов, приблизив к нему мутные, как с похмелья, глаза. — Человек по природе хищник, зверь необузданный. Вера человека из Назарета мешает ему до конца раскрыться в природной сути своей. У сильных силу она отнимает, ставит их вровень со слабыми… Лучше верить в его Полную Противоположность… Тот же ни в чем человека не ограничивает, а значит, раскрывает его самой природой данное естество, а, полковник?..

— Мне это не приходило в голову, — шепотом ответил Чугуев и подумал про себя с нарастающим страхом: «Свят, свят, свят!.. О ком это он?.. Про Сатану никак рогатого!.. Он… он… он же сумасшедший!..»

— А пришло в голову, за что Трибунал осудил Походина? — так же шепотом спросил Коробов.

— Трибунал? — кинул на него испуганный взгляд Чугуев.

— Ты лишь исполнил приговор Чрезвычайного Трибунала, — засмеялся тот. — Думаешь, только за убийство моей дочери?.. Не-ет, полковник!.. Походин шел, шел, а дойти до Полной его Противоположности, ну того, кто на кресте, так и не смог…

— Это он Ольгу?..

— А ты будто не знал, что он.

«Его костоломы все из Походина вытрясли!» — с ужасом понял Чугуев.

— 3-знал! — пролепетал Чугуев под пристальным взглядом Коробова. — Я не успел только… Вот признание летчика Кобидзе, — торопливо достал он из кармана листок бумаги.

Коробов бегло взглянул на «чистосердечное» Кобидзе и насмешливо бросил:

— Миллион за эту цидулю я тебе не заплачу. Его заработать надо… Ты готов?..

— Что готов?..

— Заработать его.

— Готов выполнить любой ваш приказ, — вытянулся по стойке «смирно» Чугуев.

— Что ж… — протянул Коробов. — В таком случае приказываю незамедлительно приступить к операции «Аист». С деталями операции тебя познакомит вон тот горбатый, — кивнул он на появившегося из двери и двигавшегося странной прыгающей походкой человечка в черном капюшоне.

— Есть приступить к операции «Аист».

— Операцию провести лично от начала и до конца.

— Есть от начала и до конца! — гаркнул Чугуев.

— Да не ори так! — поморщился Коробов и протянул руку к горбуну.

Тот вложил в нее видеокассету. «Все засняли, сволочи!» — понял Чугуев. Коробов кивнул на видеосистему, висевшую на стене, и спросил:

— Есть желание посмотреть на результаты своей стрельбы, полковник?

— Не-е-ет!..

— И правильно, — согласился Коробов и, взвесив кассету на ладони, добавил со значением: — Как говорится, оставим для истории нашей организации…

Горбун скрипуче засмеялся, будто не засмеялся вовсе, а как ворон прокаркал.

* * *

В аэропорт в Женеву Чугуев возвращался уже в темноте на том же «Шевроле-Каприс», с теми же неразговорчивыми «телохранителями». От приподнятого настроения, с которым он прилетел в Швейцарию, не осталось и следа.

«Влип ты, Геннадий Васильевич, как кур в ощип!» — с тоской думал он, глядя на косые полосы мокрого снега, секущие лобовое стекло.

Операция «Аист», на проведение которой он получил приказ от Хозяина Империи и с деталями которой ознакомил его прыгающий человечек в черном балахоне, означала, что Чугуев должен незамедлительно доставить из России в Хорватию Скифа и Засечного.

«Легко сказать — доставить! — поежился полковник. — Скиф с Засечным огни и воды прошли и в медных трубах не задержались. Походин в конце концов об них клыки сломал, а они у него вон какие были».

Мысли его кружились, как белые мухи за окном лимузина.

Он был суеверен. В свое время Чугуев ознакомился с делом Скифа по угону вертолета в Афганистане. Как и предсказывал Скиф на допросах, распался СССР, громыхнула «Буря в пустыне», заполыхал пожар в Югославии, Карабахе, Приднестровье и Чечне.

А взять последнее… Как Скиф нашел ракетную шахту, куда походинский ублюдок упрятал его дочь? Мы неделю колотились, а они уже там…

Агент донес, что и Ольгу он предупредил о готовящемся покушении, — посмеялась, дуреха… Не черт же ему из-за спины подсказал?..

Вспомнил Чугуев и о донесении работающей на него цыганки, попытавшейся войти со Скифом в контакт в поезде Одесса — Москва. Та погадать на судьбу ему предложила, а он так посмотрел на нее, что «у нее матка опустилась и язык к гортани присох». Вроде бы еще спросила: «Ты кто, бриллиантовый?» А он ей тогда: «Тот, кто и без вас все знает».

Может, и наплела цыганка, только ее потом как подменили. Говорит, дар ее провидческий Скиф тогда одним взглядом убил. Сам дьявол сидел у него за плечами, на полном серьезе утверждала она.

«А если Скиф заранее догадается обо всем? — покрылся испариной Чугуев. — За кадык, как того американского офицера, и с концами, Геннадий Васильевич. Может, пристрелить его и доставить мертвым? — мелькнула мысль. — При сопротивлении, мол… — Но эту мысль пришлось отвергнуть после здравого рассуждения. — А тебя, Гена, за невыполнение приказа пристрелят вот эти «веселые» ребята, — покосился он на «телохранителей». — Им раз плюнуть!..»

Занятый мыслями, Чугуев и не заметил, что снегопад прекратился. По небосводу теперь величаво плыл лунный диск, заливая холодным голубым светом снежные вершины и пустынный автобан, проложенный по краю пропасти.

До самого аэропорта Женевы Чугуев не проронил ни звука. Молчали и «телохранители». Лишь в аэропорту старший из них, пожимая ему руку, многозначительно произнес:

— До встречи в Загребе, полковник…

«Эти трое тоже подключены к операции «Аист», — понял Чугуев. — Я бы много дал, чтобы эта встреча никогда не состоялась…» — мелькнуло у него в голове.

Только в самолете Чугуев несколько успокоился и смог проанализировать ситуацию.

Предстоящая операция «Аист» состояла из двух частей. Про суть первой части горбун лишь намекнул, потому что ее будут обеспечивать другие люди из «Феникса». На нем было лишь общее руководство всей операцией и Скиф с Засечным. «Зачем они понадобились Хозяину в Загребе? — рассуждал он. — Наверное, затем, чтобы там те трое жлобов вытрясли из них место, где спрятана его внучка. Потом, чтобы не было огласки, Скифа с Засечным придушат в каком-нибудь загребском подвале. Постой-ка, Гена: Стецюк требовал в Москве все адреса, по которым Скиф мог прятать девочку! — вздрогнул он, вспомнив отчужденное лицо Гната. — Но Стецюк «профи» по трупам, а не по киднепингу… Свят, свят! — даже перекрестился Чугуев. — Если сумеют из Скифа или Засечного вытрясти место, где спрятана девочка, то скорее всего ее труп найдут тоже где-нибудь в Хорватии или Сербии… А ее смерть свалят на них… Ну да!.. Тогда Коробов станет полным наследником всего состояния своей дочери. Но это уже не твои проблемы, Гена! — разозлился Чугуев на себя. — Тебе приказано доставить Скифа и Засечного в Загреб, а остальное тебя не касается».

Будить среди ночи жену и детей Чугуеву не хотелось, поэтому, забрав на платной стоянке у аэропорта Шереметьево машину, он отправился в свой загородный дом, где сразу, не раздеваясь, завалился спать.

Проснулся он в полдень от холода, и, когда растапливал камин, пришла мысль, которая до этого как-то его не посещала.

«Почему провести операцию «лично от начала до конца»? — спросил он себя и вздрогнул от страшной догадки: — Чтобы выманить в Загреб, а там в один подвал со Скифом. То, что знаю дела службы безопасности «Феникса», — полбеды. Моя личная трагедия в другом — в том, что мне будет известно, как Хозяин свою родную внучку… — подумал он, и будто пол под ним закачался. — Зачем ему мавр, сделавший свое дело?..»

— Ох, беда, беда! — запричитал Чугуев, заметался по гостиной, опрокидывая стулья и спотыкаясь о ковры.

Потом уже, бреясь в ванной комнате, он посмотрел на свое постаревшее за одни сутки лицо и спросил себя:

«Что делать будешь, Геннадий Васильевич?.. Может, в Лефортовском СИЗО, у Инквизитора, укрыться от людей Хозяина? Достанут и за тюремными стенами, — вымученно усмехнулся он. — Да, их «Аист», видно, и впрямь окажется для тебя птицей с черной отметиной. Видно, сука плешивая Походин тебя за собой в преисподнюю тянет… Остается, Геннадий Васильевич, надеяться только на Господа Бога, лишь в его силах не выдать тебя его Полной Противоположности»…

* * *

К дому Ворона Чугуев приехал в потертой куртенке и на старом ушастом «Запорожце».

Два часа уговаривал он Скифа и Засечного не лететь на Дон со станичниками Лопы, а скорее укрыться в Сербии, где им ничто не будет угрожать. Для продолжения разговора он настойчиво уговаривал их поехать сейчас к нему, в его подмосковную «хибарку». Обещал рассказать такое, отчего у них волосы дыбом встанут.

Скиф отозвал Засечного в коридор.

— Съездим, Семен, послушаем его песни? Может, узнаем, кто Ольгу и Сашку с Мирославом?..

— Съездим, — откликнулся тот. — Только я стволы возьму и парочку «лимонок». В гробу я видал: у синих в камере клопов кормить!

Ехали недолго. «Хибарка» Чугуева оказалась в соседнем поселке «новых русских». Она была скромнее дворцов Мучника и Ворона, но не намного. Каменное строение, зашитое деревом под древнерусский терем.

Движения у Чугуева на этот раз были мелкие, суетливые, как у морской свинки, а взгляд какой-то испуганный.

— Ребята, еще раз хочу предупредить: над вашей головой сгущаются тучи.

— Ты уже месяц каркаешь нам по телефону, — огрызнулся Засечный. — Как метеоролог из Сахары.

— И разве я не прав? Я говорю вам как ваш искренний друг. Вам нужно сегодня же ночью исчезнуть навсегда.

— Чего проще — бери пистолет и шлепни нас, — не скрывая иронии в голосе, отреагировал Скиф. — Исчезнем навсегда, как твоей душеньке угодно. Или ей угодно, чтобы мы исчезли как-то иначе, а?..

Чугуева даже перекосило при этих словах.

— Вы меня неправильно поняли — исчезнуть навсегда из Москвы и даже России, ибо здесь под вас подгонят все последние громкие преступления. Вы станете козлами отпущения.

— От козлов другого и не ждали, — сквозь зубы процедил Засечный, без приглашения раскуривая дорогую сигару из деревянного ящика, стоящего на инкрустированном перламутром столике.

— Апартаменты у тебя прямо-таки министерские, — заметил Скиф, рассматривая расписные, как в церкви, потолки.

— На трудовые… На трудовые средства все до последнего кирпичика выстроил этими вот самыми руками. — Он показал свои розовые ладошки. — Я народ люблю. Народный дух мне мил. Потому этот зал под терем отделал!

— Ты б народный дух в казарме понюхал после марш-броска, — выдал Засечный, сбрасывая пепел на дорогой ковер.

— И кухню люблю русскую, — не обращая внимания на реплику Засечного, суетился Чугуев, подкатывая десертный столик с закусками. — Чисто допетровские блюда предпочитаю, чтоб все целиком подавалось, без всяких там французских котлеток и паштетов. Как-то мы лосенка годовалого в спецлесхозе завалили. Нежного, еще не пуганого — мясо просто парное, потом от гонки по лесу не пропитанное. Я вот такие ломти одной вырезки взял, на камешке отбил и на решеточку… А по всему лесу дух такой… Будет время, я вас еще угощу…

Засечный и Скиф, слушая Чугуева, расправлялись с холодной стерлядью. Скифу стало даже не по себе, когда Засечный под страдальческим взглядом хозяина принялся уминать черную икру расписной деревянной ложкой, похожей размерами на черпак в солдатской столовой.

— Вы думаете, я не понимаю? Я все понимаю. Вам кажется — мы предаем национальные интересы. Ничего подобного! Главное, чтобы русский народ выжил. Задушили нас со всех сторон — понимаю. Ну и что?.. Культуру нашу подчистую вывели?.. Нечего жалеть — она вся с советских времен еврейская была: от музыки до кино. Все на базе еврейской культуры построено. «Семь сорок», азохенвей, так сказать… Чего ее жалеть? Я думаю так — раз прежняя культура была не наша, так какая нам разница? Сняли еврейский лапсердак, натянем другой. Да хоть бы и американский!.. Но там-то, под ним, нутро наше — русское. Оно все равно верх возьмет. Вот так-то! Теперь сечете правду жизни!

— Пока не сечем, правда у тебя какая-то странная — вся конъюнктурная и латаная-перелатаная, — сказал Скиф.

— Ну ты зря так, я же перед вами, как перед Всевышним, — обиделся Чугуев и, отвернувшись, широко перекрестился.

На одной из стен у него был целый иконостас с негасимыми лампадами, в фитильки которых были искусно вмонтированы маленькие электрические лампочки.

После десерта светская беседа перешла в деловую.

— Все улики сходятся на вас, — убежденно говорил Чугуев, роняя капельки пота с бледного лба. — Думаю, что сегодня вечером будет подписан ордер на ваш арест. Перекроют все выезды из Москвы, вас обязательно вычислят.

— Ты предлагаешь нам явиться с повинной? — спросил Скиф.

— Неплохой вариант, если хотите. Это сохранит вам жизнь. Пока вы будете под защитой закона, то есть в камере, до вас не дотянутся руки покровителей Мучника.

— Правильно, нас там попросту во сне задушат, — добавил Засечный.

— Вы могли бы сидеть там в отдельной камере до тех пор, пока не отыщутся настоящие убийцы. Я уверен, рано или поздно органы найдут, кто убил Ольгу. У меня припрятаны кое-какие показания, которые свидетельствуют о том, что перед ее вылетом в ангар наведывались неизвестные пожарники, проверяли ни с того ни с сего сигнализацию.

— Ты думаешь, ее убрал Сима?

— Больше некому… Хотя дело настолько темное, что никто не поручится, что Ольга по приказу папочки Коробова не имитировала самоубийство. Может, самолет в землю, а сама на парашюте в Клязьминский лесной массив. В тот же день могла запросто улететь к папашке в сытую и уютную Швейцарию.

Скиф скептически усмехнулся.

Чугуев многозначительно поднял палец кверху и замолчал, привлекая к себе внимание.

— Ребята, у меня есть возможность договориться насчет специального самолета. Экипаж вас доставит в любую точку мира.

— Даже на Мадагаскар? — взметнул рыжие брови Засечный.

— Пока только до Белграда, где вы можете, кстати, и остаться, — серьезно заметил Чугуев. — Машина готова и стоит под парами. Только… — он приложил палец к губам. — Только делать нужно все молча и оперативно. Решайтесь.

— Что, Семен, рождественские каникулы на Родине закончились? Рискнем? — незаметно подмигнув Засечному, согласился Скиф.

— Командуешь ты, командир…

Назад они выехали на все том же видавшем виды «Запорожце». По дороге в Москву на парковке сменили машину. На этот раз была старая «Волга». Сюжет с переодеванием завершился же на старом «Москвиче». Весь транспорт — отечественный. В народном духе, который так полюбился Чугуеву.

ГЛАВА 47

У ангаров подмосковного летного НИИ в свете прожекторов черным утюгом вырисовывались контуры старого военного транспортника «Ан-10». В его чрево из кузова армейского грузовика солдаты торопливо перегружали длинные зеленые ящики. Погрузка закончилась быстро, и грузовик с солдатами тут же уехал. И почти сразу у самолета закрутились лопасти турбин. Чугуев заставил Засечного и Скифа добираться до него короткими перебежками, в моменты, когда часовой на вышке поворачивался к спиной.

Только в салоне стало ясно, что Чугуев не врал — это действительно была спецмашина. Внутри часть пространства занимали зеленые ящики, погруженные солдатами, и огромный бак для керосина — лети хоть на край земли. Так как скамейки у бортов закрывали зеленые ящики, Скиф и Засечный сели прямо на них.

Летный экипаж из трех человек был в полном составе на своих пилотских местах. Чугуев сразу прошел к летчикам в кабину для какого-то разговора. Воспользовавшись его отсутствием, Засечный с ловкостью вора-домушника сорвал пломбы с одного из зеленых ящиков и, открыв крышку, удивленно присвистнул… Там покоилось на растяжках длинное серебристое тело зенитной ракеты «земля — воздух».

Они со Скифом молча переглянулись и, прикрыв крышку, приладили на место пломбы.

— Ну и куда ты нас собрался забросить? — настороженно спросил Скиф вернувшегося из кабины Чугуева.

— Как договорились — в Сербию! — с подобострастием официанта закивал тот.

— Ты полетишь с нами! — твердо сказал Засечный.

— Как прикажете, — охотно согласился Чугуев, склоняя голову с круглой плешинкой на макушке.

В последнее время его характер сделался неузнаваемо мягок, а взгляд — неуловим.

* * *

Ждать пришлось недолго. Заревели двигатели, самолет вырулил на полосу взлета и с ходу пошел на разбег. Скоро под ним проплыли огни какого-то поселка среди лесной глухомани.

Пассажиры сели на длинные зеленые ящики с ракетами, а Чугуев пристроил себе под зад круглый ящик и поминутно поглядывал на часы.

— Все в порядке, вышли из контрольной зоны… Чего тебе не сидится? — прикрикнул он на Засечного. — Ничего руками не трогай, тут все напичкано автоматикой — спецмашина как-никак. А ты как негр в Африке, все дай ему руками потрогать.

— Ага, — добродушно гыкнул Засечный. — У нас там все такие.

Чугуев засмеялся и, перейдя на серьезный тон, заговорщицки сказал:

— Теперь я вам могу открыться: нашей подпольной организации под названием «Славянское братство» главное — сохранить опытные офицерские кадры для будущей борьбы с оккупационным режимом.

— Который тебе зарплату платит, — добавил Скиф.

— Куда деваться…

Скиф вынул из кармана куртки курительную трубку и, постучав ею по колену, подошел к кабине пилотов.

На ее дюралевой двери была очень удобная ручка. Он заложил ее длинноствольным пистолетом «Магнум», так чтобы пилоты из кабины не смогли ее открыть, и повернулся к Засечному:

— Поручик Сечна, обыскать товарища полковника.

— У меня никакого оружия нет. — Чугуев стал выворачивать карманы. — Ребята, вы что?.. С ума посходили?.. Я ваш друг!

Оружия при нем в самом деле не оказалось.

— Друг с топором за пазухой, — придавил кадык на его горле Скиф. — Кто убрал Мучника? Говори, с-сука!

— Откуда мне знать? — просипел Чугуев.

В салон ворвались рев турбин и ледяной ветер, это Засечный открыл аварийный люк. Скиф отпустил Чугуева, и он безвольным кулем сполз к его ногам. Засечный схватил полковника за ворот и подтащил к люку.

— Не тяни резину, а то — куском дерьма на грешную землю! Чугуев пытался что-то сказать, но из горла рвался лишь хрип. Скиф крепко потряс его за плечи, после чего тот, откашлявшись, зачастил:

— Походин… Это Походин Мучника!.. Я вам признаюсь как на духу, Походин давно уже не работает в ФСБ. Его там вовремя раскусили и сразу от него избавились, еще и срок за все художества навесили…

Чугуев хотел сесть на ящик, но Скиф ногой опять сбросил его на пол.

— Какой он генерал, это мы и без тебя давно знаем. Колись лучше, где он еще наследил.

— У него в Москве группировка мощнее солнцевской и не так засвечена… Он и меня хотел… И убрал бы, если б полковник Шведов с Лубянки ему на хвост не сел. Шведова его бандиты убрали с дороги, да Контора быстро вычислила.

— Зря, выходит, на Шведова грешил! — повернулся Скиф к Засечному. — Не мог он мою Нику вызволить. Жалко мужика!

— Живой Шведов, — откликнулся Чугуев. — В Бурденко он, но в сознание пока не приходит.

— Ну, дай ему Бог, — вздохнул Скиф. — Давай дальше лепи горбатого.

— Походин свою шикарную дачу поджег и за бугор, — боясь, что его остановят. — А на сгоревшей даче труп обгорелый нашли, знаешь чей?

— Ну-у?

— Вертолетчика Кобидзе, по Афгану помнишь?.. Во-о!.. Кобидзе, как и я, знал всю его подноготную…

— Кто убил Алексеева и попа Мирослава? — наклонился к его лицу Скиф. — Отвечай, кто их?..

— Не знаю. Но уверен: по приказу Походина.

— За что? — наступал Скиф.

— Не знаю я. Походин — гроссмейстер закулисных дел, — затараторил Чугуев. — И мокрых тоже… Я все, все про него расскажу. Вы поймете, я не играю с вами втемную. Вы не представляете: он, как Азеф, гениальный провокатор. Втирается в доверие к фашистам, к сионистам, к уголовникам и банкирам. И всех стравливает.

— Зачем? — спросил Засечный.

— Чтоб бардак в стране не прекращался. Так проще под себя грести.

— А ты — святой, под себя не гребешь?

— Он меня наркотой в Афгане повязал и с тех пор держит за горло. А у меня двое пацанов, жена… Я вам расскажу, как он в Афгане на вэдэвэшного полковника Павлова, честнейшего человека, караваны с наркотиками повесил и сухим из воды вышел…

— Хватит! — оборвал Чугуева Скиф. — Наслушались, уши вянут. Семен, давай его на хрен в люк, пусть допоет свою песню на лету.

— Не посмеете, мои летчики… Они вооружены, — захлебнулся в крике Чугуев.

— Стрелять ни один летчик в самолете не будет, — успокоил его Скиф. — А на всякий случай у нас парашюты под рукой. Сам, наверное, распорядился их проверить. Дома жена, а на службе — девочка с погонами. Жалко помирать, а, полковник? — спросил он и резким движением поставил Чугуева на колени, наклонив над люком.

Ледяной ветер разодрал рот зависшего над бездной полковника и высек из глаз потоки слез. Огни проплывающего внизу какого-то города показались Чугуеву входом в преисподнюю, из которого рвутся наружу протуберанцы бурлящей огненной плазмы…

— Заглянул по ту сторону жизни, теперь одну только правду! — рывком вытянул его из люка Скиф.

Засечный, взглянув на белого как полотно Чугуева, захлопнул люк и, понюхав воздух, зло сплюнул:

— Тьфу, вонючка!..

Чугуев долго откашливался. Потом перевернулся на спину и хрипло сказал:

— Давай поторгуемся.

— Торговаться с Походиным будешь. А наш разговор прямой: ты рассказываешь все до конца и доставляешь нас в Сербию. До Белграда еще далеко, летчики в салон не выйдут. Туалета в этом транспортнике нет, а у летунов переносные писсуары. Ну-ну, давай поведай нам историю твоей подлости, — сел перед ним на длинный зеленый ящик Скиф. — Итак, кто и за что убил Ольгу?

— Походин.

— Музыка — кабацкая, слова — народные. Ты же говорил — Мучник! — возмутился Засечный.

— Это я раньше говорил… Теперь же вам чистую правду докладываю, — попытался прислониться спиной к ящику Чугуев.

Скиф помог ему. Полковник жалко улыбнулся и как-то по-собачьи посмотрел ему в глаза:

— Походин-то, конечно, Походин. Да спасал-то он своего друга Коробова.

— Отца Ольги? — вытаращился Скиф.

— Угу-у. Ольга проворачивала через свою фирму миллиардные сделки с оружием в «горячие точки». С этого все и имели…

Клиентов ей заграничных поставлял сам Коробов… У него в Цюрихе и оставалась львиная доля всех баксов. Конкуренты на Ольгу осенью наехали… Она испугалась или еще по какой причине, уж не знаю, но стала отказываться от таких сделок… Из Цюриха папаша на нее жал, по пять раз в день звонил, срывались сделки на астрономические суммы. А дочь уперлась и ни в какую. Тогда ее предупредили…

— Взорвали машину с шофером? — уточнил Скиф.

— Да.

— Кто взрывал?

— Гураев Иван из Львова. Рассчитывали, что одумается, а вышло: коса на камень. Ты появился — ей как шлея под хвост… Походин испугался, что она вот-вот в прокуратуру с повинной явится. Тогда бы всей их шайке конец… И в Цюрихе у Коробова спросили бы о происхождении его капиталов. Ольга не глупая, понимала, в какие игры играет… «Наружку» походинскую провела и улизнула на день в Швейцарию. А там со своим адвокатом перевела на тебя все, что было на ее счетах.

— На мою дочь.

— А нужна Коробову твоя дочь?.. У него самого наследник есть от немки, почти ровесник твоей дочери. Об этом ты подумал?

— Складно поешь, Гена, но чтобы отец руку на родную дочь…

— Я и не говорю, что с Ольгой он сам… Заинтересованные и услужливые, вроде Походина, всегда на стреме… Смотри, даже подшустрили, чтобы ее смерть раз-раз и списали на аварию с самолетом. Уж он-то, при его бабках, мог и из Цюриха раскрутить расследование.

— Почему не раскрутил? — спросил Скиф.

— А нужна была его шайке и ему самому эта раскрутка?.. Следствие ведь неминуемо вышло бы на контрабандную торговлю оружием. Скандал в газетах… Тут, блин, не до родственных чувств…

— Все равно… Отец же он, — не унимался Скиф.

— Малахольный ты! — скривился Чугуев. — Помнишь, в Афгане Хабибулла Ольгу умыкнул?.. А ведь тогда это все было подстроено им, самим Коробовым…

— Не понял? — вытаращился Скиф.

— Я и говорю, малахольный, — усмехнулся Чугуев. — Слушай сюда: Хабибулла Коробову на границу пять караванов с опиумом пригнал, по миллиону баксов за караван. Коробов ему тогда фактически дочь в заложницы отдал под те пять миллионов. А всю операцию осуществил Походин.

— Не верю!

— Веришь не веришь, а я сам тогда по рации передавал в ставку Хабибуллы о твоих с Ольгой прогулках по базарам и сообщил ему о выезде из гарнизона автобуса, в котором его люди и сцапали ее. С Хабибуллой-то я еще по Высшей школе КГБ был знаком… Кстати, Коробов кинул его тогда, как пацана, на те пять миллионов баксов.

— Ты сам передавал Хабибулле?.. — вырвалось у Скифа.

— Сам… По приказу моего непосредственного начальника генерала Походина. Представляешь, что бы с Ольгой было, если б тогда ты не вызволил ее?.. В гарем к нему десятой женой пошла бы или продал бы ее Хабибулла какому-нибудь грязному аравийскому бедуину… Вот и суди теперь об отцовских чувствах господина Коробова.

— Ольга об этом знала? — ошалело выдохнул Скиф.

— Осенью этой узнала… В Цюрихе Хабибуллу случайно встретила. Ты его тогда лишь ранил. Вот и пошла баба вразнос… Ты ж теперь Коробову — кость поперек горла.

— Не врублюсь!..

— Толкую же тебе, что у него на Ольгины баксы свой наследник растет. Без тебя он с внучкой без помех разберется…

— Ну, Алексеева и попа Мирослава за что? — взорвался Засечный.

— Всей информацией я не владею, но просчитать кое-что несложно, — осмелился посмотреть на него Чугуев. — Основная цель Коробова, конечно, Скиф. Но чтобы у правоохранительных органах лишних вопросов не возникало, вероятно, решили убрать вас всех троих, списав на сербские разборки и на хорватов, совершивших акты возмездия… Попа, по-видимому, убрали как свидетеля.

— Через Житомир на Пензу! — хмыкнул Засечный. — При чем тут сербские разборки?

— При том… Мучника и Алексеева с попом, всех — оружием югославского производства, — объяснил Чугуев.

— А Мучник где югославам дорогу переехал? — спросил Скиф.

— Говорю же, удобный момент заодно на вас и его труп повесить, — пожал плечами Чугуев. — Чтобы потом не возникал… Ольга ведь перевела на девочку часть и его активов.

— Мы Мучника — югославским оружием, и нас им же… — Скиф, катанув желваки, схватил его за плечо. — Фуфло толкаешь!.. Какие разборки? При чем тут сербы и хорваты? Отвечай, гад, ты этим оружием работал?

— Отвечай, или сброшу на хрен! — вскипел Засечный. Чугуев засучил ногами, стараясь отползти подальше от люка.

— Клянусь детьми, не я! — закричал он, увидев ярость в его кошачьих глазах. — Коробов ликвидатора-«суперпрофи» из Швейцарии прислал. Такие с нами даже в контакт не входят.

— Что же твой долбаный «супер» не довел «акты возмездия» до конца? — наклонился над ним Скиф.

— Миром правит случай… Мучника, как фраера, жадность сгубила. Рассчитывал, видать, вернуть свою долю, а получил дырку в голове… Это он подбил сына Походина похитить девчонку и потребовать у тебя выкуп. А лопухнулись они на том, что ты из-за своего фальшивого паспорта в Швейцарию выехать не мог. Когда мы ту шахту расшифровали, Коробов туда сразу направил Кастрата — ликвидатора с такой кличкой. По его приказу на моих глазах в вертолет загрузили килограммов сто пластита… Думаю, Кастрат имел от Коробова приказ ликвидировать всех вас в той шахте. Всех, и девочку тоже… Но вы непостижимым образом опередили его и боевиков Гураева…

— Всю обедню вам испортили, — съязвил Засечный.

— А ведь то правда, Семен, — посмотрел Скиф на Засечного. — Помнишь, тогда в шахте их главный приказал мочить всех, кроме Анатолия Походина?

— Кроме Тото? — настала очередь удивиться Чугуеву. — Интересно, за сколько Походин выкупил его жизнь у Коробова!.. Уверен, что тот вытряс из плешивого все до цента…

— И я отдал бы ему за дочь все до цента, убивать-то ее зачем? — простонал Скиф.

— Ты какой-то непонятливый, Скиф. А как она себя с его наследником поведет, когда вырастет? — поднял на него глаза Чугуев. — Нет ничего тайного, что бы не стало явным…

— Ну давай дальше, — вздохнул Скиф. — Спасай свою шкуру.

Чугуев растерянно потупился и пробормотал:

— До сих пор не пойму, как вы-то на ту ракетную шахту вышли…

— И мы не поймем, нас на нее то ли Бог, то ли сам черт навел! — зло хохотнул Засечный.

— Девочка и мы с Засечным пока еще живы, а вот Сашка Алексеев с отцом Мирославом — нет, — вздохнул Скиф. — Безвинных… Чмо ты позорное, Чугуев. Надо было тебя еще в Афгане пришить, не смердел бы теперь…

— Как я мог помешать ликвидатору? — пробормотал тот. — Молите Бога, что Тото Походин по-глупому влез в эту историю… Кастрат бы и вас перебил всех в Москве…

— Лапшу на уши он тебе вешает, Скиф, — сказал Засечный. — А ты их ему подставляешь.

— Нет, Семен, он не врет, — откликнулся тот. — Знаешь, почему он правду говорит?..

— Почему?

— Мы для него вроде бы уже покойники. А перед покойниками можно и душу наизнанку вывернуть. Ты пошарь-ка в салоне, уверен, что-нибудь интересное найдешь.

Засечный зыркнул бешеным взглядом на Чугуева и, не откладывая дела, принялся шарить по углам и багажным полкам.

Чугуев заерзал и, привстав, будто размяться, неожиданно метнулся к пистолету в двери. Скиф врезал ему коротким слева. Он рухнул на деревянную решетку пола. Скиф прижал его коленом и перетянул руки за спиной брючным ремнем.

— С ума сошел! — орал тот. — Хочешь угнать военный самолет?.. Тебя в любой стране объявят террористом. Нас ведут авиадиспетчеры… Что заподозрят — поднимут истребители и заставят пойти на посадку. Развяжите мне руки!

— Кончай базар! Рассказывай, как собираешься делать из нас покойников? — спросил Скиф.

— Я делать?.. Хотел помочь, как друг, а вы…

— Не ори, а соберись с мыслями… Ну что, поручик Сечна, нашел что-нибудь особенное?

— Нашел кое-что… — ответил тот с загадочной интонацией.

Из парашютного отсека Засечный вытащил два газовых баллона с проводками на головках и принюхался к ним.

— Зачем в транспортном самолете усыпляющий газ? — спросил он. — Помнишь, командир, нам в штабную хату босняки такую игрушку кинули?

— Это спецсамолет. Для какой-то операции, наверное, — побледнел Чугуев.

— Операции «Славянское братство», — рывком подтянул его к себе Скиф. — Ты заходишь в кабину к летунам… Там щелкаешь тумблером — головка баллона отстреливается, газ под давлением заполняет салон. Через три минуты братья-славяне спят сном праведников. Грузите их в бочки или в такие ящики и выгружаете в любой стране. Там еще наручники должны быть, Семен, пошарь.

Засечный сначала аккуратно снял с баллонов головки с проводками, потом, приоткрыв люк, выбросил баллоны за борт. Потом он снова пошарил в парашютном отсеке и, к своему удивлению, вытянул две пары браслетов.

— Для выгрузки, — усмехнулся Скиф. — Чтоб не дергались. Засечный злобно заклокотал и двинулся на Чугуева:

— Сука-а-а!!!

— Убийцы!!! Уголовники!!! — завизжал как резаный Чугуев. — Вас стрелять надо как бешеных собак!

Засечный впер в него мутный взгляд и смачно плюнул в лицо. Хотел еще вогнать ботинок в ребра, но его остановил Скиф.

— Погодь, Семен, — повернулся он к Чугуеву. — В какую страну курс держим?

— Пока кружим над Московской областью. Загорится зеленая лампочка над кабиной, значит, дали коридор на…

— Что замолк? — усмехнулся Скиф. — Подсказать тебе? На… на… Хорватию.

Чугуев вздрогнул и стал белее снега. «Правду доносила цыганка!» — пронеслось у него в голове. Он даже приподнялся, чтобы заглянуть за плечо Скифа.

Тот тоже оглянулся:

— Что ты там увидел?

— Мой агент — цыганка в поезде из Одессы — вас пасла… В донесении писала, что черта у тебя за спиной видела, — пролепетал Чугуев.

— Я его недавно перед церковью на паперти сбросил, — зло усмехнулся Скиф.

А Засечный ощерился вдруг по-кошачьи и отбросил Чугуева к люку:

— Лети к нему на рандеву!

— Успеем, Семен! — встал перед ним Скиф. — Я еще о нашей участи не все рассказал, и его, кстати, тоже, — кивнул он на Чугуева.

— Рассказывай скорее, чтоб его вонью не дышать! — прошипел Засечный.

— В ящиках с контрабандными ракетами нас, Семен, выгружают тепленькими в Загребе и в подвале без окон пичкают психотропами. В бреду мы проговариваемся, где Ника. Ее переправляют туда же, в Хорватию. Потом устраивают спектакль на границе с Сербией… Газеты выходят с аншлагами: «Нику Скворцофф похитил родной отец, международный преступник и террорист, боснийский полковник Скиф. Изувер вывез ребенка в Сербию и убил, чтобы завладеть ее многомиллионным наследством. Он и его сообщник, международный преступник Сечна, погибли в схватке с агентами хорватской безопасности и тэ дэ и тэ пэ…» Играют траурные трубы, дамы аплодируют «засекреченным» агентам, а экс-тесть, уронив слезу, входит во владение внучкиным состоянием. Так, чмо?..

— Коридор дадут на Сербию, — сглотнул слюну Чугуев. — Но самолет «случайно» собьется с курса, и истребители НАТО посадят его в Загребе. Там в нем обнаружат новейшие зенитные ракеты «земля — воздух» и сопроводительные документы в адрес сербских сил ПВО, а также ракеты «воздух — земля».

— Где они? — прошипел Засечный. — Где эти сопроводительные документы?

— В планшете у командира экипажа… в синей папке. Засечный рванулся к пилотской кабине, но Скиф схватил его за руку:

— Успеется, Семен!.. Подонки! — скрипнул он зубами. — ООН обвинит Россию в нарушении эмбарго на поставку оружия в Югославию!.. Полетят псу под хвост все международные соглашения! Вмешается НАТО!

— Само собой, — подтвердил Чугуев. — Но, кажется, сейчас главное для Коробова сорвать переговоры с МВФ об очередном многомиллиардном транше для России.

— По-крупному играет тестюшка!.. Зачем ему это?..

— Чтобы по стране покатились голодные бунты, погромы, хаос… А там, глядишь, если подфартит, можно и из цюрихского замка в Кремль перебраться.

— И ты пошел с ним на такое?! — притянул Чугуева к себе Скиф.

— Что я?.. Мошка над вязанкой горящего хвороста…

— Мошка-мандавошка! — процедил сквозь зубы Засечный. — Могли бы просто завалить, в тошниловку-то вашу зачем нас совать?

— Непонятливый ты, поручик Сечна! — вздохнул Скиф. — На нас, оказавших сопротивление при аресте, хоть атомную бомбу вешай… Мертвые показаний не дают, и адвокаты их не защищают…

— В корень зришь, Скиф! — подтвердил Чугуев. — Россия, мол, не только укрывала международных военных преступников, но и с их помощью, в обход эмбарго, наладила поставки оружия в Югославию. Ложь, поручик Сечна, чтобы в нее поверили, должна быть грубой, гы-гы! — истерично хохотнул он. — Скандал громыхнет аж до небес! И произойдет это, когда будет запущена очередная деза. На этот раз о том, что вы готовили вместе с сербами еще и удары возмездия по США, Нью-Йорку и Вашингтону. Точнее — теракты по важным государственным объектам и центрам массового скопления людей.

— Впечатляет! — задохнулся Засечный.

— Когда по твоему сценарию летуны должны пшикнуть газ в салон? — спросил Скиф.

— Как только дадут коридор на Сербию. Я заснул бы вместе с вами, чтобы не вызвать у вас подозрений… Ты хотел еще о моей участи рассказать? — напомнил Чугуев.

— Тебя убьют раньше нас. На кой хрен моему экс-тестю болтливый свидетель?

Чугуев изо всех сил пытался подавить подступившую тошноту.

— У меня дети… Что мне делать, Скиф? — просипел он.

— Отрабатывать свою жизнь.

— Как?..

— Взять себя в руки и приказать летчикам лететь туда, куда я тебе скажу.

— Если откажусь?

— Тебя — за борт, а летунам — ствол в бочину, и «Летите голуби, летите»…

— Нас с ними четверо, — в голосе Чугуева снова прорезалась угроза.

— С вас и одного Засечного хватит, — отмахнулся Скиф. — Найди мне хоть одного летчика, который умеет хорошо стрелять и прыгать с парашютом.

— А если я до конца раскрою карты?

— Смотря какую масть сдашь, — усмехнулся Засечный. — Крапленую — головой в люк…

— Иду ва-банк: я не полковник органов государственной безопасности.

— Догадывался, — равнодушно сказал Скиф.

— Я ушел в резерв еще в девяносто первом…

— Что, с Походинымым вместе? — спросил Засечный.

— Почти. Но я не сидел в тюрьме.

— Досадное недоразумение, — заметил Засечный. Чугуев, не обидевшись, кивнул и через паузу продолжил:

— Коробов сколотил подпольную организацию для захвата власти в России…

— «Славянское братство»? — перебил его Скиф. — Малы мы в руци ту вещь…

— «Славянское братство» — лабуда. Для отвода глаз. Серьезная организация — это законспирированное подразделение «Феникс», которое проводит, кстати, и эту операцию, под кодовым названием «Аист». Она состоит из трех взаимосвязанных частей…

— О двух я догадался, — кивнул Скиф. — Первая — мы с Засечным, вторая — эти ракеты для сербов и скандал до небес, а третья?..

— Третья?.. — нервно переспросил Чугуев. — Поток дерьма на ТВ и в других СМИ, который с каждым днем будет нарастать, как сель в горах. С утра до поздней ночи «дорогим россиянам» теперь будут рассказывать и показывать лишь о замерзающих северных городах, катастрофах, забастовках, педерастах, проститутках, наркоманах, о бомжах и кровавых бандитских разборках…

— Кому это надо? — удивился Скиф.

— Коробову. Для захвата власти в России. Это и есть третья часть операции «Аист», — посмотрел ему в глаза Чугуев. — Ты — вояка, должен знать, что современным скоротечным войнам предшествует массированная пропагандистская подготовка для дезориентирования населения противника.

— Русский народ для Коробова — противник?..

— Ты в этом еще сомневаешься?.. При подразделении «Феникс» Коробовым давно создано еще более законспирированное спецподразделение для проведения оперативных информационно-пропагандистских акций в печатных и электронных средствах массовой информации, и, учти, не только на территории России. Вот в какие коробовские кислые щи мы с вами, ребята, угодили…

— Щи с тухлятиной, — согласился Скиф. — И он думает, люди будут хлебать их?..

— Не скажи, — покачал головой Чугуев. — Люди устали от дикой приватизации и пустых обещаний, анемичной власти и казнокрадства. А подконтрольные Коробову СМИ с умыслом будут натравливать их на голодную армию и на депутатов Думы, на правительство, правоохранительные органы, на семитов и антисемитов, на коммунистов, фашистов, националистов и демократов. Всех на всех, чтобы у людей голова пошла кругом и была полностью потеряна идеологическая, религиозная и нравственная ориентация…

— Не пугай, — остановил Чугуева Скиф. — По Сербии знаю: за свою «ориентацию» люди, не рассуждая, кровью платят.

— Будет и кровь, Скиф, — хохотнул Чугуев. — На нее весь расчет… Это ты, малахольный, отказался готовить Коробову штурмовые офицерские отряды для захвата правительственных учреждений, а некоторые твои «братья по оружию» не отказались. По всему СНГ день и ночь натаскивают на тайных полигонах «Феникса» голодных господ офицеров уличному бою и нейтрализации больших людских масс.

— Когда они должны вступить в действие? — схватил Чугуева за воротник Скиф. — Ну-у, сказал «а», говори и «б», Чугуев.

— Когда? Когда окончательно будет обрушена финансовая система страны, — зло выкрикнул тот. — Начнутся стихийные бунты, погромы банков и офисов известных фирм… Сразу прекратятся иностранные инвестиции, и национальный капитал рванет за рубеж. Вот тогда-то под лозунгом спасения Отечества и вступят в дело коробовские штурмовые отряды. Его клевреты на телевидении уже исподволь готовят страну к такому варианту событий.

— Постой, а они там, на телевидении, ведают, что творят? — прервал Чугуева ошарашенный Засечный.

— Творят те СМИ, куда вкладывает деньги Коробов, — усмехнулся тот. — У одних временно интересы совпадают, другие, понимая, что режим обречен, рады лечь под любого нового хозяина. А на особо совестливых и болтливых у «Феникса» найдутся чистильщики и ликвидаторы. Кстати, даже покойный Походин из-за болтливости к «Фениксу» близко не допускался.

— Покойный?.. — вскинулся Скиф.

— Его убили неделю назад на ранчо Коробова в Альпах. Не только за Ольгу… Но и за то, что не смог до конца принять коробовскую веру в Полную Противоположность.

— Веру в чью противоположность? — вытаращился Засечный.

— Есть Бог, а есть еще он — Князь Тьмы. Его-то они и зовут — Полной Противоположностью…

Засечный захлопал круглыми глазами и машинально перекрестил лоб.

— Понятны три составные части операции «Аист», — усмехнулся Скиф и со злостью выбросил согнутую в локте руку. — Еще посмотрим, ребята, кто кого!..

— А этот самолет принадлежит кому? — поинтересовался Засечный.

— Лично Коробову, — ответил Чугуев. — Летчики из его службы безопасности.

— Развяжи его, Семен, — сказал Скиф. — Он мне будет нужен.

— Нужен? — изумился Засечный. — Зачем?

— Дочь мою охранять.

— Ну ты, блин!.. — даже поперхнулся Засечный.

Скиф показал курительную трубку, которую держал все время в руках…

— Трубка — и что?

— Не трубка, а радиомикрофон, — ответил Скиф, извлекая из нее миниатюрный предмет величиной с фасолину. — А это — «Панасоник», — достал он из бокового кармана куртки диктофон. — Послушаешь свой треп, Гена?

Этот журналистский диктофон с мощным радиомикрофоном Скиф обнаружил в бардачке «Мерседеса», когда забирал его у Ольги. Хотел завезти его ей в офис, но она сказала по телефону, что дарит диктофон ему и советует почаще им пользоваться. Особенно когда говоришь без свидетелей с подонками. Повинуясь какому-то внутреннему голосу, он замаскировал радиомикрофон в курительную трубку и прихватил с собой в самолет диктофон.

— Что с тобой, Гена? — спросил он Чугуева, у которого лицо покрылось синюшной бледностью.

— Отдай! — протянул тот руку к диктофону. — Это нечестно!

— Гы-гы-гы! — развеселился Засечный. — Хорь за честность выступает!..

— Не отдам, Гена, — сказал Скиф. — Если твой «Феникс» найдет мою дочь и Анну и с них хоть один волос упадет, то… Ты понимаешь, где услышат твой треп?

Чугуев обреченно кивнул.

— Правильно, Гена, у Коробова в Цюрихе и еще кое-где…

— Что я должен сделать…

— Твое дело… нейтрализовать посланных по их души ликвидаторов… Хочешь, как чибис, от их гнезда всякую мразь уводи. По ситуации… Но мой настоятельный совет: на тему Армагеддона, о котором ты нам рассказал, побеседуй тет-а-тет с Инквизитором.

— У меня нет доказательств.

— Подумай, как получить их.

— Понимаю, — вздохнул Чугуев. — Но за провал операции «Аист» мне перестанут верить, а могут и вообще…

— Разыграй шоу со страстями в клочья: мол, мудаки-летчики забыли загрузить в самолет баллоны с газом и сорвали операцию. А мы, прежде чем свалить из самолета, тюкнем тебя чем-нибудь не очень тяжелым и в ящик под бочок к ракете положим.

— Гениально! — сразу повеселел Чугуев. — А куда теперь летим?.. В Сербию?

— Нет, Гена, курс — на Ставрополь.

— Почему туда? — удивился Чугуев.

— У Семена зазноба там завелась, — отшутился Скиф и, хлопнув Чугуева по плечу, сказал: — Давай, Гена, кончай ля-ля тополя!

Больше уговаривать его не пришлось. Скиф вынул из ручки кабины пистолет, и Чугуев командирским голосом приказал пилоту:

— Запроси коридор на Ставрополь, командир.

— Есть запросить коридор на Ставрополь, — удивленно козырнул тот.

— Все идет тип-топ! — заверил его Чугуев.

Через некоторое время вверху кабины зажглась зеленая лампочка, и командир крикнул:

— Товарищ полковник, есть добро на Ставрополь. Ложимся на курс.

Чугуев махнул ему рукой, чтобы он закрыл за собой дверь кабины, и как лучший друг улыбнулся Скифу.

Дальше все было, как во время полета на охоту в отдаленный гарнизон, к бывшим сослуживцам. Сели на длинные ящики. Засечный рядом с Чугуевым. По-приятельски накрылись одним кожушком, который нашелся в летном реквизите, и Засечный под ним упер ствол в ребра Чугуева.

Летчики ничего не заметили, когда принесли им в салон термос с кофе и гору бутербродов.

Часа полтора летели по курсу, рассказывая анекдоты про «новых русских», чтобы не заснуть от монотонного гула турбин. И даже хохотали после нервного напряжения.

Чугуев показывал, что он не только дисциплинированный, но и компанейский парень. Только время от времени его донимала икота и нападал истерический хохот. Но, будучи опытным лицедеем, держался так, что летчики, время от времени выглядывавшие в салон с вопросительными лицами, ничего особенного в его поведении не заметили. Он честно отрабатывал свою жизнь.

Когда в иллюминаторе в лунном свете блеснула излучина Дона, Скиф с Засечным очень даже выразительно посмотрели на него.

— Пора, — поднялся Скиф.

Чугуев снова побледнел и, не сводя глаз с кожушка, под которым топырился пистолетный ствол, тоже поднялся на ноги. Но в это время опять из кабины показалась вопросительная физиономия пилота. Чугуев едва заметно подмигнул одним глазом Скифу и сложил руки крестом на груди. Летчик кивнул в ответ и скрылся в кабине.

— Сейчас наденут противогазы и будут кайф ловить, — подмигнул Скифу Чугуев.

Засечный было приготовился тюкнуть его ручкой пистолета по темечку, но тот отрывисто бросил:

— Я сам!..

Шагнув к выпирающему в салон шпангоуту, он со всего маху стукнулся головой о его острое ребро. Потом, не обращая внимания на хлынувшую из головы кровь, протянул руки, и Засечный защелкнул на них наручники.

Скиф для правдоподобия разорвал на Чугуеве одежду, после чего они помогли ему улечься в обнимку с ракетой в ящике.

Летчики через стекла противогазов посмотрели на вошедшего с пистолетом в кабину Скифа, как на пришельца с «летающей тарелки».

— Высота два километра, скорость триста километров, — жестко скомандовал он, освободив их от противогазов, а заодно и от пистолетов.

После того как приказ был выполнен, Скиф приставил ствол к виску командира:

— Полетная карта и документы на груз, сокол ясный!.. Тот скосил глаза на висевший сбоку планшет и прохрипел:

— С огнем играете! С вас живых шкуру сдерут!

— А с вас?.. — спросил Скиф и, сунув планшет за пазуху, посоветовал: — Хотите жить, соколики, не выходите в салон двадцать минут. Лады?

Жить летчики хотели, поэтому, включив автопилот, вышли в салон через полчаса.

Салон был пуст. Аварийный люк распахнут настежь, и ледяной ветер рвал в клочья занавески на иллюминаторах.

Услышав стук и крики, летчики извлекли из ящика залитого кровью Чугуева. Тот разразился яростными матюгами и угрозами в их адрес.

Не обнаружив в парашютном отсеке газовых баллонов, летчики растерянно посмотрели друг на друга.

— Где баллоны? — с угрозой спросил командир у второго пилота.

Тот, в свою очередь, посмотрел на штурмана, от которого разило спиртным.

— Я помню, клал их… — пролепетал тот. — Были на месте…

— А место на дне бутылки? — рявкнул Чугуев и коротким ударом послал его в нокаут, потом повернулся к командиру: — Из-за вашего раздолбайства сорвалась первая часть операции…

— Виноват, тащ полковник!..

— Что будем делать со второй?.. — сурово спросил Чугуев.

— Цыган под пистолетом забрал из кабины летный планшет, — отвел глаза командир. — А там полетное задание и сопроводительные документы на груз…

— Свои пистолеты вы тоже на водку обменяли, а?.. — вытирая с лица кровь, сорвался на крик Чугуев.

Летчики опустили глаза.

— Сволочи, как я теперь докажу натовцам, что груз предназначен сербам?

— Никак, тащ полковник, — стараясь не смотреть на окровавленного Чугуева, уронил командир. — Надо возвращаться в конюшню.

Опытный лицедей Чугуев закатил глаза и рухнул на решетку пола.

— Что смотрите, мудозвоны? — сорвался на своих командир. — Из-за вашего раздолбайства полковнику череп раскроили. Перевяжите скорее его.

— Большая потеря крови, — склонился над бесчувственным Чугуевым второй пилот. — Живым бы успеть довезти его…

Командир обреченно кивнул и, опустив плечи, направился в кабину.

ГЛАВА 48

Мартовское солнце яркими лучами ворвалось в кабинет Инквизитора. Свежий ветер из распахнутых окон развеял флагами портьеры и прошелся по бумагам на столе.

«Дожили до весны. Скоро на кабаний гон выезжать, — подумал Инквизитор и сразу погрустнел, вспомнив своего незабвенного Рамзая. — Не трави душу, Егор. С охотой отставить!» — приказал он себе.

Помощник, поставив на стол чай и печенье на блюдечке, хотел было закрыть створки окон, но Дьяков остановил его.

— «Конторе деда Никанора» свежий ветер всегда был на пользу, — пошутил он.

У него сегодня было немного свободного времени, и он решил разобрать бумаги в ящиках стола. Под руку попался плотный объемистый пакет. Инквизитор взвесил его на ладони и усмехнулся, вспомнив, как он попал к нему.

Полтора месяца назад его разбудил среди ночи начальник Управления ФСБ по одному из южных регионов России.

— Товарищ генерал, — доложил он. — Сегодня неизвестным лицом в управление подброшен объемистый пакет с надписью: «Весьма срочно. Дело государственной важности. Москва. В ФСБ России, генералу Дьякову. Вскрыть лично». Мы проверили его в том числе на взрывчатку и токсичность. Вроде бы все чисто.

— Какие соображения насчет неизвестного лица, Сергей Фомич? — спросил Инквизитор.

— С утра возле казенного дома, говорят, крутился какой-то здоровенный бородатый мужик, вродь бы кавказской или цыганской наружности…

— Цыганской, говоришь?..

— Вроде бы… Ищем, ищем его, Егор Иванович.

— За пакетом, Фомич, к тебе завтра прилетит майор Кулемза. Отдашь ему. И вот еще что, Фомич, не ищи ты того цыгана. И твои опера, ежели встретят его по случаю, пусть не узнают его…

— Лады, Егор Иванович. Тебе виднее…

На следующее утро Кулемза вылетел в южный город. На Лубянке доставленный им пакет снова исследовали и не обнаружили в нем ничего особенного. Вскрыв его в кабинете, Инквизитор нашел в нем летный планшет с проложенным курсом на Загреб, магнитофонную кассету и синюю папку с инструкциями на сербском языке по обслуживанию и боевому применению зенитных ракет класса «земля — воздух». Внутри синей папки была еще прозрачная пластиковая папка для файлов с сопроводительными документами на ракеты. Дьяков вставил в магнитофон кассету, и в кабинет ворвался гул самолетных турбин. Потом послышались голоса Чугуева, Засечного и Скифа…

Полдня Инквизитор потратил на прослушивание кассеты и изучение документов, потом вызвал Кулемзу и, держа за уголки папку для файлов, сказал:

— Здесь столько «пальчиков», майор, что, похоже, на целый роман хватит. Сними их и идентифицируй с «пальчиками» очень серьезных людей, поставивших подписи вот на этих документах. И вот еще что… у нас служил такой полковник Чугуев.

— Служил.

— Возьми его сегодня, Кулемза, но аккуратно возьми, без шума. Хочу с ним поговорить.

На следующий день Инквизитор уже смог побеседовать с Чугуевым тет-а-тет. Вначале тот возмущался произволом в отношении себя, требовал адвоката и наотрез отрицал всякую свою связь с мифическим подразделением «Феникс». Но когда Дьяков дал ему прослушать кассету и показал синюю папку с его «пальчиками», он буквально впал в транс. Во время следующих бесед Чугуев много говорил и никак не мог наговориться… Он уже никуда не спешил и просил только одного — надежной защиты.

Но нового о Хозяине Империи он ничего сообщить не мог. Так же, как и чего-то нового о подразделении «Феникс». Вся его информация была вчерашнего дня. Инквизитору было ясно, что после провала операции «Аист» Коробов Чугуеву, мягко говоря, не совсем доверяет.

Собственно, Чугуев сам понимал это. Как и то, что свободу и свою жизнь ему теперь надо усердно отрабатывать…

И вот сейчас, взвешивая в руке папку, Дьяков затаенно улыбнулся.

«Нужно собирать неопровержимые улики. Если все подтвердится, тогда эта папка громыхнет взрывом такой мощности, что вылетят из своих высоких кабинетов многие их сидельцы, подрядившиеся за доллары готовить погибель своей стране, — подумал он. — А пока пусть она полежит еще в надежном месте. Не пришло еще то время…»

В дверь просунулась скуластая физиономия теперь уже подполковника Кулемзы.

— Товарищ генерал, Чугуев снова просит вас о встрече, — доложил он. — Предлагает завязать двойную игру против «Феникса». Мне кажется, предложение дельное… Инквизитор поморщился.

— Попробовать можно, Кулемза, но знаешь, на Востоке говорят: «Предавший раз — предаст и сто раз».

Дьяков ожидал такого предложения от Чугуева, но считал, что «клиент пока не созрел» и форсировать его «двойную игру» не стоит, потому что в ней будут поставлены на кон десятки человеческих жизней. Они принадлежат разным людям: предателям и негодяям, разворовывающим страну, запутавшимся в хитросплетениях политических интриг, разуверившимся во всем и во всех, но и тем, для которых служение Отечеству не девальвированное, как «деревянный» рубль, понятие, а смысл и единственно возможный способ жизни.

— Времени на наших харчах у Чугуева много, — сказал Кулемзе Инквизитор. — Пусть свои предложения изложит на бумаге, а там покумекаем…

Кулемза вышел из кабинета.

Генерал вынул из ящика стола пачку карточек с наклеенными на них фотографиями.

Придвинув к себе металлический поднос, щелкнул зажигалкой и поднес к огню карточку с фотографией Серафима Мучника. Следом в огне исчезли карточки Тото Походина, Гната Стецюка, Ивана Гураева, Ленчика из Почаевска, Кобидзе, Лисьей мордочки, Гундосого, Мерина, Хряка, Бабахлы, Хайло, Прыща.

Перед ним оставалось еще несколько карточек. Карточку старого воровского пахана Ворона он отложил в отдельный ящик. Хотел было туда же положить карточку экс-генерала КГБ Походина, но чему-то усмехнулся и щелкнул зажигалкой…

Долго держал Инквизитор перед собой карточку с фотографией Ольги Коробовой, совсем уж было поднес к ней зажигалку, но, передумав, выдвинул ящик стола и положил ее рядом с карточкой бывшего афганского полевого командира Хабибуллы, а ныне — одного из крупнейших мировых торговцев нелегальным оружием и наркотиками.

В дверь заглянул сияющий помощник:

— К вам гость, товарищ генерал-лейтенант.

— Коли гость, пусть заходит.

Помощник посторонился. В кабинет, опираясь на палочку, вошел Шведов. Из-за его спины выглядывал ухмыляющийся Кулемза.

— Разрешите, товарищ генерал? — спросил Шведов, что-то пряча под курткой. Дьяков, обняв его за плечи, усадил на стул перед столом.

— Не рано ли поднялся, герой? — спросил он по-стариковски ворчливо.

Шведов смущенно улыбнулся:

— Дело у меня к вам.

— Какое еще дело, когда тебе завтра снова на операционный стол ложиться.

— Вот мое дело! — Шведов вытащил из-за пазухи и положил на стол ушастый пухлый комочек с красными глазами и победно торчащим хвостиком. — Дочь вашего Рамзая вот произвела на свет сие чепрачное чудище заморское… Так сказать, внука… Прошу любить и жаловать его, Егор Иванович.

А «чудище заморское», нисколько не смущаясь генеральских погон, для начала надудонило в поднос с пеплом, потом принялось исследовать широкий генеральский стол. Наступив себе на ухо, перевернулось, показав розовый животик, и, встав на толстые лапки, со шкодливым интересом уставилось на Дьякова.

— Ррррр! — сказало оно, будто здороваясь. — Ррррры! Генерал протянул ему указательный палец. «Чудище» тут же вцепилось в него своими молочными зубками и, упершись всеми четырьмя, стало тянуть на себя.

Кулемза толкнул Шведова и показал подбородком на Дьякова.

Обычно непроницаемые глаза Инквизитора были влажными и светились какой-то почти детской радостью.

— Ну, здравствуй, внук! — сказал он и поднес щенка к лицу. Тот исхитрился и с ходу цапнул его за нос.

Шведов и Кулемза впервые услышали смех Инквизитора. Положив щенка в ладонь кверху животиком, он поднял на Шведова погрустневшие глаза:

— Два раза нельзя войти в одну реку, Максим, но пусть внук тоже будет Рамзаем.

Шведов кивнул в ответ и спросил, меняя тему:

— Какая-нибудь информация о Скифе не поступала, Егор Иванович?

— Как в воду канули сербские войники, — ответил тот. — Питон почему-то решил, что это наша Контора скрывает от него его внучку, и потребовал вернуть ее. Стал осаждать МИД грозными письмами, а властные инстанции звонками. Пришлось нашему человеку в Швейцарии кое-какие бумаги ему показать… И… заверенную копию посмертного письма его дочери.

— И что Питон на это?..

— Больше не требует внучку! — засмеялся Кулемза.

— А девочку-то нашли, Егор Иванович? — спросил Шведов. Инквизитор переглянулся с Кулемзой и ничего не ответил.

— Жалею, что не успел познакомить вас со Скифом, — вздохнул Шведов.

— Еще познакомимся, — улыбнулся Инквизитор. — Уверен, рано или поздно сам придет к нам твой Скиф. А за девочку не беспокойся, Максим, ликвидаторов из «Феникса» мы к ней близко не подпустим…

Шведов облегченно улыбнулся.

Держа похрапывающий теплый комочек у груди, Дьяков подошел к окну, вдохнул в себя свежий весенний воздух и процитировал: —…«Да, Скифы — мы! Да, азиаты — мы, с раскосыми и жадными очами!..» Скифы… Понимаешь, какое дело, Максим: твой Скиф уменьшил мою стариковскую тревогу… Время сейчас поганое. Можно сказать, подлое время. Нечисть из всех щелей выползла. Но ясно одно: пока есть Скиф и такие, как Скиф, как ты, как Кулемза, государству Российскому быть. Все его хулители, растлители и разорители в конце концов о русского человека, как волны о скалы, разобьются.

— Я уверен в этом, — кивнул Шведов. — Только уж слишком русский человек терпелив и молчалив.

— «Альтиссима квэквэ флюмина минимо солу ля буатур», — сказал по-латыни Инквизитор и перевел: — «Самые глубокие реки текут с меньшим шумом». И никогда не меняют русла.

Порыв ветра развеял, как флаг, портьеру на окне. Маленький Рамзай напрягся на ладонях генерала и, подняв хвостик, сказал ветру:

— Ррррры!.. Ррррр!.. Ррррры!..

— А за внука спасибо! — взъерошил щенка Инквизитор. — Придет, придет его время, глядишь, и на кабана с ним прогуляемся…

* * *

Черное море в эту предновогоднюю ночь оправдывало свое название. Свинцовые волны тяжело прокатывались по палубе старой-престарой посудины. Всем своим понурым видом дряхлый танкер как бы говорил: пусть молодые ищут морских приключений и романтики, а мне бы скорей дотащиться до тихой Дунай-реки.

Шторм в тот день выдался в шесть баллов. Будь старая посудина чуть подлиннее, ее бы непременно разломило между гребнями волн.

— Сдурела, к чертовой матери! — тяжело закашлялся капитан Степаныч, провожая взглядом чайку.

Серая с белым птица вошла в крутое пике над мачтой и чуть не запуталась в снастях такелажа.

— Гостей нам накличет, — добавил капитан и глянул в бинокль в сторону береговой полосы.

Оттуда, прыгая с волны на волну, летел пограничный катер. Он, как чайка, уходил в глубокий крен то направо, то налево.

— Хвигурное катание на велосипеде, якорь им в задницу. И куда их несет нелегкая?

— На танкере «Р-150» — стоп машина! — заорали с катера в мегафон.

Помощник капитана выполнил команду без дополнительного указания. Степаныч накинул плащ и тоже с мегафоном под мышкой вышел к борту.

— Эй, на катере, что у вас стряслось? — спросил он.

— Примите пассажира.

— Мы идем до Белграда.

— Подавайте малый трап! — в приказном тоне предложили пограничники.

Степаныч сплюнул на палубу и затер плевок ногой, хотя с двух сторон ее заливало накатом.

Уцепиться за люльку-лестницу при такой качке мог только акробат. Но пассажир, ловко ухватившись за перекладины, поднялся на палубу.

Капитан катера крикнул в мегафон снизу:

— На берег не пускать до порта назначения.

— Арестант, что ли?

— Считай, что выдворен за пределы нэзалэжной Украины.

— У меня не «воронок»! Я буду жаловаться в пароходство… — шутя прохрипел капитан.

— Попутного ветра, Степаныч!

— Ветра как раз мне не хватало, мать их хвать! — прокряхтел капитан и снова плюнул через борт в пенный след уходящему катеру. И тут же оглянулся — не видит ли кто из команды?

Капитан поднялся в рубку и с отвращением скинул мокрую зюйдвестку. Глядя, как негаданный пассажир выжимает рукава куртки, негромко сказал ему:

— Счастливого Рождества, бегунец. Где бумаги?

Ему протянули целлофановый пакет. Не разрывая упаковки, Степаныч бегло глянул на пассажира и крякнул от неожиданности:

— Вот те номер… Ничего себе рождественский подарок!

* * *

Приземлились они тогда в Сальской степи и, закопав в землю парашюты, направились на хутор, где вел нехитрое фермерское хозяйство донской казак Лопа. Но верстах в пяти от хутора в голой степи нагнал их верховой седоусый милиционер. Свесившись из седла, зачастил замысловатым казачьим говорком:

— Не к есаулу ли Лопатину идут гости глодать кости? Если к Лопатину, то Семен Засечный, подхорунжий Донского казачьего войска и участковый тутошнего степу, — ударил себя в грудь седоусый, — зараз ходить на хутор не советует, на вас зараз засада там из омоновцев.

— Как, говоришь, тебя зовут? — вылупился на него скиталец африканских саванн и джунглей.

— Семен Засечный, — кинул руку к козырьку милицейской фуражки тот.

— А не врешь?

— Тю-ю, гад какой, неверующий!.. У нас полстаницы Засечных. В старое время, которые казаки по засечной линии стояли, чтобы ногаи и татарва набегом на Москву не прошли, те и писались подряд — Засечными.

— Чего омонам-то от нас? — спросил Скиф.

— Вам, паря, виднее… Но так тебе скажу: есаула Лопу молодые казаки им не отдали. А я верхи по есаульскому слову и вам наперехват.

— Мог бы сдать нас и еще звезду на погон приколоть, — сказал Засечный.

— Тю-ю, гад какой! — ощерил белые зубы участковый. — Мы в степу и при Советах-то дедовский обычай как могли берегли. Мент ты или не мент, а все одно позор на род твой казачий до десятого колена ляжет…

— А какой обычай? — спросил Засечный.

— «С Дона выдачи нет!» — слышал о таком, полный тезка? — спросил участковый и добавил, ощерясь: — Говорил мне Лопа, ан не могет быть такого, чтобы с обличьем, как твоя харя, и с фамильей нашенской был бы ты не нашенского, не казачьего роду, паря?

— Харю мою уже не отмыть, а делать-то нам что, тезка? — спросил Засечный, проникаясь уважением к участковому.

— Делать-то? — усмехнулся тот, осадив всхрапнувшего коня. — Пока по хуторам у казаков сховаетесь. А поутихнет гвалт, бумаги выправим, казачка моя по дедовскому обычаю пирогов в дорогу напечет…

Все лето Скиф и Засечный кантовались у казаков на Сале, на Кумылге и в азовских плавнях близ станицы Ахтарской. А когда над степью и плавнями потянулись караваны перелетных птичьих стай, все устроилось само собой. Появился Лопа с седоусым милиционером Засечным. Они привезли их новые паспорта и предложили перебраться к оренбургским казакам — кровным братьям дончаков.

Скиф предложение принял сразу, потому что у оренбуржиев находилась работа по специальности для Анны и была гимназия с преподаванием иностранных языков для Ники. Но Засечный, каждый раз провожающий затуманенным взглядом улетающих за море птиц, перед самым отъездом внезапно переменил решение ехать в Оренбург.

— Командир, — сказал он, косясь на клин диких гусей, — там, в Африке, потом у братушек-сербов в боях за Дубровник, под Скопле мне Россия виделась оттуда синеокой красавицей с длинной русой косой, идущей поутру средь березовой голубени к колодцу за водой… А приехав, увидел ее беззубой, грязной и пьяной старухой, на коленях просящей милостыню в переходах у трех вокзалов. Наша с тобой Россия осталась в туманном прошлом, а эта новая нам не принадлежит. Она, как вокзальная шлюха, легла под уголовную братву, под жирных Походиных и Косоротых и прочую шушеру… Сердце кровью обливается, командир!

— Понимаю тебя, Семен, — обнял его Скиф. — Но брошенное поле чертополохом зарастает, трудно его вырывать потом… Лемехом надо, хорошим новым лемехом уже сейчас поле перепахивать, чтобы следа от всей этой дряни не осталось. Зубами рвать. Ведь наше завтра, завтра России начинается сегодня… Я верю, Бог нам поможет!

Засечный с сомнением покачал головой.

— Командир, в Сербии братушки звали нас с Сашей Алексеевым твоими двумя крылами… Сашку убили гниды, мы сквитались с кем могли… Забирай Аню с дочкой, и махнем ко мне в Африку. И жить там у вас будет на что… Бог, конечно, всемогущ, но бесы пока всюду хороводят.

— Ты правильно говоришь, Семен, что «пока хороводят»… Ведь за правду, за жизнь людскую на земле бороться надо. Не заяц я, чтобы по свету бегать! Моя страна — это моя страна. Для жены и дочери моей — их страна. Поэтому говорю тебе — нет.

— Вольному воля, — вздохнул Засечный и, уткнувшись в Скифа лбом, добавил: — Прости, командир, и пойми… Дети у меня в Африке, восемь черненьких чувырликов.

— Не навсегда бы нам разминуться, Семен, — отстранившись, сказал Скиф.

— Как Бог даст, — кивнул Засечный и улыбнулся разбойничьей улыбкой. — Вмажем самогону по-окопному на посошок и Сашку Алексеева, святую его душу, помянем. Когда еще придется.

* * *

Отгоняя воспоминания, Засечный потряс кудлатой головой и потянулся к Степанычу с рюмкой.

— Степаныч, я тебе скажу, что тебе может не понравиться. Твои хозяева — суки. «Славянское братство» — хитро придуманный капкан, ничего общего не имеющий со славянской идеей. Отслеживают, кто из господ офицеров чем дышит, а когда нужно, их лбами сталкивают, как баранов.

— От, хай им бис! А я ще гроши не брал с них за услуги по нелегальной перевозке, — совсем огорчился капитан.

Засечный ничего не сказал, вздохнул и отвернулся к иллюминатору, за которым катились свинцовые зимние волны.

— Куда же ты? Война в Югославии закончилась, — спросил Степаныч и, вынув из кармана историческую пачку «Памира», пожевал краешек сигареты.

— Война закончилась, говоришь?

— Так куда конкретно? — не отставал Степаныч.

— Кто куда, а я к неграм в Африку, — сказал Засечный.

— Чего ты там оставил?

— Не чо, а кого. Восемь душ, и все черные.

— А на кой они тебе?

— Э, не скажи. Кожа черная, зато кровь родная — душа русская. Школу русскую открою.

— Из тебя такой прохвессор, — сказал Степаныч, — как из меня пономарь.

— Сам не выучился наукам, зато жизни научу.

— А где русских детей там возьмешь на целую школу?

— Моя Зинка постарается еще… — рассмеялся Засечный.

— А где те, что с тобой прошлый раз приплыли?

— Алексеева, что позеленел на твоей галоше от качки, уже схоронили под Калугой.

— Доходной был, сам видал.

— Да нет же — из-за нас какие-то гады шлепнули.

— А тот бородатый, чернявый такой?

— В калмыцких степях сховался.

— Где ж в степях сховаешься?

— Э, ты не говори. С одной стороны калмыки, с другой казахи, посредине Каспий. По ту и другую сторону Каспия живут казаки. Это значит, всегда укроют. Место не столь людное, как на Дону, теперь там настоящее Гуляй-Поле. Опять же Оренбург казацкий под боком, а за ним вся Сибирь тебе открывается.

— Пошли, значит, снова казаки гультевать по земле Русской… — вздохнул капитан и заглянул в иллюминатор…

Вместо эпилога

Свинцовые волны нагоняли воду в дунайское гирло, заливая топкие камышовые плавни. Черный танкер шел по чистой от ледяной шуги воде не спеша и старательно, почти без сигнальных огней и прочей корабельной иллюминации, сторонясь нахальных каботажных судов западноевропейской приписки.

На обгонявших его ярко освещенных рождественскими гирляндами современных теплоходах играла разухабистая музыка, подвыпившие пассажиры орали здравицы, словно празднуя над кем-то победу, и, смеясь, показывали пальцами на черную развалину, черпающую бортами накатную волну.

Пахарь-танкер тяжело выгребал против течения под украинским жовто-блакитным флагом. На корме с трудом, но еще можно было прочитать проступающее сквозь черную облупившуюся краску его прежнее название: «С К И Ф».

Предисловие

Что такое истинная литература?

В среде интеллигентов-писателей бытует мнение, что это скучно и что эта литература именно такой и должна быть: мол, творчески пишут не для того, чтобы людей развлекать. На это есть боевики и детективы. Однако кто посмеет утверждать, что скучно читать Данте или смотреть пьесы Шекспира?

Я думаю, что истинная литература, наоборот, интересна. Интересна, во-первых, языком. В романе Александра Звягинцева язык сочный — иногда грубый, иногда изысканный. У него не только пьяные бандиты говорят, как им присуще, но и коровы и березы у него оживают, потому что он находит для них свои, своеобразные слова.

Во-вторых, истинная литература интересна туго завязанной интригой с загадками, с неожиданностями, с хитроумным переплетением причин и следствий. Хочется знать не только что будет дальше, но и что было раньше. Александр Звягинцев способен так построить сюжет, что невозможно догадаться, кто из действующих лиц истинный герой, а кто отъявленный мерзавец. Это безусловно порождает интерес к чтению его произведений.

Любопытно, что читательский интерес иногда возникает к описанию чего-то очень хорошо знакомого, скажем, как у Чехова, а иногда совсем вымышленному или карикатурному, как у Гоголя. У Александра Звягинцева присутствует и то, и другое. Его герой возвращается домой после долгой разлуки с Родиной, и его ждет множество сюрпризов. Россия открывается ему с совершенно незнакомой стороны. То же самое происходит с читателем, который читал и Чехова и Гоголя, а вот с изнанкой жизни, где действуют «герои нынешнего времени», умеющие убивать и чувствующие себя в «зоне» комфортнее, чем на свободе, совершенно незнаком.

У меня интерес к истинной литературе зависит от ее диапазона: от басов до сопрано. Если в ней речь идет о мещанском счастье, мне это быстро наскучивает. А вот если как в романе Александра Звягинцева, где герой за плечами носит черта и безудержно стремится к Богу, тут я начинаю дышать свободнее. Ты мне давай сразу ад и рай, а не какое-то там чистилище. И на этом поприще автор достоин похвалы: вертикальное измерение проходит через все его творчество — от добра к злу, от неверия к вере.

И даже дьявол у него в заключение… распят.

Владимир Волкофф,

лауреат Международной премии мира, премий Французской Академии Жюля Верна, Шатобриана (Франция)

Примечания

1

Зензеля — землетрясение (дари).

2

Прошу прощения (польск.). — Примеч. ред.

3

Как дела (дари).

Content

Естественный отбор

Пролог

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

Вместо эпилога

Предисловие

Примечания