Сергей Зверев

Гастроли Жигана

Глава 1

Проще всего в Москве оказалось приобрести оружие.

Макеев долго и придирчиво выбирал на тайном складе у подпольного торговца то, что ему посоветовал хозяин. Потом показывал Панфилову. Тот несколько минут вертел в руках, примериваясь, и откладывал либо влево от себя, либо – вправо. То, что справа, – покупали, то, что слева, – их не устраивало. Справа, надо отметить, набралась довольно изрядная куча, в которой были и гранатометы, и взрывчатка, не говоря уже о скорострельном оружии.

Макеев с увлечением занялся подготовкой к предстоящей войне с лидерами московского криминала, которую они с Панфиловым собирались объявить, и проявил при этом очень даже неплохие организаторские способности. Он вообще талантливым организатором мог бы стать, если бы его в свое время не вышибли из московской милиции. Макеев разделил все приобретенное вооружение на несколько частей и устроил в разных концах Москвы нечто вроде тайных арсеналов.

На деньги, полученные от Лилечки, можно было экипировать взвод спецназовцев, оснастив их самым современным снаряжением, пусть даже каждый из них уже был вооружен и оснащен за пятерых.

Сложнее было определиться с объектами ликвидации. Каждая кандидатура вызывала у компаньонов ожесточенный спор, и только после долгих обсуждений, ругани и взаимных обвинений Макеев с Панфиловым приходили к единому решению.

Панфилов утверждал, что ошибиться им трудно. Если человек пользуется в Москве репутацией криминального лидера, можно не сомневаться не только в том, что на его счету не одна человеческая жизнь, но и в том, что он на этом не остановится. Неважно, по каким мотивам – за деньги или по маниакальной потребности, – но от его руки погибнет еще немало людей в самом ближайшем будущем.

Константин был уверен, что у людей, которые сделали убийство своей профессией, развивается непреодолимая тяга ко все новым и новым убийствам. И скоро уже сам процесс умерщвления человека доставляет им удовольствие. Конечно, он, Константин, не психолог и не берется анализировать, как формируется у них это навязчивое маниакальное состояние, но ему и не надо ничего объяснять. Он просто знает, что это именно так. Он научился обостренно чувствовать противника еще в Афгане, а позже – и в Запрудном, во время разборок с «братвой». И в «зоне», и во время «похода в Дагестан» Константин убеждался в том, что интуиция его практически никогда не подводила.

Макеев же кричал, что не может доверять интуиции, что он привык руководствоваться логикой и точной, проверенной информацией. Они взяли на себя слишком серьезные обязательства, и он не хочет, чтобы от его руки пострадали невинные люди.

Константин просто зверел при словах «невинные люди» и готов был броситься в драку со своим компаньоном, доказывая, что уж ему-то хорошо известно, что в криминальной среде не бывает невинных людей.

В конце концов пришли к такому варианту. Панфилов предлагал очередную жертву, исходя из своих представлений о московской криминальной иерархии, а Макеев проверял, не ошибается ли он, – обращался к своим старым приятелям, имеющим доступ к базе данных МВД, и получал исчерпывающую справку о деятельности человека, которым он интересовался.

И надо сказать, что Панфилов никогда, буквально ни разу, не ошибся, выбирая очередного кандидата для ликвидации. Макеева это поначалу злило, потом просто удивляло, потом эта черта Панфилова его и удивлять перестала. Позже он начал этим просто пользоваться, полностью полагаясь на способность Панфилова безошибочно определять человека, который подходит под их мерки как кандидат в покойники, то есть как объект ликвидации.

Панфилов предложил прежде всего начать с московских киллеров.

– Мы с тобой сделаем Москву таким городом, – говорил он, – которого наемные убийцы будут бояться, как пуганая ворона куста. Если твоя милиция не может этого сделать, я… Прости, Саша, я хотел сказать мы… Мы сделаем это сами, вдвоем с тобой. Не знаю, сколько этих тварей нам придется уничтожить, прежде, чем они поймут, что Москва – опасный для них город. Но я не отступлюсь, я пойду до конца, вот увидишь!

– Что это ты меня убеждаешь, будто я в тебе сомневаюсь? – иронично хмыкнул Макеев. – Или ты сам в себе сомневаешься?

– Да я!.. – вспыхнул Панфилов, но тут же взял себя в руки и рассмеялся. – Ладно, ты прав. Не болтать нужно, а дело делать.

– Костя, объясни мне, неразумному, одну очень простую вещь, – перебил его Макеев. – Как ты собираешься выслеживать этих самых киллеров? Ты что, знаешь, где у них «гнездо»?

– Оставь свою иронию для девочек, – усмехнулся Панфилов. – И не считай меня идиотом. Я уже пару дней над этим голову ломаю. И кое-что все-таки успел придумать. Слушай сюда…

План Панфилова был прост до банальности. Но в некоторых случаях «банальное» еще не значит «неэффективное». Макеев сразу оценил, что идея Константина плодотворна, хотя, может быть, и несколько примитивна.

Денег у них осталось вполне достаточно, рассуждал Панфилов. Ничто не мешает им самим «заказать» убийство какого-то известного человека. Денег хватит. Потом взять этого человека под свое наблюдение и поджидать, когда к нему явится киллер, чтобы исполнить их заказ. И спокойно совершить свой карательный акт.

Едва Макеев открыл рот, чтобы высказать сомнение, не слишком ли большому риску они подвергнут в этом случае человека, из которого сделают приманку, как Панфилов сразу же заткнул его, заявив, что еще одно сомнение в успехе, и он будет работать один. На хрен ему нужны партнеры, которые сомневаются в своих силах!

Но прежде всего необходимо было принять меры предосторожности. Тот, кто примет заказ, не должен знать их в лицо.

На встречу с Лешей Газетчиком Панфилов пошел в парике, с наклеенными усами и со вставленными за щеки ватными тампонами. Макеев долго всматривался в его новое лицо и остался доволен маскировкой. Узнать Константина было невозможно.

Леша Газетчик работал барменом в одной из забегаловок на Садовом кольце и пользовался репутацией человека, который имеет связи с очень серьезными людьми. Но репутация не улика, за одну только репутацию привлечь невозможно, и Леша счастливо избегал ареста даже в тех случаях, когда на него падало подозрение. Милицейское досье на него пухло с каждым месяцем, накапливая сообщения о его причастности к разного рода ограблениям и заказным убийствам, но ни одного прямого доказательства, что именно Леша выступал наводчиком, не было.

Кличку «Газетчик» он заработал в те времена, когда взялся пробовать свои силы в журналистике. Барменских чаевых и гонораров за наводку ему показалось мало, и он решил подработать в газете. А может быть, вовсе и не в деньгах было дело, а просто обуяла Лешу жажда творчества, и он обратился к тому материалу, который знал лучше всего.

Леша пришел в редакцию «Московского репортера» и принес заведующему отделом криминальной хроники несколько небольших сюжетов о преступлениях, совершенных прошедшей ночью. О некоторых из них было сообщено в вечернем выпуске теленовостей. Редактор поразился умению неизвестного ему автора точно и живописно изображать подробности и детали случившегося.

Подробности и в самом деле были впечатляющими. Леша называл, например, марку пистолета, хотя сам пистолет на месте убийства найден не был. Или вдруг мелькнуло у него упоминание, что один из незадержанных грабителей, почистивших комиссионный магазин, хромал на левую ногу. Редактор счел, что Леша страдает излишней в выбранном им жанре склонностью к фантастике, но вычеркнуть эти подробности забыл или не захотел.

Каково же было его удивление, когда через час после выхода газеты с подготовленными Лешей материалами в кабинет редактора вошли двое в штатском, предъявили удостоверения офицеров ФСБ и поинтересовались, кто автор подборки криминальной хроники. Редактор пожал плечами и назвал Лешины координаты. Лешу арестовали прямо в баре на Садовом кольце, в тот момент, когда он хвастался перед официантами тем, что его фамилия стоит под большой подборкой материалов в популярной московской газете. Официанты не верили, Леша горячился.

Допрашивали его не меньше двенадцати часов, но так и не смогли сбить Лешу с версии, которую он придумал, пока его везли на Лубянку. Леша твердил, что все эти истории, со всеми подробностями, рассказал ему ночной посетитель, очень пьяный молодой человек, которого он никогда прежде не видел, имени его не знает, и как теперь найти его, Леше, естественно, тоже неизвестно. Леша истории запомнил, а утром записал и отнес в редакцию, так как с детства мечтал стать журналистом. Но жизнь распорядилась по-своему, и ему пришлось стать барменом.

Внешность посетителя он описал очень подробно, с его слов был составлен портрет этого молодого человека, но Леша ни разу не сбился, описывая его раз за разом. Он повторял одно и то же, поскольку описывал не абстрактного человека, а известного французского киноартиста Жана Поля Бельмондо, только волосы ему подлиннее сделал, но эту деталь можно было и запомнить.

Короче, Лешу отпустили, хотя извиниться перед ним почему-то забыли. Но главные Лешины неприятности оказались связанными вовсе не с правоохранительными органами. На работе в баре он на следующий день не появился и отсутствовал три дня. Когда же появился вновь, официанты узнали его с трудом, – все лицо было в кровоподтеках, да и передвигался он с заметными усилиями.

После этого он уже не предпринимал попыток реализовать свою мечту о журналистике, но кличка «Газетчик» приклеилась к нему прочно. Не исключено, что именно после этого неприятного случая укрепилось мнение о его тесных связях с серьезными людьми, хотя теперь это уже было бы невозможно установить.

Панфилов заявился к Леше в бар, заказал три порции самого дорогого коктейля с идиотским названием «Зачем жениться» – термоядерную смесь из самых серьезных напитков: джина, коньяка, сорокаградусного апельсинового ликера «Куантро» – и, усевшись у стойки, завел разговор о том, о сем.

Расспросив Лешу о последних московских новостях и рассказав ему пару анекдотов, Константин объявил, что у него сегодня день рождения, и приказал угостить всех в зале не менее дорогим коктейлем «Золотой палец» из золотистой текилы и того же «Куантро» с лимонным соком. Смесь, как утверждал Леша, получается сногсшибательная.

Если учесть, что на каждой порции Леша, умело изменяя технологию приготовления коктейля, неплохо зарабатывал, заменяя дорогой ликер дешевым апельсиновым соком, для крепости подливая водку, вкус которой перебивался текилой, можно представить его интерес к загулявшему клиенту. Восемнадцать коктейлей, за которые заплатил Панфилов, подняли выручку бара, и Леша, размечтавшись о том, сколько он после окончания смены «снимет» с хозяйских денег себе в карман, проникся к Константину искренней симпатией.

Панфилов продолжал болтать, нес всяческую околесицу, но часа через два погрустнел и поскучнел, а на сочувственные Лешины замечания пояснил, что у него серьезные проблемы. Леша осторожно намекнул, что любую проблему можно решить, было бы желание и деньги.

Константин сначала отмахивался от Лешиного интереса, становившегося все пристальнее, но в конце концов рассказал душещипательную историю о любви приезжего вора-гастролера к московской красавице, которая предала его и бросила. И сейчас крутит любовь с директором аэропорта «Шереметьево».

А он все еще любит ее и ждет. Но этот гад из «Шереметьева» засыпал ее деньгами, возит по самым престижным курортам мира на служебных самолетах… Словом, «убить его мало», но…

Он, Константин, вор, а не убийца, никого еще за свою жизнь не убил, хотя руки и не раз чесались. Да он прирезал бы этого придурка, но его же обязательно заметут, опыта никакого…

И что получится? Он на отсидке, а она опять с кем-нибудь сойдется.

Леша уже не сомневался. Он сразу назвал сумму. Это мог оказаться очень выгодный заказ.

Дело в том, что директор аэропорта «Шереметьево» Станислав Николаевич Гусев давно уже раздражал своей несговорчивостью одну солидную группу бизнесменов, которая пыталась организовать ввоз в столицу через этот аэропорт крупных партий левого алкоголя, прикрытых липовыми документами. От Гусева зависело, сможет ли работать цепочка, не привлекая внимания налоговой полиции.

Но Станислав Николаевич, недавно попавший на эту должность, не проявил необходимой в подобных случаях проницательности и потребовал за свои услуги слишком много. Если отдавать Гусеву двадцать пять процентов, на которых он настаивал, операция теряла весь коммерческий смысл. Гусева уговаривали по-всякому, угрожали, но – безрезультатно. Раздражение на него уже оформилось в более конкретную форму, заказ уже, можно сказать, поступил.

А обратиться за помощью в этом деле обиженные на Гусева бизнесмены должны именно к Леше, поскольку были постоянными клиентами его бара. Леша вывел бы их на настоящего «диспетчера», с которым они сами договорились бы и которому заплатили бы. Леше бы тоже кое-что перепало, но так, совсем немного. А тут на одного и того же человека фактически поступил второй заказ.

Леша сразу почувствовал возможность заработать. Это же очень редкий случай, когда на одного и того же человека поступает сразу два заказа. Это означает, что все деньги, которые Леша сдерет с этого пьяного клиента, он положит в свой карман, ведь убийство-то Гусева оплатят совсем другие люди! Нет, так Леше редко везло!

Еще через час совершенно трезвый Панфилов вышел из бара, договорившись встретиться с Лешей после того, как кончится его смена, то есть в пять утра.

Леша сказал, что все организует, от Панфилова требуется только принести деньги, – пятьдесят тысяч долларов. Константин округлил глаза, но Леша уверенно объяснил ему, что ради любви не стоит мелочиться.

Женщины, случается, стоят и дороже.

Глава 2

Использовать Гусева в качестве приманки предложил Макеев. В отличие от Панфилова, он не стремился слишком сильно афишировать их дебют. А сам Гусев был фактически фигурой случайной.

Просто он занимал опасную должность. Макееву было хорошо известно, что двух его предшественников на руководстве аэропортом убили, причем точно было установлено, что в обоих случаях это были заказные убийства. Третье убийство на одной и той же должности не могло вызвать особой паники, как ни странно это может показаться.

Точнее сказать, заказного убийства-то и не будет, убит будет сам киллер. Но неудачная попытка ликвидировать Гусева станет, конечно, известна и вызовет вопросы. Вот пусть с самим Гусевым и разбираются. Естественно ведь предположить, что его убийство предотвратила другая группа, с которой у Гусева нет никаких проблем.

Словом, для милиции откроются очень большие возможности поупражняться в построении различных версий этого убийства. И начнут они топтаться от самого Гусева, от его связей.

Это Макеева вполне устраивало. У него не было никакого желания встречаться со своими бывшими коллегами по охране правопорядка.

Гусев был удобен еще и тем, что охранять его было довольно просто. Изучив систему его охраны, Макеев понял, что им с Панфиловым придется лишь перекрыть наиболее опасное направление, так как в целом безопасность Гусева обеспечивалась на довольно высоком уровне. Во время рабочего дня достать его было практически невозможно, поскольку с ним неотлучно находились трое охранников. Кроме того, в служебные помещения аэропорта постороннему человеку не так-то легко было проникнуть.

Гораздо более перспективным для предполагаемого убийцы было вечернее время, а особенно тот момент, когда Гусев возвращался к себе домой, в квартиру на Малой Никитской, недалеко от Никитских ворот. Район представлялся охране довольно безопасным, поскольку на Малой Никитской находилось не менее десятка посольств иностранных государств, правда, большей частью экзотических, – малозаметных на географических картах Африки и Азии.

Но тем не менее охрана посольств была организована вполне серьезно, без скидок на опереточность представляемых государств. Еще со времен, когда Малая Никитская называлась улицей Качалова, на ней была самая высокая концентрация работников правопорядка на каждый квадратный метр уличной территории. Удобных путей отхода с огневого рубежа на Малой Никитской не существовало из-за тех же самых бдительно охраняемых посольств, через которые нельзя было пройти незамеченным, особенно в том случае, если поблизости произошло чрезвычайное происшествие.

Посовещавшись между собой и представив себя на месте киллера, Макеев с Панфиловым разработали модель его наиболее вероятного поведения. Киллер должен был выстрелить в Гусева, когда тот будет входить в подъезд.

В квартире Гусева не достать, в круглосуточно охраняемом подъезде его дома взрывное устройство незаметно установить тоже не удастся. Остаются лишь те несколько секунд, когда Гусев идет от машины к подъезду. Именно в этот момент можно произвести прицельный выстрел, правда, по движущейся цели, но для хорошего стрелка этого времени вполне достаточно. Еще один нюанс заключался в том, что у киллера не было возможности произвести контрольный выстрел, цель он должен был поразить с первой попытки. Это обстоятельство могло продиктовать выбор оружия, для верности вполне могло быть использовано что-нибудь солидное, вроде гранатомета.

Но тут начинало действовать другое обстоятельство. Установить гранатомет в здании напротив не было никакой возможности, так как напротив гусевского дома находилось посольство африканской державы. Это же обстоятельство затрудняло вообще проведение теракта. Затрудняло, но не исключало.

После длительного обсуждения Макеев с Панфиловым пришли к выводу, что использовано будет автоматическое многозарядное оружие, скорее всего, автомат типа «аграм-2000» или, на крайний случай, «АКМ». Исходя их этих вполне логичных предположений, они и строили свою тактику выслеживания наемного убийцы.

Главная сложность для выполнения их задачи происходила из того же, что мешало и наемному убийце. Партнерам-карателям необходимо было обеспечить постоянное наблюдение за подъездом дома Гусева, особенно в вечернее время. Но на Малой Никитской невозможно было торчать часами на глазах охраны посольства без риска привлечь к себе совершенно не нужное внимание.

После долгих размышлений над предполагаемыми действиями наемного убийцы Макеев пришел к выводу, что тот будет появляться напротив дома Гусева только тогда, когда он обычно возвращается домой.

С помощью нехитрых экспериментов они вычислили время, которое необходимо для того, чтобы оказаться рядом с домом Гусева в нужный момент после того, как его машина появится в поле зрения наблюдателя. И от угла Спиридоновки, и от угла улицы с противоположной стороны, новое, вернее старое, название которой Макеев никак не мог запомнить и называл ее по-прежнему улицей Наташи Кочуевской, до гусевского дома можно было дойти довольно спокойным шагом за двадцать четыре секунды.

Если чуть поторопиться, то можно успеть и быстрее. Учитывая, что самого Гусева им убивать не нужно, его машина интереса у них не вызывала. А вот человек, который будет двигаться параллельно нему, то есть киллер, окажется их целью. Останется только нейтрализовать его прежде, чем он выйдет на огневой рубеж.

Дежурить на Малой Никитской Макееву с Панфиловым пришлось всего два дня. В первый день машина с Гусевым благополучно проследовала от Спиридоновки до его дома, сопровождаемая одним Панфиловым.

Ни один человек не спешил за ней, чтобы успеть к тому моменту, когда Гусев будет выходить из машины. Ни один человек не ждал его напротив подъезда.

Вечером следующего дня Панфилов твердо настоял на том, чтобы Макеев вновь занял свое место на углу улицы Наташи Кочуевской, хотя наиболее вероятным было предположить, что Гусев приедет вновь со стороны Спиридоновки, как и накануне. И, как выяснилось, интуиция не подвела Панфилова и на этот раз.

Он напрасно проторчал на углу Спиридоновки контрольное время и решил, что Гусев где-то задерживается. Константин нервно прохаживался по тротуару, поглядывая на часы и теребя в руках осточертевший ему букет цветов. Он изображал, что поджидает женщину, которой назначил свидание.

Гусев приезжал обычно в половине десятого вечера, если не задерживался где-то на вечернем рауте, но это происходило достаточно редко. Сейчас было уже без пятнадцати десять, и Константин решил, что и сегодня день пройдет впустую.

Он посмотрел в сторону дома Гусева и вдруг увидел, как к дому подъезжает красный гусевский «Мерседес».

Константин не волновался, но сердце его забилось учащенно скорее от охотничьего азарта, чем от волнения. Волнуются только те, кто сомневается в своих силах. Остальные действуют хладнокровно… Впрочем, нет, кровь начинает бежать по жилам быстрее, это факт неоспоримый.

Панфилов успел еще подумать и о странном обстоятельстве, заключающемся в том, что убийство, – а то, что они собираются с Макеевым осуществить, – именно убийство, хотя и справедливое, – помогает ему острее ощутить жизнь. Смерть и жизнь, оказывается, очень тесно связаны между собой, хотя Константину и трудно было сейчас понять, в чем именно заключается суть этой связи.

Он успел лишь запомнить, что эта мысль его поразила, и подумал, что прежде никогда не размышлял о подобных вещах. Может быть, напрасно…

В следующее мгновение он услышал звук выстрела. Прежде, чем он успел сообразить, что это может означать, Панфилов с букетом цветов бросился по Малой Никитской улице, к дому, возле которого стоял красный «Мерседес».

Он пробежал метров десять, когда услышал хлопки новых выстрелов.

Константин остановился, потому что сообразил на бегу, что действует неправильно. Он прижался к каменному столбу в середине какой-то ограды и попытался оценить обстановку, чтобы понять, что происходит впереди, напротив гусевского дома.

Разобраться было не просто. Прямо на него бежал человек с автоматом в руках. Лица его не было видно, потому что он бежал, согнувшись и низко наклонив голову, как легкоатлет на низком старте.

За ним – еще двое. Они двигались гораздо медленнее и держались прямо. Один из них, тот, что был на несколько метров впереди, стрелял по человеку с автоматом из пистолета.

Макеева Константин не увидел.

Только теперь он понял всю глупость их первоначального плана. Да, они правильно угадали и место, и время покушения, и даже вид оружия, который использует убийца. Они не предвидели одного-единственного обстоятельства – любой промах в их действиях, любая малейшая ошибка приведет к тому, что события начнут развиваться совершенно непредсказуемым образом, и ничего изменить в их течении им с Макеевым уже не удастся.

Именно так они сейчас для Константина и развивались. Он не знал, что произошло у дома Гусева, не знал, что случилось с Макеевым, не знал даже, жив ли он вообще? Да и Гусев – удалось ли киллеру провести ликвидацию? Или ему кто-то помешал – то ли Макеев, то ли охрана? Ни на один из этих вопросов Константин ответа не знал.

Но одно он понял очень хорошо. Бегущий прямо на него человек с автоматом – наемный убийца, которого они с Макеевым поджидали.

Едва Константин успел это подумать, как бегущий оглянулся, отшвырнул от себя автомат и поднял, наконец, голову. Константин увидел, что его лицо закрывает черная маска, на фоне которой белыми пятнами выделяются прорези для глаз.

Больше Константин не раздумывал. Он выхватил из букета пистолет, который там прятал, и, шагнув от столба в сторону проезжей части, выстрелил бегущему на него человеку прямо в голову.

Тот сделал еще несколько шагов и почти достиг Константина, хотя лица у него практически уже не было: разрывная пуля сделала свое дело.

Киллер тяжело упал у самых ног Панфилова, а тот словно принял от него эстафетную палочку и бросился вдоль улицы к тому самому перекрестку, от которого недавно бежал на выстрелы.

Добежав до Спиридоновки, Константин оглянулся и сразу же замедлил бег.

Охранники его не преследовали. Один из них стоял рядом с телом убитого человека, а второй присел над трупом и обыскивал карманы одежды, в которую был одет киллер.

Свернув за угол, Константин перешел на шаг и уже не выделялся среди редких прохожих. Ему предстояло дойти до ближайшего угла, за которым его поджидала приобретенная накануне «девятка».

Из-за этой «девятки» у них с Макеевым вышел даже спор. С тем, что машину купить необходимо, были согласны оба. Но Панфилов предлагал купить «Ауди», поскольку любил ездить быстро и вообще – как бы сливался с машиной в одно целое, в единый организм, ощущая ее возможности, как продолжение своих.

Панфилов любил в машинах мощь, скорость и маневренность. Комфорт стоял для него на втором месте, подчиненном главным качествам современного автомобиля.

Макеев же, относившийся к машинам более прохладно, не понимал, зачем тратить деньги «впустую», как он выразился, и покупать дорогую машину, если ездить на ней будешь только от случая к случаю. Ведь законы конспирации требовали использовать машину, на которой они собирались уходить с места действия, очень ограниченно, и не пользоваться ею в обычное время, при обычных обстоятельствах.

Да и к тому же страдал Макеев надуманным или внушенным ему патриотизмом, отдавая предпочтение отечественным маркам даже в тех случаях, когда они явно проигрывали зарубежным.

И все же ему удалось убедить Панфилова. Решающую роль сыграло утверждение Макеева, что на «девятке» гораздо легче затеряться в Москве, чем на «Ауди». Панфилов хотел спорить – в Москве, мол, чертова уйма этих самых «Ауди», – но вдруг согласился и прекратил возражать Макееву. Он просто подумал, что сколько бы ни было в Москве «Ауди» или «Мерседесов», наверняка «девяток» и прочих «жигулят» в сотню раз больше.

Сев в машину, Константин прежде всего осмотрелся по сторонам и только после этого тронулся с места. Гаишники на посту у Никитских ворот не проявляли никакого беспокойства, выстрелов они наверняка не слышали.

Слежки за собой или какого бы то ни было преследования Константин не заметил. И все же сделал, на всякий случай, несколько совершенно нелогичных и не выгодных с точки зрения любого водителя поворотов. Ни одна из машин, следовавших за ним, не повторила его маневров. «Хвоста» не было.

Только после этого он решил проехать по Малой Никитской. Не доезжая метров пятидесяти до дома Гусева, он наткнулся на поставленный поперек проезжей части Малой Никитской милицейский автомобиль. Возле него стоял милиционер и заворачивал все машины, впрочем весьма немногочисленные, обратно.

– Что случилось? – спросил у него Панфилов, выглянув в окно.

– Давай, давай отсюда! – строго и раздраженно прикрикнул на него милиционер. – Без тебя разберемся… Разворачивайся.

Панфилов повернул обратно.

Оставалось отправиться на контрольную точку встречи, о которой они договорились с Макеевым. До нее было не так уж и далеко. Договорились они встретиться на стоянке, рядом с Арбатскими воротами. Когда Панфилов туда приехал, то издалека заметил старенькую «шестерку», на которой должен был прибыть на контрольную точку Макеев. Жив, значит! Ничего, значит, с ним не случилось.

Панфилов поставил «девятку» неподалеку от макеевского «жигуленка» и выскочил из машины навстречу вылетевшему Макееву.

– Никаких разговоров, Костя, – выставил вперед ладонь Макеев. – Сам все знаю и согласен, что полностью во всем виноват! Но разговаривать ни о чем не буду, пока мы с тобой не выпьем чего-нибудь покрепче. Не знаю, как тебе, а мне это сейчас просто необходимо.

– Я не против выпить, – ответил Панфилов. – Но я не понимаю, что ты такое сейчас плетешь! В чем ты виноват, можешь объяснить хотя бы?

– Что тут объяснять? – встрепенулся Макеев. – Облажался я! Со всех сторон облажался. Гусев, скорее всего, убит. Этот гад успел по нему выстрелить прежде, чем я вмешался. И еще – я видел, как Гусев после выстрела упал. А вот его убийца не упал, хотя я дважды в него стрелял. Поторопился, как видно, да и нагнулся он слишком низко, трудно в него было попасть с расстояния, на котором я оказался… Хреновый план мы с тобой придумали. Подставили ни в чем не повинного человека…

– Ох, Сашка, и романтик же ты неисправимый! – усмехнулся Панфилов. – С чего это ты взял, что за Гусевым не числится никаких грехов?

– Но у нас же нет доказательств! – воскликнул Макеев. – Пока не доказано, что человек виновен…

– Он не виновен? Так что ли? – перебил его Панфилов. – Презумпция невиновности? Как же, как же, слышали! Только я придерживаюсь противоположной точки зрения, когда речь идет о всех этих современных коммерсантах и руководителях крупного масштаба. Пока они не докажут мне, что они ни в чем не виновны, что за ними не числится ни одного погибшего от их руки или от их действия, равно как и бездействия, пока не убедят меня, что не украли свои миллионы рублей, да каких там, к черту, рублей – долларов! Каждого из них я буду считать виновным во всем, что я тут перечислил. И не надо ни в чем меня убеждать и разводить абстрактный гуманизм. Я сам был вполне конкретным коммерсантом-бизнесменом и прекрасно знаю всю подпольную кухню любой операции в этой сфере. Знаешь, раньше была поговорка: «Не пьют только язвенники и трезвенники». Так вот, среди коммерсантов ни в чем не виноваты только те, у кого руки не тем концом вставлены. А таких уродов очень мало, поверь мне…

Тут он вдруг словно опомнился и хлопнул Макеева по плечу.

– Впрочем, довольно об этом! – заявил он. – Выпить тебе действительно надо. Иначе у тебя начнутся необратимые процессы в психике.

Макеев посмотрел на него в недоумении.

– Переход от бурной самокритики к буйной радости может иметь серьезные последствия для твоей слабенькой «крыши», – ухмыльнулся Константин. – Если этот Гусев и убит, то не зря. Киллера я уложил, это точно, можешь не сомневаться. Он выбежал прямо на меня. А о судьбе Гусева мы сейчас узнаем, это не сложно.

Константин тут же достал из кармана сотовый телефон и набрал номер «Дежурной части» на РТР. Представившись соседом Гусева по дому, он сообщил дежурному корреспонденту, что у них прямо напротив подъезда произошло происшествие со стрельбой, в результате которого убит директор аэропорта «Шереметьево».

Как и предполагал Константин, его долго слушать не стали, а проворчав что-то по поводу маразма, в двух словах объяснили, что, во-первых, убит не Гусев, а нападавший на него человек, а во-вторых, на место происшествия съемочная группа уже выехала, а его попросили не мешать работать. Больше дежурный редактор Константину ничего не сказал, в трубке послышались сигналы отбоя.

Но больше ничего Константину и не нужно было, он узнал все, что хотел.

Сообщив обо всем, что удалось узнать, Макееву, он еще раз хлопнул его по плечу и потащил в ближайший ресторан. Макеев и в самом деле был несколько ошеломлен на его глазах вывернувшейся наизнанку ситуацией. Он машинально подчинялся Панфилову и следовал за ним.

Панфилов купил бутылку французского «Лагранжа», придирчиво осмотрел его со всех сторон, внимательно принюхался, попробовал на язык и объявил:

– Польша! Конечно, не Франция, но, по крайней мере, гораздо западнее Обнинска, в котором, как мне известно, производят фирменные якобы молдавские вина из спирта, красителей и ароматизаторов… Давай, Саша! В Польше, наконец, научились делать очень даже неплохие подделки под французов. Могу засвидетельствовать, что это намного лучше того польского «Наполеона», который я сам продавал в Запрудном лет восемь назад. То была вообще настойка на клопах, по-моему. И ничего, разошлась. Тогда из-за одних этикеток «Наполеон» брали, как жерех с голодухи – на окурки бросается, голый крючок готов сожрать.

Константин налил по большой рюмке коньяка и кивнул Макееву.

– С почином, Саша! – объявил он. – Пей! И рассказывай, как это ты выгнал на меня эту сволочь, да еще и приманку сумел сберечь?

Макеев выпил, зажмурился и посидел несколько секунд молча, смакуя вкус коньяка.

– Опоздал я, – сказал он. – Этот хмырь нас с тобой обдурил. Он прятался за каким-то заборчиком между двумя зданиями. Мы с тобой проглядели его, когда улицу осматривали. А заборчик этот в два раза ближе к подъезду Гусева, чем угол, на котором я торчал… Ну! Я стою спокойно, ни души на улице. Сегодня, думаю, опять спокойно все закончится. И вдруг вижу, как далеко впереди меня через забор перепрыгивает на улицу темная фигура в маске и с автоматом в руке. Я как раз в эту сторону смотрел, если бы отвернулся в этот момент, все, он бы свое дело сделал, я бы и среагировать не успел… А тут едва я увидел, что он меня опережает намного и уже метров десять ему остается до того места, с которого стрелять сможет, как я тут же вскинул пистолет и выпалил в белый свет, как в копеечку. Уверен был, что не попаду в него, поэтому даже целиться не стал, рассчитывал только подать сигнал охране, чтобы они его, значит, задержали… Но охрана и не подумала на него бросаться. Охранники первым делом сразу же после моего выстрела сбили Гусева с ног и повалились на него, а уже потом стали свои пушки по сторонам выставлять.

Макеев перевел дух и выразительно посмотрел на бутылку. Константин налил еще по полной рюмке.

– Он, видно, сразу сообразил, что назад, туда, откуда я в него стрелял, дороги нет, – продолжал Макеев. – Поэтому он ломанулся в другую сторону, прямо мимо охраны, которая еще не успела свои пистолеты поднять. Выпалил из своего автомата не целясь, только для того, чтобы охранники подольше голов не поднимали, и мимо «Мерседеса» – ходу в сторону Спиридоновки… До меня дошло, что охранники не знают, кто из нас пытался Гусева убить, – я или тот хмырь, который мимо них с автоматом пробежал. И погонится охрана за тем, кто ближе к ним окажется. К тому же я видел, как Гусев упал. Возможно, конечно, что он не ранен даже. Но в тот-то момент я этого не знал… Словом, я понял, что надо разворачивать оглобли на сто восемьдесят градусов и включать форсаж.

Макеев взял рюмку и опрокинул в рот. Панфилов поморщился.

– Ты коньяк как неразбавленный спирт пьешь, ей-богу! – возмутился он. – Хоть и польский, но требует к себе хотя бы небольшого уважения. Его надо медленно пить… Ну, по крайней мере, – спокойно, а не заливать в рот, как компот.

Макеев досадливо отмахнулся от его наставлений по этикету.

– Я и рванул оттуда на полном газу, – закончил он свой рассказ. – Беспокоился только, пока сюда добирался, не приключилось ли там с тобой каких-то непредвиденных обстоятельств, – ситуация-то все же нештатная, так сказать. Он же на тебя словно заяц из кустов выскочил.

– Что ж такого, что заяц! – возразил Константин. – Брали мы и зайцев, не особенно трудное это дело… Не волнуйся, я попал всего один раз, но этого оказалось достаточно. Правда, в лицо его теперь опознать невозможно, ну, это не проблема, опознают по отпечаткам пальцев. Он наверняка должен быть в их картотеке.

Константин налил еще коньяка и поднял свою рюмку.

– Я предлагаю выпить за нашего следующего, – сказал он, и поскольку Макеев молча пожал плечами в ответ, добавил: – Я еще не знаю его имени, но уже пью за него. От своей смерти он теперь уйти не сможет, потому что мы с тобой ей поможем. Это уже трое на одного – ему не устоять. А я… Я сейчас попробую представить, кого мы ликвидируем следующим…

Константин закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

Он сидел так около трех минут, потом резко открыл глаза и сам весь встрепенулся.

Панфилов уже точно знал, кто станет их следующим объектом.

Глава 3

– Нам с тобой что нужно? – спрашивал Панфилов Макеева на следующее утро, когда оба, проспавшись, вновь вернулись к единственной занимающей теперь их умы теме. – Нам нужен шум вокруг нашей акции. Причем, любой шум. Нам-то с тобой, собственно, без разницы, где переполох случится, в криминальных кругах или в официальных, так сказать, верно? Лишь бы о наших делах все заговорили, рекламу нам создали. Иначе у нас ничего не выйдет. В идеале каждая наша ликвидация должна тут же становиться известна всей Москве, верно?

– Ну, верно, – кивнул хмурый Макеев, страдающий нестерпимой головной болью, но наотрез отказавшийся от предложения Панфилова руководствоваться гомеопатическим девизом «подобное лечится подобным» и применить в качестве лекарства тот же самый французский коньяк «Лагранж» польского производства.

Отказавшийся от противного до тошноты, но спасительного лекарства, Макеев был мрачен и неразговорчив. В голове у него засела всплывшая в памяти фраза, невесть откуда туда залетевшая: «Значит, будем это место удалять!» Фраза эта принадлежала явно врачу, и речь в ней шла, без сомнения, о месте, которое болит. Но о каком месте шла речь и кто был этот врач, Макеев вспомнить не мог, так как любое напряжение, как физическое, так и умственное, вызывало у него в затылке небольшой ядерный взрыв локального действия, – взрывная волна от него прокатывалась только по его измученному ядерными испытаниями мозгу, и лишь приглушенные ее отголоски докатывались до желудка, вызывая приступы тошноты.

– Ну, – повторил Макеев уже без кивка, стараясь не шевелить лишний раз своей несчастной головой.

– Баранки гну! – ответил ему Панфилов, который от гомеопатической дозы коньяка не отказался и был теперь не только рассеянно бодр, но даже и несколько оживлен. – Ну с Гусевым мы добились того, что этот случай на всю Москву показали сразу три канала в криминальных новостях…

– Не нас показывали, – уточнил Макеев. – Гусева показывали.

Панфилов на несколько секунд задумался и согласно кивнул.

– Ты прав, – подтвердил он. – Известны всей Москве стали не мы, а дело наших рук. Почему? Потому, что у нас нет имени! Репутации у нас нет, такой, чтобы при одном упоминании о нас у всех московских киллеров возникало желание хватать чемоданы и сломя голову бежать на вокзал или в аэропорт…

Панфилов сделал паузу и, не дождавшись ни возражений, ни согласия Макеева, продолжал:

– Я предлагаю прежде всего позаботиться о нашей репутации, – сказал Константин. – Ждать, когда она сама собой сложится, – никакого терпения не хватит. По крайней мере у меня… Про тебя, Сашка, я ничего не говорил. Ты можешь годами, по-моему, терпеть. Я – нет! Поэтому о создании репутации нам придется позаботиться самим, создать ее своими руками.

– Схема такая, – Панфилов тронул Макеева за плечо, от чего тот болезненно сморщился. – Смотри сюда! Устраиваем небольшой, но весьма заметный и трудно объяснимый привычными версиями тарарам. К примеру… Нет, об этом чуть позже. Потом выступаем по ОРТ или, там, по РТР, разницы нет, главное, чтобы на всю Россию! И объясняем, зачем мы устроили этот небольшой тарарам и что мы хотели им показать всем остальным нашим клиентам. Ну, как?

Панфилов вопросительно посмотрел на развалившегося на стуле Макеева. Тот долго молчал, выбирая, по-видимому, наиболее короткую из подходящих по смыслу к тому, о чем он хочет спросить, фраз. Наконец, Макеев решился задать свой лаконичный вопрос.

– Как? – произнес он.

– Что, «как»? – переспросил в недоумении Панфилов. – Это я тебя спросил…

Тут до него дошло, что Макеев вынужден прибегнуть к принципу экономии усилий, поэтому его вопрос оказался излишне лаконичен.

– А-а… – сообразил Панфилов. – На телевидение, в смысле, как мы попадем?

Макеев опустил веки в подтверждение правильности догадки Панфилова, надеясь, что этого окажется достаточно, чтобы Константин его понял. Но тому и подтверждения никакого не нужно было.

– Так это вообще элементарно! – заявил он. – Предоставь это мне. Нас покажут все пять московских каналов, или сколько у нас их там есть, не знаю даже точно. От таких материалов настоящие журналисты не отказываются.

– Никаких интервью! – проворчал Макеев.

– Обижаешь, старик! – возразил Панфилов. – Я придумал кое-что получше. Что там интервью?.. Мура. Ладно, я тебе все предварительно растолкую и покажу, без твоего согласия – ничего и никуда, слово даю! Теперь о тарараме, – продолжал он. – Устранили мы киллера, который намеревался ликвидировать Гусева. Кому об этом известно, кроме самого Гусева? Очень ограниченному кругу лиц. Охранникам Гусева, а это значит, практически всему аэропорту «Шереметьево» – раз. Милиционерам, прибывшим на место происшествия, – а это значит еще десяток человек, максимум. Наконец, тем, кто стоит за убитым нами киллером, – не в одиночку же он работал. Но группа эта вряд ли многочисленная. Это – три. И наконец, нам с тобой. Это – четыре. Теперь рассуждаем. Мы с тобой, естественно, не в счет, – начал Панфилов разгибать только что загнутые пальцы. – У милиции такие случаи не редкость, они о нем к утру забыли уже, считай, ими можно пренебречь… Хозяева или там сподвижники убитого – тоже не в счет. У них отношение к этому убийству особое, но совсем по другим причинам. Объект, за ликвидацию которого они получили деньги, остался жив. Естественно, они начнут нервничать. И пошлют второго – деньги-то надо отрабатывать… Не сразу, естественно, пошлют. Гусев сейчас в пять раз сильнее беречься станет, да и не подойдешь к нему пока, просто-напросто. Но через несколько дней, максимум, – через пару недель, когда шум вокруг покушения уляжется, да и Гусев окончательно поверит, что остался жив, они повторят попытку ликвидации. Вот увидишь! Вернее, что я говорю? Как ты ее увидишь? Я же предлагаю не дожидаться, пока они опомнятся, и сделать самим первый шаг.

Панфилов тронул рукой свой лоб, вспоминая мысль, от которой начал рассуждения.

– Ах, да! – сообразил он. – Известие о совершенном нами убийстве киллера активно разойдется только по работникам аэропорта «Шереметьево» плюс весьма ограниченное число знакомых Гусева. Согласен, в «Шереметьеве» работает куча народа, но что эта куча значит по сравнению с населением всей Москвы? Она ничтожно мала!

Добравшись наконец до своего вывода, Панфилов облегченно вздохнул. После вчерашнего коньяка логика давалась ему с трудом.

– То, что мы с тобой выбрали в качестве приманки Гусева, – наша ошибка, если по большому счету, – сказал Панфилов. – Но расстраиваться из-за этого и пытаться ее исправить мы с тобой не будем. Потому что… Потому что из каждой ошибки можно извлечь очень много полезного для себя. Нужно только перестать считать ее ошибкой… Не помню, кто сказал. То ли Конфуций, то ли я сам это только что сформулировал. Впрочем, речь не о том.

Он сделал многозначительную паузу.

– Итак, Гусев остался жив, – продолжил свои объяснения Константин. – Исполнители, которым мы уже заплатили, обеспокоены. Насколько я знаю, у них принято гонорары отрабатывать в любом случае. Но они должны успокоить заказчика, то есть нас с тобой, вернее, меня, ведь я заказал это убийство. Связаться со мной они смогут только через бармена, Лешу Газетчика. Встречаться с ними я, естественно, не собираюсь, мне совершенно ни к чему с ними знакомиться раньше времени. А вот проследить за Лешей и узнать, кто именно подписался выполнить мой заказ на Гусева, мы можем.

Макеев скептически скривил губы, сомневаюсь, мол.

– И напрасно сомневаешься! – тут же отозвался Панфилов. – Верно: и моего лица, и твоего им лучше не видеть, поскольку это может нам сильно помешать, когда мы нанесем им решающий визит… Я хотел сказать удар, ну, да все равно. Но нам с тобой и не придется следить за Лешей-барменом. Вспомни-ка, Макеев, у нас с тобой есть деньги, которые мы заработали честным трудом. Мы можем позволить себе не заниматься утомительной черной работой, а нанять для этого других!

Макеев бросил на Константина встревоженный взгляд.

– Нет, никого я не собираюсь приглашать в нашу с тобой небольшую компанию, – досадливо поморщился Панфилов. – Я хочу всего лишь нанять профессиональных сыщиков для того, чтобы они тщательно проследили за Лешей Газетчиком и обо всех его контактах в предстоящие дни сообщили нам с тобой.

– Еще лучше, – проворчал Макеев. – Тогда мы перед этими частными сыщиками засветимся. Еще неизвестно, что хуже. Знаю я этих частных сыщиков… Им только стоит что-нибудь унюхать, не отделаешься потом, всю жизнь за их молчание платить будешь…

– Эк тебя прорвало! – удивился Константин. – А зря, повода-то нет для твоего красноречия. Ни с какими сыщиками я общаться тоже не намерен.

Константин достал из кармана сотовый телефон и набрал номер частного сыскного бюро, номер которого узнал заранее.

Панфилов не опасался, что по номеру сотового телефона его могут вычислить. Это пришло ему в голову еще тогда, когда он разговаривал с менеджером фирмы, продающей эти телефоны, и тот объяснил Константину, что за небольшую дополнительную плату ему лично он берется устроить так, что имени заказчика, то есть Панфилова, не будет знать вообще никто. Приобретенный им телефон будет зарегистрирован на некоего Иванова Ивана Ивановича, проживающего по адресу: Москва, Ивановская площадь, строение 1, квартира 1.

«Если вашим номером, а вернее, вами самими кто-то заинтересуется, фирма сообщает этот адрес, названный якобы клиентом, и отправляет интересующихся в Кремль, где, как известно, и находится Ивановская площадь.

Правоохранительные органы после этого понимают, что на этот раз их провели, обещают прикрыть фирму и исчезают, так и не приведя в исполнение свою угрозу. Частные сыщики, тоже сообразив, что Иван Иванович личность абсолютно мифическая и попасть на беседу к нему гораздо сложнее, чем добиться приема у Президента России, начинают предлагать деньги, потом, истратив довольно незначительные, впрочем, суммы, пытаются набить морду и, не сумев этого сделать, тоже исчезают. Таким образом, тайна вашего телефонного номера останется никем не раскрытой».

А в качестве гарантии менеджер не проявлял никакого интереса ни к имени клиента, ни к его месту жительства, ни к какой-либо другой информации о нем.

Достав из кармана телефон, владельцем которого числился Иван Иванович, проживающий в Кремле, Константин за пять минут договорился с директором фирмы «Престо» о заказе на наблюдение и отслеживание контактов бармена Леши по прозвищу Газетчик из забегаловки под названием «Счастливый случай». Наблюдение «Престо» начнет немедленно, а деньги Костя сегодня же переведет на их счет в банке. Если завтра деньги на счет не поступят, наблюдение будет прекращено.

Директор поломался совсем немного, опасаясь, что заказ по телефону, – всего лишь глупая шутка какого-нибудь идиота. Но заказов у фирмы было немного, а свободных людей навалом, и директор решил рискнуть, благо ничего особенного не случится, если все это окажется все же шуткой… Но на следующий день его бухгалтер сообщил, что банк перевод денег подтверждает, и директор взялся за выполнение заказа с удвоенной энергией. К единственному агенту, отправленному им в «Счастливый случай», он отрядил в помощь еще двоих, посадил в офисе диспетчера, которому они каждые полчаса подробно докладывали обстановку и, кроме того, сообщали о всех зарегистрированных ими контактах объекта наблюдения.

Диспетчер фиксировал каждый Лешин контакт и принимал оперативное решение о необходимости идентификации контактера. Некоторыми контактами Леши диспетчер пренебрегал, например, его разговорами с официантами и администратором бара, хотя и они были записаны с помощью специальной аппаратуры, которую держали в зале, сменяя друг друга три «престовских» сыщика.

Особое внимание диспетчера было обращено на подходящих к барной стойке клиентов. Благо, время было еще утреннее, народу в «Счастливом случае» почти не было, и диспетчер вполне успевал не только сделать заключение о сути происшедшего контакта, но и тут же принять решение о целесообразности установления личности очередного Лешиного контактера.

Он попытался представить, что будет в баре вечером, когда к бармену будут обращаться несколько человек одновременно, а ему придется заочно разбираться во всей этой какофонии звуков, и пришел в тихий ужас. Это же просто с ума сойти можно!

Но Леша неожиданно объявил официантам, что работать сегодня не сможет, берет отгул, и старший официант с радостью предложил его подменить. Радость его объяснялась тем, что все деньги, которыми расплачивались клиенты, проходили через Лешу, поскольку касса находилась у него за стойкой. Ни одна копейка, кроме чаевых, которые клиенты оставляли официантам на столах, не проходила мимо Леши. А тут он сам фактически предложил официантам провести дележку всего, что им удастся продать своего под видом хозяйского, и таким образом снять часть выручки без него.

Но и диспетчер был рад, хотя и понимал, что слегка лопухнулся, не уловив, после какого из контактов бармен принял столь неожиданное решение. Двое из агентов последовали за Лешей, третий остался в баре сворачивать аппаратуру, которая у фирмы была в единственном экземпляре и рисковать которой не стоило.

Леша повел агентов с Новинского бульвара, на котором был расположен «Счастливый случай», на Новый Арбат, в «Метелицу», но попал туда не через парадный, как обычно, а через служебный вход. Агенту вслед за ним проникнуть не удалось, и объект наблюдения был временно потерян. Но потерян он был всего на пять минут.

Второй агент уже сидел в зале ресторана, заняв удобный для наблюдения за всем залом столик. Не больше чем через три-четыре минуты Леша появился в зале и подсел к столику, за которым уплетал креветки толстячок с очень добродушной физиономией.

Увидев Лешу, он махнул ему рукой и показал на стул возле своего столика. Леша сел, подозвал официанта и тоже заказал себе креветок и пива. Это было понятно по жестам, которыми Леша показал на толстяка и на огромное блюдо с горкой креветок перед ним.

Агент сидел не очень далеко от Леши, но в зале играла навязчивая ритмичная музыка и заглушала все фразы, которые можно было бы разобрать, если бы не эта музыка. Но по выражению лица постоянно улыбающегося толстяка агент понял, что разговор идет серьезный и напряженный. Взгляд толстяка оставался жестким, хотя улыбка не сходила с его полных губ.

Леша сначала выглядел растерянно и отвечал на какие-то вопросы толстяка. Но потом задумался толстяк, а приободренный Леша перешел в наступление. Теперь он о чем-то допытывался у толстяка. Или, может быть, предостерегал его от чего-то.

Диспетчер, которому агент немедленно доложил, все, что видел и понял, принял решение выяснить, что представляет собой этот самый толстяк из «Метелицы» и направил на Новый Арбат еще двух агентов с заданием следить за толстяком до тех пор, пока не определятся его координаты, как именные, так и пространственные. Диспетчер любил изъясняться наукообразно, полагая, что это придает ему вес среди сотрудников агентства. Но те только терпели это его небольшое чудачество, поскольку в остальном он был человек надежный и опытный, на него можно было положиться. А что касается его труднопонимаемых остальными распоряжений, стоило только самому подумать, что может интересовать заказчика, и сразу догадаешься, это, прежде всего, имя человека и адрес, по которому его можно в случае необходимости разыскать. Только и всего.

И пусть диспетчер чудит, сколько ему влезет. Он, в общем-то, мужик неплохой…

Леша находился в контакте с толстяком недолго. Поговорив с толстяком, он уже собрался уходить, чем вызвал панику официанта, показавшегося в дверях с подносом, на котором стояло блюдо с дымящейся горкой свежеотваренных креветок.

Леша сказал, что передумал, и рисковал ввязаться в небольшой скандал с участием официанта и администратора зала, но положение спас толстяк, махнув рукой официанту, чтобы тот нес блюдо ему на стол и вписал его стоимость в счет. Леша тут же из «Метелицы» исчез, уводя за собой двух агентов, а толстяк остался расправляться с креветками, заставив еще двух агентов торчать в зале часа полтора над парой чашечек кофе.

Наконец, он расправился с креветками, залил их пивом, расплатился с официантом и направился к выходу. Агенты тут же доложили диспетчеру о готовности к интенсивной работе с ним, поскольку предполагали, что люди таких габаритов по Москве пешком не ходят. Толстяк наверняка приехал на машине, значит дальше наблюдение пойдет в другом режиме и с другой активностью.

Толстяк в самом деле уселся во вместительный джип, с которым его огромное тело весьма гармонировало, и сам повел машину через Новоарбатский мост по Кутузовскому проспекту в сторону Кунцева. Наблюдение за ним не представляло особой сложности, поскольку он никаких мер предосторожности не предпринимал.

Свернув с Кутузовского проспекта на улицу Красных Зорь, джип толстяка остановился у здания, находящегося неподалеку от автозаправочной станции, примерно посередине между остановочными платформами электрички «Кунцево» и «Рабочий поселок».

Прождав толстяка часа два, но так и не дождавшись его появления, один из агентов получил от диспетчера приказ продолжать наблюдение за зданием, а второй агент был отозван в расположение фирмы.

Дальнейшее наблюдение за Лешей Газетчиком ничего интересного не принесло. Он направился прямо к себе домой в Химки-Ховрино, и не покидал своей квартиры до следующего утра.

Когда Константин вышел на связь с диспетчером, то предусмотрительно принял меры для того, чтобы его нельзя было запеленговать и обнаружить. Меры были элементарные, разговаривал он из макеевской «шестерки», которую в этот момент вел по Садовому кольцу сам владелец этого средства передвижения.

Через минуту после начала разговора Макеев свернул с Садового к центру, затем, еще через минуту, развернулся и поехал в другом направлении. Словом, отследить машину не было никакой возможности.

Панфилов, хоть и не был уверен, что их с Макеевым попытаются вычислить, но все же счел такие меры предосторожности необходимыми.

Он не хотел подвергать успех начатой ими операции риску.

Справедливости ради надо отметить, что предосторожность оказалась не лишней. Часа через два после того, как он получил от диспетчера всю информацию, которую удалось добыть агентам сыскной фирмы «Престо», Константин позвонил тому самому менеджеру, который продал ему телефон и с удовлетворением узнал, что владельцем номера интересовались какие-то личности, назвавшиеся частными детективами, и, получив сведения о мифическом Иване Ивановиче, проживающем в Кремле, в недоумении удалились.

Естественно, из всего, что им сообщил диспетчер, Панфилова с Макеевым больше всего заинтересовал контакт с толстяком, который застрял в Кунцеве. Без сомнения, на улице Красных Зорь толстяк оказался не случайно, и можно было начинать дальнейшую разработку операции. Но Панфилов решил выкачать все, что можно, из услужливой, хотя и чересчур любопытной сыскной фирмы и передал диспетчеру требование установить личность и род деятельности толстяка, справедливо рассудив, что самим им заниматься сбором подобной информации нет никакого резона – можно засветиться раньше времени.

Через несколько часов диспетчер смог сообщить Константину, что толстяк является первым по влиянию человеком в кунцевской группировке, кличка его Большой и что здание, в котором он исчез, что-то вроде их штаб-квартиры.

Этого было уже более чем достаточно. Макеев вновь воспользовался своими старыми связями, и еще через несколько часов компаньонам стало известно, что кунцевская группировка переживает сегодня не лучшие времена, уступив филевцам контроль над Крылатским, а раменским – над Кутузовским проспектом.

Чтобы поправить положение, кунцевцы забили большую стрелку в Суворовском парке, как раз посередине между Филевским и Кунцевским парками, и устроили грандиозную разборку со стрельбой из автоматов и взрывами. Ничего этим не добившись и только потеряв половину личного состава, кунцевская группировка вынуждена была утереться и довольствоваться небольшим участком Москвы, ограниченным куском Московской кольцевой автодороги, Рублевским шоссе и Рябиновой улицей.

Но это были уже слезы, а не территория. А тут еще брожения внутри самой группировки начались. «Рядовые» начали осуждать действия «генералов», дело вообще запахло революцией.

Тогда кто-то из первых лиц в группировке, по предположениям эмвэдэшных аналитиков, именно толстяк по кличке Большой, настоящее имя которого было Виктор Иванович Протасов, и предложил перейти от открытой демонстрации силы своим противникам к тихой, «партизанской», в его понимании, скрытой войне.

Лично Большим были отобраны трое наиболее подходящих, с его точки зрения, кунцевских братанов и отправлены «к соседям в чуждые пределы» с четким заданием – обезглавить несколькими меткими выстрелами и филевцев, и раменских, и, на всякий случай, еще и строгинцев, чтобы получить контроль над всем правобережьем Москвы-реки южнее Волоколамского шоссе.

Из этой затеи тоже почти ничего не вышло, так как убитым оказался только лидер раменской группировки. Двое других посланцев Большого «в расположение части», как говорится, не вернулись, и сведений о смерти тех, кого они должны были убрать, к Большому тоже не поступало. Пропали оба его паренька, словно сгинули, что, скорее всего, так и было на самом деле.

Но он не опустил руки и понял, что все дело в кадрах, которые он начал подбирать с целью продолжить впоследствии «тихую» войну с соседями. Но в процессе подготовки профессиональных стрелков-киллеров Большой набрел вдруг на золотую жилу.

Кто-то из его воспитанников ляпнул кому-то из своих друганов в Центре о новых веяниях, которые появились в Кунцеве, и тут же получил предложение попробовать свои силы на практике. Не бесплатно, конечно. Не решившись на откровенную инициативу, чреватую дисциплинарными наказаниями, самое мягкое из которых заключалось в «лишении живота», как прежде на Москве выражались, стрелок обратился за разрешением на такой эксперимент к Большому, а тот сразу сообразил, какие перспективы у них открываются, коль скоро Центр испытывает недостаток в киллерах.

С этого дня подготовка пошла значительно интенсивнее и через непродолжительное время Большой располагал пятеркой очень неплохих ребят, способных выполнить любой заказ на ликвидацию в центре Москвы. Был у него и еще пяток ребят, подающих пока надежды.

С ними он усиленно работал в том самом здании, до которого его и проследили после разговора с Лешей Газетчиком. Вернее, работали те, кто поопытней, из первой пятерки, он наблюдал и вмешивался лишь в тех случаях, когда считал необходимым.

Последние два дня Большой был сильно не в духе. Добродушная внешность могла обмануть человека, впервые с ним встретившегося, но те, кто знал Большого не первый, как говорится, день, сразу отмечали мрачное раздражение, сквозившее в его взгляде, спешили свернуть с его дороги и не смотреть на него лишний раз, чтобы не стать громоотводом для его злости.

Посланный на выполнение заказа Мишка Соловьев по кличке Соловей, один из лучших в его команде, не вернулся в Кунцево. Мало того, не вернулся вечером того же дня, когда он должен был выполнить заказ, за который Большой уже получил неплохие деньги от солидных людей. Большой увидел своего Соловья на экране телевизора в программе «Дежурная часть». Какая-то сука уложила его на асфальт, и теперь он смотрел в черное ночное московское небо обезображенным лицом. Его даже узнать было трудно.

Большой понял, что это Соловей, поскольку речь шла об убийстве человека, пытавшегося совершить покушение на жизнь Гусева, за которого Большому заплатили неплохие бабки. К тому же досужие телевизионщики разыскали сумку, в которой Соловей нес свой автомат на место выполнения заказа. Сумку Большой сразу узнал. Он сам ходил с ребятами по спортивному магазину и подбирал эти сумки, чтобы было удобно носить и расстегивались мгновенно.

Особое беспокойство Большого вызвало сообщение журналистов, что киллера, охотившегося за Гусевым, убил не охранник и не милиционер, а неизвестный человек, выстреливший киллеру в голову из пистолета и успевший скрыться до приезда милиции в районе пересечения улиц Малой Никитской со Спиридоновкой.

Большой подозревал, что кто-то из соперничающих с ними группировок разведал его планы и вознамерился составить конкуренцию. Самым эффективным средством было выбить одного за другим бойцов Большого, чтобы некому было выполнять заказы, которые последнее время сыпались на него один за другим золотым дождем.

Кроме того, беспокоили обязательства перед заказчиком, который уже оплатил убийство Гусева. Нужно было отрабатывать деньги и как можно скорее, иначе могла пострадать его репутация, и он запросто лишился бы новых заказов. Но и спешить было нельзя – Гусева после покушения усиленно охраняли, и не только свои.

Происшествием на Малой Никитской, по слухам, заинтересовалась ФСБ и тоже приглядывала за директором аэропорта «Шереметьево», подозревая, что тот замешан в каких-то международных аферах и покушение – своего рода предупреждение ему.

Знал Большой и то, что скоро начнут ползать по Кунцеву ментовские слухачи и доносчики, вынюхивая, с кем последнее время общался Соловей, в каких делах был задействован, собирать о нем всевозможную информацию. Раз уж он узнал Соловья в трупе с обезображенным лицом, менты тоже докопаются, можно в этом не сомневаться.

А тут еще какой-то дерьмовый придурок наблюдает за спортзалом, в котором сутками проводил время Большой со своими питомцами. Припарковал машину напротив и думает, что его задристанный «москвичонок» не привлек внимания! Тоже мне – наблюдатель!

Нервы у Большого не выдержали, и он коротко скомандовал пареньку из второй резервной пятерки, который был перспективнее других и которым Большой намеревался заменить выбывшего Соловья:

– Сходи, Химик, сделай ему ТО-1, а заодно и ТО-2. Надоел. Глаза мозолит.

Девятнадцатилетний Химик, прозванный так за то, что любил рассказывать, как его выгоняли с первого курса химико-технологического университета за удавшуюся попытку в лабораторных условиях получить тринитротолуол. Полученное вещество оказалось очень нестойким и взорвалось через пятнадцать секунд после образования. Единственной жертвой эксперимента стал сам Химик, которого вышибли из университета после категорического отказа его родителей оплатить ремонт лаборатории.

Испытывавший болезненное влечение к химическим опытам со взрывчатыми веществами, Химик начал искать применение своим доморощенным талантам и нашел себя в группировке Большого.

Он специализировался на ликвидациях с помощью взрывов и был, по мнению Большого, весьма перспективным кадром, поскольку обладал нетрадиционным мышлением и ярко выраженной склонностью к изобретательству.

На этот раз Химик ничего особенного выдумывать не стал, он использовал одно из опробованных своих изобретений. Оно представляло собой простейшую радиоуправляемую модельку – маленькую платформу на колесиках. На платформу помещалось необходимое количество вещества, названия которого Химик не знал, поскольку синтезировал его в ходе одного из опытов и аналогов ему в справочной литературе не нашел. Вещество, впрочем, не обладало разрушительной силой тротила, но перевернуть машину, под которой производился взрыв, ему было вполне под силу. Срабатывало оно от самой слабой электрической искры.

Химик насыпал в специальный резервуар, установленный на платформе величиной с книгу обычного формата, грамм двести изобретенного им вещества, проверил, в порядке ли разрядник. Поставил платформу на асфальт метрах в двухстах от «Москвича» и нажал на кнопку «вперед» на пульте управления. Платформа медленно покатилась по проезжей части вдоль бордюра, не привлекая ничьего внимания, поскольку в высоту была всего сантиметров десять.

Единственное, за чем ему приходилось внимательно следить, это чтобы платформа не врезалась в какое-либо препятствие и не взорвалась раньше времени, поскольку разрядник, тоже собственной конструкции Химика, часто барахлил и начинал искрить от удара.

Но на этот раз все прошло гладко. Устроившись на крыше спортивного зала, Химик наблюдал за своей платформочкой в бинокль и без труда загнал ее под днище «Москвича», в котором устроился наблюдатель.

Затем он закурил и, приготовившись к очередной порции наслаждения, которое он испытывал от каждого взрыва, нажал на пуск разрядника.

«Москвич» подпрыгнул, из-под него вырвались в одну сторону языки огня, и взрывной волной машину перевернуло на бок, почти не отбросив от того места, где она стояла. Однако тому, кто сидел в ней, пришлось туго. Особенность примененного Химиком вещества была в том, что оно вызывало возгорание всех горючих веществ, которые оказывались в зоне взрыва.

Мгновенно вспыхнуло горючее в баке машины, и второй взрыв окутал «Москвич» столбом пламени. Огонь охватил всю машину, и выбраться из нее не было никакой возможности. Тот, кто сидел в салоне, не успел открыть покореженные первым взрывом дверцы и выпрыгнуть.

– Отличная работа! – одобрил Большой, наблюдая за взрывами из окна спортивного зала. – Молодец, Химик! Надо будет поручить ему доделать то, что не успел Соловей. Пусть начнет с Гусева. Если справится, толк из него выйдет…

Глава 4

Взрыв стоящего напротив спортзала «Москвича» застал Панфилова и Макеева в тот момент, когда они выдвинулись на исходные позиции для ликвидации основного ядра кунцевской группировки во главе с Большим.

Макеев установил гранатомет напротив главного входа в спортзал в небольшом сарайчике, неизвестно для каких целей оставленном при сносе старых построек. От сарайчика был хороший путь отхода через окружающие его разросшиеся кусты к пустырю на соседней улице, где Макеева поджидала его машина.

Панфилов занял позицию напротив другого входа в спортзал, которым и должны были, по его предположению, воспользоваться находящиеся в спортзале кунцевские братаны после того, как Макеев произведет пару выстрелов по большим окнам спортивного зала.

Гранаты должны были разорваться внутри помещения и наделать немалый переполох среди находящихся внутри здания. Тех, кто вздумает воспользоваться для бегства окнами, будет поджидать тот же Макеев, вооруженный автоматом.

Взрыв машины насторожил Панфилова и вызвал у него серьезное беспокойство. Это было непредвиденное обстоятельство, вмешательство со стороны в намеченную ими операцию. Панфилов не мог предположить, что Макеев проявил идиотскую инициативу и взял на прицел совершенно безобидный «москвичок» вместо того, чтобы действовать по заранее намеченному плану.

До времени начала операции оставалось еще пятнадцать минут, и Панфилов ломал голову, что бы мог означать этот неожиданный фейерверк и как теперь изменится ситуация. Даже если предположить, что взрыв каким-то образом произошел случайно и не имеет никакого отношения к Большому и его братве, собравшейся на тренировку в спортзале, нужно быть готовым к тому, что через несколько минут сюда слетятся менты и начнут внимательно прочесывать подряд всю окружающую спортзал местность в поисках возможной причины взрыва и свидетелей.

Они непременно обнаружат и Макеева, засевшего с гранатометом и автоматом в сарае напротив входа в спортзал, и самого Панфилова, расположившегося на первом этаже стоящего рядом со спортзалом здания. И начнется такая чушь собачья, что просто противно от всего этого становится, как только представишь.

«На месте Макеева, – думал Панфилов, – я бы не стал дожидаться, пока ментов в округе станет больше, чем воробьев на деревьях, а перенес бы начало операции на пятнадцать минут раньше. Надо же уметь принимать самостоятельные решения и действовать сообразно с меняющимися на глазах обстоятельствами, а не упираться лбом в заранее намеченные планы. Я ведь тоже не мальчик, соображу, что к чему, и поддержу инициативу напарника».

Панфилов начал злиться и прикидывать, как ему незаметно убраться от спортзала, когда раздался резкий хлопок выстрела, и из окон спортзала, выходящих на ту сторону, с которой наблюдал за ними Панфилов, посыпались стекла. Следом раздался еще один выстрел, и теперь уже Константин увидел сквозь разбитые стекла клочья метнувшегося по внутренним помещениям огня.

«Молодец, Сашка! – подумал Панфилов. – Соображает, голова ментовская!»

Но долго умиляться у него не было времени. На пороге распахнувшейся двери запасного выхода из спортзала показалась в клубах дыма приземистая фигура. Панфилов, не размышляя, как сделал бы на его месте Макеев, срезал выбежавшего короткой очередью. Константин отчетливо видел, как из груди у того брызнули небольшие фонтанчики крови.

У него не было ни секунды, чтобы предаваться сомнениям, правильно или неправильно он поступает, отправляя на тот свет всех, кто появлялся в проеме двери и двух расположенных рядом с дверью больших окнах. Братаны полезли из потревоженного выстрелами макеевского гранатомета спортзала один за другим.

У одной двери Панфилов уложил человек пять, если не больше. Ему трудно было считать из-за того, что на пороге образовался завал из тел убитых им братанов. Двоих он подстрелил, когда те пытались выпрыгнуть из окна, расположенного справа от двери.

Один из них свалился внутрь помещения, другой перевесился через раму окна и застрял на ней, свесив руки почти до асфальта.

Из окна справа никто выпрыгивать не пытался, зато вскоре из него раздалась автоматная очередь, и на Константина посыпались осколки кирпича.

Его обнаружили и ответили огнем.

Константин выматерился. Он предвидел, конечно, что всех, находящихся в спортзале, уничтожить не удастся, да он и не стремился к этой задаче. Переполоха, который они с Макеевым устроили в Кунцеве, уже вполне достаточно.

Константин выпустил длинную очередь в окно, из которого в него выстрелили, но, услышав в отдалении вой милицейских сирен, понял, что пора уходить. Он сорвал кольцо с «лимонки», швырнул ее в окно и, дождавшись, когда раздастся грохот взрыва, бросился к выходу.

Перепрыгнув через забор в глубине двора, он между огромными деревянными ящиками пробежал к следующему забору и, миновав его, оказался в кривом и длинном проезде, ведущем, как он заранее выяснил, к Можайскому шоссе.

Прямо у того места, где он спрыгнул с забора, ждала его «девятка», которую он тут же дернул с места и помчался к шоссе, пока менты не догадались перекрыть микрорайон, прилегающий к спортзалу.

Автомат он оставил на том самом месте, откуда вел стрельбу по спортзалу, больше ничего у него в машине не было, что могло бы навлечь на него подозрение в участии в стрельбе на улице Красных Зорь.

Единственной свидетельницей его участия в этой разборке оказалась длинная царапина на локте – задел за гвоздь, когда перепрыгивал через забор.

С Макеевым на этот раз они встретились на автозаправочной станции, рядом с развязкой, в которую упирается Можайское шоссе и от которой начинается шоссе Минское. Панфилов на этот раз прибыл первым и пережил неприятные десять минут, прежде чем заметил, как с Кольцевой выруливает к автозаправке машина Макеева.

Константин облегченно вздохнул. Все в порядке и на этот раз.

Им все удалось как нельзя лучше. Неизвестно, правда, сколько кунцевских удалось уничтожить, но это не беда, в первом же выпуске московских теленовостей их проинформируют о количестве обнаруженных милицией в спортзале трупов.

Сообщат им и о судьбе Большого – остался он в живых или нет. Нужно только набраться терпения.

В целях конспирации Макеев с Панфиловым не общались на автозаправочной станции. Они только обменялись взглядами, в которых каждый из них прочитал больше, чем можно было высказать словами, и разъехались в разные стороны, чтобы через пару часов встретиться на квартире, которую снимал Панфилов на южной окраине Москвы.

– Вот теперь мы можем заявить о себе громко, – сказал Панфилов, когда они посмотрели выпуск криминальных новостей по московскому городскому каналу и узнали, что в перестрелке в Кунцеве во время разборки двух криминальных группировок погибло восемь человек. Был убит и лидер кунцевских бандитов Виктор Протасов по кличке Большой. Его разорвало гранатой, влетевшей в окно спортзала, возле которого произошла стычка. Следственными органами ведется расследование и так далее и тому подобное. Словом, дальше шла обычная журналистская чушь…

– Лично меня эта их версия о разборке между двумя криминальными группировками не устраивает, – хмыкнул Макеев. – Какая мы с тобой группировка! Так, два кустаря-одиночки. Я думаю, нужно объяснить заинтересованным лицам, чьих это рук дело.

– Вот и я про то же, – ответил Панфилов. – Ты умеешь обращаться с видеокамерой?

– Наука вроде бы не хитрая, – усмехнулся Макеев. – Ты как, репетировать будешь, или сразу снимать начнем?

– Черт его знает… – растерялся Панфилов, но тут же опомнился. – Да пошел ты! На хрен мне репетировать? Что мы с тобой, кино, что ли, снимать собрались? Тащи камеру…

Через четыре часа после того, как прозвучал последний взрыв в Кунцеве, на проходной телецентра в Останкине была обнаружена видеокассета с пометкой «Срочно в эфир!». Поскольку репортеры иногда передавали с посыльными кассеты, те оставляли их на проходной, обнаруженную кассету отправили в службу новостей.

Дежурный редактор не особенно торопился ее просмотреть, потому что до очередного эфира оставалось еще полтора часа, выпуск новостей только что закончился. Он успел покурить, выпить кофе, потрепаться с выпускающим о вчерашнем футбольном матче и только после всего этого поставил доставленную ему кассету на просмотр.

Буквально через несколько секунд после того, как на экране телевизора появилась картинка, он лихорадочно стучал пальцем по кнопкам телефона и кричал срывающимся голосом в трубку:

– Срочно найдите главного редактора! Я не могу взять на себя ответственность и выпустить это в эфир. Мне моя работа еще не надоела!

Через пятнадцать минут в студию новостей влетел главный редактор новостного канала и бросился к монитору. Он просмотрел запись до самого конца, потом перемотал на начало, включил еще раз, внимательно всмотрелся в маску на лице говорящего и принялся названивать по телефону руководству телеканала.

Еще через полчаса в телецентр прибыл один из учредителей телеканала, владеющий пятьюдесятью девятью с половиной процента акций, и прошел прямо в кабинет директора телеканала. Директор сразу же вызвал к себе главного редактора новостей.

Они совещались весь оставшийся час до выхода в эфир очередного выпуска новостей. Из кабинета порой доносились крики, но в конце концов все успокоилось, и за пять минут до эфира главный редактор побежал в студию, зажав в руках обнаруженную на проходной кассету.

В девятнадцатичасовом выпуске новостей на экранах москвичей после короткого объяснения о том, как попала в студию кассета с записью, которая сейчас будет показана, появился человек в черной маске на лице. Для глаз была оставлена прорезь, но их закрывали темные очки. Вряд ли кто мог узнать Константина Панфилова под этим маскарадом. Во всяком случае, Макеев придирчиво осмотрел его, прежде чем начать запись, и остался удовлетворен.

– Прошу простить меня за этот маскарад, – сказал Панфилов, обращаясь к миллионам москвичей, которые в это время смотрели на экраны своих телевизоров, привлеченные его столь неожиданным видом. – Но свое лицо я не могу показать. За такую беспечность мне пришлось бы заплатить жизнью.

Он слегка откашлялся и продолжал, испытывая легкое волнение при мысли, что его смотрит сейчас вся Москва. Ну, если и не вся, то большая ее часть. А остальные узнают обо всем, что он сейчас скажет, из рассказов тех, кто сейчас у телевизора.

– Сегодня моя группа провела ликвидацию кунцевской бандитской группировки, – продолжал Константин. – К сожалению, не всех бандитов удалось уничтожить, а только восьмерых. Но среди них и лидер группировки Виктор Протасов по кличке Большой…

Константин сделал паузу, не зная, что говорить дальше. Все слова, которые он приготовил для этого выступления, вдруг куда-то напрочь вылетели. Почувствовав глупость ситуации, Константин перестал думать о том, сколько народу сейчас на него смотрит, и тут же вспомнил о целях, которых они с Макеевым добивались операцией в Кунцеве.

– Я и мои люди не работаем в правоохранительных органах, – сказал Константин. – Но мы – не бандиты. Наоборот, мы против бандитов и будем убивать их каждый день и каждый час в любом месте, где только сможем обнаружить… Они это заслужили. Найдется в Москве хоть один человек, который сможет мне возразить?

Константин вновь сделал паузу, словно ожидал от телезрителей ответа.

– Я видел в жизни много крови и смерти, – продолжал Панфилов. – Я не верю в то, что милиция, прокуратура, ФСБ и прочие силовые структуры могут справиться с бандитизмом в нашем городе. Поэтому я и мои люди обещаем москвичам и всем гражданам России: мы очистим от бандитов сначала Москву, а потом и всю Россию. И сделаем это очень скоро. Те, кто мне не верит, пусть вспомнят судьбу ублюдков, застреленных мною лично сегодня в Кунцеве… Это ждет каждого, кто надеется продолжать жиреть на теле Москвы и сосать кровь из России. Предупреждаем совершенно серьезно, будем убивать каждого, о ком нам станут известны факты его принадлежности к бандитской группировке. Мы не станем дожидаться, когда вина бандита будет доказана судом. Мы не верим, что бандитов может наказать государство, которое не может защитить от них своих честных граждан.

Предлагаю хорошо запомнить каждому, на чьей совести хоть одна жизнь, кто хоть раз нажал на курок, убивая из-за денег, кто хоть раз поднимал руку с ножом на беззащитного человека, – вы все умрете! И умрете очень скоро!

Мне надоело жить в гуманном обществе и ждать от него обещанной Конституцией защиты, словно подачки. Отныне я сам объявляю войну преступности и буду уничтожать насилие средствами насилия до тех пор, пока не искореню его окончательно.

Я все сказал и ничего не хочу больше добавить.

* * *

Макеев очень придирчиво смотрел выпуск новостей в девятнадцать часов, не столько слушая знакомый ему текст, который произносил Панфилов, сколько пытаясь оценить качество своей операторской работы.

– А ничего получилось! – объявил он, когда Панфилов исчез с экрана телевизора. – Я-то думал, будет похуже.

Константин насторожился, ожидая подвоха – Макеев выразился весьма двусмысленно, не уточнив, что он имеет в виду, – то, как он снимал впервые в жизни, или то, как Панфилов говорил? С такой язвой, как Макеев, надо ухо постоянно держать востро.

– Даже последнюю фразу оставили, – продолжал Макеев. – Хотя, на мой взгляд, в ней нет никакого смысла…

– Посмотрел бы я на тебя… – начал Панфилов, но махнул рукой и замолчал.

Макеев специально его дразнит и заводит, чтобы слегка порезвиться над его телевизионным дебютом. Панфилов и сам был отнюдь не всем доволен в своем выступлении, но что же делать – так у него получилось. А получилось, если оценивать в целом, не так плохо – вполне доходчиво и убедительно.

– Да, я хотел у тебя спросить, – продолжал Макеев. – Когда это ты успел придумать пассаж о всей России? Ну, знаешь, у тебя, Костя, и размах! Сразу видно масштаб солидного человека.

– Хватит паясничать, Сашка! – огрызнулся Панфилов. – Как будто в первый раз все это услышал. Сам же снимал! Что же молчал, пока мы кассету не отправили на телевидение?

– Я вот о чем, Костя, думаю, – сказал вдруг Макеев совершенно серьезно, словно и не он сейчас пытался задирать Константина. – Мы с тобой надавали только что… – Он показал рукой на телевизор, -…весьма серьезных обещаний.

Макеев замолчал, и Панфилову пришлось его подтолкнуть.

– Ну и? – спросил он.

– Ну и выполнять их придется! – сказал Макеев. – Только это я и хотел сказать. Нас всего двое, а Москва очень большая, не говоря о России, которую ты так мимоходом зацепил…

– Вот сколько я уже с тобой вместе болтаюсь, – сказал Панфилов, – и все никак ты мне не даешь забыть, что ты – бывший мент… То с одного края у тебя ментовская психология вылезет, то с другого.

Макеев обиженно замолчал, но смотрел на Панфилова вопросительно.

– Привык ты всех этих бандюг ментовскими мерками мерить! – воскликнул Панфилов. – Но ты где видел-то настоящих бандитов? В камере? На допросе в кабинете? А еще где? В кино? Так в кино артисты снимаются, а не бандиты… И страшные они в кино получаются только потому, что боятся их – и те, кто сценарии пишет, и те, кто играет их в фильмах, и те, кто эти фильмы смотрит… Вот и у тебя в голове бандиты киношные, не настоящие. Не на-сто-я-щи-е! Пойми ты это!

Панфилов перевел дух и, не давая Макееву возразить, продолжил:

– А я с этими бандитами, как с тобой вот, и жил, и водку пил, и дрался, и убивал, и хоронил! Я их знаю изнутри, так, как они сами себя не знают. Они люди, Сашка! Они такие же люди, как мы с тобой! Их так же просто испугать, как и тех, кто смотрит фильмы про них. Только нужно относиться очень серьезно к тому, что делаешь и говоришь. Они, как собаки, нутром чуют, где ты фальшивишь и бодришься, хотя внутри у тебя страх. Этот твой страх их и питает! Он и позволяет им силу набирать. А когда их не боишься, они сами начинают тебя бояться. Я это, Сашка, давно понял, еще пацаном, не понял даже, а почувствовал нутром. У меня слов тогда еще и не было в голове таких, чтобы это объяснить. Это я сейчас тебе объяснить пытаюсь, а тогда я просто жил и не боялся никого из них. И они сами начали меня бояться. Те, кто не верил, что я их не боюсь, пытались меня убить. Но умирали сами, именно потому, что боялись умереть, боялись, что я их убью раньше, чем они меня.

Панфилов вновь замолчал, ожидая возражений Макеева. Пыл его немного угас. Сказывалась эмоциональная усталость последних дней. Но Макеев молчал. Он, казалось, передумал возражать.

– Так и теперь, Саша, – сказал Панфилов значительно спокойнее. – Я же не думаю, что мне придется всех бандитов в Москве переубивать. Я же не идиот, чтобы реально на это рассчитывать. Вот увидишь, больше двух-трех десятков нам с тобой убивать не придется. Остальные перепугаются и начнут разбегаться из Москвы. Ты помнишь, как упирался Глеб Абрамович Белоцерковский, когда мы предложили ему кассету вернуть? А ведь испугался в конце концов, и не так уж много усилий потребовалось для того, чтобы его испугать. Всего два трупа. Но как только представил человек себя третьим трупом, так и ушла у него душа в пятки. Готов выполнять любые твои требования. Они сами все это прекрасно знают и пользуются этим на каждом шагу. Так вот я им теперь такое устрою! Они у меня каждый!.. Слышишь, Сашка? Каждый трупом себя представит! Вот тогда они и побегут из Москвы, словно тараканы.

– У нас… – сказал Макеев.

– Что? – не понял Константин.

– Не у тебя, а у нас, – пояснил Макеев.

– Прости, Сашка! – искренне устыдился Панфилов. – Увлекся! Конечно, у нас! Ты же со мной всегда и везде пойдешь, я в тебе не сомневаюсь.

– Это не очень хорошая черта, – неожиданно возразил ему Макеев. – Главное, чтобы человек в себе не сомневался…

– А я и не сомневаюсь, – ответил запальчиво Панфилов, но воспоминание о своей недавней апатии, о своих мучительных размышлениях о жизни и сомнениях в самом себе заставило его сморщиться.

– Не надо, Сашка, ковырять прошлое, – сказал Константин и повторил предыдущую фразу. – Я в себе не сомневаюсь…

Глава 5

Совещание в кабинете директора ФСБ генерала Утина носило экстренный характер. Он не скрывал своего раздражения и не скупясь выливал его на начальников отделов. Особенно доставалось майору Тузову, который отвечал в столице за борьбу с организованной преступностью.

– Ты что же, майор? – брызгая слюной говорил генерал, глядя в упор на Тузова, упитанного, довольного собой и вполне удовлетворенного ситуацией на вверенном ему участке, до которой ему, по большому счету, не было никакого дела. – Соскучился по капитанским погонам? Разъелись тут, мать вашу! Как случилось, что по московскому каналу выступил какой-то идиот с обращением к гражданам России? У нас один человек в стране пока что имеет такое право! И этот человек задал мне сегодня тот же самый вопрос! Ему вчера мои «доброжелатели» показали это выступление в записи. Что я должен был ему ответить?

Тузов пожал плечами.

– Мы же не контролируем телевидение, – пробормотал он. – Вы же это знаете не хуже меня…

– А что вы вообще контролируете? – рассвирепел генерал. – Пивные на Кузнецком мосту? Или проституток на Тверской?

Тузов счел за лучшее промолчать. Насчет проституток генерал, конечно, загнул, но вот что касается пивных… Правда, не на Кузнецком мосту, а на Никольской, ну есть такой грех, частенько прохаживался Тузов по Никольской в рабочее время. Что было, то было.

– Ладно, – взял себя в руки Утин. – Все свободны. Кроме Тузова…

Пока начальники отделов выходили из кабинета, генерал тяжелым взглядом смотрел на майора. Едва кабинет опустел, Утин подошел к Тузову и процедил сквозь зубы:

– Больше я тебя, блядь, предупреждать не буду.

«О чем предупреждать? – мелькнуло в голове у Тузова. – Это он про выпивку, что ли?»

– Даю тебе неделю, – продолжал генерал. – Если ты мне через неделю не поймаешь этого борца с преступностью в черной маске, готовь свою задницу! Я тебя так отдеру, год в раскоряку ходить будешь! На Шпицбергене с преступностью будешь бороться! За белыми медведями гоняться будешь! Мне через неделю Президенту докладывать! У меня что, забот больше нет, как за какими-то сумасшедшими следить, которые войну всей криминальной Москве объявляют?

«Нет, наверное, он не о выпивке… – вновь подумал Тузов. – Вот завелся…»

– Да и пусть бы почистили эти ребята Москву, – вырвалось у него. – Все нам меньше работы…

Генерал задохнулся от гнева и не нашелся, что ответить. Он сел за свой стол, налил стакан минеральной воды и судорожно выпил. Зубы его стучали о стакан.

Допив воду, он вновь посмотрел на Тузова и тихо спросил:

– Что ты сказал?

Тузов поежился, но повторил:

– Нам, говорю, меньше будет работы, если эти ребята…

– Пошел вон! – заорал генерал и швырнул в него стакан.

Тузов бросился к двери.

– Если через неделю… – летели ему в спину слова. – Под трибунал отдам…

Закрыв за собой дверь генеральского кабинета, Тузов облегченно вздохнул и направился в свой отдел. Настроение его повышалось с каждым шагом.

А что в самом деле расстраиваться? Впереди у него целая неделя. Это уйма времени. Что же он за неделю не разыщет в Москве придурков, которые устраивают такие фейерверки, как неделю назад в Кунцеве? Или он не в Конторе работает? Не таких находили и брали на цугундер!

Что такое этот самый «цугундер», Тузов не имел ни малейшего представления, но само слово ему очень нравилось, и он еще пару раз повторил его про себя. От этого его настроение почему-то улучшилось. Он вдруг решил, что не стоит пороть горячку, а надо все не спеша обдумать, прежде чем принимать решение и составлять план поимки этих борцов с преступностью.

«Хорошенько подумать» означало у Тузова отправиться на Никольскую и выпить там не спеша грамм двести приличного коньячка. Под коньяк майору думалось особенно продуктивно. Часто самые эффектные мысли и идеи приходили ему в голову именно после второй соточки.

Поэтому Тузов не стал заходить к себе в отдел, а сразу направился к выходу и через пять минут сидел в забегаловке на Никольской, где его уже давно считали постоянным клиентом и, едва завидя в дверях, бармен уже наливал ему, улыбаясь во весь свой беззубый рот, сотку коньяка. Пил Тузов только молдавский, но не потому, что предпочитал его французскому, а из чисто финансовых соображений. Он постоянно откладывал себе на выпивку заначку от зарплаты, остальное выгребала подчистую жена. Особенно не разгуляешься.

Но как ни старался Тузов расслабиться, потягивая коньяк и пытаясь выбросить из головы разговор с генералом, Шпицберген и трибунал тревожили его воображение. Холод и зиму он терпеть не мог, предпочитая любую, пусть даже сорокаградусную жару самым слабым заморозкам. Картина заполярного архипелага, по которому он гоняется за белыми медведями, настолько ему не нравилась, что Тузов даже зажмурился и замотал головой, пытаясь отогнать навязчивое видение. Однако это ему не удалось. Он на этой картине лишь поменялся ролями с белыми медведями. Теперь медведи гонялись за Тузовым и оказались очень проворными зверями.

Чтобы избавиться от медведей, Тузов принялся думать о трибунале, но и здесь ему не понравилась картина, которая возникла в его воображении. Четыре стены одиночной камеры, промозглая сырость цементных стен, от одного только воспоминания об этом у Тузова тут же заныли суставы. Безрадостная перспектива провести в лубянском СИЗО годы в ожидании, пока трибунал примет решение.

– Фу, черт! Какая гадость в голову лезет! – раздраженно пробормотал Тузов и решил слегка компенсировать расстройство увеличением своей обычной дозы. Он подозвал к себе официанта и заказал ему еще триста граммов коньяка.

Что это генерал так разъярился? Ему самому, наверное, вставили в Кремле, и не слабо вставили! Вот он и отыгрывается на ни в чем не повинных подчиненных. На это большого ума не надо. Проще простого! Сейчас вот он, Тузов, вернется на Лубянку и как начнет – и в хвост и в гриву! – весь свой отдел! Но ведь у него натура другая. Не полегчает ему от этого.

Потому, наверное, и не бывать ему никогда генералом… Да что там генералом! Он уже который год в майорах ходит, когда все его однокурсники давно уже полковники, а кое-кто и до генеральских погон добрался. Что же ему-то так не везет, мать ее ети?

Подвинтили ему несколько месяцев назад эту организованную преступность, черти бы ее задрали! Ведь как спокойно жил на прежней должности. Зам начальника аналитического отдела. Ни хрена делать не надо было! На ковер вызывали всегда не его, а начальника отдела, он же принимал и все ответственные решения, за которые потом приходилось отчитываться. На долю Тузова оставалась самая приятная работа. Сиди себе в кабинете, изучай сводки и донесения, справки и диаграммы, факты и аналитические справки и делай выводы. Сделал – отлично. Не сделал – тоже ничего страшного, значит, не хватает информации. Посылаешь новый запрос и спокойно дожидаешься ответа.

Никакой ответственности, никаких забот. Так нет же – дернул черт полгода назад проявить инициативу и разработать план ликвидации одной из крупных криминальных группировок в центре Москвы, пока начальник был в отпуске. План, как на грех, оказался удачным, мало того, его еще и оперативники осуществили удачно. Генерал потребовал автора и наградил его – повысил в должности…

Засунул бы он себе в задницу такую награду. Лучше бы денежную премию выдал.

Вспоминая о своей прежней работе, Тузов настроился на аналитическую волну и незаметно для себя начал анализировать информацию, которая была ему известна по этому странному делу о борцах с преступностью.

Началось все, пожалуй, с Кунцева. Там угрохали восемь рыл, причем каждый из них, кроме, пожалуй, главаря, как его… Толстый? Толстой? Большой? Ну, точно, – Большой! Так вот каждый из восьмерых… Ну, семерых, то есть, убитых проходил по внутренней лубянской картотеке как киллер. Это был хороший улов – сразу семь наемных убийц за один раз. Кто бы ни забросил эту сеть, а рыбак он был удачливый!

ФСБ тогда этим случаем и не заинтересовалась бы основательно, просто вычеркнула бы этих семерых в своей картотеке из разряда «активные» и поместила бы их в разряд «пассивные», и все дела. Но вечером того же дня по московскому каналу показали запись выступления идиота, который взял ответственность за это групповое убийство на себя. Ну взял и взял, мало ли кто и за что берет сегодня ответственность.

Верить этому вовсе не обязательно. Тем более, что этот придурок такую околесицу нес, что хоть стой, хоть падай. Тузов тогда, помнится, посмеялся и не придал всему этому особого значения.

Это было, однако, его ошибкой. Уже на следующий день случился еще один «фейерверк», на этот раз в Измайловском парке, куда один авторитет с Арбата повез другого авторитета на разборку. Что тот ему должен был, что ли? В результате обоих обнаружили повешенными на одной березе, а охрану – перебитой из автомата. На груди у обоих авторитетов висели таблички: «Москва – без преступников!» И эту всю мутотень опять-таки показали в новостях.

Эх, будь воля Тузова, он бы всем этим журналистам-газетчикам-телевизионщикам просто яйца поотрывал! Чтобы не совали свой нос туда, куда его совать не надо. Если бы не они, этим борцам с преступностью никогда не удалось бы поднять такой переполох в Москве. Теперь же они, наверное, популярные личности, не менее известные, чем, скажем, Лужков или Алла Пугачева… Да, создали им рекламу, постарались…

А Тузову теперь отдуваться, его теперь Шпицбергеном пугают.

Майор поежился, словно уже оказался за полярным кругом, и подумал, не заказать ли еще соточку. Но потом прикинул свои финансы и заказал пятьдесят.

Потом подобные происшествия стали случаться буквально каждый день.

Напрасно, между прочим, генерал на него орал сегодня! Тузов честно пытался взять этих ребят. Сразу после того, как они уложили прямо на Манежной площади самого крупного из московских сутенеров, какого-то грузина… Гия… Гия… Какой-то…шидзе. Да и хрен с ней, с фамилией, все равно убили его эти ребята. Словом, Гия, и все тут.

Уложили его, когда он выходил из ресторана. Пара выстрелов, и все – кто-то метнулся к подземному переходу, кто-то бросился к машине. Милиция сработала четко, объявила план-перехват, но ни хера не перехватила. Тузову сообщили через три минуты после убийства. Он, стараясь честно выполнить свои профессиональные обязанности, еще через две минуты блокировал район Манежной площади и начал методично прочесывать все подряд, особенно подземные переходы. Но человека, который стрелял в этого грузинского Гию, обнаружить не удалось.

Зато удалось обнаружить путь, которым он ушел, – в подземном переходе оказалась замаскированная дверь в подземные коммуникации. Тузов не поленился и туда отправить опергруппу, даже сам с ней полез под землю. Облазили они, наверное, территорию с полквадратных километра – ни хрена не нашли. Впрочем, кое-что нашли все же. Нашли склад оружия.

Ну, склад не склад, а тайничок не слабый. Несколько автоматов, с десяток пистолетов последних марок, гранатомет, холодного оружия – так на любой вкус, патронов – без счета, ящик гранат. Все это спокойно лежало под землей в самом центре Москвы.

Не бог весть какой, но – результат! Что же генерал говорит, что мы ни хрена не делаем? Он не прав! Совсем не прав. Кое-что делаем.

Вот в данный момент, например, сидим и рассуждаем, что делать дальше? Может быть, кто-то скажет, что это чушь собачья, и Тузов просто сидит на Никольской и пьет коньяк? Не-ет! Он тоже будет не прав! Тузов, конечно, пьет коньяк…

Кстати, Тузов сейчас закажет себе еще пятьдесят… А впрочем, что мелочиться – сто закажет! И выпьет!

Но майор Тузов, сколько ни пьет, а дело свое не забывает! Потому что он – кадровый офицер ФСБ и должен держать марку Конторы очень высоко. И марку, и рюмку! Впрочем, нет, рюмку можно невысоко, а то пить неудобно…

А кто не верит, что кадровый офицер работает даже тогда, когда пьет, Тузов сейчас элементарно докажет этому маловеру, что он заблуждается. Потому, что голова кадрового офицера работает всегда, независимо от того, в каком состоянии находятся его ноги.

Вот, например, сейчас. Идти Тузов вряд ли сможет. Придется остаться на якоре в этой забегаловке. Но голова соображает все очень четко. Как поймать преступника? Только об этом и думает голова майора Тузова. Именно потому думает, что он майор, а не какой-нибудь там капитан с архипелага Шпицберген.

И голова уже знает, как поймать этих неуловимых ребят. Очень просто. Каков алгоритм поимки любого преступного элемента? Нужно прежде всего вообразить, что ты сам и есть этот преступный элемент… И представив себе это, нужно понять, что ты хочешь сделать завтра. Если на месте преступного элемента ты захочешь отправиться на Шпицберген гоняться за белыми медведями, то и на месте майора Тузова ты должен отправиться туда же. Но гоняться придется майору Тузову не за медведями, а за преступным элементом.

И так Тузову сделалось противно от того, что завтра придется ему все-таки отправиться на Шпицберген, но уже не по переводу на новую службу, а по собственной инициативе, на поимку борцов с преступностью, что ему в голову пришла вдруг абсолютно трезвая мысль…

«Следующей жертвой на их месте, – подумал Тузов, – я бы выбрал самую известную среди московских автомобилистов личность Ходжу Довлатова, контролирующего процентов девяносто московских автостоянок, исключая, пожалуй, лишь ведомственные, и половину московских автозаправочных станций. Невозможно подъехать на заправку, не заплатив пошлину, которую взимают люди Ходжи. Деньги небольшие, не больше доллара за въезд на заправку, но платят буквально все. Те, кто пробовал возмущаться, лишились кто машины, кто здоровья, а кто – и жизни.

Ходжа предупреждать не любит, он сразу приказывает: «Объяснить!», – и его ребята объясняют. Так объясняют, что человек вообще перестает понимать что-либо. Эти борцы с преступностью – автолюбители, каждый раз, как установлено следствием, они приезжали на свои операции на двух машинах. Значит, численность их группировки не больше восьми человек, больше в двух машинах свободно не разместится. Но самое главное, что отсюда следует, они должны сообразить, что Ходжа – их клиент.

Остается только установить наблюдение за самим Ходжой и спокойно дожидаться, когда по его душу явятся эти ликвидаторы преступности.

Гениальный план! Тузов был горд собой. Оставалось только отправиться в управление, тут совсем рядом, и отдать необходимые распоряжения…

Можно сказать, что сегодняшний приказ генерала уже выполнен. Вот так-то мы работать умеем! А он заладил: «Шпицберген! Шпицберген!» Вот пусть сам и отправляется на свой Шпицберген. Нашел курортное местечко!

Майор попытался приподняться со стула, но ноги отказывались его слушаться.

Он очень удивился, поскольку ему срочно нужно было оказаться на Лубянке, чтобы осуществить только что придуманный план, но ноги по-прежнему отказывались подчиняться. Тогда он решил их обмануть.

Майор снова сел на стуле вразвалку и притворился, что засыпает. Он рассчитывал, что его ноги не поймут в чем дело, если он заснет, и перестанут своевольничать. Останется дождаться удобного момента и броситься на Лубянку. Майору казалось, что это очень даже неплохой вариант.

Однако обманул Тузов не только ноги, но и весь остальной свой организм. Через минуту он уже спал, уронив голову на стол рядом с недопитой рюмкой коньяка.

Но даже во сне не прекращалась работа над планом поимки, который пришел ему только что в голову. Уточнялись детали и подробности, определялось время и организационное обеспечение.

Несмотря на склонность к пьянству, майор Тузов был все же кадровым фээсбэшником и дело свое знал профессионально.

Глава 6

Выступление по московскому каналу человека в черной маске, обещавшего всякие страсти, московское криминальное общество лишь развеселило. Никто не принял всерьез его обещаний.

Мало ли что взбредет на ум какому-то шизофренику! А что касается кунцевских и Большого, так неизвестно еще, кто их замочил. Может, и не этот хмырь в темных очках. Может быть, он просто так, понты кидает? Всякое бывает в жизни. Иногда и к чужому делу примазаться бывает выгодно. Это еще проверить надо, так ли все там было, в этом Кунцеве…

А если этот козел кунцевских замочил, так опять же сами они были виноваты, смотреть надо было лучше. К тебе в гости прутся с гранатометом, а ты сидишь в спортзале, болт об коня трешь. Вот и замочили, что ж удивляться.

И каждый, размышляя примерно так же, уверен был, что уж с ним бы такого не случилось. Это только с кунцевскими козлами так можно было, уж он-то смотреть умеет за своей территорией…

После того, как в Измайловском парке нашли на березе двоих с табличками на груди, самоуверенной эйфории поубавилось. Авторитет с Арбата считался человеком серьезным, пользовался репутацией человека жесткого и сильного. Уважали его не только на Арбате. И вдруг – береза, табличка, охрана под березой вся в дырках… Не укладывалось это в головах.

Убийство в самом центре Москвы известного любому москвичу Гии Думбадзе вызвало у многих состояние легкого шока. Уж если такие люди уберечься не могут… Что нам-то делать? Это что же?

В ресторан, выходит, не сходи? Проститутку на Тверской не сними? Вообще, что ли, на улице не показываться? На хрен такая жизнь!

Идея организовать что-то вроде отрядов самообороны родилась сама собой и не в одной голове, а сразу в нескольких. Сработала привычка сбиваться в кучу, в стаю при виде нападающих общих врагов.

Отобьемся сначала, а потом и между собой разбираться будем. А пока мы все – союзники. Говорят, когда-то и пролетарский вождь к такой тактике прибегал, когда с крестьянством объединялся… Чем мы-то хуже?

В ресторан теперь по одному не ходили. Предварительно созванивались и сколачивали компании человек по десять-пятнадцать. Каждый приезжал со своими приближенными и охраной, и компания заполоняла весь ресторанный зал, выдавливая остальных клиентов. Но зато и чувствовали себя в куче гораздо спокойнее.

Некоторые позволяли себе напиваться до бесчувствия, причем даже чаще, чем обычно. То ли страх свой стремились утопить, то ли неуверенность, но охране приходилось уносить их из ресторана на руках.

Гром раздался на Селезневской, в ресторане, принадлежащем Паше Киселеву, или Молочнику, как его чаще называли. Он контролировал пару молочных комбинатов в Подмосковье и снабжал молочными продуктами не только большинство московских магазинов, но и почти половину городов европейской части России.

А между тем Молочник еще не освоился со своей новой ролью большого бизнесмена. Еще совсем недавно он всего лишь воевал за контроль над подмосковными молочными реками и лично поджидал директоров комбинатов на проселочных дорогах, чтобы вытащить их из-за руля, привязать к дереву и травить собаками.

Ни одно следствие не могло потом доказать насильственную смерть этих упрямых в своем нежелании подчиниться Паше людей. Комбинаты в результате достались ему, но по проселочным дорогам он сам старался не ездить, предпочитая вообще не выезжать из столицы, особенно после всей этой ерунды, которая поднялась в последнее время.

Молочник отчаянно скучал без привычного общества и не мог выдержать вынужденного одиночества. А тут такой великолепный повод, – открытие собственного ресторана. Паша обзвонил всех, до кого смог дозвониться, и на банкет по случаю открытия, который Паша называл презентацией, не вполне, впрочем, представляя себе значение этого слова, собралось больше десятка людей не менее солидных, чем сам Молочник.

В самом начале вечера Молочник объявил, что в связи со сложной ситуацией в столице он, как хозяин вновь открытого заведения, объявляет в нем чрезвычайное положение и запрещает его покидать до утра, когда окончательно рассветет и проснутся московские менты, которые, как ни странно это звучит, теперь в некотором роде стали союзниками криминальной Москвы.

Собравшееся общество вполне благосклонно приняло известие о «чрезвычайном положении». Никому не хотелось ехать домой в одиночку по пустынным московским улицам. Страх стал уже привычным для этих людей, никогда раньше не знавших, что это такое.

Но теперь смерть бродила где-то рядом с ними и, что самое противное, была она невидима и могла выбрать любого из них.

К полуночи общество основательно подпило и, наконец, развеселилось.

Музыка орала, заглушая самые громкие голоса и скрадывая скандальность общей атмосферы.

Ровно в час музыка внезапно оборвалась и сразу же стали слышны громкие голоса набравшихся гостей Молочника. Но и они мгновенно смолкли, едва из динамиков вместо ритмичного рэпа раздались тяжелые аккорды, тяжелые и мрачные, смутно знакомые каждому из собравшихся, угрожающие и убивающие малейшие попытки сопротивления.

Один за другим следовали три музыкальных удара по одурманенным алкоголем головам, и потом их окончательно накрывал четвертый, самый зловещий.

А потом раздался хохот. Злой, издевательский хохот. Каждый понял, что смеются над ним. И еще понял, что не надо было принимать приглашение Молочника и приезжать на этот дерьмовый банкет. А теперь – все, теперь поздно, теперь он попал! И этот смех – последнее, что он в этой жизни слышит…

Первым опомнился сам Молочник. С середины зала он бросился к музыкальному центру, чтобы вытащить из него, вырвать диск, с которого сыпался на их головы этот издевательский хохот.

Откуда же было знать испуганному Молочнику, что именно этого от него и ждали. И что именно этого он и не должен был делать, если уж хотел остаться в живых и гостей своих не покалечить…

Едва Молочник выдернул шнур музыкального центра из розетки, раздалось сразу два взрыва. Одним из них в клочья разнесло Молочника, поскольку заряд был заложен за заднюю крышку музыкального центра.

Вторым подняло к потолку столик в центре зала вместе с заснувшим на нем пьяным в дупель Витей Косым из Замоскворечья.

Кроме него и Молочника, убило одного охранника, который в это время пытался разбудить Витю. Зато сломанных ног и рук было не счесть. А одному из гостей оторванной от Витиной ноги ступней сломало челюсть. Приемная Склифосовского была этой ночью переполнена.

А наутро пошла первая волна бегства из столицы. Первыми смылись те, кто был легко ранен ночью на банкете у Молочника. Вместе с ними уходила их охрана, оставляя двух-трех человек из числа самых отчаянных, для наблюдения за покидаемой территорией и собственностью.

К вечеру весть о первом исходе из столицы криминального элемента достигла не только ушей членов всех остальных группировок, но просочилась также и в средства массовой информации.

Слегка обалдевшие журналисты с удивлением сообщали москвичам, что преступные элементы один за другим покидают город. Каждый час приносил сведения о новых беглецах.

Утром следующего дня на экранах телевизоров появился генерал Утин.

Бодрым, но очень неуверенным голосом он сообщил москвичам, что ФСБ и МВД полностью контролируют ситуацию в городе, что слухи о массовых убийствах и изнасилованиях лишены всякого основания (про изнасилования у него случайно сорвалось с языка, просто как речевой штамп – «убийства и изнасилования» – на самом деле никаких слухов ни о каких изнасилованиях, тем более массовых, и в помине не было, но слово – не воробей, пришлось опровергать и этот слух). Закончил Утин свою речь заверениями, что никому не позволено вершить самосуд, что в каждом случае необходимо руководствоваться требованиями закона, потом, видно, представил, как эти его слова воспринимает московское народонаселение, прекрасно понимающее, что в данном случае он защищает как раз преступников, окончательно смутился и исчез с экрана, пообещав держать москвичей в курсе дальнейших событий.

* * *

Тузов так и не дождался, когда неизвестные борцы с преступностью примутся за ликвидацию Ходжи Довлатова. Возможно, и дошла бы до него очередь, если бы происшествие в ресторане на Селезневской не переполнило чашу страха и не спровоцировало массового бегства из Москвы.

Это фактически означало, что программа минимум, которую обозначил в своем выступлении по телевидению человек в маске, выполнена. Следовало ожидать, что теперь деятельность группы борцов с преступностью будет перенесена из столицы в другие города.

Именно так оно и случилось. За два дня до истечения назначенного генералом Утиным Тузову срока пришло сообщение из Калуги о том, что расстрелян главный калужский авторитет Федор Сусанин, о котором никто, даже местная калужская милиция, не знал, настоящая фамилия «Сусанин» или это его кличка? Но теперь уж и узнавать не имело смысла.

Смерть его произвела переполох в Калуге. И не только среди местных бандитов, но и среди милиционеров. Дело в том, что обычно, если в бандитских разборках оказывались убитые, калужская милиция не обращала на них особого внимания, никаких дел по поводу расследования подобных убийств практически не велось. Можно даже сказать, что этим руководство калужской милиции как бы поощряло местных бандитов истреблять друг друга, но они не слишком активно бросались это делать. Непосредственно перед убийством Сусанина по приказу Утина по всем региональным ФСБ и управлениям МВД были разосланы циркулярные письма с инструкциями, содержащими подробные указания, как квалифицировать случаи совершения самосуда одним бандитом над другим и особенно приказывалось обратить внимание на группу, именующую себя истребителями преступности. На самом деле эта группа состоит из таких же преступников-убийц, как и те, кого они убивают. В случае ее обнаружения на территории области немедленно сообщить об этом в Москву и принять все возможные меры к задержанию.

Письмо сунули сначала под сукно, как и предыдущие приказы и распоряжения из Москвы, но после того, как был убит Сусанин и на спине у него нашли приколотый булавкой лист бумаги с надписью «Остальным – приготовиться!», московский циркуляр вновь был извлечен на свет божий и тщательно изучен.

Но это была, собственно, единственная мера, которую могло предпринять местное руководство. Кроме изучения этого документа, оно ничего сделать было не в силах – легко сказать принять все меры к задержанию! А как их принять, когда для того, чтобы задержать, необходимо сначала обнаружить…

В Москву было сообщено сразу же, что информацию приняли к сведению. И принялись ждать дальнейших указаний.

Едва пришло сообщение из Калуги, Тузов немедленно вылетел туда, не дожидаясь вызова генерала Утина и очередной головомойки.

Хрен его теперь достанешь – он выполняет ответственное задание, он вылетел в командировку, и вообще он выполняет свой профессиональный и гражданский долг. А Утин пусть сам с Президентом разгребается. И если ему фитиль вставят в одно место, то до Тузова он все равно не скоро доберется, чтобы сорвать на нем свое зло.

А в Калуге Тузова ждал сюрприз. Можно даже сказать, нежданный подарок от этих самых борцов с преступностью. Он уже и сам предполагал, что они вот-вот должны проколоться. И они прокололись.

Не даром утверждает народно-криминальная мудрость, что умный и талантливый преступник никогда не повторяет свои приемы и способы убийства. Любое повторение дает в руки следствия информацию о нем и, мало того, провоцирует преступника и на другие ошибки. Так и случилось.

Стоило только Тузову появиться в калужском «сером доме», как его тут же пригласили к начальнику регионального управления ФСБ, и тот, несколько волнуясь, предложил ему отсмотреть кассету, которую его бдительные подчиненные изъяли на местном телевидении, не дав ей дойти до эфира. Что ни говори, а регионы, до сих пор живущие по старинке и игнорирующие указания из центра о свободе печати и информации, работают гораздо эффективнее.

Раньше, когда этим гадам-журналистам продохнуть не давали, гораздо легче было работать. В Калуге, сохранившей многие из прежних традиций, после получения циркуляра из Москвы изучили всю московскую эпопею и приняли совершенно правильное решение – установили жесткий контроль за местной студией телевидения.

Сколько бы там ни говорили о четвертой власти, может быть, в столице она и в самом деле имеет какой-то вес, а на местах вся власть принадлежит губернатору. В том числе и в Калуге.

Так вот и случилось, что одним из первых зрителей очередного «клипа», снятого Макеевым, стал не кто иной, а майор Тузов, который проявлял внимание не столько к содержанию, актерской работе или мастерству оператора, сколько к декорациям, в которых проходила эта съемка.

Тузов, не знавший местных реалий, окружил себя группой калужских экспертов и заставил их внимательно изучать рисунок обоев на стене, на фоне которой выступал Панфилов. Само выступление было именно таким, как Тузов и предполагал. Борец с преступностью констатировал, что Москва практически очищена от преступных элементов (хотя это и было большим преувеличением, но деятельность их и в самом деле была значительно свернута), и объявлял, что они переносят свои акции на другие города России.

В ожидании результата работы организованной им аналитической группы Тузов курил сигареты одну за другой и заставлял себя не думать о коньяке, хотя это и давалось ему с огромным трудом.

Он уже почти сдался и решил отлучиться всего на несколько минут из управления в ближайший ресторан, когда с воплем «Эврика!» к нему в кабинет ворвался один из молодых сотрудников, изучавший запись на пленке. Сбиваясь и сильно смущаясь, он заявил, что узнал рисунок на обоях, на фоне которых была произведена запись.

Тузов посмотрел на него вопросительно. Молодой лейтенант совсем смутился, густо покраснел и признался, наконец, что эти обои он запомнил, когда трахал совсем недавно проститутку, снятую им на углу улицы…

Тузов закрыл ему рот рукой и задал единственный вопрос, который его интересовал.

– Меня не интересует, где ты ее снял, – сказал он. – Скажи мне, где ты ее трахал?

– Гостиница «Островская», номер… номер двенадцать… – пробормотал лейтенант.

– Что значит «номер номер»? – не понял Тузов. – Двойной, что ли, номер?

– Никак нет, – ответил лейтенант. – Я хотел сказать, комната двенадцать.

– Молодец! – похвалил Тузов. – Солдат – всегда солдат!

И оставив вконец смущенного лейтенанта размышлять над своей последней фразой, отправился к гостинице, прихватив с собой свою спецгруппу и еще группу захвата из калужского управления. Всего, наверное, человек сорок. Но если тех свихнувшихся оболтусов, по грубым подсчетам, человек восемь, то приходится всего по пять человек на каждого – не так уж и много.

К гостинице подходили по всем правилам. Сначала оцепили квартал, расставив посты на углах соседних с гостиницей улиц. Потом Тузов с передовой группой выдвинулся в фойе гостиницы и принялся потрошить администратора. Прежде всего нужно было определить номер, в котором жили интересующие его люди.

Как ни странно, двенадцатый номер оказался вообще свободным. Тузов несколько секунд в растерянности соображал, что бы это могло означать, пока не догадался спросить, какие обои в комнатах.

Администратор напрягся, вызвал горничную, и та, пожав плечами, ответила, что во всех номерах обои одинакового рисунка – мелкие цветочки на желтом фоне.

Тузов вздохнул и потребовал регистрационную книгу. Его внимание сразу же привлекла компания, расселившаяся в двух четырехместных номерах.

Они записались, как команда гребцов из Самары, но Тузова трудно было провести на мякине. Это были именно они: поскольку ни в одном из остальных номеров не проживало больше трех человек.

Теперь нужно было решить вопрос с безопасностью остальных проживающих в гостинице.

Судя по тому, как эти борцы-гребцы расправлялись со своими жертвами и по содержимому обнаруженного тайника, вооружены они были не слабо, вполне могла произойти нешуточная перестрелка.

Над этой проблемой Тузов размышлял не больше трех минут, после чего принял наиболее гуманное из всех возможных в данной ситуации решений – эвакуировать всех остальных проживающих до начала операции.

Эвакуация заняла сорок минут. На это время к дверям двух номеров, в которых проживали гребцы, приставили по два человека с автоматами и тихо, стараясь не шуметь и обходиться минимумом объяснений, выводили жильцов других комнат во двор гостиницы и через гостиничный двор провожали в здание расположенной неподалеку школы.

Когда эвакуация была закончена, Тузов надел бронежилет, лично отобрал десять наиболее крепких и опытных парней из привезенной из Москвы команды. По его сигналу они ворвались одновременно в дверь и окна двух соседних гостиничных номеров.

Надо сказать, Тузов недолго был озадачен слишком вялым сопротивлением людей, обнаруженных в этих номерах. Лишь один из них успел вскочить с кровати и поплатился за быстроту реакции разбитым лицом и сломанной рукой. Его сбили с ног и пинками загнали под кровать, откуда потом никак не могли вытащить (в этот момент ему и сломали руку). Остальные остались пассивны и потому отделались, как говорится, легким испугом.

Впрочем, нечто вроде легкого испуга было и у Тузова, когда он понял, что ошибся и гребцы из Самары – настоящие.

Оставив двух бойцов разбираться с гребцами, Тузов тут же помчался в школу, куда были эвакуированы остальные жильцы гостиницы.

Наскоро пересчитав их, он понял, что обвел сам себя вокруг пальца. Двоих не хватало.

Опять вытащили на свет божий администратора гостиницы и начали вместе с ним выяснять, кто на месте, кого не хватает. Примерно через полчаса стало ясно, что исчезли двое мужчин, назвавшихся командированными из Прибалтики, хотя говорили они по-русски без малейшего акцента.

Администратор описал их внешность и припомнил даже, что один из них подъезжал к гостинице на «Жигулях» девятой модели.

«Жигули-девятка!» – подумал Тузов. – Та самая машина, которую часто видели в Москве в районе всех происшествий последних дней. Это они!»

Тузов дал отбой. Его команда покинула гостиницу и переключилась на поиск «Жигулей» девятой модели серого цвета.

К сожалению, никто из очевидцев ни в Москве, ни в Калуге не смог рассмотреть ее номера.

Тузов затребовал из ГИБДД сведения обо всех «девятках», зарегистрированных в области, приказал их размножить и срочно передать на посты дорожной милиции, на каждом из выездов из города, с приказом задерживать все «девятки», номеров которых не окажется в списке.

Но шел час за часом, а результата его активности не было.

Наконец с одного из постов ГИБДД, расположенных на южной окраине города, прислали сообщение – один из постовых инспекторов дорожного движения вроде бы видел, как на большой скорости мимо поста проследовала девятка с номером, в котором он разглядел две единицы. Ни у одной из зарегистрированных в Калужской области «девяток» в состав номера не входили две единицы.

На раздраженный вопрос Тузова, почему не были приняты меры к задержанию этого автомобиля, как того требовал отданный им приказ, последовал не менее раздраженный ответ, что приказ поступил в половине второго ночи, а «девятка» с двумя единицами в номере проследовала на двадцать минут раньше.

Тузов вежливо поинтересовался, куда ведет шоссе, по которому проследовала интересующая его машина.

Оказалось, что в Тулу.

Тузов вздохнул, вызвал вертолет из местного авиаотряда и пошел запасаться полиэтиленовыми мешками. Он терпеть не мог летать на вертолете, его немилосердно тошнило и рвало. Но служба есть служба, ничего не попишешь.

А там еще и генерал Утин маячит где-то в памяти со своим треклятым Шпицбергеном.

Глава 7

Макеев ругался на чем свет стоит, проклиная тот день, когда связался с таким идиотом, как Панфилов.

Константин мрачно молчал, не позволяя себе злиться на Макеева. Пусть поорет, выпустит пар, иначе и взорваться может.

Он и в самом деле свалял дурака. Он не понимал еще толком, где именно, но где-то он допустил ошибку. И выкрутиться в гостинице им удалось только благодаря какому-то странному и труднообъяснимому поведению спецназовцев, оцепивших гостиницу.

Вместо того, чтобы просто взять их с Макеевым и оттащить в камеру, они проводили их в стоящую напротив гостиницы школу и оставили под присмотром двух зеленых лейтенантов. Обмануть двух желторотиков и незаметно уйти из толпы ничего не соображающих спросонья и мыкающихся по школе жильцов гостиницы не составило большого труда. Лейтенанты даже не заметили их исчезновения, поскольку никакого шума за их спиной слышно не было.

Без проблем они добрались до автостоянки и решили ехать на одной машине, на новой и более скоростной «девятке», оставив «шестерку» в виде добычи местному ФСБ. Макеев успел даже слить из «шестерки» бензин. Хозяйственный мужик этот Макеев! Но ругается, как грузчик…

«А так тебе и надо, – подумал о себе Панфилов. – Незачем было соваться в эту гостиницу – раз! Незачем было соваться на телевидение – два! Ведь кассету-то так и не показали по местному каналу. Наверняка менты перехватили. Они знали уже, что в Москве была история с кассетой. Да… Схалтурил ты, Костя, признайся честно. И теперь вот борец с преступностью во всей России удирает как заяц от возможной погони, вместо того, чтобы искоренять бандитизм. Красиво, ничего не скажешь. Неизвестно еще, чем все это для нас закончится».

Макеев тем временем устал ругаться и, наконец, заткнулся. Но разговаривать Константину не хотелось. Настроение было мерзопакостное.

Вот едут, мчатся они с Макеевым сломя голову. А куда? Судя по всему – в Тулу. А какого черта им в этой Туле надо?

Конечно, если рассуждать абстрактно, преступность есть в каждом городке, значит и искоренять ее можно повсеместно. В том числе и в Туле. Но что и говорить, все это отдает уже каким-то водевилем. Начинали они с Макеевым вроде бы серьезно…

Да и не вроде бы, а очень серьезно они в Москве за дело взялись. А теперь что? Какая-то пародия получается. Сорвались по первой же попавшейся дороге и прутся, куда кривая вывезет.

А вывезет она их в Тулу. Какого черта они забыли в этой самой Туле?

Константин понял, что и Макеев злится от того, что все у них сложилось как-то несерьезно, стоило только им покинуть Москву.

Наверное, так и должно быть. Россия слишком велика по сравнению с Москвой.

– Допрыгались! – заявил вдруг Макеев, прерывая молчаливое брюзжание Панфилова.

Константин беспокойно заерзал на своем месте, заозирался по сторонам.

– Что такое? – спросил он, не заметив ни впереди, ни сзади ничего подозрительного. Шоссе в обе стороны было совершенно пустынно.

– Вверх смотри! – раздраженно крикнул Макеев. – Наверняка это за нами.

Панфилов согнулся и выглянул вверх из-под крыши салона «Жигулей».

Огромной быстрой стрекозой прямо над ними мчался вертолет.

– Это ментовский, – тут же определил Панфилов. – За нами.

Он не сомневался, просто констатировал факт. Вертолет преследует именно их. Не нужно строить на этот счет никаких иллюзий.

– Что делать будем? – спросил Макеев.

– А хрен его… – не договорил Панфилов и замолчал, обдумывая ситуацию.

Ситуация была – хуже некуда. Вертолет проводит их до ближайшего поста ГИБДД и предупредит заранее, чтобы там готовились к их встрече.

И их встретят – взводом омоновцев. И на этом все закончится.

Нет, ждать и гнать по-прежнему вперед нельзя… Но и сворачивать на асфальтовые дороги тоже нельзя. Какая разница, какой именно пост дорожной милиции проведет их задержание.

Тут и без взвода можно обойтись. Ежа поперек дороги не захочешь, – остановишься. Иначе в кювет сыграешь или вообще на крышу приземлишься…

Нет, на шоссе ловить нечего.

– Сворачивай на грунтовку! – скомандовал Панфилов. – У нас другого выхода нет.

– Они нас сверху возьмут! – высказал свои опасения Макеев.

– Не возьмут! – уверенно ответил Панфилов. – Чтобы на такой скорости перелезть из вертолета в машину, нужно пару месяцев тренироваться, иначе это закончится сломанной шеей. Давай сворачивай на первую попавшуюся слева, там вон вдали лес виден, дотянем до него – они нас потеряют. Не дотянем, придется пешком идти, вот тогда нас точно возьмут. Прижмут вертолетом к земле и возьмут.

Макеев наконец нашел съезд с шоссе влево, на грунтовку. Машину немилосердно трясло, Панфилов ежесекундно врезался головой в крышу салона, но не возмущался, терпел. Макеев тоже ехал, стиснув зубы.

– Давай, Саша, давай, – успевал выговаривать Панфилов, когда машина пролетала небольшие ровные участки дороги. – Вот же лес, километра три всего.

Вертолет, казалось, забеспокоился, увидя, что машина свернула к лесу.

Пилот опустил его теперь как можно ниже, и крылатая машина висела прямо над автомобилем, временами обгоняя его и закрывая Макееву видимость.

Внезапно раздались выстрелы.

Слышно было, как несколько пуль вскользь задели корпус машины.

– Ни хрена у вас не выйдет! – закричал Панфилов, доставая из сумки ракетницу. – Держите-ка наш ответ Чемберлену!

Высунувшись из окна и рискуя вылететь на очередном ухабе, Панфилов прицелился и выпустил по вертолету ракету. Она прочертила короткую светящуюся черту от машины к вертолету и разбилась сотнями искр о днище вертолета. Осколки ракетного огня на мгновение закрыли окно кабины пилота.

Вертолет тут же взревел и дернулся вверх, набирая высоту.

– Ага! – закричал Панфилов. – Не нравится?

До леса оставалось уже не больше полукилометра.

И все же вертолет предпринял еще одну попытку остановить машину.

Наблюдавший за его маневрами Панфилов заметил, как он ушел далеко вперед, развернулся над лесом и помчался навстречу машине, постепенно снижаясь все ниже и ниже над грунтовой дорогой.

– Костя! – крикнул Макеев. – Они что, дорогу нам хотят загородить?

– Какой, к черту, дорогу! – ответил Панфилов. – Он нас сейчас ракетой долбанет! Смотри только на дорогу. На него глаза не поднимай! Делать будешь, что я скажу. Иначе нам п…ц!

Константин впился глазами в мчащийся им навстречу вертолет. Он пытался представить, что сидит на месте пилота этой машины, и угадать, в какой момент тот выпустит ракету по скачущему по грунтовке автомобилю.

Вертолет был несколько развернут под углом к поверхности земли, и, прикинув, под каким углом стоят стволы его пулеметов, Константин решил, что в такой позиции стрелять, наверное, неудобно. Надо или машину развернуть, или курс поменять.

Но вертолет продолжал лететь, не меняя ни курса, ни наклона к земле.

«Что за черт? – подумал Панфилов. – Чего они хотят?»

И тут же понял. Он увидел, как ствол пушки надвигающегося на них аппарата дрогнул и начал подниматься, выравниваясь на прямую линию с их машиной.

Константин замер, не отрывая глаз от этого поднимающегося ствола. Еще мгновение, и он будет точно нацелен на их машину.

– Вправо! – заорал Константин и сам бросился помогать Макееву выворачивать руль вправо.

«Жигуленок» резко вильнул вправо и, попав в какую-то дождевую промоину левым колесом, начал разворачиваться поперек движения, подставляя днище машины летящим навстречу кустам на обочине дороги.

И в тоже мгновение рядом, в трех метрах от «Жигулей», на середине грунтовой дороги, рванул разрыв снаряда. Машина пролетела точку взрыва на мгновение раньше. Взрывной волной ее ударило сзади в приподнявшуюся часть салона и поставило на колеса, как бы прибило взрывом к земле.

Вертолет с ревом пронесся над машиной и скрылся за спинами друзей.

Макеев вновь вырулил на дорогу и прибавил газу.

Вертолет, развернувшись сзади, заходил еще на одну атаку.

– Врешь, скотина, не успеешь! – крикнул Макеев, увидев, что вдоль дороги уже замелькали молодые осинки и березки.

Машина влетела в лес, и Панфилов сразу потерял вертолет из вида. Густая крона высоких деревьев скрывала дорогу почти на всем ее протяжении, образуя тенистый зеленый тоннель под сомкнувшимися кронами.

«Раз нам не видно вертолет, значит и им нас не видно», – подумал Панфилов и весело посмотрел на Макеева.

– А ведь мы с тобой опять живы, Сашка! – удивленно сказал он. – Рассказать кому – не поверит.

– Что тебе, балаболу, верить! – отозвался Макеев, но уже совсем не зло. – Подумай-ка лучше, что нам дальше делать. Дорогу-то эту нам элементарно на выезде из леса перекроют…

– Это верно, – согласился Панфилов. – Ни одно, так другое! Надо нам в город пробиваться. Только вот как, не придумал еще.

Макеев понял, о каком городе говорит Панфилов. Конечно, о Москве. Здесь, на открытом пространстве, они вдвоем с Костей были как две мухи на стекле – ни спрятаться, ни скрыться.

Лес? Да что лес! Самообман весь этот лес. Что можно сделать, сидя в лесу? Ничего! Только отсидеться, спрятаться. А это их совсем не устраивало, ни одного, ни другого.

Вот и получается, что лучше большого знакомого города не придумаешь убежища.

Самое идеальное место на земле, в котором можно спрятаться, затеряться, раствориться без следа в миллионах его жителей, – это, конечно, Москва!

– Тормози, Сашка! – сказал вдруг Панфилов. – Ехать нам с тобой пока и в самом деле некуда. А гнать наобум… Глупо это.

– Глупо, – согласился Макеев, останавливая машину. – Да и все кишки она из меня уже вытрясла!

– У нас с тобой, Сашка, теперь два пути, – сказал вдруг Панфилов. – Или в этом лесу поселиться и питаться грибами и ягодами… Ты как думаешь, Сашка, есть в этом лесу грибы?

– Ты мне мозги не морочь! – перебил его Макеев. – А второй-то выход какой?

– Второй еще проще первого, – усмехнулся Панфилов. – Придумать, как до Москвы добраться.

Макеев кисло скривился.

– Тоже мне, мыслитель! – буркнул он.

– Ты не ругайся, – ответил Панфилов. – А думай, думай! Или тебе вместе с кишками и мозги растрясло?

– Пошел бы ты… – проворчал Макеев, скрываясь в кустах.

Панфилов растянулся под старой березой и, казалось, задремал. Но напряженно сжатые губы выдавали его состояние. Не до отдыха ему было и не до сна.

Выбравшийся из кустов Макеев, застегивая на ходу штаны, подошел к Константину, лег невдалеке.

– Придумал? – спросил он.

– Заткнись, – тихо ответил Панфилов.

Некоторое время они пролежали молча, изредка переворачиваясь на бок или на живот. Макеев иногда начинал дремать, потом просыпался, начинал дремать снова и снова просыпался. Но каждый раз видел, что лицо у Панфилова все так же напряжено, а губы упрямо сжаты.

«Не придумал!» – констатировал для себя Макеев и вновь погружался в дремоту.

Самому ему ничего подходящего на ум не приходило.

* * *

Проснулся он от того, что Панфилов настойчиво толкал его в бок.

– Вставай, – говорил он. – Сашка, вставай, ехать надо.

– Куда? – спросил Макеев, продирая глаза.

– Обратно, в Калугу, – ошарашил его Панфилов.

– Зачем? – раскрыл рот Макеев.

– Затем, что это единственное направление, на котором нас сейчас не ждут, – ответил Панфилов. – Не идиоты же мы, в конце концов, думают они, чтобы сунуться в Калугу, где нас хорошо знают в лицо. Так вот мы и поступим с тобой, как самые настоящие идиоты!

– А-а! – протянул Макеев. – Так бы сразу и сказал! Это нам не привыкать…

Когда выехали из леса, была уже ночь. Макеев, не включавший фар, вынужден был ехать очень осторожно, но все равно едва не угодил в воронку, оставшуюся на грунтовке от разрыва снаряда.

До шоссе добрались без приключений. Их и в самом деле никто не ждал с этой стороны.

Но перед Калугой был пост дорожной милиции, миновать который по шоссе было невозможно.

– Что делать-то будем? – спросил Макеев, когда до поста ГИБДД осталось километра полтора. – Нас же вот-вот заметят.

– Пешком пойдем, – ответил Панфилов.

– Как это – пешком? – не понял Макеев. – А машина как же?

– А что машина? – пожал плечами Панфилов. – Загоним в лесополосу. Если завтра за день ее никто не обнаружит, это уже хорошо. Зачем нам в Калуге машина, номер которой каждый милиционер наизусть знает? Мы на ней и ста метров проехать не сможем.

– Жалко все-таки, – проворчал Макеев. – Хорошая машина.

– Жив будешь – купишь новую, – успокоил его Панфилов. – А вот если помрешь…

* * *

План Панфилова был прост до гениальности и гениален до наглости.

Войти пешком в Калугу им никто не помешал, поскольку никто их там не ждал, даже предположить не мог, что им в голову взбредет вернуться. Но они вернулись. Именно потому, что их там не ждали.

Панфилов привел Макеева прямо в аэропорт и, не мозоля без надобности глаза милиции, дождался с ним регистрации на московский рейс.

– Знаю я эти провинциальные аэропорты, – бормотал Панфилов, покупая в кассе билеты до Москвы. – Вечный бардак! Никакого порядка! – А именно это нам с тобой, Сашка, и нужно, – добавил он еще тише.

Регистрация заканчивалась, когда Макеев с Панфиловым поспешили на посадку.

Виновато пожав плечами под укоризненным взглядом девушки-регистратора, Панфилов почти бегом отправился с Макеевым к автобусу, который отвез их вместе с другими пассажирами к самолету.

Как и предполагал Панфилов, никто в спешке не смотрел на висящий на стене рядом с постом регистратора плакатик-ориентировку, на котором были изображены довольно узнаваемые портреты Макеева и Панфилова, составленные по описанию администратора гостиницы.

Лету до столицы от Калуги минут двадцать. Не успеешь взлететь – уже посадка. Это тоже было учтено Панфиловым, который выбрал именно самолет, а не поезд или автобус, хотя там проще спрятаться среди пассажиров.

Константин верно рассчитал, что хватятся их слишком поздно.

Раз из леса они не появились ни на одном из выездов, значит повернули обратно, как ни дико это выглядело с точки зрения их преследователей. Те кинулись за беглецами в Калугу.

Но добравшись до нее и объявив тревожный аврал в милиции, преследовавшему их Тузову удалось установить только то, что двое людей, очень похожих на тех, кого он ищет, вылетели недавно московским рейсом.

Тузов сорвал на глазах у регистраторши плакатик с портретами беглецов и выматерился. Опять уходят! Он почти настиг их, и вот опять ушли.

Рейса до Москвы больше нет. Звонить на Лубянку и предупреждать, чтобы встретили их в аэропорту, значит подставиться перед генералом Утиным.

Нет, на это Тузов тоже не пойдет! Должен же быть другой выход!

Вертолет! – сообразил он наконец. На вертолете можно успеть к высадке пассажиров. Конечно, к посадке самолета он не успеет. Но пока тот будет выруливать по дорожкам, пока стюардесса будет держать народ до полной остановки винтов, пока экипаж пройдет… Тузов вполне успеет встретить их у трапа самолета, если, конечно, посадить вертолет рядом с самолетом…

Он бросился к вертолету.

Через минуту тот уже поднимался над Калугой и, набирая крейсерскую скорость, направлялся на север, в сторону Москвы.

Тузов правильно рассчитал график движения самолета. Но главное, он хорошо знал правила высадки пассажиров, особенно на третьестепенных рейсах вроде того, который последнюю посадку перед Москвой делал в Калуге. Пассажиров на них ни во что не ставили и заставляли дожидаться минут по сорок после посадки, когда можно будет спуститься с самолета и выйти в город.

И он успел до того, как пассажиры покинули салон самолета. Тузову, правда, пришлось помахать перед лицом пилота вертолета сначала своим фээсбэшным удостоверением, а потом табельным оружием, чтобы заставить его приземлиться рядом с только что завершившим полет Ан-24. Посадка вертолета на этой площадке была грубейшим нарушением летных правил, и пилота должны были бы вообще выгнать из авиации за такую наглость, если бы не то обстоятельство, что Тузов заставил его сесть под угрозой применения оружия.

Но и Тузов не волновался, он знал, что победителей не судят. Если он сегодня вернется на Лубянку, доставив двух этих доморощенных террористов-утопистов, никто даже и не заикнется насчет нарушения летных правил. Спишут на оперативную необходимость и замнут скандал.

Тузов был спокоен, когда пассажиров начали выпускать из салона. Стюардесса провожала их дежурной равнодушной улыбкой, но Тузову ее улыбка казалась самой обворожительной на свете.

Еще бы! Никогда он не проводил еще таких задержаний. Он сам вооружен, те, кого он сейчас наверняка задержит, безоружны, их не пропустили бы с оружием при посадке. Скрыться им некуда, кругом ровное на несколько сотен метров вокруг поле аэродрома.

Это же просто идеальный случай! А генерал Утин – просто напыщенный дурак, который ни хрена не разбирается в подчиненных.

«Ну, где же вы, голубчики?» – поглядывал Тузов с нетерпением на трап самолета, по которому спускались по одному пассажиры.

Вот спустился последний, и стюардесса начала закрывать дверь.

– Э-э-э! – закричал Тузов. – Отставить! Открыть! Еще не все вышли…

– Из самолета вышли все, – пожала плечами стюардесса. – Вы кто собственно такой, что раскомандовались здесь?

– Майор ФСБ Тузов! – махнул Тузов у нее перед носом своим удостоверением. – Я должен немедленно обследовать самолет!

– Пожалуйста! – недоуменно развела руками стюардесса. – Побыстрее только, пожалуйста. Меня ждут!

И она жестом показала на стоящую рядом с трапом служебную аэропортовскую машину, в которой сидел молодой крепкий мужчина в форме пилота и нервно поглядывал на Тузова.

«И тут сплошное блядство!» – вздохнул Тузов, и нехорошее предчувствие осело у него на душе в виде тяжести, которая принимала все более ощутимые очертания и опускалась куда-то в низ живота.

«А, пошли бы вы все!» – отчаянно подумал он, и сразу стало как-то легче.

– Точно никого нет? – спросил он вдруг стюардессу совершенно спокойно.

– Абсолютно! – уверенно ответила она и даже улыбнулась Тузову, так как поняла, что он уже отказался от намерения обследовать самолет. – Я выходила последней.

– Закрывай! – вздохнул Тузов и пошел вниз по трапу.

– Хотите, мы вас подвезем? – крикнула ему девушка, но Тузов только махнул неопределенно рукой и пошел мимо стоящей у трапа машины, направляясь в сторону здания аэровокзала и не замечая, что промахивается и идет по направлению к глухой бетонной стене, которой летное поле отгорожено от ремонтных мастерских и склада ГСМ.

* * *

В это же время из вместительного грузовичка, в который до выхода пассажиров был выгружен багаж с прибывшего из Калуги самолета, один за другим на ходу выпрыгнули два человека.

Они не стали дожидаться, пока их выпустят из салона вместе с остальными пассажирами, а решили воспользоваться грузовым транспортом и покинуть самолет несколько раньше, вместе с содержимым грузового отсека. У них были самые веские основания предполагать, что их могут встречать в Москве те, с кем им встречаться вовсе не хотелось бы.

– Не верится, Сашка, но мы с тобой опять в Москве! – сказал один из них.

– И дураки были, что из нее уезжали! – ответил другой.

Глава 8

Панфилов вышел из универсама с тремя бутылками пива, которые прижимал локтем, поскольку обе руки у него были заняты пакетом, набитым продуктами. Пакет оказался слишком тонким, и одна его ручка оторвалась, едва Константин вышел на улицу.

О чем может думать человек, у которого вот-вот из пакета под ноги вывалится полкило сыра, колбаса и соленая рыба, а еще бутылки из-под локтя того и гляди посыплются на асфальт? Понятно о чем – где найти новый пакет покрепче и вообще как все это донести до квартиры, где все еще спит его напарник и единомышленник Сашка Макеев, который едва продерет глаза, как тут же заявит, что умирает с голода.

Визг тормозов вернул Константина к окружающей его действительности. Скорость реакции у Панфилова всегда была великолепной.

Он не успел еще до конца повернуть голову вправо, как тут же сгруппировался и ринулся боком прямо в огромное стекло витрины универсама.

Прямо напротив Константина резко затормозил джип, из окна которого торчал ствол автомата.

Тело Панфилова ударило в стекло одновременно с автоматной очередью, но чуть выше.

Основной обвал осколков стекла обрушился вниз, когда он уже перелетел внутрь магазина. Константин покатился по полу, сбивая ногами легкие каркасные стойки с пачками многочисленных сортов чая и кофе. Куда из его рук делся пакет с продуктами и что стало с пивом, которое он прижимал локтем, Константин не смог бы вспомнить, даже если бы очень захотел. Ему было совершенно не до того.

Панфилов знал, что сейчас раздастся вторая очередь, и ее следует опасаться больше, чем первой, на которую он успел среагировать. Сейчас он лежит на полу универсама и представляет собой идеальную мишень для нападающих, особенно если автоматчик догадается выскочить из машины и в два прыжка занять позицию около разбитой витрины.

Уши Панфилова резанул истошный визг, который поднялся в заполненном покупателями торговом зале после столь неожиданного появления Константина прямо из витрины. Неизвестно, за кого его приняли находящиеся в зале, но автоматная очередь, сопровождавшая его вторжение в магазин, не оставляла сомнений в намерениях тех, кто остался по ту сторону витрины.

На полу рядом с Константином неожиданно оказался охранник в пятнистой форме, в руке которого Константин увидел пистолет.

– Живой? – удивленно и обрадованно спросил охранник у Константина, распластавшегося на полу среди осколков стекла. – Ну вы, суки, даете! Опять витрину вдребезги! Кто за нее платить-то будет?

Константин уже нашел правой ногой точку опоры. Он уперся в жестко укрепленную в полу стойку большой витрины и, резко оттолкнувшись, скользнул по мраморному полу под прикрытие выступающей вперед ее горизонтальной части, через мгновение полностью закрывшей его от возможных выстрелов со стороны разбитого окна.

В этот момент раздалась вторая очередь.

Охранника наверняка продырявили бы насквозь, если бы он хоть сколько-нибудь интересовал нападавших. Но они хотели добраться именно до Константина и стреляли именно по той витрине, под которой лежал Панфилов.

Одновременно с выстрелами на Константина обрушился дождь пахнущей алкоголем жидкости.

«Вино-водочный отдел, – подумал он. – Макеев наверняка скажет, что я надрался в одиночку и вся эта история пригрезилась мне спьяну…»

Охранник между тем опомнился и начал выполнять должностную инструкцию. Он метнулся за ближайший выступ витрины и произвел оттуда три выстрела в сторону разбитого окна.

В ответ прозвучала третья очередь, на этот раз уже по охраннику, но сразу вслед за ней Панфилов услышал звук отъезжающей от магазина машины.

Он сообразил, что ему пора уносить ноги. Едва в универсаме появится милиция, как начнутся допросы, выяснение личности и причин, по которым на него совершено нападение.

А что он им скажет? Что он один из тех людей, которые на протяжении последнего месяца держали в страхе всю криминальную Москву, уничтожая преступников их же методами, истребляя их любыми способами, которые им были доступны?

Что это именно он выступал в черной маске по московскому телеканалу и предупреждал убийц, насильников и грабителей, что не оставит их в покое до тех пор, пока они не исчезнут из Москвы навсегда?

Ничего более идиотского придумать в его положении было невозможно.

Если смотреть по сути того, что они делали с Сашкой Макеевым, их действия можно было только одобрить – они боролись с преступностью. Но методы…

За эти самые методы им светила, если не вышка, то уж, по крайней мере, максимальный срок отсидки, что и для Панфилова, и для Макеева, давно переставших считать себя молодыми, было равносильно пожизненному заключению. Упекли бы их на всю катушку.

Нет, такой вариант Константина Панфилова абсолютно не устраивал.

Панфилов немедленно вскочил на ноги и бросился к выходу.

Он знал, что провоцирует этим панику, но именно этого и добивался. Ему надо было, чтобы магазин заполнился толпой мечущихся людей и началась полная неразбериха. Иначе охранник вцепится в него и не выпустит из своих лап до приезда милиции. Устраивать потасовку еще и с охранником Панфилов не хотел.

Вслед за ним действительно бросились еще несколько человек, однако женщина, лежащая у самой кассы, из-за которой медленно высовывалась голова молоденькой кассирши с перекошенным от страха лицом, не сделала даже попытки подняться.

Константин заметил, что из-под ее головы показалась неторопливая струйка крови.

«Черт! Зацепило! – досадливо подумал Панфилов, рядом с которым смерть ходила слишком часто и слишком часто рядом с ним страдали ни в чем не повинные люди. – Ее-то как задело? Наверное, рикошетом».

Он перепрыгнул через тело женщины и устремился прямо к выбиравшейся из-за дальней витрины девчонке-продавщице с возгласом:

– Срочно нужен врач! Где у вас телефон? Женщина ранена!

Продавщица тут же ринулась в подсобку, оглядываясь на Константина, который устремился вслед за ней. Панфилов знал, что в атмосфере общей растерянности люди всегда хватаются за первую же инициативу, которую им предложат. Лежащей на полу женщине врач не был нужен, она была мертва, Константин был в этом абсолютно уверен. Но вызвать «Скорую помощь» все равно было необходимо, ведь это самое естественное действие, и именно его выбрал Панфилов для прикрытия своего отхода.

Девушка, которая повела его к телефону, влетела в один из кабинетов, расположенных в длинном коридоре, и решительно указала на телефон, стоящий на одном из столов. В кабинете никого не было.

– Господи! Что ж теперь будет-то? – бормотала девушка, глядя, как Константин раз за разом набирает «03», делая вид, что каждый раз занято.

– Ты чего причитаешь? – спросил он смотревшую на него круглыми глазами девушку. – Жива осталась. Считай – все в порядке!

Но та, казалось, его не слушала. Она продолжала смотреть в его сторону бессмысленным взглядом, и только теперь Константин понял, что в глазах у нее вовсе не страх, а растерянность и озабоченность.

– Эй! Ты чего? – спросил он и даже помахал у нее перед самыми глазами ладонью, чтобы сфокусировать ее взгляд на себе.

Она, похоже, наконец, его заметила.

– Так ведь хозяин нас самих заставит платить за все, что там переколотили, продавщиц, кассиров, охранников – всех, кто в торговом зале работает, – пробормотала она. – Из зарплаты вычтет. Я подсчитать пытаюсь, много ли там разбили…

Панфилов молча выматерился.

«Что за время, мать его! На глазах у этой девчонки только что убили человека, а ее ничего не интересует, кроме денег, которые она теряет. До чего дешевой стала человеческая жизнь и до чего все привыкли к убийствам, смерти, чужим страданиям. Чем дальше, тем, похоже, человек все больше замыкается в личных проблемах и теряет что-то важное и нужное, хотя, может быть, и бесполезное для сегодняшней жизни. Но нужное для жизни вообще».

– Слушай, страдалица, – сказал Панфилов, беря ее за плечи и поворачивая лицом к двери в коридор. – Сбегай, посмотри, нет ли там еще раненых, пока я звоню. Заодно и ущерб поточнее прикинешь…

Девица какой-то механической походкой затопала к торговому залу.

Панфилов тут же набрал «Скорую» и сообщил о перестрелке в универсаме. Его спросили, кто звонит, и он раздраженно буркнул:

– Очевидец!

И бросил трубку. Пора было сматываться.

«У служебного выхода из магазина наверняка тоже стоит охранник, – соображал Константин. – Если он сейчас тоже кинулся в торговый зал, то дверь, конечно же, запер. Если я сейчас же не придумаю, как отсюда выбраться, то окажусь в ловушке, и тогда остается только добровольно сдаться в руки ментам. Безрадостная перспектива».

Главное, на что рассчитывал Панфилов, – это на всеобщую растерянность, которая должна была сейчас всех охватить. Обычно немного находится в подобных ситуациях людей, которые начинают с того, что бросаются не спасаться сами, а оказывают помощь другим. И уж совсем редко встречаются люди, способные быстро увидеть ситуацию в целом, сделать правильный вывод и взять на себя ответственность руководить действиями других людей.

«Главное, чего бы мне сейчас не хотелось, – подумал Панфилов, – это попасть на глаза охраннику, который бросился мне на помощь, он наверняка успел рассмотреть меня и запомнить. Для него я тот, на кого совершено нападение, кто расколотил витрину, из-за кого весь переполох, то есть человек, которого необходимо задержать до приезда милиции. Для остальных я такой же покупатель, случайный свидетель происшествия, как и они сами. Поэтому мне стоит рискнуть вновь показаться в торговом зале и разыскать ту озабоченную девчонку-продавщицу».

Он знал, где ее найти. Конечно же, она стояла у расколоченной пулями витрины с выпивкой и прикидывала, сколько и чего разбилось.

Константин подошел к ней сзади и потянул за рукав красно-белого рабочего халата.

– Эй, помощница! – сказал он. – Найди-ка быстренько того охранника, что у служебного входа стоял. Скажи, что врачи приехали, их надо через служебный пропустить, чтобы не мешался никто.

Он с таким же успехом мог называть любые аргументы, пусть даже самые бессмысленные, девчушка все равно не смогла бы их оценить. Поступила уверенная команда от человека, который точно знал, что делать, и она с готовностью ринулась ее выполнять.

Константин поспешил в коридор и через несколько секунд оказался у служебного входа. Заслышав торопливые шаги охранника по коридору, он принял озабоченный и раздраженный вид и принялся мерить шагами пространство перед дверью служебного входа.

– Где же вы ходите, любезный! – строго спросил он охранника, еще не дав ему подойти к двери. – Мы прибыли по вызову полторы минуты назад и вынуждены торчать перед закрытой дверью. Вас же предупредили, что мы подъедем к служебному входу.

– Да можно было и через главный, – бормотал охранник, бренча ключами, среди которых он никак не мог отыскать нужный.

– Но там же не развернуться с носилками! – воскликнул Панфилов. – И позвольте, молодой человек, нам самим судить, как лучше организовать эвакуацию раненых с места происшествия!

– Да я-то что? – смутился охранник, открывая дверь. – Можно и открыть, раз такое дело… Через двор, конечно, удобнее с носилками, никто не помешает. Но там же ворота… Как же вы…

Видно было, что его одолели сомнения. Но дверь уже приоткрылась.

Панфилов резко рубанул ему ладонью по шее. Обмякшее тело охранника повисло у него на руках.

– Не расстраивайся, правильно сделал, что открыл, – сказал Константин, отволакивая охранника в сторону и прислоняя к стене. – Сейчас и правда врачи приедут. Им отсюда удобней заходить будет.

Константин выскользнул наружу, прикрыл за собой дверь и, мгновенно осмотревшись, понял, что находится не на улице, а в рабочем дворе магазина, совершенно пустынном, заставленным мусорными ящиками и пустыми контейнерами из-под разгруженных товаров.

– А мне уходить отсюда удобней, – добавил он шепотом и направился к тому месту, где контейнер стоял почти вплотную к забору.

Вскарабкаться на контейнер, перескочить с него на забор, а оттуда соскочить на улицу было совсем не сложно. Еще одной удачей было то, что забор выходил не на ту же улицу, что и фасад магазина, а в переулок.

Никто не видел, как Панфилов перемахнул через забор. Если кто и находился несколько минут назад в переулке, наверняка побежал смотреть на разбитую витрину, на вываливающую из магазина толпу, на охранника, который стрелял по бандитам, на валяющиеся на асфальте автоматные гильзы и другие весьма интересные для любопытствующих москвичей вещи.

Никто не помешал Панфилову отправиться по переулку в противоположную от магазина сторону и вскоре оказаться на соседней улице.

Убедившись, что теперь его пребывание на этой улице никак нельзя связать с происшествием в магазине, Панфилов облегченно вздохнул и вдруг подумал:

«А ведь Макеев уже, пожалуй, проснулся и остервенело шарит по пустому холодильнику… Да и мне давно не мешало бы перекусить. Ну что за идиотские истории могут случиться с человеком, который отправился купить продукты на завтрак!»

В тот момент Панфилов еще не понимал, что происшедшая с ним история в магазине не случайность и что теперь он каждую секунду вынужден будет оглядываться по сторонам в ожидании выстрела, несущегося на него с большой скоростью автомобиля, взрыва или удара ножом. Но очень скоро ему предстояло это понять и оценить.

Причем понять гораздо раньше, чем он успеет позавтракать…

«Судя по прямолинейности и упрямству, которое было проявлено нападавшими на меня людьми, – думал Панфилов, шагая к магазину "Продукты", расположенному в пяти минутах ходьбы от универсама, – они из разряда братанов-исполнителей. Значит, кто-то из московских лидеров решил мне отомстить за своих людей. Ни одна из "шестерок" ни со мной, ни с Макеевым, конечно, не справится, но придется быть начеку. Все это не настолько опасно и интересно, чтобы этим голову забивать. А вот откуда им известно, что мы с Макеевым в Москву вернулись? Информацию в "светскую хронику" мы не давали. Наоборот, хотели спокойно пожить, без особых скандалов и историй. Так эти козлы сами нарываются. Сколько можно, в конце концов?! Что нам теперь опять хвататься с Макеевым за оружие? Начинать их опять крошить в капусту? Уже поняли мы, к сожалению, что ни хрена полезного из этого не выйдет…

Сколько будут на свете существовать деньги, столько люди будут убивать из-за них друг друга. К таким вот марксистским открытиям мы с Макеевым пришли. Запугать на время можно, и то ненадолго. Придут в себя – и опять за старое. А там и молодняк подрастает. И, конечно, тоже вперед рвется. Нет! У нас не людей надо переделывать, а страну, в которой они живут. Боюсь, что нам вдвоем это будет не под силу».

Константин настолько погрузился в размышления о своих взаимоотношениях с московской криминальной средой, что забыл о происшествии в универсаме. Он шел по московской улице, навстречу ему шагали озабоченные утренними проблемами москвичи, дома сидел голодный Макеев… Все вроде бы было в порядке. Осталось только вновь купить сыр, колбасу, пиво и прочую снедь, вернуться домой и наконец-то позавтракать.

«Как бы Макеев меня разыскивать не отправился, – с тревогой подумал Панфилов. – Я ему даже записки не оставил, что в магазин пошел. Мы же с ним договорились, что поодиночке никуда ходить не будем. Мало ли что может случиться, береженого бог бережет. Вот сегодня со мной и случилось, едва я только из дома высунулся… Похоже, что последние дни за нами следили. Кто? И зачем? Мстят нам за то, что мы пытались руки им выкрутить и Москву от них очистить? Скорее всего. Но когда же мы "хвост" подцепили? Ведь никто не знал, что мы с Сашкой в Москву вернулись?..»

Задумавшийся Панфилов почувствовал вдруг резкий толчок в плечо и готов был уже отпрыгнуть в сторону, чтобы сориентироваться и понять, кто на него нападает, но вовремя понял, что, задумавшись, он налетел на прохожего.

От толчка Константин чуть не упал и вынужден был ухватиться за человека, на которого налетел. Тот тоже уцепился за Константина, но непогашенная сила инерции все еще несла его вперед, и он развернул Константина лицом в обратную сторону, все еще держась за него.

И тут Константин услышал характерный звук, который трудно было спутать с каким-либо еще звуком, – приглушенный тупой щелчок, раздающийся при выстреле из пистолета с глушителем.

– Простите… – забормотал налетевший на него человек. – Я не хотел вас…

Он вдруг обмяк и начал сползать вниз прямо в руках у Панфилова.

Константин бросил быстрый взгляд в ту сторону, откуда он шел. Человек, только что выстреливший в него и попавший в прохожего, все еще держал пистолет в вытянутой руке. До него было всего метров пять.

Ствол был нацелен точно Панфилову в голову. Лицо человека с пистолетом показалось ему знакомым.

Дальше Константин действовал автоматически, не успевая подумать, почему именно это движение совершает, почему именно в эту сторону движется. Его тело само выбирало позицию, подчиняясь бессознательным командам мозга. Это был инстинкт самосохранения, опирающийся на весь опыт и знания, которые Жиган успел приобрести за всю свою жизнь, – и в Афганистане, и в зоне, и в разборках с запрудненской братвой, которая вначале хотела подчинить себе удачливого бизнесмена, а потом сама искала у него расположения, и в стычках с дагестанцами, которым он мстил за погибшего от их рук брата, и еще во многих схватках, из которых Константин выходил победителем.

Панфилов резко согнулся, уходя из зоны видимости нападавшего, и тут же услышал еще один щелчок. Тело не успевшего еще упасть человека приняло на себя и этот выстрел.

Только потом Панфилов сообразил, зачем он вырвал из рук падающего на него человека небольшой «дипломат» и швырнул его в стрелявшего.

Конечно, он сделал это для того, чтобы не дать ему возможности произвести третий, прицельный выстрел, потому что положение Константина было очень невыгодным, – через пару секунд тело раненого человека окажется на асфальте, и Константин останется без какого бы то ни было прикрытия перед направленным на него стволом.

Но летящий в его сторону «дипломат» заставил нападавшего дернуться, и пуля опять пошла мимо.

Панфилов услышал, как закричала женщина на противоположной стороне улицы, и в голове его этот факт был отмечен наравне со многими другими и был даже интерпретирован – «промахнулся и ранил женщину». Но и это он проделал машинально, без участия воли.

Константин все так же неосознанно резко рванулся в сторону и оказался под прикрытием стоявшего у обочины «Мерседеса».

Только тут он начал осознавать обстановку и управлять своими действиями сознательно.

«Все! Теперь он меня не достанет! – лихорадочно думал Константин. – Значит, будет отходить. Он тут и так хорошо отметился, народу настрелял – не меньше двух человек. Мне, кстати, тоже не мешало бы подумать, есть ли у меня желание встречаться с милицией… Что за веселенький денек сегодня! Прямо-таки сезон охоты на меня открыли с самого утра!»

Поскольку встречаться с милицией у Панфилова по-прежнему не было никакого желания, он вскочил на ноги и бросился вслед человеку, который в него стрелял. Зачем он побежал именно в ту сторону, а не в противоположную, Константин думал уже на бегу, глядя, как мелькает впереди темная куртка нападавшего.

Стрелять он уже не будет, а если и будет – наверняка промахнется. Чтобы сделать точный выстрел на бегу, да еще с оборота, да еще с неустоявшимся дыханием, нужно быть профессионалом очень высокого класса. Вряд ли такие есть в распоряжении московских криминальных князьков. Ведь это опять их работа, чья же еще?

А вот проводить его и проследить, как и на чем он отбудет восвояси, кто его ждет в машине, в которую он, без всякого сомнения, нырнет, было бы неплохо. Чем больше информации имеешь о противнике, тем легче его уничтожить… Или – тем легче от него защититься, поскольку нападать у Панфилова не было ни малейшего желания.

Наверное, они с Макеевым превысили лимит, отпущенный нормальному человеку на жестокость и убийство. После той странной встречи, сразу после того, как они вернулись в Москву и решили продолжать свой «крестовый поход» против преступности, что-то произошло с Константином. Да и Макеев тоже обмяк, когда Панфилов рассказал ему, почему он отпустил сутенера, которого они выловили прямо у «Интуриста» и хотели повесить его над главным входом в гостиницу, чтобы шуму побольше наделать, чтобы его смерть не прошла незамеченной.

Сутенер оказался еще молодым, хотя и из ранних – Макеев успел подсчитать, пока они его «пасли» и прикидывали, годится ли он в «объекты ликвидации», что на этого худенького паренька работает не менее десятка «девочек». А когда Панфилов понял, что это место у «Интуриста» досталось пареньку как бы по наследству от прежнего хозяина этой территории, Дениса по кличке Ди Каприо, убитого ими же, Константин не сомневался, что труп этого худощавого воспреемника сутенерской традиции будет сегодня же болтаться на веревке над входом в гостиницу.

Как они это сделают – совершенно не важно. Делали еще и не такое. Главное – криминальная Москва тут же узнает об их возвращении в столицу и о том, что операцию по очистке Москвы от криминальной нечисти они будут продолжать.

И вдруг Константин его отпустил, хотя парень был уже в его руках и злобно шипел, не в состоянии сколь-нибудь эффективно сопротивляться Константину, дергал сведенными за спиной руками, отчего в его запястья впивались обода наручников, смотрел на Константина с открытой, но бессильной ненавистью.

А Константин мельком взглянул на его лицо и собирался даже тащить его в комнату на третьем этаже, из которой можно было попасть на козырек над входом, и вдруг остановился, посмотрев на парня очень внимательно.

Его лицо вдруг показалось Константину поразительно знакомым.

Потом Панфилов задал ему один вопрос и, выслушав ответ парня, отпустил его, не наградив даже хорошим подзатыльником.

– У тебя была сестра? – спросил Константин с уверенностью, что тот ответит утвердительно, и почему-то волнуясь от этого.

Парень смотрел все так же злобно, но было заметно, что вопрос о сестре оказался для него несколько неожиданным. Он машинально кивнул и, похоже, даже разозлился на себя из-за этого.

– Как ее звали? – спросил Панфилов.

– Марго… – пробормотал парень, не понимая, что происходит.

Константин посмотрел на него еще раз и дернул за руку, разворачивая к себе спиной. Потом снял с него наручники и сказал:

– Иди.

Глухим таким голосом сказал, без всякой интонации и без эмоций.

Едва парень поверил, что свободен и показательной экзекуции не будет, как мгновенно исчез. А Константин вышел на Тверскую и просигналил Макееву, что операция отменяется.

Макеев жутко удивился, поскольку был уверен, что сутенер в руках у Константина, и поджидал только сигнала, чтобы присоединиться к Панфилову. Но непосредственным исполнителем акции был Константин и имел право отказаться от любого действия, если сочтет его опасным или неоправданным, так они договорились заранее. А все объяснения потом.

Дома Константин тихо, но отнюдь не спокойно сказал Макееву только одну фразу:

– Этот гаденыш – брат Маргариты…

И Макеев больше не приставал к Константину ни с какими вопросами.

Он понимал, что тому нужно побыть одному, наедине с самим собой, потому что прошлое выглянуло сейчас наружу из-за нагромождения мелочей, которыми забрасывает память настоящее, и Константин вновь оказался один на один со своей болью и виною.

Панфилов сам все рассказал Макееву. Давно рассказал, когда они только познакомились и еще даже не могли предположить, что станут искоренять в Москве преступность ее же методами – убийствами, насилием, страхом.

Когда Панфилов рассказывал о Маргарите Макееву, он уже понимал, что любил эту некрасивую, но искреннюю и непосредственную девушку – московскую проститутку, которой он спас жизнь.

Но это было уже после ее смерти. Когда же она была рядом с Панфиловым, он еще не понимал этого, не мог себе в этом признаться. Просто чувствовал, что ему легче и лучше, когда она рядом.

Оказывается – это и есть любовь. Только понимаешь это порой слишком поздно, когда исправить и вернуть уже ничего нельзя…

* * *

…Внезапно Константин остановился. Но не потому, что убегавший от него человек вместо того, чтобы нырнуть в салон машины, устремился к расположенной неподалеку станции метро, а под землей его преследовать в одиночку было бы гораздо сложнее.

Константин остановился потому, что вспомнил, наконец, где он видел лицо человека, который только что в него стрелял. И это воспоминание его так поразило, что он остановился и прекратил преследование.

Тот, кто сейчас в него стрелял, не принадлежал ни к одной из московских криминальных группировок. И охотился он за Панфиловым и Макеевым давно. Именно этот человек руководил очень неудачными, надо сказать, действиями отряда омоновцев, когда Панфилова и Макеева однажды чуть не взяли, это было в Калуге…

Этот человек работал в ФСБ и у него был приказ арестовать «борцов с преступностью», а если этого сделать не удастся – уничтожить.

Но если это действительно он, то Панфилов вообще отказывался понимать тактику его действий. Что это за фээсбэшник, который работает один, без прикрытия и даже не обеспечил себе надежный и удобный путь отхода с огневой позиции? То, что он сегодня «совершил», пытаясь застрелить Панфилова, это же дилетантизм какой-то.

И зачем он сунулся в метро? У ФСБ что, средств не хватает на приобретение машин?

Пусть даже не «Ауди», он и на обычных «Жигулях» от меня ушел бы, если бы к этой операции ФСБ была подключена ГИБДД. А оно так чаще всего и бывает. ФСБ любит окружать себя организационным комфортом, созданным усилиями других родственных ведомств. Это им авторитета добавляет в глазах остальных.

«И еще, – вспомнил вдруг Панфилов. – Он же застрелил сегодня двух прохожих, этот офицер из ФСБ! Ну, возможно, женщину он не застрелил, а ранил, но тем хуже для него, она же опознать его теперь может. Ерунда какая-то получается! Не может ФСБ так работать! И непрофессионально слишком, и очень неорганизованно, и слишком нагло.

Нет, самому в этом вряд ли удастся разобраться. Надо с Сашкой посоветоваться, он все же в милиции раньше работал, и не в самой маленькой должности. Сам, наверное, подобные операции разрабатывал, может, сообразит, что к чему…»

– Эх, черт возьми! На завтрак-то я так ничего и не купил…

Панфилов почувствовал противную сосущую пустоту в желудке и решительно направился к первому попавшемуся на глаза магазину.

Магазин назывался «Молочный двор», но Панфилова это не остановило.

В конце концов, Макеева лучше посадить на молочную диету, чем заморить голодной смертью.

Глава 9

Тузов не мог похвастаться, что день начался удачно.

Едва он проснулся, как тут же вспомнил, что сегодня исполнилось ровно двадцать дней, как его выгнали из ФСБ. И не просто выгнали, а еще и с «волчьим билетом»! Когда генерал Утин орал на него в своем кабинете и швырял ему в лицо приказ, в котором стояла формулировка «уволить в связи с несоответствием занимаемой должности», Тузов сразу сообразил, что в правоохранительных органах он теперь работу найти не сможет. В таких случаях отдел кадров ФСБ работает четко и копия приказа будет разослана по всем управлениям родственных ФСБ структур.

А что он, майор Тузов, вернее, теперь уже бывший, к сожалению, майор, может еще, кроме того как «обеспечивать безопасность» России?

Он работал в ФСБ лет двадцать, привык жить спокойно, не напрягаясь, и думал, что так будет продолжаться вечно, то есть до самой пенсии. Дернул его черт проявить активность и получить от генерала Утина ответственное задание – обнаружить и обезвредить объявившихся в Москве «борцов с преступностью». Ирония ситуации заключалась в том, что делали-то они фактически ту же работу, что и ФСБ, если не считать методов, которыми они пользовались…

Увы, методы эти противоречили не только целой куче статей УК РФ, но и вообще здравому смыслу. Вот и пришлось ФСБ, по сути дела, защищать лидеров московских преступных группировок от этих невесть откуда взявшихся «карателей».

И как назло, поручили всю эту тягомотину ему, майору Тузову. И он с этой задачей не справился.

Директор Федеральной службы безопасности генерал Утин долго брызгал слюной и сыпал матерными словами, а потом просто выбросил его, как…

Да, черт возьми! Как самое последнее дерьмо! Как использованный гандон! Как бумагу, которой подтерли задницу!

Дня три Тузов беспробудно пил, не показываясь дома, поскольку еще из Калуги позвонил жене и сообщил, что находится в длительной командировке. Ей только скажи, что выперли с работы, такое начнется, что генерал Утин смиренным ягненком покажется по сравнению с этой разъяренной фурией.

Он пил бы еще дня три, но кончились деньги. Пришлось вернуться домой и остальное время существовать на сухую, делая вид, что каждое утро отправляется на Лубянку.

Вытерпеть весь день, слоняясь по московским улицам трезвым, оказалось неимоверно трудно. Тузов даже не ожидал, что существует столь разительная разница между сознательным бездельем, которому он предавался на Лубянке, и бездельем вынужденным.

Он с удивлением понял, что с удовольствием занялся бы какой-нибудь работой, все равно какой, лишь бы не слоняться неприкаянно по Москве.

Но работы никакой не было. Сначала он серьезно обдумывал, куда бы ему устроиться, чтобы приносить домой зарплату и делать вид, что ничего не произошло. В конце концов, жену не обязательно ставить в известность о том, что он больше не работает на Лубянке. Не все ли ей равно, кто ему платит зарплату?

Но куда устроиться-то? Этот вопрос поверг его в растерянность. Он ничего не умел, кроме того, чем занимался на Лубянке двадцать лет.

Что ж ему остается? В грузчики идти? С его-то «любовью» к физическому труду, да и к труду вообще? Перспективная идейка, ничего не скажешь!

Такие мысли вызывали раздражение, которое, не находя себе выхода, превращалось в столь же неудовлетворенную злость. Тузов постоянно подогревался этим внутренним огнем и распалился до такой степени, что готов был голыми руками задушить любого, кто принял бы на себя вину за его теперешнее положение.

А потом его словно осенило, словно озарение нашло на его измученную бессильной злостью голову! Ведь это те самые два идиота, которых он не смог поймать, и виноваты в его сегодняшнем положении. Это они вылезли со своей дурацкой идеей борьбы с преступностью ее же методами, это они обманули его в Калуге, это они, наконец, ушли от него в лесу под Калугой и не дали расстрелять с вертолета свою машину. Значит, они во всем и виноваты. Вот они ему за все и ответят!

Как ни странно звучал подобный вывод, но он был единственным, удовлетворяющим Тузова. Не на генерала же ему, в конце концов, злиться. На того, сколько ни злись, толку никакого! Мстить он, что ли, Утину будет? Зачем?

А тут он сразу же представил, как убивает одного за другим этих придурков и предъявляет трупы Утину. И тот вынужден будет признать, что ошибся, поспешив подписать приказ о его несоответствии должности, что неудача Тузова объяснялась роковым стечением обстоятельств, а не его непрофессионализмом.

Оставалось только найти этих «карателей» и расправиться с ними.

Это уже была не только цель, это была и конкретная задача, которую нужно было решать, то есть чувствовать себя занятым человеком, а не обломком корабля, выброшенным на пустынный берег.

И Тузов с неподдельным энтузиазмом принялся за ее решение. Не часто он так отдавался делу, как на этот раз, пожалуй, что никогда.

Проблему с оружием решать не нужно было. Он работал на Лубянке, и приходилось ему бывать во всяких ситуациях. Случались и такие, когда Тузов попадал в состав опергруппы, производящей захват вооруженных бандитов.

Он сразу, с самого начала своей службы в Конторе, выбрал для таких случаев самую разумную тактику. В начале операции, пока не было еще известно, чем она закончится, не рвался вперед и старался держаться во втором, а то и в третьем ряду. Но как только до него доходило, что на этот раз операция пройдет удачно, что бандитов уже взяли, Тузов тут же перемещался поближе к месту действия, чтобы во всеобщей суматохе и неразберихе первых минут после захвата быстро пробежать глазами по сторонам и незаметно припрятать небольшой сувенирчик с места действия.

На память, так сказать. Чтобы сохранить приятные воспоминания о своей службе в Конторе, когда его из нее выставят. Первые десять лет службы у Тузова почему-то постоянно было чувство, что это вот-вот произойдет. И он спешил набрать каких-нибудь «пустяковых», как он сам для себя их называл, «сувенирчиков».

Иногда это были деньги, когда удавалось сообразить, где они спрятаны, иногда какие-нибудь безделушки, вроде золотых колец, цепочек или сережек с брильянтами. Но случалось прихватить и оружие, особенно во время обысков. Не пустым же уходить, в самом-то деле! Имеет ли значение, скажите на милость, один или два пистолета обнаружили у задержанного?

По мнению Тузова, это не имело никакого значения. А ему ствол мог пригодиться. Зачем? Продать, например, при удобном случае. И продавал, было такое.

Но продавать оружие – слишком опасно, поэтому и скопилось у Тузова в тайнике, который он устроил у себя в гараже, восемь стволов, тайно конфискованных им при обысках еще в те времена, когда ФСБ называлась Комитетом государственной безопасности. Вот и пригодятся теперь. Как знал, когда прятал.

Несколько сложнее было с информацией, с тем, как разыскать в Москве двух человек, которые не хотят привлекать к себе внимание. Но и тут была возможность справиться с задачей, недаром же Тузов последние годы работал в аналитическом отделе, в благословенном месте на благословенной должности заместителя начальника отдела, не несущего ответственности практически ни за что, если не считать составления разного рода аналитических справок и докладных.

Как ни ленив был Тузов, а с информацией работать умел, это ж и не работа, в его понимании, была, а что-то вроде разгадывания головоломок. Одни кроссворды на работе разгадывают, а Тузов информацию обрабатывал. Не важно, чем ты занимаешься, лишь бы не в тягость и удовольствие приносило.

Память у Тузова была великолепной, а аналитические способности отточены годами ежедневной тренировки до того, что он и не хотел бы иной раз ничего анализировать и никаких выводов делать, – сами делались, само анализировалось.

Поэтому хранилось в голове у Тузова столько невостребованной информации, что генерал Утин просто представить себе не мог.

Да и сам Тузов представлял себе этот объем с трудом. Что-нибудь, сравнимое разве что с количеством пятидесятиграммовых порций алкогольных напитков выше двадцати восьми градусов, выпитых москвичами и гостями столицы в заведениях, расположенных в пределах Садового кольца за все годы службы Тузова в Конторе. Когда он представлял себе это море алкоголя, начинала кружиться голова, и он непроизвольно расставлял ноги пошире, как моряк, сошедший на берег и продолжающий чувствовать под ногами неизмеримую океанскую бездну.

Стоило только Тузову почувствовать, что информация об этой полоумной парочке, которая вознамерилась перестрелять всех бандитов в Москве и из-за которой его в итоге вышибли из ФСБ, нужна ему просто позарез, как она немедленно всплыла из глубин его памяти, в которой складировалось все, что ожидало своего часа для выполнения очередной задачи, и начала дрейфовать по поверхности активной памяти, как подводная лодка, выставившая перископ над поверхностью – на грани обнаружения. И конечно же, была вскоре Тузовым обнаружена.

Он вспомнил, как, руководствуясь ложной версией, упустил в Калуге этих самых «карателей» прямо из рук и наверняка хорошо их рассмотрел, поскольку общался тогда со всеми, кто жил в калужской гостинице. В его памяти всплыла фамилия, которую он запомнил, когда, сообразив, что ошибся, бросился терзать администратора гостиницы и вычислять, кто же воспользовался его ошибкой и успел скрыться, пока он руководил бестолковой операцией и командовал омоновцами, штурмующими гостиничные номера, в которых жили совсем не те, кто ему был нужен.

«Александр Сергеевич Гвоздев… – вспомнил Тузов. – Чем черт не шутит, а вдруг это его настоящее имя? Значит, его можно найти по нашей картотеке или где там все это у нас хранится?»

Тузов имел в виду конторскую базу данных, в которой хранилась информация на всех москвичей, зарегистрированных в ней за последние десять лет. Естественно, о тех, кто побывал в местах лишения свободы и проходил по эмвэдешным картотекам, сведений в компьютере было больше. Обо всех остальных были известны лишь паспортные данные.

Но именно они-то в первую очередь Тузова и интересовали. Если паспорт все же настоящий, то в компьютере наверняка есть сведения о регистрации или, по-старому, о прописке.

Где он, гаденыш, живет? Больше Тузова ничего не интересовало.

Если человек работал в ФСБ пусть даже самое непродолжительное время, он наверняка знает к кому обратиться, если ему нужна подобного рода информация. Если у него остались в Конторе друзья, они помогут, если друзей нет, так всегда можно обратиться к тем, кто делает деньги на продаже информации. Это только начальство периодически пытается, впрочем, почти всегда безрезультатно, их выявить и выловить, а тем, кого их деятельность не слишком беспокоит, их имена хорошо известны.

Есть в Конторе и такие. А что же вы хотите, люди сидят, можно сказать, на мешках с товаром, который можно продать, и продать иной раз очень выгодно, и не воспользуются такой возможностью?

В конце концов, это ж не государственная измена! Да хоть бы и государственная – смотря какую цену предложат. Разный народ в Конторе служит, очень разный. Впрочем, он везде разный, во всей России.

Словом, получить сведения о Гвоздеве Тузову труда не составило. Он проверил адрес, по которому был зарегистрирован Гвоздев, и, к своему удивлению, убедился, что человек, который его интересует, живет именно там.

Это была удача! Но отнюдь не случайность. Соавтором этой удачи Тузова можно считать Сашку Макеева, который убедил Жигана, что, регистрируясь за пределами Москвы по поддельным паспортам, они рискуют гораздо больше, чем если бы воспользовались настоящими паспортами. Тем более, что у Панфилова в паспорте вообще другая фамилия записана, он давно уже скрывает свое настоящее имя.

Убедившись, что один из тех, кто его интересует, живет там, где зарегистрирован, Тузов принялся за ним следить, изучая режим его жизни, чтобы подготовиться к ликвидации. На то, чтобы провести в одиночку захват, он не рассчитывал, явно не справился бы, и сразу решил, что будет ликвидировать.

Сразу же он сделал для себя открытие, что и второй из тех, кто его интересует, живет вместе с первым! Это была двойная удача.

Тузов установил это, когда они отправились к гостинице «Интурист» и весьма долго возле нее возились, но он так и не понял, что же они там делали. Покрутившись возле гостиницы, они вернулись домой и почему-то очень редко стали выходить из квартиры.

Тузов готов был к ликвидации любого из них, того, кто первый выйдет на улицу в одиночестве, на обоих сразу он не решался нападать.

Как не был он на них зол, но жизнью своей все же дорожил.

Кроме того, он обнаружил, неожиданно для себя, что за интересующими его людьми наблюдает еще один человек. Вернее сказать, один наблюдатель, поскольку наблюдатель ежедневно менялся, но Тузов быстро вычислил, что это люди из одной команды.

Головоломка оказалась не из сложных. Тузов быстро сообразил, что против «карателей» готовится акция со стороны тех, кого они столь активно совсем недавно «карали». И это обрадовало его просто до неприличия. Ему-то, оказывается, и делать почти ничего не нужно!

Только следить и ждать, когда московская братва совершит свой акт возмездия в отношении посягнувших на ее права двух сумасшедших. Потом он со спокойным сердцем может сообщить генералу Утину, что это его рук дело. И тот поймет, как он в Тузове ошибся…

Теоретически все выглядело очень заманчиво, но практически сложилось вовсе не так, как представлял себе Тузов.

Прежде всего, эти козлы вонючие, которым поручили разобраться с Гвоздевым, напрочь забыли, с кем имеют дело.

Словно не их же «пацанов» этот Гвоздев крошил мелкими кубиками и ни разу не попался под ответный выстрел, хотя стреляли в ответ ему не раз и не два. Профессионалы стреляли, а не какие-нибудь новобранцы, только что из зоны по первой ходке.

Могли бы и учесть, что скорость реакции у него очень высокая, что реагирует он быстрее, чем сгибается палец, нажимающий на курок автомата.

А они не придумали ничего лучше, как подкатить к нему на джипе и расстрелять, когда он будет выходить из магазина. Да у него было не меньше пяти секунд, если считать с того момента, как раздался первый скрип тормозов по асфальту!

За такое время можно успеть «добежать до канадской границы», не то что нырнуть в витрину магазина, на что хватит и пары секунд.

Тузов был в толпе зевак, обступивших место происшествия, едва джип скрылся вместе с автоматчиком, и убедился, что убита лишь женщина-покупательница. Того, кого он желал бы увидеть лежащим в луже крови, на полу магазина не было.

Не нужно было двадцать лет работать в Конторе, чтобы сообразить, что встреча с милицией не входит в планы Гвоздева и что уходить с места происшествия он будет не через главный вход. Тузов бросился в соседний с универсамом переулок и вынырнул из-за угла как раз в тот момент, когда из универсамовского двора прыгнул на асфальт через забор интересующий его человек.

Тузов тут же шарахнулся за угол и понял, что теперь ему придется выполнить ликвидацию самому. Ну что ж, это, конечно, несколько сложнее, но ведь в начале-то он именно так себе и представлял все это… Ничего, справится. Нужно только выждать, когда объект совсем успокоится и прекратит оглядываться каждые пять секунд. Пусть поверит, что опасность миновала.

К осуществлению своей цели Тузов еще никогда не был столь близок.

Он достал свой проверенный и пристрелянный накануне пистолет с глушителем. Он прицелился точно в затылок идущему впереди него человеку. Он уже начал плавно сгибать палец, точно выполняя инструкцию, вдолбленную в него на стрельбах въедливым и придирчивым капитаном, как в последнюю секунду все пошло насмарку.

Тузов слегка прикрыл глаза, нажимая на курок, осталась у него такая идиотская привычка еще с курсантских времен. Однажды на учениях дежурный по части, та еще сволочь, выстрелил у него над ухом, когда он задремал на посту номер один, у знамени части. Чуть не вылетел тогда из училища…

А когда Тузов вновь посмотрел вперед, то, к своему ужасу, понял, что тот, кого он не рассчитывал больше увидеть в живых, все еще жив, а выстрелил он в неизвестно откуда взявшегося мужчину, за которого Гвоздев спрятался, как за бруствер окопа.

Как ни растерялся в этот момент Тузов, но он все же был аналитиком и тут же понял, что делать дальше. Выждав, пока тело загораживавшего его цель мужчины упадет, он выстрелил еще раз, но увидел, что поторопился и вновь попал в раненого мужчину.

И тут же выстрелил еще раз. Но в него уже летел какой-то темный предмет, и Тузов инстинктивно дернул головой, когда нажимал курок. Куда попал, он не стал рассматривать, а предпочел поскорее уносить ноги. Скорее всего, ни в кого не попал, потому что вслед за головой дернулась и рука.

Задыхаясь от быстрого бега, Тузов проклинал все на свете и больше всего, как ни странно, доставалось изворотливому Гвоздеву, сумевшему отвертеться и на этот раз, и жене Тузова, Машеньке, чтоб ее, стерву, кочергой пару раз хорошенько трахнули!

«Подожди, подожди! – вдруг подумал на бегу Тузов. – Что, собственно, значит, "трахнули"? Я что имел в виду-то? А-а, какая разница, что бы это ни значило, но только непременно кочергой! Вчера, сука, последний полтинник из кармана выгребла! Сейчас бы все, что хочешь, отдал за сто пятьдесят с прицепом! Как это там?.. "Полцарства", что ли?.. Или – "полконя"?.. Фу, черт, чушь какая! Господи, как выпить хочется!»

И он нырнул в метро, намереваясь отправиться в Сокольники, где жил его старый приятель, Юрий Геннадьевич Козырский по кличке Козырь, уволенный еще лет десять назад из Конторы за пьянку, но с тех пор пить, конечно, не переставший. Была очень большая вероятность найти у него полбутылки, где-нибудь с месяц назад припрятанной «на утро» и забытой вечером.

Тузов не надеялся, конечно, получить с Козыря сорок долларов, которые по глупости дал ему взаймы года четыре назад. Но повод для того, чтобы его навестить, у Тузова был железный.

У него даже руки дрожали, до того хотелось выпить. Пришлось сложить газету, которую он развернул перед собой в метро, и сунуть руки вместе с газетой в карманы, чтобы не привлекать внимание всего вагона шелестом вибрирующей в его руках бумаги.

Тузову не хотелось быть сейчас в центре внимания. Наоборот, ему хотелось стать маленьким, сереньким мышонком, забиться в свою норку и не привлекать ничьего внимания.

Но сначала, конечно, выпить.

Глава 10

Козырь был совершенно трезв и принял Тузова как родного, чем его несказанно удивил. Юру Геннадьевича, или Юргена, как его в прежние времена называли в Конторе, весьма редко можно было застать трезвым.

– Ты что, завязал? – с тревогой спросил Тузов, едва поняв, что Козырь трезв как младенец.

– «И не то чтобы да, и не то чтобы нет!» – пропел ему тот хриплым голосом строчку из песни, бывшей популярной еще в те времена, когда Юра Геннадьевич замечал женщин и даже реагировал на них вполне характерным шевелением в брюках.

– Ты мне голову-то не морочь, Ободзинский! – буркнул Тузов, вспомнив фамилию певца, который исполнял эту песню. – Если не завязал, ставь на стол. Я знаю, у тебя в запасе всегда припрятано. Разговор есть.

– Опять про должок вспомнил! – укоризненно проворчал Козырь. – Что за характер у человека! Другой бы плюнул давно, а этот все про свои копейки сраные помнит… Да ты проходи, что у двери торчишь? Долг, конечно, не отдам, нечем, а по полстакана найдется, как не найтись…

Тузов вздохнул с облегчением. Наконец-то! Через пару минут он одно из своих желаний исполнит. С остальными, правда, сложнее, поскольку следующим по актуальности шло у Тузова увидеть мертвым того, кто сегодня избежал смерти от его руки.

Оглядевшись, он решил не разуваться, поскольку полы Козырь не мыл никогда.

Грязь просто притаптывалась и не очень была заметна, особенно на середине коридора и вообще в тех местах, где «ступала нога человека»… Впрочем, иногда Козырь подметал, поднимая тучи пыли, не меньше, чем южный ветер в оренбуржской степи, откуда и был родом. Потому, наверное, и подметал, что сам процесс напоминал ему о пыльных бурях, запомнившихся ему в детстве, а вовсе не для того, чтобы чисто было.

Правда, делал это Козырь очень редко, когда обнаруживал у себя в квартире веник, который после очередной уборки продавал соседке за сто грамм самогона. Откуда в его квартире появлялись веники, он представления не имел, это была для него самого загадка.

Впрочем, Козырю часто приходилось возвращаться домой в бессознательном состоянии, и что в такие моменты он прихватывал с собой по дороге, никому не известно. И меньше всего – ему самому.

Тузов пошел прямо в зал, поскольку на кухню к Козырю вообще невозможно было заходить – она была завалена грязной посудой и бутылками.

Кухней Юра Геннадьевич вообще, можно сказать, не пользовался, поскольку горячую пищу не готовил, а воду набирал из-под крана в ванной. Кухня служила у него складом пустых бутылок, которые он, где бы ни пил, обязательно приносил с собой и бережно пристраивал на кухне – это был его неприкосновенный запас на «черный день» или «стратегический резерв главного командования». Бутылки он сдавал очень редко и только в самых крайних случаях, когда положение с выпивкой становилось просто-таки отчаянным. Это была его своего рода «социальная гарантия», которая давала чувство защищенности в этой жизни.

Козырь куда-то скрылся и не подавал голоса. Комната у него была одна, на кухне ему делать было нечего, в ванную он вроде бы не заходил…

Тузов решил, что хозяин прошел в комнату и что-то там темнит… Может быть, сюрприз у него какой приготовлен? Впрочем, каких от него сюрпризов ждать? Полбутылки шотландского виски? Или свекольного самогона? Козырь и на то и на другое способен, от него всего можно ожидать…

Но того, что Тузов увидел, едва переступив порог комнаты, он все же не ожидал.

Козырь стоял у окна и смотрел на него, злорадно улыбаясь. А за столом, единственным предметом мебели в квартире, которым Козырь дорожил и не продавал, как бы его ни напрягало порой по утрам, сидел плотный мужчина средних лет и тоже смотрел на Тузова с недоброй усмешкой.

На столе перед ним лежал «макаров». Пальцы его правой руки выбивали ленивую синкопированную дробь рядом с рукояткой пистолета.

Тузов резко обернулся и понял, что дергаться поздно. У входной двери стоял парень столь внушительного вида, что ему и пистолета не требовалось, чтобы привести гостя в трепет.

Тузов вновь обернулся к сидящему за столом мужчине и вздохнул.

– Садись, – кивнул тот на свободную лавку у стола, сооруженную из лежащей на шатких деревянных ящиках доски. – Ты же поговорить хотел. Вот и поговорим.

– О чем? – спросил Тузов спокойно, поскольку понял, что если его в первый же момент не убили, то ничего страшного ему пока не грозит. Взять с него, практически, нечего, в карманах пусто, из Конторы выперли. За каким чертом он, собственно, понадобился этим ребятам?

– О запахах, – спокойно ответил сидящий за столом. – Знаешь, есть такая профессия – ассенизатор? Народ их говночистами называет, и это справедливо, так как точно отражает специфику профессии. Стоит человеку пару месяцев поработать ассенизатором, и он уже никогда не сможет избавиться от специфического запаха, который въедается в кожу и никакими дезодорантами и одеколонами его не заглушишь и не вытравишь.

– К чему это все? – пожал плечами Тузов. – Предупреждаю сразу, что я ничего не понял из ваших намеков, и если эта гнида… – он показал пальцем на Козыря, -…не найдет сейчас же чего-нибудь выпить, я ничего и не пойму. Ни о чем сейчас не смогу думать, кроме выпивки, хоть убейте.

– Зачем мне тебя убивать? – усмехнулся мужчина за столом. – У меня совсем другие планы, более гуманные.

– Выпить! – прохрипел Тузов, чувствуя, как подкатывает к сердцу темная дурнота, от которой голова идет кругом и, кроме вкуса алкоголя, ни о чем нельзя думать. – Дайте выпить!

Мужчина напротив него скривился.

– Сначала ты меня выслушаешь, – сказал он. – Можешь считать себя ассенизатором, от которого за версту прет его профессией.

– Не понял, – пробормотал Тузов, до которого с трудом доходил смысл слов, которые он слышал.

– Час назад ты убил двух людей – мужчину и женщину, которые случайно оказались рядом с человеком, которого ты хотел застрелить, но не смог. И теперь от тебя на версту несет сто шестой статьей, пункт первый, – от десяти до пятнадцати.

Тузов даже от мысли об алкоголе отвлекся, услышав неожиданное сообщение.

– Откуда вы знаете? – спросил он.

– А мы за тобой следили, – усмехнулся мужчина. – И кое-что про тебя поняли. Ты хочешь убить того же самого человека, которого хотим убить и мы. Не знаю, по каким причинам ты хочешь это сделать, да нас они и не интересуют. Достаточно того, что наши цели совпадают.

– Кого это – вас? – спросил Тузов, хотя уже догадался, что ему сейчас ответят.

– Если я сейчас отвечу тебе, – спокойно сказал мужчина, – что говорю от имени и солнцевских, и нижегородских, и балашихинских, и…

– Достаточно, – перебил его Тузов. – Я так и думал. Чего вы от меня хотите?

– Чтобы ты исполнил свое желание, – услышал Тузов неожиданный ответ. – И наше, соответственно, тоже. Я не хочу рисковать своими людьми и гонять их по Москве за этим куском дерьма, вообразившим, что ему безнаказанно пройдет цирк, который он устроил. Люди нужны мне для других целей, да и не горят они желанием состязаться с этим говнюком, который столько наших положил, что про него уже легенды рассказывают. И нож его не берет, и пули от него отскакивают… Тьфу! Мать их, идиоты!

Он помолчал пару секунд и внимательно посмотрел на Тузова.

– А ты это сделаешь в охотку, – сказал мужчина. – Я же вижу. Если мы тебя сейчас отпустим, ты опять начнешь за ним следить и будешь выжидать момента, чтобы его шлепнуть. Я прав?

Тузов медленно покивал.

– Прав, – сказал он тихо. – Буду!

– Вот и хорошо, – усмехнулся его собеседник. – А чтобы тебя подбодрить, я тебе еще и заплачу неплохо за то, что ты сделаешь. Чтобы ты не откладывал этого дела в долгий ящик. Идет?

Тузов опять кивнул.

– Так это твои были сегодня возле универсама? – спросил он, незаметно для себя перейдя на «ты».

– Мои, к сожалению, – ответил мужчина. – Еще вопросы есть?

– Есть, – ответил Тузов. – Вы в курсе, что они работают вдвоем?

Мужчина только молча усмехнулся.

– В курсе, – ответил за него сам Тузов. – Как вы их выследили?

– Они совершили грубую ошибку, – ответил мужчина. – Они отпустили живым человека, который не только видел одного из них в лицо, но и проследил за ними и узнал, где они живут.

– О ком это ты? – не понял Тузов.

– Об одном очень зеленом еще, но перспективном пареньке, который пасет моих курочек в «Интуристе», – ответил его собеседник. – Перспективный паренек, он у меня в резерве, хотя в Москве появился сравнительно недавно, приехал из провинции. И убедил меня, что Россия не из одной Москвы состоит. Очень талантливые ребята иногда появляются из какой-нибудь Тмутаракани… Он был уже у них в руках, но они его отпустили. Спросили только, была ли у него сестра.

Тузов пожал плечами.

– Бред какой-то, – сказал он. – Зачем им его отпускать было?

– Не знаю, но теперь, когда мои ребята промазали, – продолжал мужчина за столом, – он сменит лежку и мы его наверняка потеряем. А ты, насколько мне известно, в Конторе работал, тебе и карты в руки. Ищи его, вычисляй, лови, это твоя обычная работа. Я тебе оплачу все расходы. С одним условием – если напиваться не будешь. Как только в запой уйдешь – сухой закон наступит. Сделаешь дело – пей сколько влезет и даже в два раза больше. Но сначала – дело. Согласен?

– Согласен! – кивнул Тузов.

Еще бы он был не согласен. Ему предлагали платить деньги за то, что он собирался сделать совершенно бесплатно.

И потом – это очень походило на настоящую работу. Да и с деньгами проблема решилась сама собой. Нет, в запой он не уйдет!

Он хочет посмотреть, как эти твари захлебнутся своей собственной кровью.

Мужчина за столом нагнулся и достал бутылку «Мартеля» и две пузатые коньячные рюмки. Он плеснул в каждую грамм по пятьдесят, поставил бутылку на пол и поднял свою рюмку.

Но Тузов вдруг встрепенулся и в нервном возбуждении, которое овладевало им все сильнее, почти выкрикнул:

– Но про Козыря-то вы как узнали? Я понимаю, что меня вы засекли, когда я за их домом наблюдал вместе с вами, но Козыря-то вы как вычислили?

– А вот это секрет, – усмехнулся мужчина. – У нас есть своя «контора», альтернативная вашей. Вот она такими вещами и занимается. Установить связи конкретного человека или настоящую фамилию того, кто привык пользоваться поддельными документами…

Он посмотрел на Тузова многозначительно, словно Тузов жил по чужому паспорту.

– О ком это вы? – не понял Тузов.

– Фамилия человека, в которого вы сегодня стреляли, вовсе не Гвоздев, как значится в его паспорте, – ответил мужчина, покатывая по стенкам рюмки маслянистую пахучую жидкость. – Его зовут Константин Петрович Панфилов, кличка – Жиган. Он бывший коммерсант из Запрудного, личность в своих краях чрезвычайно известная. Некоторое время назад он пожелал уйти на дно и поменял документы вместе с именем. С тех пор живет в Москве… Впрочем, о нем есть еще немало достаточно интересного материала, который сможет вам помочь в поисках этого человека. Подробней вам все изложит мой человек, тот, что из нашей «конторы», в какой-то степени ваш коллега. Я думаю, вы с ним сработаетесь.

Он решительно поднял рюмку и, протянув ее в сторону Тузова, сказал:

– За успех!

Тузов судорожно схватил рюмку с французским коньяком и, вопреки этикету, одним движением опрокинул ее в рот.

Мужчина поморщился, но ничего не сказал. Он поставил свою рюмку, из которой отпил всего один маленький глоток, на стол и сказал, обращаясь к Тузову, как к человеку, которого допустили очень близко к секретам, которые от других людей строго хранят:

– Я чувствую, у вас получится. Кстати, можете называть меня Николаем Гавриловичем. Зовут меня, правда, по-другому. Но фамилия – Чернышевский.

Он снова поднял с пола бутылку и вновь налил Тузову, теперь уже полную рюмку.

– О вас я знаю многое, почти все, – сказал он. – Поэтому предлагаю выпить за знакомство.

– А меня в школе дразнили «Тройкин-Семеркин», – выдал Тузов неожиданно для себя. – Но моя фамилия – Тузов!

– Отличная фамилия! – одобрил Николай Гаврилович. – С такой фамилией можно горы свернуть, не то что поймать в Москве какого-то выжившего из ума идиота. Давай, Тузов, за тебя!

Глава 11

После случая в «Интуристе» Панфилов не обсуждал с Макеевым дальнейших планов. Поскольку планов никаких и не было. Была некоторая растерянность от того, что идея искоренения в Москве преступности оказалась несостоятельной. Панфилов все больше молчал, обдумывая очередной поворот в своей жизни, хотя понимал, что это скорее поворот в его сознании.

Макеев тоже молчал, уткнувшись в телевизор, но видно было, что он вряд ли замечает то, что происходит на экране. Если Костю Панфилова волновало его место в жизни, то Макеев был озабочен больше абстрактными идеями, чем собственной жизнью.

Он пытался в свое время бороться с преступностью в рамках правоохранительной системы. И пришел к выводу, что система плохо для этой цели приспособлена, – она слишком открыта для проникновения в нее людей, которым личные интересы гораздо дороже, чем профессиональный и гражданский долг. И потому уровень преступности растет, несмотря на то, что из года в год число раскрытых преступлений увеличивается. Но это вовсе не говорит о том, что милиция работает год от года лучше и лучше. Это свидетельствует лишь о росте общего числа преступлений.

Милиция тут ни при чем, в этом Макеев был уверен. Он успел поработать за время своей службы в органах и следователем, и начальником районного отдела милиции.

Успел и диссертацию защитить, написанную на основании данных, большей частью не попадающих в открытые сводки и не подлежащих обнародованию. И сделал очень красноречивые выводы, например, о росте числа внутренних расследований в органах милиции. Это число росло вместе с общим ростом преступности, и Макеев сделал неизбежный вывод о том, что не работа милиции влияет на криминогенную обстановку, а, скорее, наоборот.

Милиция оказалась зависима от процессов, происходящих в криминальной среде. Отсюда был только один шаг до вывода о консолидированности милиции с криминальной средой.

И Макеев этот шаг сделал. После чего вылетел из органов, хотя не мог утверждать, что его попросту убрали из милиции. Утверждать не мог потому, что доказательств не было. Но внутренняя уверенность, что это имено так, у Макеева была.

Панфилов заразил его своей скрытой до поры до времени энергией, способной неожиданно и бурно вырываться наружу, и верой, что зло можно искоренить личной борьбой против него. Склонный к логическим размышлениям, Макеев рассудил, что преступность остается непобедимой лишь потому, что против нее действуют слишком мягкими методами. А сама она не останавливается перед выбором средств. И если бороться против нее ее же оружием…

Оказалось, это не совсем так, хотя поначалу им с Панфиловым удалось вызвать у московских бандитов что-то вроде паники. В какой-то момент началось даже бегство криминальных элементов из Москвы. Но это была лишь первая реакция.

Любая система стремится к самосохранению, а не к изменению. Поэтому и на внешние факторы она будет реагировать таким образом, чтобы от них избавиться. Просто бегство – это самое первое, что система смогла предложить, чтобы сохранить саму себя. Однако очень скоро московские бандиты пришли в себя и начали рассуждать более спокойно. Да и Панфилов с Макеевым деятельность свою перенесли на провинцию и исчезли на какое-то время из Москвы. Непродолжительной паузы оказалось достаточно, чтобы озабоченная своим сохранением структура перестроилась и начала работать на уничтожение причины, от которой поначалу просто убегала.

А тут Панфилов вообще решил отказаться от своей идеи. Возможно даже, что дело было не в брате Маргариты, на которого они с Макеевым наткнулись, выбирая очередного кандидата для наказания.

Может быть, почувствовал Панфилов, что не может все это пройти бесследно и для него самого? Почувствовал, что рождается в нем что-то непривычное и пугающее? Рождается тихое, но настойчивое, словно у начинающего алкоголика, ожидание очередного убийства? Ожидание не акта возмездия, не момента, когда осуществляется справедливость, а момента самого убийства?

Да и возможность решать: оставить какого-то конкретного человека в живых и выбрать другого или все же забрать у него жизнь, вызывала у Панфилова что-то вроде опьянения, граничащего с наркотическим. Панфилов начал испытывать труднообъяснимую тягу к убийству, заметил это за собой и испугался этого.

Это тоже сильно повлияло на его решение – прервать на время карательную акцию в Москве. Панфилову нужно было подумать и разобраться в себе.

Если убийства ради справедливости рождают у человека маниакальное пристрастие к убийству, значит, он крупно ошибся. Если же нет, через какое-то время они вновь вернутся в своему занятию. Во всяком случае, необходима довольно длительная пауза.

И Панфилов с Макеевым маялись без дела, «зависнув» в этой паузе.

* * *

Макеев проснулся от голода. У него с юности выработалась привычка есть по ночам. Проснется под утро, отправится на кухню, приготовит себе яичницу из шести яиц, не торопясь, со вкусом, съест ее и вновь отправляется в кровать – досыпать. С годами привычка изменилась, да и пропала почти, но чувство голода к утру проявлялось, и очень сильное, надо сказать, чувство.

Он внимательно обследовал холодильник, чертыхнулся про себя и вдруг сообразил, что Панфилова на стоящей рядом кровати нет. Значит, Костя встал раньше и пошел в магазин. Сейчас вернется с продуктами, и все будет в полном порядке.

Занявшись бритьем и умыванием, Макеев несколько отвлекся от чувства голода, но потом вдруг сообразил, что прошло не меньше получаса, как он проснулся, а Панфилова все нет. До магазина идти минуты три, очереди там не бывает, на то, чтобы купить все, что нужно, вполне хватит десяти минут.

Значит, Панфилов должен был вернуться через шестнадцать минут, в крайнем случае, через двадцать. Он уже ходит лишние десять минут.

«Так и с голоду можно умереть, в самом-то деле. Неужели он этого не понимает?»

Прошло еще минут пять, и Макеев сообразил, что Панфилов ушел гораздо раньше, чем он проснулся, – значит, он уже не пятнадцать минут лишних ходит, а значительно больше. Костя без лишней надобности на улицу не выходил, старался дома сидеть, а тут – на тебе – загулял!

Еще через пару минут Макеев понял, что просто так «загулять» Панфилов не мог. Раз он не возвращается, значит случилось что-то серьезное… Возможно, ему нужна помощь!

Макеев бросился одеваться. И тут же понял, что Панфилов отправился из дома безоружным – оба его пистолета лежали на столе. Макеев схватил и свое, и Костино оружие и выскочил из квартиры.

У них существовала договоренность – в случае непредвиденных обстоятельств встречаться в круглосуточно работающем баре, ежедневно, в десять утра и десять вечера. Нечто вроде постоянной резервной «стрелки».

Времени, однако, было всего девять, за оставшийся час можно было еще что-то предпринять, попытаться найти Панфилова. Не сидеть же и просто дожидаться?

А вдруг Панфилов и на резервной «стрелке» не появится? Что тогда?

Первое, что пришло в голову Макееву, – отправиться в ближайший магазин и посмотреть, не застрял ли Панфилов около прилавка с симпатичной продавщицей. Хотя и не похоже это было на Панфилова, но чем черт не шутит, он натура непредсказуемая.

Несколько милицейских машин и выбитая витрина заставили Макеева заволноваться. Он не сомневался теперь, что в магазине что-то произошло. И конечно, не без участия Панфилова.

Макеев не полез к самому магазину – если Панфилова выследили, то и его лицо может быть кому-то знакомо.

Он расспросил торчащих у парадных пенсионерок, и они в подробностях рассказали ему все, что видели и слышали. Хотя не видели они ничего, зато слышали много, и общую картину происшедшего составить было нетрудно. Картина складывалась обнадеживающая.

Панфилова, кажется, не взяли. Старушки-«очевидицы» сообщили Макееву, что «Скорая» забрала пятнадцать человек, а вот милиция – ни одного. Все, с кем он разговаривал, утверждали, что приезжала машина с пулеметом, подняла стрельбу, но того, на кого они охотились, не застрелили. Постреляли только покупателей в магазине и продавцов. А тот ушел через черный ход.

Макеев исследовал возможность уйти из магазина через служебный вход, прошел по переулку пару кварталов и наткнулся на дорожных рабочих, присыпающих песком лужу крови под присмотром двух милиционеров.

Наверняка это тоже связано с Панфиловым. Но если на него было два покушения, значит, выслеживали его две независимые друг от друга группы. Это намного хуже.

Пожалуй, и за Макеевым может быть слежка. А он что-то слишком беспечно разгуливает по улицам, как будто ни у кого в Москве нет повода желать его смерти.

Макеев тут же принял меры. Углубившись в один из московских дворов, он поднялся на второй этаж в одном из подъездов и некоторое время наблюдал из окна, последует ли кто-нибудь за ним.

Никого не было. Макеев облегченно вздохнул и посмотрел на часы. Было без пятнадцати десять. Времени оставалось только добраться до того бара, где у них с Костей назначена встреча в случае непредвиденных обстоятельств.

По дороге Макеев еще пару раз проверял, нет ли за ним «хвоста», но все было чисто.

Ровно в десять он вошел в бар «Радужный», окинул взглядом немногочисленные столики и разочарованно вздохнул. Панфилова не обнаружил. Посетителей с утра было немного, почти все столики свободны.

В «Радужном» всегда имелось превосходное пиво, но сейчас Макееву хотелось чего-то покрепче. Он заказал себе сто грамм коньяка «Готье», собираясь растянуть их подольше, но не выдержал волнения и проглотил всю порцию разом. Коньяк обволок горло и вызвал сильное желание повторить. Но Макеев сдержался.

Панфилов появился минут через десять. Он молча сел напротив Макеева и заказал два раза по сто того же коньяка «Готье».

Макеев усмехнулся.

– Рассказывай, что стряслось? – сказал он. – Кое-что я уже видел. Но интересно все-таки выслушать подробности от очевидца.

– За нами охотятся, – сообщил ему Константин. – Как минимум две группы. Какая-то братва, но этого следовало ожидать. Хуже, что после того, как у братвы ничего не вышло, я видел направленный на себя пистолет в руке фээсбэшника.

– Он тебе что, документы предъявлял? – спросил Макеев.

– Он физиономию свою предъявлял! – буркнул Панфилов. – Это тот цепкий гад, от которого мы едва ушли в Калуге.

– Ты уверен в этом? – обеспокоенно спросил все еще сомневающийся Макеев.

– Я его видел, вот как тебя сейчас, – мрачно сказал Панфилов. – Только в руке он держал пистолет и нажимал курок, когда я его увидел. Точно – он! Его тогда, кажется, кто-то при нас назвал майором… Только вот как-то странно он себя повел после того, как пытался меня застрелить. Очень странно.

– Подробней! – потребовал Макеев.

– Понимаешь, – сказал задумчиво Панфилов. – Отходил он странно. Я за ним проследил до метро… Можешь себе представить? Майор ФСБ после неудачного оперативного мероприятия возвращается на Лубянку на метро! Нравится тебе такая картинка?

– Картинка намного лучше, чем ты думаешь, – возразил Макеев. – Или хуже. Это мы скоро с тобой почувствуем на своей шкуре. Он не фээсбэшник. Я в этом уверен на сто процентов. И не потому, что он в метро сунулся. Ты, как я понял, после того, как он в тебя не попал, бросился за ним следить?

– Ну! – недоумевающе ответил Панфилов.

– И остался при этом жив, как я вижу! – констатировал Макеев. – То есть больше на тебя никто не нападал? Верно я понял?

– Нет! – покачал головой Панфилов. – Никто. Сколько ж можно…

– Это работал одиночка! – уверенно заявил Макеев. – Если бы он был из ФСБ… Мало того, если бы он был из любой бандитской группировки, мы бы с тобой сейчас здесь не сидели и не беседовали на столь приятные темы. Вернее сказать, я-то, может быть, и сидел бы, а вот ты точно не имел бы такой возможности. Ни одна организованная структура не посылает киллера без подстраховки! Поверь мне, я специально изучал этот вопрос. Иногда для того, чтобы сразу же убрать исполнителя и таким образом обрубить концы, ведущие к заказчику. Но чаще – для подстраховки, чтобы свести к минимуму возможную неудачу.

– Но я видел его в лицо и утверждаю, что это тот самый майор из ФСБ! – воскликнул Панфилов. – С памятью на лица у меня все в порядке.

– А я тебе говорю, что ФСБ свои операции так не организует. Контора всегда дает гарантированное качество. По крайней мере стремится его обеспечивать. И так рисковать своей репутацией она никогда не станет. Там работают профессионалы!

– Перед кем это она своей репутацией рискует? – спросил Панфилов.

– Да хотя бы перед тобой! – ответил Макеев. – Там, между прочим, работают очень честолюбивые люди. Они хотят, чтобы любой противник их уважал и не имел поводов смеяться над ними.

Помолчали. Каждый думал о том, что ситуация изменилась и теперь они из охотников превратились в дичь. Ни Панфилова, ни Макеева эта роль, конечно, не устраивала. Тем более, что они не могли даже предположить, сколько охотников ищут в Москве их следы. Логично было предположить, что достаточно много.

– Что делать-то будем? – спросил Макеев. – Билеты себе заказывать?

– Какие билеты? – не понял Панфилов.

– Ну, не охотничьи же! – усмехнулся Макеев. – Авиационные, я думаю. На какую-нибудь Ямайку. Или в Парагвай. Там, насколько я помню, по традиции прячутся те, кого ищут…

– Ты меня с Борманом не равняй! – вспылил Панфилов. – Я отсюда никуда не уеду! Я этих гадов давил и нисколько не жалею об этом! Просто не хочу становиться таким же, как они. Не хочу вкус к убийству почувствовать. Но они напрасно думают, что со мной можно легко справиться. Я ведь пока просто терплю… А могу начать и огрызаться. Посмотрим тогда, от кого клочья полетят. Они, наверное, забыли, как из Москвы ломанулись, когда я… Прости, Саша, когда мы им тут один фейерверк за другим устраивали! Им тогда не до охоты за нами было.

– Вспомнил-таки обо мне, – усмехнулся Макеев. – И на том спасибо. Индивидуалист ты все же, Костя, до мозга костей, извини, конечно, за каламбур.

– Да! – совершенно серьезно согласился Панфилов. – Я привык и жить, и драться в одиночку. Жизнь научила. Но именно потому, Сашка, я дорожу тем, что ты рядом со мной. Наверное, тебе этого не понять…

Макеев скептически ухмыльнулся, покрутил головой, но промолчал.

– Ладно, хватит болтать! – оборвал сам себя Панфилов. – Есть у меня одна идея, как с этими гадами договориться. Есть же у них мозги, в конце концов, должны же они понять, что им со мной лучше не связываться… Овчинка выделки не стоит.

– Что у тебя там за очередная гениальная идея? – спросил Макеев.

Панфилов внимательно на него посмотрел.

– Я тебя с собой не зову, – медленно произнес он. – Ты же знаешь это прекрасно. Я не прошу и не жду, что ты со мной пойдешь. И если ты все же идешь, то это твое решение. Я на тебя не давлю.

– Эх, Костя! – вздохнул Макеев. – Высокомерный ты все же мужик! Наверное, поэтому ты и один всегда остаешься…

– А вот это не твое дело! – отрезал Панфилов. – Один я или не один, тебя это не касается. Это я привык в одиночку переживать.

– Касается, – возразил Макеев. – Пока я с тобой, ты, Костя, все же не один, хотя и не понимаешь этого. Ладно, хватит базарить, как две торговки на барахолке! Давай свою идею!

– Мы с тобой визит нанесем! – объявил Панфилов. – И поговорим по душам.

Макеев обеспокоенно посмотрел на Панфилова.

– Нет, – сказал Константин в ответ на его взгляд. – Без рукоприкладства.

Потом помолчал и добавил:

– Если наш собеседник не вынудит, конечно. Люди, знаешь ли, бывают очень упрямы.

Глава 12

Постоянно действующая объединенная структура, призванная обеспечивать безопасность руководителей криминальных группировок, а в дальнейшем взять на себя и осуществление всех наиболее крупных терактов, в которых будет заинтересовано большинство из московских криминальных групп, была создана в Москве впервые. И прежде время от времени создавались похожие формирования, но их задачи были локальными, а существование – очень непродолжительным.

Группа, которой руководил Иван Васильевич Чернышевский, с легкой руки какого-то не в меру образованного шутника прозванный Николаем Гавриловичем, была создана с расчетом на то, что работать ей придется долго. Каждая из группировок выделила своих людей, деньги, затем было проведено совещание на «высшем уровне» и определен принцип управления создаваемой группой.

По этому поводу спорили недолго и пришли к единогласному решению практически сразу. Главный принцип – право «вето», которое имеет каждая их групп-учредителей. Если она не согласна с какими-либо действиями спецгруппы и если руководство группы отказывается учитывать интересы группы-учредителя, то ущемленная сторона имеет полное право поставить вопрос о его замене перед другими учредителями. Такие условия устроили всех.

Довольно долго спорили о названии группы. Солнцевские предложили назвать ее «комитетом безопасности», но их эксцентричное предложение не прошло из-за слишком явных ассоциаций с официальным аналогом.

Как ни странно, в итоге прошло предложение назвать вновь созданную структуру «теневой конторой». И правильно по существу, и достаточно неофициально по форме. Против такого названия не возражал никто.

Третьим и последним вопросом было определение задач «теневой конторы», но и тут обошлось без споров и дискуссий. Оперативной задачей, на которой должна была провериться жизнеспособность нового детища московского криминала, определили ликвидацию группы «карателей», выступивших недавно с совершенно идиотским, но весьма неприятным лозунгом – очистить Москву от преступности.

Долговременная задача терялась пока в розовом тумане грандиозных прожектов и в самой отдаленной перспективе восходила к идее замены ныне существующей ФСБ «теневой конторой».

Но это возможно было осуществить не раньше, чем Президентом России станет «наш человек». Кстати, на вновь образованную «теневую контору» и должны были лечь основные заботы о том, чтобы максимально приблизить этот момент.

Высшее собрание определило оперативную и перспективную задачи, разобралось с системой долевого финансирования «конторы» и разъехалось по вотчинам, предоставив новому детищу самостоятельно выколупываться из скорлупы и учиться делать первые шаги.

Николай Гаврилович, кандидатура которого прошла на выборах руководства «конторой» единогласно, первые шаги предпринял разумные и, пожалуй, единственно правильные. Прежде всего он организовал в ближнем Подмосковье базу, которую оснастил всей необходимой для аналитиков аппаратурой.

Чернышевский работал когда-то в КГБ, сильно проштрафился и вынужден был уйти в подполье, поскольку пара миллионов долларов, «зажатых» им во время одной из операций КГБ в среде нью-йоркских русских эмигрантов, слишком сильно раздражала его начальство. Перспектива у него была слишком однозначная, чтобы долго размышлять. Несколько лет он мотался по Америке, но потом в России началась перестройка, и Чернышевский справедливо рассудил, что большей неразберихи, чем в Москве, ему не найти.

И оказался прав. К тому же в любой другой стране за ним охотились не только российские спецслужбы, но и национальные органы безопасности. В России в ее смутное время оказалось намного спокойнее для него, чем в любом другом месте земного шара.

С таким опытом оперативной работы, как у него, Чернышевскому не составило особого труда сделать карьеру в московском подполье.

Деньги у него были, об этом знали все, но сколько – не знал никто. Об этом ходили слухи один другого неправдоподобнее, но отсутствие точной информации лишь добавляло очки в его пользу.

Чернышевский очень хорошо понимал, в чем отличие службы безопасности от любой другой службы. В возможности и умении пользоваться информацией, которая попадает в ее руки. А умение пользоваться информацией означает не больше и не меньше, как умение ее анализировать. Именно поэтому Николай Гаврилович начал с организации аналитической службы и не прогадал.

Он не пожалел денег, чтобы найти хороших хакеров и влезть в компьютерную сеть сначала московского ГУВД, затем МВД и ФСБ.

Уже одно это позволило ему считать, что он отработал деньги, которые вложили в его «контору» учредители, поскольку накопал о них в ментовских базах данных такое, что они сразу хвосты поджали. От того, чтобы сдернуть куда-нибудь на Гаваи и вывезти весь свой капитал, многих из них удержало лишь удивление, что они все еще на свободе. Раз уж МВД располагает о них такой информацией, за которой маячит не меньше «пожизненного», а они до сих пор живут спокойно, значит еще не созрел момент для того, чтобы дергать за границу.

Узнал Чернышевский немало интересного и о фигуранте, который больше всего интересовал московский криминалитет. Ему стало известно его запрудненское прошлое, его роль в разгроме дагестанской группировки в Москве и Кизляре и его не совсем, правда, понятные контакты с охранным бюро «Цербер», которое контролирует, как известно, Глеб Абрамович Белоцерковский – один из тех, кого в сегодняшней России называют олигархами.

Не составило особого труда проследить приказы в самой ФСБ и выяснить, кому поручили дело Панфилова. Так Чернышевский узнал о Тузове и обо всех его неудачах, поскольку копию приказа об его увольнении из ФСБ он держал в своих руках. Тузов, однако, показался ему перспективной фигурой в борьбе с Панфиловым.

А когда Тузова засекли возле дома, в котором жил Панфилов со своим сообщником, Чернышевский лишь убедился в своей правоте.

И заставить Тузова работать на себя оказалось несложно. Как и предполагал Чернышевский, Тузов был эмоционально-психологически зацеплен за Панфилова, считал его виновником всех своих несчастий и только в его смерти видел возможность реабилитироваться в глазах руководства Федеральной службы безопасности.

Это было именно то, что нужно. Человек с опытом работы в органах безопасности, владеющий приемами и методами оперативной работы, лично ненавидящий фигуранта, да к тому же – нуждающийся в деньгах.

Лучшего партнера для сотрудничества такого рода трудно было выдумать.

Чернышевский только что закончил разговор с Тузовым, которого привез на загородную базу для того, чтобы напичкать всей информацией по Панфилову, которая была в его распоряжении.

Он отправил бывшего майора ФСБ в зал к операторам, а сам сидел за чашкой крепкого кофе и размышлял о перспективах, которые перед ним открылись, когда он стал наконец во главе структуры, которая ничем в будущем не будет уступать ФСБ и даже наверняка превзойдет ее. И это время настанет. Не завтра, конечно, и даже не послезавтра – нужно еще как следует поработать для того, чтобы оно настало. Но оно непременно настанет. И тогда он займет именно то место, которое должно принадлежать ему по праву – место руководителя самой влиятельной правоохранительной структуры в России. И если сейчас она, возможно, и не самая влиятельная, то при нем, Чернышевском, конкурентов у ФСБ не будет. Уж об этом-то он позаботится.

Сквозь стеклянную дверь Чернышевскому было видно, как сидит за компьютером Тузов, внимательно уткнувшись в экран монитора.

«Наверное, что-то интересное нашел, – подумал Чернышевский. – Читай, читай! Там есть много такого, что может тебя заинтересовать».

Он посмотрел на часы. Время ежедневной сводки о результатах компьютерной разведки прошло, а Синельников все не появлялся у него в кабинете. Нет, надо что-то делать с дисциплиной.

Привыкли, мать их, к бардаку там у своих паханов! Если так будет продолжаться, ни хрена не получится! Каждый четко должен знать свое задание и очень хорошо представлять, что будет, если он это задание не выполнит. А они? Стадо идиотов!

И это еще самые «лучшие», самые образованные и сообразительные! Господи! С кем приходится работать! Они же до сих пор друг друга по кличкам называют, хотя он строго-настрого запретил это!

Что это, скажите на милость, за служба безопасности, в которой главного аналитика зовут Хорьком? Он парень очень сообразительный, умеет сопоставлять очень далеко лежащие друг от друга факты и делать правильные выводы, но кличка! Разве трудно запомнить, что его фамилия Синельников? Нет, надо срочно вводить какие-нибудь звания наподобие воинских.

Тогда у них просто язык не повернется называть друг друга прежней идиотской кличкой. Например – «майор Хорек»! «Майор Синельников» – совсем другое дело. Хорошая идея, кстати, нужно обдумать…

Задумавшись о том, как ему упростить систему воинских званий и стоит ли вводить у себя ритуал обязательных приветствий при появлении старшего по званию, Чернышевский немного отвлекся и не заметил, как в дверях появился, наконец, Синельников, которого он давно уже поджидал.

Главный аналитик зацепился за что-то в дверях и теперь торчал в проходе, повернув к своему шефу задницу. Чернышевский только сейчас обратил внимание, что Синельников чрезмерно растолстел. Как быстро люди привыкают к сидячей работе!

И джинсовая куртка, нечто вроде обязательной формы, которую Чернышевский приказал носить всем своим подчиненным, сидит на нем как на корове седло! Что за разгильдяйство, в конце концов!

– Я долго буду разглядывать твой зад? – не выдержал Чернышевский. – Не слишком привлекательное, знаешь ли, зрелище.

В этот-то момент и мелькнуло какое-то смутное подозрение в голове у Чернышевского. То ли Синельников оказался слишком неповоротлив и не похож на себя, то ли Чернышевский сообразил, что не за что цепляться у двери – нет в алюминиевой раме никаких гвоздей и шурупов. Николай Гаврилович даже подумать толком не успел. Рука его резко дернулась в сторону, к ящику стола, в котором лежал пистолет, но было слишком поздно.

На него смотрел ствол пистолета, а выражение лица человека, который оказался вовсе не Синельниковым, хотя на нем была его одежда и в руках он держал папку со сводкой новых оперативных данных, не оставляло сомнений, что он без колебаний нажмет курок при первом же неосторожном движении Чернышевского.

– Надеюсь, это зрелище более привлекательное, – кивнул человек на пистолет в своей руке. – Мне очень бы не хотелось им воспользоваться. Поэтому надеюсь на ваше благоразумие. Тем более, что намерения у меня мирные. Если хотите, можете расценивать мое появление как дипломатический визит.

– А где же… – невнятно пробормотал слегка растерявшийся от столь неожиданного визита Чернышевский.

– Где же ваш… – продолжил человек, – не знаю, в каком он у вас звании – прапорщик или сержант? Клянусь, на большее он не тянет. Хотя бы потому, что додумался отправиться в сортир с секретными документами. И конечно же, остался без них.

И он потряс папкой с документами.

– Нет-нет, с ним все в порядке, – воскликнул он, заметив, как тревожно блеснули глаза Чернышевского. – В относительном, конечно. Когда мы закончим нашу беседу, можете распорядиться освободить его из заточения. Кстати, это было вашей ошибкой – поставить отхожее место на улице. И не оправдывайте себя сложностями организационного периода. Уж насчет сортира-то можно было сообразить. Человек без штанов чувствует себя незащищенным и беспомощным. Увы, это так, хотим мы этого или нет… Так вы предложите мне сесть?

Чернышевский машинально кивнул.

– Кто вы и чего от меня хотите? – спросил он хрипло.

– Немного, право, совсем немного, – улыбнулся мужчина с пистолетом. – Всего лишь предложить вам побеседовать в непринужденной обстановке. Мне, честное слово, очень не нравится зажатость, которую вы сейчас испытываете. Разве можно в такой обстановке говорить откровенно? Вы сегодня ужинали? А впрочем, какая разница! Я хочу пригласить вас на ужин в ресторан. До Москвы всего полчаса на машине, там еще минут двадцать-тридцать, таким образом, через час мы с вами сможем побеседовать в непринужденной обстановке, не боясь, что нам помешают ваши столь же невыдержанные, сколь и недисциплинированные подручные.

– Кто вы? – повторил свой вопрос Чернышевский. – Я должен знать, с кем я говорю.

– Без сомнения! – улыбнулся человек с пистолетом. – У меня и в мыслях не было ни малейшего намерения сохранять инкогнито. Моя фамилия Макеев, хотя, возможно, она вам ничего…

Тут он внимательно посмотрел на напрягшегося Чернышевского и рассмеялся.

– Вижу-вижу, говорит! Тем лучше! Не нужно, значит, долго объяснять, что в нашей беседе примет участие еще один человек, который ждет нас недалеко отсюда в машине. Его лицо слишком известно вашим людям. Это и не позволило ему нанести вам визит лично.

– Что вы хотите? – все так же напряженно спросил Чернышевский, не ожидая ничего хорошего от тех, за кем охотился.

– Я же все объяснил, – нахмурился Макеев. – Неужели вы настолько несообразительны? Или, может быть, это баранье упрямство, и мне придется прибегнуть к более действенной аргументации? Я не вижу никакой радости на вашем лице. Какая же это дипломатия! Я, честно говоря, устал от пустой болтовни. Быстренько собирайтесь, и поедем. Оружие прошу вас оставить, оно вряд ли вам понадобится, устраивать перестрелку в наши планы не входит. Единственная просьба – захватите с собой немного денег. Ну, так, пару десятков долларов. За ужин мы заплатим, раз уж мы вас приглашаем, но вот обратно добираться вам придется самому. Предлагать вам денег на такси выглядело бы, знаете ли, двусмысленно…

– Хватит ерничать! – разозлился Чернышевский. – Поехали!.

– Только этого и жду! – воскликнул Макеев и тут же поднялся с кресла. – Надеюсь, вас не надо предупреждать, что к выходу вы должны идти очень осторожно, не делать резких движений и не произносить ничего, кроме приказания ждать своего возвращения?

– Мне жить еще не надоело! – мрачно ответил Чернышевский, направляясь к двери.

Появление шефа в сопровождении человека в привычной для базы форме не привлекло никакого внимания у операторов в компьютерном зале. Макеева, который шел вплотную к Чернышевскому и прижимал ствол пистолета к его боку, они приняли за нового охранника. Шеф шел спокойно, мало ли что ему в голову взбрело.

Чернышевский никогда не ставил своих подчиненных в известность о своих планах. Он только сообщал те обязательные для них задания, которые они должны внести в свои планы. Кроме того, шеф был крут в отношении дисциплины, и любой его отъезд с территории базы приветствовался теми, кто на ней работал.

Чернышевский спокойно, не пытаясь ни с кем заговорить, спустился со второго этажа, коротко бросил охране у дверей, что вернется часа через три-четыре. До этого времени никого из здания не выпускать, даже если будут рваться и скандалить.

Затем они с Макеевым вышли на улицу и под противным моросящим дождиком дошагали до угла забора, которым была обнесена территория базы.

– Беспечно вы живете, беспечно! – осуждающе пробормотал Макеев, когда они подошли к машине. – Прошу вас на переднее сиденье. И напоминаю, если будете вести себя спокойно, ничего с вами не случится. – Надеюсь, этого человека вам представлять не нужно? – спросил Макеев, когда они сели в машину.

– Не кривляйся, Сашка! – сказал сидевший за рулем Панфилов. – И не трогай его. Пусть подумает, пока доедем, как ему с нами разговаривать.

«Вот козлы! – мелькнуло в голове у Чернышевского. – Раздавлю мерзавцев! Как клопов раздавлю! Только мокрое место останется!»

Машина резко рванула с места и направилась в сторону Москвы. Панфилов с Макеевым молчали всю дорогу. Панфилов курил одну сигарету за другой, Макеев присматривал за «гостем», за спиной которого сидел.

Николай Гаврилович воспользовался советом Панфилова и всю дорогу напряженно размышлял, чем для него закончится это неожиданное приглашение на ужин, от которого он не смог отказаться.

Как себя вести в такой ситуации, он представлял себе довольно смутно. Если сразу же соглашаться на все их требования… Должны же они от него чего-то потребовать! Иначе, зачем же увезли его с базы и вообще нагло туда вломились?..

Если соглашаться сразу, они наверняка почувствуют, что Чернышевский водит их за нос. Если упираться и гнуть свое – это может их разозлить и тогда…

Долго ли в Москве убить человека! А быть убитым Николай Гаврилович вовсе не хотел.

Но чем ближе подъезжали к цели неожиданной для него поездки, тем чаще влезала в его мысли раздраженная фраза:

«Ну, козлы! Я вам сделаю! Раздавлю уродов! Как клопов! Мокрое место останется!»

Глава 13

Ужин начался напряженным молчанием, повисшим за столиком, за которым расположились Панфилов, Макеев и Николай Гаврилович.

Макеев попытался было по своему обыкновению разрядить обстановку пустой болтовней, но Панфилов посмотрел на него раздраженно, и Макеев притих, слегка обидевшись. Он же ради дела, в конце концов! У него у самого весь этот треп – вот где!

«Ну так начинай, чего ж ты медлишь! Не в театре же – паузу затягивать! – никто не оценит».

Константин сделал заказ официанту, дождался, когда принесут спиртное, разлил по рюмкам финскую клюквенную водку и только тогда, подняв свою рюмку, произнес:

– Выпьем, ребята! Разговор сложный, без бутылки не разберешься. – И не дожидаясь ответа, выпил.

Макеев последовал его примеру.

Чернышевский взял рюмку в руку, несколько секунд смотрел на нее, затем резко поставил на стол. Водка выплеснулась и растеклась на скатерти темным пятном.

– Вы чего меня сюда привезли? – раздраженно спросил он. – Водкой поить? Хватит в молчанку играть! Если есть, что сказать, говори! Если нет – до свидания! И надеюсь, до скорого!

– Заткнись! – остановил его Панфилов. – Ты тут слюной не брызгай. Если б не хотели с тобой говорить, шлепнули бы прямо там, у тебя в конторе. Ты ведь контору для себя организовал? Мечтаешь, как всю Россию к ногтю прижмешь? Все вы об этом начинаете мечтать, когда деньгами нажретесь! О власти! За каким хреном вам эта власть? Чтобы еще больше денег под себя загрести?

– Костя! – перебил его Макеев. – Давай ближе к делу. Пусть мечтает, о чем хочет, – хоть папой римским стать. Нам-то что до этого? Мы же не католики…

– Кто мы такие, тебе объяснять, я думаю, не надо, – жестко сказал Панфилов, кивнув в сторону Макеева. – Да-да, те самые «каратели», которые такого страху на вас навели, что до сих пор штаны отстирать не можете. Ведь это ж надо! Двоих всей своей московской армией не могут поймать! Контору организовали! Вы бы еще армию против нас собрали. Бездарные вы ребята, дерьмо, а не противники! Всех бы вас – под гребенку…

Он внезапно замолчал, давя в себе злость, которая закипала в нем при мысли, что он сейчас будет предлагать бандитам мировую.

– А ты не слишком кипятись, – сказал Чернышевский. – Не я тебя на этот разговор приглашал. А раз вы меня вытащили сюда, значит вам от меня что-то нужно. Вот и выкладывайте, не тяните кота за хвост… Впрочем, у меня к вам тоже один вопрос возник. Как это вы про нашу «теневую контору» пронюхали? Мы себя вроде бы не рекламируем, не видим в этом смысла.

– Хлипкие у тебя ребята работают, – усмехнулся Макеев. – Стоило одному приставить перо к горлу, как все выложил, что знал. Знал он, конечно, мало, но говорил искренне, помог на других выйти, которым гораздо больше известно. И тебя нам назвали, и где база ваша расположена сообщили, даже то, что о нас с Панфиловым вам все известно, рассказали. Очень жить хотел мальчик твой, с которым мы беседовали. Так мы его отпустили. Он и теперь у тебя за компьютером сидит. Заложил тебя с потрохами и сидит, молчит в тряпочку. Вот с такими людьми ты и работаешь… Дерьмовая у тебя команда!

Чернышевский скрипнул зубами. Он и сам совсем недавно думал о своих людях почти то же самое, что сказал сейчас Макеев.

– Это мои проблемы, – сказал он вслух. – Вы давайте о своих говорите. И вообще – ближе к телу, как говорил французский писатель…

– Мопассан никогда этого не говорил, – перебил его Макеев. – И не писал. Дерьмовую образованность будешь демонстрировать перед своими гавриками, которые, кроме тюремных стенгазет, ничего не читали.

– Я знаю, что ты за нами охотишься, – сказал Панфилов, решив, наконец, говорить так, как получится. – Не скажу, чтобы нас это сильно беспокоило, но неприятно, вроде как гнус какой-то вокруг тебя летает – кусает, в рот и нос лезет. Поэтому я тебе предлагаю – оставь нас в покое. Со своей стороны обещаю, что мы вас тоже в покое оставим. И все! Разойдемся, как и не видали друг друга никогда. Вы о нашем существовании забудете, мы – о вашем. Если, конечно, вы нам сами о нем не напомните…

Чернышевский усмехнулся.

– Струсил, – покачал он головой. – Этого надо было ожидать. Когда своя жизнь под вопросом, и под очень большим вопросом, по-другому на мир глядишь. Я это по себе знаю, немало лет прожил в постоянном напряжении. Осточертело все – невозможно просто. Готов был иногда сам себе пулю в лоб пустить.

– Ни хрена ты не понял! – перебил его Панфилов. – Но я душу перед тобой раскрывать не собираюсь. Если я тебе что-то предлагаю, значит, я так решил. А почему решил – не твое собачье дело! Решил, и все! Повторяю специально для бестолковых: мир не предлагаю, а пакт о ненападении готов заключить.

– Ну да, знаю я такие пакты! – усмехнулся Чернышевский. – Отмазка. А потом – кто кого первый!.. Нашел, тоже мне, Молотова с Риббентропом! Почему я тебе должен верить?

– А ты и не верь! – согласился Панфилов. – Я и не предлагаю верить. Я предлагаю просто не нападать друг на друга. У вас что, врагов других нет больше? Не найдете, с кем подраться, кого на тот свет отправить? Я же сказал – я трогать вас больше не буду. – Он на секунду замолчал и добавил: – Противно мне…

«А ведь он и правда не будет больше наших мочить! – подумал Чернышевский. – Что-то у него там в голове перемкнуло. Оно и к лучшему. Тем быстрее мы его замочим. И потерь меньше будет».

– А чего бы вам с ментами не задраться? – спросил вдруг Панфилов. – Ты сам-то не дрейфишь часом, а? Пошерстили бы ментовку, взяли бы Москву полностью в свои руки! Порядки бы в столице свои установили. По понятиям, а? Как тебе такой план? С ментами-то, наверное, не очень хочется связываться, очко-то играет? Понимаешь, что бесполезно с ними связываться! Что победить их нельзя, можно только отменить! Отменить вместе со всем существующим сегодня порядком и установить другой, новый порядок! Свой порядок! Тогда менты окажутся вне закона. Вот тогда-то их и можно прижать будет. А пока – вне закона вы, и менты всегда будут за вами гоняться, как собаки за кошками, это у них в природе. От этого их не излечишь…

Чернышевский чуть не заулыбался во весь рот, и только старая конторская привычка контролировать поведение в любой ситуации заставила его сдержаться. Но настроение у него резко повысилось.

«Молодец! – подумал он о Панфилове. – Сам решение проблемы подсказываешь. Менты, говоришь? Отлично! Теперь я готов с тобой заключить договор о ненападении, как ты выразился. Да обо всем, о чем угодно! Хоть о взаимной любви и согласии! Вот мент и будет на тебя охотиться, а я в стороне останусь. Вот и договорились!»

– Убедил! – сказал он вслух. – Верить я тебе, конечно, не буду. Придется, наверное, за тобой даже присматривать.

– Нет! – сказал Панфилов. – Никакой слежки! Контролировать меня не надо! Если я слово дал, ему можно верить.

Чернышевский усмехнулся.

– Вот и верь своему слову, – сказал он. – Я больше своим глазам поверю, чем твоему слову! Слово он дал! В задницу свое слово засунь!

Панфилов опешил и даже привстал слегка, но тут же взял себя в руки и сел обратно. Он даже промолчал, хотя это и не просто ему далось.

– Ладно! – проворчал Чернышевский. – Надо будет, мы тебя по-любому найдем! Если договор нарушишь, разговор короткий будет.

– Короткие разговоры прибереги для своих шавок, – ответил Панфилов. – Если договорились, можешь отчаливать. Больше мы тебя не задерживаем.

Чернышевский сжал зубы, но встал молча.

– Надеюсь, больше не увидимся, – процедил он на прощание.

Панфилов согласно закивал.

– Давай, давай, топай! – сказал он. – Извини, провожать не будем. Дорогу сам найдешь.

Когда Чернышевский скрылся за дверью ресторана, Макеев толкнул Панфилова под столом ногой.

– Уходим, Костя, – сказал он. – Не понравилась мне его последняя фраза. Мутная она какая-то. Что-то на уме у него было, я чувствую.

– Поживем – увидим, что у него на уме было, – ответил Константин.

– Мне бы твой оптимизм, – проворчал Макеев.

Несмотря на опасения друга, Панфилов не желал уходить из ресторана, не поужинав. И они просидели еще минут сорок, пока Жиган не согласился, наконец, отправиться домой, в квартиру, которую они купили после того, как на Панфилова были совершены два покушения подряд. Там они себя чувствовали пока спокойно, но о мерах безопасности не забывали.

Поэтому, выйдя из ресторана, Макеев проверил, нет ли за ними слежки, и только тогда вздохнул с облегчением.

Он с самого начала был против этой встречи, но переубедить Панфилова не сумел.

«Я должен дать им этот шанс! – настаивал на своем Константин. – Если обманут или откажутся – тогда ничего другого не останется, как снова воевать. Но попытаться я должен».

Макеев уступил, конечно, поскольку он практически всегда уступал Константину, но ему все же было непонятно – зачем все это?

«Какие могут быть договоры с бандитами?» – недоумевал Макеев.

Глава 14

Тузов вышел из подземного гаража сам не свой и прямым ходом направился в Москву. На правой скуле у него красовалось ярко-красное пятно, которое он то и дело потирал рукой, в кармане лежала тугая пачка долларов. Карман он время от времени поглаживал сладострастным движением руки.

Если бы его спросили, о чем разговаривал с ним Николай Гаврилович, он бы ответил коротко, как привык отвечать начальству в Конторе: «Поставил оперативную задачу и определил сроки ее выполнения».

И все. Без подробностей. Хотя самое интересное в этих самых подробностях и заключалось.

У Чернышевского оказались сведения о том, что интересующий их Константин Панфилов и его напарник Александр Макеев причастны к истории с исчезновением Генриха Воловика, а также с последующим выяснением обстоятельств его смерти.

Правда, каким именно образом они причастны к этим событиям, выяснить не удалось. То ли источник информации сказал не все, что знал, то ли знал он немного. Уточнить было уже не у кого, поскольку этот самый источник, мелкий московский сутенер по кличке Ди Каприо, при странных обстоятельствах въехал головой в витрину магазина, и его насмерть порезало стеклом.

Но и того, что он успел сообщить, должно было хватить для опытного оперативника. А Тузов считал себя человеком опытным, несмотря на то, что это было лишь его субъективное мнение.

Оперативник-то из него и впрямь был неважный, но аналитик он был все же неплохой и справедливо рассудил, что самым заинтересованным человеком в выяснении обстоятельств смерти Генриха Воловика была, без всякого сомнения, жена погибшего, Лилия Николаевна, получившая в итоге все его огромное наследство.

И если Панфилов с Макеевым хоть как-то отметились в этой истории, то она должна знать о них хоть что-то. Может быть и не слишком полезной окажется информация, которой она владеет, но на такие шансы можно ставить. Это Тузов прекрасно понимал.

На свою беду Лилечка не успела полностью оформить свои права на разбросанную, обширную финансовую империю своего покойного мужа. А еще нужно было найти надежных людей, которым можно было доверить оперативное управление ее капиталом.

Таких людей надо отбирать очень осторожно, если не хочешь лишиться не только прибыли, но и капитала вообще. А это требует времени. Словом, молодая вдова была вся в делах – хлопотных, но приятных.

Сама она, конечно, не собиралась задерживаться в России надолго. Ей не давал покоя недоремонтированный дворец в Венеции – последний прижизненный подарок мужа. Там она уже успела обжиться, распланировала, как будет устраивать у себя во дворце приемы и ужины, кого будет приглашать из Европы, кого из Америки, словом, это была голубая мечта, близкая к воплощению.

И Лилечка торопилась побыстрее избавиться от хлопот с оформлением наследства.

Телефонный звонок человека, который представился майором ФСБ и настаивал на неофициальной встрече для того, чтобы задать ей несколько вопросов, раздался словно гром среди ясного неба.

Лилечка ясно почувствовала угрозу в выражении «неофициальная встреча». Оно подразумевало, что встречи бывают еще и официальные, с вызовом на Лубянку, а то и с арестом… «Неофициальная» звучало гораздо привлекательнее.

Единственное, что ее теперь, после того, как она оказалась наследницей огромного состояния, беспокоило, – это история с убийством Владислава, сына Воловика от первого брака. Оно осталось нераскрытым, но Лилечка-то знала, как и почему он был убит. Знала и кто совершил это убийство. Потому что сама заказала эту смерть. И теперь очень не хотела бы услышать вновь вопросы о той благополучно забытой истории.

Именно поэтому она и поспешила согласиться на «неофициальную встречу» с майором ФСБ.

Прикинув заранее все возможные варианты разговора, не исключая даже разговора в сугубо интимной обстановке, то есть попросту говоря, в постели, Лилечка сочла за благо назначить встречу у себя дома.

«Чем черт не шутит, вдруг окажется необходимым затащить этого майора в постель? Надо быть во всеоружии и встретить врага с открытым… хм… забралом, кажется. Какие странные, однако, выражения встречались прежде. "Забралом"! Скажите на милость!»

Приведя себя в боевую готовность, а именно, вылив на себя столько духов, что она просто источала, как ей казалось, неотразимое благоуханье, Лилечка облачилась в тонкий полупрозрачный шелковый халат, не столько скрывающий, сколько подчеркивающий все прелести ее ухоженного тела, и в волнении дожидалась визитера, который должен был появиться с минуты на минуту.

Открыв дверь и увидев перед собой довольно бесформенную, хотя и не безобразную фигуру, Лилечка внутренне поморщилась. Очень уж редко удается ей соединить приятное с полезным.

Как ни печально, но мужчины, которым выгодно отдаться, как правило, не являются мужчинами, которым приятно отдаться. И соответственно, наоборот.

– Что же вы стоите, товарищ майор? – прощебетала Лилечка. – Проходите, прошу вас!

И она проплыла перед слегка опешившим от откровенности ее наряда Тузовым в гостиную, соблазнительно виляя матово поблескивающими через шелк бедрами.

Тузов, на что уж и думать забыл о бабах, все свои интересы последних лет сосредоточив на алкоголе, и тот засмотрелся на тугие ягодицы, которыми покачивала хозяйка квартиры. Даже что-то слегка шевельнулось в его брюках. Впрочем, не сильно, а так, лениво.

«Не отвлекаться! – сказал сам себе Тузов. – Дело прежде всего. И нечего голову морочить!»

– Гражданка… э-э… Воловик? – спросил он. – Лилия Николаевна?

– А что, собственно? – спросила Лилечка слегка надменно, поскольку мгновенно почувствовала, что ее первая атака оказалась безрезультатной. – Да, это я. Вы не ошиблись? Чем обязана, господин майор?

Тузов поморщился. Он терпеть не мог, когда его называли «господином». Какой он, к дьяволу, господин, если в кармане у него ни гроша?..

«Постой-ка! – вспомнил он вдруг. – Как это, ни гроша? Зато куча центов! И даже не центов, а самых настоящих долларов!»

Воспоминание о полученном от Чернышевского авансе резко подняло настроение!

Ну до чего же он привык к своей нищенской жизни на конторскую зарплату! В кармане куча долларов, а он себя неимущим считает!

Вот ведь въелось! Как банный лист. Как родимое пятно ельцинской эпохи.

– Вы мне пока ничем не обязаны, Лилия Николаевна, – весело заявил Тузов. – Но бог даст, я сумею оказать вам очень важную услугу. Все зависит от вашего расположения ко мне, как представителя известной вам структуры. Ваша судьба в ваших руках.

«Что-то не слишком понятно изъясняется этот фээсбэшник, – подумала Лилечка. – Он явно намекает на что-то. Но на что?»

– Я готова вам помочь, – сказала она вслух. – Тем более, что это будет, как вы говорите, в моих интересах. В ваших словах прозвучало предостережение, правда, я не совсем понимаю, от каких именно грозящих мне опасностей вы меня предостерегаете?

– Прежде всего, от опрометчивых поступков, – рассудительно заявил Тузов, ощущая себя раза в три старше своей собеседницы, хотя на самом деле он был старше ее всего лет на десять. – Вы молоды и безрассудны, а молодость, как известно, слишком легко совершает поступки, о которых потом сожалеет.

«Знает, гад! – подумала Лилечка. – Все знает! Сейчас деньги начнет просить! Вот сволочь! Сколько же ему дать? Десять тысяч?»

– Вот сейчас, например, – продолжал Тузов. – Вы так соблазнительно трясете передо мной своей грудью, что будь я не при исполнении своих обязанностей, я должен был бы вас просто изнасиловать!

– Что?! – успела вставить пораженная Лилечка. – Да как вы…

– Заткнись, шлюха! – заорал на нее Тузов. – Ты думаешь – потрясла перед носом у офицера ФСБ своими обвислыми титьками, и он забыл, зачем пришел?! Ты жестоко просчиталась, потаскушка! Ты ответишь мне на все вопросы, от которых хотела бы увильнуть! Можешь считать это допросом! А если ты не станешь отвечать, я вызову машину и отвезу тебя в Лефортово! Там надзиратели охочи до таких сочных бабенок, как ты! Ты у меня там всех обслужишь, и не по одному разу! Там тебе устроят интенсификацию трудовой деятельности. Ма-алчать! На вопросы отвечать быстро, не задумываясь! И только правду! Я сразу пойму, где ты соврала. Только попробуй! Ты и не заметишь, как окажешься в общей камере, в мужской причем. В этом вот своем балахоне. Там тебе месяц распрямиться не дадут – раком стоять будешь! Отвечать не задумываясь! Когда последний раз видела Панфилова? Ну! Быстро!

В представлении Тузова, который допросы сам практически никогда не вел, избранная им тактика разговора была верхом оригинальности и должна была оказаться очень эффективной. Расслабив собеседницу светским тоном, он неожиданно переходит на откровенный грубый прессинг и психологически зажимает бабенку.

Она все ему выложит! Все, что только знает! И даже то, что не знает! Впрочем, это-то ему за каким чертом? Он же не признание для суда из нее выжимает… Что-то он, похоже, перестарался.

– Не зна-аю ника-акого Па-анфилова-а, – испуганно подвывала ошеломленная его напором Лилечка. – Что вам от меня нужно?

– От тебя лично – ничего, – буркнул Тузов. – Ты это, срамоту прикрой все же. А то сидишь тут… Как в бане, ей-богу, в раздевалке.

Лилечка не шевельнулась. Она все еще была шокирована наездом.

Тузов достал из кармана фотографию – старую, еще времен «царствования» в Запрудном удачливого бизнесмена Панфилова.

– Позвольте! – воскликнула Лилечка. – Так что же вы сразу-то не сказали, что это и есть ваш Панфилов, которого вы ищете? Что же вы мне голову морочите?! Этого человека я знаю!

У Лилечки просто душа из пяток вернулась на свое прежнее место, когда Тузов показал ей фотографию. Она расскажет все, что знает. Конечно, расскажет. И пусть этих придурков ловят! А еще лучше, пусть их пристрелят при задержании.

Тогда уж точно все концы будут спрятаны. Потому что, если кто и знает теперь о ее причастности к убийству сына ее бывшего мужа, то только они, – эти самые Панфилов и… И, кажется, Макеев. Ну точно, Макеев!

– С ним был еще один! – заторопилась Лилечка. – Толстый такой. Его фамилия Макеев. Не знаю, зачем они вам нужны, но мне приходилось с ними сталкиваться. Я их очень хорошо помню.

Еще бы ей не очень хорошо их помнить. Ведь она осталась должна им ровно один миллион долларов за то, что они помогли ей добыть доказательства смерти ее мужа. Таков был договор, который Лилечке очень не хотелось выполнять. И так уже миллион она им заплатила. Ровно половину того, о чем договаривались.

Тузов заметно повеселел. Все складывалось как нельзя удачно. Осталось только найти зацепку, как разыскать этих голубчиков.

Но слезать с этой бабенки было нельзя. Нужно было ее дожимать.

– Я так и знал, что тебе не выйти сухой из воды! – заявил он. – Теперь придется рассказать все, что ты пыталась скрыть! И не испытывай мое терпение! Это не в твоих интересах. Может быть, тебе еще и удастся со мной договориться.

«Знает, сволочь! – вновь ухнула Лилечкина душа куда-то вниз. – Сколько этот гад с меня запросит? Тысяч триста? Пятьсот? Неужели больше?»

– Я, право, не знаю, что вы имеете в виду? – пробормотала она. – Я видела их обоих давно и с тех пор не встречалась с ними.

– Стоп! – оборвал ее Тузов, решив, что нужно разрабатывать источник последовательно, чтобы не упустить какой-нибудь важной детали. – Сначала о том, что у тебя с ними было общего? С какой целью ты с ними встречалась? Наводчицей у них была?

«Господи! Да о чем это он? – испуганно подумала Лилечка. – Какой еще наводчицей?»

– Я все расскажу! – сказала она торопливо. – Только вы не сбивайте меня. Это довольно странная история, и мне нужно сосредоточиться.

Тузов промолчал.

Лилечка посмотрела на него благодарно и уже уверенно продолжала:

– Дело в том, что мой покойный муж, Генрих Воловик, исчез так внезапно и необъяснимо, что я попала в очень неприятную ситуацию. Он не появлялся несколько месяцев, а его душеприказчики не соглашались признать факт его смерти, пока у меня не будет доказательств того, что она наступила. И я…

Тут Лилечка слегка запнулась, но твердо решила даже не упоминать имени Владислав.

– И я, – продолжала она, – не могла вступить в права наследства. Тут-то эти два человека и пришли ко мне. Они предложили мне свою помощь. Разумеется, не бесплатно. Они запросили с меня пятнадцать миллионов долларов за то, что найдут такие доказательства. Что мне оставалось делать? Я вынуждена была согласиться.

– И ты им заплатила? – спросил ошарашенный суммой Тузов. – Конечно! – развела руками Лилечка. – Они же угрожали мне! Я еще бога благодарю, что отделалась так дешево. Они же могли вообще обобрать меня, как липку! Я могла оказаться просто нищей! Представляете?

«Представляю! – почесал в затылке Тузов. – Пятнадцать миллионов долларов! Это я представляю. Хотя и с большим трудом».

– Ты мне своими долларами голову не морочь! – отрезал Тузов. – Где они сейчас?

– Что? Доллары? – переспросила Лилечка.

– Дура! Панфилов и Макеев! – раздраженно уточнил Тузов.

– Я не знаю, – очень искренне растерялась Лилечка. – Они забрали деньги и ушли.

Тузов сморщился, как от зубной боли. Неужели – пустышка? А он так надеялся, что можно найти хоть какую-то зацепку!

Он молчал, соображая, что еще можно вытянуть из этой глупой курицы, сидящей на куче долларов. Деньги? Да пошла она со своими деньгами. У него сейчас у самого полный карман долларов. Столько выпивки можно на них купить! О! А ведь это идея!

– Выпить дай! – рявкнул он как можно грознее. – Покрепче чего-нибудь.

– Ага! – хлопнула ресницами Лилечка и метнулась к бару. – «Джони Уокер» подойдет?

Тузов махнул рукой, подойдет, мол, наливай!

Лилечка, не скупясь, наполнила фужер для шампанского и поставила на стол.

Тузов почувствовал привычное волнение, которое он всегда испытывал перед выпивкой после долгого перерыва. Сейчас по телу разольется приятное тепло, а голова начнет соображать легко и быстро. Удивительная все же вещь, выпивка!

Он приложился к фужеру, и Лилечка с некоторым ужасом наблюдала, как он пьет не отрываясь.

Когда он ставил фужер обратно на стол, в голову ему и пришла мысль, которая в результате сделала его визит в эту квартиру не совсем бесполезным.

– Слушай-ка! – сказал он севшим после виски голосом. – Где они взяли эти самые доказательства? Ты должна это знать! Этого вопроса Лилечка не опасалась. Она уже поняла, что визит этого майора ей лично ничем не грозит. А все остальное она расскажет с удовольствием.

– Вы наверняка должны знать этого человека, – сказала она интригующим голосом. – Я имею в виду человека, у которого хранилось такое доказательство. Это была видеокассета, на которой были записаны последние минуты жизни моего дорогого мужа. Вот эту кассету они мне и добыли. Как им это удалось, право не знаю.

– У кого эта кассета была?

– У Глеба Абрамовича Белоцерковского, – кротко ответила Лилечка, уверенная, что это имя произведет впечатление на ее собеседника.

Тузов застыл, слегка вытаращив глаза, и сидел так не меньше минуты. Какая-то гениальная мысль бродила в его голове. Но он, конечно, не собирался посвящать Лилечку в свои планы.

– Налей еще! – скомандовал он.

Лилечка тут же налила еще один фужер. И Тузов снова выпил его, не отрываясь.

«Ни фига себе! – подумала Лилечка. – Вот это пьет! А я еще в постель его собиралась затащить».

Все встало в ее голове на свои места. С мужиками, которые пьют, как этот крикливый майор, бесполезно флиртовать. Водку ни одна женщина не победит. Мир снова был ясен, и Лилечка почувствовала привычную уверенность в своих силах.

– Еще? – спросила она с открытой издевкой.

Но Тузову было уже не до нее. Все, что можно было из этой бабенки вытянуть, он вытянул. Больше она его не интересовала.

Он покачал головой, встал и молча вышел из квартиры.

«Сволочь! – раздраженно подумала Лилечка. – Напугал, гад!»

Она взяла бутылку «Джони Уокер», вылила остатки в фужер. Получилось тоже неплохо – больше половины.

Лилечка залпом выпила виски и обессиленно плюхнулась на кровать.

«Кажется, на этот раз пронесло!»

Глава 15

Идея, зародившаяся в голове Тузова в тот момент, когда он пил виски, была чем-то сродни той, которую осуществил Чернышевский, подключив к поискам Панфилова его самого, Тузова.

Простая идея, как все гениальное. Если выразить ее предельно лаконично, в двух словах, то она прозвучит так: «Чужими руками!»

Да-да, только и всего! Заставить кого-то другого сделать то, что не хочешь или не можешь сделать сам. Например, убить Константина Панфилова.

Тузов не мог его убить, поскольку просто не знал, как его найти. А о том, что будет, если он не убьет Панфилова, Тузов предпочитал вообще не думать, настолько это было неприятно.

Сейчас-то, после поллитра виски, еще можно было представить, как его вызывает к себе этот интеллигентный барин, этот бандит с манерами аристократа и спрашивает: «Когда ты отработаешь деньги, которые получил за Панфилова?» А Тузов ему на это ответит: «Да пошел ты!» А дальше что? А дальше тот набьет Тузову морду! Это как пить дать. Обязательно набьет. Или совсем убьет.

Это уж в зависимости от того, какое настроение у него будет.

Тузову представленная им картинка очень не понравилась. Он вовсе не хотел, чтобы его убивали! Он еще не выпил всю водку, которая отведена ему судьбой, не выбрал, так сказать, свой лимит.

Значит, рано ему помирать. Значит, нужно разобраться с Панфиловым. Значит, надо натравить на него тех, кто сумеет его найти и справиться с ним.

Что и говорить, отличная идея мелькнула в обессиленном воздержанием мозгу Тузова. Осталось только воплотить ее в жизнь. А когда ж ее воплощать, если не сейчас, когда от выпитого виски не сидится на месте, когда бурлит внутри него энергия и руки сами тянутся к рукоятке пистолета?

Именно сейчас! И плевать на то, что операцию придется проводить без подготовки и даже без разведки, то есть в нарушение всех конторских канонов. Шли бы они все со своими канонами.

«И во главе всех шел бы – генерал Утин. Тоже мне вояка! Выгнал на улицу старого кадрового офицера! Он еще пожалеет об этом!»

Пожалеет, когда Тузов докажет всем им… Когда он носы им всем утрет, выскочкам конторским!

Тузов действовал машинально, ни секунды не обдумывая свои поступки, может быть, именно поэтому все у него получалось четко и отточенно.

Прямо в сквере, где он сидел на лавочке, Тузов достал пистолет с глушителем, прицелился в какой-то кирпич метрах в пяти от себя и выстрелил. От кирпича полетели осколки.

«Отлично! – подумал Тузов. – Пистолет в порядке. Остальное решим на ходу!»

Он проверил все, что могло ему понадобиться для выполнения предстоящей задачи. Все было на месте.

Тузов поднялся со скамейки и направился прямо к офису Белоцерковского. Он понятия не имел о том, сколько человек охраняет Белоцерковского, поскольку это его не интересовало. Он твердо знал, что сделает то, что задумал.

Сама судьба, очень чем-то разозленная на Глеба Абрамовича, руководила действиями Тузова в этот вечер. И то сказать, было за что разозлиться судьбе на одного из российских олигархов. Сколько она его ни ласкала, сколько ни опекала, он методично стремился в пиковые ситуации с упрямством норовистой кобылы! Ведь ему из простого советского инженера позволено было за десять лет стать одним из самых богатых людей России! Уже на этом можно было бы и успокоиться. Так ведь нет же!

Глебу Абрамовичу нужно было позарез подмять под себя всю сибирскую нефть. И опять судьба проявила к нему благосклонность. Через несколько лет ГБ, как стали называть его газетчики всей России с легкой руки «Московского репортера», контролировал не меньше половины добычи всей российской нефти.

И опять мало показалось неуемному нуворишу! Он начал методично пробиваться в государственные структуры и опять вынудил судьбу подыграть ему и получить место не столько престижное, сколько открывающее большие возможности для всякого рода интриг и закулисных заговоров.

Воспользовался он им? Можно сказать, что воспользовался, но как-то бездарно. Видно, на свой страх и риск действовал, судьба в этом участия не принимала.

Потом вознамерился Глеб Абрамович получить контроль над одним из самых известных в России телевизионных каналов. Пожалуйста! Получил и это.

Выяснилось вскоре, что контроль за каналом нужен Белоцерковскому для того, чтобы раскручивать собственную рекламную кампанию. Он, видите ли, вознамерился стать депутатом Государственной Думы. Казалось бы – на кой хрен это ему надо? Денег у него от этого не прибавится.

Если бы дело в деньгах было, может быть, судьба и на этот раз ему улыбнулась бы. Деньги – это ведь то, чего всегда не хватает, независимо от того, сколько их у тебя. Десять тысяч или десять триллионов. Кто-то успокаивается на тысячах. А кому-то и триллионов мало. Это уже от натуры человека зависит, от природного аппетита. Это естественно, а значит, можно этому способствовать. Но зачем тебе лезть в Думу, когда ровно ничего ты от нее не получишь – ни денег, ни власти, ни даже депутатской неприкосновенности, которую наверняка отменит, если не этот состав Думы, так следующий. Просто идиотизм какой-то! А больше всего судьба терпеть не могла идиотов, которые не могли с умом распорядиться ее благосклонностью.

Ну и отвернулась от Глеба Абрамовича, разозлилась она на него, не предупредила его, чтобы не ходил одними дорогами, чтобы выбирал другие. Бросила на произвол… хм… судьбы! Своей судьбы, индивидуальной, которую творит он собственными руками.

И Глеб Абрамович натворил! Он с азартом пустился во все политические тяжкие. Он все делал с азартом. Даже предавал своих прежних союзников с азартом, когда ему случалось это делать. А ему случалось, и не раз. Такова жизнь олигарха – ты не укусишь, так от тебя самого кусок отхватят. Только успевай вертеться, поворачиваться мордой к врагам и щелкать зубами.

Словом, в тот день, когда Тузов направлялся к главному офису Белоцерковского, сам Глеб Абрамович направлялся из офиса на встречу с избирателями.

Судьба решила на этот раз поступить прямо противоположным образом в отношении Глеба Абрамовича. Вместо того, чтобы развести маршруты, она подтолкнула пару раз Тузова в бок, благо ему после виски большего и не требовалось, и направила его прямо через небольшую площадь, на которой толпился собранный менеджерами Белоцерковского московский люд в ожидании «виновника торжества». Каждый из явившихся на встречу получил по круглой сумме, хотя и не большой по московским меркам, за то, чтобы торчать на площади все время, пока ГБ будет выступать с речами, бурно реагировать на особо патетические места его выступления и задавать острые вопросы, когда ГБ после речи начнет общаться со своими избирателями в непосредственном контакте. Глеб Абрамович просто обожал острые вопросы, он чувствовал себя в экстремальных ситуациях как рыба в воде.

Но никто из собравшихся на площади не предполагал, что коварная судьба приготовила им роли зрителей весьма редкого для очевидцев и уже надоевшего для телезрителей события.

Тузов на приличной скорости врезался в толпу, собравшуюся на площади, и начал в ней вязнуть. Скорость его падала, словно у океанского корабля, попавшего в Саргассово море, – люди словно водоросли облепляли корпус и тормозили движение, пока не остановили совсем. Тузов тут же услышал имя человека, к встрече с которым так стремился.

Оно было произнесено с небольшой трибуны, возвышавшейся над толпой в середине площади, и сразу вслед за этим на трибуне показался и сам Глеб Абрамович.

Говорить он начал сразу и очень горячо. Он клеймил противников и откровенно втаптывал их в грязь. Он критиковал соперников и поливал их помоями исподтишка. Он высказывал сомнения в искренности и честности намерений союзников и нагромождал над ними тучи, из которых на них обрушивался грязевой ливень уже без его участия.

Короче, Глеб Абрамович разошелся не на шутку, а судьба его в этот момент стояла в сторонке и посмеивалась в кулак, наблюдая за Тузовым.

Сначала тот слушал. Но очень скоро потерял нить рассуждений Глеба Абрамовича и принялся вспоминать, зачем он оказался на этой площади, когда ему нужно было куда-то срочно идти.

Но пока Глеб Абрамович расправлялся с противниками и соперниками, Тузову удалось, наконец, сообразить, что пришел он точно по назначению, хотя и вышло это случайно, само собой.

– Сейчас, Глеб Абрамович, – бормотал он, шаря по карманам. – Я сейчас. Вы только не уходите пока, прошу вас. Я быстро.

Долголетняя привычка к алкоголю не лишала Тузова осмысленности действий, сколько бы ни довелось ему выпить. Он хорошо помнил, что должен отыскать у себя в карманах какой-то предмет и «сбросить» его. То есть незаметно уронить на пол и отойти в сторонку. Этим предметом была пустая обойма от пистолета «ТТ», точно такого же, который лежал сейчас во внутреннем кармане Тузова. Но обоймочку эту Чернышевскому удалось прихватить в то время, когда Панфилов и Макеев везли его на переговоры в Москву.

Выбрав момент, когда сидящий за рулем Панфилов отвлекся, он быстро открыл «бардачок» и взял первое, что попалось под руку. У Чернышевского тогда созрел план – подставить Панфилова под какое-нибудь убийство и натравить на него таким образом не только отставника из ФСБ, но и всю действующую ныне Контору. На обоймочке, аккуратно сохраненной Чернышевским, отчетливо читались отпечатки пальцев Константина Панфилова, полученные компьютерной разведкой прямо из архива МВД.

Схема, таким образом, вырисовывалась сама собой. Нужно было только выбрать жертву поприметнее и подкинуть на место убийства улику с отпечатками пальцев Панфилова. И все. Интерес к нему со стороны ФСБ обеспечен. Весьма конкретный интерес с вполне определенными последствиями.

Именно эта мысль и мелькнула в голове Тузова, плотно напичканной инструкциями, полученными от Чернышевского. Первой кандидаткой на роль жертвы была Лилия Николаевна Воловик, но ей так и не суждено было узнать, какой опасности она избежала, вспомнив о контактах Панфилова с Белоцерковским. Глеб Абрамович в качестве жертвы был фигурой гораздо более предпочтительной. Это убийство прогремит на всю страну, и ФСБ просто обязано будет найти убийцу. Не каждый день убивают олигархов.

Тузов отыскал наконец в кармане упакованную в целлофановый пакетик обойму, осторожно, чтобы не смазать через целлофан отпечатки, достал ее и, нагнувшись, словно поправляя шнурок ботинка, положил ее себе под ноги, вытряхнув из пакета.

Никто не обратил на его возню внимания, все были заняты речью Глеба Абрамовича, оратора талантливого и умеющего держать аудиторию в напряженном внимании.

Тузов удовлетворенно хмыкнул и начал подыскивать огневой рубеж. Сделать это нужно было быстро, пока кто-нибудь раньше времени не обнаружил подброшенную им обойму. Тогда вся разработанная им операция с подставкой Панфилова пойдет насмарку.

Тузов решил не мудрствовать лукаво. Он отошел за спины последних зевак из толпы и прикинул расстояние. Всего метров шестьдесят, не так уж и много. Даже с его не слишком высокими способностями к стрельбе можно попасть. Если удастся хорошо прицелиться.

Поднеся руку к глазам, Тузов посмотрел на нее внимательно. Пальцы дрожали мелкой дрожью.

«Собаки! – подумал Тузов о своих пальцах. – Когда стакан держат, не дрожат!»

Однако и это не показалось для него непреодолимым препятствием. Конечно, он предпочел бы сейчас иметь какой-нибудь «ПТУРС» или любой другой радиоуправляемый снаряд. Но чего нет, того нет, нечего и мечтать попусту.

«Надо работать с тем оружием, какое есть! – сказал самому себе Тузов. – Кстати, чьи это слова? Кажется, Ленина Владимира Ильича. Впрочем, нет, он сказал что-то другое, но очень похожее. Ну просто очень похожее… И черт с ним».

Последнее замечание относилось, впрочем, не к всплывшему из глубин тузовской памяти вождю пролетариата, а к одному из охранников, провожавшему Тузова внимательным взглядом. Но именно в тот момент, когда охранник хотел заинтересоваться Тузовым всерьез, того качнуло, он споткнулся о бордюр и едва не растянулся на асфальте. Охранник махнул рукой. Обычный пьяница, ничего серьезного.

Тузов, однако, так о себе не думал. Он представлял себя очень серьезным человеком. Он добрался до ближайшего дерева в соседнем скверике и прислонился к нему, делая вид, что справляет малую нужду. В то же время он еще раз оценил расстояние до беснующейся на трибуне цели. От него до Белоцерковского было метров семьдесят.

«Сойдет!» – решил Тузов.

Он достал из кармана пистолет и положил его на сухой сучок прямо у себя перед глазами. Целиться пришлось долго, поскольку Глеб Абрамович не стоял на одном месте, а как истинный оратор двигался на трибуне, жестикулировал и даже подпрыгивал, словом, постоянно выскакивал из прицела.

Тузов терпеливо ждал, когда Белоцерковский хоть на несколько секунд успокоится, и только материл его вполголоса.

Наконец, собравшиеся на площади дружно зааплодировали, а Глеб Абрамович застыл в гордой позе Наполеона Бонапарта, с которым, кроме всего прочего, его роднил еще и весьма несолидный рост.

– Ага! – спокойно, но удовлетворенно сказал вслух Тузов и нажал на курок.

Пистолет щелкнул, но щелчка за аплодисментами никто не расслышал. Глеб Абрамович пошатнулся на трибуне и скатился вниз со своего ораторского пьедестала. Было похоже, что он просто оступился и упал.

Тузов вновь удовлетворенно крякнул, но силы его в этот момент покинули. Он выронил пистолет себе под ноги, сполз по стволу дерева вниз, еще почти осознанно придерживаясь за него руками, упал на свой пистолет сверху и спокойно зевнул.

Через секунду он спал, прислонившись щекой к траве и сладко почмокивая, как человек, отдыхающий безмятежно и с сознанием хорошо выполненной работы.

Он не видел, как спустя несколько секунд поднялась возня вокруг трибуны. Как выскочившие перед толпой охранники с автоматами дали несколько очередей в воздух и заставили всех на площади лечь на асфальт. Как разбежались по всем сторонам в поисках стрелка люди в бронежилетах и касках.

Тузов не видел даже, как к нему подошел тот самый охранник, который несколько минут назад пристально на него смотрел. Охранник носком ботинка приподнял с травы его голову, всмотрелся в бессмысленное выражение его лица и досадливо сплюнул.

«Нет, в таком состоянии легче себе в лоб попасть, чем в цель с расстояния семидесяти метров. Этот алкоголик не имеет никакого отношения к убийству Глеба Абрамовича Белоцерковского, которое произошло только что на площади. Это всего лишь обычный московский пьяница».

Кто-то на площади закричал, что найдена обойма от пистолета, и охранник тут же забыл о Тузове, безмятежно забывшемся пьяным сном.

Глава 16

Убийство Белоцерковского наделало в столице много шума. Нижняя палата Государственной Думы, вечно злопыхавшая в адрес Глеба Абрамовича при его жизни, теперь лицемерно возмущалась разгулом преступности и наглости политических экстремистов.

Президент выступил с очередным заявлением, что не допустит криминалитет к власти. Впрочем, с подобными заявлениями он выступал регулярно, и ни к Белоцерковскому, ни, к сожалению, к рвущимся к власти преступникам слова его никакого отношения не имели.

Верхняя палата ограничилась сдержанным покашливанием и осторожными намеками, что убийство Белоцерковского связано с переделом нефтяного рынка и политические мотивы здесь совершенно ни при чем.

Многих из российских «сенаторов-губернаторов» Глеб Абрамович подкармливал: кого кредитами из своих банков, кого поставками сырой нефти на нефтеперерабатывающие заводы. Они рады были освободиться от зависимости от ГБ и обрести самостоятельность своих политических взглядов и экономической политики в своих регионах. Правда, независимость эта была мнимой – кредиты были по-прежнему нужны, заводы по переработке нефти вновь встанут, как только выработают последний баррель нефти, присланный на них по распоряжению ГБ, – так или иначе, но придется продаваться вновь. Не Белоцерковскому, конечно, а кому-то другому, все равно кому, тому, у кого денег хватит.

Больше всего расшумелась Центральная избирательная комиссия, почувствовавшая хороший повод привлечь к себе внимание. Ее председатель в своем выступлении по телевидению вспомнил еще ряд громких политических убийств, так и оставшихся нераскрытыми, и практически обвинил руководство МВД и ФСБ в попустительстве политическим убийцам. На следующее утро Президент вызвал к себе силовых министров и держал их у себя на ковре минут сорок. Журналистам о цели совещания не сообщили.

Выйдя от Президента, министр внутренних дел промямлил перед камерами журналистов что-то невнятное о необходимости укрепления охраны границы, а красный как рак генерал Утин от комментариев отказался, грубо обложив матом слишком резвого репортера съемочной группы ОРТ.

Как ни странно, но ни один из присутствующих при этом телевизионных каналов не воспользовался оплошностью генерала и не выдал в вечерний эфир его красную матерящуюся физиономию.

Возможно, об этом позаботились его подчиненные. По крайней мере, с их стороны сделать это, причем без ведома самого генерала Утина, было бы вполне логично. Утин, вернувшись от Президента, устроил в Конторе такой разгром, что часть начальников отделов в тот же день оказалась в заместителях, несколько человек отправились под арест, и практически полностью был уволен технический персонал Конторы. В Конторе всегда есть в чем навести порядок, был бы повод. Появление Утина на экране перед всей Россией, и не только Россией, стало бы поводом для еще одного разноса. Словом, инстинкт самосохранения у конторщиков сработал, и запись в эфир не вышла.

Как уж они этого добиваются от строптивых телевизионщиков – это их дело. Может быть, «скелет в шкафу»? Так называется припрятанный до поры до времени компромат… Так, ведь, черт их знает, все равно не скажут.

В расследовании убийства Белоцерковского ФСБ до этого момента участвовала лишь с точки зрения контроля за иностранными компаниями, заинтересованными в том, чтобы сбить цены на российскую нефть, и увидевшими в смерти Белоцерковского подходящий повод для этого.

Что думал Президент по поводу цен на нефть, осталось неизвестно, а вот о его мнении о темпах расследования убийства кандидата в депутаты Государственной Думы Глеба Абрамовича Белоцерковского можно было догадаться. Судя по тому, что сразу же после совещания в Кремле дело об убийстве Белоцерковского было передано в ФСБ, а Утин, выслушавший откровенное мнение Президента о его усердии в вопросе о контроле за политической ситуацией в стране, выскочил из Овального кабинета красный как рак. Мнение это было весьма невысоким, да к тому же и сформулировано оно было в весьма резкой форме, впрочем, традиционной для Президента.

Словом, через два часа после того, как генерал вернулся из Кремля, на столе у начальника оперативной службы лежал категорический приказ о срочном задержании Панфилова Константина Петровича.

Тут же начал отрабатываться традиционный вариант розыска – через информаторов. Кроме того, начальник службы вызвал на разговор лидера нижегородской группировки, которого ФСБ несколько лет держало на крючке, располагая на него материалом по двум «незначительным» эпизодам, которые потянули бы лет на пять в совокупности. Лидер попытался отнекиваться, но ему популярно объяснили, как будут развиваться события, если он откажется помочь, – следствие по его делу может тянуться не только пять, но и все пятьдесят лет. Он выдавил из себя информацию о том, что вопросами безопасности в криминальной Москве занимается теперь централизованная структура во главе с неким Чернышевским, и дал канал связи с ним.

Еще через два часа состоялся телефонный разговор генерала Утина с Чернышевским, и тот принял приглашение встретиться на нейтральной территории и обсудить тактику совместных действий против общего противника.

На встрече, состоявшейся в «Савое», наводненном оперативниками Утина вперемешку с оперативниками Чернышевского, генерал был весьма неприятно поражен профессиональным уровнем своего собеседника, у которого оказалось гораздо больше информации по интересующему их обоих фигуранту, чем удалось накопать за несколько часов аналитической службе ФСБ.

Вообще у генерала сложилось впечатление, что разговаривал он не с бандитом, вынырнувшим из придонных глубин криминальной Москвы, а с руководителем разведки соседнего государства. В целом Утин был доволен тем, что эта встреча состоялась, так как она наглядно показала, насколько устарели представления самого Утина о возможностях противостоявшей Конторе криминальной структуры. Он понял, что противник, воспользовавшись тем, что последнее время ФСБ была занята больше вопросами внешней безопасности, выиграл темп и теперь имеет позиционное преимущество.

Доволен был и Чернышевский. Конечно, ситуация, когда его аналитико-оперативная группа представляет собой информационную «черную дыру», активно поглощающую информацию и не выдающую наружу ни единого информационного «луча», дает возможность спокойно развивать инфраструктуру, налаживать дисциплину и повышать боеспособность, но вечно так продолжаться не может.

Как только он перейдет к активным действиям, начнется столь же активное противодействие со стороны МВД, а затем и ФСБ.

Начнется, как всегда, ментовское «шапкозакидательство», наглые до дикости и столь же безрезультатные «наезды». Потом в ход пойдет тяжелая артиллерия с использованием спецгрупп «Альфа», «Бета» и так далее, вплоть до «Омеги», и тоже все безрезультатно. Чернышевский, хорошо знакомый с методами работы своих противников, тщательно продумал их тактику и нашел на каждый их ход очень эффективные тактические средства защиты – от внедрения в ряды противника информаторов, чтобы получать сведения о его планах в случае жесткой компьютерной защиты его коммуникативного информационного пространства, до тактики мобильных групп, которые постоянно меняют дислокацию, постоянно находятся в движении.

И только когда до тупорылых силовиков дойдет, предполагал Чернышевский, что они столкнулись с совершенно новым для них уровнем организации и с первым прототипом криминальной структуры двадцать первого века, ФСБ сообразит, что прежде всего необходимо установить с противником информационный контакт, что иные методы противостояния – это уже «пещерный» уровень, поиски черной кошки в темной комнате, без прибора ночного видения. И Контора сама выйдет на него с предложением установить такой контакт и договориться о правилах ведения войны, поскольку играть без правил Чернышевский просто откажется, просто не будет входить в соприкосновение.

А правила, естественно, – это уже продукт компромисса. Компромисс же подразумевает косвенное признание статуса твоего противника. Таким образом, произойдет нечто вроде раздела сфер влияния между государственной структурой и криминальной. А это уже – огромная победа. Дальше – только соревнование, только конкуренция двух равноправных противников-партнеров.

Именно столь необычный для сегодняшней России статус видел в созданной им структуре Чернышевский. Но необычным и непривычным он был лишь в силу того, что Россия во многом жила по меркам прошлого века, а Чернышевский смотрел вперед и умел видеть перспективы.

Поэтому приглашение к контакту хоть и было несколько преждевременным, но позволяло сэкономить кучу времени и средств.

Была возможность с самого начала заявить о себе своему самому главному противнику – аналогичной государственной структуре и тем самым перепрыгнуть сразу через несколько лет в своем развитии.

«Вроде Монголии, – усмехнулся Николай Гаврилович, рассматривая напряженного и слегка обескураженного генерала, сидящего напротив него, – сразу из феодализма в социализм… Впрочем, это пример не совсем удачный, не стоит иронизировать над своими перспективами, это не слишком хорошая примета».

Он не боялся открывать генералу свои карты. Уровень технического обеспечения высокий? Конечно, высокий, что в этом удивительного? Мы – серьезные люди и к делу относимся серьезно.

Мы владеем практически всей информацией, которая проходит через ваши системы связи? В этом нет ничего необычного – давно наступило время информационных технологий и, естественно, системных разведок.

Что еще? Мы угадываем ваши действия? Готовы к вашему следующему шагу? Так ведь у нас тоже есть хорошие аналитики, нам не жалко хорошо платить умным людям за хорошую работу.

Тарифной сетки должностных окладов у нас не существует, осуществляем напрямую вами же еще недавно столь любимый принцип «каждому – по способностям». Но только не формально, как это делаете вы, а по-настоящему, не скупясь высоко оценивать эти способности.

Словом, люди мы серьезные, профессионалы и справедливо требуем уважительного к себе отношения. А от уважения до признания – всего один шаг. Можно даже сказать – шажок.

И вообще, не будем морочить голову ни себе, ни другим, а займемся делом. Серьезно и профессионально, как партнеры, заинтересованные в результате. Нам удалось добиться в ваших глазах такого статуса, теперь вам остается только признать это и не дергаться понапрасну.

Когда-нибудь вы разработаете методы борьбы со структурами, подобными нашей, вот тогда и перейдем к взаимным разборкам – кто из нас круче? Но сейчас вам нас просто не достать.

Генерал Утин, разглядывая разложенные перед ним на столе козыри, хорошо понимал, что ему остается только признать, что эти козыри не плод воображения самонадеянного противника, что они реально существуют и способны изменить его представления о современной жизни. Оказывается, она дает равные возможности всем, а не только тем, кто получает разрешение государства на право воспользоваться этими возможностями.

Отсюда следовали еще более непривычные выводы о необходимости изменения самих принципов, на которых строилось до сих пор российское государство. Например, следует признать, что один из китов, на котором стоит государственная система, – это материальная собственность, в самом общем виде выражающаяся в капитале.

Причем совершенно не имеет значения, каким образом этот капитал получен. Если тебе это неизвестно, то ты не имеешь право проявлять к его обладателю никаких иных чувств, кроме уважения.

А это в корне противоречит традиционному русскому менталитету, ориентированному на «всеобщую справедливость», «соборность», «всемирную общину» и «приоритет духовного над материальным».

Было от чего перекоситься генеральской крыше.

Единственный, впрочем, очень естественный вывод, который сумел сделать генерал, наскоро прокрутив в голове всю лавину свалившейся на него не столько фактической, сколько мировоззренческой информации, – отказываться от сотрудничества глупо.

И не только потому, что изначально эта идея принадлежит им. Еще и потому, что сотрудничество наглядно, просто-таки на пальцах демонстрирует необходимость ответного развития государственных структур. Причем не формального, организационного развития, традиционно выражающегося в закупке новой техники и приспосабливании этой техники к старой системе жизнедеятельности Федеральной службы безопасности.

Теперь речь необходимо вести о концептуальном развитии. Жизнь поставила их в положение догоняющих. Впрочем, не жизнь, сами они себя в это положение поставили. Вперед надо было смотреть, а не грязь у себя под ногами рассматривать.

Дождались, что бандиты учить их начали, мордой тыкать! Чекисты! Служба безопасности! Профессионалы, мать вашу! Глотай теперь все это дерьмо!.. Нет, не зря, очень не зря одобрил генерал эту встречу!

Впрочем, встреча имела и вполне конкретные оперативные последствия.

Чернышевский получил удовлетворение от того, что его план привлечения к охоте за Панфиловым государственных структур полностью осуществился, а генерал Утин получил сведения о том, что убийца Белоцерковского работает, как правило, не один, а в паре с бывшим милицейским майором Макеевым. Это была вполне конкретная зацепка для активизации поиска.

Следствием состоявшегося контакта стала, с одной стороны, гораздо большая осмысленность в действиях ФСБ, а с другой – новый тактический план, сложившийся в голове Чернышевского во время разговора о Панфилове с фээсбэшным генералом.

Вернувшись на свою базу в Подмосковье, Чернышевский просидел несколько часов у себя в кабинете с прозрачными стенами, время от времени вызывая лишь Синельникова и требуя от него конкретные материалы по тем периодам жизни Константина Панфилова, которые удалось восстановить по имеющейся информации наиболее полно.

Выкурив пачку сигарет и выпив литра полтора кофе, Чернышевский представил, наконец, психологический портрет человека, которого разыскивал. Тип он, с одной стороны, странноватый для криминального мира, к которому его, впрочем, нельзя было отнести полностью, но с которым он очень активно контактировал, то сотрудничая со всякого рода бандитами и ворами в законе, то воюя против них. Стремление к обогащению явно нейтрализовано у него какими-то факторами, природа которых скорее психологическая.

Чернышевский, конечно, не мог бы восстановить всю эволюцию представлений Панфилова о жизни, но кое-что понял, основываясь на его поступках, кое о чем догадывался, а некоторые вещи просто почувствовал, достроив в своей голове недостающие звенья.

Да и вступление Панфилова в борьбу с преступностью само по себе было очень красноречивым. Чернышевский долго вчитывался в текст обращения, с которым Панфилов выступил по телевидению, и мало-помалу «темная лошадка», которой до того представлялся ему его противник, начала понемногу светлеть.

А это было очень важно – понять движущие противником мотивы, понять идеи, которыми он руководствуется, особенно в том случае, когда эти идеи не материального характера.

Следующий вывод, который сделал Чернышевкий, был получен по методике перспективного прогнозирования, которой пользовался Чернышевский, разрабатывая модель будущих взаимоотношений с ФСБ. Главное, от чего он отталкивался, – мысль о том, что очень важно для Константина Панфилова самоуважение.

Самоуважение, построенное не на традиционной для криминалитета системе материальных ценностей, а на вещах идейных, можно сказать, нереальных. Нереальными они были, например, для самого Чернышевского. При всем том он прекрасно понимал, что если какая-то идея руководит действиями конкретного человека, то она уже реальна, – как мотив, на который можно опираться при разработке модели поведения.

Чем больше думал Чернышевский о Панфилове, тем проще казалось ему решение стоящей перед ним задачи. Панфилов, как только Чернышевский понял его систему ценностей, оказался вполне «управляемым» человеком. Нужно только найти ниточку, за которую необходимо дернуть, и Панфилов начнет исполнять танец, который закажет Чернышевский, он вообще, можно сказать, – марионетка, которой управляют ниточки жизненных ценностей. Короче, задача оказалась довольно простой.

Самолюбие его было полностью удовлетворено. Он нашел путь к Панфилову. Оставалось только продумать детали.

Прежде всего Панфилова нужно вновь оставить в одиночестве, то есть лишить напарника. Именно поэтому Чернышевский назвал Утину Макеева.

В конце концов, пусть сделают хоть что-то для успеха «общего дела»!

Это «хоть что-то», в представлении Чернышевского, создаст атмосферу тотального преследования Панфилова и вынудит его резко ограничить контакты с внешним миром и затаиться в какой-нибудь норе. Загнать волка в логово и заставить его думать над своей жизнью. Не важно, что именно будет он в этой ситуации думать, – любого человека заставь долго думать над тем, как прошла его жизнь, и он неизбежно впадет в депрессию.

А состояние депрессии, в которое нужно было загнать Панфилова, играло немаловажную роль в плане Чернышевского. Потому что в финале он готовил Панфилову своего рода «приманку». Ему нужно будет создать условия для этакого «подвига», совершить который его заставили бы обстоятельства.

Не реальные, конечно, обстоятельства, а те идеи, которыми Панфилов в своей жизни в последнее время руководствовался. Он – человек принципиальный, вот пусть его же принципы и подтолкнут его в объятия…

В объятия кого? Да того же Тузова, например. Тот очень даже неплохо справился со своим заданием, подставил Панфилова классически.

Тоже интересный тип. Честно говоря, Чернышевский думал, что Тузова пристрелят, когда он будет совершать теракт. Слишком уж непрофессиональное впечатление он производил. Но, с другой стороны, именно это обстоятельство и давало некоторое преимущество ему. Его безалаберный вид не вызывал особого беспокойства у тех, кто привык к настоящим профессионалам.

К тому же с головой и способностью делать выводы у Тузова было все в порядке. Сумел же он вычислить контакты Панфилова с Белоцерковским. Лучше и придумать было нельзя. Мало того, успешно провел в одиночку весьма сложную операцию и, что самое удивительное, остался жив.

Когда он явился к Чернышевскому, тот посмотрел на него, как на привидение. Будучи хорошо знаком с системой охраны ГБ, Чернышевский, едва получив сообщение от своей группы системного перехвата об убийстве Белоцерковского и о причастности к убийству Константина Панфилова, чьи отпечатки пальцев были найдены на месте преступления, как тут же понял, что Тузов задание выполнил.

Но тот не являлся к нему сутки, в течение которых Чернышевский, так и не дождавшись его с рассказом о подробностях, решил, что Тузова пристрелили и, возможно, сочли сообщником Панфилова. Увидел его у себя и выслушал рассказ о том, как он проснулся от того, что по карманам у него шарили малолетние проститутки, как он отправился с этими проститутками в ближайшую рюмочную и там опять напился до бессознательного состояния, как потом, очнувшись вновь на улице, на лавочке, не обнаружил в карманах ни денег, ни пистолета.

Напрягшись, он сообразил, что подобрал пистолет с газона, на котором спал, когда отправился с «девчонками» в рюмочную, но там-то, кажется, его и забыл. А вот куда подевались деньги, он вообще не помнит. Когда последний раз заказывал текилу, были на месте, а когда проснулся, нашел только банкноту в один доллар.

Откуда она у него взялась, он тоже хорошо помнит, – ему дали сдачу за текилу, он сунул эту сдачу в карман, но промахнулся и попал рукой за рубашку. Там и нашел он этот самый доллар.

Чернышевский посмеялся, вновь поудивлялся замшелости ментовского мышления, не позволившего сделать элементарный вывод о том, что пьяный человек под деревом в непосредственной близости от места преступления может иметь к нему отношение, и отправил Тузова отсыпаться и приводить себя в порядок.

Недалеко отправил, всего лишь в комнату отдыха здесь же на базе, приказал приглядывать за ним и ни в коем случае не давать ни капли алкоголя. Тузов был ему еще нужен, но сначала нужно было дождаться, когда ФСБ нейтрализует напарника Панфилова.

Тогда вновь на сцену выйдет Тузов. А пока пусть отдыхает.

Глава 17

Макеева подвела основательность, методичность, с которой он подходил к каждому делу, которое возникало на его жизненном пути. А так же привычка доводить дело до конца. Возможно, это было в его характере от природы, возможно, воспитано годами упорной работы над собой и стремлением как можно точнее понять окружающий мир. В отличие от Панфилова, стремящегося проникнуть в суть явления, Макеев больше внимания обращал на форму, думая, что, поняв законы, по которым этот мир функционирует, можно понять и более тонкие вещи.

Например, для чего он вообще нужен, этот мир?

С возрастом и опытом, особенно во время работы в милиции, Макеев начал понимать, что внешняя форма вовсе не отражает внутреннего содержания, и в милицейскую форму могут быть одеты самые настоящие преступники, и, наоборот, самая бандитская рожа может принадлежать человеку, который ни разу в жизни закон не нарушил.

Поздновато разобрался, надо сказать, из милиции к тому времени его уже успели выкинуть. Там упрямец, не желающий видеть нюансов в повседневной ментовской жизни, пришелся не ко двору. Но в Панфилове он все же успел рассмотреть человека под внешностью нелюдимого, некоммуникабельного бомжа.

Рассмотрел и нашел много такого, что оказалось общим у них обоих, что и держало теперь их столько времени вместе.

Но бывали у Макеева и рецидивы, особенно в те моменты, когда он делал что-то, не думая о том, что делает.

Привык он, например, к мысли о том, что свои обязательства перед партнерами нужно выполнять, – хотя бы для того, чтобы самого себя считать честным человеком и добросовестным партнером, чтобы уважать себя, в конце концов. Отсюда шла у него ниточка к мысли о необходимости выполнять пункты любого договора в полном объеме, причем каждой из договаривающихся сторон.

Не мысль о деньгах повела его к Лилии Николаевне Воловик, которая осталась должна им с Костей ровно один миллион долларов за услугу, которую они ей оказали. Денег у них было вполне достаточно, они еще третьей части истратить не успели.

Но… это же был договор, и обязательства одной стороны исполнены были не до конца. А Макеев всегда стремился к законченности. Надо забрать у Лилечки этот самый миллион, и дело с концом.

Ну, может быть, играло некоторую роль еще и то, что Лилия Николаевна была женщиной очень эффектной, и Макеев, хоть ничего особо интимного и не предполагал, но хотелось ему пообщаться, поговорить, повдыхать запах ее духов, от которого в душе возникает беспокойство, как наутро после сильной выпивки, и постепенно перемещается ниже пояса. Эффектная вдовушка, ничего не скажешь, жаль только, слишком дорогая…

Макеев не предполагал особых трудностей в разговоре с Лилией Николаевной. Он позвонил час назад и предупредил ее о своем визите. Ее готовность встретиться его немного удивила, но потом он решил, что, обладая таким состоянием, как у нее, расстаться с одним из своих миллионов не столь уж и трудно.

Вероятно, Лилия Николаевна – женщина благодарная, помнит, что если бы не они с Костей, не видать бы ей наследства, как своих ушей. Да она сама, наверное, давно уже хочет расплатиться с ними до конца, просто не знает, как их найти. Сейчас никто в Москве не знает, как их найти.

Они купили квартиру в новостройке, оформили ее на поддельный паспорт, по которому Макеев числился евреем и носил фамилию «Интеллегатор». Панфилов дразнил его «интеллигентным аллигатором». Но Макеева это не слишком трогало – хоть евреем назови, только в Израиль не отсылай. Впрочем, уже назвал…

Лишь войдя в подъезд, в котором находилась квартира Лилии Николаевны, и увидя у лифта двух крепкого вида мужчин, которые откровенно поджидали его, Макеев понял, какую глупость сморозил, поверив бодренькому тону вдовы и не посоветовавшись с Панфиловым.

Пистолет лежал у него в кармане, поставленный на предохранитель, и вообще вставлена ли в него обойма?

Потрясающая беспечность! Пока Макеев будет возиться с пистолетом, эти ребята успеют сделать из него дуршлаг, в котором все дырки окажутся новыми.

Он повернул от лифта на лестницу и начал подниматься пешком.

У него еще теплилась слабая надежда, что эти двое не имеют никакого намерения относительно него, просто двое соседей Лилии Николаевны застряли на первом этаже в ожидании забарахлившего лифта.

Но он успел подняться только на пару ступеней, как навстречу ему вывернул со следующего лестничного пролета точно такой же крепенький мужичок и встал наверху, пристально уставившись на Макеева.

Оглянувшись, Макеев понял, что никаких сомнений быть не может, – двое от лифта двинулись вслед за ним и находились буквально за спиной у него.

«Мне нужно секунды три, чтобы вытащить пистолет, – лихорадочно подсчитывал Макеев, – еще две секунды на то, чтобы вставить обойму, и секунду – снять предохранитель. Всего шесть секунд. Как бы их отвлечь, чтобы они дали мне это сделать?!»

– Мужики, а что, лифт не работает, что ли? – спросил Макеев. – А то мне высоко подниматься.

В его фразе не было никакой логики, ведь он уже поднимался по лестнице. Но его фраза не произвела абсолютно никакого впечатления ни на того, кто ждал его вверху, ни на тех, что находились у него за спиной.

«Нужно упасть! – сообразил Макеев. – Стрелять они не станут, если увидят, что я оступился и покатился по ступенькам. А пока они будут меня поднимать да приводить в чувство, я успею зарядить пистолет».

– Чего молчите, мужики? – спросил Макеев. – Языками закусывали?.. Ох, твою мать!

Он нелепо взмахнул руками и поставил одну ногу мимо следующей ступеньки. Раздался резкий шлепок подошвы его ботинка по бетонной плите лестницы. В гулком подъезде он разнесся, как выстрел. В руках всех троих мужчин в ту же секунду оказались пистолеты.

Это Макеев увидел, уже лежа на ступеньках на спине, головой вниз и переворачиваясь через голову. При его довольно не гимнастической комплекции сделать это было весьма затруднительно, но Макеев старался изо всех сил, приготовившись заряжать пистолет едва только перевернется через голову и окажется лежащим лицом вниз на ступенях. Пистолет в этот момент будет в одной его руке, обойма – в другой. Спрятав их под себя, он успеет вставить обойму и снять предохранитель, пока его будут переворачивать.

Вероятно, все именно так и произошло бы, если бы Макеева стали переворачивать, когда он растянулся лицом вниз на ступенях. Но один из тех, что подошли от лифта, просто стукнул Макеева по затылку рукояткой своего пистолета, и тело того обмякло и застыло.

Тот, что стоял вверху, сплюнул под ноги, достал из кармана сотовый телефон и сказал в него одну-единственную фразу:

– Присылайте грузчиков.

Спрятав телефон, он носком ботинка повернул голову Макеева так, чтобы было видно его лицо, и внимательно в него всмотрелся.

– Вот эта сосиська половину московских бандюг замочила? – спросил он с сомнением. – Хреновина какая-то! Не может быть.

– Да он не один, там у них человек пятнадцать-двадцать, – ответил тот, что ударил Макеева в затылок. – Все спецназовцы бывшие, оружие самое новое и вообще какое хочешь. И денег немеряно. Чего бы с бандюгами не повоевать! А тут с одним пугачом и на зайца, и на медведя! Утина самого бы сунуть в патруль на пару недель, понял бы, как по ночной Москве шататься с одним пистолетом!

– Хватит гнать, лейтенант, – возразил третий из них. – Сам слышал в кабинете у генерала – их всего двое. Панфилов, которого по всей Москве днем и ночью ищут, и вот этот толстяк.

Фразы уже начали пробиваться в сознание понемногу приходящего в себя Макеева.

«Костю ищут, сволочи! – подумал он. – Откуда они узнали его настоящее имя? Впрочем, я же тоже узнал! Судя по виду, эти ребята не бандиты и не менты! Скорее всего ФСБ… Надо Костю предупредить! Выйдет из дома – тоже нарвется!»

Макеев вдруг сообразил, что в правой руке у него зажат пистолет. Осторожно ощупав его пальцами, он убедился, что обойма на месте и предохранитель снят. Все! Можно было действовать. Если напасть неожиданно, он успеет убить всех троих.

– А чего это ты в кабинете генерала ошивался? – подозрительно спросил тот, что стоял наверху. – Или у вас с Утиным дела секретные, интимные?

– Пошел ты! – огрызнулся тот в ответ.

«Пора! – подумал Макеев. – Первым будет тот, что сверху. Он вроде бы поопытней».

Макеев дернулся, подпрыгнул всем телом над ступеньками и успел в то же мгновение вытащить из-под себя руку.

Стоявший наверху вздрогнул и согнулся. Пистолет в его руке молчал.

Макеев уже развернул руку, чтобы серией из двух выстрелов поразить оставшихся противников, но в это мгновение те открыли беспорядочную стрельбу.

Макеев чувствовал, как пули входят в его тело. Две попали в спину, одна – в ногу, и он успел все-таки нажать на курок, но только один раз.

Один из стрелявших откинулся к стене и схватился за грудь, но второй выстрелил еще раз, прямо в висок повернувшемуся на бок Макееву.

В подъезде наступила тишина, слышно было, как скребет грудь сползший на пол по стене раненый лейтенант. Пахло гарью от выстрелов.

Оперативник, что остался невредимым, медленно вытер тыльной стороной ладони лоб и произнес дрожащим от напряжения голосом:

– Тварь…

Он посмотрел на раненого у стены, потом поднялся наверх и перевернул того, что лежал на верхних ступеньках. Пульс у него на шее не прощупывался.

– Тварь! – повторил оперативник и принялся шарить по карманам, разыскивая телефон.

* * *

Панфилов ждал Макеева с упорством человека, не желавшего верить в то, что люди смертны.

Макеев ушел, ничего не сказав, не сообщив, куда и зачем он направился, и Панфилов даже представить не мог, куда могло занести его напарника.

Он не хотел верить в то, что вновь остался один. Отбрасывал эту мысль и придумывал самые невероятные причины, объясняющие отсутствие Макеева. Вплоть до того, что тот напоролся в какой-нибудь забегаловке и отсыпается теперь где-нибудь под забором.

Впрочем, он понимал, что все это чушь и не станет Макеев пить ни в какой забегаловке, когда на них идет самая настоящая охота.

На вторые сутки Панфилов понял, что Макеев не придет никогда. Потому, что если бы он мог, то уже появился бы, позвонил, сообщил о себе.

Панфилов сидел на стуле, низко склонив голову и зажав ее между ладонями. Ни о чем думать он больше не хотел и не мог. Даже о том, как ему жить дальше.

И тем не менее именно этот вопрос постоянно всплывал у него в голове и выводил его из оцепенения.

Они вновь ошиблись. Теперь ошибка была общей. И Макеев наверняка заплатил за эту ошибку жизнью. Он не допустит, чтобы его взяли живым, слишком много за ними числится, чтобы питать иллюзии по поводу дальнейших перспектив. Чем дожидаться расстрела без суда в камере, лучше форсировать это событие.

В Константине боролись два противоположных желания. Одно из них заключалось в том, чтобы выйти на улицу и, увидев обращенный на тебя пристальный взгляд, выхватить пистолет и стрелять до тех пор, пока хватит патронов в обойме.

Но надолго их, конечно, не хватит. Потом раздадутся ответные выстрелы, и на этом все закончится…

Стоит ли?

Панфилов не мог сказать про себя, что он очень хочет жить и стремится сохранить свою жизнь во что бы то ни стало. Просто мысль о смерти никогда не присутствовала в его мозгу. Он и представить не мог такой ситуации, чтобы сам себя мог убить, или, спровоцировав кого-то, подставился сам под выстрел.

Он жил просто потому, что не умел быть мертвым. Почему человек дышит? Как ответить на этот вопрос? Потому же Панфилов жил. Жил потому, что был живым человеком.

И как бы ему ни хотелось отомстить за Сашку Макеева, он не вышел на улицу и не открыл стрельбу, которая непременно закончилась бы его смертью.

Он просидел в квартире еще сутки. Просидел без движения, даже не курил, поскольку руки его словно окаменели, и он не мог заставить себя поднять их и протянуть к столу, на котором лежали сигареты.

Вернула его к жизни мысль о том, что несмотря на то, что Макеев не таскал с собой паспорт с идиотской, явно выдуманной фамилией Интеллегатор, рано или поздно менты, или кто там теперь на них охотится, раскопают, что это имя последнее время носил Макеев. И конечно же, наткнутся на информацию, что на эту фамилию зарегистрирована квартира в одной из московских новостроек.

Эта мысль заставила Панфилова подняться. Нужно было уходить из квартиры. Уходить, если он не хочет разделить судьбу Сашки Макеева. Сражаться с системой могут только дон-кихоты.

Он уже достаточно навоевался за свою жизнь. Даже когда он одерживал победы, они рано или поздно все равно превращались в поражения. Он живет в этой стране, и ничего другого эта страна предложить ему не в силах. Выбор один: либо принимай законы, которые она тебе навязывает, либо сопротивляйся этим законам.

Он попробовал и то, и другое.

И в обоих случаях потерпел поражение.

«Но это еще не причина для того, чтобы опускать руки, – подумал Константин. – Наверное, Сашка и погиб только для того, чтобы я понял, что шел неверной дорогой. Спасибо, друг!»

Последнюю фразу Константин произнес про себя без тени самоиронии или насмешки над собой. И уж тем более – над Сашкой Макеевым.

Макеев помог ему прийти к трудному решению – Константин Панфилов по прозвищу Жиган должен исчезнуть. На этот раз исчезнуть насовсем, а не просто спрятаться от своего прошлого.

От прошлого не спрячешься, оно настигнет тебя рано или поздно. Единственный выход – попробовать родиться еще раз, заново.

Константин быстро собрал деньги в небольшую кожаную сумку, повесил ее через плечо и остановился в коридоре перед зеркалом.

Он посмотрел в глаза своему отражению и увидел в них слишком многое, что роднило его с прошлой жизнью. Нет, этот Константин Панфилов не сможет выжить в сегодняшней России.

«Прощай, Костя!» – мысленно сказал своему отражению Панфилов и вышел из квартиры.

Через час после его ухода в дверь и окна одновременно вломились спецназовцы и в суматохе едва не постреляли друг друга, пока не сообразили, что квартира пуста.

Генералу Утину было доложено:

«Константин Панфилов на указанном объекте не обнаружен».

Content

Сергей Зверев
Гастроли Жигана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17