Сергей Зверев

Любовь Жигана

Глава 1

Сквозь высокие витринные стекла Сержу было видно, как Долли подходит к его стоящей у бордюра «девятке» и берется за ручку дверцы.

«Сучка, – раздраженно подумал он, провожая ее глазами, – злая, продажная сучка…»

Долли еще раз помахала ему рукой и села на место водителя.

Звука захлопывающейся дверцы Серж не услышал. Вместо него раздался грохот взрыва. Машина подпрыгнула, и вместе с языками пламени в разные стороны полетели дверки, крылья, капот, осколки стекол…

Правая задняя дверка «Жигулей» плашмя ударила по стеклам окна и влетела в салон. Сержа сначала обдало дождем осколков – он едва успел закрыться рукой, а затем ударило ребром дверки в плечо и голову.

Он отлетел в угол зала и с удивлением отметил, что еще жив. И сразу же подумал, что с салоном «Фаворитка» у него ничего не выйдет… Придется придумывать что-нибудь другое.

Боли не было, но в голове сильно и ровно звенело, и этот звон заглушал все остальные звуки. Серж попробовал приподняться и обнаружил, что левая рука его не слушается. Звон в голове слегка утих, и сквозь него начал пробиваться ужасный душераздирающий женский крик. Женщина на асфальте под окном салона кричала так, словно ее живьем резали на части ручной пилой.

«Долли? – подумал Серж. – Разве она может так кричать?»

Кое-как оттолкнув придавившую его искореженную дверку своей «девятки», Серж с трудом поднялся на ноги. Они дрожали.

Левая рука, слава богу, оказалась цела, хотя и сильно начала болеть, как только он встал с пола. Клиентка, сидящая в рабочем кресле, смотрела на него совершенно круглыми глазами. Губы ее тряслись, говорить не могла и только тихо подвывала от страха.

Хрустя осколками витринного стекла и стенных зеркал, Серж пробрался к окну и выглянул наружу. Асфальт под окном был залит кровью, которая растекалась лужей – все шире и шире.

В луже лежала женщина, чей крик слышал Серж. В животе у нее торчал длинный и острый осколок оконного стекла, он покачивался в тот момент, когда женщина переводила дыхание для нового крика.

Нога чуть выше колена была оторвана, из нее торчали белые осколки кости и текла на асфальт темная кровь. Лицо женщины исказила гримаса боли и крика. Оторванная взрывом нога валялась метрах в пяти – тоже в небольшой лужице крови.

Минуту он всматривался в лицо женщины, лежащей под окном.

Оно не было ему знакомо… Нет, это не Долли. Не повезло женщине, проходившей мимо по Большой Полянке. Впрочем, Долли повезло немногим больше. Ее просто разорвало взрывом на мелкие кусочки. Но хотя бы не мучалась долго и не кричала так, как эта… Долли, наверное, не успела даже понять, что произошло.

Серж снова взглянул на изуродованную взрывом женщину. Ее крик начал слабеть, и она перестала приподнимать голову – в надежде рассмотреть, что же случилось с ее ногой. Наконец она замолчала, несколько раз судорожно дернулась и затихла навсегда.

«Долли, куколка… Прощай!» – подумал Серж, глядя на лицо незнакомой ему женщины, но прощался он именно со своей Долли.

Звон в ушах несколько поутих, хотя в голове все еще гудело, ровно и настойчиво. Серж никак не мог понять, что Долли теперь не существует, хотя и отдавал себе отчет, что она умерла.

Но ведь это в его машину была заложена мина… Сволочи! Неплохая тачка была, новая, Серж на ней всего несколько месяцев и успел поездить… Жалко машину. И Долли – тоже жалко.

Серж тут же отвлекся от мыслей о машине.

Кому понадобилось убивать Долли?

Никто не мог знать заранее, что сегодня она к нему явится и что он даст ей до вечера свою «девятку». Впрочем, Долли заявлялась к нему практически каждый день, и в этом не было ничего необычного. Но машину она просила крайне редко.

Выходит, убить хотели именно его, Сержа? И не дай он Долли машину, именно его, Сержа, тело было бы разбросано вечером мелкими фрагментами по кругу диаметром метров в тридцать? Долли просто спасла ему жизнь. Может быть, этим она расплатилась наконец с ним за услугу, которую он ей когда-то оказал.

«Какая странная судьба у этого необычного существа…» – подумал Серж о Долли. Всего час назад она примчалась к нему, как обычно, в слезах, с отвратительными синяками под глазами и опухшими от недавних бурных слез веками…

– Ты испортишь мне всю работу! – закричал он на Долли, когда уже заканчивал ей делать реабилитацию кожи лица, а на ее глазах в очередной раз показались слезы, и губы вновь задрожали. – Прекрати плакать. Сейчас же! Иначе эти отвратительные опухоли под глазами так и не исчезнут… Я только что обработал кожу фирменным составом, а ты вновь травишь ее слезами…

Серж, или, точнее, Сергей Ефремов, которого в косметическом салоне «Фаворитка» называли просто Серж, весь этот час проработал с лицом Долли – Долли Шлягер, своей постоянной клиентки, – и был действительно озабочен тем, что его труд пропадет даром. Долли-куколка была его особой клиенткой.

Он вновь и вновь убирал тампонами скапливающуюся в уголках глаз насыщенную солями жидкость и раздражался, злился на Долли. С ней произошла очередная «трагедия», и она, как всегда, сразу помчалась к Сержу – спасать лицо.

Серж без всякой очереди усадил Долли – куколку в резервное кресло и принялся убирать припухлости у нее под глазами.

А она время от времени принималась плакать, сводя на нет его работу.

– Долли, малышка, – уговаривал ее Серж, – ну, посмотри в зеркало. Ты же очаровательная куколка. У тебя прелестное лицо. А ты сейчас просто издеваешься над этой прелестью! Да и что случилось – то? Тебя бросил этот пожиратель бифштексов с кровью, у которого, кроме вечно стоящего члена, нет ничего – ни большого ума, ни больших денег, ни большого вкуса? Он же просто слеп и ничего не понимает в женщинах. Знаешь, куколка, он из той породы мужчин, которым не нужна женщина. Я не говорю про твою душу, малышка, но ему не нужно и твое прекрасное тело! Это просто животное, поверь мне!

Серж наклонился и зашептал ей на ухо, чтобы не слышала сидящая во втором кресле и порядком измаявшаяся клиентка.

– …Ему нужно от тебя только то, что находится между твоих прекрасных ног, только чехол для его негнущейся милицейской дубинки…

– Но, Серж, – отозвалась Долли измученным капризным голосом, – я же так любила его! Если бы в нем ничего абсолютно не было, я бы сейчас смеялась, а не плакала…

– Девочка моя! – рассмеялся Серж. – Да ты же часами плачешь по любому, самому ничтожному пустяку. Уж мне ли не знать это – я больше года слежу за твоим лицом. Что же мне – бросить все и заниматься только тобой? Ты этого хочешь?

– Хочу, – улыбнулась Долли, мгновенно перестав плакать, и игриво посмотрела на Сержа. – А это в самом деле возможно?

– Но тогда нам придется жить вместе, потому что плачешь ты каждую минуту. И я, Долли, буду тебя трахать, иначе про нас начнут распускать сплетни, что мы с тобой бесполые существа…

– Серж! А ты меня хочешь? – улыбка на ее лице сменилась выражением многозначной и неопределенной серьезности, одновременно подталкивающим мужчину вперед и вместе с тем заставляющим его опасаться снисходительного щелчка по носу.

Серж осторожно, но уверенно взял красавицу Долли за подбородок и слегка приподнял ее лицо, чтобы лучше видеть глаза.

– А разве может быть иначе, прелесть моя? – ответил он, продолжая улыбаться, но глядя ей в глаза серьезным, проникающим взглядом, твердым и настойчивым, как желание настоящего мужчины. – Ты же знаешь, дорогая, как я люблю женщин…

У Долли появилось какое-то безвольное ощущение неизбежности, словно Серж уже раздел ее и улегся сверху, раздвигая ей ноги.

Она разозлилась и дернула подбородком, освобождаясь от его руки.

– Слазь, – резко сказала она и встала, роняя влажные тампоны, которые Серж нанес на веки вокруг глаз, – я по пятницам не подаю…

Бросив на его рабочий столик мятую банкноту в пятьдесят долларов, Долли с независимым видом прошла к выходу, изящными движениями уверенно-профессионально подчеркивая идеально стройную форму своих бедер. У двери она через плечо оглянулась на Сержа.

– Ну если уж невмоготу – поехали, – она послала ему очаровательную ироничную улыбку. – Цены мои ты знаешь…

– Работа, куколка, работа… – развел руками Серж. – Не могу.

– Хочу, но не могу, – засмеялась Долли. – Судьба импотента! Тогда хотя бы дай мне до вечера твою машину, импотент. К семи верну. Может быть, твое желание не успеет остыть…

Серж достал из кармана ключи от машины, позвенел ими и бросил Долли. Та поймала их изящным ловким движением.

– Спасибо, маэстро, – сказала ему Долли из дверей. – Я с тобой не прощаюсь. Может быть, сегодня вечером у нас что-то и получится…

Сквозь высокие витринные стекла Сержу было видно, как Долли подходит к его стоящей у бордюра «девятке» и берется за ручку дверцы.

«Сучка, – подумал он, провожая ее глазами, – злая, продажная сучка…»

Как только Долли захлопнула дверцу, машина взорвалась…

«Да, – твердо решил Серж, – эта бомба явно была приготовлена не для нее, а для меня… Вот только кто это такой заботливый?»

У Сержа были кое-какие подозрения на этот счет, и не только подозрения. У него был практически точный ответ на этот вопрос. Только один человек мог заказать его убийство.

«Шиндлер, сволочь… – подумал Серж. – Разнюхал уже…»

В том, что мину в его машину подложил ордынец Саша Шиндлер, у Сержа сомнений не было. Больше некому было желать его смерти.

Не было у Сержа и сожаления о том, что Долли исчезла наконец из его жизни. Окончательно осознав этот факт, Серж даже вздохнул с облегчением. Он давно бы уже с удовольствием послал эту слезливую дуру к чертям собачьим, но она переживала пик своей популярности, за что, собственно, ее и прозвали Долли Шлягер, и пользовалась авторитетом среди замоскворецких проституток, особенно в вопросах поддержания формы.

Форму ее поддерживал Серж, который следил за состоянием не только ее лица, но и рук, шеи, груди, бедер, ягодиц, словом – за ее телом. А она, кроме того, что платила пятьдесят долларов за любой визит, хоть бы только для того, чтобы Серж сопли ей вытер, как, например, сегодня, еще и находила ему клиенток среди своих замоскворецких коллег-конкуренток.

Именно благодаря ей Серж стал за последние полгода очень популярен среди проституток Парка Культуры, Крымского вала и Большой Полянки. Потому что все помнили, какой Долли была дурнушкой всего год назад, когда с трудом находила за день хотя бы одного клиента, и просто не отставали от нее, допытываясь, что она сделала со своим лицом, которое поражало теперь какой-то удивительной правильностью и выверенностью черт.

А когда узнавали, что это работа мастера-косметолога из «Фаворитки» Сержа, бежали к нему, торопились записываться в очередь.

Заработки Сержа подскочили – за день он успевал принимать по пять-восемь разновозрастных красавиц и уставал, как ломовая лошадь. С Долли у них был негласный договор: она создает ему репутацию, а он принимает ее в любое время, хоть три раза в день, и берет с нее не больше пятидесяти долларов.

Долли пользовалась его услугами напропалую, в редкие дни не побывав у него дважды. Она прекрасно понимала, что вся ее популярность стала возможной только благодаря мастерству Сержа. И что только благодаря ему она сохраняет свою превосходную форму изо дня в день и уже перебралась из Парка Культуры в Третьяковку – теперь учит английский, чтобы повысить коммерческую эффективность своего общения с иностранцами.

Серж держался за нее еще и потому, что она была его первым, по сути, произведением, созданным из женского тела, над которым господь бог потрудился спустя рукава. Он хотя и неплохо задумал, но заскучал, видно, на полдороге, кое-как долепил до конца, вдохнул душу и пустил на белый свет – страдать, глядя в зеркало, осознавая скрытые, но не проявившиеся возможности, намеки на красоту. Впрочем, для того чтобы страдать, надо как минимум понимать: что ты могла бы иметь, если бы тебе повезло чуть-чуть больше, какой ты могла бы быть.

Серж долгими вечерами бродил по Парку Культуры и приглядывался к проституткам, искал именно такой потенциальный, скрытый материал, пока не наткнулся на Долли. Ее-то, как ему казалось, он и искал. Искал в полной уверенности, что рано или поздно он ее найдет. Так оно и вышло, причем даже раньше, чем могло быть. Просто Серж точно знал, что ему нужно.

Ее, собственно, тогда звали не Долли, а Валька-Вакансия, потому что она всегда была свободна. Серж наметанным взглядом выхватил ее из круга таких же полупьяных неудачниц, увел в свою маленькую квартирку на Малой Полянке и часа два разглядывал ее лицо. Он увидел в нем тот самый проект, что был задуман богом при ее создании, но не доведен до конца. И предложил ей сделать коррекцию внешности.

Валька-Вакансия обалдела от такого предложения и замахала руками, представляя его со скальпелем в руке, кромсающим ее лицо и перекладывающим куски кожи с одного места на другое.

Смешно вспоминать, но сначала она вообще заподозрила, что он маньяк, и чуть не удрала через окно. По крайней мере, попыталась. Но второй этаж и невеселая перспектива сломать себе ногу ее остановили и заставили слушать Сержа внимательнее…

Серж долго и терпеливо объяснял туповатой Валентине, что никакого моря крови не будет, что крови вообще не будет, что он только чуть-чуть изменит ее внешность: слегка сузит разрез глаз, чуть приподнимет кверху нос, чуть полнее и чувственнее сделает губы, ну и подтянет немного обвисшую кожу на щеках и под глазами. Не будет никаких шрамов на лице, вообще не будет заметно абсолютно никаких следов его вмешательства.

Валентина немного успокоилась и попросила нарисовать, какой она станет.

Серж нарисовал и попытался объяснить ей, что она и сейчас такая, просто черты того лица, которое у нее должно или могло бы быть, скрыты, спрятаны, и он только найдет и откроет их, даст им проявиться. Как на фотографии.

Валентина долго рассматривала рисунок, потом посмотрела на себя в зеркало и заплакала. Серж принялся ее утешать, говоря, что у него все обязательно получится, что он сделал уже десятки таких операций, хотя на самом-то деле эта должна была стать первой. Но Валентина только кивала головой и плакала.

Если б только он мог предположить, что она такая плакса, лучше бы он отказался с ней работать и нашел какую-нибудь другую девицу…

Потом она спросила, сколько стоит такая операция? Он честно ответил: средние расценки – от тридцати тысяч долларов.

Валентина перестала плакать и засобиралась, сообщив, что она согласна, но только через год – сейчас у нее нет таких денег, вот она за год заработает и придет к нему. Серж объяснил ей, что будет работать бесплатно, а она должна только оплатить некоторые препараты и материалы, необходимые для операции. Все это выльется в сумму порядка двух-трех тысяч долларов…

Тогда Валька сказала, что заплатит ему десять тысяч, разделась и прямо-таки заставила его столь же тщательно рассмотреть ее тело. Серж подробно изучил ее груди, бедра, живот, ноги и руки и заявил, что с ее телом работы будет даже меньше, чем он предполагал. Серж сразу же назначил ей день операции.

Когда обалдевшая от закиси азота, которой Серж ее основательно напичкал, чтобы она не мешала ему своим ойканьем и не морщилась в самые неподходящие моменты, Валька-Вакансия посмотрела в зеркало на свое новое лицо, она глуповато, но обворожительно улыбнулась заманчиво-чувственными губами своему отражению и, плохо понимая, что говорит, пробормотала:

– Куколка ты моя…

Серж тут же прозвал ее Долли, а уж прозвище Шлягер ей дали раздраженные неожиданным ее успехом завистливые неудачницы, ряды которых она с триумфом покинула. За полгода преображенная Сержем Долли завоевала замоскворецкий рынок «ночных услуг» и несколько подзабыла услугу, оказанную ей Сержем.

Долли уже казалось, что она всегда была такой. И она начала все чаще хамить.

Иногда ей удавалось довести Сержа до столь сильного раздражения, что он готов был стереть ее в порошок. Но он продолжал терпеть ее хамство, прекрасно понимая, что Долли – его живая реклама. Что именно благодаря ей клиентура расширилась настолько, что он мог чувствовать себя независимым от хозяина «Фаворитки» Саши Шиндлера, выбившегося из ордынской шпаны в коммерсанты. Впрочем, это была только иллюзия независимости. Настоящей независимости Шиндлер не давал никогда и никому.

Шиндлер был у ордынцев «легалом», оборачивающим их общаковый капитал. Он управлял открытыми на их деньги магазинами и магазинчиками, небольшими ресторанчиками и забегаловками, парикмахерскими и видеосалонами, автостоянками и автозаправками, парой нотариальных контор, несколькими саунами и другими подобными предприятиями, в том числе и косметическим салоном «Фаворитка». Подмять под себя настоящий «крупняк», типа современной дорогой гостиницы или хотя бы большого универсама, у ордынцев силенок пока явно не хватало.

Серж пошел работать директором в «Фаворитку», рассчитывая сделать себе имя. И далеко не сразу ему удалось понять, что в «Фаворитке» можно только набить руку, сделать же имя ему не позволит хозяин. Работать на Сашу-ордынца он мог и хуже, и лучше, но результат его работы, его талант и мастерство принадлежали не ему лично, а «Фаворитке».

Это ее популярность и заработки ордынского хозяина «Фаворитки» повышал Серж Ефремов своими успехами среди клиентуры, а не свои.

Его мастерство Шиндлер сделал своей собственностью и уступать Сержу право распоряжаться своим умением и, в конечном итоге, жизнью не собирался. Легко, без сожаления и, уж конечно, без всяких взрывов Шиндлер расставался только с бездарностями, не умеющими зарабатывать для него деньги.

Людей талантливых, способных увеличивать его, Шиндлера, доходы, повышать рейтинг заведения и его популярность у клиентуры, он держал на очень коротком поводке, внимательно следил за их настроением, за их контактами с конкурентами, за их планами.

И пресекал любые попытки предательства и перебежек с их стороны.

Попав в «Фаворитку», Серж слишком поздно понял, что может всю жизнь горбатиться на Шиндлера, а независимость так никогда и не приобретет. Он стал чем-то вроде крепостного человека, жизнь которого целиком зависит от воли его хозяина.

Но Серж смириться с этим не захотел, да и не смог бы, если бы даже и желал подчиниться. Он решил уйти, чего бы это ему ни стоило. Фактически у него просто не было другого выхода. Жить «под Шиндлером» Серж Ефремов не смог бы, это он понимал хорошо. Все это закончилось бы слишком скоро. Причем закончилось бы одновременно с его жизнью.

Серж хорошо представлял себе, какой должна быть его жизнь, – наверное, потому и не мог согласиться на то, чтобы ему кто-то ставил ограничительные рамки. Степень своей свободы Серж Ефремов привык определять всегда только самостоятельно.

Мало того, Серж и сам претендовал на то, чтобы управлять чужими судьбами. Он очень хорошо понимал, какое значение в жизни любого человека имеет его лицо, его имидж, его внешний облик.

От того, что человек ежедневно видит в зеркале, зависит не только его настроение, но и вера в собственные силы, а это значит – активность, энергия, настойчивость в стремлении к своим целям.

Прежде всего это касается женщин. Лицо женщины – это ее жизнь. Женщина, на лице которой написаны все ее жизненные проблемы, ее взаимоотношения с мужчинами, которые ею пренебрегают или унижают ее, отсутствие денег, собственная неуверенность, – это типичная неудачница. Лицо должно быть красиво, но не красноречиво. Оно должно немного лгать, и прежде всего лгать самой женщине, когда она смотрит в зеркало.

А о мужчинах и говорить нечего! Лгать мужчинам лицо женщины должно в первую очередь. Если мужчина читает по лицу женщины все ее тайны, как по открытой книге, она никогда и ничего не добьется в своей жизни. Нет, женщина ни в коем случае не должна быть откровенной с мужчинами. Да и с себе подобными – тоже.

А еще Серж Ефремов слишком хорошо знал, каким должно быть настоящее женское лицо, вернее – лицо настоящей современной женщины.

Знал прежде всего потому, что женщин любил и совсем не боялся их, в отличие от большинства современных российских, а может быть, и не только российских, мужчин… А это, считал он, два самых важных компонента в отношении настоящего мужчины к женщинам, сколько их есть на свете. И дело вовсе не в рельефных стальных мускулах или невероятной сексуальной выносливости – это все бред для юнцов. Все дело в психологической устойчивости, которая другими словами называется уверенностью в себе. Не самоуверенностью, а именно уверенностью в себе.

Поэтому Серж Ефремов и стал мастером именно в той профессии, для которой женщина – всего лишь материал для творчества.

Глава 2

На решение своей проблемы Константин Панфилов наткнулся, можно сказать, случайно. У него уже голова пухла от вопроса, как ему жить дальше? В главном он этот вопрос для себя решил.

Все! С него хватит! Хватит быть Жиганом, пытавшимся сломать хребет окружающей его подлой жизни. В результате он едва не сломал себе шею. Достаточно он боролся за лидерство в этой жизни, приобретая авторитет и деньги и теряя одного за другим друзей и близких. Больше его ни деньги, ни авторитет не интересуют.

Он не мессия, в конце концов, чтобы нести спасение всем живущим в этой стране, перекраивая ее на свой лад. Ее перекраивали по разным меркам уже столько раз, что на ней, бедолаге, наверное, живого места уже не осталось.

Конечно, он – не легендарный Робин Гуд, призванный освободить народ страны от бедствий и неудач. Он не хочет больше никаких подвигов, которые совершаются неизвестно ради чего, вернее – ради самих подвигов. Потому что они никому не нужны.

Он хочет жить, как живут миллионы людей вокруг него. Он хочет просто жить и чувствовать себя человеком, который живет, а не сражается с установленными в этой стране законами и традициями. Он не Дон-Кихот, чтобы воевать с ветряными мельницами.

И так он многим, слишком многим в своей жизни пожертвовал ради каких-то романтических призраков, выросших из «понятий», которые и выдумал-то не он, просто они въелись давно в его жизнь, как соль въедается в руки моряков.

Он хочет выйти из игры, в которую оказался втянутым еще тогда, когда не совсем понимал, что с ним происходит, и отвечал на удар ударом. Тогда он просто не знал других способов отвечать. Не знал, что на удары можно вообще не отвечать и не чувствовать себя при этом униженным. Это открытие Константин сделал совсем недавно.

Хватит! Никаких ударов никакой судьбы он больше не хочет! И браться за оружие, чтобы сразить ее и заставить подчиниться себе, Константин Панфилов больше не намерен.

Но, чтобы получить право на это, ему придется решить еще одну проблему. Его внешность слишком хорошо известна его врагам и не менее популярна, чем какая-нибудь эстрадная поп-звезда. В том и проблема, что враги знают его в лицо.

И врагов у него слишком много, чтобы можно было предположить, что они когда – нибудь забудут о Константине Панфилове.

Однажды он пробовал менять имя. Купил новый паспорт и думал, что Костя Панфилов навсегда остался в прошлом.

И ошибся. Прошлое догнало его и заставило вновь ввязаться в драку.

В голове его бродила странная мысль, которую он никак не мог отчетливо сформулировать. Он был уверен, что Костя Панфилов должен опять исчезнуть, и на этот раз – насовсем, безо всяких следов.

Конечно, он даже и подумать не мог о самоубийстве, тут нужно было что-то другое…

Константин уже месяц жил в Серебряном Бору, практически не выходя на улицу из старого одноэтажного дома, стоящего на отшибе, который он снял, не торгуясь, у выехавшего в Норвегию на заработки сумрачного мужчины с тяжелым взглядом и большими натруженными, привыкшими к физической работе, руками.

Кажется, он был бурильщиком и завербовался на морскую буровую платформу в Северном море. Константина это очень устраивало, потому что квартиру в этом доме он снял на год и заплатил вперед, благо денег у него оставалось еще достаточно.

Подумав о миллионе долларов, который заплатила им с Сашкой Макеевым вдова миллионера за то, что они помогли ей получить наследство погибшего мужа, Константин вспомнил Макеева, случайно встретившегося ему человека, который совсем не случайно стал его другом и погиб, спасая его, Константина. Смерть Макеева – одна из душевных ран, от которых страдал Константин больше всего.

«Эх, Сашка, – подумал он с болью. – Не смог я тебя уберечь, прости! Ни с кем я не чувствовал себя так надежно, как с тобой…»

Константин с трудом заставил себя не думать о том, что потерял совсем недавно еще одного своего друга, и вновь уткнулся в газеты, которых он накупил целый ворох еще недели две назад и разрешал себе читать не больше одной в день, но прочитывал от строчки до строчки.

Это было для него своего рода отдыхом от размышлений о своей жизни.

И вдруг Панфилов с недоумением уставился на небольшую заметку, которую прочитал, наверное, уже раза три. Только теперь до него дошло, что именно в этой маленькой заметке и содержится решение его проблемы.

«Московский репортер» сообщал, что на Большой Никитской после реконструкции вновь открылся салон «Happy Body». Всякую ерунду о корректировке фигуры, тонировании, мелировании и колорировании Константин пропустил. Его взгляд уперся в последнюю фразу этой небольшой рекламной заметки в газете.

«Вам не нравится ваше лицо? Приходите к нам в "Happy Body", из вас сделают другого человека – такого, какого вы захотите».

Это было именно то, что ему нужно! Ему необходимо было сменить лицо!

С этого момента начался путь Константина Панфилова навстречу человеку, который поможет ему выиграть на этот раз у судьбы. Это Серж Ефремов, о существовании которого Константин еще даже не подозревал.

Просто он был уверен, что такой человек должен существовать.

…Первыми на место взрыва прибыли четыре машины «Скорой помощи». Женщина с оторванной ногой к тому времени уже была мертва. Ее труп погрузили в одну из машин и быстро увезли.

В разных местах медики находили фрагменты еще одного трупа, разбросанные на довольно значительной площади. Их тоже грузили в машину.

Очевидно, это была Долли.

Больше пострадавших не обнаружили, если не считать клиентку, сидевшую у Сержа в рабочем кресле, и самого Сержа, которые отделались легко.

Клиентку никак не могли вывести из состояния психического шока и на «Скорой помощи» увезли в институт имени Сербского.

У Сержа осмотрели руку, сказали, что ничего серьезного нет, ушиб средней тяжести, а с головой вообще все в порядке – легкая псевдоконтузия. Рекомендовали полчасика полежать спокойно – звон пройдет окончательно. Неплохо – холодный компресс.

И укатили почти все. Осталась всего одна машина – ждать, когда подъедет милиция.

Милиция прибыла минут через пять после того, как разъехались «Скорые». На трех машинах: в одной – опергруппа из райотдела, в двух других – группа экспертов из ФСБ в сопровождении капитана Сазонова, не одну свору собак съевшего на борьбе с организованной преступностью. Поговаривали, что за двадцать лет работы он переловил в Москве столько народа, что если всех его «крестников» выстроить в колонну в затылок друг другу, то как раз хватило бы на Садовое кольцо. Правда, не по осевой линии, а по внутреннему тротуару, тому, что ближе к центру, к Кремлю. Он все же чуть покороче. Человек на триста…

В Сержа сразу вцепились двое и принялись по секундам восстанавливать последовательность событий. Когда пришла Долли, одна или нет, выходила или нет? Сам он, Серж, выходил или нет, кто еще выходил из салона за этот час? Как долго стояла машина под окном «Фаворитки», когда он последний раз проходил техосмотр? Не подходил ли за последний час к машине кто-то посторонний, когда произошел взрыв, – до того, как Долли включила зажигание, или после? Кто находился на улице рядом с машиной во время взрыва, терял ли Серж сознание после взрыва?

И еще на тысячу самых разных, но бессмысленных, с точки зрения Сержа, вопросов ответил он за пятнадцать-двадцать минут, пока оперативники его терзали.

Он рассказал так, как оно и было на самом деле – все, что видел и что слышал, умолчав только о сути отношений, которые связывали его и Долли. Об этом милиции знать было совершенно не обязательно.

Об этом вообще пока лучше никому не знать. Никому, кроме клиенток, среди которых Долли сделала ему отличную рекламу одним своим видом, своей вызывающей зависть внешностью.

Едва Сержа отпустили оперативники, к нему пристал капитан. Тот сразу же сделал вывод, к которому пришел и сам Серж, – покушение было организовано на него, а Долли погибла случайно.

Сазонов хотел услышать от Сержа, кого он подозревает в организации покушения, кто мог быть заинтересован в его смерти?

Серж отвечал, что не подозревает никого, смерть его никому не нужна и нельзя ли оставить его в покое, у него голова сильно болит… И вообще, это скорее всего несчастный случай. Серж понимал, как глупо это звучит, но ему было наплевать. Своих забот хватает, а тут еще этот тупоголовый капитан со своими дурацкими вопросами…

– Но это же просто бред свинячий! – горячился капитан Сазонов, с негодованием глядя на Сержа, который, откинувшись в кресле, прикладывал ко лбу салфетку, смоченную в фирменном растворе «Серж», обесцвечивающем кожу на месте гематомы. – Вас явно пытались убить, а вы твердите, что это несчастный случай. Какой, к черту, несчастный случай – машина взорвалась! Машины сами по себе не взрываются, знаете ли. Вот мне эксперт сказал сейчас, что в машине тротила было почти полкило…

– Я не могу представить, кому могло прийти в голову лишить меня жизни, – продолжал стоять на своем Серж. – У меня прекрасные отношения со всеми клиентами. Не говоря уже о клиентках…

– Нет, Сергей Александрович, – пытался пробиться через его глухую защиту Сазонов, – вы просто пудрите мне мозги!

«Да, это действительно просто, – подумал Серж. – Это ты, капитан, верно заметил… Пудрить тебе мозги сможет даже сопливый пацан».

– Ну что вы, товарищ капитан, – укоризненно заметил Серж. – У меня бы не получилось, даже если б я этого и захотел.

– Что не получилось? – не понял его капитан Сазонов.

– Пудрить вам мозги, – с готовностью пояснил Серж свою мысль.

– Это почему же? – Сазонов чувствовал какой-то подвох, но упрямо продолжал идти вперед.

«Потому, что их нет», – подумал Серж, но открыто хамить не стал.

– Потому что, на мой взгляд, это принципиально невозможно, – ответил он.

– Напрасно вы не хотите мне помочь, – огорченно упрекнул его Сазонов. – Покушение не удалось, и ваша жизнь продолжает оставаться в опасности. А вы покрываете своего будущего убийцу!

– Послушай, капитан, – не выдержал Серж. – Ну, не знаю я, кто хочет меня убить. Не знаю. Что ты пристал ко мне? Ищи, если тебе это так нужно… А меня оставь сейчас, ради бога, в покое.

– Напрасно вы так, Ефремов, – обиделся капитан. – И «тыкать» мне не надо! Я о вашей жизни, между прочим, беспокоюсь! А вы ведете себя так… неконтактно!

– Не надо! – отрезал Серж. – Я сам о себе позабочусь…

– Не знаю, Ефремов, успеете ли вы пожалеть о своих словах, – тяжело вздохнул капитан Сазонов, но все же отстал от него.

«Я о своих словах никогда не жалею…» – подумал Серж, глядя ему в спину.

Чем больше думал Серж об этом происшествии, тем яснее ему становилось, что Шиндлер разнюхал о его «подпольных» действиях. Тогда неудивительно, что он пришел в такую ярость.

Дело в том, что Серж оформил документы на перерегистрацию «Фаворитки» на свое имя. И юридически «Фаворитка» принадлежала уже не Шиндлеру, а Сергею Ефремову. Серж воспользовался неточностью в небрежно оформленных учредительных документах косметического салона, дававших право «трудовому коллективу», который был соучредителем, принимать решения в отсутствие одного из учредителей. И только потом информировать его о принятом решении. Это казалось ему вполне реальным путем к свободе.

На следующей неделе Серж и собирался сообщить бывшему – теперь он уже с уверенностью мог произнести это слово – хозяину «Фаворитки», ордынцу Саше Шиндлеру, о том, что общее собрание соучредителей приняло решение вывести его из состава владельцев.

Проще говоря – о том, что его кинули, как сопливого мальчика, как лоха.

Кидать Шиндлера было опасно. Настолько опасно, что вполне можно было обнаружить в машине мину. Сегодня Долли и «обнаружила» ее в машине Сержа. Значит, Шиндлер узнал обо всем и, не дожидаясь, пока Серж сообщит ему, что фактически украл косметический салон, решил «навести порядок».

Серж не верил ни в какую мистику, не верил даже в совпадения. Но и не мог представить себе, что мир построен на случайностях. И далеко не случайно на его месте сегодня оказалась Долли.

Это могло означать только одно – что его ангел-хранитель от него все еще не отвернулся, не забыл своего Сержа…

Нет, он, конечно, не представлял себе этого своего высшего покровителя в образе ангела, как на иконах или в книгах, – вообще, как принято их изображать: в виде этаких симпатичных юношей с крылышками и «сладкой» педерастической внешностью.

Раз уж нет бога, так нет и ангелов. А в том, что бога нет, Сергей Ефремов был уверен. По крайней мере того, в которого верят все. Мудрого и справедливого благообразного старца с окладистой бородой, благосклонность которого можно купить фанатичной верой в него и безгрешной праведной жизнью.

Чушь собачья! Сказки для обиженных судьбой и людьми слабаков! Надеяться в этой жизни нельзя ни на кого! Это Серж Ефремов еще с детства знал твердо. Даже на своего ангела-хранителя…

«В этой жизни! – поймал себя Серж. – Как будто у тебя будет еще одна, какая-то другая жизнь, как будто можно начать все сначала…»

Нет-нет, прав был писатель, которого Сержу довелось проходить в школе! Одна фраза из его наводящего тоску пропагандистского романа просто поразила Сережку Ефремова, когда он ее прочитал впервые, и навечно врезалась в его память…

«Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее нужно так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…»

Он тогда не мог справиться с охватившим его волнением. Все его интересы вдруг полностью захватила вычитанная им в этом романе мысль.

Пятнадцатилетний московский школьник очень остро почувствовал в брежневской застойной Москве веяние нового времени, дыхание новой России, еще не родившейся, но уже близкой.

С этого момента он каждую секунду помнил о том, что сам отвечает за то, как сложится его жизнь. Что каждое мгновение он делает выбор, от которого зависит его будущее.

Что каждый его шаг – это начало следующего шага и продолжение предыдущего. А жизнь – это и есть маршрут, путь, складывающийся из этих шагов. И по какой местности пройдет этот маршрут, куда приведет этот путь – зависит только от него самого. Никто не поможет сделать выбор – выбрать вместо тебя…

Впрочем, начиная с какого-то времени, лет, наверное, через пять после школы, Серж начал замечать, что кто-то ему все-таки помогает. Подсказывает – что выбирать. Какая-то высшая сила…

Нет-нет, никакой мистики в этом не было! И бог тут совершенно ни при чем! Да и никакого бога скорее всего не существует. Чем больше Серж смотрел на происходящее вокруг него, тем больше убеждался в этом. Бога выдумали себе слабые – для того чтобы им не так страшно было жить среди сильных, которые устанавливают свои законы для всех, в том числе и для слабых.

Просто, думая о том, почему с ним что-либо случалось, Серж начал понимать, что будущее можно было каким-то образом предугадать. Не то чтобы увидеть вдруг во сне счастливый номер в лотерее… Но перед выбором что-то с ним обязательно случалось, что можно было расценить как подсказку.

Ну, например, такой случай произошел с ним еще в школе…

Он мотался со Славкой Кондрашовым по Арбату. Вместо уроков, естественно. Энергии в них тогда было – штаны между ног оттопыривались от одного ощущения, что ты существуешь… Ну, подцепили какую-то девчонку. Ничего так, симпатичная, только лицо ее показалось Сергею каким-то странным. Что-то в нем было слишком знакомое. Хотя видел он ее явно впервые…

Так вот… Повели эту девицу – она чуть старше была его с приятелем – к Славке домой, на Новый Арбат…

Впрочем, он тогда Калининским проспектом назывался. У Славки отец геофизиком был, работал в Йемене по контракту. Мать вместе с ним уехала, ей тоже работа нашлась – преподавателем в русской школе, тогда много русских геологов там работало.

По дороге они со Славкой еще поспорили втихую – кто первый? Хотя Сергей знал, что первым будет он. Он всегда оказывался первым.

Они почти дошли до Садового кольца, как Сергей вдруг передумал. У него все желание пропало. Сергей хлопнул Славку по плечу и сказал ему: «Вперед, гусар!» А сам купил в подвернувшемся под руку гастрономе бутылку «Жигулевского» и сделал Славке ручкой. Тот посмотрел на него с недоумением – он не умел делать крутых поворотов. А девчонка – Серж хорошо запомнил ее взгляд – посмотрела на него со злостью…

Сергей просидел на Садовом кольце на какой-то лавочке часа два. Думал. О том, что девчонка похожа на его мать. Наверное, он поэтому ее и выбрал. Ведь выбирал именно он, а не Славка. И еще о том, что делать этого нельзя. Нельзя связываться с женщинами, похожими на твою мать. Но не потому, что, трахая такую женщину, ты как бы трахаешься со своей матерью… Дело всего лишь в том, что мать – одна, а женщин много. Так много, что невозможно себе представить. Сергея радовала их многочисленность и разнообразие. А выбирая только тех, кто похож на твою мать, ты ограничиваешь свои возможности… Ты обедняешь свою жизнь. Сергей почувствовал, что сделал важное открытие.

Кто подтолкнул его в тот день, чтобы помешать ему пойти со Славкой? Он подумал, что тогда вмешался его ангел-хранитель. Именно он оттолкнул Сергея от той девки и сунул ему в руки бутылку пива. Именно он заставил тогда задуматься. Эти два часа сыграли очень большую роль в его жизни.

С этого дня он никогда больше не испытывал страха перед женщинами…

А вот Славке не повезло… Девчонку он, конечно, трахнул. Но лучше бы он ее чем-нибудь тяжелым по башке трахнул. Через пару дней Славик обнаружил, что, уходя, она прихватила с собой ожерелье из кожи, годами висевшее на стене в гостиной, к которому все привыкли, как к пятну на обоях. Цена ему была копейки, но эту кожаную безделушку отец подарил его матери в день, когда они только познакомились. В общем – что-то вроде семейной реликвии. У Славика возникла проблема… Но это так, чепуха.

О главной своей проблеме он узнал чуть позже. Можно даже сказать – слишком поздно… Ладно бы, если б эта сучка наградила Славку трихомонозом или даже триппером. Так нет же – он от нее подхватил сифилис… Короче, после этого Славка ни к одной бабе близко не подходил. У него волосы дыбом вставали при виде обнаженного женского тела.

Сергей, когда узнал о Славкиной беде, решил, что самому ему просто повезло. Но когда много позже он вспоминал эту историю, ему все чаще казалось, что вовсе не случайно эта девица оказалась похожей на его мать и тем отпугнула его от себя.

Это было какое-то предостережение. И хорошо, что у него хватило доверия к своим ощущениям… Доверие это его потом часто выручало в разных ситуациях. Нужно быть только внимательным и понимать, чего ты хочешь. Может быть, ангел-хранитель сидит где-то внутри его самого? И если он посланник силы какой-то более высокой и могучей, то и бог – внутри?

Впрочем, Сержа подобные проблемы давно перестали мучить. Он научился пользоваться этими подсказками, идущими откуда-то изнутри, но только не из головы, не из сознания… Ему было не так уж и важно – бог или дьявол подсказывает решение. Главное, что это всегда помогало ему избегать ошибок.

Вот и сегодня. Кто «подсунул» ему Долли с ее идиотскими проблемами и заплаканными глазами? Кто надоумил ее попросить у него машину? Случайность? Но разозлился-то он на нее не случайно, а потому, что достала она его своими слезами.

Так разозлился, что рад был ей и совсем подарить машину, только бы она исчезла вместе со своим слезливым настроением. Короче, если бы она его не достала сегодня, он ей машину не дал бы.

Сам собирался выкроить среди смены полчаса – съездить перекусить в свой любимый подвальчик, где его знают, любят и мечтают попасть к нему на прием. Не только официантки, но и бармены тоже. Серж работал и с мужчинами, а точнее – с мужскими лицами.

От мысли, что он сам запросто оказался бы на месте Долли, Сержу стало зябко, по спине пробежали мерзкие мурашки…

Но как же быть теперь с Шиндлером? Честно говоря, Серж не рассчитывал на такую реакцию с его стороны. Не такой уж «Фаворитка» была драгоценностью в списке богатств Шиндлера, а вернее – в списке предприятий, принадлежащих ордынской группировке. Доходец давала жиденький, Серж последнее время частично сдерживал рост дохода, частично скрывал его и от Шиндлера, и от налоговой инспекции.

И если бы дело было только в самом косметическом салоне, Шиндлер не стал бы устраивать такой тарарам. Ну наехал бы, ну морду бы Сержу набил, и на этом, глядишь, и успокоилось бы все…

И потом, если тебе нужен этот салон, зачем же разносить его вдребезги? А ремонт после сегодняшнего взрыва потребуется нешуточный…

Нет, Серж точно знал, что на «Фаворитку» Шиндлеру наплевать. Поэтому и хотел ее увести потихоньку. Иначе бы не решился с Шиндлером связываться. Скорее всего до того дошли слухи о неожиданной популярности Сержа среди заказчиц. Ведь о его мастерстве уже сейчас легенды ходят. Правда, пока только среди проституток… Но сейчас ничего большего и не требуется.

Кто-то из них и похвастался, наверное, Шиндлеру, что побывал на приеме у Сержа. И какие чудеса Сергей с женскими лицами творит. А тому достаточно намека, чтобы он понял все: что из себя представляет Серж, сколько на нем можно заработать, если раскрутить как следует. Шиндлер такими людьми не бросается.

Стоило только сунуть нос в дела «Фаворитки», о которых Шиндлер и не вспоминал, похоже, годами, привыкнув к тому, что она на ладан дышит, как сразу стало понятно, что Серж собирается от него отколоться. Ордынскому коммерсанту наплевать было на «Фаворитку», но он не мог позволить Сержу уйти из-под своего контроля.

И Шиндлер решил не тратить время на бесполезные разговоры. Слишком ценный кадр. Понял также, что с разговорами и наездами опоздал. О чем разговаривать, если Серж, как видно, все решил и все обдумал? Тут уже не до разговоров, нужно аргументы предъявлять.

И у Шиндлера не нашлось другого аргумента, кроме четырехсот граммов тротила… Да… Стиль переговоров у него жестковатый. Мол, если останешься в живых, приходи – поговорим…

Ясно. Раз уж Серж остался в живых, Шиндлер об этом наверняка узнает.

И будет ждать. Недолго, несколько дней. Ждать, пока Серж явится к нему с повинной. А тогда он изобразит полное неведение о «беде», постигшей «Фаворитку», заявит, что давно уже хотел от нее избавиться и дать Сержу поруководить чем-нибудь помасштабнее.

И Серж в тот же день окажется руководителем какого-нибудь грандиозного проекта: что-нибудь в самом центре, внутри Бульварного кольца с оборотом в миллионы долларов в перспективе.

С Сержем подпишут контракт на очень выгодных для него условиях, но он уже никакого отношения не будет иметь к собственности. Он станет хорошо оплачиваемым, но наемным работником. Потом ему вручат огромные подотчетные суммы на раскрутку, подставят какую-нибудь «левую» фирму, хотя бы по стройматериалам, и все…

Пропала свобода Сержа. Знает Серж этот простой механизм закабаления, которым обычно пользуется Шиндлер. Очень хорошо знает.

Фирма сорвет поставки, концов не найдешь. А Шиндлер потребует отчитаться за истраченные деньги. И повесит долг на Сержа. С процентами. Такими, что годами отдавать придется и с каждым годом все сильнее увязать будешь. Кончится тем, что попадешь в полную зависимость от Шиндлера. Работать будешь на полную катушку, а получать – только то, что Шиндлер тебе разрешит. И уже не сбежишь – достанут. Сколько таких случаев Сержу было известно! Выжимали из людей последнюю энергию, до капли, а потом все, что есть, отбирали и просто выгоняли на улицу… Спиваться… Нет! Если бежать, то только сейчас. Пока коготки не увязли…

Бежать-то бежать, но куда? Сложность в том, что Шиндлер и догнать может. А уж тогда точно шею свернет. Но и ишачить на него Серж больше не собирался. Слишком он высокого о себе мнения, чтобы соглашаться таскать шиндлеровское ярмо…

Правда, с «Фавориткой» теперь все окончательно ясно стало. Ремонтировать ее у Сержа ни денег, ни желания не было. Оставалось только бросить и забыть про нее. Да и зачем ремонтировать – только для того, чтобы ее в очередной раз взорвали?

Серж сразу почувствовал облегчение, едва принял такое решение. Он только сейчас понял, что «Фаворитка» – это тупик для него.

Слишком маленький масштаб, чтобы достичь того, к чему он стремился. И удачно, что разгромил ее Шиндлер. Пусть с ней разгребается «трудовой коллектив» – уборщица, кассирша, массажистка с парикмахером. Но без него. Без директора. В гробу он видел этот коллектив вместе с «Фавориткой»…

Ему срочно нужна новая надежная и сильная крыша, которая защитит его от Шиндлера. Не может быть, чтобы в Москве невозможно было себе такую отыскать. Нужно только точно знать – где искать.

Серж знал, что на этом уровне, «уровне крыш», жизнь чаще всего устроена элементарно, по известной незамысловатой поговорке: против лома нет приема, если нет второго лома… Ладно, пара дней у него наверняка есть, чтобы найти «ломик» поувесистей шиндлеровского…

Глава 3

Отвязавшись от капитана Сазонова, Серж взял такси и, все еще прислушиваясь к пульсирующему волнами звону в голове, сказал водителю:

– Командир, на Малую Дмитровку. К театру имени Булгакова…

Такси сразу же влилось в поток машин, приняло его темп, и уже через несколько минут за окном мелькнул мост, затем справа показались площадь, музей, потом круто – налево, и уже помчались по Тверской.

Слева осталось здание Моссовета, и вот показался впереди бульвар. Такси круто повернуло направо, нырнуло под мост и еще через несколько десятков метров подрулило к театру. Серж расплатился и поспешил к служебному входу.

Увидев его, вахтерша театра взялась за внутренний телефон.

– Алло! Милочка? Пришли к тебе. Кто, кто… Гений твой пожаловал…

И, положив трубку, сообщила Сержу, поглядывая на него с иронией:

– Сейчас бегом прибежит твоя Милочка. Она уже несколько раз тебе сегодня звонила. У вас там телефон, что ли, не работает?

– Не работает, теть Валь, – подтвердил, хмыкнув, Серж.

Из коридора выбежала молодая женщина и, пробежав мимо вахтерши, повисла на шее у Сержа. У того потемнело в глазах.

– Милка! Ты меня угробишь… – пробормотал он, хватаясь рукой за стену.

– Что с тобой? – тут же испуганно спросила Мила. – Что с тобой случилось? Теть Валь, срочно дозвонись в «Скорую»!

– Не надо! Прекрати! – остановил ее понемногу приходящий в себя Серж. – Была уже «Скорая»… Рассмотрела со всех сторон и отпустила. Не сочла нужным меня спасать. Кое-кого соскребли с асфальта, кое-кого увезли по частям, а мне, можно сказать, – повезло!

– Да что случилось-то с тобой? – Мила уже почти кричала. – Скажешь ты или нет? Ты цел? Отвечай мне сейчас же! Ты не ранен?

– Не ори, Милка! – Серж прикрыл пальцами ее губы. – Я жив и почти здоров… Вместо меня развалилась машина…

– Ты в аварию попал!

– Да нет же! – Серж уже просто злился. – Можешь ты помолчать минуту?.. Всего минуту, чтобы я успел сказать… Пошли со мной сейчас. Ты мне нужна… У тебя спектакля вечером нет?

– А сегодня совсем отменили. – Мила понизила голос, чтобы не слышала вахтерша. – Коля Караваев… приболел немного…

– Заболел! – возмутилась вахтерша, со слухом которой могло соперничать только ее любопытство. – Да он третий день уже – никакой. Вот Жорж и обозлился на него… Сказал: если до завтра не просохнет – выгонит… Сколько лет терпит!

– Тетя Валя! Как вы любите сплетничать о ведущих актерах! – возмутилась Мила. – Лучше бы обо мне слухи распускали…

– Да что про тебя рассказывать-то, Милка? – искренне удивилась вахтерша-пенсионерка. – Бегаешь вот за этим своим… – Она кивнула на Сержа. – Как хвост. А он на тебя покрикивает… Гений твой ненаглядный…

Серж схватил Милу за руку и вытащил ее на улицу. Она нетерпеливо задергала рукой, пытаясь вырвать локоть из его ладони.

– Она права, Сережка. Ты на меня почему-то кричишь…

– Давай… Давай! – закивал головой Серж. – Давай, сцену мне устраивай. Только твоих сцен мне сегодня не хватало…

– Но мне же обидно, Сережа! Я терплю все это только потому…

Серж увидел, что, если он еще чуть-чуть проявит грубость, она заплачет.

«О, господи! Весь день слезы сегодня, – подумал он раздраженно. – Ну сколько можно-то! Я этого больше не вынесу…»

– Девочка моя! Я же люблю одну тебя во всей Москве! – воскликнул Серж, осторожно сжав ладонями ее щеки и целуя в кончик носа. – И ты единственная, чьей красотой я восхищаюсь…

Говоря последнюю фразу, Серж нисколько не покривил душой.

Мила действительно его восхищала. Ее лицо, с точки зрения Сержа, было совершенным. Он не мог даже понять, в чем секрет этого совершенства. Лицо Милочки не было абсолютно правильным, как у Долли. Но, в отличие от лица Долли, ее лицо было по-настоящему красивым, им не хотелось восхищаться, на него просто хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь.

Серж болезненно поморщился, вспомнив, что его творение уничтожено варварским взрывом идиота Шиндлера, которого интересуют только деньги. И еще. Стоило ему прикрыть на мгновение глаза, как тут же возникала картина лежащей на асфальте женщины с оторванной ногой и покачивающимся над распоротым животом осколком стекла… Это была страшная картина.

Не столько мучительная смерть этой женщины угнетала Сержа, сколько вид обезображенного женского тела. Серж осторожно помотал головой, отгоняя воспоминание.

Красота Милы была для Сержа недостижимым пока и, в силу этого, раздражающим образцом творчества господа бога. Глядя на нее, он часто ощущал свое бессилие перед творчеством природы и злился от этого. В остальном… В остальном он, конечно, сейчас Миле солгал. Он ее не любил. Как не любил ни одну женщину…

Он любил всех женщин сразу. И ни одну из них не выделял из остальных. Чтобы не обидеть каждую…

– Все же, Сергей, что с тобой произошло? – спросила Мила, освобождаясь от его ладоней. – Я звонила тебе сегодня…

Она почему-то принципиально не называла его Сержем. И это его тоже раздражало. Хотя он знал, что Мила считает его гением, восхищается его талантом, и сознавать это было приятно. Мила одновременно и привлекала его к себе, и отталкивала.

В ее присутствии он чувствовал себя неуверенно, но как-то спокойнее. Словно она была намного старше и опытнее его. Хотя на самом-то деле все было как раз наоборот – старшим и опытным был именно он, а вовсе не Милочка.

– Сейчас, Миленька, сейчас, я тебе все расскажу. Только сядем где-нибудь спокойно, у меня ноги трясутся от усталости.

Серж и в самом деле почувствовал, что смертельно устал. И Долли ему было теперь жалко до слез. Он столько труда вложил в ее тело, в ее лицо. Это действительно была куколка…

Он тогда самому себе доказал, что может кое-что. И сможет еще гораздо больше. В этом Серж и сейчас был уверен. Обязательно сможет, если сумеет освободиться из рабства у Шиндлера.

Серж увел Милу на Тверскую и усадил за столик в открытом летнем кафе. Ей купил мороженое, себе – пару бутылок «Хольстена». Серж все ей рассказал, с удовлетворением наблюдая, как меняется ее прекрасное лицо – от обиженно-возмущенного до испуганного и растерянного.

– Что же делать? – воскликнула Мила. – Он теперь тебя убьет!

Серж усмехнулся. Он знал, что сейчас у нее пройдет первый испуг, и она начнет искать выход для него, Сержа. Так было не раз, так будет и сегодня. Серж был уверен в этом. Уверен он был и в том, что Мила сумеет найти решение его проблемы.

У него было такое, не раз уже оправдавшее себя правило: если сам не знаешь, как выпутаться из сложной ситуации, спроси у женщины, которая тебя любит, и она найдет решение проблемы.

Инстинкт самосохранения развит у женщин гораздо сильнее, чем у мужчин. Нужно только, чтобы женщина достаточно хорошо знала состояние твоих дел и… И любила тебя, конечно.

Это необходимое условие… Поэтому всегда полезно иметь под рукой женщину, которая тебя искренне любит. Она всегда что-нибудь придумает. Это проявление одной из главных природных функций женщины – спасать от беды тех, кого она любит.

«Ее нужно только немного подтолкнуть, – подумал Серж о Милочке. – Помочь ей найти для меня оптимальное решение. Она сумеет…»

– Как думаешь, Милочка, – спросил он, – вашему Жоржу не нужен кто-нибудь с моей профессией?.. Какой-нибудь гример, например?

Серж спрашивал, отлично понимая, что говорит чепуху. Какой из него, к черту, гример! Его призвание – дарить женщинам настоящую красоту, а не замазывать на один вечер штукатуркой их недостатки. Да он никогда бы и не согласился работать гримером ни в каком театре. И Мила это прекрасно понимала.

Не понимала она только того, что Серж ломает перед ней комедию, изображая, что смирился с ситуацией, вынуждающей его думать о работе в театре. Что жизнь загнала его в угол.

«Сейчас она начнет мне объяснять, что театр – это не для меня… – подумал Серж. – Она знает, что у меня более высокое предназначение. И примется объяснять это мне самому».

– Жорж, конечно, много слышал о тебе… – начала Мила. – И, без сомнения, с удовольствием возьмет такого мастера, как ты…

«Это, конечно, вранье, – подумал Серж. – Слышал обо мне Жорж! Разве что – от тебя?.. Ну давай, продолжай, девочка, продолжай врать! Скажи мне, что дело совсем не в этом…»

– Но дело в том, – продолжала Мила, – что тебе не нужно работать у Жоржа. Театр – не для тебя. В театре ты погибнешь, Сережа… Актерам не нужны совершенные лица, новая внешность. Ты будешь вынужден работать с внешностью – иногда даже уродливой и при этом не будешь иметь права ее изменить. Актеры часто лелеют свое уродство и не хотят ничего менять в своем лице. Оно делает их индивидуальными. Тебе придется обслуживать это уродство. Ты просто сойдешь с ума от этого…

«Собачья чушь! – подумал Серж, совершенно, впрочем, спокойно. – О настоящем уродстве ты не имеешь представления. У твоих актеров обычные лица, у каждого – свое, особенное. Как и у любого человека. Ты, деточка, оказывается, презираешь их за их несовершенную внешность… Но насчет меня ты заблуждаешься. Я бы работал с их физиономиями с таким же интересом, как и с твоим поистине прекрасным лицом. Если бы…»

Серж не смог удержаться от откровенной саркастической улыбки.

«Если бы твои актеры не были нищими, – продолжал он рассуждать, – я бы вполне мог с ними работать. Но я, конечно, сойду с вашими актерами с ума, в этом ты права, – если буду работать бесплатно! Тебе же прекрасно известно, что я не умею работать бесплатно. Это лишает меня всякой творческой энергии».

– Я знаю, что тебе нужно! – решительно заявила Мила. – «Счастливое тело»! Это салон на Большой Никитской. Я приняла его сначала за посольство какое-нибудь: вереница иномарок, у дверей – два здоровенных охранника, особнячок чистенький такой, вылизанный, с заборчиком. Ну я и подумала – посольство, из Африки, например… А потом смотрю – из одной иномарки вылезает Алина. Ну, самая «крутая» сейчас на эстраде… Ну та, которую Андрей Крутов наверх тащит…

Милочка смешно сморщила нос, вспоминая фамилию, но стала от этого еще красивее. Серж чуть зубами не скрипнул, глядя на ее лицо. Как это богу удается походя создавать такие красивые экземпляры? Серж представил, как он прикасается к лицу Милочки скальпелем, и мучительная гримаса исказила его лицо – он почувствовал себя творчески беспомощным и даже бесплодным.

– Что с тобой, Сереженька? – тут же всполошилась Мила. – Тебе плохо? Ты меня обманул! Ты все же ранен! Довольно! Мы едем в больницу!

– Никуда мы не едем, Милка! – резко ответил Серж, взяв себя в руки. – Я же сказал, что врачи из «Скорой» меня смотрели. Ничего серьезного нет. Так, пара пустяковых ушибов.

Но Мила все еще глядела на него с заботливым подозрением.

– Ну ладно, радость моя, – смягчил тон Сергей. – Поверь мне, я – в порядке. Просто устал сильно, сегодня был такой идиотский день!.. Оставим это. Ты рассказывала что-то весьма интересное. Поверь, для меня это гораздо важнее сейчас, чем все остальное. Что там за «Счастливое тело»?

Интерес Сержа всегда был для Милочки своего рода наградой. Она тут же встрепенулась и продолжила повествование.

– Так вот, представь, – вновь оживилась она. – Алина эта выползает из своей иномарки и прямо нам навстречу. А мы с Танькой Логиновой по нашему бульвару гуляли, ну и свернули на Большую Никитскую… Посмотрела она на нас, как на пустое место – что это, мол, за мелочь ей под ноги попалась! Я еще тогда говорю Танюшке: «Зачем это она в африканское посольство направилась? На гастроли к ним, что ли, собралась?»

Мила улыбнулась.

– А Танька так на меня посмотрела насмешливо, но по-доброму, и говорит (голос у нее низкий и какой-то ироничный всегда): «Ты сама, что ли, из Африки только приехала? Это же "Happy Body", известный на всю Москву массажный салон. Но не для нас с тобой. Мы слишком мелкие сошки… Да и не по нашим деньгам…» Я еще посмотрела на особнячок с сомнением – маленький он уж больно… Вот такусенький, хотя и симпатичный…

Она двумя пальцами показала, какого размера был особняк.

– А Татьяна опять улыбнулась насмешливо, – продолжала рассказывать Мила. – «Это, – говорит, – только приемная, в которой Царица сидит. У них там дальше целый городок внутри квартала. Чего только нет… Строений пятнадцать, не меньше… Ну, хватит глаза таращить, у нас вторая репетиция скоро, нужно успеть вернуться… Опять Жорж надо мной издеваться будет. Мне эти его шуточки насчет лесбиянства вот где сидят…» – А я тогда сразу о тебе подумала…

Но Серж давно уже ее не слушал. Диана Савская! Вот кто ему сейчас нужен. «Happy Body»! В этом маленьком государстве можно не только спрятаться от Шиндлера, но и найти на него управу.

Кто такой Шиндлер по сравнению с Царицей Дианой! У нее масштабы побольше, она с десятком таких «шиндлеров» работает и наверняка есть у нее выход и на людей более весомых, чем держатель общака одной из столичных группировок. Причем не самой, надо сказать, сильной, есть покруче и немало! Царица Шиндлера раздавит, едва только пальцем шевельнет! Если, конечно, захочет…

Да! Работать у нее – хороший выход. Это открыло бы перед Сержем большие горизонты. И деньги там крутятся огромные…

– Я уже все продумала, – заявила ему Мила, дернув за руку. – Ты меня слушаешь? Сегодня у нас на Дмитровке, в ночном клубе «2х2», будет Евгений Генкин. Я с ним познакомлюсь…

Мила погладила Сержа ладонью по щеке. Ему захотелось застонать при виде ее тонких, полупрозрачных пальцев, каждый из которых был произведением природы, недоступным таланту Сержа.

– Не волнуйся, – сказала она, истолковав что-то, замеченное во взгляде Сержа, по-своему, – он человек, для меня совершенно безопасный. Но я знаю, как его заинтересовать. А потом познакомлю с тобой. И ты, едва взглянув на него, должен дать ему несколько рекомендаций. Таких, чтобы он был поражен твоей способностью сразу же увидеть главную проблему и тут же найти ее решение. Ты должен мгновенно понять про него все.

Мила посмотрела на Сержа, как на маленького ребенка, которого уговаривают сделать что-то, чего он делать совсем не хочет.

– Ты же это можешь, Сереженька… – убеждающим тоном продолжала она. – А тогда ты попросишь у него рекомендацию к Савской. Ведь просто так, если ты явишься с улицы, она с тобой разговаривать не будет, даже и не примет… А если ей Генкин расскажет, как ты его увидел и сразу насквозь – она не сможет не заинтересоваться, ведь это она ему лицо делала, ее специалисты.

– Да уж, сделали, – буркнул Серж. – Ничего не скажешь… Ремесленники! Ему и так не повезло с внешностью, а тут еще эти коновалы вовсю постарались… С их способностями я бы им даже заборы ремонтировать не доверил, а не то что лица поп-звездам ретушировать! А что касается этого Генкина, я бы легко сделал из него супермодель.

– Все! Решено! – заявила Мила. – А теперь – домой! Ко мне… Мы поедем ко мне, Серж? Ну, пожалуйста! Разве я не молодец? Я же все прекрасно придумала. Ну, скажи, разве я не заслужила твоей любви? И разве ты не хочешь моего прекрасного тела?

«О, господи! – молча простонал Серж. – Этого еще только мне сейчас недоставало! Придется отработать… Как это сейчас некстати! Впрочем, еще, может быть, и обойдется…»

– Дай руку, девочка моя, – прошептал он Миле, наклонившись к самому ее уху и касаясь губами ее мягких, перетекающих на шею волос. – Ты сама почувствуешь, как я тебя хочу!

Серж взял ее за запястье, медленно потянул к своим брюкам. Как он и предполагал, Мила руку тотчас отдернула. Она всегда смущалась быть слишком откровенной на людях. И хорошо, что смущалась…

У него не было ни малейшего желания, ничто не шевельнулось даже, и ему вовсе не хотелось, чтобы Мила об этом знала…

Честно говоря, Серж думал сейчас о теле совсем другой женщины. Которую никогда не видел обнаженной, но пытался представить.

Конечно, он знал, кто такая Диана Савская. Любой человек в Москве, хоть немного интересующийся своей внешностью и имеющий представление о том, что его возможности далеко не ограничиваются тем, что он видит в зеркале, знал, что Царица Диана управляет целой империей, командует целой армией специалистов, способной из шведа сделать сначала японца, а потом негра.

Если поступит такой заказ. И самое главное – если будет оплачен…

Диане было под сорок. Ее, конечно, подтянули, разгладили, выглядела она на двадцать пять. Но цену своей внешности Царица Диана знала и культа из нее не делала. На любом конкурсе красоты, любого уровня, даже, например, «Мисс Асфальтоукладчица», она заняла бы последнее место.

Серж видел ее пару раз живьем, не на экране, не на фото в журнале, где обычно фотографы ей очень льстили, и на тонкого ценителя женской красоты она произвела жутковатое впечатление.

Резкие грубые движения в сочетании с непропорциональной тяжеловесной фигурой производили отталкивающее впечатление. Картину дополняло очень агрессивное лицо, из которого усилиями всех ее мастеров не удалось изгнать выражения напряженной неприязни ко всему, что попадало в поле ее зрения.

Можно ли хотеть такую женщину? Вот главный вопрос, который решал сейчас для себя Серж. Он прекрасно понимал, что только на своем мастерстве он никогда не вылезет на самый верх. Для него опять будет отведена полочка, выше которой его не пустят.

А чтобы попасть наверх, ему придется подчинить Царицу своему влиянию. Серж знал, что сделать это можно. Но путь к победе над мужеподобной Дианой только один – через постель…

Но в постели врать нельзя. Это Серж тоже знал прекрасно.

Женщины это чувствуют очень тонко. Если уж ты раздел женщину, будь добр ее захотеть. Именно ее. И не представляй длинноногих и высокогрудых тоненьких красавиц, когда трахаешь какую-нибудь расплывшуюся, плоскогрудую, с отвисшим задом и морщинистой кожей. Сумей увидеть и в ней женщину, которая тебя возбудит. Не сумеешь – тогда лучше не начинай… Она станет твоим врагом. Потому что поймет все твое вранье, весь твой театр. Но захотеть можно любую женщину.

В этом Серж был уверен. Даже Диану Савскую. Серж теперь рвался в бой.

Он уже хотел эту грубую медведицу. Его возбуждало одно только сознание того, что каждое его движение в постели с нею будет приближать его к заветной цели, к вершине заоблачного пока Олимпа. От этого можно было кончить без всякой женщины!

И еще одно соображение делало Диану привлекательной для Сержа. Он знал, что дорога наверх вымощена отнюдь не благими делами.

И реальность пахнет не так уж привлекательно для тех, кто привык зажимать нос от крепкого запаха. В сегодняшней Москве очень большие деньги – а меньшие Сержа не интересовали – невозможно зарабатывать, не имея связей с криминальным миром…

Шиндлер – слишком мелок по сравнению с теми людьми, о которых думал Серж. Он не был знаком ни с одним из них, но точно знал, что они существуют. И очень хотел установить с ними деловые связи. А человек его профессии может оказаться очень полезным любой мафии. И дело не только в дорогостоящих пластических операциях по изменению внешности тех, у кого возникают непримиримые противоречия с правоохранительными органами.

Серж даже плотоядно улыбнулся, представив, насколько он мог быть полезен криминальным авторитетам. Не говоря уже о том, что любая мафия вынуждена отмывать свои деньги, а индустрия красоты всегда будет оставаться одной из самых рентабельных и самых прибыльных. Всегда! До тех пор, пока на свете будет существовать хотя бы одна женщина.

А в том, что Диана Савская тесно связана с криминальным миром, Серж не сомневался. Она не может не иметь таких связей. Иначе ей не удалось бы выстроить столь мощное предприятие по производству женской красоты. Это стоит денег, причем немалых.

«Впрочем, и мужской красоты – тоже, – подумал Серж, вспомнив о Генкине, на протекцию которого рассчитывала Мила. – В основном, конечно, голубого оттенка. Ну да мне на это наплевать…»

Как сексуальные объекты, гомики его не интересовали, а вот как клиенты они были очень даже перспективны. В смысле творчества. Это была задача, достойная Сержа, – внести путаницу в проект господа бога, нарушить его планы. Сделать из мужчины суррогат женщины.

А вот транссексуалов он терпеть не мог, сам не понимая – почему. Может быть, потому, что в них слишком чувствовалась половая неопределенность. Бывшие мужчины, так и не ставшие женщинами, – это даже не ошибка, а «помарка» природы. Неудачный эскиз к неудачному проекту, перечеркнутый автором.

И наоборот. Серж слишком хорошо знал, что недостаточно иметь в наличии женские половые органы или не иметь, скажем, бороды, чтобы быть женщиной – в полном смысле этого слова.

Даже такой, как Диана…

Глава 4

С Генкиным Серж Ефремов «разделался» за те тридцать секунд, которые тот отвел ему на установление «диагноза».

Генкин был просто поражен точностью замечаний, которыми Серж охарактеризовал его имидж буквально сразу же, едва тот его об этом попросил. Серж специально не делал акцент на одном только лице Генкина – это было самое слабое место его собеседника. Акцент на нем слишком бы раздражал Генкина и отнюдь не способствовал бы установлению нужного Ефремову контакта. А порезвиться, собственно говоря, было на чем – внешность эстрадной гей-звезды давала для этого богатый материал. Причем особенно богатым его назвал бы художник-карикатурист, а вовсе не ценитель прекрасного.

Лицо у Генкина было чрезмерно слащавое и расплывчатое, словно у пятидесятилетней женщины, которая лет двадцать не смотрела на себя в зеркало и махнула рукой на свою внешность. Говорить об этом прямо было невозможно, Серж тут же нажил бы себе непримиримого, мстительного и злопамятного врага. Характер Генкина был хорошо известен не только его немногочисленным друзьям, но и гораздо более многочисленным любовникам.

Серж ограничился общими замечаниями о впечатлении, которое Генкин производит на мужчин. Чтобы заинтересовать Генкина своим мнением, достаточно было сказать, что в его облике слишком мало тайны, что он слишком откровенен и что эта откровенность порой граничит с вульгарностью дешевой проститутки.

Это было самое рискованное замечание, которое позволил себе Серж. Но он знал, как нейтрализовать негативную реакцию, которая неизбежно должна была последовать на эти его слова. На глазах у наливающегося гневом Генкина он нарисовал на салфетке, как он видит его внешность в перспективе.

Серж показал Генкину, что может из него сделать мастер, и Генкин тут же влюбился в свою «потенциальную» внешность. Он понял, что над ним работали ремесленники. Настоящий мастер сидит сейчас напротив него, а на клочке бумаги именно тот, каким он всегда мечтал себя видеть.

И их роли тут же поменялись. Еще секунду назад Серж Ефремов полностью зависел от того, какое мнение о его способностях сложится у человека, с которым он разговаривает.

Стоило Сержу «зацепить» Генкина, и тот мгновенно стал от него зависим.

Первый вопрос, который Генкин сразу задал, был именно тот, которого Серж и ожидал: «Когда?»

– Что, собственно, когда? – Серж сделал вид, что ничего не понял, удивленно взглянув на своего собеседника, взволнованного открывшейся перед ним перспективой.

– Когда ты сделаешь это? – произнес Генкин таким тоном, что Ефремов тотчас же почувствовал себя хозяином положения.

Этот человек теперь будет полностью зависеть от него до тех пор, пока Серж не сделает его лицо таким, каким только что изобразил на салфетке. Хотя бы уже поэтому торопиться не следует.

Нужно еще хорошо подумать, какой гонорар запросить за свою работу. Теперь можно диктовать этому попавшему на удочку извращенцу любые условия. Надо только реально оценить его возможности. Не стоит запрашивать столько, сколько он не в силах будет заплатить при всем желании.

И Серж пустился в рассуждения о сложности такой операции, об огромных затратах, которые потребуются на то, чтобы оборудовать соответствующую задаче клинику, в которой можно будет провести такую операцию со стопроцентной гарантией успеха.

Услышав о больших деньгах, которые нужны Сержу, Генкин приуныл. Его финансовые дела обстояли не столь хорошо, чтобы можно было рассчитывать на свои деньги купить все необходимое для операции.

Речь шла о клинике с современным оборудованием, о квалифицированном персонале, о самых современных медикаментах и косметических препаратах, из которых Серж готовил свои фирменные растворы и кремы. Это были тысячи, десятки тысяч и даже сотни тысяч долларов, если брать по минимуму.

А последнее увлечение Генкина – темпераментный, страстный негр из известной всему миру рок-группы – заметно опустошило его счет в банке. Он всегда был слишком щедр в любви, часто делая своим любовникам подарки, которых они явно не заслуживали. Вот и этот негр… Он ловко окрутил Генкина и просто вынудил его купить «бунгало» на острове Андрос.

Черт его знает, почему он столь пренебрежительно называл этот двухэтажный особняк на самом большом из Багамских островов «бунгало»? На те деньги, которые Генкин за него выложил, можно было, наверное, мыс Канаверал купить вместе с дюжиной стартовых площадок для космических кораблей. Генкин даже не помнит, когда же он подарил этот просторный особнячок страстному негру. Он тогда вообще ничего не помнил.

И сейчас ничего не помнит, кроме гладкой, отливающей глубоким фиолетом, черной кожи и розовых, удивительно нежных ладоней…

Генкин прогнал сладкое и в то же время раздражающее его воспоминание. Почему, собственно, он должен был что-то дарить? Почему не наоборот? Будь у него такая внешность, которую разглядел в его лице этот странный, нервный тип, который держится с каждой минутой увереннее, хотя поначалу изображал из себя бедного родственника, Генкину самому дарили бы и особняки, и бриллианты, лишь бы завоевать его благосклонность! Перед ним сидит человек, который может полностью изменить его жизнь, и ему обязательно в этом нужно помочь.

Серж Ефремов ждал следующего вопроса. Он был опытным психологом, когда дело касалось внешности клиента. Впрочем, сейчас он разговаривал не с женщиной… Но и не с мужчиной же! Да и какая, черт возьми, в данном случае разница! Психология у него явно женская, кем бы он там ни был на самом деле – мужиком, бабой, мальчиком, девочкой! Только вот поглядывает он на Сержа как – то слишком уж плотоядно. Нужно быть поосторожнее. Не хватало еще, чтобы Сержа начали «снимать», и ему пришлось бы послать Генкина подальше и поссориться с человеком, на помощь которого он рассчитывает.

Надо побыстрее подсказать ему, как он может помочь, да сматываться, пока дело не дошло до откровенного поглаживания по колену. Серж тут же перевел разговор на Диану Савскую и увидел, как сморщился Генкин при упоминании фирмы, «сделавшей» ему лицо. Пара ироничных замечаний о мастерах, работающих в «Happy Body», и вслед за тем уважительное мнение о технических возможностях салона Савской прозвучали достаточно откровенным намеком, чтобы Генкин сообразил, что необходимая для Сержа база уже существует, и проблема только в том, чтобы он получил возможность ею пользоваться. И тогда все проблемы будут решены.

Генкин намек понял, тут же его подхватил, развил и сам предложил Сержу рекомендовать его Царице Диане в качестве высококвалифицированного мастера-визажиста и поручиться за него самым дорогим, что у него есть, – своей популярностью во вполне однозначно ориентированных кругах. Ничего другого от него и не требовалось.

Через минуту договорились, что Генкин позвонит Сержу Ефремову, как только поговорит с Царицей Дианой. Они расстались.

Генкин, выходя из клуба, думал о том, какое впечатление будет производить, когда Серж преобразит его лицо, и какие перспективы перед ним откроются, – мечтательная улыбка не сходила с его полных, чувственных губ.

Серж, покидая клуб, был спокоен и уверен, что все сложится именно так, как он рассчитывал. О Генкине он думал зло и пренебрежительно:

«Позвонит через полчаса, урод! Он же просто дрожит от нетерпения».

От промелькнувшей в голове Сержа мысли, что нетерпение Генкина вызвано не только мечтами о новом лице, но и о нем самом, чуть не вывернуло его наизнанку. С женщинами он готов был на что угодно, с любыми, пусть даже самыми уродливыми, но…

Даже думать об этом Сержу было противно! Никогда в жизни он не пойдет на это! Он просто физически не сможет это перенести – его тут же стошнит, и на этом все закончится.

Генкин позвонил ровно через час. Несмотря на то что была уже вторая половина ночи, он сумел разыскать Савскую, возможно, что и в постели. Радостно-возбужденным голосом он сообщил Сержу, что Царица назначила Ефремову встречу на завтрашнее утро. Генкин очень просил Сержа не опаздывать, он просто умолял, твердя о том, что у него с Царицей нет таких близких отношений, чтобы просить ее второй раз об одном и том же.

«Откуда же у тебя возьмутся близкие с ней отношения, – усмехнулся про себя Серж. – Она же не мужчина все-таки».

О том, что утро у Царицы, как и у многих представительниц ее круга, начинается не раньше полудня, Сержу было хорошо известно.

«Она мне назначила встречу! – раздраженно подумал Серж о Диане Савской. – Царица! Мы еще посмотрим, кто в конце концов станет править этим царством. Я еще не сказал своего слова…»

Мысль о Савской не могла не вызывать его раздражения. Сколько ни рассчитывал он на свои будущие отношения с ней, сколько ни надеялся поймать ее на крючок истинного чувства, о котором мечтает каждая некрасивая женщина, Серж все же хорошо понимал, что установить контроль над деньгами, которыми распоряжается Савская, ему никогда не удастся, а это и будет, в конечном счете, определять все его отношения с Царицей.

Серж мог представить себя в постели с Савской, но не мог заставить себя не морщиться от мысли о том, что она будет дарить ему подарки. Это было для него унизительно, хотя от Милки, например, он подарки принимал совершенно спокойно, даже когда она делала их без всякого к тому повода, просто потому, что получила гонорар за выступление или премию в театре. Беда только в том, что Милочка любила дарить ему вещи, в которых ровным счетом ничего, как считал Серж, не смыслила, – мужскую парфюмерию, например.

Но с ней его отношения строились совсем по-другому. Она, в сущности, была такой же нищей, как и он, поэтому Сержа нисколько не раздражали ее знаки внимания. Он понимал, что это всего лишь выражение ее любви. От Дианы Савской, размеров капитала которой никто точно не знал, но слухи по Москве ходили самые невероятные, он никакого подарка не смог бы принять, он просто швырнул бы его обратно. Серж уже настолько был уверен, что столкнется с этой проблемой, что принялся серьезно ее прокручивать в своей голове…

Ему предстоял долгий и трудный путь, в начале которого стояла завтрашняя встреча с Дианой Савской. Завтра его путь должен был начаться. Серж Ефремов уже был готов к трудностям, готов был сыграть самую важную и сложную роль в своей жизни. Роль, которая со временем позволит ему подняться на вершину.

Впрочем, судьба готовила Сержу подарок, о котором он даже не мечтал. И не мог предположить, что его стремление в «Happy Body» есть лишь необходимое условие того, чтобы состоялась его случайная встреча с другим человеком. И что встреча эта очень резко изменит его жизнь. Причем изменит таким образом, о котором Серж Ефремов даже и не мечтал.

О таких встречах говорят, что они «запланированы на небесах». Но ни в какие «небеса» Серж Ефремов не верил, он верил в свою удачу и готов был принять подарок судьбы.

В отличие от Сержа, Константин Панфилов не был любимчиком судьбы. Она его не щадила, наверное, чувствуя в нем очень несговорчивого человека. И в самом деле, Константин никогда не мог смириться с тем, что уготовила ему судьба. И тогда, когда она сунула его в самое пекло, которое только может выпасть на долю мужчины, – в зону, кромсающую и коверкающую человека по своим меркам и лекалам, – Константин пошел наперекор своей судьбе и получил кличку Жиган. Это было признанием того, что он не слабее судьбы, которая выпала на его долю. «Жиган!» – произносилось в зоне с уважением даже теми, кто его ненавидел.

К сожалению, его ненавидели слишком многие. Наверное, его кличка слишком откровенно показывала каждому встречному, что Константин не станет подчиняться чужой воле, чужим интересам и чужим приказам. Что он хочет быть хозяином своей жизни. А для многих нет ничего более раздражающего, чем человек, не желающий подчиняться их воле.

Это Константин испытал на себе особенно тогда, когда, открыв кооператив в первые годы перестройки, бросился в бурные волны мутного российского бизнеса. А бизнес без навязывания своей воли конкурентам не существует. Иначе это не бизнес, а верный путь к разорению. Путь, который в России прошли слишком многие из тех, кто переоценил свои силы, вступая в это соревнование.

Богатым становится только тот, чья воля, направленная к этой цели, оказывается сильнее; тот, кто больше других хочет стать богатым.

Жиган, в силу того же самого свойства своего характера, из-за которого он получил кличку, признавал, в основном, разговоры с конкурентами только с позиции силы. И по какому-то известному каждому старшекласснику физическому закону встречал в ответ сопротивление, равное давлению, которое он оказывал на своего противника. «Действие равно противодействию».

Законы, оказывается, действуют не только в физике. Ведь пряников, как известно, всегда не хватает на всех. И оставшиеся без своей доли вступают в драку с теми, кому пряники достались. Короче, сначала – раздел всего, что можно разделить, между теми, кто сильнее других; потом – передел, очищение от тех, кто успокоился и ослабел; потом – следующий передел, и так до бесконечности.

«Замкнутый круг!» – думал Константин, шагая от станции метро по переулку в сторону Большой Никитской.

Долго искать салон «Happy Body» ему не пришлось: он находился почти напротив Брюсова переулка. Увидев небольшой домик, отгороженный от улицы чугунной оградой, Константин скептически поморщился – очень уж невзрачным показалось ему строение.

Слишком уж простенько для солидной фирмы. Константину очень важно было составить точное мнение о возможностях салона, рекламу которого он прочитал. Слишком важное дело он хотел доверить его мастерам. Именно мастерам, поскольку он не мог прийти обычным путем, как все другие клиенты.

Он и без того устал от скрытности, к которой вынуждало его преследование со стороны и ФСБ, и преступного мира. Идя по московским улицам, он каждые пять шагов напряженно оглядывался и судорожно ощупывал глазами все, что оказывалось за его спиной. Не увидев ничего подозрительного, он немного успокаивался и шел дальше. Это был уже рефлекс, с которым Константин ничего не мог поделать, да, собственно, ничего делать не хотел. Напротив, он постоянно помнил, что опасность может возникнуть в любую минуту, когда ее не ждешь.

Константин хорошо знал, как неожиданно возникают в Москве враги – на джипе из-за ближайшего поворота. Окно в джипе уже открыто, и из него торчит ствол автомата. Вот-вот раздастся очередь, и у тебя остается лишь пара секунд, чтобы лай этого автомата не стал последним, что тебе суждено услышать в этой жизни. Впрочем, почему – «в этой»? Никакой другой у тебя никогда и не будет… Принимай то, что тебе досталось.

«Жизнь дается только один раз! – усмехнулся Константин, вспомнив полюбившуюся цитату. – И прожить ее нужно… На этом поставим точку. Прожить ее нужно, какая бы она ни была. А вот как прожить? Наверное, так, чтобы не было мучительно больно тем, кто рядом с тобой. До смерти больно…»

Если кто-то и окажется посвященным в его тайну, то это будет только один человек – врач, который сделает ему пластическую операцию. С одним человеком можно договориться, можно запугать его, в конце концов! Но если о твоем секрете знают двое – о нем знает и свинья, как говорится в одной пословице. А дальше – можешь считать, что ее знают все представители животного мира.

Поэтому знакомство ни с директором салона, ни с кем-нибудь другим из числа его руководства не входило в планы Константина. Его интересовали исполнители, те, кто делал конкретное дело, а вовсе не те, кто брал за это дело деньги.

Стоявший у входа охранник покосился на довольно внушительную фигуру Панфилова, но не окликнул его и не загородил дорогу. Да и не фигура Константина его скорее всего насторожила, а напряженный взгляд, брошенный им на охранника. Взгляд человека, одновременно готового и к нанесению удара, и к бегству – в зависимости от того, что он увидит, сколь многочисленным и сильным окажется противник.

«Спокойнее, Костя! – предупредил себя Панфилов. – Держи себя в руках. Внутри за тобой никто следить не будет, расслабься».

Внутри, как оказалось, и некому было за Константином следить. Большой холл перед кабинетом, который служил Диане Савской приемной, был пуст – клиентов Савская принимала только раз в неделю. Она брала с них такую плату за услуги своего салона, что могла позволить своим специалистам работать не торопясь. Все остальные дни недели Царица отводила деловым контактам, уходу за собой и отдыху.

Диана Савская очень много моталась по Европе, перенимая в знаменитых парижских, мадридских, венских и пражских салонах все, что только можно, и беззастенчиво перенося это в свое московское «царство». Но в приемные дни она непременно возвращалась в Москву, даже если для этого ей приходилось перелетать через океан. Попасть на аудиенцию к ней даже на минуту считалось невероятной удачей. Царица очень высоко ценила свое время.

…В холле, в котором Константин оказался с улицы, почти никого не было – лишь секретарша и какой-то длинноволосый хлыщ, который принялся нагло разглядывать Константина, едва тот вошел.

Константин направился к секретарше и в ответ на свой первый вопрос: «Кто из известных людей пользовался услугами салона?» – получил красочный проспект, в котором популярная певица сменяла популярную тележурналистку, а известная фотомодель – не менее известную манекенщицу. Эти страницы Константина мало заинтересовали. Он хотел увидеть своими глазами, что умеют мастера салона делать не с женскими, а именно с мужскими лицами.

– Простите! – услышал он вдруг над собой голос, и рука его дернулась к карману, в котором лежал пистолет. – Кажется, вас не устраивает ваше лицо? Я правильно понял вашу проблему?

Константин молча посмотрел на человека, обратившегося к нему с вопросом. Это был тип, что сидел в глубоком кресле, положив ноги на журнальный столик, когда он вошел.

«Какого черта?» – красноречиво спрашивал взгляд Панфилова.

– У меня точный взгляд и хорошее чутье, – усмехнулся тип. – Клиентов я узнаю моментально. У них чаще всего на лице написано неудовлетворение своей внешностью.

– Ты здесь работаешь? – спросил Панфилов, немного заинтригованный поведением парня, сразу показавшегося ему интересным.

– Пока не работаю, – покачал головой длинноволосый. – Но через несколько минут явится Царица Диана и примет меня на работу. Потому что я – высококлассный специалист. Она, конечно, страшилище, но умна – этого у нее не отнимешь. Кстати, меня зовут Серж. Серж Ефремов. Скоро это имя станет известно всей Москве! Можешь заранее запомнить.

– Извини, я что-то не понял, – сказал Константин. – А что же оно сейчас-то неизвестно?

Серж скривился.

– Проклятый металл, из-за которого гибнут люди, если верить Мефистофелю! – с усмешкой произнес он. – К сожалению, без него не открыть своего дела. Приходится работать под «крышей», которая самому заработать не дает, оброк требует. А воровать и грабить я не умею, у меня другая специальность. Если бы у меня был свой салон, Царица служила бы у меня младшим менеджером. Я бы ее держал «на посылках», как выразился любимый поэт моей покойной матушки. Впрочем, нет, Савскую я даже в младшие клерки не взял бы. Она слишком безобразна, всех клиентов распугала бы.

Теперь усмехнулся Константин.

– А ты злой! – заметил он. – По-моему, это от зависти. А зависть – от бедности. Как в песне, слышал: «Почему я вредный, потому что – бедный…» Так, кажется, в ней поется. Это про тебя?

– Мыслитель! – хмыкнул Серж. – Великое открытие сделал! «Бедный»! Патент не забудь оформить. На стену в рамочке повесишь.

Константин, конечно, слегка «наезжал», не без этого, но в то же время видел, что и парень, назвавшийся Сержем, тоже попытался его задеть, но Константин не обращал на это внимания. Он совершенно верно угадал незавидное финансовое положение этого самого Сержа Ефремова.

В голове у Панфилова мелькнула мысль, за которую он ухватился и пытался вытащить в полном объеме, со всеми деталями и нюансами.

– Как много денег тебе нужно? – спросил он совершенно неожиданно, без какой-либо связи с предыдущими фразами. – Ведь тебе деньги нужны? Это желание я тоже обычно прочитываю в глазах у людей.

– Тебе-то что? – буркнул Ефремов. – У тебя денег все равно не хватит.

– Свои деньги я сам пересчитаю, сынок, дело привычное, – ответил Константин. – Ты поточнее определись, сколько тебе нужно.

Холодок предчувствия большой удачи пробежал по спине Ефремова. Он слышал в голосе человека, который с ним говорил, какие-то особенные нотки, которые заставляли верить ему.

А раз так, нужно быстро прикинуть, от чего на первых порах можно отказаться, а без чего работу начать просто невозможно. Стоит только назвать сумму, и Серж сразу узнает, что это – легкий треп, шутка или это серьезно открывающаяся перед ним возможность и впрямь избавиться от потенциальной хозяйки, от Царицы, которая будет править им, словно рабом, а Сержу придется подчиняться ее приказам и прихотям.

Нет, его ангел-хранитель, как видно, не покинул его и сейчас подсказывает правильное решение: «Отнесись к этому разговору серьезно!» У Сержа не было причин не доверять своему ангелу-хранителю.

Поэтому он посмотрел на Панфилова очень внимательно и спросил просто, даже наивно, но за этой наивностью слышалась твердая вера в то, что Константин его не обманывает, над ним не шутит:

– Ты это серьезно?

– Ты можешь показать мне, что ты умеешь? – спросил Панфилов, пропустив мимо ушей риторический вопрос, вырвавшийся у Сержа вопреки его желанию.

Тень едва уловимой досады промелькнула по лицу Ефремова.

– Если бы ты спросил меня об этом вчера, то смог бы, – ответил он. – Показал бы живьем одно из своих произведений.

Серж слегка запнулся, секунду помолчал и все же уточнил:

– Не буду набивать себе цену. Это было единственное мое произведение, достойное руки Мастера. Шедевр! Говорю это без ложной скромности. Но сегодня от него остались лишь фотографии.

– Почему? – спросил Константин. – Хочешь, чтобы я тебе поверил, – рассказывай все, как есть. Или давай прощаться сразу.

– «Крыша»! – усмехнулся Серж. – Хозяин узнал, что я хочу уйти от него в свободное плавание под собственным флагом. Ну и вот… Про вчерашний взрыв на Ордынке, надеюсь, слышал?

– Считай, что я глухой, – ответил, тоже усмехнувшись, Константин.

Он ничего толком не знал о взрыве, хотя в криминальных новостях по московскому каналу вчера показывали сюжет о взрыве, кажется, именно на Ордынке. Конечно, ведущий не называл имени Сержа Ефремова, зато раза три повторил имя капитана Сазонова. А сам капитан выдал что-то такое очень радикально-решительное по поводу окончательного искоренения преступности. Словом, обычная телевизионная дребедень.

– Этим взрывом мне хотели указать на мое место, – пояснил Серж. – На то, которое мне, по их мнению, подобает занимать, то есть на место в общем стаде, которое они пасут. В том случае, если случайно останусь жив. Как видишь, остался. Вместо меня взорвалась самая красивая проститутка Москвы. Случайно. Еще год назад ее не знали даже в Парке Горького, где она сутками торчала в ожидании клиента. Валька-Вакансия, можешь спросить любую проститутку в Замоскворечье, ее история их всех просто потрясла. Я сделал из нее куколку. Последнее время ее звали Долли Шлягер… Она и в самом деле была куколкой.

– Выходит, ты везучий? – спросил длинноволосого Константин. – Вместо тебя взорвали какую-то проститутку, а ты уцелел.

Он чувствовал, что Серж не врет. В этом длинноволосом парне ясно ощущался талант, и талант не маленький. Пожалуй, именно такой ему и нужен. Гораздо лучше договориться с ним, чем с кем-нибудь из специалистов по физиономиям эстрадных звезд. Пусть только докажет, что очень хочет стать самостоятельным, хочет полностью реализовать свой талант. Константин ему поможет. В конце концов, он готов заплатить очень много за услугу. Дело того, конечно, стоит.

Серж в ответ на вопрос Панфилова откровенно-скептически скривился.

– Так ты считаешь, мне повезло? – спросил он. – В том, что остался в живых? И теперь должен проситься на работу к Царице, которая лишь по странному стечению обстоятельств называется женщиной, да еще и торгует красотой? Я попытался уйти от одной «крыши», а в результате должен искать другую! Пожалуй, лучше бы меня вчера размазало по асфальту, как мою Куколку! Мне бы не пришлось вновь продаваться!

Именно в этот момент Панфилов принял окончательное решение.

– У меня есть больше полумиллиона долларов, – сказал он, словно уже обо всем договорился с Сержем. – Думаю, что этого хватит, хотя я никогда и не занимался открытием косметических салонов. Рестораны и казино открывал, было дело, но в салонах ничего не понимаю. Если этого мало, скажи сразу, и забудем друг о друге. Но учти, я не люблю тех, кто слишком торопится принимать решение, когда этого не требуют обстоятельства.

Серж почувствовал слабость в ногах и ухватился за спинку кресла, в котором сидел Константин. Об этом он даже и мечтать не мог! На полмиллиона долларов можно открыть шикарный салон!

Сама Царица позавидует. Если не сразу, то после того, как салон Сержа Ефремова станет популярным. А он обязательно станет, Серж даже мысли не мог допустить, что может быть иначе.

– Есть еще одна серьезная проблема, – сказал он тихо, поскольку горло от волнения у него слегка перехватило и голос стал хрипловато-грубым. – Просто так «крыша» меня не отпустит.

– Сколько ты должен этой своей «крыше»? – спросил Панфилов.

Но Серж покачал головой.

– Я ничего им не должен, – сказал он. – Но они знают, что я могу заработать своим талантом очень большие деньги. Просто так меня не отпустят. Это будет, как в той поговорке: ни вам, ни нам, ни на барабан… Они меня обязательно убьют.

Константин досадливо нахмурился. Опять все начиналось не так, как бы ему хотелось. Опять драка, в которой он вынужден принимать участие! Неужели нельзя хоть раз обойтись без этого?

– Кто? – спросил он. – Те, кто пытался тебя вчера взорвать?

Серж молча кивнул.

Панфилов вздохнул. Видно, придется опять вмешаться, никуда не денешься. Но, черт возьми, он готов поклясться, что это будет последняя драка, в которую ввяжется Константин Панфилов по кличке Жиган.

А после этого он исчезнет. Ради этого стоило потрудиться еще раз – и головой, и руками, в которых будет надежное оружие.

– Я помогу тебе, – уверенно сказал Панфилов, еще не зная, трудно ли это будет сделать – такие мелочи его не интересовали.

В этот момент входная дверь распахнулась, и на пороге показалась Царица Диана в сопровождении охранника и личного секретаря-референта. Она внимательно посмотрела на Константина, затем – на Сержа. На Серже она задержала свой изучающий и в то же самое время высокомерный взгляд гораздо дольше, чем на Константине, по лицу которого лишь скользнула глазами.

Судя по всему, острый взгляд Дианы Савской был наметан нисколько не хуже, чем у Сержа Ефремова. Царица тут же потеряла какой бы то ни было интерес к Константину и обратилась к Сержу:

– Вы ко мне? – спросила она раздраженно. – Это о вас, как видно, говорил мне Генкин? Он бывает настолько навязчив…

«А ведь она сама прекрасно понимает, что с Генкиным ее ребята сели в лужу, – мелькнуло в голове у Сержа. – Господи! За что же ты на эту бабу сильно обиделся-то, что так ее изуродовал? У нее же фигура грузчика! Нет, ты или жесток, или ленив!»

Он ничего не ответил на ее вопрос и только молча смотрел на нее, улыбаясь при мысли о том, что ему теперь уже не придется у нее работать, не придется ее в себя влюблять, не придется ее раздевать и делать вид, что получает наслаждение от ее безобразного тела. Он может свободно ее разглядывать и не притворяться, что есть что-то прекрасное в ее безобразном теле.

Царица на секунду остановилась перед Сержем, поймала его взгляд. Она поняла, о чем он думает.

– Вон отсюда! – воскликнула она, судорожно сжав кулаки. – Мерзавец!

И метнулась к двери своего кабинета. Менеджеры бросились было за ней, словно цыплята за курицей, но войти вслед за взбешенной Царицей в кабинет ни один из них не рискнул.

Туповатый охранник подозрительно посмотрел на Ефремова, похлопал глазами, потом пожал плечами, раздвинул застывших в немой сцене перед дверью кабинета менеджеров и направился следом за Царицей. Он ничего, как видно, не боялся, даже ее гнева.

– Кажется, нам пора! – сказал Константин, поднимаясь из кресла. – Боюсь, что эта женщина очень сильно разозлилась.

– Уродка! – пробормотал Серж, направляясь вслед за Панфиловым к двери. – Злая, бездарная, безобразная Царица-уродка!

Он уже чувствовал себя директором супермодного косметического салона.

Диана Савская теперь была конкуренткой Сержа Ефремова. И только.

Глава 5

Со следующего дня Серж Ефремов с головой ушел в новый проект, который обещал стать самым грандиозным в Москве. По крайней мере, Серж серьезно рассчитывал сделать его таким.

Накануне они тщательно обговорили все подробности сотрудничества. Серж очень настороженно ждал момента, когда Панфилов заговорит о прибыли, которую будет приносить проект.

Он ждал, что ему будут предложены кабальные условия, ну, может быть, чуть лучше, чем предложил бы Шиндлер. Отрабатывать деньги, затраченные на открытие заведения, он собирался не дольше года. Он просто представить себе не мог, что его салон не будет приносить баснословную прибыль, которая сразу же покроет все расходы на обустройство и раскручивание.

Самонадеянно, конечно, но Серж верил в свою удачу. А вот потом… Потом пойдет чистая прибыль, и вопрос о том, в чей карман она будет поступать, очень и очень сильно интересовал Ефремова. Пожалуй, даже посильнее, чем интересовали остальные вопросы, связанные с его будущим салоном.

Он не хотел попадать в новую зависимость от очередного хозяина. В конце концов, он вкладывал в этот проект свой талант! А это стоит гораздо дороже какого-то жалкого полумиллиона долларов! Серж очень хорошо знал себе цену и не собирался уступать свой талант за полцены. Его услуги стоят очень много.

Предложение Панфилова его поразило. Тот предложил ему совместное владение салоном и распределение прибыли фифти-фифти – 50 на 50. Причем отказался от возмещения издержек на осуществление проекта, то есть от полумиллиона долларов! И на идиота он нисколько не был похож. Скорее наоборот.

Серж некоторое время ломал голову над тем, почему Панфилов так поступает, но потом просто выбросил это из головы. Раз решил сделать так – значит это ему нужно. Значит, деньги для него не имеют такой ценности, как для подавляющего большинства остальных россиян. Что ж, это его дело. У Сержа теперь слишком много других забот, чтобы забивать себе голову такой ерундой.

Он обзванивал крупнейшие строительные фирмы, разговаривал с менеджерами, архитекторами, инженерами-вентиляционщиками, геологами, дизайнерами и прочими специалистами, пока не понял, что на постройку нового здания, обещанного ему, полумиллиона долларов просто не хватит. Это его слегка обескуражило, но помогло более трезво и реально взглянуть на свой проект.

Строить новое здание не было никакой необходимости. Не нужно было даже покупать здание, достаточно было взять его в аренду и сделать необходимый ремонт. Главное сейчас – открыть салон и запустить его на полную катушку, чтобы можно было раскручивать проект дальше и дальше и завоевывать симпатии клиентов. Все остальное придет потом.

Но даже этого он не мог сделать, пока Панфилов не выполнит первую часть их договора – не урегулирует вопрос с его прежним хозяином – ордынцем Сашей Шиндлером. Как Константин будет его урегулировать, Сержа совершенно не интересовало. Раз взялся, – значит, должен сделать, это полностью его проблема. Сержа волновал только один вопрос – когда Константин это сделает?

Константин не рассчитывал на то, что с Шиндлером удастся договориться или откупиться от него. Он слишком хорошо знал нравы таких людей и их представления о жизни. Они уверены, что, пока человек идет на компромисс, на него можно продолжать давить и угрожать ему. А как только он упрется и будет стоять на своем – просто его убить. И закрыть проблему.

Однако Панфилов решил закрыть проблему первым. Он сам убьет этого Шиндлера и тем самым расчистит путь Сержу Ефремову. От этого зависит, получит ли Панфилов то, на что надеется. Рисковать он не мог.

Вопрос с Сашей Шиндлером должен быть решен надежно, без всяких оговорок, без всяких «если». Потому что он будет последним, кто увидит прежнее лицо Константина Панфилова.

Район Ордынки Панфилов знал неплохо, хотя и не настолько, чтобы ориентироваться в нем с закрытыми глазами. Но, когда Серж рассказывал ему, где находится «резиденция» управляющего общаковой собственностью ордынцев, Константин отчетливо вспомнил небольшое трехэтажное здание на углу Пятницкой и Вишняковского переулка.

Первый этаж занимал ресторан с красноречивым названием «Трактир на Пятницкой». На втором этаже находилось казино, носящее официальное название «Зеро», но которое было больше известно как «Прощальный бакс». Часть третьего этажа занимали «нумера», в которых Шиндлер держал несколько «девочек» для «своих», то есть для постоянных клиентов. Можно было и со своей бабой подняться на третий этаж, но стоило это не дешевле, чем снять «девочку» Шиндлера.

Там же, на третьем, располагалась и небольшая «контора», где Шиндлер подсчитывал прибыль и ломал носы своим «шестеркам», когда те приворовывали слишком много. Бригадиры у него все со сломанными носами ходили, словно боксеры – профессионалы, хотя бокс большинство из них смотрели только по телевизору.

Брать его в «конторе» было практически невозможно. На это потребовался бы взвод ОМОНа как минимум. Первый охранный пост был выставлен Шиндлером у входа в ресторан, второй – на лестнице, ведущей на второй этаж, в казино, и третий – у дверей «конторы». На одном из них обязательно нашумишь, а это значит – провалишь всю операцию: у Шиндлера наверняка предусмотрен какой-то запасной путь отхода на случай непредвиденной опасности. Уйдет – и глазом моргнуть не успеешь.

Кроме того, Шиндлер, чтобы не иметь неприятностей, раз и навсегда запретил устраивать разборки в ресторане. Его охрана проверяла приборами каждого входящего и предлагала сдать оружие на хранение или отправиться в другое место.

Поначалу кое-кто скандалил, а потом привыкли. Понравилось даже. Да и правду сказать, в шиндлеровском «Трактире на Пятницкой» не было ни одного случая убийства. Случались иногда мордобития, когда дело кончалось выбитыми зубами и сломанными носами.

Но даже и любителей помахать кулаками охрана потом долго не пускала в ресторан, выполняя жесткий приказ Саши Шиндлера, который очень заботился о репутации своего заведения.

И, надо сказать, ресторан был на хорошем счету не только у милиции, но и у клиентов. Он пользовался славой самого безопасного заведения в Замоскворечье, а потому был весьма популярен. На так называемую «проходимость», то есть на число гостей за одну рабочую смену, Шиндлер пожаловаться не мог. И не жаловался. Ресторан приносил ровную стабильную прибыль, хотя ничего особенно выдающегося ее сумма, конечно, не представляла. Но Шиндлер характером был в свою любимую бабушку, старую еврейку Нину Георгиевну Шиндлер, которая любила повторять: «Курочка по зернышку клюет, а весь день сыта бывает!»

Нина Георгиевна тащила в квартиру всякий хлам, который попадался ей на глаза на московских улицах. Ее внук Саша с раннего детства запомнил атмосферу тотального скопидомства, которую создала бабушка в их семье. Он успел возненавидеть это качество в людях, но по-другому относиться к некоторым вещам уже никогда научиться не смог бы. Прежде всего – к деньгам. Бабушкина маниакальная страсть тащить все в дом приобрела у него вполне цивилизованную форму, но не стала от этого психологически менее интенсивной.

Константину пришлось поломать голову, прежде чем удалось решить ребус – как уничтожить Сашу Шиндлера? Но опыт в подобных делах у него был, слава богу, так что задача, в конце концов, обрела единственно верное решение…

Водила шиндлеровской «Ауди» – Витька по кличке Козел – отчаянно скучал, дожидаясь шефа, чтобы отвезти его после еженедельной «планерки» в сауну. Там Шиндлер отчитывался в сборах за неделю, а ордынская верхушка решала, какую часть прибыли вложить в дело, а какую – потратить на «неотложные нужды».

Дела у ордынцев в последнее время шли неплохо, недельная зарплата составляла приличные «куски». После того как сборами стал заведовать Шиндлер, у ордынцев модно стало тратить деньги не на баб и наркоту, а пристраивать их с умом. По примеру своего расчетливого и прижимистого «управляющего делами» ордынцы покупали недвижимость – любую, какая под руку попадется, в основном за границей, – открывали собственные магазинчики, автостоянки, покупали квартиры в Москве, которые потом сдавали внаем, и даже вкладывали деньги в акции предприятий, в основном германских.

Группировка стремительно приближалась к моменту своего распада, но понимал это, пожалуй, один Шиндлер. Он сознательно вел дело к разрушению самого понятия «общак», чтобы потом, воспользовавшись моментом, втихую убрать отколовшихся от общего дела лидеров группировки и забрать власть в свои руки.

Тогда он все вернет на свои места, но прибыль будет поступать только ему, не считая мелких подачек, которыми он будет кормить своих «шестерок». Саша Шиндлер был человеком нового времени и не собирался тащить в XXI век извращенные представления бабушки о том, насколько эффективны те или иные способы формирования первоначального капитала. Шиндлер мечтал повторить в России путь Рокфеллера или, на крайний случай, – Форда. Но для этого нужен был, как минимум, хотя бы небольшой автомобильный заводик, а денег не хватало даже на приличных размеров универсам. Лично у него не хватало, а это больше всего и беспокоило Сашу Шиндлера. Он собирался со временем обязательно стать первым, и не только в замоскворецкой «орде», его планы были более грандиозными, можно даже сказать – геополитическими.

Но Козел о планах шефа ничего не знал. Он каждую неделю дожидался его по нескольку часов в машине возле «Трактира», пока Шиндлер пускал кровь из носов тем своим бригадирам, у кого руки оказывались слишком «загребущими». Сеть доносчиков, которые следили за бригадирами, работала четко, и Шиндлер всегда знал уровень дохода в каждой из бригад.

Каждому из них было, за что разбить нос. Некоторым и головы давно бы уже пора было поотрывать, но с этим успеется. Нужно сначала с верхушкой разобраться, прижать остальных гораздо проще.

Козел окончательно извелся от скуки. Его мучения усугубляли звуки музыки, доносившейся из ресторана. Люди отдыхали, пили водку, раскручивали баб на посещение третьего этажа, а он торчал тут трезвый, как дурак, и голодный до баб, как полярник.

Кличку Козел он получил давно, когда только появился в одной из ордынских бригад и умудрился проиграть раз двадцать подряд в «козла».

А потом замечено было за ним, что ни одну бабу пропустить мимо себя он не может спокойно – начинает дергаться, чуть ли не подпрыгивать, руку в карман сует, шары свои перекатывает, слюни распускает, короче, начинает «козлить». Так и приклеилось навсегда – Козел.

«Да что я, бля, сижу тут! – вяло возмутился измучившийся ожиданием шефа Козел, хорошо понимая, что будет сидеть ровно столько, сколько понадобится Шиндлеру. – Хоть "спидюшник" почитать, что ли?»

Выбравшись из машины и устало потянувшись, Козел направился к киоску «Роспечати», стоявшему на углу, метрах в ста от входа в ресторан. «Спид-Инфо» был его любимой газетой. Живое воображение отчасти скрадывало ему часы вынужденного безделья – он представлял очень подробно все, о чем было написано в газете, причем в главной роли видел себя и часто, прочитав ее «от корки до корки», чувствовал себя опустошенным, словно и в самом деле трахнул всех, о ком только что прочитал, даже ощущал некоторое отвращение к женскому телу. Но это было просто от пресыщения, Козел не волновался, и отвращение его не беспокоило. Он хорошо знал, что – не навсегда, и уже, скажем, через полчаса у него наверняка возникнет желание полистать вновь тот же самый номер «спидюшника», который он только что проштудировал. И снова он будет представлять себя в главной роли.

Козел уже предвкушал, как развалится в машине, положит газету перед собой на руль и, засунув руку в карман, будет читать…

В это время кто-то не сильно, но настойчиво дернул его за руку.

– Че ты, бля! – воскликнул Козел, взглянув на мужика с видеокамерой, цепко ухватившего его за рукав черной куртки.

– Съемочная группа НТВ, – произнес мужик, направляя на Козла камеру. – Опрос общественного мнения. Ваш ответ для наших телезрителей!

Но Козел уже пришел в себя от неожиданности и, протянув вперед руку, закрыл объектив. Он тут же вспомнил, что видел по «телеку» такие кадры – точно так же закрывался от кинокамер Резо Гургадзе, когда его брали менты прямо в его вотчине, в Орехове, которое с тех пор «осиротело» и до сих пор живет без «смотрящего».

– Разрешение есть от шефа? – спросил он в полной уверенности, что Шиндлер не мог никому разрешить никакую съемку. – Пошел ты!

– Если бы выборы состоялись сегодня, – не смутила его некоммуникабельность человека с камерой, – за кого бы вы проголосовали?

– За коня в пальто! – решил перейти в наступление Козел. – Вали отсюда!

– Кого вы имеете в виду? – уточнил репортер. – Жириновского? Лебедя? Или Путина?

– Я тебя щас поимею! – разозлился Козел. – Достал, сука!

Он переложил газету в левую руку и ударил репортера правой в переносицу. Он видел, что точно так – сильно, неожиданно и точно в переносицу – бьет Шиндлер своих нечистых на руку бригадиров.

Козел тоже ударил неожиданно, как ему казалось. Но долбаный «репортер» сделал какое-то неуловимое движение, поймал руку Козла за запястье и, резко вывернув, уронил его мордой об асфальт. Видеокамера при этом отлетела в сторону и наверняка разбилась, но репортер не обратил на это никакого внимания.

– Ой, сука! Больно же! – простонал ошеломленный таким поворотом дела Козел, чувствуя, как из разбитого об асфальт носа ручьем потекла кровь.

Самое обидное – свежий номер «Спид-Инфо» оказался почему-то у него под носом, и кровь текла на газету.

– Ты что же, козел, журналистов не уважаешь? – спросил репортер. – Напрасно ты это! Мы и для тебя тоже – хоть четвертая, но власть.

«Откуда он меня знает? – испуганно подумал Козел. – Легавый? Чего-то про власть плетет… Вот попал! Надо было сказать ему, что я за этого, за Жирика, да и хрен бы с ним. Че я связался? А он – точно легавый, погонялу мою знает. Только че ему от меня надо, я же чистый сейчас, как новый памперс!»

Но тут же удар по затылку чем-то тяжелым и тупым лишил его возможности ответить на свой вопрос. Глаза у Козла закатились, и он ткнулся лицом в перепачканную кровью газету.

Константин спрятал в карман пистолет, рукояткой которого ударил шиндлеровского водителя по затылку, и, подхватив его под мышки, быстро оттащил в подъезд соседнего дома. Там он уложил его в темный угол под лестницей, вытащил у него из кармана ключи от машины и направился к ресторану. Первый этап операции прошел успешно. Осталось дождаться самого Шиндлера.

Панфилов рассчитывал расстрелять Шиндлера в тот момент, когда тот будет подходить к машине, не подозревая, что в ней ждет засада. А потом – на той же машине – покинуть место происшествия, предоставив шиндлеровской охране палить в белый свет, как в копеечку. Однако вышло все не так, как он предполагал.

Впрочем, Константина это не обескуражило, он знал, что ситуация слишком часто развивается непредсказуемым образом и нужно быть готовым к любому повороту событий. Только тогда из всех, кто оказался в этой ситуации, в живых останешься именно ты. Это знание приобретено им дорогой ценой – ценой гибели друзей, ценой смерти людей, которыми он дорожил и которые его любили.

Минут сорок он просидел в машине, поглядывая на дверь ресторана, из которой, по его расчетам, вот-вот должен был появиться Шиндлер. Публика постоянно входила в ресторан и выходила из него, но Шиндлера все не было.

Внимание Константина привлекла девица лет двадцати. Константин вначале смотрел на нее просто так, машинально, поскольку она маячила перед входом в поле его зрения. Но она, спотыкаясь, направилась к машине, и он тут же напрягся, приготовившись ко всяким неожиданностям, которые могут вмешаться в его заранее разработанный и продуманный план действий.

Девица подошла к машине и, уперев одну руку в бок, постучала другой в стекло. Ее пошатывало даже тогда, когда она стояла на месте. Казалось, что качается она от того, что внутри у нее, словно в бутылке, бултыхается алкогольный коктейль.

– Козел, хватит спать! – сказала она пьяным голосом. – Открой дверь. Долго я тут торчать буду? Меня уже ноги не держат.

«Ну, что ж! – подумал Константин. – Добро пожаловать!»

Он перегнулся через сиденье и открыл заднюю дверь. Пока девица сосредоточенно влезала в машину, задрав и без того короткую юбку, Константин низко склонился над рулем, спрятав от нее свое лицо и сделав вид, что ковыряется в передней панели.

– Ох, как мне плохо! – простонала девица. – Козел, ты любишь трахать пьяных баб? Таких, чтобы в стельку, как я сейчас?

Константин не ответил. Он не решил еще, как поступить ему с девицей.

– А вот Саша обожает, – хихикнула девица. – Извращенец чертов! Боится, что ли, нас, трезвых? Ну и правильно боится, урод!

– Скоро он там? – спросил Константин, не разгибаясь. – Ждать надоело.

– У тебя, Козел, работа такая, – глубокомысленно изрекла девица. – И у меня такая же. Он меня уже заездил, скотина. Говорит сейчас: «Будь готова, скоро поедем!» Командир хренов! Я всегда готова! Если заплатят хорошо. А он мне вчера не заплатил, это, говорит, у тебя субботник коммунистический. Козел, ты не знаешь, что такое субботник? Вчера же среда была, а не суббота, почему же он сказал – субботник?

Константин выпрямился и повернулся лицом к заднему сиденью.

– Тебя как зовут-то?

Панфилову вдруг пришло в голову, что убивать Шиндлера на глазах его охраны, пожалуй, неосторожно. Охранники могут увязаться за ним, и еще неизвестно, удастся ли ему их сбросить с «хвоста».

Константин подумал, что лучшим вариантом было бы увезти Шиндлера подальше отсюда и там спокойно с ним разделаться. А девица, кстати, может помочь, успокоить Шиндлера, если тот что – то заподозрит, пока будет идти к машине. Шиндлер не должен ничего заподозрить, иначе план сорвется и нужно будет начинать все сначала, а после неудачного покушения на себя Шиндлер наверняка примет повышенные меры безопасности, усилит охрану и на люди лишний раз будет стараться не показываться. То есть задача Константина в очень большой степени усложнится. Стоит ли создавать себе лишние трудности?

Девица наконец сосредоточила взгляд на его лице. Потрогала пальцами виски. В лице ее появилась некоторая осмысленность.

– А где же Козел? – спросила она и вновь посмотрела на Константина с сомнением. – Ведь ты же, по-моему, не Козел?

– На курсах машинного доения, – слегка усмехнулся в ответ на ее вопрос Константин. – Я его туда в качестве учебного пособия отправил. Пусть послужит делу просвещения отечества.

– А ты чего тут делаешь? – зло спросила девица и вдруг заорала на него. – Где Козел?! Что ты сделал с Козлом? Куда ты его дел? Чего тебе тут надо? Ты машину, что ли, угнать хотел?

Она вдруг пьяно рассмеялась.

– Ой, не могу! У Шиндлера! Машину угнать! – давилась девица пьяным истерическим хохотом. – Ну ты попал! Ну додумался!

Константин резко ударил ее тыльной стороной ладони по лицу.

– Заткнись! – прикрикнул он.

– Больно! – взвизгнула девица, но замолчала и притихла.

Хмель, похоже, с нее слетел. Она уже не думала, что сидящий за рулем человек намерен угнать машину Шиндлера. Он, похоже, собрался… Она уже ясно поняла, зачем этот человек забрался в машину Шиндлера… Но она-то тут при чем? Шиндлер, конечно, сволочь, но она в этом деле участвовать не собирается, на хрен ей это нужно было…

– Отпусти меня… – попросила девица плаксиво.

– Тихо! – вновь прикрикнул на нее Константин, потому что в этот момент на крыльце ресторана показался сам Саша Шиндлер – невысокий, но крепкий, накачанный, коротко стриженный и небритый.

До машины Шиндлеру оставалось пройти метров десять. Константин включил зажигание, и машина негромко заурчала, готовая сорваться с места по его приказу. Шиндлер явно не торопился.

– Позови его! – быстро приказал Константин девице, так как заметил, что Шиндлер слегка замедлил шаги, словно почуял, заподозрил что-то неладное. – Крикни, что ждешь его!

Девица немного приоткрыла дверцу, покосилась на смотрящий на нее ствол пистолета в руке Константина и зло крикнула:

– Ну чего ты застрял? А то я сейчас с Козлом уеду! Он всегда готов!

– Я те уеду, стерва! – пытаясь засунуть сотовый телефон во внутренний карман и никак не попадая в него, проворчал Шиндлер, который был уже шагах в четырех от машины. – Напоролась опять! Я тебе сейчас трезвяк устрою! Дай только до хаты добраться.

Саша Шиндлер лениво сделал свой обычный знак ожидавшему его у дверей ресторана охраннику: все в порядке, мол, я уехал.

Когда он взялся за ручку дверцы, Константин вновь склонился над передней панелью и принялся ковыряться под рулевой колонкой. Он не видел Шиндлера, но четко ориентировался по звукам, понимая, какие именно движения совершает тот. Константин был, как сжатая пружина, готовая распрямиться в тот же момент, как только он услышит, что Шиндлер ведет себя в чем-то не так, как ведет себя человек, спокойно садящийся в машину.

– В сауну! – приказал Шиндлер, усаживаясь рядом с Константином на переднем сиденье. – И побыстрей, там ждут уже.

Константин резко выпрямился, и мгновенно его правая рука, опережая движение сидящего рядом с ним человека, ударила Шиндлера по горлу ребром ладони. Удар получился жестким, поскольку голова Шиндлера оказалась прижата к подголовнику кресла, в котором он сидел. Константин не услышал, а скорее почувствовал, как в момент удара в горле у Шиндлера что-то хрустнуло.

Саша Шиндлер попытался было выхватить пистолет из-за пояса, но захрипел, закашлялся, глаза у него вылезли из орбит: вряд ли он что-то видел при такой боли. Шиндлер схватился руками за горло.

Константин надавил педаль газа, и машина с места резко взяла под восемьдесят. Правил Панфилов одной левой рукой, поскольку правая у него была занята пистолетом, который он буквально воткнул Шиндлеру в щеку и заставил вжаться в дверцу машины.

– Сидеть! – крикнул приглушенным, но очень серьезным голосом. – Пристрелю!

Его приказ был обращен, собственно, не к Шиндлеру, а к девице, вознамерившейся помочь Шиндлеру – не иначе, как спьяну. Резкие движения на переднем сиденье ее, вероятно, взволновали, и она решила тоже принять участие. Но алкоголь помешал ей сделать правильный выбор. По привычке она приняла сторону Шиндлера.

В зеркальце заднего вида видно было, как она чем-то замахивается, собираясь ударить Панфилова по голове. Константин, конечно, не опасался этого удара, но ему пришлось осуществить свою только что произнесенную угрозу.

Панфилову ничего не оставалось другого, как выстрелить. Не в девицу, конечно, а в Шиндлера, – его ни на секунду нельзя было спускать с прицела, иначе роли тут же поменялись бы. Пистолет торчал за поясом Шиндлера, и для того чтобы воспользоваться им, необходима была всего одна секунда.

Если бы Константин не выстрелил, Шиндлер не стал бы медлить. Вмешательство его подружки только ускорило развязку и приблизило трагический, но закономерный конец его недолгого владычества на Ордынке. Он умер раньше, чем девица нанесла свой удар. Стекло справа от Шиндлера оказалось забрызганным кровью. Кровавые концентрические круги вокруг небольшого отверстия в стекле, сквозь которое прошла пуля, навылет пробившая голову Шиндлера, начали оплывать вниз и стекать на дверцу машины.

Девица наконец ударила-таки Константина чем-то по голове, но на это не стоило обращать внимание. Она была опасна только до тех пор, пока Шиндлер был жив и мог выстрелить. Кажется, она ударила Константина каблуком босоножки. Он поморщился и резко затормозил машину в пустынном переулке. Тело Шиндлера занесло при развороте машины, и оно по-приятельски навалилось на правое плечо Константина. Тот легким движением оттолкнул его обратно к правой дверце машины.

– Не стоит, Саша, не будем обниматься на прощание, – сказал он, доставая сигарету и закуривая. – При твоей жизни мы не были настолько близки, чтобы проявлять сейчас сентиментальность.

Девица, поджав колени к подбородку и обхватив их руками, не отрываясь, смотрела на Константина. Хмель ее, похоже, прошел окончательно.

Константин курил, размышляя, что ему делать дальше, куда определить труп. Задача была не такой уж и сложной, но Константин имел привычку доделывать все до конца и доделывать качественно, без халтуры, чтобы не приходилось потом жалеть о минутах расслабленности, когда дело уже кажется сделанным и остались какие-то мелочи. Константин прекрасно знал, что именно на мелочах «сгорает» большинство из тех, кто вообще «сгорает».

Появляться на улице с оживленным движением на машине, окно которой забрызгано кровью, с трупом на переднем сиденье, было бы верхом глупости. Или совершенно отвязанной наглости. Но ни то, ни другое Константину свойственно не было.

Шиндлера нужно было просто оставить в его тачке, и пусть дожидается, когда кто-нибудь обратит внимание на машину, стоящую в тихом месте. Может пройти немало времени, пока отыщется такой любопытный. А может быть, труп обнаружат через несколько минут, – например, пацанва, потрошащая машины, оставленные без присмотра. Но в этом случае они вряд ли побегут в милицию. Словом, некоторое время у Константина есть для того, чтобы спокойно покинуть это передвижное место действия последней драмы в жизни Саши Шиндлера.

Но сначала нужно было разобраться с девчонкой, а заодно объяснить ей ситуацию, если она сама ее еще не до конца поняла.

– Ты так и не сказала мне, как тебя зовут, – спросил он, повернувшись к девице, вновь забившейся в угол салона. – Впрочем, мне это и ни к чему знать. Сейчас ты пообещаешь мне, что навсегда забудешь последние полчаса своей жизни. Тогда я тебя отпущу.

Константин сделал небольшую паузу и посмотрел на девицу, но она сидела, не шевелясь. Ее плотно сжатые губы слегка подрагивали, и хорошо заметной мелкой дрожью тряслась левая коленка. Правая нога оставалась почему-то неподвижной.

– Если же ты хоть что-то еще помнишь, – продолжал Константин, – я оставлю тебя тут наедине с Сашей, и сидеть ты тут будешь до тех пор, пока кто-нибудь не позвонит в ментовку. Но на этом твои неприятности не закончатся, они только начнутся. Поскольку ты должна будешь объяснить, как оказалась заперта в машине с убитым только что бандитом. И попробуй доказать этим «пинкертонам», что это не ты его ухлопала. Из ревности, например. А потом сама себя заперла в машине с дорогим тебе покойником… Они ничего не поймут и будут держать тебя до тех пор, пока не придумают, как его…

Константин кивнул в сторону тела застреленного им Шиндлера.

– …убийство повесить на тебя. Какой вариант ты предпочитаешь?

Девица зачем-то закивала, готовая поклясться, что она сделает все так, как он говорит, хотя Константин ничего ей и не приказывал. Просто у нее от страха язык не шевелился. А сидеть с мертвым в залитой кровью машине и дожидаться появления ментов с их неизбежными вопросами – это было вообще что-то невообразимое, это был просто фильм ужасов!

– Вот и хорошо, – улыбнулся Константин. – Вот и чеши отсюда. И помни, что ты ничего не видела и не слышала. Из ресторана сразу пошла домой. Пешком. Как уезжал Шиндлер – не видела. И вообще ничего не помнишь, пьяная была.

Девица продолжала судорожно кивать. Видно было, что ей не терпится выскочить из машины. Она явно делала над собой усилия, чтобы не поворачивать голову в сторону окровавленной правой передней дверцы и приткнувшегося к ней шиндлеровского тела.

– Давай! – скомандовал ей Константин и открыл дверцу. – И не дай бог, придется встретиться!

Он смотрел с минуту, как выскочившая из машины девица, не разбирая дороги, бежит прямо по лужам от него в сторону. Она бежала босиком, размахивая зажатыми в руке босоножками. Никакого желания оглядываться у нее явно не было.

Константин спокойно выбрался из машины, закрыл ее на ключ, поднял воротник куртки – дождь накрапывал мелкий и нудный, словно осенью, хотя до нее было еще порядочно…

Странное чувство удовлетворения испытывал Константин. И вовсе не от того, что ему удалось убить Шиндлера. Настроение его заметно поднялось, наверное, от сознания того, что он отпустил попавшуюся под руку глупую девицу.

А ведь мог убить, да и нужно было бы убить, если уж руководствоваться здравым смыслом, хотя бы потому, что она оказалась ненужным свидетелем. Раньше он так и поступил бы, прислушавшись к внутреннему голосу, который требовал подстраховаться.

Константину тем более приятно было осознавать, что он поступил вопреки логике. Да и разве можно называть здравым рассуждение, толкающее на убийство ни в чем не виновного человека? Разве есть ее вина в том, что она оказалась рядом с Шиндлером в момент его смерти? Хотя, может быть, и есть…

Кажется, он поступил здраво, оставив ее в живых.

Глава 6

Константин выполнил первое условие. Теперь Серж был свободен от опеки криминального мира и мог самостоятельно раскручивать собственный проект. Любой, даже самый сумасшедший.

В принципе, он мог бы и не выполнять своего обязательства. Но не смог бы расстаться с Панфиловым, не получив от него обещанных денег. Где же найдется идиот, который пройдет мимо полумиллиона долларов и не нагнется, чтобы поднять эти деньги? Тем более что все, что требовалось от Сержа, – сделать Константину новое лицо, то есть работу, выполняя которую, Серж увлекался настолько, что забывал обо всем на свете, кроме одного – соперничества с господом богом.

Ефремов потребовал с Панфилова аванс на приобретение необходимого для операции оборудования и препаратов. Превращение Панфилова в другого человека должно было происходить в маленькой мастерской, которую Серж оборудовал в своей квартире. Константин должен был обрести новое лицо там же, где окончила свои дни Валька-Вакансия и родилась Долли-Шлягер.

Ефремов показал Жигану эскиз того, что у него должно было получиться. Константин остался доволен. В лице, которое взглянуло на него с листа бумаги, не было ничего общего с обликом Константина Панфилова. И это было для Константина самым главным. Никакие другие вопросы его не интересовали: например, длина носа или форма ушей. Лишь бы не было похоже на то, что было раньше. Его волновали не абстрактные эстетические проблемы, а вполне конкретные вопросы идентификации личности.

Операцию Серж делал под общим наркозом. Но вовсе не потому, что она была особенно болезненна. В принципе, можно было делать и под местным наркозом, а в крайнем случае – и вообще без наркоза. Не сильнее зубной боли, Константин вытерпел бы. Но Ефремову требовалась полная неподвижность материала.

Человека, над лицом которого он работал, Серж называл про себя не иначе как материалом. Приняв решение об операции и получив от клиента согласие, Серж относился к нему как к абсолютно лишенному собственной воли объекту, неодушевленному биологическому материалу, который требуется раскроить.

Любое движение пациента во время операции приводило его в бешенство, поскольку могло перечеркнуть результат тонкой и кропотливой работы. Заказчик ничего не должен видеть, слышать, чувствовать и думать во время операции, чтобы не мешать Сержу творить новое лицо. Творчество – это интимный акт, и художник должен быть в абсолютном одиночестве, творя свой шедевр, чтобы к его творческой воле не примешивалось ничье постороннее влияние. Только художник – наедине со своим творением.

Это как половой акт – много ли есть любителей трахаться на глазах у всех. Это дело только двоих – мужчины и женщины. Творчество – это еще более высокий уровень сосредоточенности и предельной откровенности человека перед самим собой.

Константин полностью доверился человеку, в абсолютной власти которого он будет находиться во время операции. Он видел в Серже одержимость искусством и понимал, что ничего важнее воплощения этого искусства в созданном им новом лице для Сержа не существует. Поэтому он был абсолютно спокоен, когда Ефремов уложил его на стол и ввел в вену какой-то наркотик.

Лицо склонившегося над Константином Сержа, внимательно наблюдавшего за его зрачками, вдруг потеряло четкие очертания и начало меняться, превращаясь в лица людей, воспоминание о которых отзывалось в Константине острой душевной болью.

Над ним стоял то его друг, которого разорвало в клочья на мине в Афганистане, то вор в законе Артур, смерть которого потрясла Константина своей нелепостью, то вдруг ему казалось, что на него смотрит с немым укором Маргарита, словно спрашивая, почему он не успел ее спасти от руки убийцы…

Лица начали меняться стремительно, как в телевизионной рекламе, Константин не успевал почувствовать боль утраты каждого из этих людей, он только понимал, что на глазах у него появились слезы. Наконец мелькание лиц прекратилось. Одно, до боли знакомое, лицо смотрело на него каким-то отрешенным взглядом, ни в чем не укоряя и ничего от него не требуя.

Константин почувствовал, что должен вспомнить этого человека. Если это ему не удастся, он навсегда перестанет быть самим собой – вместе со своей внешностью потеряет что-то важное, что делало его Константином Панфиловым, носившим когда-то кличку Жиган.

Ответ был совсем рядом, нужно было только чуть сосредоточиться, и память подсказала бы имя этого человека. Неожиданно лицо склонившегося над Константином человека начало прямо на глазах у Константина чернеть и обугливаться в языках пламени.

Константин застонал, и глаза его непроизвольно закрылись, чтобы не смотреть на этот огонь, сжигающий близкого и дорогого ему человека. Но обугленное лицо не пропало совсем, огонь продолжал бушевать перед закрытыми глазами Константина.

«Игнат!» – пронзила его мозг мысль, само содержание которой было нестерпимой болью. Когда-то эта боль была постоянной, непрерывной, и только в последнее время Константин начал о ней понемногу забывать, она притупилась и стала привычной.

Константин застонал и наконец потерял сознание.

Он вспомнил, чье это лицо. Это было лицо его младшего брата, сожженного бандитами в топке. Лицо, которое он долго пытался забыть.

…Закончив операцию, Серж долго сидел над застывшим в наркотическом оцепенении Панфиловым и вглядывался в черты только что созданного им нового лица. Он устал от напряжения, владевшего им три часа, пока шла операция.

Работать одному, без ассистента, было неудобно, но таково было условие, поставленное перед ним Константином, – операцию Серж будет делать один, иначе вообще разговаривать не о чем. Серж, конечно, согласился – потому что отказаться не мог.

От этой операции, от того, насколько Константин останется удовлетворен ее результатом, зависело его будущее. А будущее Сержа ожидало великое, по крайней мере он сам в этом был уверен.

Он выкурил полпачки «Marlboro», когда, наконец, Панфилов слабо застонал и веки его слегка дрогнули. Серж тоже вздрогнул.

«Сейчас! – подумал он. – Еще несколько минут, и я узнаю, не отвернулся ли от меня мой ангел-хранитель. В принципе я, конечно, свалял большого дурака, когда не настоял на предоплате. Надо было до операции заставить его перевести все деньги на мой счет или хотя бы часть денег. А если он сейчас очнется и нагло рассмеется мне в лицо? И скажет, что, кроме "спасибо", мне не причитается никакого другого гонорара? Что, если это самое обычное "динамо" в духе Шиндлера? Что я буду тогда делать?»

Серж сжал правую руку и почувствовал боль в пальцах. Он удивленно взглянул на свою руку и увидел, что сжимает скальпель.

Два пальца оказались порезанными, кровь сочилась из неглубоких ранок и собиралась на сгибах, набухая тяжелыми темно-вишневыми каплями, притягивая к себе взгляд.

Бросив скальпель на столик с инструментами, Серж вытер кровь куском бинта, крепко прижал ранки, чтобы остановить кровь, и вдруг беззвучно рассмеялся, чувствуя непонятное, но приятное головокружение – то ли от этого смеха, то ли от своих ожиданий, которые должны были вот-вот наконец-то исполниться.

«Пусть только попробует! – подумал он. – Я убью его. Пусть только попробует! Он заплатит мне эти деньги, чего бы мне это ни стоило!»

С операционного стола, на котором все еще лежал Константин, вновь раздался легкий стон, и Серж забеспокоился. Для пациента операция была и не особенно сложной, и не особенно болезненной. У него не могло быть острой боли, которая заставила бы его стонать. Да и совсем не похож был Константин на человека, который обращает внимание на физическую боль…

Серж подошел вплотную к столу, взял безвольную руку Панфилова, нащупал пульс, сосчитал и пожал плечами. Все было нормально.

– Игнат! – тихо простонал Константин.

Серж усмехнулся.

Вот в чем дело. Он сделал все на высшем уровне, операция прошла блестяще, и, если пациентом овладели какие-то болезненные ощущения, виноват в этом не хирург. Это память. Наверное, этот Константин – очень сильная личность, если его подсознание так сопротивляется потере привычного для него лица. Вот оно и вытащило из глубин психики что-то такое, что намертво связывает Константина с его прежней жизнью.

«Что это еще за Игнат? – с отстраненным интересом подумал Серж. – Любовник? Вообще-то он совершенно не похож на голубого, у меня на них нюх хороший. Здесь что-то другое…»

– Игнат! – вновь простонал Панфилов, и веки его слегка приоткрылись, показав бессмысленные еще глаза. – Прости меня, Игнат…

Серж метнулся за зеркалом. Сейчас он придет в себя. Нельзя было упускать этот момент. По его реакции на новое лицо можно понять, нравится оно ему или нет. Но, кроме этого, можно уловить и самое главное – собирается он обмануть Сержа или нет? Серж должен знать это сразу. Если только он поймет, что его опасения имеют под собой реальные основания, то…

Так и не ответив самому себе, что же он в этом случае сделает, Серж метнул быстрый взгляд на поблескивающий в электрическом свете скальпель на столе с инструментами и вновь впился глазами в приходящего в себя Константина, перед лицом которого он держал небольшое квадратное зеркало. Серж приготовил это зеркало еще три дня назад, когда в деталях продумывал предстоящую операцию и представлял себе момент, когда Константин откроет глаза после наркоза. Первое, что он должен увидеть, – собственное отражение.

«Ну! – подумал Серж. – Ну же!»

Константин открыл глаза.

– Игнат… – повторил он еще раз, смотря на свое отражение в зеркале.

Жиган еще не понимал, что он видит. Не сразу вспомнил, где он, почему лежит на каком-то столе голым по пояс и по горло укрыт простыней.

«Больница? – мелькнуло у него в голове. – Ранен? Когда?»

Потом он вспомнил, зачем он здесь, быстро взглянул на Сержа, держащего перед ним зеркало, и не смог удержаться от желания посмотреть на свое отражение. На этот раз уже вполне осознанно, понимая, что именно рассматривает.

Его лицо. Его новое лицо.

Из зеркала смотрел совершенно незнакомый ему человек. Константин хорошо знал, как он выглядит. Во время вынужденного заточения в квартире в последние недели он часто и подолгу рассматривал себя в зеркале, пытаясь понять, случайно ли складывается его жизнь, или он сам программирует все те события, что случаются с ним.

Он хорошо понял, что его жесткое волевое лицо для многих из тех, кто вставал на его пути, было чем-то вроде визитной карточки. По лицу отчетливо читались черты характера. Особенно – ярко выраженное стремление побеждать противника, неумение отступать и уступать.

Человек, смотрящий из квадрата зеркала, подрагивающего в руке Сержа, был намного мягче, чем Жиган.

Как ни пытался Константин понять, что же именно сделал Серж с его лицом, но так и не сумел этого определить. Он не видел ни одного шва на этом новом лице, и тем не менее оно было совершенно другим, чем его прежнее.

Константин тяжело поднял руку и хотел коснуться своей щеки. Серж едва успел поймать руку на полпути к лицу.

– Не так скоро, дорогой мой, – сказал он. – Не спешите. Пару дней вам придется верить только глазам и не пытаться проверить свое ощущение с помощью осязания. Поверьте мне на слово – это вам не снится и не мерещится. Это на самом деле ваше новое лицо.

Серж убрал зеркало и довольно улыбнулся. Он, кажется, мог чувствовать себя спокойным. Он был удовлетворен реакцией Константина.

– Вам понравилось? – все же спросил он, хотя и понимал, что не надо об этом говорить, что он в чем-то проигрывает, спрашивая. Нужно бы проявить побольше выдержки и сдержанности, но сил на это у него не хватало.

– Не знаю… – пробормотал Константин. Он и в самом деле еще не мог этого понять.

Он ухватился руками за края стола, тяжело поднялся и сел. Простыня упала, обнажив грудь. Грудные мышцы рельефно напряглись, и Серж испытал легкий трепет при виде его мускулатуры, хотя и презирал себя за смятение, которое им овладело при мысли о физических возможностях этого человека.

– Дай мне фотографию, – сказал Константин с напряжением в голосе.

Серж протянул ему снимок, сделанный с помощью «Полароида» накануне операции.

Константин взял фотографию и долго вглядывался в нее. Потом он посмотрел на Сержа и нетерпеливо, резко потребовал:

– Зеркало! Дай зеркало!

Несколько раз он переводил глаза со снимка на зеркало и обратно. Серж перестал понимать, что творится в голове Константина.

«Неужели этому идиоту не нравится, что я с ним сделал? – подумал Серж. – Мне нравится и даже очень, а ему, видите ли, – нет!»

– Не похож! – подтвердил, наконец, свое первое впечатление Константин. – Совсем не похож. Это – другой человек.

Он попробовал улыбнуться, но, к его удивлению, это не получилось. Мышцы лица как будто спали и не желали просыпаться, как он их ни напрягал. У Константина даже возникло желание помочь своему лицу руками – раздвинуть губы в улыбку. Вместо улыбки у него вышло что-то, лишь отдаленно напоминающее легкую гримасу.

Серж, видя, что Константин, сделав это открытие, испытывает легкую панику, торопливо, может быть, даже несколько суетливо, поспешил пояснить:

– Это временно. Пройдет через пару дней. Обычное послеоперационное оцепенение мышц. Я просто забыл предупредить…

Сказав это, Серж почувствовал, что ему противно за эту суетливость. Разве так ведут себя настоящие гении? Гений в любой ситуации должен знать себе цену и не прогибаться ни перед кем.

Константин встал. Серж тут же метнул быстрый взгляд на скальпель. Все рассуждения о том, как подобает вести себя гениям, сразу же вылетели у него из головы, и он спросил встревоженно:

– Это то, чего ты хотел, не правда ли? Я выполнил условия нашего договора.

– Я тоже их выполню, – ответил Константин. – Можешь не беспокоиться.

– Пару дней я, конечно, могу подождать, – тут же воскликнул Серж, голос которого дрожал от радостного возбуждения. – Но, боюсь, больше не выдержу. Дня через два мы отправимся «в закрома», как говаривал один весьма известный господин, – за деньгами?

Константин посмотрел на Сержа и вдруг засмеялся жутким смехом. Мышцы его лица оставались неподвижными, он даже не улыбался, но – смеялся. Смеялся из-под непроницаемой маски.

Все еще смеясь, Константин взял фотографию, чиркнул зажигалкой и поднес язычок пламени к углу снимка. Фотографическая бумага горела плохо, Константин смотрел, как черты его прежнего лица постепенно исчезают в пламени. Уголок обугленной фотографии и горстка пепла – все, что осталось от прежнего Жигана, от Константина Панфилова. Все! Наконец-то он навсегда расстался со своим прошлым.

Серж смотрел на него напряженным взглядом, думая о том, что ему удалось самое трудное – изменить божий замысел. И получилось очень неплохо – не хуже, чем было скроено богом. Это была редкая творческая удача Сержа, и он уже гордился ею, как одним из очень важных для себя достижений.

Наконец Константин перестал издавать хриплые звуки, которые не могли быть не чем иным, кроме смеха, и от которых ему самому стало жутковато, и сказал:

– Деньги ты получишь сейчас… Я не люблю тянуть с делами.

Панфилов вышел из «операционной» в соседнюю комнату, где на кресле лежала его рубашка, часы, джинсы.

Он нагнулся и поднял с пола «дипломат». Положив его на кресло, он щелкнул замками и приподнял крышку.

Серж увидел, что «дипломат» доверху, как ему показалось, набит долларами.

«Тут никак не меньше полумиллиона!» – подумал Серж, с трудом удерживаясь от желания вцепиться в этот «дипломат» и больше не выпускать его из рук.

Константин резко захлопнул крышку и протянул «дипломат» Сержу.

– Держи, – сказал он. – Они твои. Я доволен. Я тоже выполняю условия нашего договора. Ты их честно заработал.

– Все! – выдохнул Серж, прижав «дипломат» к груди. – Свободен!

Он вдруг поднял глаза к потолку и пробормотал еле слышно:

– Спасибо тебе! Я знал, что ты меня не бросишь! Я верил в удачу.

Константин понял, что благодарит Серж не его. Может быть, бога, может быть, еще кого-то, во всяком случае, его это не касается. Какое ему, в конце концов, дело до этого? Абсолютно никакого. Есть вопрос, который его волнует гораздо сильнее.

– Никто… Ты слышишь меня? Никто не должен знать, что ты сделал мне операцию. Никто не должен знать, что тот человек на фотографии имеет ко мне отношение. Никто! Ты хорошо меня понял?

Серж усмехнулся. Ему было наплевать на то, что собирался делать Константин дальше, на его прошлое и на то, почему он захотел изменить внешность.

Деньги Серж получил, и это – самое главное. Остальное его не касается.

Глава 7

Полностью расплатившись с Сержем, Константин не остался без средств к существованию. Денег, добытых им вместе с Макеевым, погибшим от рук бандитов, хватило и на то, чтобы купить чистые документы, и на то, чтобы приобрести квартиру, правда, не в самом центре Москвы, но недалеко от Садового кольца. И еще осталось немало, чтобы не беспокоиться хотя бы первое, впрочем, достаточно неопределенное время.

Константин долго привыкал к своему новому существованию. Вместе с приобретением нового лица и новой фамилии отпала необходимость прятаться и скрываться от посторонних взглядов, и это было непривычно, даже странно для Константина.

Выходя на улицу, он часто вздрагивал, встретив устремленный на него взгляд, оглядывался в поисках слежки. Чувство безопасности было непривычно и даже неудобно, словно новый костюм, сшитый не по мерке, словно чужая жизнь.

Впрочем, он был уже не Константином. Паспорт, который лежал в его кармане, утверждал, что теперь его зовут Кирилл Петрович Потапов и он коренной москвич. И это было еще одной обновкой, к которой он никак не мог привыкнуть.

Постепенно жизнь его входила в новую колею. Реалии существования Константина Панфилова по кличке Жиган все больше отдалялись в прошлое, и только имя брата, прочно засевшее в памяти, не давало окончательно забыть, кто он.

Окунувшись в «легальную» жизнь, Константин вдруг понял, что в Москве у него нет ни одного знакомого человека, кроме Сержа Ефремова. Те, кого знал он, не знали Кирилла Потапова. Только Серж. И Константин все чаще заходил в его новый, только что открытый косметический салон «Imаgе», расположенный в самом центре Москвы, на Старом Арбате.

Ефремов развернулся со всей безоглядностью таланта, дорвавшегося до возможности реализовать свою мечту. В «Image» под его руководством работало уже около двух сотен человек: пластические хирурги, косметологи, имиджмейкеры, психологи, парикмахеры.

Ефремов ворвался в тот мир, где последнее время устанавливала законы Царица Диана, и сразу же продемонстрировал свое нежелание подчиняться ее законам.

За несколько недель его салон стал самым модным в Москве. Серж не скупился на рекламу, хотя и понимал, что лучшая реклама – удачно сделанная операция, отлично выполненный заказ клиента.

Он хорошо помнил успех первого произведения – Долли Шлягер, новый облик которой вызвал буквально шквал интереса к нему со стороны московских проституток. Но теперь Ефремов стремился завоевать другой контингент заказчиков и быстро шел к поставленной цели. Слухи о невероятных косметических чудесах, которые творят с клиентами в «Image», расползались по Москве со скоростью эпидемии.

О его салоне шла молва, что в нем делают буквально все, что только можно сделать с внешностью человека. И даже, больше того, делают и то, что сделать невозможно: например, возвращают шестидесятилетним женщинам любой возраст – по их желанию, вплоть до двадцати лет. Стоит такая операция очень дорого, но высокая цена только привлекала клиентов, справедливо полагавших, что чем радикальнее «чудо», тем дороже оно должно стоить.

У Сержа появились постоянные клиенты, пока, в основном, женщины – поп – звезды, жены и любовницы очень богатых людей, фотомодели. Впрочем, интерес к его салону проявляли и мужчины, в первую очередь – политики, шоумены и телеведущие.

Ефремову такая активность клиентов очень нравилась. Он раскручивал колесо все сильнее, готовясь к гонке, в которой непременно должен был оказаться победителем. Он не обманывался по поводу чувств, которые питали к нему конкуренты, которых он столь беззастенчиво подвинул, и в первую очередь – Диана Савская.

Поэтому обзавелся профессиональной охраной, заключив договор сразу с двумя охранными агентствами, причем второе, кроме обычных охранных функций, должно было еще и контролировать работу первого.

И ни один из охранников не мог быть при этом уверенным, что его работа, в свою очередь, не контролируется еще каким-нибудь третьим агентством.

Константин приходил в «Image» не только из праздного любопытства и не только от своего вынужденного одиночества.

Серж настоял на регулярных визитах к нему и тщательных осмотрах. Он очень трепетно относился к результатам своего труда и стремился поддерживать внешность Константина, которого он теперь называл только Кириллом, на самом высоком уровне.

То, что ему удалось проделать с лицом этого человека, было почти вершиной, которую он мечтал покорить в своей профессии. Почти – потому что настоящей вершиной была, конечно, Мила. Серж часто и подолгу всматривался в свои рисунки, на которых воспроизводил лицо, которое было у Константина до операции. Он сравнивал черты, которые имел Константин от природы, с теми, что создал сам, и это сравнение льстило его самолюбию. Он чувствовал, что еще немного, и он способен будет создать свой главный шедевр. У него должно получиться что-то высшее, лучшее, чем лицо Милы. Может быть, тогда он сможет спокойнее на нее смотреть? Может быть, тогда можно будет подумать о том, не стоит ли ему на ней жениться?

И Серж вновь погружался в раздумья, рассматривая карандашный набросок лица Константина. Он вспоминал, что было сделано во время операции, и прикидывал, что необходимо проконтролировать при очередном визите Константина. Ему нужно было отчетливо помнить его прежнее лицо, чтобы поддерживать на очень хорошем уровне его новое лицо. Разумеется, Константин не должен был даже подозревать о том, что Серж по памяти рисует его портреты. Ефремов всегда сжигал листочки, на которых рисовал.

Впрочем, на контакты с Константином и его профилактический осмотр у Сержа уходило не так уж и много времени, которое он расходовал теперь очень экономно. Он хорошо понимал, что его личная реклама важна не менее, чем реклама фирмы.

Поэтому каждого нового клиента он принимал лично. И, в зависимости от его желания, предлагал вариант вмешательства в отпущенную богом внешность. Это, кроме всего прочего, давало ему ощущение некоторого преимущества, превосходства над природой. Ложное, конечно, чувство. Серж прекрасно это понимал, но ничего с собой поделать не мог.

Может быть, потому, что стремился заглушить в себе застарелое неудовлетворение своими способностями, о котором ему всякий раз напоминала внешность Милы. Он, конечно, считал себя гением, но…

Он старался видеть ее как можно реже, каждый раз ссылаясь на вечную занятость и необходимость как можно быстрее раскручивать свою фирму. Он говорил ей, что работает по двадцать пять часов в сутки, и это было почти правдой.

Мила страшно обижалась на него, и это радовало Сержа, который даже стремился сделать ей больно, несмотря на то, что не согласился бы расстаться с ней окончательно. Ее красота по-прежнему оставалась недосягаемой для его таланта. Он поклонялся этой красоте и мстил той, кому она принадлежала.

Впрочем, Мила долго не могла обижаться на Сержа. Она любила его со всей непосредственностью, на которую только способна молодая женщина, еще ни разу в жизни не обманутая мужчиной. Она так быстро переходила от обиды на Сержа к искренней радости за него, что это приводило Ефремова в бешенство. Он запретил ей приходить в «Image», раздраженно заявив, что это не место для свиданий, что ее появление вносит беспорядок в четкую и слаженную работу его подчиненных, хотя Мила и недоумевала – каким это образом она может внести в его работу беспорядок.

Но очень скоро она нашла для себя выход. Она стала находить для Сержа клиентов и приводить их к нему лично. В присутствии заказчика Серж разговаривал с ней гораздо мягче, чем наедине, и Милу это вполне устраивало. Ей даже смешно было иногда смотреть, как Серж злится, ей казалось это забавным.

Но однажды она совершила ошибку, из-за которой потом сильно расстраивалась. Стоило ей в очередной раз посетить ночной клуб «2х2», как в нее буквально вцепился Евгений Генкин, который не отставал от нее ни на шаг, пока она не согласилась устроить ему встречу с Сержем Ефремовым. Она согласилась, рассчитывая лишний раз пообщаться со своим, ставшим вдруг недоступным, другом.

Но Ефремов Генкина выгнал. И не просто выгнал, а сделал это на глазах у репортеров, которые несли вахту в его салоне в расчете увидеть очередную московскую знаменитость.

Серж приказал охране вывести Генкина, причем это было сделано грубо, хотя без мордобития и членовредительства. Все же Генкин – существо нежное.

Двухметровый парень с плечами тяжелоатлета сгреб Генкина за шиворот и буквально понес к выходу. Генкин ослеп от всполохов фотовспышек и позеленел от злости.

А Серж объяснил накинувшимся на него репортерам, что с внешностью Генкина сделать абсолютно ничего невозможно, настолько испортили его лицо доморощенные ремесленники Дианы Савской. Он не может взять на себя ответственность за последствия любого вмешательства во внешность Генкина после того, что натворили в салоне Савской. Есть очень большая вероятность, что Генкин после этого станет совсем уродом.

Конечно, Серж понимал, что наживает себе врага не только в лице Генкина, но и, что гораздо опаснее, в лице Дианы. Но он не был романтиком, не носил розовые очки и знал, что прожить без врагов невозможно. Враг – это не только неизбежный, но и необходимый атрибут существования. Наличие врагов говорит о повышенной жизненной активности, тогда как отсутствие врагов означает не больше и не меньше, как полную «неподвижность». Врагов не бывает только у придорожных камней.

Да и Диана Савская рано или поздно обязательно станет главным врагом Ефремова. Так пусть уж лучше рано, чем поздно. Серж хорошо понимал не только психологию женщин, он прекрасно представлял себе законы бизнеса, в который собирался окунуться с головой. Уже, фактически, окунулся, отрезав пути к отступлению. «Операция» по унижению Генкина и сделанный им при этом выпад в адрес Дианы Савской были им хорошо продуманы. Здравый смысл подсказывал, что и Генкин, и Диана могут обратиться в суд, один – с иском об оскорблении чести и достоинства, другая запросто может обвинить его в клевете или, например, в ведении конкурентной борьбы недобросовестными методами.

Однако законы бизнеса часто очень далеки от законов здравого смысла. Это Сержу тоже было отлично известно. Найти хорошего адвоката – представлять интересы «Image» в суде – Сержу не составило бы труда. Чем бы окончился суд, еще неизвестно, поскольку подобного рода обвинения всегда очень трудно обосновать и доказать преднамеренность действий. А скандал получился бы мощный. Диана Савская в бизнесе не одну собаку съела и хорошо должна была представлять себе, кто реально получит выгоду от такого скандала. Даже если ей и удастся выиграть этот суд. Но имя Сержа Ефремова и его салон «Image» прозвучат на равных с ее крупнейшей в сегодняшний день фирмой и в очень выгодном для Сержа контексте, поскольку Диана практически вынуждена будет защищаться. А в бизнесе защищаться нельзя, можно только нападать. Те, кто защищается, теряют популярность, теряют клиентов, теряют прибыль и в конце концов – сдают свои позиции.

Если Диана и будет предпринимать против него какие-то шаги, то это будет, конечно, не судебное разбирательство. От нее в такой ситуации можно ожидать пулю, взрыв, выброс компромата в средствах массовой информации, но и это, в конечном итоге, сработает на повышение популярности Сержа. Если, конечно, он останется жив. Но Серж очень хорошо знал, что его жизнь уже в опасности с того самого момента, как он предпринял первые шаги по организации своего салона. Бизнес в России – опасное занятие.

А насчет Генкина Серж и вообще не волновался. Тот никогда в жизни не станет обращаться в суд, потому что предметом судебного разбирательства в этом случае станет его внешность. Он вынужден будет доказывать, что вовсе не так уродлив, как считает Серж Ефремов. И он прекрасно понимает, что Серж постарается придать этому процессу как можно более широкую огласку. Да и распределение ролей в возможном процессе окажется очень невыгодным для Генкина – Серж будет доказывать, что его эстетические идеалы намного выше тех, на которые будет опираться Генкин. Фактически, для Генкина это означало бы «опустить» себя в глазах всех, интересующихся шоу-бизнесом, – не только поклонников, но и всякого рода продюсеров. Нет, Генкин с этой точки зрения был абсолютно безопасен. Он постарается отомстить подленько и мелко – из-за угла. Ну, что ж, пусть и он поработает на повышение популярности «Image».

Мила тогда очень сильно, почти на сутки, обиделась на Сержа. В отличие от него, она не стремилась наживать себе врагов, полагая, что без них жить гораздо спокойнее. Многих реально существующих своих врагов она просто не замечала, а потому и не особенно беспокоилась. А вот от Генкина ей досталось на всю катушку.

Генкин оказался бездарным интриганом. Дрожа от обиды и злости, прямо от дверей «Image» он бросился сначала в ресторан, где попробовал залить душевную рану своим любимым сладким ликером «Куантро».

Но рана лишь болела еще больше от паров сорокаградусного ликера. Генкин взял еще бутылку и отправился к своему новому другу – журналисту из популярного иллюстрированного журнала.

Он плакался своему возлюбленному почти сутки, а еще через неделю вышел очередной номер журнала со статьей о салоне Сержа. Любовник Генкина обвинял Ефремова – ни много ни мало – в непрофессионализме и отсутствии таланта. Генкин радовался, как ребенок, читая, какой грязью поливал его друг «Image».

Ефремова это тоже только порадовало. Скандальные статьи – лучшая реклама. Особенно в том случае, когда они не основаны ни на чем реальном. Ни отвечать на них, ни оправдываться, ни что-то доказывать не нужно. В этом нет никакой необходимости. Нужно только продолжать работать, твой талант сам все докажет и сам всех разоблачит. Стоит своими глазами увидеть работу Ефремова, как абсурдность обвинений против него становится очевидной. Популярность от этого только возрастает.

Генкин очень скоро понял, что сыграл на руку своему врагу, вместо того чтобы его уничтожить. Он поскрипел зубами, но понял, что с популярностью Ефремова придется смириться. Но сделать Сержу какую-нибудь пакость было просто необходимо.

И он вспомнил о Миле, которая познакомила его с Сержем. Догадаться о том, что ее связывают с Сержем самые интимные отношения, было нетрудно – Мила смотрела на Сержа столь откровенно, что по ее взгляду прочитать можно было многое. И Генкин прочитал.

Он напрягся и вспомнил, что впервые увидел эту девушку со слишком спокойными чертами лица, не привлекающую к себе внимания ничем вызывающим или уродливым, в ночном клубе «2х2». Познакомил их администратор из театра Булгакова. Значит, справляться о ней нужно у команды Жоржа. Вряд ли она сама что-нибудь из себя представляет, но свои-то, булгаковские, знать ее должны!

В первом же легком трепе с булгаковским администратором Генкин вскользь упомянул о Миле и, словно только что вспомнив о ней, осведомился, как она, нет ли у нее в последнее время неприятностей?

Администратор, слывший большим сплетником, насторожился и туманно ответил, что не обладает достаточной информацией, чтобы ответить на этот вопрос. Генкин понял, что наткнулся именно на того человека, который ему нужен. Он даже плотоядно заулыбался, занося над Милой отравленный нож своей клеветы.

Минут десять его фантазия работала неистощимо. Он сообщил администратору столько информации, что уже одно только ее обилие должно было служить доказательством недостоверности.

К тому же Генкин был неоригинален, и самые вредоносные из его сплетен вызвали у администратора лишь легкую скептическую улыбку. Он-то прекрасно понимал, что никого не заинтересует слух о том, что мало кому известная Мила из третьего состава – наркоманка со стажем, что она недавно стала новой фавориткой эстрадной звезды, известной своей скандальной репутацией, и, наконец, совсем уж глупо прозвучало утверждение о связи этой самой Милы, которую в театре и замечает-то мало кто, с отмыванием денег через «Bank of New-York».

Генкин с досадой прочитал по глазам своего собеседника, что его план отомстить Сержу близок к полному фиаско. Он пришел в отчаяние, и, когда уже готов был опустить руки, его осенила просто-таки гениальная идея. Генкин сделал разворот на сто восемьдесят градусов, очень непоследовательно заявив, что скорее всего все это выдумки, пустые сплетни о молодой и красивой актрисе и вряд ли на эти глупые слухи стоит обращать внимание.

Скорее всего это лишь желание отомстить со стороны некоторой части женского состава труппы. Администратор тут же насторожился и сделал стойку, словно охотничья собака, почуявшая дичь, – предстояло услышать нечто интересное. И Генкин его не разочаровал на этот раз, сообщив о вялотекущем скандале в семье главного режиссера театра, известного всей Москве Жоржа.

Тот, оказывается, ушел от жены, живет сейчас с Милой, но с женой не разводится и даже навещает ее через день, так как уже измучен молодой, энергичной коброй, вцепившейся в него мертвой хваткой. Жорж и рад бы вернуться в семью, но не может развязаться с Милой. Словом, ему можно посочувствовать.

Несмотря на полную абсурдность сплетни, администратор очень воодушевился. Это был такой товар, что его не стыдно было подать лицом.

У Жоржа всегда были в труппе недоброжелатели, а то и враги, они с радостью проглотят такую наживку, хоть и не поверят ни в одно слово из этого слишком уж маловероятного рассказа. Проглотят и разнесут дальше. Да еще и приврут так умело, что потом не сможешь узнать своей собственной версии.

В результате Мила через пару дней почувствовала странную атмосферу, сложившуюся вокруг нее. Все стали вдруг проявлять к ней повышенное внимание: одни смотрели на нее с раздражением и неприязнью, другие – с сочувствием, третьи – с ироничной усмешкой, но никто не оставался к ней равнодушным.

Главный режиссер сначала улыбался при встрече с ней, но потом начал проявлять все более заметные признаки раздражения, когда она попадалась ему на глаза. Кончилось тем, что он снял ее с роли, которую она репетировала несколько месяцев, и перевел в массовку.

Мила недоумевала, но не хотела верить слухам, что все дело в том, что Жорж «положил на нее глаз», что он «готовит почву» для того, чтобы открыто предложить ей стать его любовницей, и так далее, и тому подобное.

Она неожиданно для себя стала объектом повышенного внимания разного рода репортеров, журналистов и вообще любопытных. Ее несколько раз останавливали при выходе из театра и атаковали совершенно дикими вопросами о том, собирается ли Жорж на ней жениться и какие у нее отношения с его взрослой дочерью?

Мила шарахалась и спасалась бегством.

Но одна из журналисток, разыскавшая ее прямо в театре и терпеливо дожидавшаяся, когда окончится репетиция и Мила освободится, сумела сама во всем разобраться, не задавая Миле глупых вопросов. Наоборот, она многое ей объяснила. Мила вздохнула спокойнее и перестала обращать внимание на суету вокруг себя, полагая, что со временем все встанет на свои места.

А с журналисткой Наташей она подружилась и, конечно, через некоторое время рассказала ей о своих отношениях с Сержем. Новая подруга выслушала Милу с сочувственным вниманием, но видно было, что какая-то мысль прочно засела в ее голове после этого разговора.

Наталья Сазонова работала в редакции новостей популярного российского телеканала, и вершиной ее профессиональных устремлений была авторская программа светских новостей столицы. Ну, для начала – столицы, а там посмотрим, как дело пойдет.

Знакомство с Милой оказалось для Наташи знаком судьбы. Едва она услышала о ее близких отношениях с известным уже всей Москве Сержем Ефремовым, как окончательно решила, что свою судьбу нужно делать своими руками, а не ждать от нее милости. Если быть абсолютно точной – то не своими, а руками Ефремова.

Наташина проблема заключалась в элементарном невезении, с которым она всю жизнь боролась и к тридцати годам научилась время от времени побеждать. Транспорт, на котором она спешила на ответственные встречи, перестал ломаться и опаздывать, камеры и микрофоны на репортажных съемках перестали выходить из строя. Мужчины…

Впрочем, мужчины ее теперь интересовали мало. Получив достаточно богатый опыт общения с ними, Наташа поняла, что зависеть всю жизнь от мужчины слишком унизительно для нее, а предоставить ей независимость от них – слишком великодушно для мужчин.

Каждый из них стремился подчинить ее себе, каждому из них она сопротивлялась, а в результате ни один из ее многочисленных романов не перешел в длительную и прочную связь. Ее это нисколько не расстраивало, – напротив, Наташа считала, что, перестав интересоваться мужчинами, она сумела преодолеть еще одно из своих хронических невезений – в интимных отношениях.

Гораздо больше ее волновал вопрос ее внешности. Дело в том, что от рождения ее лицо обладало незначительным, но, увы, существенным дефектом.

Природа наградила ее большим родимым пятном, которое занимало значительную часть левой половины ее лица и перечеркивало все ее надежды на возможность когда-либо появиться на экране.

Наташа первое время надеялась, что этот существенный дефект можно замаскировать с помощью косметики. И пару раз ее даже выпускали в эфир, предварительно наложив ей на лицо столько грима, что она переставала ощущать собственную кожу. Те две передачи ее воодушевили, и Наташа уже строила планы целого цикла передач, когда вся едва начавшаяся идиллия была мгновенно разрушена.

К главному редактору новостей заявился главный гример и язвительно поинтересовался, что за эксперимент проводит служба новостей, кто будет оплачивать килограммы косметики, которые уходят ежедневно на эту «красавицу», и неужели во всей Москве не найдется ни одной смазливой девчонки, которую можно выпускать на экран, не возясь над нею предварительно два с половиной часа?

Наталья тут же была вызвана в кабинет главного редактора. Тот совершенно бесцеремонно исследовал ее лицо, держа за подбородок, и сообщил ей, что об эфире она должна забыть, но уровень ее материалов его вполне устраивает, и она может работать закадровым журналистом.

Это был удар, от которого Наташа долго не могла оправиться. Она пробовала «забыть об эфире», как ей посоветовали, но у нее ничего не получалось. Как это можно забыть о том, о чем думала и к чему стремилась всю сознательную жизнь, о своей детской мечте? Она и рада бы забыть, да невозможно это!

Вот и пришлось ей ломать голову над проблемой внешности.

Наташа всегда с большим подозрением и недоверием относилась ко всякого рода визажистам и пластическим хирургам. Наверное, из-за того, что ей самой с внешностью не повезло с самого детства. Поэтому она стремилась отказать и другим в возможности что-то исправить в своем лице или фигуре. Но к тридцати годам Наташа разобралась во многом из того, что составляло ее обиженную судьбой женскую душу. И начала смотреть на мир и красивых женщин спокойно, не ощущая при этом своей ущербности.

Изменилось и ее отношение к пластической хирургии и пластической косметике. Она заставила себя поверить, что ее не выбросили на обочину навсегда, что у нее есть шанс, которым она может воспользоваться, если очень захочет. И Наташа знала, что рано или поздно она воспользуется этим шансом.

Поэтому разговор с Милой о Серже Ефремове заставил ее глубоко задуматься.

О Ефремове говорили, как о настоящем волшебнике, который мог сделать все, что женщина хотела увидеть, глядя в зеркало. И это были не только слухи, не только слова, не только дань моде – Наташа видела своими глазами, как менялись люди, побывавшие в его косметическом салоне. Она начала серьезно думать о своем визите к Ефремову, а тут как раз и знакомство с Милой…

Словом, через несколько дней Наташа рассказала Миле о своей мечте исправить внешность и вести самой свои передачи. Мила обрадовалась поводу встретиться с Сергеем, с головой ушедшим в работу.

И уже следующим утром они с Наташей входили в роскошный холл салона «Image», заполненный, несмотря на ранний час, многочисленными клиентками с достатком и известностью средней руки.

Серж Ефремов не давал своим специалистам сидеть без дела: когда не было важных заказов, на которых можно было сделать хорошую рекламу, он принимал всех подряд, по общей очереди, давая шанс и простым москвичкам приобщиться к его таланту.

Это был жест великодушия с его стороны. Он чувствовал себя помазанником божьим, позволяющим целовать свою руку простым смертным.

Глава 8

Константина Серж всегда принимал без очереди. Он показал его всем своим администраторам и под угрозой увольнения приказал относиться к нему с максимальным вниманием и почтительностью.

Администраторы и менеджеры буквально вцеплялись в Константина и тащили его в кабинет Сержа, едва он только появлялся в холле салона.

Серж очень тщательно следил за состоянием лица Константина, предупреждая естественную регенерацию прежних черт, с которыми он втайне от Константина постоянно сличал свою работу. Время от времени он проводил косметическую коррекцию его внешности, не давая вынырнуть из прошлого прежнему Константину и полностью вытеснить с его лица черты новоявленного Кирилла.

Сам Константин относился к этому как к неизбежному, но необходимому неудобству. К тому же визиты к Сержу вносили разнообразие в его вынужденную изоляцию. Константину нравилось после визита к Сержу сидеть некоторое время в холле, наблюдая за суетой стремящихся на прием клиенток.

Он был, пожалуй, единственным мужчиной среди этого общества жаждущих новой внешности женщин. Многие из них посматривали на него с интересом и некоторым недоумением, не понимая, почему он сидит неподвижно в кресле у окна и разглядывает окружающих его женщин.

Ни одна из них не догадывалась, что Константина интересуют не только женщины, а вся жизнь целиком во всей ее повседневности.

На вошедших в холл двух женщин, одна из которых поражала взгляд необъяснимой привлекательностью своего лица, Константин сразу обратил внимание. Прежде всего потому, что они не стали разыскивать никого из менеджеров и администраторов, а сразу направились на второй этаж, сопровождаемые завистливыми взглядами остальных претенденток на внимание Сержа Ефремова.

Константин заметил, что среди оставшихся на первом этаже прошелестело имя, которого он не расслышал, но с уверенностью мог бы сказать, что речь идет об одной из двух только что вошедших женщин.

Он не отказался бы узнать, что это за дамы, по-хозяйски проникающие в приемную Сержа, куда остальные проходили только по специальному вызову администратора, но, поскольку Серж был на месте, их скорого возвращения со второго этажа ожидать не стоило. Серж всегда подолгу общался со своими клиентками, не давая повода обвинить себя в невнимании и халтуре.

Константин собрался уже уходить, почувствовав вдруг смутное желание побродить где-нибудь в Сокольниках по начинающему желтеть парку, как вдруг увидел, что женщины возвращаются, причем у той, что моложе и красивее, вид был явно растерянный. Вторая что-то вполголоса ей говорила и держалась гораздо увереннее.

Константин успел рассмотреть, что на щеке у нее отчетливо краснеет большое родимое пятно.

«Это, конечно, клиентка, – подумал он. – А что нужно от Сержа второй? Быть недовольной такой внешностью, по-моему, просто грех».

Женщины направились не к выходу, а к свободным креслам рядом с Константином, и он решил задержаться, чтобы немного понаблюдать за заинтересовавшими его посетительницами салона.

– Я его просто не понимаю, Наташа, – воскликнула та, что моложе. – Мы не виделись уже две недели, а он ведет себя по-хамски!

– Но ты же сама говорила, что он до предела загружен работой, – успокаивающе произнесла вторая. – Ну что ты, Мила, разве он сможет отказаться от такой женщины, как ты! Он должен смотреть на тебя, как на совершенство, как на чудо! И ты сама еще совсем недавно уверяла меня, что он тебя любит…

– Я теперь ни в чем не уверена! – возразила Мила. – В театре меня тоже все любили, я и в этом была уверена. А что теперь, ты сама знаешь.

– Но это же обычные интриги твоих недоброжелателей, – продолжала уговаривать ее Наташа. – Не принимай этого всерьез. В том, что о тебе говорят, нет ни грамма правды. Кому, как не тебе, быть в этом уверенной! А ты еще сомневаешься.

– У меня не было никаких недоброжелателей, – настаивала Мила. – И все это свалилось на меня, как гром среди ясного неба. Я ни в чем ни перед кем не виновата, никому дорогу не переходила. За что мне все это? В чем я провинилась и перед кем? За что?

– За то, что тебя любит Серж, – сказала Наташа тихо, но Константин расслышал.

«Вот как! – удивился он. – А я думал, что Ефремов, кроме себя, никого не любит… И скорее всего не ошибся. Похоже, что эту красивую девушку ждет жестокое разочарование».

– Кто-то мстит ему, а не тебе, – продолжала объяснять Наташа. – У него, должно быть, много конкурентов, которых его неожиданная популярность дико раздражает. Вот они тебя и выбрали мишенью, чтобы досадить ему. Глупо, конечно, и мелко, но, значит, таков уровень этих людей, только и всего. И вообще, стоит ли обращать внимание на все это? Это неприятно, но не смертельно, поверь мне. И уж, конечно, это ненадолго, не на всю жизнь.

Мила печально вздохнула и вдруг заявила с очаровательной непоследовательностью, словно уже забыв свою обиду:

– Поверь, Наташа, мне его иногда так жалко! – заявила она. – Я готова все его неприятности взять на себя. Пусть лучше мне будет плохо, пусть будет очень плохо, а он пусть спокойно работает.

– Эх, Милка, и дурочка ты еще, – улыбнулась ее подруга. – Когда-то и я была точно такой же. Любила каждого, кто мне улыбался, и верила каждому. Теперь уже не могу, разучилась.

Мила упрямо покачала головой:

– Нет, мой Серж не может так просто меня бросить, он меня любит. Он просто очень много работает. Ты же сама видишь, как много у него клиентов. Если он сейчас упустит инициативу, конкуренты его съедят.

– Это он тебе так объяснял? – спросила Наташа, и Константин отчетливо уловил иронию в ее голосе. – И ты веришь?

– Да, он объяснял, – кивнула Мила. – И я верю. И буду верить до тех пор, пока он сам мне не скажет, что не любит меня.

«А она, похоже, и в самом деле любит Сержа, – подумал Константин. – Печальная история…»

Константину вдруг захотелось принять участие в разговоре. Наверное, потому, что он понимал, о чем они говорят, и имел свое мнение на этот счет. Не очень, надо сказать, приятное для Милы.

Константин поймал себя на желании вступить в разговор и усмехнулся.

«Приятель, не стоит себя обманывать, – подумал он. – Тебе не столько хочется посплетничать о Серже, сколько познакомиться с ними. Похоже, кто-то из них тебе нравится. Кто же, как ты думаешь?»

Константин взглянул на сидевших рядом с ним женщин и поймал взгляд старшей – той, которую звали Наташей. Взгляд у нее был уверенный и слегка ироничный. Впрочем, за иронией, как показалось Константину, скрывалась неуверенность.

Родимое пятно на щеке притягивало взгляд, не давало смотреть ей в глаза. Она увидела, что Константин смотрит на нее, и улыбнулась.

– Вот уж не думала, что женские разговоры могут быть интересны мужчинам, – сказала она Константину. – Вы, наверное, здесь работаете? Вам интересно, что говорят про вашего хозяина?

Константин покачал головой.

– Нет, – ответил он, – неинтересно. К тому же я здесь не работаю. И вообще не работаю. Это тоже неинтересно.

Наташа удивленно подняла брови.

– Как это? – переспросила она. – Неинтересно? Смотри, Милка, чудак какой. Работать ему неинтересно. А что же вам интересно?

– Да вот за вами наблюдать было интересно, – усмехнулся Константин.

– За нами или за мной? – слегка кокетливо переспросила Наташа. – Это что, такой новый вид извращения? Виртуальное изнасилование? Я ведь, кажется, не просила вас за мной наблюдать.

– Перестань, Наташка! – толкнула ее в бок Мила. – Ты что? Он же не приставал к нам.

Она выглянула из-за плеча подруги, посмотрела на Константина и сказала смущенно:

– Простите ее… Нас, то есть…

Константин пожал плечами.

– Ваша подруга Наташа, наверное, много натерпелась от мужчин, – сказал он Миле, а потом вновь пристально посмотрел Наташе в глаза. – Я не собирался следить за вами специально. Но вы разговаривали громко. К тому же вы упомянули имя человека, которого я знаю, как мне кажется, достаточно хорошо.

– Вы знаете Сержа? – воскликнула Мила. – Вы его друг?

Константин покачал головой.

– Нет, – ответил он, – я не могу назвать себя его другом. Друзей у него нет вообще и быть не может. У нас с Сержем деловые отношения. Я оказал услугу ему, он ответил мне тем же. Вот и вся дружба.

– Вы слишком категоричны, – усмехнулась Наташа. – Почему вы отказываете Ефремову в возможности иметь друзей? Вы его хорошо знаете? Или это был голос вашей неприязни к нему?

– Серж любит только самого себя, – ответил Константин. – И больше никого.

Он, конечно, обратил внимание, как дрогнули ресницы у Милы при его словах, но не счел нужным смягчать свое мнение ради того, чтобы не расстраивать эту молодую и чересчур романтично настроенную девчонку. Рано или поздно она сама убедится в этом. Ей придется в это поверить. На слово она все равно не поверит. Она слишком глубоко увязла в отношениях с Сержем. Теперь, пока не грохнется лицом об асфальт, не разобьется о его равнодушие, не поверит никому.

Словно в подтверждение его слов Мила опустила голову и упрямо покачала ею из стороны в сторону. Она не могла согласиться с тем, во что не хотела верить.

– Сережа меня любит! – сказала она упрямо, обращаясь скорее к самой себе, чем к Константину.

– Вы, наверное, очень наблюдательный человек, – искоса взглянула на Константина Наташа. – Интересно, успели вы уже составить мнение обо мне? Как по-вашему, у меня могут быть друзья?

Константин почувствовал вдруг желание ответить этой женщине «да», но вместо этого неожиданно засмеялся, удивляя самого себя давно забытой способностью смеяться, и воскликнул:

– Вы задаете слишком сложный вопрос, чтобы отвечать на него без подготовки. Я должен пообщаться с вами хотя бы пару часов.

Говоря это, Константин смотрел Наташе в глаза и заметил, как в них блеснул огонек интереса. Он подумал, что у него самого в глазах сейчас можно заметить нечто подобное. Это было удивительно для него, непривычно и… приятно.

– Время слишком раннее для обеда в ресторане, – сказал Константин. – Но расставаться с вами и назначать вам встречу, на которую вы наверняка не придете, мне не хочется. Как насчет небольшой прогулки? Например, где-нибудь в Сокольниках? Там и поговорим. А за обедом я отвечу на ваш вопрос.

– Вообще-то я собиралась попасть на прием к Ефремову. – Наташа казалась несколько смущенной, и Константин понял, чем вызвано это смущение: ей понравилось его предложение, но и к Сержу ей действительно было попасть необходимо, если уж ей начало мешать это пятно на щеке.

– Я улажу вопрос с Сержем, – поднял руку Константин, словно клялся на Библии. – К нему мы отправимся сразу после того, как вы со мной пообедаете. Серж не откажется помочь женщине стать еще красивее.

Константин вдруг сообразил, что говорит, обращаясь к одной Наташе. Он словно только что увидел, что рядом с ней сидит Мила, и мгновенно испытал острую досаду.

«Не видишь ничего вокруг! – обругал он себя. – Как пацан! Ни с того ни с сего девчонку обидел. Не мог поаккуратнее, что ли? Одичал ты, Костя, совсем, отвык от женского общества. Замочить бандита – это запросто, а с людьми разговаривать нормально разучился…»

Он собрался было исправлять ситуацию и сделать вид, что приглашал на прогулку и на обед обеих подруг, как Мила поднялась со своего кресла и сказала решительно:

– Нет, я не могу сидеть здесь и ждать сложа руки, когда он соизволит вспомнить о моем существовании! Я пойду к нему.

– Мила! – встрепенулась Наташа. – Ты хорошо подумала?

– Не надо! – ответила та решительно. – Не отговаривай меня. Я уже все решила. Теперь он не сможет меня выгнать просто так, ничего не сказав и не объяснив. Я хочу знать точно, любит он меня или нет.

– Сомневаюсь, что у вас получится это узнать, – улыбнулся Константин, очень довольный, что подруги расстаются.

– Получится! – твердо сказала Мила и решительно направилась к лестнице на второй этаж.

– Сержу предстоит бурная сцена, – сообщил Константин Наташе. – Не думаю, что нам стоит дожидаться, чем она окончится. Рано или поздно мы все равно это узнаем, верно? Так вы принимаете мое приглашение?

– Знаете, в Сокольники меня еще никто из мужчин не приглашал, – усмехнулась Наташа. – Те, что поскромнее, вели сначала в ресторан, а те, что понаглее и понапористей, пытались сразу тащить в постель.

Константин почувствовал возможность продолжить пикировку в стиле, который она предлагала, но решил не отвечать ей тем же. Хотя ответить было очень легко: она подставлялась, наверное, специально, чтобы потом спровоцировать конфликт и посмотреть, насколько легко он поддается на такие провокации. И тогда уже делать выводы о нем.

«Она, похоже, начала меня изучать, – усмехнулся про себя Константин. – Значит, интерес я у нее все же вызываю».

– Не знаю даже, что вам ответить по поводу постели, – не удержался Константин от легкого укола. – Я допускаю, что когда-нибудь мы сможем вернуться к этому вопросу… Если в этом возникнет необходимость. Но пока… Думаю, что мое предложение насчет Сокольников весьма трудно истолковать в подобном смысле. Просто там много сейчас желтых листьев. Мне это нравится. Приятно, когда они шуршат под ногами.

Наташа от его слов смутилась. Она слегка покраснела, отчего пятно на щеке стало менее заметным, почти совсем исчезло, и пробормотала:

– Извините, я…

Она вдруг встала и засмеялась.

– Кажется, мы собрались ехать в Сокольники? – спросила она. – Так что же мы сидим? Поехали!

«Как школьники, честное слово! – ворчал про себя Константин, выходя вслед за Наташей из парадных дверей. – Не хватало только за руки держаться. А впрочем… Иногда полезно почувствовать себя молодым и наивным. Хотя бы ненадолго. Да надолго и не получится. Слишком ты стар, Панфилов, чтобы в детство впадать!»

Константин, конечно, был не прав, говоря себе это, и знал о том, что не прав. Не такой уж он был и старый, чтобы не заинтересоваться красивой женщиной. А Наташа была, без всякого сомнения, красива, несмотря на пятно на щеке.

И к тому же… Панфилову нравилось то состояние, в котором он оказался после этого разговора с Наташей. Чувство легкости, овладевшее им сейчас, давало ему ощущение удивительной свободы, которую он перестал ощущать с тех пор, как…

Константин на мгновение задумался. С каких, собственно, пор начала тяготить Константина его жизнь? Когда это случилось? Когда погибли Маргарита и Татьяна – две женщины, которых он любил?

Нет, раньше, еще до этого! Когда он вернулся в Москву из Дагестана, где чуть не погиб, выбираясь берегом моря из окрестностей Кизляра после того, как расстрелял последнего из убийц своего брата?

Тоже нет! Раньше! Еще раньше!

Шагая рядом с Наташей и улыбаясь ее словам, которых он не слышал, Константин понял вдруг, что утратил чувство свободы, которое владело им всю жизнь и давало ему силы сражаться с врагами и побеждать их, в тот момент, когда бродил по бандитскому особняку на окраине небольшого подмосковного поселка Пушкино, куда попал в поисках пропавшего брата.

Что тогда сказал ему пьяный насмерть истопник в грязной, заплеванной и заваленной пустыми бутылками и кусками угля кочегарке?

«Был тут один, да прибили его… Дали ему по голове прикладом, так он и окочурился. В топке я его сжег… Вчерась. Точно, аккурат вчерась и спалил. Хлопцы принесли, засунули в топку… Ох, и вони ж было…»

Константин утвердительно кивнул в ответ на какой-то вопрос Наташи, которого тоже не расслышал и не понял, и продолжал вспоминать все, что так долго старался забыть, выбросить из памяти, чтобы не мучить себя понапрасну бессильной и бесполезной болью.

Он отчетливо вспомнил, как, обведя стены подвала, в котором располагалась кочегарка, омертвевшим взглядом, подобрал железяку, открыл ею дверцу топки и, согнувшись, заглянул в нее. Обгорелые кости все еще можно было рассмотреть среди пепла и бесформенных кусков угля…

Лицо Константина застыло в момент улыбки, которая превратилась в гримасу то ли ярости, то ли мучительной боли. Константин отвернулся от Наташи в сторону, не желая, чтобы она видела его лицо в этот момент.

Что он тогда думал, глядя на обгоревшие до углей кости своего родного брата? Он должен вспомнить, что тогда думал, потому что с этого и началось его заточение в самом себе, его внутренняя бессрочная пожизненная «отсидка».

Жестокие, яростные слова всплывали в памяти и жгли его, словно раскаленные угли.

«Всех надо убить, уничтожить, как бешеных собак… Всех… Без всякой жалости… Надо мстить, мстить беспощадно… Кровь за кровь и око за око…»

Только эта мысль стучала у него в висках, когда он бродил по дому, в подвале которого сожгли брата. Только одна простая мысль…

Мысль, круто перевернувшая всю дальнейшую жизнь, сломавшая его, превратившая в орудие его собственной мести.

Вряд ли Игнат был бы рад за своего старшего брата, если бы узнал, что всю свою жизнь Константин посвятил мести. Только слепой и глухой, который не видит жизни вокруг, не смог бы догадаться, что, даже если этим придется заниматься всю оставшуюся жизнь, все равно не утолишь свою месть, не успокоишься.

По одной простой причине – Игната не воскресить, сколько бы врагов ты ни уложил за его смерть. На месте одного убитого тут же вырастут двое новых. Константин понял это совсем недавно, но только сейчас эта мысль встала перед ним с окончательной ясностью и убедительностью. Он понял, наконец, чем объяснялись его метания и странные желания – то лечь на дно и забыть обо всех и обо всем на свете, то очистить Москву от криминала, уничтожив в ней всех убийц и насильников, то, сменив лицо, забыть о своем прошлом…

Он хотел свободы. Той прежней свободы, которая владела им, когда был жив Игнат, когда Панфилова чаще называли Жиганом, чем Константином.

Нет, он вовсе не жалел о том времени, не жалел об авторитете, которым пользовался в своем родном Запрудном, о своих деньгах, которые ему удалось заработать, открыв в Запрудном один из первых производственных кооперативов. Все это в прошлом, возвращаться в которое Константину вовсе не хотелось.

Он жалел только о той свободе, которую ощущал в себе в то время, о свободе, которой тогда жил и которая жила в его груди.

И как странно, что вспомнил о ней Константин в тот момент, когда понял, что женщина, которая идет рядом с ним, вызывает у него интерес и желание.

– Вы меня совсем не слушаете! – услышал Константин возглас Наташи, которая оказалась почему-то у него за спиной. – Мне показалось, что вы хотели со мной пообщаться, чтобы потом ответить на один мой вопрос…

– Простите, – пробормотал Константин. – Я задумался. Я вел себя, как свинья!

Наташа поджала губы.

– Ну зачем так… резко! – возразила она. – Что ж! Задумались… Ну так что же! Придется мне начать сначала. Но прежде вы скажете мне, о чем вы думали! Итак, о чем же? Признавайтесь!

Константин покачал головой.

– Не стоит, – сказал он. – Я не хочу…

– Это были тяжелые воспоминания. Они раздавят вас, если вы не отдадите часть этой ноши кому-нибудь еще… – сказала Наташа тихо и совершенно серьезно, без тени кокетства, которое звучало в ее словах еще секунду назад.

– Кому-нибудь? – усмехнулся Константин. – Кому-нибудь такое не рассказывают.

– Вы уже начали, – возразила Наташа. – Тем более что я не «кто-нибудь». Мы знакомы уже около часа, и я ясно вижу, что нравлюсь вам.

Она помолчала, глядя на смутившегося Константина, и добавила:

– И вы мне тоже. Рассказывайте.

Константин вновь посмотрел ей в глаза, увидел в них готовность принять чужую боль и больше сдерживаться не смог.

– Я вспоминал брата, сожженного бандитами, – тихо сказал Константин. – Последнего человека, который меня любил.

Глава 9

В тот день в Сокольниках и позже, в ресторане, Константин рассказал Наташе все об Игнате. Он ни словом не раскрыл ей своего прошлого, сразу ставшего для него чужим и далеким.

Самому себе он казался человеком без прошлого, родившимся совсем недавно, после того как Серж сделал ему новое лицо. Прошлое тянуло его в бездну, из которой не было выхода, и Константин старался оттолкнуть его от себя. Он хотел избавиться от всего, что соединяло его с прежней жизнью.

Пока он говорил, Наташа слушала молча, притихшая и внимательная. Константин говорил, словно с самим собой, и это было лучше всего – он не вынес бы ни расспросов, ни уточнений, ни сочувствия. Слишком тяжелым было для него то, что он рассказывал Наташе.

Но она, словно поняв его состояние, не задавала вопросов, ничего не уточняла, даже, когда ей было непонятно что-то в его рассказе, не выражала своего сочувствия. Она просто шла рядом с Константином и молчала, слушала и лишь иногда как-то сжималась от острой жалости и необъяснимого влечения к этому человеку.

Он не назвал ей своего настоящего имени. Он сам хотел бы считать себя Кириллом Потаповым, но пока не мог этого сделать. Он ей представился именно этим именем и сам с удивлением примеривал его к себе, когда она называла его Кириллом. Словно имя кого-то третьего, кто незримо присутствовал при их разговоре.

Потом, в ресторане, Константин устал – и от боли, которая вспыхивала в нем с той же интенсивностью, как и тогда, когда он ворочал кочергой кости своего брата, и от самого себя, стремящегося освободиться от этой боли.

И вновь Наташа поняла его и взяла инициативу на себя. Она принялась рассказывать о себе и продолжала говорить, даже видя, что Константин не в состоянии ее слушать хоть сколько-нибудь внимательно. Но она продолжала рассказывать и старалась ответить на его откровенность не меньшей откровенностью.

У нее в жизни не было столь серьезных трагедий, как у Константина. Но и она страдала, пусть от вещей гораздо менее значимых, но имеющих большое значение для нее. Это была ее трагедия; она относилась к своему несчастью именно как к трагедии.

Наташа рассказала ему, как очень долго комплексовала из-за своего лица, отмеченного при рождении знаком, который многие считают знамением избранности, но она испытывала от этого одни страдания. Ей очень трудно было избавиться от чувства второсортности, которое мужчины очень быстро в ней обнаруживали и рано или поздно начинали пользоваться этим своим открытием. Она находила в себе силы расставаться с ними, хотя это почти каждый раз стоило ей больших душевных мук.

Со временем она научилась не обращать внимание на злополучную отметину на лице. Но тут же ей пришлось сделать еще одно открытие – мужчины реагировали на нее однозначно, точно так же, как и прежде. В их представлении она была «дурнушкой», которая должна быть благодарна мужчине за то, что он обратил на нее свое внимание, и должна платить ему за внимание своей любовью.

Вначале она злилась, потом поняла, что это проявление мужской слабости и ограниченности – только и всего. И успокоилась. Себе самой она в этом поединке отдала место победителя.

Мужчины постепенно почти совсем исчезли из ее жизни, оставшись в ее душе лишь в образе какого-то не встреченного ею идеала, в реальности существования которого она в последнее время начала все сильнее и сильнее сомневаться.

Наташа активно принялась самостоятельно устраивать свою собственную жизнь и добилась довольно многого, выбрав профессию тележурналиста. Причем выбор ее был продиктован скорее всего высокомерием ко всем тем, кто считал ее «дурнушкой».

Сама она себя некрасивой не считала, к пятну на лице привыкла настолько, что часто просто не замечала его, глядя в зеркало, и была твердо уверена, что и все, кто ее окружает, должны к ней привыкнуть и увидеть, наконец, что она не только не хуже, но даже лучше, талантливее многих из тех, кто попал на телевидение благодаря своей смазливой физиономии, а как журналист абсолютно ничего из себя не представляет.

Но она совершенно не приняла во внимание то обстоятельство, что рано или поздно настанет такой момент, когда она почувствует необходимость самой показаться на экране, поскольку никто, кроме нее, не сможет воплотить те идеи, которые она вкладывает в свои передачи. Это ее творчество, и она сама должна воплощать его в экранные образы, иначе и быть не может.

Глядя на ведущих, которые, при всей их опытности и таланте, беззастенчиво корежат ее текст и тщательно разработанную ею психологическую атмосферу ее передач, она не могла не захотеть сделать все сама. И добилась того, что ее выпустили в эфир.

Чем все это закончилось, она Константину рассказала. Очень скоро ее убрали из эфира, перекрыв дальнейшую дорогу к воплощению своих идей. А только это и составляет смысл ее жизни.

Только так Наташа и могла бы реализовать себя, других возможностей у нее нет. Она слишком долго шла в одну сторону, чтобы возвращаться и искать новую дорогу. Она, наконец, не хочет признавать себя побежденной! Если она сейчас опустит руки и смирится, то никогда и ничего уже больше не сделает, она будет раздавлена своим несчастьем до конца жизни. И скорее всего ждать его ей остается не слишком долго.

Долго она мучилась этой проблемой, пока не услышала о Серже Ефремове, который творит чудеса в своем косметическом салоне.

Ее искренность постепенно вывела Константина из погруженности в самого себя, и он начал столь же искренне отзываться на ее слова.

Он слушал Наташу вначале с недоумением, поскольку не видел в родимом пятне на ее лице никакого уродства. Уродами в его представлении были те, кто убивал ни в чем не повинных людей ради денег и власти. Вот истинное уродство. А Наташа…

Тележурналистка… Жиган вспомнил свой скоротечный роман с другой столичной тележурналисткой, платиновой блондинкой, погибшей в автомобильной катастрофе… Как ее звали? Кажется, Елена. Да, Елена Филатова. Что осталось в его душе, в его памяти от той женщины? В душе, пожалуй, ничего. А в памяти – воспоминание о красивом женском теле.

Наташа тоже была красива, Константин признался в этом самому себе и через какое-то время сказал об этом Наташе. Она обиделась, сочтя, что его слова были продиктованы желанием ее утешить.

Константин принялся ее убеждать в обратном, и вскоре они углубились в такие тонкости отношений, что и ему, и ей было просто удивительно, откуда могли между ними возникнуть эти самые тонкости, если они знакомы всего несколько часов.

Когда Константин сказал об этом Наташе, она рассмеялась и сказала, что тоже думала об этом, и ответила на этот вопрос.

Все дело в том, что и он, и она были искренни друг с другом и успели рассказать о себе очень многое. За несколько часов они успели пройти путь друг к другу, на который у других уходят недели и месяцы, а кто-то не может преодолеть этот путь и за долгие годы и сходит с дистанции на середине.

Константин вспомнил, что обещал Наташе устроить встречу с Сержем, но едва подумал о том, что им придется расстаться, настроение его резко упало, и Наташа это тут же заметила.

На ее вопрос Константин не нашел ничего лучшего, чем ответить честно. И тут же предложил перенести встречу с Сержем на завтра.

– Хорошо, – сказала Наташа, глядя на него то ли с не совсем понятным ей самой интересом, то ли с каким-то ожиданием. – А что же сегодня?

– Боюсь, я буду не оригинален, – улыбнулся Константин, вспомнив утренний разговор. – Но рядом с тобой трудно быть оригинальным.

Она прекрасно его поняла.

И поймала себя на том, что хотела услышать именно такой ответ и ждала этого.

– Хорошо, – повторила она. – Мне нравится такая неоригинальность.

Константин привез ее к себе домой, испытывая какую-то неловкость от того, что в его холостяцкое жилище попала женщина.

Особого беспорядка у него, конечно, не было, но… Жил он все же один, и это было хорошо заметно. Он боялся, что Наташа в его доме окажется чужеродным телом.

И ошибся. Она не стала строить из себя хозяйку и бросаться наводить порядок.

Едва они вошли, Наташа прижалась к нему, заставив его напрячься от тревожного и желанного ожидания.

– Наташа… – хрипло сказал Константин, волнуясь и в то же время удивляясь своему волнению. – Наташа… Ты…

– Молчи, – тихо ответила она, приложив палец к его губам.

Константин поцеловал ее руку, потом нашел губы и почувствовал, как они раскрылись навстречу его губам. Странное чувство нереальности происходящего овладело Константином. Ему было хорошо с этой едва знакомой женщиной, о которой, как ему казалось, он знал почти все. Он хотел теперь только одного – прижать Наташу к себе и ощутить ее тепло.

Не вполне отдавая себе отчет в том, что он делает, Константин расстегивал ее платье, краем сознания отмечая, что ее пальцы расстегивают его рубашку. Платье упало к ее ногам, и Наташа перешагнула через него.

Константин целовал ее в шею и плечи, он чувствовал учащенное дыхание Наташи на своей шее.

Константин вдруг сообразил, что они все еще стоят в коридоре.

Он поднял Наташу на руки, прижался лицом к ее груди и понес в комнату…

– Наташа… – прошептал он, осторожно опуская ее на свой диван.

– Молчи, – шепнула она в ответ. – Ничего не надо говорить. Иди ко мне…

Он лег рядом с ней, прижался к ее телу, и голова его пошла кругом.

Время перестало существовать…

…К Сержу они выбрались только через сутки. Изголодавшийся по женщинам Константин встретил в Наташе столь же изголодавшуюся женщину, и они любили друг друга со всей страстью неизрасходованной энергии. С каждым часом им все труднее было расстаться друг с другом, они оттягивали этот момент, откладывали его, пока не поняли наконец, что расставаться не обязательно, что можно вообще избежать этого.

Константину было хорошо с этой женщиной, и он чувствовал, что ей хорошо с ним.

Краткие мгновения абсолютной свободы, которые он с нею испытывал, сливались у него в одно постоянное сладостное ощущение собственной силы и свободы. Ощущение, которое давало ему давно забытое чувство своей нужности другому человеку, чувство, без которого Константину Панфилову существовать было трудно.

Пока они отдыхали, Наташа рассказывала то о своих подругах, то о мужчинах, с которыми встречалась прежде, то о своей работе.

Наконец не слишком обильные запасы в холодильнике кончились, и голод выгнал их из дома. Константин шел по Москве, ощущая приятную тяжесть опиравшейся на его руку Наташи, и улыбался, представляя, что эта женщина будет рядом с ним и завтра, и послезавтра, и… Дальше он, правда, не заглядывал. Но уже не сомневался, что и потом она будет рядом с ним.

Из всех ее рассказов Константина больше всего заинтересовала работа. Для него было что-то непонятное в стремлении Наташи показаться на экране перед миллионами телезрителей. Константину это казалось… неосторожным, по меньшей мере. Стоило ему представить, что на него смотрят миллионы глаз, как тут же срабатывала бессознательная реакция – Константина охватывало непреодолимое желание оглядеться, чтобы убедиться, что никто не стоит у него за спиной и не нацеливает на него ствол автомата.

Нет, она поступает все же неосторожно, появляясь на экранах перед людьми, которые – никто не знает заранее – могут быть ее врагами. Правда, Константин и сам не мог ответить на свой вопрос – чем ей-то это может угрожать?

Он чувствовал, что не прав, но ничего с собой поделать не мог. Наверное, дело было в том, что Константин уже не отделял Наташу от себя, ощущал ее частью себя и в силу того распространял на нее чувство опасности, которое испытывал сам.

Когда он сказал об этом Наташе, она рассмеялась и ответила, что ей совершенно нечего бояться и нет ничего страшного в том, что ее увидят сотни тысяч, а то и миллионы телезрителей. И Кириллу тоже совсем нечего этого бояться.

Сказала и вдруг запнулась, потому что поймала взгляд Константина, наполненный вопросом, обращенным к самому себе.

«А ведь мне действительно нечего бояться, – сообразил Константин. – И в то же время она права, я боюсь попасть в центр внимания. И не привык к тому, что я Кирилл Потапов, к тому, что у меня совсем другое лицо и никто из знавших меня прежде теперь не узнает. Я боюсь самого себя. Боюсь, что не смогу жить нормальной жизнью. Потому и маскирую свой страх…»

Какая-то неоформленная мысль, что-то по поводу возвращения к началу, мелькнула в его голове, но Константин не успел ее как следует ухватить и тут же забыл о ней, вспомнив, что обещал Наташе уладить проблему с операцией у Сержа в «Image».

Стоило Константину позвонить, как Серж попросил его тут же приехать вместе с его протеже. Странно было видеть, как Наташа волновалась, когда они с Константином входили в кабинет Сержа. Но Костя понимал, что для нее предстоящая операция значит слишком много.

Константин незаметно сжал ее локоть в знак поддержки.

Он готов был поддержать Наташу не только в этом. Ради искренности того чувства, которое светилось в ее глазах, когда она смотрела на него, Константин был готов на многое.

Исходя из каких-то своих соображений, о которых он говорить не захотел, Серж предложил сделать операцию Наташе бесплатно. Константин сначала удивился, потом возмутился, но не успел вылить на Сержа свое возмущение, так как понял, почему Ефремов так себя ведет. Константин совсем забыл, что сам имеет пятьдесят процентов прибыли от доходов косметического салона «Image».

Наверняка от Сержа сейчас последует предложение продать ему часть акций и тем самым передать право на принятие самостоятельных решений, поскольку у него будет находиться контрольный пакет.

Серж тщательно изучил родимое пятно на лице Наташи, сделал экспресс-анализы и объявил, что может избавить ее от пятна, если она даст ему разрешение на применение еще не запатентованных им препаратов. Они прошли клинические испытания, но официально пока не разрешены к использованию в медицинской практике. Он и не собирается использовать их как медикаменты, использует их всего лишь как косметические средства.

Но операция предстоит весьма тонкая, поскольку нужно будет насытить подкожный слой концентрированным раствором этих препаратов, чтобы они постепенно замещали собой красные пластиды в клетках кожи, из которой состоит родимое пятно. Дальше он пустился в такие специально медицинские дебри, что Константин перестал слушать.

У него было подозрение, что Серж просто заговаривает ему зубы, специально нагружая непонятной для Константина информацией, чтобы создать определенное распределение ролей. И не ошибся.

Серж попросил-таки продать ему половину своих акций. Это означало, что он готов выложить за них немалую сумму, и Константин поразился, что Серж, у которого лишней копейки еще совсем недавно не было, вдруг так разбогател. Конечно же, Константин понял, что салон, построенный на его деньги, уже приносит огромную прибыль, а в будущем будет приносить еще больше.

И все же он сделал то, о чем просил его Серж. Не столько потому, что испытывал признательность за удачно проведенную операцию, хотя Константин уже вложил в салон Сержа пятьсот тысяч долларов из своих личных денег. Он согласился на продажу контрольного пакета потому, что не хотел вновь проходить путь, который уже прошел.

Константин знал точно, что деньги, чем больше их становится, тем больше забирают власть над человеком. Он не хотел становиться врагом Сержа, а это неизбежно произошло бы, если бы Константин не согласился выполнить настоятельную просьбу Сержа. Через какое-то время Серж вновь обратится к нему с предложением выкупить у Константина оставшиеся акции. Возможно, не скоро, но это обязательно произойдет. И Константин опять согласится.

Потому что понимает, что и Серж стремится стать единственным хозяином своего салона не из-за денег, а для того, чтобы ощущать полную свободу, полную независимость от Константина, который сейчас имел возможность влиять на его решения.

Константина меньше всего сейчас интересовала возможность зарабатывать деньги. Он знал, что это он умеет, он уже убедился на собственном опыте, что может заработать столько, сколько ему будет нужно.

Он чувствовал трудно преодолимую потребность перебороть свой страх перед людьми, от которых вынужден скрывать свое настоящее лицо…

Когда Константин увидел Наташу после операции, он не мог найти даже намека на родимое пятно на ее лице, от которого она испытывала неуверенность и существование которого мешало ее жизненным планам. Ее лицо стало идеально чистым.

Наташа была возбуждена и полна энергии. Константин казался ей добрым гением, встретившимся на ее пути. Она не вспоминала о своем идеале мужчины, когда думала о нем. Он был совсем не идеальной фигурой. Он был живым и вполне конкретным человеком, который помог ей избавиться от комплекса неполноценности и обрести уверенность в своих силах и возможностях.

Спустя каких-нибудь пару недель ее утвердили в качестве ведущей передачи. Она была счастлива и с головой ушла в подготовку цикла передач, которые должны были выходить каждую неделю по четвергам, правда, в неудачное дневное время. Но это был закон для любой новой передачи, ее всегда ставили на неудобное для зрителей время, и только после того, как ее рейтинг повышался и она становилась популярной, перемещали в сетке вещания на более удобное, вечернее, время.

Со спонсорами у Наташи проблем не было. Сама тема передачи – светская хроника – создавала так называемый рекламный повод для того, чтобы вытащить на экран многих из тех, кто готов был платить большие деньги за то, чтобы появиться на экране.

Среди героев ее первых программ были и звезды эстрады, и политики, и министры, и руководители предприятий, и коммерсанты, и…

Словом, ей пришлось интенсивно поработать, чтобы создать необходимый запас программ, с которыми можно было выходить в эфир, не опасаясь, что после первой передачи возникнет пауза.

А нравы, царившие на телевидении, она хорошо знала. Конкуренция среди авторских программ здесь существовала, пожалуй, еще более жесткая, чем в коммерции. Коллеги, каждый из которых оказывался конкурентом, стоило тебе только заявить новый проект, ставили палки в колеса с откровенностью базарных торговок, дерущихся за выгодное место возле ворот рынка.

Но с этим ничего нельзя было поделать – таковы были условия работы.

Глава 10

И все же не все так гладко было в жизни Наташи с Кириллом, как ей хотелось бы. Временами на него нападало оцепенение, которое ей не удавалось прогнать ни ласками, ни обидой, ни криком. Он замыкался и становился чужим, словно кто – то воскресал в его памяти, словно ему вновь открывалась какая-то жизнь, в которой ей, Наташе, не было места.

Кого он вспоминал? Убитого бандитами брата? Или, может быть, женщину, которая так сильно засела в его памяти, что Наташе не удается ее оттуда изгнать? Это было бы самое неприятное.

Словом, у Кирилла была тайна, в которую он ее не пустил и пускать не собирался. Она пробовала иногда осторожно его расспрашивать о прошлом, но Кирилл всегда либо отшучивался, либо замыкался.

Видно было, что вспоминать прошлое ему очень тяжело, и он не имеет никакого желания рассказывать о нем никому, в том числе Наташе.

Но и она не могла выбросить из головы прошлое своего Кирилла. Что же за мрачную тайну он от нее так настойчиво скрывает?

…В день, когда вышла первая Наташина передача, Константин был рад не меньше ее. Радостное возбуждение передалось и ему. Он поздравлял ее с успехом, говорил, что ему было очень интересно смотреть передачу, но Наташа прекрасно понимала, о чем он говорит. Константину интересно было смотреть на Наташу, к содержанию самой передачи это никакого отношения не имело. Константин слушал ее голос, а не то, что она говорила.

Ей было неприятно это понимать. В этом таилась какая-то опасность, которую она еще не осознала, но уже почувствовала.

Конечно, в радостной атмосфере премьеры своей новой программы Наташа отмахнулась от неприятной мысли, выбросила ее из головы – уж слишком она не сочеталась с ее общим настроением.

Но через несколько недель после выхода передачи в эфир Наташа вдруг поймала себя на очень неприятном ощущении: она сомневается в своих силах, в своих способностях. А однажды в голове у нее промелькнула откровенная и тем более ненавистная мысль, которую она не приняла, но легче ей от этого не стало.

«Из меня никогда не получится хорошая тележурналистка!»

Мысль была дикая, но, к сожалению, дела у Наташи складывались так, что это предположение все больше и больше становилось похожим на реальность. И чем дальше, тем больше действительность подтверждала Наташины сомнения.

Своя программа (она называлась «У Наташи», то есть у Натальи Сазоновой, как она представляла себя телезрителям) шла регулярно, каждую неделю, но рейтинг ее оказался весьма невысок, и той популярности, на которую так рассчитывала Наташа, передача не получила. Понять, почему так случилось, Наташа не могла.

Передача не вылезала из второй десятки – на лучшее время в сетке эфирного времени нечего было и рассчитывать. Программу «У Наташи» ставили на утренние и дневные часы, когда большинство телезрителей находятся на работе и, как правило, телевизор не смотрят; в выходные же ее вообще не выпускали в эфир.

А последние две недели Наташа вдруг обнаружила, что ее программу откровенно «подкладывают» под популярнейший американский телесериал, который несколько месяцев демонстрирует конкурирующий телеканал, и ставят на то же время. Это была откровенная оценка внутреннего рейтинга ее программы. Время эфира в таких условиях было заведомо проигрышное: ни одну перспективную программу не заставляли соревноваться за зрительский интерес с «семьей Кэпвэлов». Только ее светскую хронику. Это совсем выбило Наташу из колеи.

Она молчала целыми вечерами, злилась на себя и на Константина, но ситуации все это, конечно, не исправляло. Рейтинг ее светской хроники неудержимо падал, и она со дня на день ждала закрытия финансирования программы, то есть последней капли невезения, которая похоронит ее расчеты заявить о себе на телевидении.

Но Наташа не могла отступить от своей мечты стать телевизионной звездой во что бы то ни стало. Если она этого не добьется, можно считать, что жизнь ее прошла зря. Это будет поражение, которое отравит всю ее оставшуюся жизнь.

Теперь, когда нельзя было объяснить свои неудачи причинами, от нее не зависящими, хотя бы тем же родимым пятном, Наташа отлично понимала, что дело совсем в другом пятне, в родимом пятне неуверенности, которая преследовала ее с самого детства.

Вместе с тем Наташа вновь и вновь возвращалась к мыслям о том, что у Кирилла есть какая-то тайна, которую он тщательно от нее скрывает. Не только, конечно, от нее скрывает, ото всех. Но ото всех – это ото всех, она же не все, в конце концов! Почему он скрывает что-то и от нее? Она же ничего от него не скрыла! Наташа просто вывернула себя наизнанку перед ним! Разве она не вправе ожидать от него того же самого?

Это ее обижало и рождало в душе какое – то мутное чувство, понять которое она до конца не могла, но, когда оно на нее накатывало, ей становилось легче.

Почему-то эти два чувства – обида на кого-то за собственную бездарность и обида на Кирилла за его скрытность – сливались у нее в одну-единственную мысль, высказать которую откровенно она себе не смогла бы из-за элементарного инстинкта самосохранения, но мысль эта все же присутствовала в подсознании и выливалась в раздраженно-унылое настроение. «Я – серая бездарь!» – твердила она себе.

Программа – ее светская хроника «У Наташи» – начала ее откровенно раздражать. Она уже казалась ей самой скучной, и она с ужасом ждала, когда «загон», то есть запас ее программ, подойдет к концу и ей придется снимать новые выпуски. Она, наверное, не смогла бы себя заставить взяться за это.

Наташей овладела мысль о том, что ей нужна новая программа. Обмануть ли она себя хотела или просто убедиться в том, что она чего-то стоит как тележурналистка, дать себе еще шанс, на это Наташа вряд ли ответила бы. Просто теперь ее голова была поглощена единственной мыслью – придумать собственную оригинальную тему для новой передачи.

Конечно, она сказала об этом Константину. И он рьяно ринулся ей помогать, не обсуждая даже, зачем ей это нужно. Он привык верить себе, поверил и Наташе – раз она говорит, что для нее это очень важно, значит, так оно и есть на самом деле.

Наташа высказывала какие-то идеи, обсуждала их с Константином, тут же браковала, хваталась за голову и даже в постели не могла отвлечься от этой, захватившей ее целиком проблемы.

Константин, который был очень рад тому, что для него нашлось дело, которое никак не связано ни с какими «разборками» и в котором он может помочь Наташе, тоже постоянно ломал голову над темой для ее новой передачи, смотрел все программы подряд, пытался придумать что-то, что было бы ему интересно смотреть.

Все, что он придумывал, ему самому казалось слишком искусственным или просто скучным. Решив поначалу, что Наташина проблема выеденного яйца не стоит, Константин задумался над ней всерьез. Собственное бессилие перед такой, как ему казалось, простой задачей начало его, наконец, раздражать.

Все решил, как это часто бывает, случай. А случай порой оказывается концентрированным выражением целенаправленной воли.

Однажды Наташа вернулась из студии особенно возбужденная и радостная. Она с порога огорошила его новостью.

Под большим секретом, рассказала она, ей сообщил один из ее конкурентов, что автор – ведущий программы «Глазами очевидца» – собирается раскручивать новый перспективный проект и берет для этого творческий отпуск. А в связи с этим он ищет дублера в свою, давно ставшую популярной, программу. Самое интересное, что он предпочитает взять женщину, поскольку тоже боится потерять свое лидерство в этой передаче, если у дублера-мужчины эфир пойдет хорошо. Наташа сразу же решила, что ей обязательно нужно попробовать.

Свою светскую хронику она, конечно, не бросит, пусть этот ее доброжелательный советчик не рассчитывает, что ему удастся перехватить ее эфирное время, а вот поработать в другой программе, без всякого сомнения, стоит. Это во многих смыслах – хорошо.

Главное – зрители привыкают к тебе, к твоему зрительному образу, и когда ты потом появляешься на экране с другой программой, они гораздо куда заинтересованнее на тебя смотрят. У тебя появляется шанс сохранить их расположение. А сохранить всегда легче, чем завоевать. Пусть это путь не совсем самостоятельный, но разве от этого он становится менее эффективным? Цель-то, которую ты себе поставила, в конце концов достигается.

Тем более что передача накатанная, стиль отработан, финансирование надежное и постоянное, правда, не совсем ясно, кто именно ее оплачивает. Ходят разные слухи, но состав спонсоров приравнивается в некоторых случаях к коммерческой тайне, поэтому никто не может сказать точно, кто финансирует ту или иную передачу. Да это и не его забота.

Главное – есть возможность получить место ведущей в одной из популярных телевизионных программ, получить право на привилегированный старт.

Есть, правда, одна проблема – чтобы получить это место, недостаточно только хорошо вести программу, точно вписаться в ее стиль, нужно еще пройти что-то вроде творческого теста, который придумал первый автор, – предложить новую интересную тему для передачи, которая и станет пробой. По зрительским откликам автор составит мнение – стоит брать этого ведущего или нет.

Константин сказал, что этот автор, видно, слишком высокого о себе мнения. Но Наташа возразила, что его мнение основано прежде всего на мнении зрителей о передаче, внутренний рейтинг у нее один из самых высоких. До первого места «Глазами очевидца», правда, никогда не поднималась, зато очень часто присутствует в пятерке лидеров, а то входит и в тройку.

Наташа тут же заставила Константина вместе с ней предпринять мозговую атаку на проблему сенсационного материала для передачи «Глазами очевидца», и они часа три промучились, пытаясь выдумать нечто такое, что было бы стопроцентным попаданием.

Первой сдалась Наташа. Через три часа непрерывного возбуждения, когда, казалось, решение проблемы найдено и осталось только правильно его сформулировать, а сформулировать никак не удавалось, она вдруг разрыдалась, накричала на Константина и ушла принимать душ. Стоя под струями прохладной воды, она плакала, проклиная свою жизнь, свою профессию и свои амбиции. И в то же время прекрасно понимала, что отказаться от них не сможет.

Приняв душ и немного успокоившись, она сразу отправилась в спальню, не зайдя даже на кухню и не сказав сидевшему там Константину ни слова. Наташей целиком овладело мерзкое ощущение полного поражения. Жизнь казалась ей пустой и уныло бесконечной.

Константин, хорошо понимая, что Наташа сейчас на грани истерики, не трогал ее и сидел на кухне молча, курил одну за другой сигареты. У него на душе тоже было мерзко. Женщина, без которой он уже плохо представлял свою жизнь, страдала, а он ничем не мог облегчить ее страдания. Слова утешения? Он хорошо понимал, что это сейчас Наташе не нужно. Со временем она и сама найдет и оправдание своей неудачи, и слова утешения. Сейчас ей нужно другое – решение ее проблемы.

Константин глубоко задумался и просидел так почти до самого утра. Уже светало, когда он неожиданно поднялся, умылся ледяной водой из-под крана, набросил легкую куртку и вышел из квартиры.

Наташа проснулась от звука негромко хлопнувшей двери и долго лежала, прислушиваясь к наступившей тишине. Кирилла рядом не было.

«Он ушел! – в панике подумала она, не замечая, что мысли ее судорожно скачут и противоречат друг другу. – Он не хочет жить с такой бездарной бабой, как я! И он прав! Я сама себя ненавижу! Бездарь! Ничтожество! Он ушел, чтобы я поняла, что и мне пора сматываться из его квартиры… Ну, что же, я сейчас! Сейчас и уйду! Я сделаю так, как он хочет. Я не буду валяться в ногах и упрашивать его, чтобы он меня не бросал. Наверное, он думает, что я без него не проживу? Я проживу! Я жила без него и буду жить дальше! Мне не нужны никакие мужики. Мне вообще ничего не нужно. Ничего! Никто и ничего!»

Однако она так и не двинулась с места, только натянула одеяло на голову и затихла в темноте. Голова ее опустела, душа – тоже. Наташа ничего не хотела и ничего не боялась: ни одиночества, ни мыслей о своей неспособности ни к чему.

«Я повешусь… – подумала она, ловя расширенными зрачками расплывчатые оранжево-белесые пятна, проплывающие у нее перед глазами. – Утром я повешусь. И ничего не будет! Ничего этого не будет!»

Как ни странно, эта мысль ее успокоила. Наташа глубоко вздохнула и закрыла глаза. Пятна перед глазами от этого не исчезли, но нервное напряжение, которое судорогой сводило ее лицо, пропало. Мало-помалу она совершенно успокоилась и заснула.

Глава 11

Проснулась она от солнечных лучей, которые через оконное стекло падали ей прямо на лицо, на ту щеку, где прежде было родимое пятно. Щека нагрелась, и первой мыслью Наташи, когда она проснулась, был панический ужас – «у нее на лице – ожог!»

Почти сразу же она увидела Кирилла, который спал, сидя в кресле рядом с ней.

Наташа вздрогнула от ужаса – сейчас он проснется и увидит безобразный ожог на ее лице. Она судорожно приложила ладонь к щеке. Ладонь приятно холодила нагревшуюся щеку. Щека была гладкой, бархатистой… Никаких следов ожога.

Она застыла в недоумении.

«Что случилось? – подумала Наташа. – Почему я так испугалась? Родимое пятно… Так ведь его уже давным-давно нет!»

И тут она вспомнила ужас вчерашнего вечера и прошедшей ночи. Она резко поднялась и отбросила с себя одеяло. Что – то со стуком скатилось на пол, и Кирилл сразу же проснулся.

– Ты вернулся? – голос Наташи подрагивал от напряжения. – Почему?

– Потому, что я нашел то, что искал, – улыбнулся ей Кирилл.

Наташа почувствовала, как ночной кошмар стремительно улетает в какое-то столь далекое прошлое, что выглядит уже совершенно нереальным, как сон или как бред. Неужели она ночью думала о смерти?

Кирилл поднял с пола упавшую видеокассету и протянул Наташе.

– Что это? – спросила она.

– Это твоя передача, – ответил Кирилл совершенно серьезно. – Это видели всего два-три человека во всей Москве. Это тайна. Это ответ на вопрос, над которым ломали голову все московские журналисты. Ни милиция, ни ФСБ не могли на него ответить, хотя и очень старались разгадать эту тайну. Покажи это всем. Это станет сенсацией. Ты сама в этом убедишься, когда посмотришь.

– Поставь! – воскликнула Наташа. – Поставь! Скорее! Я хочу посмотреть.

Константин включил видеомагнитофон и вставил в него кассету…

Через час, который у нее ушел на косметику, Наташа отправилась на студию.

А еще через два часа она уже сидела в одной из студий и проходила пробу. Наташе удалось найти очень подходящий имидж – ведущая из нее получилась серьезная, не суровая, а сдержанная, наполненная внутренней энергией, откровенная, но знающая больше, чем говорит, – такой и должна была быть ведущая передачи «Глазами очевидца».

Но самое главное – Наташа прошла так называемый творческий тест.

Когда ей предложили придумать тему для следующей передачи, объяснив, что во время передачи должно быть рассказано о каком-то общеизвестном событии, но рассказано так, чтобы событие высветилось с совершенно новой, а в лучшем случае – вообще никому не известной стороны, она, подумав буквально пару секунд, предложила рассказать об обстоятельствах смерти известного в России финансиста, владельца нескольких банков, тайного спонсора влиятельной политической группы – Генриха Львовича Воловика.

На недоуменный вопрос автора передачи, что нового можно рассказать об этой таинственной смерти, о которой совсем недавно было столько написано в газетах и рассказано по телевидению, Наташа ответила, что может показать видеозапись с последними мгновениями жизни Генриха Львовича Воловика.

Автор немедленно уточнил, не о той ли кассете идет речь, которую представила в суд вдова Воловика для доказательства факта его смерти? Наташа подтвердила, что именно о той. О кассете, на которой запечатлен факт его смерти. Сомнений в том, что это именно Генрих Львович Воловик, у нее лично нет никаких.

Вдова Генриха Львовича, как известно, настаивала на том, чтобы содержание записи было обнародовано только составу суда, решавшему вопрос о признании факта смерти ее супруга действительным, и это условие было выполнено. Но в Наташином распоряжении оказалась копия этой записи. К тому же вдова решительно ничего не говорила по поводу возможности показа этой пленки по телевидению, – вероятно, ей такое и в голову не приходило.

Но это означает только, что запрещения на телевизионный показ пленки нет, а это, согласно российским законам, принято истолковывать следующим образом: что не запрещено – разрешено.

Правда, она не стала объяснять, как именно пленка к ней попала и какое отношение к ней имеет Кирилл Потапов. Он просил… Впрочем, Кирилл так просил, что это больше было похоже на приказ, – ни в коем случае не упоминать его имени.

Автор программы «Глазами очевидца» тут же сообразил, что это будет сенсацией, особенно после того как Наташа вкратце рассказала ему, какой именно смертью погиб известный российский банкир.

Пусть даже это будет сенсация не общероссийского масштаба, Воловика успели уже подзабыть за прошедшие месяцы, но в Москве, где Воловик был особенно известен, подобная передача должна произвести эффект разорвавшейся бомбы.

На следующий день были показаны анонсы будущей программы, а еще через несколько дней срочно подготовленная передача «Глазами очевидца. Тайна смерти банкира» вышла в эфир.

Вела ее Наталья Сазонова.

…Наташе удалось построить передачу так, что тайна смерти Генриха Воловика воскресала вновь и начинала волновать зрителей не меньше, чем это было несколько месяцев назад, когда необъяснимо исчез человек, в отношении которого журналисты долгое время при его жизни не могли решить, первое он занимает в России место по объему частного капитала или все же второе. Но большинство склонялось к тому, чтобы отдать пальму первенства ему. Неудивительно, что практически все вспомнили Генриха Львовича мгновенно.

Наташа не раскрывала своих источников информации, рассказывая о попытках Воловика установить связь с политическими противниками группы государственных деятелей, которую он финансировал, да и не могла раскрыть. Происхождение кассеты оставалось тайной и для нее. Это была тайна Кирилла.

Но Наташа, со слов Кирилла, живописно рассказала о тайных встречах Воловика в его загородном особняке с представителями правящей политической группы, о попытках криминальных структур повлиять на эти контакты и установить над Воловиком свой контроль.

Она называла имена, фамилии, даты и места встреч, не опасаясь чьей-либо мести или обвинения в клевете. Кирилл объяснил ей, что большинство из участников этих событий мертвы, опасаться почти некого. Туманно он намекнул, что есть один очень влиятельный человек, который полностью посвящен в эту историю, и если он увидит на телеэкране кадры, которые ему хорошо знакомы, он, конечно, вспомнит все обстоятельства, при которых он присутствовал. Но вряд ли эти воспоминания будут ему приятны.

Кирилл не сказал Наташе, кто конкретно из финансового мира стремился установить контакты с Генрихом Львовичем, хоть Наташа и пытала его об этом с пристрастием. Он просто объяснил ей, что обнародовать такую информацию – значило бы привлечь к себе пристальное внимание этого очень влиятельного человека и сделать его своим врагом. Его, Кирилла, и ее, Наташи, врагом. А иметь его своим врагом очень опасно.

Рассказывая обо всем этом Наташе и стараясь не говорить лишнего, Константин прекрасно понимал, что, если впрямую связать имя Глеба Абрамовича Белоцерковского со всеми этими событиями, в результате которых ГБ, как его уважительно – пренебрежительно называли журналисты, пришлось расстаться с кассетой, о которой идет речь в передаче, он не оставит Наташу в покое.

Он поймет, что передать ей кассету мог только один человек – Константин. И свое имя, прозвучавшее в эфире, сочтет вызовом. А в том, что Белоцерковский, которого врачи совсем недавно вытащили с того света после покушения на него на митинге, умеет отвечать на вызовы, Константин не сомневался.

И, напротив, если его имя не прозвучит, он должен понять, что Константин выдерживает условия негласного договора – ни тот, ни другой не мстят друг другу, не предпринимают ничего, что могло бы навредить тому или другому. Белоцерковский тоже считал Константина серьезным человеком. Костя Панфилов сумел доказать ГБ, что намерения у него очень серьезные, и ему добровольно отдали кассету. Правда, намекать на то, что сделать это необходимо, Косте и его напарнику, Сашке Макееву, пришлось несколько раз.

В результате этих намеков ГБ лишился нескольких своих самых главных помощников, пока там не сообразили, что больше Константин предупреждать не станет и следующим трупом станет он, Белоцерковский. А трупом Глеб Абрамович становиться не хотел. Он решил уступить, но остаться в живых. И Константин принял его поражение. Он вовсе не считал Белоцерковского слабым противником, просто умел уважать сильных противников.

Глеб Абрамович, надо полагать, очень хорошо прочувствовал, что значит стать трупом. Во всяком случае, имел возможности для этого. На него было совершено покушение во время его предвыборного митинга. Киллер, которого так и не удалось обнаружить, прострелил ему шею, и теперь безобразный шрам вынуждал ГБ носить рубашки с высокими воротничками. Жизнь ему спасли хирурги из Склифосовского, куда Глеба Абрамовича доставили через двенадцать минут после выстрела.

Был в истории с покушением на Белоцерковского момент, рождающий в нем нестерпимое желание разделаться с Константином Панфиловым. На месте проведения митинга, во время которого прозвучал выстрел, служба безопасности Белоцерковского обнаружила пистолетную обойму. Произведенное ею расследование принесло неожиданные результаты – отпечатки пальцев, найденные на ней, принадлежали Константину Панфилову, о котором в последнее время не поступало никакой информации.

Поэтому любой намек на существующую у кого-то связь с Жиганом можно было расценить как попытку спровоцировать ГБ на активные действия.

Константин понимал, что, как только Наташа произнесет с экрана фамилию Белоцерковского, на нее начнется самая настоящая «охота». А Константин к этому вовсе не стремился. Наташу, возможно, убьют уже при выходе из телестудии. Белоцерковский умеет принимать решения очень быстро, а его оперативники умеют столь же быстро эти решения исполнять. У Константина была возможность в этом убедиться на собственном опыте.

Поэтому вся часть истории смерти Воловика, к которой имел хоть какое-то отношение Глеб Абрамович Белоцерковский, осталась за кадром.

В связи с этим Наташе пришлось ограничиться только рассказом о человеке, бывшем правой рукой Белоцерковского, о руководителе его оперативной службы, который должен был обеспечивать надежность и результативность контактов и переговоров с Воловиком.

Переговоры были очень важны для обеих сторон, поскольку речь шла о разделе сферы влияния в России после предстоящих парламентских и президентских выборов, фактически – о планировании результатов выборов.

Но в четкие планы обеих сторон вмешался случай. Оперативная служба Белоцерковского допустила грубую ошибку, в результате которой произошла утечка информации о переговорах двух самых крупных в России противоборствующих финансовых групп.

Константин признался Наташе, что именно он оказался тогда невольным носителем этой информации, но запретил ей говорить об этом в эфире. Воловик тогда мог получить огромное тактическое преимущество, если бы сумел вычислить промах людей Белоцерковского и обнародовать доказательства его политической продажности и готовности торговать Россией ради своих интересов… У допустившего ошибку исполнителя оставался только один выход – срочно убрать Воловика, пока он не успел этого сделать, и тем самым скрыть от ГБ факт досадного промаха. Потому что Глеб Абрамович подобных промахов не прощал. За него пришлось бы отвечать, и отвечать собственной головой.

Но головой ответил Генрих Львович Воловик. Он был похищен из квартиры своей любовницы, вывезен за пределы Москвы и бесследно уничтожен. По приказу заказчика этого убийства киллер снял последние мгновения жизни Воловика на видеопленку.

Константин не стал рассказывать Наташе о том, что это он уничтожил Мошнаускаса, главного боевика Белоцерковского, того самого, что отдал приказ убрать Воловика. На то у Константина были свои, личные, причины. Он не мог оставить тогда в живых человека, убившего женщин, которых Константин любил. Но знать об этом Наташе было совершенно не обязательно. Он и так рассказал ей слишком много.

В результате пленка попала в руки самого Глеба Абрамовича Белоцерковского, который счел за лучшее ее спрятать, чтобы не дать возможности наследникам Воловика вступить в права наследства, поскольку факт смерти Генриха Львовича не мог быть доказан. Он годами, десятилетиями оставался бы «пропавшим без вести», а его финансовую империю, оставшуюся без хозяина, потихоньку прибирал бы к рукам Белоцерковский.

Надо ли говорить, что наследники пропавшего финансиста начали интенсивные поиски доказательств его смерти, в которой они не сомневались и не хотели сомневаться. И доказательства были найдены.

С помощью того же самого Константина, о чем он, естественно, просил Наташу в передаче умолчать. Ему удалось тогда вернуть пленку с записью момента смерти Генриха Львовича его вдове, которая и предоставила ее суду в качестве доказательства смерти мужа. После экспертизы съемка была признана подлинной, и Лилия Николаевна Воловик, молодая вдова, вступила во владение огромным наследством Генриха Львовича.

Константин, кстати, вместе с Сашкой Макеевым получили от нее за эту услугу миллион долларов, хотя и договаривались на два. Так что за Лилией Николаевной еще и должок остался. Впрочем, Константин вовсе не собирался с нее требовать этот долг.

Лилия Николаевна на правах богатой наследницы запретила суду обнародовать представленную ему пленку, и ее желание было выполнено. Суд лишь констатировал смерть Генриха Львовича и признал доказательства ее наступления достаточными. На этом история и заглохла.

О том, как погиб Генрих Львович Воловик, до выхода передачи в эфир знали лишь три человека в России – Глеб Абрамович Белоцерковский, вдова погибшего Лилия Николаевна и Константин Панфилов. Впрочем, нет, уже пять – теперь об этом знали еще Наташа Сазонова и постоянный автор передачи «Глазами очевидца».

Рассказав зрителям предысторию и основательно заинтриговав их намеками на то, что тайна смерти Генриха Воловика вот-вот будет для них раскрыта, Наташа выдержала томительную паузу и пустила в эфир копию с пленки, которую Константин снял с кассеты перед тем, как передать ее Лилии Николаевне Воловик.

Перед зрителями появилось растерянное, землистое от страха лицо еще недавно очень известного всей России человека.

Не узнать его было невозможно – это был, без всякого сомнения, Генрих Львович Воловик. Губы его были заклеены широкой полосой скотча.

– Можно! Начинайте… – произнес хрипловатый голос за кадром.

Наташа уже успела предупредить зрителей, что некоторые фразы во время демонстрации пленки будут произнесены киллером, которому было поручено уничтожить Генриха Львовича Воловика.

Крупный план сменился средним, и оказалось, что Воловик стоит рядом с какой – то женщиной на краю металлической платформы, три стороны которой были ограждены поручнями. Четвертая сторона оставалась открытой, и в женщине было заметно стремление туда, в эту сторону, навстречу еще неизвестной зрителям опасности, грозившей этим людям. Опасность была реальной, откровенной и смертельной, это ясно читалось по глазам женщины.

Наташа, остановив пленку, пояснила, что рядом с Воловиком находится его любовница Ольга Юрьевна Ландсберг, в квартире у которой он был захвачен киллером и которая была казнена вместе с ним.

Пленка вновь оживила застывшую картинку. Камера поймала крупным планом взгляд женщины. Она смотрела на Генриха Львовича немного растерянно и не двигалась. Рот ее тоже был заклеен.

Оператор, производивший съемку, ни на секунду не выпускал из кадра лицо Генриха Львовича Воловика, очевидно, для того, чтобы избежать потом обвинений со стороны заказчика в подмене или фальсификации. Пленка нужна была киллеру для подробного, документального отчета перед заказчиком – слишком уж ответственным был этот заказ.

Женщина вдруг улыбнулась. Это было страшное зрелище. Телезрители знали наверняка, что эти люди через несколько секунд будут мертвы. Но на экране они были еще живы, и реакция их на близость смерти была откровенна и очень естественна. Воловик был во власти страха. Звуковая дорожка отчетливо передавала странный звук, который он издавал – что – то вроде мычания, ровного, монотонного и неосознанного. Приговоренный к смерти человек мычал, словно смертельно раненное и обессилевшее животное.

Воловик не смотрел на стоявшую рядом с ним женщину, он смотрел на край площадки, за которым угадывалась пустота. Он должен был сейчас подойти к этому краю и шагнуть в пустоту.

Больше Наташа ничего не комментировала. Происходящее на экране не нуждалось ни в каких комментариях, обнаженно жестоко демонстрируя зрителям последние секунды жизни двух людей.

Женщина взяла Воловика за руку и потянула к себе. Он тут же отцепился от перил, за которые судорожно держался, и прижался к ней всем телом, так и не оторвав взгляда от края площадки.

В его взгляде был только животный страх перед ожидающей его в трех шагах впереди бездной смерти. Воловик уже мало был похож на человека.

Женщина обняла Генриха Львовича за плечи и начала осторожно двигаться к краю площадки. Камера слегка отодвинула картинку, и можно было догадаться, что внизу, под площадкой, находится какая-то огромная емкость, площадка словно нависала сверху над огромным чаном.

Камера, не отрываясь от Воловика и его последней спутницы, ни разу не показала, что находится там, внизу, куда убийца заставлял прыгать своих жертв. Но зрители уже ждали самого страшного, они были готовы увидеть все, что угодно.

Воловик едва переставлял непослушные ноги к краю площадки, но не сопротивлялся: понятно было, что у него нет на это ни сил, ни воли. Он все еще продолжал мычать, сбиваясь временами на рычание, в котором слышались все те же нотки овладевшего им ужаса.

Оказавшись на краю площадки, женщина остановилась, как завороженная, глядя вниз.

Воловик смотрел туда же. Он так вцепился в ее руку, что причинял ей, вероятно, сильную боль, но она молчала, не обращая на это внимания, готовая сделать последний шаг. Она уже не чувствовала физической боли, приготовившись к тому, чтобы проститься со всякой способностью что-либо ощущать.

От нее исходило странное желание свободы, она словно сама стремилась туда, за край площадки, навстречу черной неизвестности, словно страстно мечтала освободиться от своего тела, и эта ее заветная мечта вот-вот должна была осуществиться.

– Толкните его! – вновь раздался за кадром тот же хриплый, взволнованный голос. – Да не тяните же резину, толкайте!

Женщина рванула с губ ленту скотча, и у зрителей мгновенно пронесся в голове вопрос – почему же она не сделала этого раньше, почему не начала кричать, драться, размахивать руками и ногами, биться в истерике? Ведь так ведут себя в подобных ситуациях герои всех фильмов, хоть голливудских, хоть российских…

Но вопрос тут же потух, поскольку его задавил мрачный ответ, почти автоматически последовавший вслед за вопросом, – потому что это было бесполезно. Ситуация была безвыходной, только и всего. И от этого происходящее на экране сделалось еще страшнее. Это был не фильм, не кино, это была самая настоящая жизнь, увиденная глазами очевидца. Впрочем, это была скорее не смерть, потому что до нее двум людям, стоящим на краю площадки, оставалось всего несколько кратких мгновений.

Сорвав с губ скотч, женщина ничего не сказала, даже не посмотрела на того, кто ее торопил. Она просто обняла Генриха Львовича, обняла нежно и покровительственно, словно младшего брата, который не понимает того, что сейчас произойдет, не понимает того, что понимает она, его старшая сестра.

И сделала шаг вперед. Последний шаг – опору ее нога уже не встретила.

Картинка качнулась, провожая взглядом камеры летящих вниз людей. И тут же стало понятно, что летят они в огромный чан с расплавленным металлом…

Автор передачи, пригласивший Наташу на роль ведущей, отчетливо представил себе, как в этот момент тысячи окаменевших перед экранами телезрителей вскрикнули от ужаса. Это был эффектный кадр!

…Пленка пошла медленнее, и две постепенно уменьшающиеся фигурки летели в расплавленный металл несколько мгновений, позволяя телезрителям прочувствовать в полной мере, что сейчас произойдет с этими двумя людьми. Зрители в напряжении ждали их смерти!

Одежда на летящих вниз вспыхнула раньше, чем они достигли поверхности расплавленного металла. Вспышка огня – это было последнее, что осталось от Генриха Львовича Воловика и женщины, с которой он прожил свои последние секунды.

Потом вверх взметнулся огненный фонтан на том месте, где их тела пробили корку металла, и камера метнулась куда-то в сторону, выхватывая различные беспорядочные планы огромного заводского цеха. Картинка погасла. Очевидно, жар от растревоженного, расплескавшегося металла стал невыносимым для оператора, который вел эту съемку.

Глава 12

Ничего больше после этого кадра Наташа говорить не стала. Никакие слова были не нужны да и невозможны. Она сама была подавлена не меньше тех, кто видел все это впервые, хотя просматривала эту пленку не раз.

Она просто сидела и смотрела куда-то в пространство. То, что она показала только что зрителям, было чем-то запредельным, находилось по ту сторону человеческого.

Передача закончилась этим кадром – смотрящая сквозь камеру в пространство тележурналистка, которая не в силах выговорить ни единого слова…

Буквально через несколько минут на телефоны студии обрушился шквал звонков. Редакторы, режиссеры, операторы, ассистенты, сценаристы, сами еще подавленные увиденным, отвечали на звонки телезрителей и не могли сказать ничего вразумительного в ответ на их возмущение, страх, отчаяние и откровенные истерики.

Да и отвечать ничего не требовалось, достаточно было сказать: «Алло! Вас слушают» – и на поднявшего трубку налетала буря эмоций. Звонившие тоже не могли сказать почти ничего осмысленного, но высказаться должны были многие, иначе они могли просто сойти с ума от переполнявших их эмоций.

Наташа ничего этого не слышала и не знала. Она к телефонам не подходила.

Автор программы тронул ее за плечо, потом заглянул в глаза, тяжело вздохнул и оставил в покое.

Кирилл, которого Наташа по случаю своей премьеры притащила с собой на студию, нашел ее в комнате ассистентов отрешенно сидящей на стуле.

Он прижал ее голову к груди и начал тихонько гладить, шепча какие-то слова, возвращая ее потихоньку из кошмара, в который она полностью погрузилась во время передачи, в реальную жизнь.

К концу дня Наташа пришла в себя. Звонки зрителей к тому времени прекратились, и редакция документальных передач принялась обсуждать только что прошедший эфир. Начался традиционный «разбор полетов», без которого не обходятся ни в одном творческом коллективе.

Наташа отстраненно улыбалась, принимала поздравления с удачно проведенной передачей, внимательно выслушивала замечания опытных коллег…

Пережитый ужас отошел в прошлое, эмоциональная острота притупилась, и о передаче можно было уже говорить свободно и спокойно, как о материале работы. Можно было работать дальше.

Наташу утвердили в качестве дублера автора и ведущего популярной программы, все у нее сложилось очень хорошо, но душевного покоя почему-то не прибавилось, хотя она и добилась того, чего хотела.

Автор программы улетел в Испанию, в Кордову, – готовить новую программу, содержание которой держалось в строжайшем секрете: понятие творческого шпионажа давно утвердилось на телевидении, и не только на нем. Наташа вместе со всеми поломала голову над тем, что ему понадобилось в Испании, но долго думать об этом не смогла. Пусть снимает все, что ему угодно – хоть бой быков, хоть ветряные мельницы, с которыми сражался Дон-Кихот.

Совершенно другая мысль завладела ею, она постоянно к ней возвращалась. Наташа пыталась отбросить ее от себя, забыть о ней, но мысль вновь и вновь вставала перед ней во всей своей обнаженности.

«Откуда у него эта пленка?! – в который раз думала она против своей воли. – Любой журналист, которому удалось бы раскопать такой материал, мог считать себя гением, не меньше. Да и сколько времени на это потребовалось бы журналисту? Мимоходом такие вещи не делаются. А Кирилл разыскал эту пленку всего за пару часов, ночью… Значит, он давно знал о ней. Скорее всего он просто взял ее в каком-то тайнике, который наверняка хранит еще немало тайн. Каких? Самых разных. И страшных».

Один из возможных ответов тут же промелькнул у нее в голове, и Наташа даже зажмурилась, чтобы как-то спрятаться от него.

«Я не хочу в это верить, – убеждала она себя, без особого, впрочем, успеха. – Я не могу в это верить… Но что, если весь этот ужас снимал он сам, а все его рассказы о каких-то исполнителях, посланных кем-то на задание, – лишь авторский рассказ от третьего лица? Ведь я же ничего о нем не знаю… Нет! Это просто невозможно! Кирилл? Этого не может быть!»

Наташа облегченно вздыхала, решая, что на этот раз ей удалось отогнать от себя разъедающие душу сомнения, но упрямая мысль вновь пробивалась в сознание с прежней настойчивостью:

«Откуда у него эта пленка?»

…Этот вопрос не давал Наташе покоя и постоянно вертелся у нее в голове. Обдумывала она его и во время своего последнего профилактического посещения салона Сержа Ефремова.

К своему удивлению, она встретила в кабинете Сержа Милу, с которой вдоволь наболталась, – узнала, как у нее дела в театре, рассказала о своих последних новостях – и на работе, и в жизни.

Известие о том, что она теперь живет с Кириллом, одновременно и удивило, и обрадовало Милу. Она подробно расспрашивала подругу обо всех нюансах их отношений, а потом сделала заговорщицкое лицо и попросила Наташу подождать пару минут.

Порывшись в ящиках стола Сержа, который в это время вышел, чтобы встретить лидера немногочисленной, но считавшей себя весьма популярной политической партии, обратившегося к нему с просьбой скорректировать форму своих чрезмерно оттопыренных ушей, Мила нашла там листок бумаги и с интригующей улыбкой показала ее Наташе.

На неровно оборванном листе Наташа увидела нарисованное карандашом мрачное лицо мужчины, изрезанное морщинами, с усталыми, измученными глазами. Оно показалось ей знакомым, хотя она точно могла бы сказать, что никогда прежде этого человека не видела.

– Кто это? – спросила Наташа.

– Не узнаешь? – улыбнулась Мила. – Твой Кирилл. Он до операции таким был.

– До операции? – переспросила Наташа. – Кириллу делали операцию? Серж? Откуда ты это знаешь?

Мила покраснела, но все же призналась, поскольку врать не умела, да и не хотела портить отношения с Наташей, которая сразу бы заметила ее вранье.

– Я иногда… роюсь в его бумагах, – сказала она, смутившись.

– Зачем? – удивилась Наташа.

– Понимаешь, я думала… Раз он ко мне охладел, у него, наверное, есть любовница. Но я ни разу ничего не нашла. Зато нашла вот это. Этот листок лежал вместе с карточкой твоего Кирилла. Вот, видишь, тут написано: Кирилл Потапов – косметическая коррекция внешности. Но если речь только о легком изменении формы ушей, то при чем тут этот рисунок? Я сразу догадалась, что Серж делал ему операцию, потому что на мои вопросы он реагировал очень резко. Он пытался от меня это скрыть. Ты же знаешь, что мужчины просто обожают тайны от нас, от женщин. У них с Кириллом, кажется, есть какая-то тайна. Мне их секреты безразличны, раз тут не замешана женщина. Тебе Кирилл ничего не рассказывал?

Наташа покачала головой.

Теперь ей стало понятно, почему лицо показалось ей знакомым. Что-то неуловимое осталось в Кирилле от его прежней внешности.

– Так вот в чем дело… – пробормотала она. – Милка! Мне нужен этот рисунок! Я возьму его у тебя ненадолго? Хоть на полчасика? Сделаю копию и верну, ладно? Мне очень нужно!

– Если Серж узнает, мы опять поссоримся, – обреченно произнесла Мила.

Она прекрасно поняла, что отговаривать Наташу бесполезно, остается только согласиться и молить бога, чтобы Серж не заметил временного отсутствия рисунка Кирилла в его «истории болезни». Впрочем, Серж терпеть не мог этого словосочетания. Документы на каждого клиента назывались в его салоне не «историей болезни», а «личным делом». Его пациенты не болели, считал Серж, они просто приходили к нему исправлять ошибки природы.

Через час рисунок был на месте, в личном деле Кирилла Потапова, и Наташа клятвенно пообещала Миле, что ни при каких обстоятельствах не выдаст свою подругу и никому не сообщит, как ей удалось раздобыть этот рисунок. В конце концов, она журналистка! Как журналист добывает свои материалы, это никого не касается.

Она даже не знала толком, для чего нужен ей этот рисунок. Знала только, что он ей нужен… Может быть, для того, чтобы разобраться до конца, кто этот человек, который теперь постоянно находится рядом с ней?

Наташа сделала одно очень простое, но весьма важное для себя открытие. Разглядывая копию рисунка того лица, которым прежде обладал ее Кирилл, она не могла найти в нем ни одного дефекта, который мог бы вызвать жгучее желание от него избавиться.

Наташа просто не представляла себе, какие еще причины могут заставить человека изменить свою внешность, если у него на лице нет безобразной отметины. Зачем же тогда он сделал эту операцию? Наташа не могла этого понять.

Она чуть было напрямую не спросила об этом Кирилла, но вовремя остановила себя. Раз он не сказал ей об этом до сих пор, значит, не скажет и теперь, после того как она проявит к этому повышенный интерес. Тем более не скажет. Замкнется в себе и станет вновь таким же сумрачным и необщительным, каким был тогда, в Сокольниках, когда вспомнил о своем погибшем брате…

Он говорил, что брата убили бандиты… Но раз убили младшего брата, старший не мог не знать ничего о его делах. Что, если он связан каким-то образом с криминальной средой? Что, если он прячется от тех же людей, которые так жестоко расправились с его младшим братом? Что, если и с ним хотят так же расправиться?

Она представила Кирилла, объятого пламенем, корчащегося в раскаленной топке, и судорожно прикрыла глаза руками.

Страшное видение исчезло. Но отделаться от мысли об угрожающей Кириллу опасности Наташа не могла и возвращалась к ней вновь и вновь. Эта версия показалась ей вполне правдоподобной. Но раз он решился на такой шаг, как изменение своей внешности, – значит, его жизни угрожает серьезная опасность! Она должна ему помочь!

Наташа тут же вспомнила не то страх, не то раздражение, промелькнувшее в глазах Кирилла, когда она сказала, что ей совсем не страшно появляться перед миллионами телезрителей на экране. Кажется, она сказала даже, что и ему не стоит этого бояться…

«Вот дура! – подумала она о себе. – А я еще предлагала ему попробовать свои силы в тележурналистике! Идиотка! Он и так измучен опасениями, что его кто-нибудь узнает из тех людей, кто знал его до операции. Мне же показалось, что есть что-то общее в его теперешнем лице и в том, каким оно было прежде. Но чем же я могу ему помочь? Я должна ему помочь!»

Глава 13

Конечно, прежде всего ей в голову пришло обратиться к «дяде Славе», первому мужу матери, которая с ним разошлась, но и с отцом Наташи не стала жить. Женская судьба у матери сложилась не слишком удачно…

Но «дядя Слава», как Наташа привыкла его звать с детства, – правда, всегда на «вы», – тоже не мог похвастаться, что сумел устроить свою семейную жизнь после развода. До сих пор приходил иногда к матери по праздникам, приносил бутылку коньяка, торт, сидел, рассказывал о себе и ни словом не намекал на то, что не против восстановить давно разрушенные семейные отношения. Понимал, наверное, что из этого ничего не выйдет. Хотя и не против был бы восстановить…

А к Наташе относился очень хорошо, несмотря на то, что знал определенно, что это не его дочь. Без подарка для нее никогда не появлялся в квартире. Так ведь именно он и может ей помочь! Кто еще может помочь в такой ситуации, как не Вячеслав Николаевич Сазонов, капитан ФСБ, старейший в Москве специалист по организованной преступности.

За двадцать лет работы, по его собственному выражению, которое он любил повторять, когда на семейных праздниках позволял себе выпить лишнего, он переловил в Москве столько народа, что если всех его «крестников» выстроить в колонну в затылок друг другу, то как раз хватило бы на Садовое кольцо…

Наташа бросилась искать записную книжку. Честно говоря, она ни разу не обращалась к дяде Славе за такого рода помощью. Все больше по прозаическим вопросам – то денег занять, когда на машину не хватало, то на новую квартиру помочь переехать…

Он, помнится, мигом ее перевез, прислал не то курсантов, не то оперативников. Они за час все вытащили из Наташиной квартиры и еще за час затащили все ее вещи в новую квартиру. Шутили еще тогда, что спецзадание выполняют…

Неужели дядя Слава откажется помочь ей теперь, когда проблема у нее гораздо серьезнее? Не может этого быть! Он обязательно во всем разберется и быстро найдет тех, кто угрожает Кириллу.

Капитан Сазонов оказался на месте. Он не сразу понял, что звонит ему Наташа, потом долго пытался выяснить у нее по телефону, в чем, собственно, заключается ее проблема – еще один переезд? Или в какую-нибудь нехорошую историю вляпалась?

Наташа отказалась объяснять что-либо по телефону. И на Лубянку к нему ехать отказалась – терпеть не могла это здание, которое давило на нее не столько своими размерами, сколько какой-то тревожной атмосферой, которая всегда вокруг него ощущалась.

Вячеслав Николаевич согласился наконец встретиться с ней на улице, в летнем кафе неподалеку от Лубянской площади, на Никольской.

За столиком капитан Сазонов появился неожиданно, в тот момент, когда Наташа уже начала терять терпение. Любил дядя Слава дешевые эффекты, была у него такая слабость. Правда, его идеи оказывались не всегда удачными, но в оригинальности им отказать было трудно.

Наташа вспомнила, как на один из дней рождения матери дядя Слава заявился с огромным тортом, на котором кремом был выведен ни мало ни много портрет ее матери… Удивились, конечно… Но есть этот торт так и не смогли – ни мать, ни Наташа, ни он сам.

Наверняка и сейчас что-то придумал: любит шутить, хотя и не умеет.

Перед Наташиным столиком остановился милиционер и, взяв под козырек, поинтересовался:

– Сазонова Наталья Сергеевна?

Наташа утвердительно кивнула, не сомневаясь уже, что это очередной «прикол», организованный капитаном-шутником.

– Пройдемте! – сурово сказал милиционер, но Наташа лишь утомленно вздохнула, нисколько не напуганная его серьезностью.

«Наконец-то! – подумала она. – Интересно, далеко мне придется идти под этим конвоем?»

Но идти оказалось всего несколько шагов.

Дядя Слава сидел в том же кафе, за спиной у Наташи через пару столиков.

– Твои дела, как я вижу, совсем плохи! – радостно воскликнул он, увидев Наташу в сопровождении милиционера. – Что натворила?

Наташа выдавила из себя улыбку.

– Влюбилась, – сказала она.

Сазонов тут же сбросил с лица улыбку и махнул рукой милиционеру: «Все, мол, спасибо». Тот отвернулся и пожал недоуменно плечами – никакого смысла в этой шутке старшего по званию он не видел.

– Надеюсь, не в авторитета какого-нибудь? – спросил дядя Слава, и в голосе его прозвучала искренняя обеспокоенность – от Наташки еще и не такого можно было ожидать, та еще птичка!

Но она покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Я хочу знать, что это за человек. Он что-то скрывает от меня…

Она принялась судорожно рыться в своей сумочке, тщетно пытаясь отыскать рисунок.

– Вот… Здесь у меня… Сейчас.

– Что-то ты слишком волнуешься, – задумчиво произнес дядя Слава, поглядывая на нее. – Серьезно, наверное, он тебя зацепил.

Копия рисунка была наконец извлечена из сумочки. Наташа протянула ее через столик. Рука ее при этом чуть заметно подрагивала.

– Я чувствую, что ему угрожает опасность. Помогите, дядя Слава!

Вячеслав Николаевич взглянул на бумагу мельком и надолго задумался. Наташа наблюдала за ним пару минут, потом ей это надоело, и она спросила:

– Вы знаете этого человека?

Дядя Слава неопределенно пожал плечами.

– Лично я незнаком с ним, – ответил он. – Но, судя по всему, это фигура довольно известна. Фамилию его я сейчас не припомню – громкий скандал с ним связан, и, кажется, не один.

Тут он вдруг спохватился и удивленно посмотрел на Наташу.

– А тебе-то зачем это все понадобилось? Влюбилась, говоришь? А может быть, ты у себя на телевидении криминальную хронику делаешь? А мне, старому пню, мозги пудришь? Смотри, Наташка, со мной не надо в кошки-мышки играть. Не тот путь ты выбрала, чтобы информацию для криминальной хроники собирать! Не тот!

– Как это – криминальной? – растерянно спросила его Наташа.

– Ну да! – подтвердил Вячеслав Николаевич. – Можешь спокойно его сунуть в рубрику «Их разыскивает милиция» и показать на всю Москву. Толку все равно никакого не будет. Осторожный, сволочь!

Голова у Наташи шла кругом.

– В чем его обвиняют? – спросила она.

Дядя Слава озадаченно почесал в затылке.

– Ну, это надо уточнять через компьютер, – сказал он. – Я что тебе, оперативная служба? Или архив, чтобы все подробности знать? Да и зачем тебе это? Его давно ищут, но так и не нашли никаких следов. И вообще, Наташка, мой тебе совет: забудь о нем, как о кошмарном сне. Что ты в нем нашла? Достаточно на этот портрет внимательно посмотреть… Такая рожа!

– Вы же не хотите, чтобы я наделала каких-нибудь глупостей? – спросила Наташа. – Тогда выясните все подробности об этом человеке, все, что можно…

– Да зачем, господи ты боже мой! – всплеснул руками Вячеслав Николаевич. – И к тому же… Это личность серьезная. Тебе не следует с ним связываться. Ясно? И не говори мне больше, что влюбилась в него. А если и влюбилась – выбрось его сейчас же из головы. Я не помню точно, кто он, но сразу видно – шпана!

– Если не выполните мою просьбу, я поменяю фамилию. Чтобы у меня с вами ничего общего не было! – заявила Наташа. – Я не шучу.

– Ну ладно, ладно! – успокаивающе поднял руки дядя Слава – Раз ты такой серьезный ультиматум ставишь, придется выяснить.

Он взял рисунок и положил в карман пиджака.

– Ты, Наташка, прямо вербуешь меня, чтобы я на тебя работал! – проворчал он. – Вот дожил!

…Позвонил ей Вячеслав Николаевич, как ни странно, в тот же день, часа через три после этого разговора. Был он почему-то сердит, неразговорчив… Вообще, его отношение к Наташе изменилось, и это не могло не вызвать у нее удивления. Он стал суров, что никак не вязалось с тем, каким она знала его с детства.

Во-первых, он подчеркнуто обращался к ней на «вы», чего раньше за ним не водилось; во-вторых, в интонациях его голоса сквозило подозрение и даже обвинение, которое он тем не менее не высказывал. И уже совсем ее поразило, что он стал называть ее по фамилии! Это было вообще что-то из ряда вон выходящее. Это было словно цунами в пустыне!

Они встретились вновь в том же самом кафе, но на этот раз дядя Слава появился без своих приколов, торопливо подошел к ее столику и плюхнулся на стул напротив.

– Прежде всего, Сазонова, у меня к вам есть несколько вопросов, – заявил он сразу, без всяких предисловий. – Вопрос первый: где и при каких обстоятельствах попал к вам этот рисунок и кто его автор?

– Вы меня допрашиваете, что ли, Вячеслав Николаевич? – чуть не рассмеялась Наташа, хотя ей было, честно говоря, не до смеха, когда она впервые не смогла назвать этого человека привычным именем «дядя Слава». – На каком, собственно, основании?

Он заметно смутился, почесал мизинцем переносицу, покрутил в руках портрет Кирилла и, положив его перед собой на стол, принялся молча рассматривать, сурово хмуря густые брови.

– Ну-у… – промычал он наконец. – По праву старшего, так сказать, члена семьи… Вернее сказать, бывшей семьи. Да и по праву старшего, так сказать, товарища, который искренне надеется…

Он окончательно запутался, не понимая сам, на что он, собственно, «надеется».

– Лубянский волк вам товарищ, дядя Слава! – спокойно и даже весело ответила Наташа. – Вот на него и надейтесь! И семьи у нас с вами разные. Запомните это! И не приходите больше к нам со своими тортиками. Ничего общего наши семьи не имеют. Впрочем, у меня к вам тоже есть несколько вопросов. Первый и самый главный: как зовут человека, рисунок которого я вам дала? Верните-ка мне, кстати, эту бумажку.

Она протянула руку и взяла со стола лист бумаги. Растерявшийся от ее неожиданного напора капитан не стал препятствовать. На обратной стороне рисунка Наташа обнаружила карандашную надпись, сделанную витиеватым почерком Вячеслава Николаевича: «Панфилов Константин Петрович». Наташа побледнела.

– Первый вопрос снимается, – сказала она. – Ответ на него я уже получила. Поэтому – вопрос второй. Кто он? Почему этим человеком так заинтересовалась организация, в которой вы имеете сомнительную честь работать вот уже двадцать лет?

– Не забывайтесь, Сазонова! – очнулся наконец Вячеслав Николаевич. – Я действительно имею честь работать в Федеральной службе безопасности. И не вижу в этом ничего сомнительного, – напротив, считаю это для себя честью. Это ты…

Он неожиданно ткнул в ее сторону пальцем.

– …заводишь сомнительные знакомства, которые еще неизвестно как отразятся на судьбе твоих близких. Я пришел работать в правоохранительные органы еще в то время, когда наша Родина была со всех сторон окружена врагами, которые только и мечтали, чтобы превратить ее из великой державы в третьеразрядную страну, которая мыкалась бы по миру с протянутой рукой. И это им, как видишь, удалось!

Сообразив, что наговорил лишнего, Вячеслав Николаевич прервал свою речь, достал носовой платок и принялся сосредоточенно протирать им вспотевшие ладони.

– Я не понимаю, Сазонова, вашего высокомерия в отношении людей, которые стоят на страже интересов России, – продолжил он через несколько секунд. – Обязанность каждого гражданина нашей страны – сообщать компетентным органам информацию, которая может помочь им обезвредить иностранных шпионов и матерых преступников. И вы, Наталия Сергеевна, должны бы гордиться, что у вас появилась возможность помочь нашим органам, если вам небезразлична судьба России.

– Да пошел ты со своими органами! – не выдержала Наташа. – Патриот хренов!

Она резко поднялась, свалив свой стул, и быстро пошла в сторону Лубянской площади.

– Ты еще пожалеешь об этих словах! – выкрикнул ей вслед Вячеслав Николаевич.

«Уже пожалела! – подумала она. – Пожалела, что вообще с тобой, замшелым идиотом, связалась!»

Выкурив пару сигарет, она успокоилась немного и вернулась к вопросу, который интересовал ее больше всего. Кто на самом деле человек, который назвался Кириллом Потаповым? Почему ФСБ разыскивает Константина Панфилова? Почему он изменил свою внешность? Что за преступления хранит он в своем прошлом?

Судя по реакции дяди Славы… Вот черт! Когда она избавится наконец от этой идиотской привычки называть этого человека именем, которое дают обычно близким людям? Он сегодня достаточно откровенно показал, что ему ближе: их с матерью судьба или какие-то абстрактные интересы безопасности России.

Как будто Кирилл может представлять какую-то опасность для России! Что за бред!

И все же…

Реакция «капитана Сазонова» (Наташа с особым удовольствием произнесла про себя эти слова, словно отгораживаясь от этого человека навсегда) скорее всего верно передает тип реакции его организации на этого человека. Панфилов очень интересует этих людей.

Вряд ли им известно, что теперь он носит фамилию Потапов и живет тут же, в Москве, вместе с ней, Наташей Сазоновой, о которой по крайней мере одному из фээсбэшников хорошо известно.

Зачем она сказала ему, что влюбилась в Кирилла?! Или, может быть, его надо теперь называть не Кириллом, а Константином?

Волна тревоги за Кирилла захлестнула Наташу. Как неосторожно она поступила, показав его портрет человеку, которому, как оказалось, совсем нельзя было его показывать! Они же его наверняка потеряли, на это и рассчитывал Кирилл, изменяя свою внешность. Им, конечно, хорошо известно, что изменить внешность совсем не просто. Кирилл скорее всего и надеялся, что никому и в голову не придет, что он решил скрыться от тех, кто его ищет, именно таким образом. И скрылся. Кому бы в голову пришло связывать имя Кирилла Потапова с личностью человека, давно и безуспешно разыскиваемого милицией?

Наташа вдруг поняла, что теперь, после ее злополучного визита к Вячеславу Николаевичу с этим портретом, похищенным из салона Сержа Ефремова, возникла четкая цепочка, по которой можно связать эти две фамилии.

У нее, у Наташи, есть рисованный портрет Панфилова. Она, Наташа, живет с Кириллом Потаповым. И сама дала эту ниточку в руки человека, словно забыла, что он работает на Лубянке. Рано или поздно его коллеги, все эти «светлые умы» с Лубянки, все эти их аналитики-маразматики, догадаются, что Кирилл и Константин – это один и тот же человек. Им останется только найти подтверждение этого своего аналитического открытия.

А найти подтверждение этому, зная, где искать, не так уж и сложно. Достаточно как следует потрясти Сержа, и тот все расскажет, даже если Кирилл и просил не раскрывать его тайну. Надо срочно предупредить Кирилла! Он же ничего еще не подозревает.

У Наташи еще теплилась надежда, что все это – одно сплошное недоразумение, что Кирилл ничего общего не имеет с Константином Панфиловым, но… Имя Кирилл уже не казалось ей единственным именем этого человека. Он словно раздваивался в ее сознании на две совершенно различные личности.

Одного из них Наташа совсем не знала. Он мог быть кем угодно – авантюристом, убийцей или, например, иностранным шпионом.

«По-моему, ты потихоньку сходишь с ума! – сказала сама себе Наташа. – Каким еще шпионом? Что ты городишь? Твой Кирилл – шпион? Ну ты и дура! Сама-то ты случайно не шпионка?»

Кирилла она любила, в этом она была абсолютно уверена. О чем она думала, когда тайно добыла его портрет?.. Может быть, это еще и не он? Может быть, Милка что-то напутала, напридумывала то, чего нет на самом деле?

Какая же она и в самом деле дура! Вместо того чтобы поговорить прежде всего с ним самим, обратилась к людям, которые наверняка считают его своим врагом.

Она его элементарно подставила! Он даже и не подозревает пока еще, что ему грозит опасность. Нужно сейчас же его предупредить! Сейчас же, пока до него не добрались служители безопасности. Пока они его не схватили.

Наташа бросилась на поиски Кирилла, не помня ничего, кроме того, что ему теперь грозит опасность, из-за нее же самой и возникшая.

Теперь она должна была спасти Кирилла.

Глава 14

Отставной майор ФСБ Тузов даже и надеяться не мог на такую удачу. Константин Панфилов, которого он искал долго и упорно по всей Москве, сам шел в руки, покорно и смиренно, как баран на бойню. Оставалось только окончательно вычислить его координаты и приступить к долгожданной, завершающей стадии по его уничтожению.

О том, что в банк информации МВД поступил запрос о Панфилове, Тузов узнал через полчаса после того, как кто-то из фээсбэшников открыл в своей Конторе файл, содержащий досье на него.

Последние месяцы Тузов работал напрямую с хакерами, совершающими регулярные рейды на лубянскую сеть связи. Его интересовал только один человек – Константин Панфилов. Это было индивидуальное задание, которое Тузов получил от Николая Гавриловича по кличке Чернышевский, руководителя криминальной системы безопасности, которую финансировала вся криминальная Москва.

Это был противовес ФСБ, Лубянке, ее руководителю генералу Утину, его аналитикам и оперативникам. И свои функции «подпольная контора» Чернышевского пока успешно выполняла. Благодаря компьютерной разведке Чернышевский знал о планах Утина заранее и успевал сообщить об опасности той московской группировке, на которую нацеливалась Контора легальная. Служба предупреждения работала неплохо.

Остальное было уже не его дело, чем там ребята ответят на планы генерала Утина – перестройкой рядов или превентивным ударом.

Единственный вопрос, по которому обе «конторы» сотрудничали, – поиск считающегося пропавшим без вести уроженца подмосковного города Запрудный Константина Панфилова, успевшего насолить и генералу, и московским авторитетам. Если Чернышевский обращался в Контору с запросом о Панфилове, отвечали на его запрос немедленно – таково устное было распоряжение директора ФСБ.

На рейды компьютерной разведки Чернышевского по директориям ФСБ и МВД Утин тоже закрывал глаза, приказав не препятствовать сбору информации разведчиками Чернышевского. Утину нужно было создать у Чернышевского иллюзию того, что ФСБ выполняет условия негласного договора между двумя противоборствующими «конторами» – криминальной и государственной.

Утин сразу же понял, что техническая оснащенность, а стало быть и возможности по сбору информации, у Чернышевского, только что организовавшего на деньги подпольной Москвы свою разведслужбу, гораздо выше, чем у него самого, с трудом выбивающего из бюджета дополнительное финансирование на техническое переоснащение. Многое, слишком многое из того, что используют в работе оперативники, аналитики и прочие подразделения ФСБ, морально устарело. И это касалось не только технических средств, оружия и всякого рода оргтехники. Сюда же можно отнести и методы их работы, не учитывающие меняющейся с годами психологии их противников, а также и саму структуру службы безопасности – с ее расползающейся в различные стороны и сферы жизни системой полуавтономных специализированных подразделений и чрезвычайно сложной в силу этого иерархией, учитывающей одновременно две пересекающиеся траектории подчинения – профессиональную и территориальную.

Утину нужно было время, чтобы коренным образом перестроить всю структуру ФСБ, заново ее технически переоснастить, чтобы потом одним ударом раздавить неожиданно возникшего перед ним противника в лице Чернышевского и восстановить статус-кво, то есть монополию ФСБ в сфере сбора и обработки информации, касающейся безопасности России. Это его область деятельности, и делить ее генерал Утин, конечно, ни с кем не намерен.

Поэтому он и завязался с Чернышевским на выслеживании и поимке Константина Панфилова, совсем еще недавно устроившего в Москве такой шум, что Утина вызвали на ковер и очень хорошо ему прочистили мозги, отказывающиеся понимать, что наказание преступников и вообще возмездие – это дело правоохранительной системы, суда, государства, одним словом, а не вообразивших о себе невесть что одиночек, которые присваивают себе право осуждать и наказывать, да еще и приводят приговоры в исполнение.

Утин очень зол был тогда на этого самого Панфилова. Что это в самом деле за ребячество?! Он, видите ли, хотел очистить Москву от преступности, он объявил войну всем преступным группировкам Москвы. Практически в одиночку, вдвоем с бывшим работником МВД Александром Макеевым, Панфилов пытался выполнить задачу, которую не удавалось решить всей государственной правоохранительной системе… Макеева оперативникам Утина удалось обезвредить, а Панфилов так и ушел в подполье, прекратив, к счастью, свою робингудовскую самодеятельность.

История эта начала уже забываться, как и все громкие поначалу истории, и забылась бы вскоре окончательно. Но Утин решил ее использовать для отвлечения внимания Чернышевского от процессов переоснащения и структурной перестройки ФСБ. И приказал имитировать постоянную активность в отношении розыска Панфилова.

Допуск разведчиков Чернышевского в конторский банк данных он приказал не ограничивать, но параллельно с ним создавать дублирующую базу данных, работающую автономно и не имеющую внешних входов. В нее можно было проникнуть только изнутри самой Конторы.

Появление в поле зрения оперативной службы исполненного карандашом портрета Панфилова не прошло мимо внимания Утина, который лично курировал все операции, связанные со взаимодействием со структурой Чернышевского.

Генерал приказал установить скрытое пассивное наблюдение за источником интереса к Панфилову и в то же время не принимать никаких активных действий, чтобы дать возможность Чернышевскому перехватить эту информацию. Как и рассчитывал Утин, его криминальный противник тут же активизировался и начал операцию по вычислению Панфилова и уничтожению его.

Это было как нельзя кстати, Чернышевский должен был стремиться опередить Утина, чтобы показать перед своими криминальными учредителями эффективность своей работы. Утин с удовольствием предоставил ему такую возможность, понимая, что это отвлечет его внимание от процессов, происходящих в самой ФСБ. Вот об этом Чернышевский не должен был знать пока ничего.

Единственное, о чем не догадывался Утин, так это о том, что поисками Панфилова у Чернышевского занимался Тузов, которого Утин лично выгнал из ФСБ после того, как тот провалил операцию по задержанию группы Панфилова. Новоявленные борцы с криминалом были фактически в руках у ФСБ, но Тузов проявил исключительную бездарность и поразительную тупость, позволив им выскользнуть из замкнутого вокруг них кольца и раствориться в многомиллионной Москве. Утин был тогда в бешенстве.

Тузов тут же оказался на улице, и ориентировка, разосланная по указанию Утина по всем отделам кадров подразделений министерства внутренних дел, сообщала, что майор Тузов уволен в связи со служебным несоответствием. На языке кадровиков это означало – ни при каких обстоятельствах не брать этого человека на работу в правоохранительные органы.

Предоставленный самому себе, Тузов бросился на поиски Панфилова, чтобы отомстить за свой позор, а с другой стороны, он надеялся, что, захватив Панфилова, он сумеет реабилитироваться в глазах Утина, и тот вернет его в Контору, в которой Тузов проработал достаточно долго, чтобы научиться делать что-либо другое, кроме своих несложных конторских обязанностей в аналитическом отделе.

Панфилова он выследил, но ни захватить его, ни даже уничтожить ему не удалось. Тот оказался слишком крепким орешком для Тузова, у которого не было достаточной квалификации для осуществления подобной операции. Но была ненависть, которая компенсировала его профессиональную несостоятельность.

Как и следовало ожидать, Тузов попал в поле зрения Чернышевского, который тоже выслеживал Панфилова по всей Москве и тоже не мог его уничтожить, как того требовали московские авторитеты. Тузов оказался в команде Чернышевского, поняв, что в одиночку он с Панфиловым не справится.

Контора Чернышевского опутала частой сетью всю Москву и принялась тщательно отсеивать информацию, разыскивая следы залегшего на дно Панфилова. Но тот словно сквозь землю провалился. Нигде не мелькала его фамилия, нигде в поле зрения наблюдателей, в которых превратились все рядовые члены всех московских криминальных группировок, не попадался человек, хотя бы отдаленно похожий на разыскиваемого Константина Панфилова.

Тузов начинал уже приходить в отчаяние, понимая, что если он не найдет Панфилова и не разделается с ним, то рано или поздно Чернышевский выгонит его на улицу. Надо было срочно добиваться хоть какого-то успеха, если он не хотел остаться вообще без копейки в кармане и без возможности найти себе работу. Разве что грузчиком или дворником? Но Тузов не был уверен, что ему будет хватать зарплаты дворника на ежедневную порцию коньяка, без которой он уже не мог обходиться в силу привычки, сформировавшейся за долголетнюю безбедную службу в Конторе.

И тут подоспело сообщение, извлеченное из недр милицейской информационной сети, о том, что кто-то проявляет интерес к личности Константина Панфилова. Причем кто-то со стороны – не из системы правоохранительных органов. Это была несомненная удача.

Тузов немедленно установил источник этого интереса – сотрудник оперативного отдела по борьбе с организованной преступностью капитан Сазонов, в непосредственные обязанности которого не входило, насколько было известно в «конторе» Чернышевского, разыскивать Константина Панфилова. Он не должен был проявлять к тому оперативного интереса, не имел повода.

Из занесенной в банк данных докладной этого капитана на имя Утина, тут же попавшей в оперативную сводку, переданную Чернышевскому, стало известно, что Панфиловым интересуется журналистка одного из московских телеканалов. Этого было вполне достаточно, чтобы начинать активный поиск Панфилова. И Тузов ринулся на поиски.

Без особого труда он установил, кто именно из журналисток интересовался Панфиловым. Собрать на нее небольшое досье тоже не составило особого труда, так как она оказалась родственницей этого самого капитана Сазонова, хотя, кем именно она ему доводилась, Тузов так и не разобрался, да это его и не очень интересовало. Капитан Сазонов, как честный и исполнительный служака, счел своим долгом сообщить по инстанции об интересе, проявленном его родственницей в отношении личности человека, находящегося в федеральном розыске.

Тузов в тот же день узнал и домашний адрес Натальи Сергеевны Сазоновой, и ее краткую биографию, и ретроспективный список ее внеслужебных контактов, хотя и скудный, но это было только то, что доступно автору досье.

Прежде всего Тузов решил познакомиться с самой Натальей Сергеевной. Покопавшись в памяти и вспомнив кое-что из своей недолгой оперативной практики, он соорудил приемлемую легенду и отправился на окраину Москвы, где проживала Сазонова в квартире, купленной для нее лет десять назад скорее всего сожителем. В официальном браке, как понял Тузов, Сазонова ни разу не состояла, по крайней мере в досье это не было отмечено.

Тузов разыскал в дальнем уголке своего письменного стола затертое удостоверение техника-смотрителя из Мосгаза и решил им воспользоваться еще раз. Правда, на нем стояла дата десятилетней давности, но это его не смутило, все равно никто на дату не смотрит – смотрят только на фотографию, а фотография была его, родная.

Однако воспользоваться легендой о технике из Мосгаза ему не пришлось, так как он не застал хозяйку квартиры дома. Почесав в затылке и покурив перед закрытой дверью, Тузов счел за лучшее не вламываться в квартиру в ее отсутствие, так как просто не знал, что ему в этой квартире искать.

Он спустился этажом ниже и проверил состояние газовых плит во всех четырех квартирах этажа, а заодно и познакомился с одной очень разговорчивой пенсионеркой, которая знала абсолютно все о своих соседях по подъезду. Она-то и рассказала Тузову, что Наташка Сазонова уже больше месяца дома не живет – нового хахаля нашла, к нему переехала. Единственное, чего не знала словоохотливая бабулька, кто этот хахаль и где он живет.

Пришлось Тузову дожидаться следующего дня и, сев Наталье Сергеевне Сазоновой «на хвост» при выходе ее с телестудии, тащиться за ней через пол-Москвы в район метро «Новослободская».

Впрочем, теперь он был уверен, что она его выведет точно на того самого своего «хахаля». Тузов смутно надеялся, что он-то и окажется Константином Панфиловым.

Сазонова сильно нервничала, судя по ее виду и нетерпению, с которым она не могла справиться. Тузов забеспокоился и тщательно проверил, не заметила ли она слежку за собой. Но она вообще не интересовалась, наблюдает ли за ней кто-то со стороны, и Тузов слегка успокоился. Если она и почувствовала какую-то опасность для себя, то не его, Тузова, в этом вина.

От метро Сазонова привела его к стандартной московской девятиэтажке и поднялась на шестой этаж. У подъезда он практически догнал ее и, пользуясь тем, что она его не знает, вошел в лифт одновременно с ней.

Лифт оказался стареньким, кнопки этажей срабатывали, только когда их нажимали поочередно, и Тузова это очень устраивало.

– Вам какой? – спросил он Сазонову.

– Шестой, – ответила та, совершенно не замечая его, словно он был неодушевленным предметом.

– Вот ведь совпадение, – усмехнулся Тузов. – И мне шестой.

Сазонова не ответила, поглощенная какими-то своими мыслями.

Лифт остановился, Тузов, чуть согнувшись в поклоне, галантно пропустил женщину вперед и вслед за ней вышел на площадку шестого этажа.

Сазонова позвонила в дверь крайней справа квартиры, которая была ближе всего к лифту. Тузов тут же нажал кнопку звонка соседней квартиры.

Ей дверь открыли первой. Краем глаза Тузов успел заметить мужчину, который открывал дверь. Он отчетливо разглядел его лицо.

Тузов чуть не выругался. Это был совсем не Константин Панфилов!

– Тебе чего? – услышал он обращенный к нему вопрос от двери, в которую звонил, и тут только сообразил, что стоит, отвернувшись в сторону.

Взглянув на открывшего дверь, Тузов поежился. Стоявший в дверях мужчина был на голову выше его и раза в два шире в плечах.

– Объявление вы давали? – бодрым голосом спросил Тузов. – Квартиру можно посмотреть?

– Какое еще, на хрен, объявление? – нахмурился мужчина. – Я тебя сейчас с лестницы-то спущу, чтобы по квартирам не шлялся. Объявление ему! Пенделя я сейчас тебе дам, если не свалишь отсюда подобру-поздорову! Не давал я никаких объявлений!

– Ну не давал, так не давал, – смущенно пожал плечами Тузов. – Зачем же сразу так? Пенделя… С лестницы спущу… Адресом я ошибся, только и всего. С кем не бывает? А ты ругаться сразу…

Продолжая бормотать, он ретировался к лифту и нажал кнопку вызова.

– Пошел отсюда, пошел! – напутствовал его суровый сосед любовника Сазоновой. – Высматриваешь тут, что где плохо лежит!

«Чего он на меня окрысился? – недоумевал Тузов. – Наверное, видел, как я на соседнюю дверь смотрел. Но черт возьми! Это же не Панфилов! Вот досада! Откуда же у нее эта фотография?»

Тузову ничего больше не оставалось, как усесться во дворе на лавочку и поджидать, не выйдет ли Сазонова вновь. Он не решил, нужно ли следить за ее любовником или продолжать следить за ней самой. И то и другое давало, на его взгляд, равные шансы на успех.

Если Сазонова узнала каким-то образом, что к ней проявляет интерес ФСБ, то это, во-первых, объясняет ее нервозность и спешку, а во-вторых, ясно говорит о причастности ее любовника к информации о Панфилове. В этом случае следить более целесообразно за ее любовником.

Если же ее волнение никак не связано с нарисованным на клочке бумаги портретом Панфилова, то мужчина, к которому она пришла, ничего о Панфилове скорее всего не знает. Следить в таком случае лучше за самой Сазоновой.

Так и не придя к выводу, Тузов решил, что следить он будет за тем, кто первый выйдет из двери подъезда.

«Иногда нужно принимать во внимание и случай, – подумал Тузов. – Он иной раз подсовывает решение гораздо лучшее, чем ты можешь придумать сам».

Однако время шло, но ни Сазонова, ни ее любовник из подъезда не показывались. Тузов заскучал и начал разрабатывать план вторжения в квартиру под благовидным предлогом. Мужчина, который открывал дверь, не отличался особо внушительными размерами, но даже мимолетный взгляд говорил о его недюжинной силе.

Тузов вовсе не хотел устраивать драку и соревноваться с ним в рукопашном бою. Он был не уверен в своей победе. Можно, конечно, просто взять его на мушку, поставить лицом к стене, а потом, допросив, просто долбануть рукояткой пистолета по затылку.

Но ведь девка поднимет крик, соседи сбегутся… Придется срочно уходить, а о Панфилове он скорее всего так ничего и не узнает. Если эта парочка что-то и знает, они наверняка так просто ничего ему не скажут. С ними надо поработать сначала…

«Эх, хорошо бы их за город вывезти, – подумал Тузов. – Да посадить в какой-нибудь симпатичный подвальчик. Но в одиночку это сделать, пожалуй, невозможно».

Тузов почесал в затылке. Идея была неплоха, но осуществить ее было трудновато.

«А впрочем, – продолжал он размышлять, – почему именно в одиночку? Нужно вызвать подкрепление от Чернышевского. С машиной. Пару вооруженных людей – и все будет о"кей! Скрутим как миленьких».

Тузов позвонил Чернышевскому, сообщил, что напал на след, но нужно поработать, как он выразился, с источниками информации.

Чернышевский прекрасно понял, что это означает, и сообщил Тузову, что машина с людьми подойдет не позже чем через полчаса.

Повеселевший Тузов развалился на скамеечке, с которой отлично просматривалась подъездная дверь, и принялся ждать подкрепление…

Глава 15

Едва Константин открыл дверь и увидел Наташу, он сразу понял: что-то случилось.

Сначала он подумал, что к ней приставал тот хмырь, который стоял у соседней двери и пялился на нее. Хмырь, кстати, показался Панфилову знакомым, но при каких обстоятельствах Константин мог с ним встречаться, он так и не вспомнил.

Не говоря ни слова, Наташа уткнулась ему в грудь и замерла, успокаиваясь в сильных и надежных руках.

– Прости меня, – шептала она еле слышно. – Ты меня простишь?

– Что случилось? – спросил Константин. – Я не понимаю. Расскажи мне, что случилось?

– Я… – Наташе нелегко давались слова, которые она хотела произнести, она просто выдавливала их из себя. – Я хотела помочь тебе. Прости.

– Помочь? – улыбнулся Константин. – Глупая. Нашла кому помогать! Я сам кому угодно могу помочь. Особенно теперь…

Константин сам не понял, как сорвалась у него эта фраза.

– Вот видишь! – Наташа отстранилась и посмотрела ему в глаза. – Ты сразу понял, о чем я говорю. В чем именно я хотела тебе помочь. Значит, все правильно, это не мои фантазии, тебе действительно угрожает серьезная опасность.

– Да ни о чем подобном мне неизвестно! – возразил Константин, хотя он, казалось, был немного смущен словами Наташи. – Ты и так уже мне очень сильно помогла. Ты же сама, наверное, об этом знаешь… До тебя я не мог спокойно общаться с людьми, жил затворником…

Константин понимал, что говорит не то, наверняка Наташа не стала бы нервничать просто так, без особого повода. Вероятно, случилось что-то серьезное, о чем Наташа почему-то не рассказывает.

Что она говорила? Она хотела помочь? В чем помочь? Разве он просил у нее помощи? Разве он выглядит настолько плохо, что вызывает желание помочь? Нет, скорее всего тут что-то еще…

– Наташа, расскажи мне, пожалуйста, что с тобой случилось? – спросил Константин. – Я же вижу – что-то случилось. Ты испугана. Я должен знать. Потому что люблю тебя. Вдвоем мы найдем выход из любой ситуации. Что с тобой? Тебе угрожал этот пьяница, которого я видел на площадке, когда ты входила?

– Пьяница? Разве он был пьян? – спросила Наташа. – Нет, он тут ни при чем.

– Рассказывай! – потребовал Константин.

– Я совершила какую-то ошибку, – сказала Наташа, не глядя на него. – Прости, Кирилл. Мне, наверное, надо было прежде всего поговорить с тобой…

– О чем поговорить? – спросил Константин, почувствовав, как в нем рождается и усиливается смутное ощущение тревоги.

– О тебе, – ответила Наташа. – Понимаешь, я узнала об этом случайно…

– О чем? – воскликнул Константин. – Скажи, наконец, о чем ты узнала?

– Ни о чем, – сказала она тихо. – О ком.

Она замолчала, и Константин задал вопрос, чтобы услышать в ответ то, о чем он уже догадался:

– О ком?

– О тебе, – ответила Наташа. – Прости. Я была у Сержа. И нашла вот это.

Она достала из сумочки и протянула ему копию его портрета. Константин взял ее в руки и, мельком взглянув, положил на стол. Он понял, о чем идет речь.

– Хорошо, – сказал он. – Я расскажу тебе о себе столько, сколько смогу. Но только для того, чтобы ты поняла, что обо мне не стоит беспокоиться больше, чем я это делаю сам. А уж тем более искать у кого-то помощи. Самое глупое, что я могу сделать, это обратиться за помощью к тем, кто по своей профессии должен защищать всех остальных, в милицию, например. Это просто невозможно. Это было бы самоубийством с моей стороны, если бы я вдруг решил…

– Поздно, – обреченно сказала Наташа. – Я сделала большую глупость. Я наводила о тебе справки. Там на обороте написано твое настоящее имя.

Константин перевернул лежащий на столе лист бумаги и увидел имя и фамилию, от которых пытался избавиться, но которые опять его догнали.

– Кто это написал? – спросил он. – Серж не знал моего настоящего имени. Он не мог тебе ничего обо мне рассказать, даже если это нарисовал он.

– Твое настоящее имя знают в ФСБ, – еле слышно ответила Наташа. – Они видели этот снимок.

– Как? – невольно вырвалось у Константина. – Как это к ним попало? Серж Ефремов меня подставил? Не может быть!

Наташа покачала головой.

– Это я тебя подставила, – сказала она. – У меня есть…

Наташа немного замялась, поскольку никогда не рассказывала Константину о взаимоотношениях своей матери с мужчинами.

– …Один знакомый. Он капитан, работает на Лубянке.

– Та-ак… – произнес Константин, пораженный быстротой, с какой развивались события. – Картина Репина «Не ждали».

– Прости, Кирилл… – вновь сказала Наташа и тут же неуверенно поправилась: – Костя…

Константин осторожно обнял ее и прижал ее голову к своей груди.

– Ты глупая девчонка, – сказал он спокойно. – И очень скоро в этом убедишься. Нам с тобой нужно очень хорошо подумать, как жить дальше. Но боюсь, что нам следует уносить отсюда ноги и как можно скорее.

Наташа испуганно на него посмотрела.

– Мы должны будем прятаться? – спросила у него Наташа.

Константин кивнул.

– А как же моя работа? – тревожно сказала Наташа. – Я не могу просто прятаться всю жизнь. Я сойду с ума от такой жизни!

Константин усмехнулся.

– Не так уж это и сложно, поверь мне, – сказал он. – У меня богатый опыт. Привыкаешь ко всему. И к этому тоже привыкнешь.

– Я не хочу привыкать! – воскликнула Наташа. – Я не могу жить в подполье, как…

Она не могла найти сравнения:

– Как крот какой-то. Как крыса! Просто ужас! Неужели нельзя придумать ничего другого?

– Боюсь, что это будет слишком сложно, – ответил Константин. – В ФСБ работают серьезные люди. И если они установят связь между этим рисунком, тобой и мной, нам придется туго. Аналитики у них работают хорошо, даром хлеб не едят.

– Нет, я никуда не пойду! – решительно заявила наконец Наташа. – Я просто скажу, что не знаю никакого Панфилова – и все. Что они могут мне сделать? Я не совершала никаких преступлений.

Константин посмотрел на нее исподлобья, нахмурился, но, когда он заговорил, ни злости, ни раздражения в его голосе не было.

– С точки зрения совести, я тоже не совершал никаких преступлений, – сказал он. – Запомни это и помни всегда, особенно когда тебе будут расписывать, какой я злодей и вообще страшный человек. Ты видела сама, какой я страшный. Может быть, я был слишком романтичен, думая, что жизнь, ту, которая вокруг меня, можно исправить. Оказалось, что сделать это совершенно невозможно. Исправить что-то можно только в собственной жизни, в себе самом. Наверное, я слишком поздно это понял. И теперь прошлое гоняется за мной по пятам, не желая меня отпускать. Теперь оно мстит мне за то, что я хотел его забыть… Нельзя забывать прошлое, даже если ты расстаешься с ним. Особенно, если расстаешься. Чтобы остаться самим собой, не предать себя. Это мое прошлое, и я должен за него ответить. Прежде всего – перед самим собой… Наверное, я сказал слишком много слов и слишком мало рассказал о себе. Впрочем, я не знаю, что тебе рассказывать. Спрашивай, я отвечу.

Наташа зажмурилась, словно от страха перед прыжком с парашютом.

– Ты убивал? – тихо спросила его Наташа. – Ты убийца?

– Я уже сказал, – ответил Константин, – что не убил никого, кто бы этого не заслужил. Я не убийца. Я был справедлив, пытался быть справедливым, пока не понял, что не мне судить, кто прав, кто виноват. Человек должен жить, а не бороться с этой жизнью. Если переделывать ее под себя, мы все просто перебьем друг друга.

– Что же теперь делать? – спросила Наташа растерянно. – Тебя будут искать.

– Уже ищут, – усмехнулся Константин. – Наверняка. И найдут, можешь в этом не сомневаться. Поэтому нам нужно уходить. Вместе.

– Нет, – покачала головой Наташа. – Я не могу. Иди один.

– Ты совершаешь еще одну ошибку, – уверенно сказал Константин.

Несколько минут они просидели молча, глядя друг на друга, словно не веря в то, что когда-нибудь в будущем увидятся.

– Иди, – сказала наконец Наташа. – Я не знаю, что будет дальше, но я тебя буду ждать. Я не верю, что все кончится вот так глупо. Не хочу верить.

Константин не ответил.

Уходить и в самом деле было пора. Нельзя давать противнику много времени. Если за Наташей следили, вот-вот можно было ожидать, что ФСБ решится на операцию по захвату. Если, конечно, они успели вычислить, что он и есть Константин Панфилов.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я ухожу. Поступай, как считаешь нужным. Я не могу навязывать тебе свое решение, хотя и считаю его правильным. Оставайся. Не знаю, что из этого получится. Может быть, ты и права, не стоит всю жизнь прятаться. В конце концов, и в самом деле начинаешь чувствовать себя кротом, всю жизнь просидевшим под землей… Но сейчас мне нужно уходить. Не стоит искушать судьбу и надеяться на случай.

– Я буду ждать, – тихо сказала Наташа. – Я всегда буду тебя ждать…

Через десять минут Константин спускался вниз с шестого этажа. С собой он взял только деньги, документы и оружие. Хотя документы можно было и не брать, все равно теперь нельзя называть имя Кирилла Потапова, если он не хочет оставлять следы, по которым его можно будет легко разыскать. Но это Константин сообразил, только уже спускаясь вниз по лестнице. Он никак не мог понять, правильно ли он сделал, расставшись с Наташей и оставив ее одну. Но что он мог сделать еще?

Он был на втором этаже, когда слегка хлопнула входная дверь, и Константин тут же остановился и внимательно прислушался.

– Шестой, – услышал он приглушенный голос. – Ты на лифте, а мы по лестнице.

«Это за мной! – подумал Константин. – Ну вот! Дождался!»

Он бесшумно поднялся на этаж выше, понимая, что у него есть в запасе несколько секунд, не больше. Но и уходить, и пытаться скрыться через крышу было нельзя. Они ворвутся в квартиру, где Наташа осталась одна, и начнут допытываться у нее, где Панфилов. Зря он ее там оставил. Надо было уходить вместе.

Константин чуть было не рванулся обратно, на шестой этаж, чтобы успеть забрать Наташу с собой хотя бы силой. Но не сдвинулся с места. Наверное, понял, что устраивать драку при ней сейчас просто невозможно. Она и так не может до конца принять мысль о том, что он не тот, за кого себя выдавал, что он убивал людей, хотя бы и заслуживавших смерти. Слишком много на нее свалилось сразу. Она может просто не выдержать этого.

А выяснять отношения с теми, кто поднимается сейчас по лестнице, так или иначе придется. ФСБ так просто от него не отстанет. Хватка у них мертвая, это он знает еще с того времени, когда они гонялись за ним и за Сашкой Макеевым по всей Москве.

И Константин двинулся вниз, навстречу людям, которые шли, чтобы его арестовать.

Они встретились на площадке между этажами. Константин первым увидел своих противников. Впереди шел тот самый хмырь, которого он принял за пьяницу. Оказывается, они уже плотно сидели «на хвосте» у Наташи и проводили ее до самой квартиры. Быстро они его вычислили! Не зря он предупреждал Наташу.

Следом за обрюзгшим человеком по лестнице поднимался крепкий парень с мускулистыми плечами.

«С этим справиться будет гораздо сложнее, чем с первым, – сообразил Константин. – Кроме того, на лифте сейчас поднимается еще один. Услышав шум внизу, он побежит по лестнице, и их станет уже трое против него одного».

Нападать первым! Другого выхода у Константина не было.

Константин нащупал рукоятку пистолета в кармане, когда шедший впереди «хмырь» поднял голову и посмотрел прямо на Константина.

И тут Панфилов узнал его. Это был тот самый странный киллер, который уже пытался его убить и не смог попасть в Константина с довольно близкого расстояния. Это не фээсбэшник!

– Эй, друг! – сказал «хмырь», напряженно глядя на Константина. – Где тут шестнадцатая квартира? Не подскажешь?

«Идиот! – подумал Константин. – В этом подъезде квартиры начинаются с сороковой… Но почему они не стреляют и не нападают сразу?»

– Шестнадцатая на пятом! – ответил Константин, остановившись и доставая из кармана сигареты. – А вы к Морозовым, что ли? Так у них нет никого дома, они мне ключи оставили, сами еще вчера на дачу уехали. Я из соседней квартиры, из семнадцатой.

«Хмырь» явно растерялся. Он назвал номер квартиры наобум, не посмотрев, когда входил в подъезд, на номера квартир. И, услышав ответ Константина, прежде всего подумал, что этого не может быть…

В этот момент Константин услышал, как на шестом этаже остановился лифт. Медлить было невозможно. Он прыгнул.

Ему нужно было достать второго, который стоял у «хмыря» за спиной и собирался сунуть руку в карман, Константин чувствовал продолжение его едва начатого движения. Дать ему закончить это движение – значило самому оказаться под обстрелом.

«Хмыря» он сбил корпусом и вместе с ним врезался в стоящего сзади парня. Тот вынужден был поднять руку, и пистолет остался кармане. Это Панфилову как раз и было нужно.

Еще лежа, он ударил парня кулаком в затылок, и его едва приподнятая над ступенькой голова врезалась в бетонную поверхность с жутким хрустом. На несколько секунд парень был выведен из строя.

Константин тут же резко выпрямил правую ногу и отшвырнул от себя навалившегося на него «хмыря», который отлетел к батарее центрального отопления и сильно ударился о нее спиной.

Оба противника Панфилова были выведены из строя, но терять время не следовало. Константин уже слышал торопливые шаги спускавшегося сверху третьего бандита. Тот наверняка начнет палить, едва увидит, в каком положении оказались его спутники.

Панфилов бросился вниз. Вряд ли они оставили кого-то внизу. Скорее всего путь теперь свободен. Можно спокойно уходить.

Константин резко затормозил, добежав до двери, и спокойно вышел из подъезда. Он тут же заметил двух мужчин, которые курили метрах в пяти от двери и не сводили с нее глаз. На Константина один из них посмотрел слишком внимательно, но не сделал ни одного движения в его сторону, по которому можно было судить, что этот человек наблюдает за Константином.

«Странно! – подумал Панфилов, едва сдержав себя, чтобы не броситься вновь в драку, так как принял этих двоих за людей из той же команды, что и те, которых он оставил в подъезде. – Почему они стоят? Кто они? И кого ждут у моего подъезда?»

Поверить в то, что эти двое торчат у подъезда случайно, Константин не мог.

То ли по их взглядам, то ли еще по каким-то неуловимым мелочам он понял, что они включены в ситуацию, а не случайные прохожие. Но они никак на него не реагируют и явно позволяют ему уйти. Это было нелогично, неправильно и непонятно.

Константин решил, что ему надо разобраться в том, что происходит. Иначе он будет чувствовать себя просто идиотом.

Константин быстро свернул за ближайший угол, тут же остановился и, перейдя на другую сторону улицы, принялся наблюдать за тем, что произойдет дальше у подъезда его дома.

Как он и предполагал, «хмырь» и его подручные выскочили из подъезда через пару минут после него. Те, с которыми успел «пообщаться» Константин, выглядели сильно помятыми. Даже издалека видно было, что у мускулистого парня, которого Константин приложил лицом к бетонной ступеньке, рубашка залита кровью. «Хмырь» заметно хромал и держался неестественно прямо, словно вместо позвоночника у него был черенок от лопаты.

Те двое, что курили у подъезда, оказались вдруг у самой двери. Едва вышел третий парень с пистолетом в руке, как они одновременно бросились на него и залитого кровью мускулистого и мгновенно свалили их на землю. Действовали они настолько профессионально, что у Константина развеялись все сомнения.

На этот раз – точно ФСБ!

«Хмырь» пытался скрыться, пока вязали его сообщников, но один из фээсбэшников что-то крикнул ему в спину, и тот покорно вернулся обратно.

Больше дожидаться было нечего. На этот раз Константина по непонятным для него причинам отпустили. Скорее всего потому, что его преследователи интересовали ФСБ больше, чем он сам.

Но никто не мог гарантировать, что в следующий раз их интерес не будет направлен именно на него, потому что он должен был быть направлен на него уже сейчас. Эти люди вели себя нелогично.

Не стоило искушать судьбу.

Глава 16

Генерал Утин был доволен. Операция по разгрому резиденции Чернышевского прошла успешно. Его оперативная служба вычислила расположение базы Чернышевского в Подмосковье всего несколько дней назад.

А сегодня ему доложили, что база полностью уничтожена вместе со всем самым современным оборудованием, сотрудниками и взводом охраны. Несколько человек сумели уйти, и среди них тот, кто интересовал его больше других, – сам Чернышевский. Но это не слишком огорчило Утина.

От своего конкурента-противника он, можно сказать, избавился. Теперь тому не скоро удастся воссоздать подразделение разведки. Хотя бы потому, что это требует больших денег, а московские «паханы» не любят доверять деньги тем, кто не умеет ими правильно распорядиться. И стараются от таких избавиться.

Если Чернышевский и вылезет теперь на поверхность, то это будет еще не скоро. А Утин тем временем закончит перестройку своей Конторы, и у него будет чем ответить на новую активность московского криминалитета. Серьезно ответить.

Эту схватку он выиграл и прежде всего потому, что выбрал правильную тактику, создал у Чернышевского впечатление, что признает его за равноправного соперника, а сам готовил исподволь операцию по его ликвидации. Обыграл его как начинающего.

На фоне этой новости сообщение о том, что задержаны трое из людей Чернышевского, охотившихся за Константином Панфиловым, прошло почти незамеченным. Утин не сразу даже вспомнил, о ком идет речь. А вспомнив, поинтересовался, задержан ли сам Панфилов?

Но начальник оперативной службы доложил, что, согласно приказу самого генерала, Панфилову позволили уйти, так как было распоряжение его не трогать, а сосредоточить все внимание на его преследователях.

Впрочем, эта новость не слишком испортила Утину хорошее настроение. Куда, в самом деле, денется этот Панфилов? Судя по его поведению, по тому, что он постарался «обрубить концы», изменить свою внешность, у него есть желание прочно залечь на дно. А раз так, то вряд ли можно ожидать от него какой-либо активности. Утин был почти уверен, что Панфилов больше не доставит ему неприятностей.

И все же он отдал приказ о его задержании, разрешив применять весь комплекс обычных в таких случаях оперативных методов.

Оперативная служба быстро изучила имеющиеся в ее распоряжении возможности и пришла к выводу, что предпринять можно всего одну значимую акцию – арестовать любовницу Панфилова, которая наверняка должна знать его местопребывание, и «дожать» ее на допросах.

Она должна будет сообщить, где скрывается сейчас Константин Панфилов. Допросы в ФСБ ведут очень квалифицированные следователи.

Две опергруппы тотчас выехали на задержание. Одна – по домашнему адресу Натальи Сергеевны Сазоновой – ее, кстати, возглавил капитан Сазонов, который очень много иронизировал по поводу того, что подозреваемая оказалась его однофамилицей, вторая группа – в квартиру, где та жила в последнее время, снятую на имя Кирилла Потапова…

Константин бродил по Москве, не находя себе места. Он вновь и вновь убеждался, что совершил ошибку, позволив Наташе остаться в его квартире.

Им нужно было уходить вместе. Ее наверняка задержат и будут допытываться, откуда у нее появился его портрет и кем он нарисован, что она знает о Панфилове и где сейчас он сам. Это может оказаться для нее слишком тяжелым испытанием.

Наташа и без всех этих неприятностей последнее время была очень не уверена в себе. А бегство Константина, который фактически бросил ее одну, может совсем разрушить ее веру в собственные силы. Следователи ФСБ могут сломать Наташу психологически.

Панфилов злился на себя, на свою судьбу и никак не мог найти выход из создавшейся ситуации.

Ему пришло наконец в голову, что Наташе могут предъявить обвинение в укрывательстве преступника. В его, Панфилова, укрывательстве. Дико, конечно, звучит, но в прокуратуре сидят такие казуисты, что и похлеще выдумать могут. А Наташа и в самом деле ничего о нем сейчас не знает.

Она будет молчать, а это следователи вполне могут расценить, как сокрытие важной для следствия информации об опасном преступнике. Это уже статья.

Наташа – в зоне? Бред! Она там просто не выживет. Этого просто не может быть. Константин вдруг отчетливо понял, что может! Очень даже может!

Может, и этот бред стать реальностью в этой бредовой жизни, где все вывернуто наизнанку. Наташе действительно грозит обвинение, которое очень легко довести до суда. И впаять ей несколько лет отсидки.

Панфилов остановился и в растерянности огляделся по сторонам.

Что же делать? Как спасти Наташу от того кошмара, который ей грозит?

Не вполне отдавая себе отчет, что он делает, Константин шел по улице, и глаза его перебегали с одного прохожего на другого. Он кого-то искал, хотя и не мог бы ответить самому себе, кого именно.

Он шел по Садовому кольцу и не понимал толком – в голове у него шумит или это шум от проносящихся мимо него машин?

У Курского вокзала он свернул направо, ближе к зданию вокзала, и тут же уперся взглядом в патрульную милицейскую группу, сидевшую в «канарейке» с раскрытыми настежь дверцами.

Константин подошел вплотную к сидящим в ней милиционерам и остановился перед ними, совершенно не понимая, что делать ему дальше.

– Тебе чего? – спросил его молодой сержант, ковыряя в зубах спичкой. – Заблудился, что ли? Это тебе, брат, не деревня. Это – Москва!

Сидевший на месте водителя милиционер постарше, погоны которого Константин не рассмотрел, сказал нарочито строго, сдвинув для важности брови:

– А ну-ка предъяви свой паспорт! У тебя регистрация есть?

– Арестуйте меня, – сказал Константин неожиданно для самого себя.

– Чего? – удивился молодой. – Арестовать? За каким же это хреном?

– Погоди, Синицын! – оборвал его тот, что постарше. – Не видишь, не в себе он. А ну-ка иди сюда! – приказал он Константину, выпрыгивая из машины. – Оружие есть?

Константин молча кивнул и полез в карман куртки за пистолетом.

– Стоять! – рявкнул на него старший и судорожно заскреб кобуру у себя на боку. – Руки за голову! Резких движений не делать!

Константин вдруг улыбнулся и медленно поднял руки над головой.

– В правом кармане, в куртке, – сказал он. – «Макаров», без обоймы.

Молодой милиционер тут же выскочил из машины. Он выхватил свой пистолет и сильно ткнул Константина стволом в спину.

– Ноги шире! – заорал он. – Не двигаться! Шире ноги, я сказал!

Константин подчинился. Он понял, что нашел решение своей проблемы. Правильное оно или нет – покажет время, но теперь можно уже не думать, что делать дальше. Теперь делаться будет все само.

Но Наташу он спас. Теперь у нее не будут допытываться, где Константин и почему она его покрывает. Теперь ее должны отпустить.

– Ни хрена себе, подарочек! – ошеломленно шептал у него за спиной молодой сержант, шаря у Панфилова по карманам.

– Во внутреннем кармане, – подсказал Константин. – Доллары.

– Стоять! – вновь заорал милиционер. – Разберемся! Сами разберемся.

– Ты, Синицын, не пристрели его случайно, – съязвил тот, что постарше. – А то руки у тебя сильно дрожат. Опять квасил вчера?

– Да пошел ты! – огрызнулся молодой. – Видишь, тут какая херня… Сам ведь, гад, сдался! Если б рассказал кто, я бы не поверил.

– Да, – усмехнулся пожилой милиционер. – Случай редкий.

Обыскав, Константина посадили в «канарейку» и повезли в райотдел.

Что с ним делать – ни один из милиционеров не знал. Решили сдать дежурному райотдела, пусть сам разбирается, что с этим странным человеком делать.

И прежде чем об аресте, вернее добровольной сдаче Константина Панфилова по кличке Жиган, узнали в ФСБ, сюжет об этом попал в вечерний выпуск «Дежурной части». Возможно, если бы этого не случилось, судьба Константина сложилась бы иначе, скорее всего на этом она бы и прервалась. За Константином числилось несколько оперативников, погибших при попытках его ликвидировать, но в суд ФСБ эти дела не потащила бы, поскольку он мог бы слишком разговориться на суде и рассказать немало о негласных методах работы оперативной службы ФСБ. Подобная реклама могла бы стоить должности генералу Утину. Если бы Константин попал в ФСБ, его просто «отдали» бы оперативникам, с которыми служили те, кого он убил. А потом его списали бы как жертву «несчастного случая» или «сердечного приступа».

Но Константин попал в райотдел, начальник которого готовился к повышению и стремился, чтобы его территория как можно чаще в выгодном свете появлялась в «ДЧ». Добровольная сдача Панфилова на него свалилась как приятный сюрприз. Он лично занимался организацией его охраны, сам отдал распоряжение, чтобы в ФСБ ничего пока не сообщали, сам разговаривал с корреспондентами РТР.

И Константин остался жив. Мало того, в дело сразу же вмешалась прокуратура и взяла расследование под свой контроль. О том, чтобы втихую уничтожить вынырнувшего из небытия Жигана, теперь не могло быть и речи. Получился бы еще больший скандал.

Утин разносил своих оперативников, позволивших уйти Панфилову буквально за несколько часов до того, как тот сдался. Он злился на самого себя, поскольку отдал такое указание, не зная, что Панфилов уже не нужен больше для того, чтобы отвлекать внимание Чернышевского.

Но, в конце концов, это была всего лишь очередная проблема, а с ними ФСБ сталкивается ежедневно и ежедневно разрешает несколько десятков подобных проблем. И Утин вызвал к себе начальника аналитического отдела.

Растолковав ему ситуацию и указав наиболее благоприятный для ФСБ вариант ее развития, Утин приказал срочно разработать план нейтрализации Панфилова и представить его не позднее завтрашнего утра. Главный аналитик тут же объявил аврал в своей службе и усадил несколько групп экспертов, работающих по разным методикам, за выполнение генеральского задания.

В результате ровно в восемь утра на стол генерала Утина лег лист бумаги, на котором четко был изложен план действий.

Утин пробежал глазами с десяток пунктов, до конца дочитывать не стал, поскольку ему хорошо было известно, чем этот план должен заканчиваться, усмехнулся и подписал.

Важное место в разработанном аналитиками ФСБ плане отводилось Глебу Абрамовичу Белоцерковскому.

Через два часа ГБ передали кассету с записью передачи «Глазами очевидца», в которой дебютировала новая ведущая Наталья Сазонова и небольшой фрагмент вчерашнего выпуска «Дежурной части» с рассказом о добровольной сдаче Константина Панфилова.

Как и предполагали лубянские аналитики, Глеб Абрамович испугался. Больше всего его взволновало то, что Панфилов назвался своим настоящим именем. В сочетании с его добровольной сдачей это выглядело угрожающе, даже просто опасно.

Глеб Абрамович не любил, не умел и просто – не хотел проигрывать. Публичного скандала, в том случае, если Константин заговорит, избежать бы не удалось. Дело, к сожалению, приняло уже слишком широкую огласку, всем рот не заткнешь.

В отличие от Утина, ГБ решение своих проблем находил всегда сам. Поэтому он заперся у себя в кабинете и принялся бегать из угла в угол, время от времени грызя ногти. Иногда он останавливался посреди кабинета, стучал себя кулаком по лысой голове, бросал злобный взгляд на часы и снова принимался за беготню.

Наконец скорость его бега по кабинету замедлилась, он остановился перед окном, сложил руки на груди и долго смотрел на осеннюю Москву. Потом Глеб Абрамович спокойно подошел к своему столу, сел в кресло, вызвал секретаршу и приказал ей принести чашку чая с молоком. Это была одна из его маленьких слабостей, привитая ему еще в детстве и оставшаяся на всю жизнь. Глеб Абрамович стеснялся своего пристрастия к чаю с молоком, кроме его секретарши никто об этом не знал. ГБ и секретаршу-то не менял уже пять лет в основном из-за того, что новой секретарше пришлось бы вновь объяснять, как этот напиток правильно готовить, чтобы было вкусно, и как об этом молчать.

Прихлебывая пахнувший его старым родным Могилевом напиток, Глеб Абрамович набрал номер и срочно приказал найти и доставить к нему его адвоката Гарри Житника. И вообще в ближайшее время быть наготове.

Как решить проблему с Константином Панфиловым, он уже знал.

Именно на это и рассчитывали в аналитическом отделе ФСБ, где после того, как обнаружился Панфилов, легко вычислили его связь с показанной по телевидению пленкой, а также с причастностью к этой пленке Белоцерковского. Достаточно было в умеренно-жесткой манере допросить вдову Воловика. Та сразу же выложила, что Панфилов упоминал Белоцерковского, когда брался добыть для нее эту пленку. Для аналитиков это была удачная находка – раз Белоцерковский заинтересован в том же, в чем и ФСБ, пусть он и займется вплотную этим вопросом. Надо только ему помочь – подтолкнуть его слегка.

В итоге все будет сделано чужими руками, как того и требует классический лубянский канон, нужно будет только проконтролировать действия людей Белоцерковского и слегка их подстраховать. Мало ли что…

…Суд над Константином Панфиловым состоялся на удивление скоро. Наташа нашла, может быть, и не самого лучшего в Москве адвоката, но юристом он оказался весьма компетентным. Константин рассказал ему практически все о себе, ничего не скрывая.

Адвокат слушал его, нервно поеживаясь и почесывая лысый затылок. Ушел он из следственного изолятора весьма озадаченным.

Но уже на следующий день заявился вновь в совершенно другом настроении. Что именно на него так повлияло, он не рассказывал, но случайно упомянул в разговоре имя Гарри, и Константин тут же понял, о ком идет речь. Уж кого-кого, а одного из ближайших помощников Глеба Абрамовича Белоцерковского он знал хорошо. В свое время они с Сашкой Макеевым решали, оставить ли его в живых или провести демонстративную ликвидацию, чтобы заставить ГБ отдать пленку с записью смерти Воловика. В тот раз они выбрали другого.

«Значит, в дело вмешался Белоцерковский! – понял Панфилов. – Он, конечно, сейчас страшно напуган и думает, что я начну сдавать всех подряд, и прежде всего его. Поэтому моего адвоката уже обработали, неважно как – деньгами или угрозами, но теперь он будет обрабатывать меня. Ну, что ж, посмотрим, как будут развиваться события дальше…»

Адвокат возбужденно суетился вокруг Константина и втолковывал ему, что обвинение ничего не сможет доказать, кроме тех фактов, которые хорошо должны быть известны суду еще по легальной запрудненской жизни Константина. И надо от всего отказываться напрочь – я, мол, не я, и кобыла не моя!

– Какая кобыла? – не понял Константин.

– Это поговорка такая! – раздраженно пояснил адвокат. – Наша, между прочим, русская поговорка. Извольте ее понимать, если уж считаете себя русским… Впрочем, мы говорим совсем не о том. Разве нам надо-таки ссориться? Вовсе нет. Нам нужно очень хорошо друг друга понимать, только и всего. Я гарантирую вам, что обвинение не сможет предъявить вам ни одной статьи, это ясно и младенцу! Поверьте мне. Но вы не должны быть так откровенны на суде. Не стоит рассказывать судье, а особенно присяжным, все то, что вы рассказали мне. Если вы дадите мне слово, что на суде будете просто молчать, я обещаю, что процесс мы выиграем. Я голову даю на отсечение.

– На обрезание… – мрачно пошутил Константин, размышляя о том, сколько же заплатил ему Белоцерковский, чтобы он убедил Константина молчать на суде? Или просто пообещал не трогать ни его самого, ни его семью, если ему это удастся сделать?

– Простите? – переспросил его адвокат. – Вы что-то сказали?

– Тебе показалось, – покачал головой Константин.

И адвокат вновь принялся за свою песню: Константин должен молчать, стоит ему сказать хоть что-то о себе или о ком-нибудь из тех, кого он знает, как ему впаяют пожизненное, и не одно. А прокурор наверняка будет требовать, в виде исключения, смертной казни.

…Константин слушал адвоката, согласно качая головой, а сам думал:

«Какая, по большому счету, разница, все я расскажу на суде или не все? Я ведь буду судить сам себя. И судить – строго. Я не смогу от самого себя ничего скрыть. И отвечать придется за все, что я сделал».

Адвокат, а вернее та сила, которая за ним стояла, добился того, что казалось поначалу невозможным, – суд над Константином состоялся через несколько недель после того, как его арестовали. Вернее после того, как он сам сдался, и это было зафиксировано в протоколе, как явка с повинной. Наиболее реальным было обвинение в незаконном хранении оружия.

Константин сидел на скамье подсудимых, не слушая, как адвокат сражается с прокурором-обвинителем, старающимся навесить на Константина не менее пятнадцати умышленных убийств. Адвокат искусно разрушал обвинения, требуя достоверных доказательств участия Константина в этих эпизодах. Но у обвинения не было практически ничего. Ничего больше у них и не могло быть, поскольку самые реальные и убедительные доказательства участия Константина в убийствах были сосредоточены в ФСБ, которая и не думала ими воспользоваться сама или предоставить их стороне обвинения. ФСБ ждала запланированного исхода дела, поскольку сразу после этого должен был последовать финал, ради которого все и затевалось.

Панфилов не сводил глаз с Наташи, сидевшей в зале в первом ряду и неотрывно смотревшей на него.

«Я тебе верю! – говорил ее взгляд. – Передо мной ты ни в чем не виноват. Если ты и сделал то, о чем говорят эти люди, значит, это нужно было сделать, значит, ты не мог этого не сделать. Я с тобой, Костя».

От последнего слова Константин твердо отказался и увидел, как удовлетворенно улыбнулся его адвокат, поскольку Константин тем самым подтвердил, что четко соблюдает разработанный план защиты. Адвокат был очень доволен. Он уже знал, что с составом суда проведена необходимая работа, поскольку сам на этом настаивал и даже советовал, как именно с кем из судей говорить: с кем – прямо и конкретно, называя сумму; с кем – через председателя суда; с кем – без всяких сумм, на одних угрозах.

Приговор Константин выслушал спокойно и отрешенно. Единственное нарушение закона, которое осталось в деле после слушания, сводилось к незаконному хранению и ношению оружия. Константину дали два года условно, что было совершеннейшей дичью с точки зрения закона, поскольку у Константина уже была судимость. Его освободили из-под стражи прямо в зале суда.

Константин прекрасно понимал, что бессмысленный и незаконный приговор принят для того, чтобы потом, при необходимости, его можно было отменить без всяких проблем, и что освобожден он тоже неспроста. Вряд ли на него устроят покушение прямо при выходе из здания суда, хотя и такой вариант не стоит исключать. Но что в ближайшие дни его постараются тихо и незаметно убрать – это было несомненно. И сделают это скорее всего люди Глеба Абрамовича Белоцерковского. Весь ход суда был прямым доказательством того, что именно Глеб Абрамович приложил свою руку, а главное – свой кошелек, чтобы процесс над Константином Панфиловым закончился так, как он закончился.

А это означало, что его жизнь вновь входит в привычную колею – постоянная борьба, постоянная угроза смерти, постоянная опасность – и не только для него, но и для того человека, который будет рядом с ним, для Наташи Сазоновой. А Константин нисколько не сомневался, что она останется с ним, несмотря ни на что.

Прошлое вновь было рядом, оно оказалось точно таким же, как и то, от которого стремился отделаться Константин. Ничего у него не вышло.

Он выходил из здания Мосгорсуда вместе с Наташей, которая не радовалась уже, так как устала от эмоционального напряжения. Она просто была спокойна и сосредоточена. Но за этим спокойствием чувствовалась ее уверенность – и в себе, и в нем, Константине.

– У нас с тобой все будет хорошо, Костя, – сказала она, остановившись посередине широкого тротуара и взяв его за руку.

Она сама не смогла бы ответить – спрашивает его об этом или утверждает, стараясь убедить его в том, в чем сама уверена. Она даже предположить не могла теперь, что в их жизни может случиться что-то, что поставит под угрозу их близость. Они всегда будут рядом. В этом Наташа не сомневалась.

– Послушай меня, – сказал Константин очень серьезно, глядя ей в глаза и надеясь, что она услышит в его голосе полную искренность. – Я очень хочу жить спокойно, в полной уверенности, что из-за меня никто не пострадает, что я не стану причиной чьей-то нелепой смерти…

Наташа что-то хотела сказать, но Константин приложил палец к ее губам, не дав произнести ни звука, и заговорил с некоторым волнением:

– Я хочу верить, что жизнь моя теперь изменится. Мне не хотелось бы, Наташа, вспоминать мое прошлое. Но оно часто не спрашивает моего желания, когда возникает вдруг на моем пути в виде человека с автоматом, который готов выпустить в меня весь рожок. Жить со мной опасно, Наташа. Но я хочу, я очень хочу оставить свое прошлое позади. Люди смотрят вперед, не возвращаясь назад. Потому что жизнь тоже идет вперед. Ты со мной – и это самое главное, что могло случиться в моей жизни.

Сказав это, он обнял Наташу и добавил:

– Я и ты, Наташа, только мы двое! И больше нам никто не нужен. И никто не страшен, никакое прошлое. Мы с тобой будем всегда! Я в этом уверен на все сто!

Наташа в ответ только улыбнулась.

Content

Сергей Зверев
Любовь Жигана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16