Сергей Зверев

Битва на дне

1

Багровое вечернее солнце медленно, словно бы нехотя, опускалось за горизонт. Этот август выдался не просто жарким: уже вторую неделю палило, как из доменной печи, и ни одного дождичка. Жара съела легкие утренние перистые облака, придала небу блеклый белесый оттенок. Над стартовыми столами дрожало и переливалось знойное марево, в котором пусковые установки, ажурные конструкции направляющих мачт, подсобные строения космодрома – все казалось зыбким и нереальным, словно приснившимся наяву.

Но здесь, в одном из подземных бункеров Центра управления полетами Космических ВС РФ космодрома Плесецк, жары не чувствовалось. Мягкое, чуть слышное гудение кондиционеров, тихие голоса, мурлыканье компьютерных терминалов, пощелкивание метронома…

Кто-то не шибко умный пустил еще в самом начале так называемой перестройки хлесткий оборотец, мол, Россия – это Верхняя Вольта с ракетами. Ну, тогда время весьма специфическое было: Россию только ленивый не хаял и не унижал. Но вот относительно Верхней Вольты – так это натуральная собачья чушь. Что-что, а военно-промышленный комплекс у нас до сей поры способен удивить любого и некоторые направления аэрокосмических исследований в нашей стране на десяток лет опережают соответствующие разработки что янкесов, что объединенных европейцев. При необходимости, а пуще того при наличии политической воли, Россия еще очень может оскалить зубы, причем в глобальном масштабе. Ясное дело, для наших бывших заклятых врагов, а с недавнего времени еще более заклятых друзей, никакой это не секрет. Шпионят помаленьку… Равно как и мы за ними. А попутно, что поделаешь, коли такие времена настали, пытаемся чуток заработать на новейших уникальных космических технологиях. Так, на поддержку штанов.

Как раз об этом переговаривались сейчас два молодых парня, операторы слежения ЦУПа космодрома Плесецк.

– Так чего же они гонят спешку с запуском, если носитель, считай, вхолостую пойдет? – Высокий широкоплечий блондин с пшеничного цвета усиками недоуменно покачал головой. – Хотели на орбиту семь спутников выводить, обычный классический пакет, и деньги неплохие светили – шесть из них по контракту с иностранцами. А теперь… Ничего не понимаю! Оставили только один, шесть контрактных сняли к чертовой матери, но пуск не отменили. Почему?

– А!.. Начальству виднее, – отозвался сидящий за соседним пультом. – Я слышал, что неполадки у носителя некритические. Должно вроде бы все нормально пройти. Почему, говоришь, шесть сняли, а один оставили? А ты сам подумай…

– Чего тут думать, – усмехнулся блондин. – Если контрактные спутники по нашей вине при запуске медным тазом накроются, то придется такую неустойку клиентам платить, что мало не покажется. А оставили наш, причем наверняка военный. Страна у нас богатая, денег не жалко, особенно если они казенные. Выйдет на расчетную орбиту – хорошо, а нет, так мы новый сделаем. Ох, не нравится мне это! Пуск через минуту, а вот поверишь ли – не на месте душа, и все! Какое-то предчувствие хреновое.

– Да будет тебе паниковать! Каркаешь, как ворона старая. Велика беда – некритические отклонения двух-трех параметров носителя. Вот увидишь, все будет тип-топ!

На экранах громадных мониторов во всей своей жутковатой красоте отсверкивала металлом стройная игла межконтинентальной баллистической ракеты-носителя. Натовцы прозвали этот могучий военно-космический аппарат Сатаной, и недаром. Поднимая при необходимости до двух дюжин разделяющихся мегатонных боеголовок индивидуального наведения, ракета была способна натворить такого, что и подумать-то страшно. У американцев не было носителей такой мощности и точности, что вызывало у наших недавно обретенных «друзей» острую зависть и неистребимое желание любым способом выведать некоторые детали тактических и технических характеристик ракеты. Вот вам и «Верхняя Вольта»! Все же, как ни говори, а умели работать российские инженеры и ученые в закрытых КБ.

Начался обратный отсчет секунд перед запуском, направляющие и питающие мачты плавно отошли от могучего тела ракеты.

…Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Пуск!

Продувка дюз, малая тяга, половинная и, наконец, полная. Огненный столб с тяжелым победным грохотом поднял ракету над стартовым столом. И она, сначала медленно, с трудом разрывая оковы земного тяготения, а затем все быстрее и быстрее пошла вверх, всей силой отдачи отталкивая от себя планету.

И вот тут-то выяснилось, что, вопреки оптимистическому прогнозу одного из операторов слежения, никакого тип-топ не получится, а получится совсем наоборот. Видимо, некритические отклонения оказались достаточно серьезными: ракету-носитель потащило совсем не туда, куда было запланировано. Телеметрия показывала бог весть что, приборы слежения как с ума посходили, и в ЦУПе началась легкая паника. Попытка подкорректировать траекторию направленным модулированным радиолучом прямо отсюда, из центра, оказалась безуспешной. Несмотря на лихорадочные усилия всех операторов смены, траектория носителя все больше отклонялась от расчетной. Ракета перестала подчиняться запустившим ее людям, на краткие мгновения полета она обрела свободу. Уже ничего нельзя было поправить. Паника в ЦУПе набирала силу.

Дверь бункера ЦУП широко распахнулась, и в него вошли двое военных. Все правильно, как же в такой нештатной ситуации да без высокого начальства?

Первый из вошедших носил погоны генерала российских аэрокосмических войск. Еще довольно молодой для своего звания, лет сорока с небольшим, с коротким чуть седеющим ежиком и умными цепкими глазами. Сейчас в его взгляде читалась некоторая растерянность, чуть ли не смущение.

Вторым был высокий седой моряк в форме контр-адмирала. Важнейшей чертой внешнего облика этого человека было ярко выраженное чувство собственного достоинства, но незамутненное самодовольством. Большая редкость по нынешним временам! Ему явно ранее не приходилось бывать в Центре управления полетами, он оглядывался по сторонам с заметным любопытством.

– Так что с моим спутником, Олег Васильевич? – спросил он у генерала, который напряженно считывал с монитора последние данные телеметрии. – Я ведь в вашей епархии полный профан, всю свою жизнь с кораблями дело имел, но не с космическими. Я так понял, что какие-то неполадки?

Вопрос был резонный, потому что единственный спутник, поднятый свихнувшейся ракетой, запускался по заказу российского ВМФ. Очень рассчитывали военные моряки на этот спутник, связывали с его запуском весьма радужные надежды и далекоидущие планы. Так вот надо же было такой пакости случиться!

– Погано с вашим спутником, Петр Николаевич, – с нескрываемой досадой ответил ему генерал. – Сейчас специалистов послушаем, операторов слежения, хотя… И так все, к великому сожалению, ясно как божий день.

Он перевел взгляд потемневших глаз на одного из операторов, того самого оптимиста, который уверял своего приятеля, что все будет тип-топ.

Тот, повинуясь безмолвному приказу генерала, поднялся из-за пульта, виновато развел руками:

– Нам не удается стабилизировать траекторию носителя, так что спутник можно считать потерянным.

– Конкретнее. Что значит «потерянным»? Ракета вышла за пределы атмосферы или нет?

– Нет, товарищ генерал, не вышла. Слишком мал угол восхождения.

– Очень жаль, – мрачно прокомментировал Олег Васильевич. – И здесь не повезло. Закон природы – раз пошла непруха, подставляй карман пошире…

– А почему это так плохо, что носитель не вышел из атмосферы? – поинтересовался моряк.

– Все потому же. Когда спутник выводится на геостационарную орбиту, то носитель идет по восходящей дуге очень крутой параболы. И если, как сейчас, произошла ошибка, если на стабильную орбиту объект не выходит, то на нисходящей ветви той самой параболы он сгорает в атмосфере, – генерал досадливо поморщился. – В нашем же случае ракета пошла опять же по параболе, но значительно менее крутой. Под совсем небольшим углом к горизонту. И ни хрена теперь спутник со всей его начинкой не сгорит, разве что раскалится! И в результате самым распрекрасным образом долбанется, – он вновь перевел взгляд на оператора, – точнее, уже долбанулся, вот куда, кстати?

Тот снова несколько растерянно пожал плечами:

– Ориентировочно где-то в акватории Гренландского моря, рядом с архипелагом Шпицберген.

– Ах ты, дьявол меня морской задери, – с нешуточной злостью сказал контр-адмирал. – Вот это уже совсем хреново! Что же получается: наш целехонький спутник свалился не куда-нибудь, а аккурат…

Генерал мрачно кивнул. Ему создавшаяся ситуация тоже крайне не нравилась. Уж хоть бы в другое какое место свалился злосчастный спутник, а тут – надо же! – как нарочно.

– Поднимемся в мой кабинет, Петр Николаевич, – в его голосе отчетливо слышались извиняющиеся нотки. – Срочно надо посовещаться. Да и руководству доложить…

– О славных наших достижениях? – иронично поинтересовался контр-адмирал Северного флота Петр Николаевич Сорокин. – Вы хоть можете установить точное место падения? Ну, хотя бы круг радиусом до двух-трех морских миль? Нам же по любому его искать придется!

– Боюсь, что нет. – Олег Васильевич прямо с лица спал от досады и стыда. – Наши станции слежения на российском Севере уже лет шесть практически не финансируются, там такое… Э, да что от вас-то скрывать, будто сами, Петр Николаевич, не знаете! Развал там сплошной. Вроде бы нет прямой угрозы нападения оттуда, вот и… экономим.

– Тьфу, пропасть, – выругался Сорокин, причем было совершенно ясно, что он лишь огромным усилием воли сдержал выражения куда более крепкие. – Прямой угрозы, значит, нет? Одна кривая… Вот у натовцев там все в полнейшем порядке!

На закрытом экспертно-оперативном совещании, срочно собранном в кабинете генерала космических войск Олега Васильевича Шаховского, царила та же атмосфера всеобщего уныния. Было от чего: уж слишком неудачно упал спутник! Вся беда заключалась в том, что свалился он совсем рядышком с новейшей и суперсовременной американской радиолокационной станцией AN/FPS-129, расположенной вблизи норвежского городка Варде всего-то в полусотне километров от российской границы.

Для российских военных эта РЛС давно уже стала настоящей костью в горле, причем никоим образом не извлекаемой! В 1997 году норвежский парламент – стортинг – одобрил создание на базе мощного американского радара крупной станции слежения в Варде. Так возник объект, именуемый в Норвегии «Глобус-2». Главная задача этой РЛС состоит в слежке за российскими стратегическими объектами, в том числе космодромом Плесецк, с которого осуществляются плановые запуски российских межконтинентальных баллистических ракет. И ничего, буквально ничего нельзя было поделать с этим внезапно появившимся у российских границ шпионским гнездом!

Стортинг принял решение? Король Норвегии подписал соответствующие бумаги? И отвалите, господа-товарищи, вы хоть теперь вроде не совсем враги, а как бы наоборот… Но дружба дружбой, а табачок врозь!

Никто не испытывает особой нежности к вероятным конкурентам, а отсюда с неопровержимой логикой следует, что сильная Россия вовсе не нужна ни Соединенным Штатам, ни их партнерам по Атлантическому пакту. Противодействовать этому бессмысленно, а соглашаться с таким положением вещей досадно. Однако приходится…

РЛС «Глобус-2» является в своем роде единственной в мире. Уникальной. Она способна «видеть» и анализировать поведение любого объекта в космосе на расстоянии свыше сорока тысяч километров от Земли. Что уж говорить об объектах, расположенных почти на самой земной поверхности в нескольких десятках километров от нее…

Ну и что здесь такого, казалось бы? Всем известно, что страны НАТО и Россия следят друг за другом как из космоса, так и с Земли. Но все дело в том, что «Глобус-2» – это не просто наблюдательный центр! Значительно хуже!

Российские военные убеждены, что радар в Варде является важнейшим элементом в создаваемой США системе противоракетной обороны. А расположение и характер деятельности «Глобус-2» не оставляют никаких сомнений в том, что, по крайней мере, в данном случае американская ПРО нацелена против России, а отнюдь не Северной Кореи или какого-либо иного государства.

Примечательно, что «Глобус-2» был создан всего несколько лет назад, то есть никак не может считаться наследием холодной войны. Только включать его на всю катушку американцы и норвежцы осмелились не сразу, а лишь после того, как США решили выйти из Договора по ПРО, в нарушение которого был построен «Глобус-2». Радар заработал в феврале 2001 года. С тех пор в ответ на протесты России США и Норвегия дают один и тот же стандартный ответ: «Глобус-2» не работает против России. Интересно, а против кого же он в таком случае работает? Очевидная лживость утверждений Вашингтона и Осло относительно проекта «Глобус-2» и то усердие, с каким Норвегия всякий раз отвечает России отказом в ответ на предложение о проведении совместной инспекции сверхсекретного объекта в Варде, наводят на грустные размышления. Получается, что США и Норвегия продолжают рассматривать Россию в качестве своего главного потенциального противника.

Туманные же заверения американского Госдепартамента относительно неких зловещих международных террористов, за которыми якобы призвана следить РЛС в Варде, вообще никакой критики не выдерживают. Ну нет у хоть трижды международных террористов баллистических ракет, нет и не предвидится, хвала всевышнему!

– Вы, Олег Васильевич, хоть понимаете, какой величины свинью вы нам всем подложили? – раздраженно поинтересовался контр-адмирал Сорокин, оставшись с глазу на глаз с хозяином кабинета после окончания оперативного совещания. – Положение-то аховое! Спутник буквально нашпигован новейшей электроникой, мы просто не имеем права допустить, чтобы он попал в руки норвежцев или американцев, что, кстати, в данном случае одно и то же.

– Не хуже вашего понимаю, Петр Николаевич, – столь же раздраженно откликнулся генерал Шаховской. – Мало того, вы упускаете из виду еще один крайне неприятный аспект. Пока янкесы могут только гадать, что за прелесть булькнула под боком у их северного союзника по пакту, но как только они доберутся до спутника, то сразу же сделают простенькие выводы. Что у вас, Петр Николаевич, что у меня допусков и подписок как у Жучки блох, так что давайте друг с другом в страшные военные секреты не играть. Ведь флот запускал спутник именно с целью отслеживания американских атомных подводных крейсеров, я прав?

– Как вы об этом… почему вы так решили? Официально спутник должен был быть задействован в гидрографических исследованиях.

– Будет вам! Не надо семь пядей во лбу иметь… Беда в том, что и американцы об этом направлении вашей «исследовательской» деятельности мгновенно догадаются и разведут вонищу на уровне Госдепа. Так что нам, а точнее нашему с вами начальству, придется иметь дело с российским МИДом, а дипломаты военных не любят испокон века, так что оттопчутся по полной программе. На хвостах нашего начальства. Мы же теперь с натовцами такие друзья, что просто оторопь берет! А начальство, соответственно…

Сорокин мрачно кивнул: опыта ему было не занимать, он начинал еще при легендарном адмирале Касатонове, а к настоящему моменту был начальником оперативного управления штаба Северного флота.

– Что вы собираетесь предпринять?

На некоторое время генерал Шаховской погрузился в глубокое раздумье. Было совершенно ясно, что он принял решение, но решение это было ему почему-то неприятно. Наконец он глубоко и недовольно вздохнул, нахмурился и поднял глаза на своего собеседника.

– Каждый должен заниматься своим делом, тем, что он хорошо знает и умеет, вы согласны, Петр Николаевич? Поэтому придется обратиться к специалистам тайной войны… Да-да, есть у нас такие люди, специально к нам прикомандированные, как раз на случай всякого рода непредвиденных ситуаций и прочих поганых заморочек. Честно скажу, обращаться я к ним не люблю, я боевой офицер и мне все эти деятели «плаща и кинжала» малосимпатичны, как бы ни назывались их конторы. Однако, – генерал помедлил, – усевшись в лужу, как-то не слишком разумно охать по поводу сияющей чистоты мундира.

Не дожидаясь ответной реплики контр-адмирала, Шаховской ткнул пальцем в кнопку селектора:

– Подполковника Тинякова ко мне. Срочно.

…Через несколько минут дверь генеральского кабинета отворилась, и в нее вошел бледный светловолосый мужчина сорока с небольшим лет, с водянисто-голубыми глазами и квадратным подбородком. Вообще его внешность была какой-то тусклой, стершейся, подчеркнуто незаметной и заурядной. С таким человеком час проговоришь, а через минуту после окончания разговора уже не помнишь его лица. Китель с погонами подполковника, а вот на петлицах – «змеюка с рюмкой» военного медика.

Сорокин только хмыкнул про себя: знал он таких военных медиков. Как-то не удосужились до сей поры изобрести специальную эмблемочку для военной разведки! Из какой же он конторы, интересно? Вероятнее всего, из ГРУ.

– Контр-адмирал Сорокин, подполковник Тиняков, – кратко представил их друг другу генерал Шаховской.

Затем, развернувшись всем корпусом в сторону «военного медика» и пристально глядя ему в глаза, коротко сказал:

– С этого момента вы, Алексей Васильевич, поступаете в распоряжение контр-адмирала. И сегодня же вылетаете на базу Северного флота в Печенегу.

– С какой целью? – невозмутимо поинтересовался подполковник медицинской службы. – Мои задачи? Это как-то связано с сегодняшним прискорбным… инцидентом?

– Об этом будет сообщено дополнительно. Что касается ваших задач и деталей, связанных с их выполнением, то у вас будет время обсудить их с контр-адмиралом Сорокиным. И лучше всего там, на месте.

Подполковник Тиняков коротко кивнул. Он явно не хотел больше задавать вопросы.

«Что ж, – думал Сорокин, выходя из кабинета, – посмотрим, как мы с тобой сработаемся, Алексей Васильевич. Дело-то нам предстоит чертовски трудное. Приходилось мне с вашим братом, с "аквариумными", сталкиваться. Чего у вас не отнять, так это что профессионалы вы крутейшие. Кстати, ты это только что ненавязчиво продемонстрировал: на совещании тебя не было, а об "инциденте" ты упомянул. Этакий легонький щелчок по носу генерала Шаховского, с которым вы друг друга явно недолюбливаете. Ладушки, у нас на Северном флоте тоже есть свои специалисты по внештатным ситуациям!»

Контр-адмирал, начальник оперативного управления штаба Северного флота Петр Сорокин, уже решил, кого из своей проверенной гвардии он привлечет для решения сложнейшей задачи: разыскать потерянный спутник и утащить его буквально из-под носа у натовских вояк. Причем, по возможности, целым и невредимым.

2

…Никто в Норвегии, под юрисдикцию которой архипелаг Шпицберген попал лишь в 1920 году, так его не называет. Для норвежцев и шведов это – Сваальбард.

Но гордые потомки викингов как-то забывают, что первыми на эту неприветливую землю наткнулись российские поморы и назвали ее – Грумант. Случилось это очень давно, аж в одиннадцатом веке, и в Западной Европе об этом, кстати, было прекрасно известно.

Потом неуютная холодная земля, которая не могла прокормить даже крохотную колонию поселенцев с материка, была благополучно забыта на четыреста с лишним лет и лишь в 1597 году открыта заново прославленным голландским мореплавателем, капитаном Виллемом Баренцем. В честь которого и было названо море, омывающее архипелаг с юго-востока.

А вот с северо-запада омывает Шпицберген Гренландское море, в которое как раз и булькнул сверхсекретный российский военный спутник.

Еще Парижский договор жестко и однозначно обязывал Норвегию ни в коем случае не допускать создания на Шпицбергене военно-морских баз! Не строить никаких укреплений и вообще поддерживать статус строжайшего демилитаризованного нейтралитета. Эта территория, как бы нависающая над всей Северной Европой, никогда и ни при каких обстоятельствах не должна была использоваться в военных целях. В 1977 году свое участие в договоре о статусе архипелага подтвердили сорок государств, в числе которых был и Советский Союз. Тогда же наша страна обзавелась на Шпицбергене консульством.

Именно в силу демилитаризованного статуса станция спутникового мониторинга «Свалсат», расположенная рядом с горой Платоберген, была укомплектована исключительно гражданским персоналом. Хотя то, что эти молодые ребята работают на НАТО, ни для кого секретом не являлось…

Вот и сейчас двое операторов слежения, радостно-удивленно переглянувшись, принялись рассчитывать координаты места, куда свалился российский спутник. То, что ракета-носитель, стартовавшая в Плесецке, отклонилась от плановой траектории, было известно работникам «Свалсата» уже с полчаса: сработала система «Глобус-2». Но чтобы такой подарок… Совсем ведь рядом, похоже!

Итак, требуется рассчитать сферические координаты некоторой точки земной поверхности. Дело привычное и насквозь знакомое, а с таким компьютерным обеспечением, как на «Свалсате», оно и времени занимает совсем немного.

Для начала берется угол между нормалью к геоиду в точке падения спутника и плоскостью земного экватора. Отлично! А теперь еще один угол – между радиусом, проведенным из центра референтного эллипсоида, и его же тангенциальной плоскостью. Вот так… И что же получилось?

Просто замечательно получилось: где-то в 15 морских милях от Платобергена. Плюс-минус полторы мили. Явно на шельфе в районе Ис-фьорда. Шельф или материковая отмель – это, по сути, затопленная часть материка. Мелководная подводная равнина со слабым наклоном, область накопления отложений, сносимых с суши, – галечников, песков, илов, ракушечников. Поэтому рельеф шельфа теснейшим образом связан с рельефом прилегающей суши. И лишь потом начинается материковый склон с его ступенями, поперечными ложбинами и подводными каньонами. А он, в свою очередь, переходит в ложе океана – абиссаль.

Достать что-то с шельфа не в пример легче, чем с материкового склона. А с абиссали и вовсе практически невозможно. Ис-фьорд? Совсем замечательно: классический фьордовый берег, типичный для Норвегии и Шпицбергена, переживших не одно оледенение. Когда-то по этим тектоническим трещинам текли реки, а затем их долины были обработаны ледниками – вот и получились глубоко вдающиеся в гористую сушу длинные извилистые заливы с высокими и обрывистыми скалистыми берегами. А поскольку рельеф шельфа повторяет рельеф суши, то спутнику деваться некуда: ниже, на материковый склон, где его нипочем не отыщешь, ему хода нет. Застрянет на шельфе как миленький!

Станцией спутникового мониторинга «Свалсат» руководили умные люди, соображали они быстро. Судьба преподнесла Норвегии и ее союзнику США неожиданный подарок. Ясно, что русские с космодрома в Плесецке не чугунную болванку запускали, а что-то современное и, почти наверняка, секретное! Теперь же это «что-то» лежит совсем рядышком на шельфе и дожидается, пока его поднимут.

Надо срочно докладывать начальству, теперь главным становится фактор времени!

3

День выдался солнечный, яркий, но легкий – без жары, которая в августе бывает порой и в Заполярье. Короткое заполярное лето уже перевалило через середину, и, хотя солнце, невысоко стоящее над горизонтом, заливало побережье Кольского полуострова и морскую даль потоками яркого слепящего света, в прозрачном воздухе явственно чувствовался предосенний холодок. Ветра не было, в спокойном, гладком как зеркало море отражалось безоблачное блекло-голубое небо. Вдали, у горизонта, море и небо сливались в одну белесую полоску. Чуть уловимо пахло морской солью, йодом, водорослями.

Погрузка небольшого гидрографического судна была практически завершена. Оставалось лишь самое главное. Высокая стрела портового крана плавно повернулась, и на палубу «Арктура» медленно опустился здоровенный фанерный ящик, в котором спокойно мог бы уместиться микроавтобус.

Содержимое ящика, который надежно принайтовили на юте «Арктура», представляло тайну для всей корабельной команды, кроме капитана и старпома. И немудрено: подводный аппарат, поднятый на борт гидрографического судна, являлся последней секретной разработкой российских оружейников, он еще не пошел в серию, и во всей России существовало только два экспериментальных образца – на Северном и Тихоокеанском флотах.

Это была одноместная скоростная мини-субмарина, устроенная по принципу не столько подводной лодки, сколько «подводного самолета». Два коротких стреловидных крыла в погруженном положении создавали направленную вниз тягу, которая и позволяла мини-субмарине оставаться под водой, не используя балласт. Такое конструкторское решение обеспечивало «подводному самолету» исключительную маневренность, давало возможность практически мгновенно погружаться и всплывать.

Оружейники присвоили своему детищу ласковое неофициальное название – «Нерпа». Она была по-настоящему уникальна: ни один флот мира не мог похвастаться подобным подводным аппаратом. Новейший и тоже засекреченный американский подводный транспортировщик «Шарк-Снейк» ей и в подметки не годился.

«Нерпа» в погруженном состоянии могла работать в двух режимах. На небольших глубинах капсула, в которой находился пилот «подводного самолета», не герметизировалась, играла роль обтекателя, и пилот мог покидать ее. В том же случае, когда капсула задраивалась герметично, «Нерпа» становилась способна нырнуть на очень солидные километровые глубины. Под водой мини-субмарину обеспечивали энергией два мощных компактных аккумулятора, в надводном положении, когда «Нерпа» выходила на глиссирование, включался обычный двигатель внутреннего сгорания.

Такая многофункциональная одноместная подлодка обещала стать идеальным оружием для подводных спецназовцев! Она могла быть спущена с корабля неподалеку от побережья противника, пройти незамеченной по крупной реке к городу или гидроузлу, к системе шлюзов, например, или плотине ГЭС. Возможен был вариант десантирования «Нерпы» вместе с пилотом в озеро или водохранилище с воздуха, скажем с вертолета.

«Подводный самолет» был основательно вооружен, – «Нерпа» оказалась весьма зубастой зверушкой! Скорострельная авиационная пушка на носу, две миниатюрные, но очень мощные торпедки с лазерным наведением на цель и еще куча полезных приспособлений вроде подводного манипулятора со сменяемыми навесными насадками. Словом, не перевелись еще таланты и умные головы в российском ВПК, – настоящая конфетка у них получилась, мечта боевого пловца-подводника.

Помимо капитана и старшего помощника «Арктура» о содержимом ящика на юте знал еще один человек. Это был старший лейтенант Сергей Павлов, личность на Северном флоте, да и не только на Северном, прославленная. Павлов являлся командиром особого отряда элитного подводного спецназа Северного флота. Отряд комплектовался исключительно мичманами и офицерами, прошедшими длительную и очень непростую специальную подготовку, и подчинялся напрямую командованию флота. И хоть спецназовцы были североморцами, задачи им приходилось решать в водах всех четырех океанов планеты. Сложные задачи, головоломные, порой, казалось, неразрешимые.

У России как были, так и остались собственные стратегические геополитические интересы. И для их обеспечения постоянно ведется кропотливая, тщательно скрываемая от недобрых глаз наших западных и прочих «друзей» работа. Политики могут говорить что угодно, курскими соловьями заливаться о вдруг наступившей эпохе всеобщего миролюбия и согласия, но люди военные хорошо знают: никуда противостояние не делось, продолжается на всех уровнях.

Настоящий политик должен обладать двумя способностями: во-первых, уметь предсказать, что произойдет через неделю, месяц, год, а во-вторых, столь же убедительно объяснить потом, почему пророчество не сбылось.

В пророчествах, дескать, после краха коммунистического режима Североатлантический пакт никакой опасности для России представлять не станет, недостатка не было. И что же? Тихонько, под сурдинку, сеть натовских военных и шпионских баз все расширяется и расширяется, приближаясь непосредственно к российским рубежам. Дело уже дошло до того, что границы НАТО вплотную приблизились к Ленинградской области. В такой ситуации порох нужно держать сухим! Наша страна просто не может позволить себе роскоши ослабеть в военном отношении, а значит, отряды, подобные возглавляемому Сергеем Павловым, долго еще будут обеспечены работой по самую крышу. Российский флот призван адекватно реагировать на все, что как-то задевает интересы страны, в каком бы отдаленном уголке планеты это «все» ни происходило!

Подводные спецназовцы Павлова ни разу не посрамили честь североморцев, справляясь даже с самыми сложными, почти невыполнимыми заданиями командования. Это были настоящие «морские дьяволы», люди отчаянной храбрости, упорные и удачливые, для которых, казалось, не существовало невозможного. И первым среди своих товарищей всегда оставался их командир – старший лейтенант Сергей Павлов. Он был настоящим, прирожденным лидером, самым опытным и умелым, чего бы ни касалось дело: владения приемами рукопашного боя, рекордных сверхглубоких погружений, знания сложной подводной техники и аппаратуры. Сергей в свое время окончил прославленное Высшее военно-морское училище имени Фрунзе, а в этом элитном учебном заведении, помнящем традиции адмиралов Кузнецова и Касатонова, учили на совесть! Да и преподавательский состав был особенный, достаточно сказать, что одним из наставников Сергея был офицер-подводник, когда-то плававший в команде легендарного Александра Маринеско!

Павлова отличал редкостный сплав отчаянной храбрости и вдумчивой мудрой осторожности. Он как никто разбирался в тактике действий боевых пловцов, в специфике подводного спецназа и у своих подчиненных пользовался непререкаемым авторитетом и огромным уважением. Да и вообще, не было на Северном флоте человека, который бы не знал, кто такой Сергей Павлов. В матросских кубриках, в кают-компаниях о нем и его парнях рассказывали настоящие легенды. За веселый и добрый нрав, за мужество и удачливость Павлов получил у североморцев прозвище Полундра, правда, привилегией называть его так пользовались только близкие друзья.

Сергей обладал редкой и чрезвычайно ценной способностью мгновенно реагировать на самые непредвиденные, порой маловероятные события, его нельзя было застать врасплох. При этом он, не забывая учитывать прежний опыт, мог пойти оригинальным, нетрадиционным путем, по ходу дела менять способ действий. Там, на глубине, когда каждая секунда на вес золота, это часто выручало его, давало дополнительные преимущества, а его противников ставило в тупик.

Сергею совсем недавно исполнилось тридцать лет, однако он уже успел поучаствовать в таком количестве сложнейших «акций» общефлотского уровня, что даже контр-адмирал Петр Николаевич Сорокин, очень симпатизировавший спецназовцу, только изумленно головой покачивал. Такой молодой еще, а сколько успел! По общему негласному мнению, Полундра давно перерос звание старшего лейтенанта, но… Непросто складывались у Сергея Павлова отношения с начальством, был он честен, принципиален и мнения своего никогда в карман не прятал, а открыто высказывал в лицо кому угодно, невзирая на чины и ранги. Кроме того, зачастую Полундра, исполняя приказ, следовал его духу, а не букве, не боялся проявлять самую широкую инициативу, брать ответственность на себя. И хотя такое его поведение неизменно оказывалось на пользу делу, подобная самостоятельность не слишком-то нравилась иным деятелям с большими звездами на погонах. Да и самая обычная зависть, наверное, сказывалась: уж слишком большой популярностью пользовался спецназовец среди североморцев. Увы, далеко не все в командовании флота обладали умом и порядочностью Петра Николаевича Сорокина.

Именно Сергею Павлову командование Северного флота поручило провести комплексные испытания мини-субмарины. Занимаясь этим сложным, но безумно интересным делом последние несколько месяцев, Полундра буквально сроднился с «Нерпой», стал воспринимать ее как живое существо, умное и послушное. Павлов обкатывал «подводный самолет» в разных режимах и в холодном Баренцевом море, и в пресных водах Байкала; результаты оказались впечатляющими: «Нерпа» не подвела своего пилота ни в чем и ни разу. И вот новый поход…

Пока погрузка «Арктура» близилась к завершению, Сергей на дальнем конце глубоко вдающегося в бухту пирса прощался со своей семьей – женой и восьмилетним сынишкой.

Наталья, высокая стройная молодая женщина с золотисто-янтарными волосами и громадными серыми глазами, прижалась щекой к груди мужа. Андрюшка весело скакал вокруг родителей на одной ножке, распевая что-то очень воинственное и размахивая пластмассовой саблей. Все давно уже было сказано дома, да и служба Полундры приучила их к частым расставаниям, но это была своего рода традиция: если представлялась такая возможность, то Наталья с Андрюшей всегда провожали Сергея «до трапа». А люди опасных профессий, такие как Полундра, к традициям, приметам и обычаям относятся с очень большим уважением.

Женщина немного отодвинулась, подняла на мужа спокойные, чуть грустные глаза.

– Иди, Сереженька. Там тебя заждались, на «Арктуре». Я же вижу, – она вздохнула, – что мыслями ты уже в море. Прошу тебя, не рискуй без надобности, помни обо мне и Андрейке. Береги себя, ладно?

– Малыш, милый, ну что со мной может случиться? – Полундра улыбнулся, коснулся губами виска жены. – Ты же знаешь, такие орлы, как твой муж, в огне не горят и в воде не тонут! Все будет в порядке, вот увидишь! Не хворайте тут без меня, не скучайте уж очень сильно и ждите. Ты ведь так хорошо умеешь ждать!

– Научилась, – бледно улыбнулась в ответ Наталья и крепко поцеловала мужа. – Ну, семь тебе футов под килем!

Сергей наклонился к сыну, потрепал его светлые волосенки:

– До встречи, Андрюха! Кто без меня остается за мужчину в доме, а? Вот то-то! Чтобы и вел себя соответственно, я на тебя надеюсь.

И, уже поднимаясь по сходням на борт «Арктура», он услышал тоненький детский голосок:

– Счастливого тебе плаванья, папка! Не забывай нас с мамой и возвращайся к нам поскорее! Мы тебя очень-очень любим и ждем!

Мерно заурчали мощные дизеля «Арктура», за кормой вскипел бурун белой пены, и гидрографическое судно с «Нерпой» на борту, плавно отвалив от причального пирса, взяло курс в открытое море. Две прощально машущие руками фигурки, женская и детская, становились все меньше и меньше, пока окончательно не растворились в слепящем солнечном сиянии полярного дня.

Павлов поднялся в ходовую рубку, где его уже дожидались два его добрых старых знакомых и друга – капитан судна и старший помощник. Три этих человека прекрасно знали друг друга, пользовались абсолютным взаимным доверием и сейчас хотели посоветоваться. Дело в том, что конкретной задачи они пока не получили, это настораживало.

– Как думаешь, Василий Капитонович, – обратился Павлов к капитану «Арктура», высокому стройному моряку средних лет с живыми умными глазами, – с чего бы такая пожарная спешка? В стиле «хватай мешки, вокзал отходит!». Ну, выпихнули нас в открытое море, а дальше-то что?

– Знаешь, Полундра, сам ума не приложу, – отозвался тот. – Конкретной задачи, как ни странно, не поставлено. Но предложенный курс таков, что судно идет точнехонько в зону действия натовских кораблей. А это, в сочетании с присутствием на борту «Нерпы» и твоей скромной персоны, наводит на вполне определенные размышления.

– Капитоныч имеет в виду то, – добродушно рассмеялся старпом, симпатичный широкоплечий блондин, ровесник Полундры, – что действовать нам, очень возможно, придется без оглядки на Морской кодекс и прочие межгосударственные юридические документы. Проще говоря, ты на пару с «Нерпой» будешь окаянствовать под водой, а мы, как водится, прикрывать твою задницу. Нам не привыкать.

– Вот и мне что-то такое мерещится, – задумчиво произнес Павлов. – Ладушки, будем ждать. Вряд ли любимое начальство надолго оставит нас без своего попечения. Пойду в каюту, отдохну немного. Но ты, Василий Капитонович, как что прояснится, сразу вызывай меня. А то не по себе как-то, когда конкретной задачи не поставлено. Непривычно…

4

Меж тем полученная станцией слежения «Свалсат» информация о российском спутнике, затонувшем на шельфе Гренландского моря, оперативно ушла в Брюссель, в штаб-квартиру НАТО. Это и понятно: персонал норвежской станции, как уже было отмечено, согласно демилитаризованному статусу архипелага Шпицберген, исключительно штатский, военных там нет. Поэтому самостоятельно проводить какие-либо оперативные мероприятия норвежцы не могут, да и не хотят. Установили факт падения, определили координаты, а дальше пускай большое натовское начальство разбирается и решения принимает.

В Брюсселе, что называется, забегали! Там тоже сидели далеко не дураки, там быстро поняли, как им повезло. Давненько таких подарков не перепадало. Поэтому решение было принято немедленно и на самом высоком уровне.

Эксперты Североатлантического пакта ни на секунду не сомневались: Россия так просто с потерей спутника не смирится. Наверняка будет предпринята попытка вернуть его, достать с морского дна. Значит, надо русских во что бы то ни стало опередить! Не особенно при этом стесняясь в средствах. Результатом этого нехитрого умозаключения стал срочный приказ, поступивший из брюссельской штаб-квартиры в Рейкьявик, являющийся не только столицей Исландии, еще одного партнера США по пакту, но и одним из крупнейших на севере центров базирования подводного флота НАТО.

…От длинного бетонного пирса отошла, пофыркивая двигателями, в надводном положении американская дизельная тактическая подлодка. Ее вытянутое веретеновидное тело серо-стального цвета плавно разрезало темную воду рейкьявикского залива; острый нос субмарины смотрел в открытое море. Брызги, срываемые встречным легким ветерком с гребней раздвигаемых подлодкой встречных волн, падали на правое крыло ходового мостика, расположенного низко, у самой воды.

На мостике стояли двое. Одним из них был капитан американской субмарины, военный моряк в третьем поколении Ричард Мертон. Форма американских подводников как-то очень шла этому подвижному сухощавому мужчине сорока с небольшим лет, подчеркивала его безукоризненную выправку и юношескую стройность ладной жилистой фигуры. С чисто выбритого загорелого лица капитана внимательно и спокойно смотрели глубоко посаженные серые глаза. Мертон был красив неброской мужской красотой, что было особенно хорошо заметно, когда он улыбался, широко и открыто. Но сейчас выражение капитанского лица было неуловимо недовольным, словно бы выход в море на сей раз чем-то тревожил его.

Рядом с Мертоном, небрежно опираясь на леерное ограждение ходового мостика, стоял в расслабленной позе моложавый брюнет с бледным, несколько заостренным, словно мордочка у хорька, лицом. Да и вообще что-то во внешнем облике второго мужчины напоминало этого мелкого хищника. Одет он был в простенькие синие джинсики и неброскую полуспортивную курточку и в сравнении с Ричардом Мертоном выглядел на редкость убого-цивильно, совершенно по-штатски, так что невольно возникал вопрос: а что этот шпак делает на ходовом мостике боевой подводной лодки?

Однако из них двоих именно этот невзрачный тип, которого Мертону представили как Роберта Хардера, офицера одной правительственной… организации, был на текущий момент главным. Именно это портило капитану настроение, угнетало его. Привыкнув быть на своей подлодке «первым после бога», он с некоторым внутренним раздражением воспринимал этого, навязанного ему прямым приказом непосредственного начальства, «офицера».

«Да и что за звание такое, господи прости, "офицер", – уныло размышлял Мертон, глядя прямо вперед, по ходу движения субмарины, – а уж что касается той самой организации, где он служит, то тут у меня сомнений никаких нет. Как этих спасителей отечества из Лэнгли ни маскируй, как ни перекрашивай, а шпионские ушки все едино торчат. Ох, не люблю я их брата! Как бы хорошо было договориться с русскими, китайцами, словом, со всеми странами, да и утопить в одночасье всех этих суперагентов к чертовой бабушке, и наших, и их! Право слово, воздух бы чище стал и дышать легче!»

Давно замечено, что настоящие боевые офицеры любой армии мира к работникам ведомства «плаща и кинжала» относятся с брезгливой настороженностью, хотя бы и к своим. И во все времена так было начиная с осады Трои! Так что капитан-подводник Ричард Мертон тут исключением вовсе не являлся… Видимо, какой-то отзвук этих мыслей мелькнул-таки на его лице, потому что его сосед по мостику вдруг широко улыбнулся, похлопал Мертона по плечу и спросил нарочито бодрым тоном:

– Что это вы загрустили, Дик? Кстати, вы не будете возражать, если я именно так стану обращаться к вам? А то Ричард слишком длинно и официально. Вы, в свою очередь, можете называть меня Бобом. Согласны?

– Согласен… Боб, – кисловато отозвался Мертон, решив, что обострять отношения с этой цэрэушной лисой в самом начале похода все же не стоит. – Что до моего настроения, то я ведь до сих пор не поставлен в известность о цели похода. Знаю только, что мы держим курс на Шпицберген. Вы бы прояснили мне ситуацию…

– Всему свое время, Дик! Вот когда оно настанет, обязательно проясню, – Хардер снова ободряюще улыбнулся, даже подмигнул Мертону. – Не забывайте, что командование возложило оперативное руководство на вашего покорного слугу. Ваше дело пока именно что держать курс на Шпицберген. Вот подойдем поближе к архипелагу, тогда и соберем небольшое оперативное совещание.

Капитан недовольно нахмурился и проворчал:

– То-то и оно, что как бы нам это «поближе» не вышло боком! К вашему сведению, Боб, Шпицберген – демилитаризованная зона для всех без исключения государств. Беспрепятственно сюда могут заходить лишь норвежские боевые корабли. Все остальные только с разрешения норвежцев. Наши в том числе. А моя подлодка именно боевой корабль, а не прогулочная яхта. И официального разрешения я не получал. Можем влипнуть в неприятную политическую ситуацию.

– Ну, с политической стороной проблемы я как-нибудь разберусь, если вообще будет с чем разбираться. Вы же не собираетесь, я надеюсь, весь путь до Шпицбергена идти в надводном положении? Нет, через некоторое время нам придется нырнуть… Совершенно незачем, чтобы все кому не лень могли проследить наш курс. Так что давайте, Дик, вволю надышимся свежим морским воздухом, регенерированный нам еще до тошноты опротиветь успеет.

Капитан Ричард Мертон недовольно засопел. Пусть этот «офицер» так и не сказал ему ничего конкретного о поставленной задаче, но у него и своя голова на плечах имеется, а думать ею и делать определенные выводы ему никакое ЦРУ не запретит!

– На подлодке, – с раздражением сказал он, – помимо моего экипажа, людей, с которыми я плаваю не первый год, еще десять человек военнослужащих. Я достаточно опытен, чтобы с ходу определить, кто они такие. Это боевые пловцы, элитный подводный спецназ, знаменитые «морские котики». Значит, надо так понимать, нам предстоит силовая акция?

– А хотя бы и так, – с напускным равнодушием отозвался Хардер. – Вас это смущает? С чего бы вдруг?

– Да с того, – продолжил Мертон, – что в том районе, куда мы направляемся, хлестаться можно только с русскими, больше там никого нет. Не просто же так мы взяли на борт десятку «морских котиков»?

– Н-да… Недаром мое начальство отзывалось о вас, Дик, как о весьма умном человеке. Допустим, что вы правы в своих предположениях. И что?

– Но ведь мы с русскими вроде бы перестали враждовать! Напротив: дружба, совместная борьба с международным терроризмом и все такое…

– Ах, вот вы о чем, – весело рассмеялся Хардер. – Послушайте совет более опытного в таких вопросах человека: не обращайте внимания на квохтанье политиков из Госдепа относительно пылкой любви, которую мы с некоторых пор испытываем к русским, а они, соответственно, к нам. Беззаветная и безоглядная любовь куда как хороша в романах, иногда в постели, но в серьезной политике, равно как и в бизнесе, ее применение требует большой осторожности. По большому счету ничего в наших с ними взаимоотношениях не изменилось и в обозримом будущем навряд ли изменится! Просто русские стали слабее. И наша задача сделать так, чтобы они с каждым годом становились еще слабее!

Он на минуту замолчал, рассеянно глядя на плескавшую о борт подлодки морскую волну, а затем добавил, смягчая жесткость тона широкой и белозубой, истинно голливудской улыбкой:

– Самое же главное заключается в том, капитан, что мы с вами отнюдь не политики, а военные. И посему должны беспрекословно выполнять приказы, даже если что-то в их содержании нам не слишком по нутру. Не так ли?!

«Это я военный, – хотелось докончить Ричарду Мертону, – а ты… Морской черт разве разберет, кто ты такой!»

Однако капитан Мертон угрюмо промолчал. Настроение у него испортилось окончательно. Было в этой завершающей добродушной улыбке Хардера что-то такое, что насторожило Ричарда больше, чем весь предыдущий разговор.

Еще пару часов американская субмарина шла в надводном положении, пользуясь тем, что стоял полный штиль и море было спокойно. Но вот дважды коротко рявкнул ревун, и команда подлодки стала готовить ее к погружению.

Приняв в балластные цистерны стылую забортную воду, субмарина медленно, словно бы нехотя, провалилась в морскую пучину. На глубине в полторы сотни метров ее плавучесть стала нейтральной. Поправив легкий дифферент на корму, Ричард Мертон взглянул на показания гирокомпаса. Курс его подводного корабля оставался прежним, нос подлодки смотрел строго в направлении архипелага Шпицберген. Но теперь заметить субмарину с поверхности стало практически невозможно. До расчетной точки, координаты которой сообщил капитану Роберт Хардер, оставалось около двенадцати часов хода.

«И что там, в этой самой точке? – спросил себя Мертон. – Не пора ли Хардеру наконец-то открыть обещанное оперативное совещание? Терпеть не могу, когда у меня нет четко поставленной задачи! Непривычно как-то, неуютно…»

Вот бы удивился американский капитан, если бы каким-то чудом узнал, что почти дословно повторил про себя слова русского моряка Сергея Павлова, сказанные тем десять часов тому назад!

5

Что формой, что размерами одноместная каюта Полундры больше всего напоминала обычное железнодорожное купе. Обстановка – более чем спартанская: узенькая шконка, прочно привинченный к полу столик в ее изголовье, простенький умывальник у двери и иллюминатор напротив. Ясное дело: гидрографическое судно «Арктур» – это вам не лайнер «Куин Элизабет», а роскошь военному моряку противопоказана.

Сейчас круглый лючок иллюминатора был широко открыт, по каюте гулял прохладный влажный ветерок.

Сергей с наслаждением вдохнул просоленный морской воздух и ощутил радостное чувство слияния с могучей водной стихией. Как и всегда первые часы похода слегка пьянили Полундру: он очень любил море!

«Солдат спит, а служба идет», – усмехнулся Павлов, укладываясь поудобнее на шконку. Как многие опытные военные, Полундра умел засыпать «по заказу» и отсыпаться впрок. Это очень полезное умение: когда начинается настоящая боевая запарка, часто бывает не до отдыха. Он вспомнил свои недавние приключения на озере Байкал, когда Сорокин поручил ему довести до конца испытания «Нерпы». Тогда ситуация сложилась так, что ему пришлось вкалывать как проклятому двое суток подряд, практически без отдыха, глаз даже на четверть часа не сомкнув. Ничего, выдержал, вернулся с победой, но какого адского напряжения сил ему это стоило!

А сейчас, чем дергать себе нервы, пытаясь догадаться, куда и зачем послало его на этот раз многомудрое начальство, правильнее будет поспать час-другой. Как знать, потом, может, и не получится: какое-то предчувствие – а Павлов привык доверять своим предчувствиям! – подсказывало ему, что поход выдастся нелегким. Как бы не посложнее «байкальских гастролей»…

«Арктур» шел средним ходом, делая около пятнадцати узлов. Несильная, но довольно крутая зыбь – дыхание океана – плавно покачивала корабль, и эта привычная, даже приятная килевая качка быстро убаюкала Сергея. Ему даже сон приснился, правда, какой-то странный. Будто он вместе с Андрюшкой ловит на берегу североморской бухты толстую рыжую кошку, которая нахально сперла у сынишки его игрушечную саблю и таскает пластмассовое оружие в зубах. А кошка вдруг, саблю из пасти не выпуская, ехидно им ухмыляется и ныряет в воды залива! И только что Полундра твердо решил догонять вороватое животное на «Нерпе», как в каюте раздался характерный скрипучий звук принудительной внутрикорабельной трансляции. Пришлось срочно просыпаться, так вредную кошку и не поймав…

– Сергей, ты просил держать тебя в курсе, – раздался из динамика под потолком жестяной голос капитана, – поднимись в радиорубку.

Оказывается, десять минут назад радист «Арктура» принял кодированную радиограмму. Использованный код указывал на отправителя – штаб Северного флота. Содержание радиограммы вызывало некоторое удивление.

«Арктуру» предписывалось резко изменить курс и идти на Печенегу, однако в акваторию базы не входить, а лечь в дрейф в сорока кабельтовых от берега. В точке с указанными координатами. На этом радиограмма кончалась, ни о цели дрейфа, ни о его возможной продолжительности в ней не было сказано ни словечка.

– Ну, почему предлагается дрейфовать, а не вульгарно отдать якоря, это мне понятно, – задумчиво сказал капитан, обращаясь к Полундре. – Там глубины за километр, около Печенеги. Но с какой бы стати такие сложности? Создается впечатление, что мы от кого-то прячемся на траверзе своей же военно-морской базы!

– Вот-вот, – поддержал своего «мастера» старпом. – Это напоминает классический выход в точку рандеву, только совершенно неясно с кем. И почему «Арктур» не может попросту зайти в бухту и ошвартоваться у первого попавшегося пирса?

– Да-а, – согласился Павлов, – сюрреализм некий просматривается: рандеву в собственных территориальных водах! У меня, друзья, есть только одно объяснение: затевается что-то настолько секретное, что даже в Печенеге никто не должен знать об «Арктуре». Поэтому нам нельзя заходить на базу. Перестраховывается начальство. И текст радиограммы такой невнятный по той же причине. Своего рода военная хитрость.

– Очень похоже на то, – поморщился Василий Капитонович. – Так и придется болтаться рядышком с Печенегой, как… известно, что в проруби болтается! Кого или чего мы должны там дожидаться, как мыслишь, Полундра?

– Наверняка рандеву. Каким-нибудь хитрым способом забросят к нам на борт представителя штаба флота, он и внесет ясность, объяснит нам, серым, что к чему.

Старпом иронически хмыкнул:

– Быть слишком уж хитрым неразумно: всегда существует опасность перехитрить самого себя.

…На траверз Печенеги вышли за два часа форсированного хода, но выяснилось, что торопиться не стоило: море было пустынно, никто их не ждал. Значит, придется ждать самим. «Арктур» лег в дрейф, лениво подрабатывая «самым малым», чтобы удерживаться в точке с указанными координатами. Потянулись часы томительного ожидания неизвестно чего.

Жемчужно-серое сияние полярного полдня постепенно стало перетекать в матовые светло-лиловые сумерки, которые здесь, в высоких широтах, не могут в это время года сгуститься до настоящей темноты.

Через четыре часа после прихода «Арктура» в точку рандеву со стороны близкого, но на таком расстоянии невидимого берега, со стороны Печенеги послышалось тонкое, похожее на комариное, жужжание. На небольшой высоте курсом прямо на «Арктур» подлетал «Ми-14-т», на летном жаргоне – «мошка». Маленький изящный вертолетик с опознавательными знаками ВВС Северного флота. Такие машины никогда не несли вооружения, поднимали не более тонны полезного груза, но зато отличались изумительной верткостью, маневренностью и приличной скоростью. По своему назначению это была типично штабная модель. Забавно, что аналогичная машина у американцев и называется похоже – «москит».

Лопасти несущего винта малютки сливались в туманный диск, весело отсверкивающий в лучах низкого заполярного солнца. Вертолетик заложил вираж и завис точно над палубой гидрографического судна, метрах в пяти.

Пилотирует «мошку» один человек, и еще четырех вертолетик может взять пассажирами. Но на этот раз пассажир был только один. Из распахнутой дверцы кабины выпала короткая веревочная лестница, по которой на палубу «Арктура» начал довольно ловко спускаться мужчина в камуфляжке без знаков различия. Воздушный поток, отбрасываемый вертолетным винтом, трепал его светлые волосы. Секунду повисев на последней перекладине, он ловко спрыгнул вниз, на палубу, как раз между встречающими «дорогого гостя» капитаном и Полундрой. Убедившись, что пассажир прибыл к месту назначения целым и невредимым, пилот «мошки» втянул лесенку и, уйдя резко вверх, положил машину на обратный курс. Все произошло очень быстро: с момента появления вертолета до того, как крохотная точка растаяла где-то у горизонта, не прошло и десяти минут. Да, какими бы тайными соображениями ни руководствовалось командование, устраивая столь нетривиальное рандеву, исполнение было образцовым. Представлялось крайне маловероятным, чтобы кто-то мог засечь столь краткий контакт гидрографического судна и вертолета. А значит, и то, что экипаж «Арктура» увеличился на одного человека, останется известно лишь тому, кто этого человека послал, да пилоту штабной «мошки».

– Подполковник Тиняков, – кратко представился прибывший. – Вы капитан этого судна? Превосходно. Вот мои документы, вот – командировочное предписание. А в этом пакете – приказ штаба Северного флота. Оперативное руководство возложено на меня. Можете убедиться, что в приказе это отмечено особо. Времени у нас немного, поэтому вы, капитан, вы, старпом, и старший лейтенант Павлов – это вы, не так ли? – пройдите в ходовую рубку. Сейчас мы вчетвером проведем небольшое оперативное совещание, на котором я разъясню вам сущность поставленной задачи.

…Слушали Тинякова внимательно, не перебивая. Говорил он недолго, не более четверти часа, короткими, точными фразами.

– Таким образом, – закончил подполковник, – наша цель: обнаружить затонувший спутник, изъять бортовой компьютер и несколько печатных схем блока управления. Если это окажется невозможным, то уничтожить его со всей начинкой. Но ни в коем случае не допустить, чтобы спутник попал в чужие руки. Объясняю, чтобы не было недоговоренностей: по заложенной в бортовой компьютер программе – а защиту они взломают рано или поздно! – американцы без труда догадаются о предназначении этой аппаратуры. Мало того, они смогут это предметно доказать кому угодно. И тогда мы поимеем грандиозный скандал, ибо в рамках официальной военной политики и новой оборонной доктрины Россия за Штатами не следит. Что до плат, которые хорошо бы вытащить, то при их производстве использовались новейшие технологии, которых у натовцев пока нет. А теперь я хотел бы выслушать ваши конкретные предложения, как, по вашему мнению, нам возможно быстрее и эффективнее решить поставленную задачу.

– Прежде чем конкретные предложения высказывать, – осторожно заметил Полундра, – неплохо бы более четко представить себе условия задачи. С какой точностью вы можете указать нам на карте место, где затонул спутник? Как вы говорите, круг радиусом в пятнадцать морских миль? Однако…

Павлов с минуту сосредоточенно молчал, затем переглянулся с капитаном «Арктура» Василием Капитоновичем Мезенцевым. Тот едва заметно кивнул, пожал плечами.

– Тогда против нас такая точная наука, как геометрия, – с сожалением в голосе сказал Полундра. – Площадь круга, знаете ли… Пи Эр квадрат. Это значит, что мне на «Нерпе» придется обшарить площадь порядка двух тысяч квадратных километров. Заметьте – под водой, на вполне приличных глубинах! Это даже не иголку в стоге сена искать. Это много хуже.

Старпом, сидящий рядом с капитаном, понимающе кивнул и добавил:

– То есть шансов у нас – хрен да маленько. И то только в том случае, если интересующий нас объект застрял в складках шельфа. А если он ушел на материковый склон или, спаси господь, еще глубже, то их нет вообще.

– Что за пораженческие настроения?! – возмутился Тиняков. – Вы офицеры или кто?! Шансов у них, видите ли, нет! Зато есть приказ Родины, который…

– Мы обязаны исполнить, – закончил фразу Полундра, причем тон его был весьма ироничным. – Только давайте обойдемся без политинформаций.

Бывает, что между людьми сразу вспыхивает безотчетная и необъяснимая никакими рациональными резонами симпатия. А бывает наоборот. Ничего тебе человек плохого сделать не успел, а уже глаза б на него не глядели. Прямо как у кошки с собакой! Тут был именно такой случай: подполковник Тиняков сразу и резко пришелся не по душе Сергею Павлову. Хотя, может быть, здесь сказалась застарелая неприязнь боевого моряка-спецназовца Полундры к деятелям из определенных контор. Сергей носил армейскую форму далеко не первый год, его опыта хватало, чтобы мгновенно понять, по какому ведомству служит подполковник. Да и для Мезенцева со старпомом это вряд ли оставалось загадкой…

– Вы лучше вот что скажите, – после недолгого молчания обратился к Тинякову Полундра, – янкесам уже известно об инциденте со спутником?

– Ну-у… Скорее всего – да. Хотя с полной уверенностью…

– Значит, известно. И я почти на сто процентов уверен, – грустно усмехнулся Павлов, – что они знают координаты точки падения с точностью до мили.

– С чего вы это взяли?! – с наигранным возмущением вскинулся Тиняков. – Опять пораженчество какое-то! Что, хотите сказать, западная техника лучше нашей?!

– Ага, – невозмутимо откликнулся Полундра. – Именно это и хочу сказать. Далеко не всегда она у натовцев лучше, вот хоть «Нерпу» взять, но в данном конкретном случае, увы… Я ведь про систему «Глобус-2» не хуже вас знаю! Да не делайте вы круглые глаза, что у меня, что у Василия Капитоновича со старпомом все нужные допуски имеются. Что, не ожидали? Это вас плохо информировали: мы про такое просто по долгу службы знать обязаны.

– Ну и что же вы все-таки предлагаете? – раздраженно спросил подполковник, обращаясь ко всем троим. – Заранее руки опустить? Или наоборот, поднять их вверх перед американцами?

– Зачем же вы так, подполковник, – мягко возразил капитан «Арктура». – Приказы не обсуждаются. Держим курс на Шпицберген. В район предполагаемого местонахождения нашей пропажи.

Потом, получасом позже, проводив Тинякова в отведенную ему каюту и дав вахтенному распоряжения о смене курса, капитан подошел к стоящему на баке Полундре:

– Да-а, Сергей… Преподнесло нам командование подарочек! А все же, как приказ выполнять будем?

– Честно? Только на везение надеюсь, на случай счастливый, – невесело отозвался Павлов. – Сколько раз он меня выручал! Да еще на интуицию свою. У меня, Капитоныч, под водой как будто шестое чувство какое включается. Словно верхнее чутье у охотничьей собаки, ей-богу! Лишь бы этот деятель не мешал ценными указаниями. Надеюсь, что и ты сверху нам с «Нерпой» поможешь. Оборудование на «Арктуре» очень неплохое: эхолотом пошарим, магнитометр опять же использовать можно… Походишь длинными галсами в районе поиска, может, и наткнешься, чем морской черт не шутит! Поднять-то не проблема, найти бы вот только.

– Походить-то я похожу, – кивнул Мезенцев, – но уж больно объект маленький! Нет, Полундра, не строй иллюзий – тут одна надежда на прямой подводный поиск. На тебя с «Нерпой», одним словом.

Полундра чуть покривил душой, не раскрыв перед капитаном «Арктура» всех своих соображений. У него мелькнула мысль, что задачу можно попытаться решить с другого конца, нестандартно. Не стоит искать утонувший спутник, пусть его американцы ищут, раз уж у них наверняка координаты точнее! Они же вцепятся в такую возможность, как репей в собачий хвост. Вот и прекрасно! Просто надо выйти на их поисковый отряд, что вполне посильно, и потом втихаря следить за ними. Учитывая возможности «Нерпы», тоже не ахти как сложно. Если не отыщут, значит, ушел спутник в абиссаль, и шут бы тогда с ним. Пусть лежит там до скончания времен или пока не проржавеет вконец. Можно потом для очистки совести пройтись по их следам, чтобы убедиться. А вот если найдут… Тут возможны всякие варианты, в том числе и силовые. Скорее всего, как раз силовые. Найти-то они найдут, а вот поднять и в потрохах вволю покопаться мы им фигушки дадим! При необходимости и обидеть не постесняемся.

Но эту идею он пока решил придержать про себя. Не лезть, что называется, поперед батьки в пекло.

6

Принято считать, что политика определяет экономику. Обычно дело именно так и обстоит. Но изредка случается и наоборот. Тогда на свет появляются весьма причудливые хозяйственные структуры, способные довести до острого психоза любого правоверного экономиста. Ярким примером такого экономического недоразумения мог служить российский государственный трест «Арктикоуголь», расположенный на побережье Западного Шпицбергена.

Сложенный третичными рифейскими известняками, Западный Шпицберген буквально прослоен насквозь мощными пластами высококачественного коксующегося угля. Обнаружили это почти сразу после повторного открытия архипелага капитаном Баренцем. А с середины восемнадцатого века стали этот уголь потихонечку добывать. Многие страны руку приложили, почти вся Северная Европа, да и британцы не отставали. Понятно, что добычу первое время вели хищнически, снимая сливки: разрабатывали лишь неглубокие пласты хорошей мощности и с малым углом падения, почти горизонтальные. К началу прошлого века все сливки благополучно слизнули, и хоть уголька в недрах этой холодной земли оставалось еще немало, добывать его стало не в пример тяжелее.

А теперь начинается политика. Парижский договор безоговорочно устанавливает суверенитет Норвегии над Шпицбергеном, но при этом позволяет остальным странам заниматься рыболовством в территориальных водах архипелага и дает возможность вести хозяйственную деятельность на его суше. Причем вести такую деятельность – единственная возможность сохранять стратегическое присутствие на архипелаге. А без такого присутствия никак нельзя, потому что Шпицберген буквально нависает над Северной Европой, и России позарез необходимо, по крайней мере, знать, что там, на островах архипелага, делается!

Вот и пришлось Советскому Союзу в тридцатых годах прошлого столетия купить у Норвегии несколько участков земли на побережье Западного Шпицбергена с тем, чтобы заложить там угольные шахты. Сейчас из трех этих шахт в рабочем состоянии оставалась лишь одна – «Баренцбург», «Пирамиду» к началу нашего века выработали до нуля, а «Грумант» законсервировали.

Со шпицбергенским угольком – впрямь отменного качества! – получилось в точном соответствии с поговоркой «За морем телушка – полушка, да рубль перевоз…» Сейчас, когда и в Центральной России шахты закрываются одна за другой, говорить о рентабельности добычи угля на архипелаге просто смешно. Удовольствие это весьма дорогое, и никакой экономической целесообразности в такой, с позволения сказать, хозяйственной деятельности днем с фонарем не сыщешь. Но стоит ее прекратить, как нас тут же со Шпицбергена попрут, а это крайне нежелательно. Приходится уголь все же добывать, хотя влетает это занятие нашей стране в немалую копеечку.

И это бы еще ладно! Беда в том, что запасы «Баренцбурга» истощены и через несколько лет добывать будет попросту нечего. Можно было бы расконсервировать «Грумант», но на это не хватает денег. Так что будущее российского поселка Баренцбург, где расположено управление треста «Арктуголь», вряд ли будет радужным. Дальнейшее российское присутствие на архипелаге вызывает серьезные сомнения…

Но то когда еще будет, а пока поселок на берегу Ис-фьорда если не процветает, то и не бедствует. Живут в нем около тысячи наших соотечественников, половина – шахтеры, другая – всякого рода обслуживающий их персонал, от управляющего трестом до дворника.

Все в поселке как у людей: административный корпус треста, автобаза с заправочной станцией, симпатичные щитовые коттеджики финского производства, гаражи, хозяйственные пристройки… Даже кафе с ласковым названием «Белочка» имеется. Классическая одноэтажная «стекляшка», как где-нибудь в Урюпинске. Местный культурно-развлекательный центр и форпост цивилизации.

Правда, некоторые несознательные жители Баренцбурга утверждают, что название свое сие заведение получило не в честь милого пушного зверька, а скорее по ассоциации с белой горячкой… Есть основания так считать, чего уж греха таить!

Можно с уверенностью предположить, что как только на Луне, Марсе, Венере или вообще в другой галактике появится поселок российских работяг, то одним из первых строений этого внеземного поселка станет бессмертная и неизменная «Белочка». И чтобы распивочно и навынос с открытия до закрытия!

От своих близняшек где-нибудь в Центральной России баренцбургская забегаловка выгодно отличалась тем, что всю провизию и напитки поставляли по контракту норвежцы. Так что хоть и воровал персонал «Белочки» от шеф-повара до посудомойщицы с истинно российским размахом, а все же ассортимент и качество были получше, чем на далекой родине. Как раз сегодня гордые потомки викингов из расположенного неподалеку городка Лонгйира завезли на двух пикапчиках очередную партию продуктов. И сейчас пятеро молодых норвежцев сидели тесной компанией за угловым столиком «Белочки», скромно отмечая удачную сделку.

Остальными посетителями закусочной были наши соотечественники, волею судеб оказавшиеся на далеком северном архипелаге. Чтобы не выбрать остатки баренцбургского угля слишком быстро, шахта работала в одну смену, которая давно закончилась: дело шло к позднему вечеру, хоть за стеклянными стенами кафе было совсем светло. Жаждущий расслабиться и пообщаться трудовой народ потихоньку заполнял единственный зал «Белочки».

За уставленным нехитрой закуской столиком, в том же уютном уголке, где расположились норвежцы, сидели двое мужчин – постарше и помоложе. Оба были уже на хорошем взводе и явно были настроены продолжить возлияние: в центре столика радовала глаз поллитровка очень приличной шведской водки. Не «Абсолют», конечно, но отечественной тошниловке сто очков вперед даст!

Тот, который постарше, худощавый жилистый мужичок лет пятидесяти, был маркшейдером шахты «Баренцбург» Андреем Павловичем Стеценко, а его собутыльник Витек, молодой крепыш совершенно есенинской внешности, работал на той же шахте проходчиком. Разговор за столиком уже некоторое время велся на слегка повышенных тонах. То есть это они со стороны Стеценко были повышенные, – Витек же отвечал своему старшему товарищу скорее с беззлобной иронией.

– Да я тебе точно говорю, своими глазами видел, вот как тебя, дурака, сейчас, – громким хрипловатым голосом втолковывал Стеценко, для убедительности азартно пристукивая по столику крупным костистым кулаком. – Как раз сутки тому назад! Я на берег вышел, к пирсу, прогуляться. Откуда вышел? Да вот отсюда, из «Белки». Закурил, значит, вдруг слышу – свист. Поднял глаза, а она летит! Или оно, дьявол его разберет. Хрень эта самая. Светится, зараза, аж глазам больно, прямо Тунгусский метеорит! Или это… НЛО! Точно как по ящику в какой-то передаче на прошлой неделе показывали. Я аж присел с перепугу.

– Э-э, Палыч, – махнул рукой Витек, – раз уж ты из «Белки» топал, так странно, что тебе заодно зелененькие человечки не примерещились. Из этой твоей летающей тарелки… Пить аккуратнее надо, а закусывать побольше, и никаких тогда Тунгусских метеоритов.

– Вот ведь чумурудина болотная! – Недоверие приятеля не на шутку зацепило маркшейдера. – Да я столько за свою жизнь выпил, что тебе, щенку, не переплыть! И никогда до горячки не допивался.

– Так ведь, Палыч, все когда-нибудь в первый раз случается, – философски заметил Витек, разливая водку по стопочкам. – Вон Генка Иконников с третьего забоя… Тоже все в порядке было, а месяц назад у него из холодильника апостолы Петр с Павлом вылезли. С целью набить Генкину морду. Так в Россию Генку и отправили, теперь, не иначе, в психушке отдыхает… Ты же всю неделю последнюю квасишь, вот тебе всякая хрень и мерещится. Да не злись ты, давай лучше прими на грудь еще маленько. Из запоя тоже умеючи выходить надо, не резко. Потихоньку, снижая нагрузку. Вчера ты, скажем, полтора флакона засосал, а сегодня одним ограничься. Завтра – грамм триста, а потом, – проходчик жизнерадостно засмеялся, – надо вовсе на кефир переходить! Тогда тебе никакие НЛО не страшны будут.

Перспектива перехода на кефир окончательно взбесила Стеценко. Он резко отодвинул стопку с водкой и сказал дрожащим от обиды голосом:

– Ну тебя в задницу, придурок малохольный! Не буду я с тобой пить. А мозги у меня пока что на месте, и своим глазам я верю! Была хрень, НЛО чертово. Я даже засек, куда она свалилась.

– Доставать полезешь? – добродушно хмыкнул Витек и, вдруг увидев кого-то только что вошедшего в забегаловку, заорал на весь зал: – Петро! Дуй сюда, к нам! Тут Палыч такие пули льет – закачаешься! Про инопланетян на тарелке, ха-ха-ха…

Такого Андрей Павлович выдержать уже не мог. Он вскочил со стула, чуть не опрокинув столик, и, не разбирая дороги, ринулся к выходу из кафе.

Свежий вечерний воздух ничуть не охладил обиду Стеценко, напротив, настроение вконец испортилось. Он достал из кармана мятую полупустую пачку «Кэмел», щелкнул зажигалкой… Погода была под стать душевному состоянию. Низкое серое небо давило свинцовой тяжестью, в лицо дул холодный ветер, отдававший запахом йода. И чужое все вокруг, нерусское.

…Андрей Павлович Стеценко заслуженно считался блестящим профессионалом. Маркшейдер – это подземный геодезист и картограф, специальность редкая и требующая врожденного таланта, такая не всякому дается. У Стеценко же было абсолютное чувство направления, буквально до долей румба, как бывает абсолютный музыкальный слух. Плюс к тому перед его мысленным взором по первому желанию возникала как бы размеченная до угловых секунд координатная сетка. С этим надо родиться, тут никакое обучение не поможет, если природа такими способностями не наделила.

А еще у него было очень приличное образование, полученное в Донецком горнорудном техникуме, и колоссальный опыт работы. В каких только уголках России не побывал Андрей Павлович! Донецк, Кузбасс, Кемерово, Норильск, Воркута, Канск, Экибастуз… Он первый картографировал карстовые пещеры Восточного Алтая, эта его работа до сих пор считалась образцовой, вошла в учебники горного дела.

И при всем том жизнь как-то не сложилась. Что тому виной? То ли злой рок, то ли непрактичность и отсутствие бульдожьей хватки, без которой в обновленной России приходится туго, то ли еще чего… Хоть пуще всего, конечно, национальная наша радость и беда: слишком горячая, на грани страсти неутолимой, любовь к выпивке.

Как бы то ни было, но к пятидесяти годам занесло Андрея Павловича на архипелаг Шпицберген, в трест «Арктуголь». Все бы ничего: денег хватало с избытком при его скромных потребностях, на работе уважали и ценили как уникального специалиста, молчаливо закрывая глаза на регулярные запои, но… Но неудержимо, до волчьего воя, тянуло домой, в Россию. Хотя, казалось бы, чему тянуть? Родители его давно померли, с женой Стеценко развелся больше десяти лет назад, обе взрослые дочери удачно повыскакивали замуж и об отце вряд ли вспоминали. Был он, по большому счету, один как перст, однако хотелось вот просто посидеть под яблонькой русской, в Ярославле, на родине побывать, пройтись берегом Волги…

Стеценко выбросил докуренный почти до фильтра бычок, грустно покачал начинающей седеть головой. Становилось зябко. Надо было решать, что делать дальше, как скоротать остаток вечера. Не стоять же на крыльце закусочной, как памятник собственному величию! Идти домой, сидеть там в одиночестве, смотреть идиотские мыльные оперы и еще более идиотские ток-шоу по опротивевшему ящику не хотелось до дрожи. Хотелось еще немного выпить, поговорить с кем-нибудь. Но в «Белочку» возвращаться к зубоскалу этому Витьке… Нет уж! Андрей Павлович снова чуть не засопел от обиды.

Но тут, отвлекая Стеценко от печальных мыслей о людской тупости и недоверчивости, кто-то легонько потрогал его за плечо. Андрей Павлович обернулся. Перед ним стоял один из норвежцев, привезших сегодня в «Белочку» продукты. Внешность у этого молодого парня была классическая: высокий, с прямыми соломенно-желтыми волосами и такого же цвета шкиперской бородкой, бледно-голубые глаза… Прямо словно из саги какой выскочил!

– Э-э, мистер… господин… то-ва-риссч… – обратился потомок викингов к Стеценко, – я ненамеренно имел услышать ваш говор с приятелем. Я очень заинтересованный услышать больше еще! Мне имя Олаф. Олаф Хендриксон из Лонгйира. Я хотел предлагать вам немного – как это – о! – де-ряб-нуть. Вы вдвоем быть со мной только. Я выслушивать вас внимательно хочу. Вы будете соглашаться?

По-русски молодой норвежец говорил с чудовищным акцентом, перевирая почти все ударения и головоломно строя фразу, но смысл его предложения до Андрея Павловича дошел.

– Вот, – горестно сплюнул он, обращаясь к самому себе, – свои русаки не верят ни хрена, а забугорники…

Затем поднял взгляд на улыбающегося Олафа Хендриксона, улыбнулся в ответ:

– Дерябнуть, говоришь? Это можно. Отчего ж не выпить да не поговорить с хорошим человеком? Ты, случаем, не шпион? Нет? Вот и славненько, тогда пошли в зал. Только угощаю я, так уж у нас, русских людей, принято.

После совместно усиженной поллитровки все языковые и прочие барьеры были окончательно сломлены.

– Это у меня вид такой дурацкий, – похлопывая по плечу вновь обретенную родственную душу, говорил Стеценко. – Ну и выпил сегодня чуток больше, чем нужно. С кем не бывает? А вообще-то голова у меня работает неплохо. Трудно поверить, правда? А ты вот поверь. В рассказ мой еще труднее поверить, но мамой покойной клянусь – ни слова не соврал! Видел я хрень летучую, вот прям как тебя сейчас вижу! И куда упала, тоже видел!

– Что есть «хрень»? – поинтересовался Олаф.

– Н-ну… Фиговина эта самая, которая вчера с неба на моих глазах звезданулась, – Стеценко, чуть не свалив уже почти опустевшую бутылку, сделал размашистый жест, долженствующий изображать низвержение «хрени» с небес в пучину волн морских. – Я ж без понятия, что это такое было. Может, и впрямь тарелка марсианская. А может, еще чего.

Хендриксона подобное объяснение вполне устроило. Его куда больше интересовал вопрос: сможет ли его русский друг указать на карте, куда именно свалилась загадочная «фи-го-ви-на»?

– Я же тебе сразу и толком объяснил, – с гордостью в голосе ответил норвежцу Стеценко, – я маркшейдер! И без хвастовства скажу: не из последних. Ты у кого хочешь в поселке спроси, про меня здесь каждая собака знает! – Он помолчал и с гордостью добавил: – И не только собака. И не только здесь… Да я любое расстояние и направление нутром чую, даже там, под землей! А уж когда своими глазами вижу, так и речи нет! И карта любая мне как родная. Ты мне только карту дай, вот хоть двухверстку обычную, нашего Баренцбурга и участка побережья Ис-фьорда, я тебе место в точности укажу, можешь не сомневаться!

Но топографической карты в «Белочке» почему-то не оказалось. Такое вот упущение администрации. Тогда Олаф Хендриксон предложил завтра утром вместе с русским другом съездить в «одно недалекое место», где такая карта, конечно же, найдется. А еще в «недалеком месте» имеются хорошие люди, борцы за чистоту природы, которые внимательно выслушают рассказ Андрея Павловича о таинственном феномене летучей хрени. И, наконец, он, Хендриксон, должен ответно угостить Стеценко! Так уж у них, норвежцев, принято… Единственно, чего он опасается, так того, что если завтра утром его русский друг не появится на работе, отправившись с ним в «недалекое место», то у друга могут возникнуть нежелательные осложнения с начальством…

Давно известно, что подначка – лучший способ подвигнуть нашего брата-славянина на все что угодно. А уж если славянин «под газом»… Поставьте на перилах моста табличку с надписью «С моста не прыгать!», так замучаетесь прыгунов из воды вылавливать… Сработал этот простенький психологический приемчик и на этот раз.

– Да клал я на них всех с прибором! – возмущенно заявил Андрей Павлович, грозя пальцем воображаемому «начальству». – Что, не врубишься, как это «клал с прибором»? Ну и не надо тебе… У меня за этот год отгулов до чертовой матери, и вообще я птица вольная! Куда хочу – туда лечу. Значит, так: я тебя завтра жду здесь в девять, в «Белке», она как раз откроется. Посмотрим, что это там за друзья у тебя любопытные.

На том и порешили, после чего расстались, предельно довольные друг другом.

7

В тесном командном отсеке подводной лодки чувствовался застоявшийся запах нагретого пластика и отработанного дизтоплива. Резкий свет люминесцентных ламп заливал узкое помещение, пол отсека слегка вибрировал: субмарина продолжала двигаться на северо-восток – к архипелагу Шпицберген.

За небольшим столом, застланным картой западного участка Гренландского моря и побережья архипелага, сидело четверо человек: капитан подлодки Ричард Мертон, его старший помощник, подвижный улыбчивый молодой моряк Энтони Купер, командир группы «морских котиков» Уильям Хаттлен по прозвищу Большой Билл, высокий широкоплечий блондин с загорелым лицом и ярко-синими глазами. В его лице с выступающим вперед по всем голливудским стандартам подбородком чувствовалась сила, упорство и, пожалуй, жестокость.

Четвертым был Роберт Хардер, который и собрал это оперативное совещание.

– Таким образом, – резюмировал Хардер, – наша задача предельно ясна. Найти спутник и поднять его. Поисками займутся ваши пловцы, Билли, а подлодка будет выполнять функции обеспечивающего судна, подстраховывать вас. Норвежцы со станции спутникового мониторинга молодцы, они сработали четко: теперь мы знаем координаты точки падения с погрешностью менее двух миль. Это вот здесь, рядом с Ис-фьордом. Нам повезло: спутник упал на шельф. Правда, донный рельеф на этом участке довольно сложный, но я верю в профессионализм ваших ребят, Хаттлен. Ведь справитесь?

– Обычно справляемся, – коротко ответил Большой Билл. В его речи чувствовался тягучий южный акцент – Хаттлен был уроженцем Алабамы. – Не думаю, чтобы найти эту штуку окажется легко, подводный поиск дело сложное, но… Отыщем, это вопрос времени. Лишь бы нам не помешали!

– Я тоже об этом хотел спросить, – заметил Мертон. – Боб, насколько велика вероятность, что нам попытаются помешать… гм-м… хозяева спутника, как вы думаете?

– Я не думаю, – усмехнулся Хардер, – я знаю. Наверняка попытаются. Сейчас в ту же точку, что и мы, направляется русское гидрографическое судно «Арктур». Цель у русских, как сами понимаете, та же, что и у нас: отыскать и поднять спутник. Вооружения «Арктур» не несет, но на его борту имеется боевой подводный аппарат, новейший российский скоростной транспортировщик. Они называют его «Нерпой». Вам приходилось слышать о такой мини-субмарине, Уильям?

– Да, – коротко ответил «морской котик». – Приходилось. Замечательная штука. Жаль, что у нас ничего подобного нет. Наши «Шарк-Снейки» не дотягивают. Ни по скорости, ни по маневренности, ни по вооружению.

– Я даже знаю, – продолжил Хардер, – кто будет управлять этой славной игрушечкой. Старший лейтенант российского Северного флота Сергей Павлов, слышали о таком?

– О! – воскликнул Большой Билл. – Еще бы я не слышал! Это один из самых сильных боевых пловцов в мире, вот уж действительно – профессионал каких мало! Мне лично с ним схватываться не доводилось, но вот парням с калифорнийского побережья три года тому назад пришлось познакомиться. Наших было пятеро против троих русских, и ситуация сложилась так, что миром разойтись не удалось.

– И чем закончилась стычка? – поинтересовался помощник капитана.

– Шесть трупов, – меланхолически ответил «котик». – Четверо наших, двое – русских. А третьим в их группе был как раз этот самый Павлов. Он ушел без единой царапины. Вот так…

– Интересно, – мрачно буркнул Ричард Мертон, ни к кому конкретно не обращаясь, – откуда бы такие точные сведения о русских и их намерениях? Кстати, про этого русского подводника я тоже наслышан.

Роберт Хардер поднял на капитана взгляд немигающих глаз. Словно сверкнули два фотографических объектива со зрачками ирисовых диафрагм. Складка у тонкогубого рта стала жесткой.

– А вот задавать подобные вопросы, дружище Дик, я бы вам впредь не советовал, – его голос словно бы изморозью подернулся. – Это может быть неправильно понято. И не только мной. Уж будьте уверены: если я что-то говорю, то хорошо знаю что. Источники же моей информации вас интересовать никоим образом не должны… Занимайтесь своим делом, а мне предоставьте заниматься моим.

– Допустим, – недовольно ответил Мертон, тщательно подбирая слова, – хотя попросил бы не забывать, что я пока еще капитан этого судна! Впрочем, оставим это. Сейчас не время для дрязг и межведомственных разборок. Меня вот что интересует: если встречи с русскими не удастся избежать, то насколько далеко мы можем зайти в применении силы? Я не знаю, какие приказы и инструкции на сей счет получили вы, Боб, от своего начальства, но весь личный состав американского военно-морского флота тщательно проинструктирован адмиралтейством: по возможности избегать любых, даже незначительных конфликтов с русскими военными.

– А мы не станем уклоняться от встречи с русским гидрографическим судном, – невозмутимо откликнулся Роберт Хардер. – Напротив. Мы проведем небольшую такую демонстрацию. И вежливо попросим русских моряков убраться восвояси. Если дело будет происходить в территориальных водах, то совсем хорошо – подключим норвежцев.

– Не думаю, чтобы русские легко согласились с вашим предложением, – покачал головой Мертон. – Они скорее всего откажутся. И что тогда? Не топить же мне их судно: наши страны, хвала всевышнему, не воюют!

– Отправить их на грунт, – мечтательно полуприкрыв глаза, заметил Хардер, – было бы наилучшим решением всех проблем, но, увы… Слишком много свидетелей вокруг! Взять хотя бы этих треклятых экологов из «Гринписа».

– А «зеленые»-то тут с какого бока? – недоуменно поинтересовался Энтони Купер, помощник капитана подлодки.

– Вот посмотрите, – остро отточенным карандашом Хардер дотронулся до карты. – Это норвежский поселок Лонгйир на побережье Ис-фьорда, а тут, в пяти километрах от него, международная станция экологов «Гринписа».

– Терпеть не могу этих чокнутых, – командир «котиков» только что на пол отсека не сплюнул, хотя весь его вид красноречиво свидетельствовал – очень хотелось Большому Биллу сплюнуть!

– Что чокнутых, так это в самую точку, – согласился с Билли Хаттленом помощник капитана. – У моей старшей сестры муж влип по уши в это безобразие. Мужику под сорок, а ведет себя как подросток. Представьте, в знак протеста приковал себя наручниками к воротам военно-морской базы в Хэрроу-Бич. Автогеном отрезали… Позорище! Дали идиоту шесть месяцев тюрьмы… Сестренку жалко: за что ей такое! Нет, ей-богу, лучше бы пил! С ума они все со своей экологией посходили, вот что я вам скажу!

– Ну, зачем вы так, – попытался вяло возразить Мертон. – Цели ведь у них хорошие – чтобы планета чище стала. Замыслы самые благородные…

– Ага, – хмыкнул Хардер и снова смерил капитана холодным, словно бы ничего не выражающим, взглядом. – Благородные замыслы – это, дорогой Дик, такие замыслы, в которых очень много благородства и очень мало здравого смысла и шансов на успех! Моя… организация наладила прослушку их радиообмена и телефонных разговоров. У меня есть распечатки. Можете ознакомиться, чтобы предметно представлять, с кем, возможно, придется иметь дело. Гринписовцы подвинулись на идее создания на территории Западного Шпицбергена эколого-ландшафтного заповедника. Требуют полного запрета на любую хозяйственную деятельность. Уже успели выйти с этим предложением в норвежский стортинг, где этот бред вовсю поддерживает оппозиция. А главные враги у них – это, конечно, мы, военные. Причем без разницы: русские ли, норвежцы, американцы или еще кто. Впрочем, – он поднялся из-за стола, – есть хорошее правило: решать проблемы по мере их возникновения. Капитан, как скоро мы доплывем в расчетную точку?

«Это дерьмо доплывает, – хотелось огрызнуться Мертону, – а боевая подлодка доходит!»

– При такой скорости, – недовольно ответил он, – ранним утром будем в нужном районе.

…Плотно прикрыв за собой дверь капитанской каюты, Ричард Мертон достал из встроенного в переборку небольшого сейфа початую бутылку шотландского виски «Катти Сарк». На его умном живом лице проступила усталая и тщательно скрываемая горечь. Мертон налил себе на три пальца виски, выпил одним глотком, как лекарство. Настроение было отвратительным: присутствие на его лодке этого цэрэушника Хардера выводило капитана из равновесия. Чувствовалось в «офицере» что-то самодовольное, высокомерное, вызывающее у капитана рефлекторную неприязнь.

Кроме того, Мертон никак не мог понять: почему это у него буквально горло перехватывает от недобрых предчувствий…

8

Раннее утро следующего дня застало гидрографическое судно «Арктур» на траверзе Земли Принца Карла, небольшого скалистого островка у западной оконечности архипелага Шпицберген. Нижняя кромка мощных кучевых облаков в свете поднимающегося все выше над горизонтом солнечного диска переливалась пурпурными бликами, отражавшимися в холодных водах Гренландского моря. Дул порывистый северо-восточный ветер, было свежо. В небольшом палубном закутке, прикрытом от порывов ветра выносной тумбой локатора кругового обзора, стояли двое: Сергей Павлов и капитан Мезенцев.

– Вот здесь тебе, Полундра, и работать, – сказал капитан «Арктура», обращаясь к Павлову и обводя широким жестом руки северную часть горизонта. – Если вообще имеет смысл вести подводный поиск, то вон там, северо-восточнее, на шельфе.

– Тебе, Василий Капитонович, раньше в этих водах бывать доводилось? – поинтересовался Сергей. – Отлично! Поделись опытом – какая тут гидрографическая обстановка, в чем особенности района?

Мезенцев помолчал, вспоминая и мысленно анализируя свои воспоминания о прошлых плаваньях «Арктура» в этих широтах. Достал из кармана кителя пачку сигарет, ловко прикурил, прикрывая огонек зажигалки от порывов ветра.

– Я дам тебе лоцию этого участка побережья, прочти ее внимательно. А на словах… Сложная здесь гидрография! Очень запутанная геоморфологическая картина что на суше, что под водой. Сплошные узости: шхеры, фьорды, весь берег изрезан. И потому здесь необычайно высокие приливы, это может здорово осложнить тебе жизнь. В шхерах уровень воды колеблется порой до пяти-шести метров. Словом, прятаться здесь или что-то прятать – одно удовольствие, а вот искать… Замучаешься! И на удивление крутые перепады глубин даже на шельфе, там по дну такие вроде как долинки идут, а поперек шельфа – гребни. Не донный рельеф, а настоящий лабиринт, причем трехмерный.

Их беседу прервало появление старпома, тот доложил Мезенцеву, что вахтенный гидроакустик поймал четкий сигнал: характерный шум винтов на глубине около полусотни метров, чуть вперед и вправо по курсу.

– Давай-ка, Полундра, в акустический отсек спустимся, – заинтересованно сказал капитан. – Пошарим по нашей базе данных, вдруг кто знакомый шумит?

Еще со Второй мировой войны известно: шум винтов, акустический след каждого судна уникален, как отпечатки пальцев или рисунок радужной оболочки глаза у человека. Нет двух судов, оставляющих одинаковый звуковой след, и если иметь реперные данные, акустические характеристики, то по звуковой картинке можно установить не только тип судна, но и его название, порт приписки и чуть ли не фамилию капитана. Это стало возможным относительно недавно, лет двадцать назад, когда появились сверхчуткие высококачественные гидроакустические системы нового поколения с повышенной разрешающей способностью. За эти последние двадцать лет все крупные военные флоты мира накопили колоссальное количество «звуковых отпечатков» как своих кораблей, так и чужих. Переведенные в интерактивную цифровую форму, эти акустические автографы заносились в электронные базы данных. И теперь распознавание корабля, который позволил себя услышать, стало довольно рутинной процедурой. Хотя и сейчас многое зависело от опыта и профессионализма гидроакустика, поймавшего сигнал.

Ни того ни другого вахтенному акустику «Арктура» было не занимать. Когда Мезенцев и Полундра зашли в его отсек, акустический след, соответствующий только что засеченному, был уже найден в памяти бортового компьютера. Данные сонарного эхолокатора также подтверждали: в кабельтове прямо по курсу на глубине пятидесяти метров имеется движущийся навстречу «Арктуру» объект. Вне всякого сомнения – подводная лодка.

Здесь же, в тесноте отсека, нетерпеливо переминался с ноги на ногу подполковник Тиняков, извещенный об идущей навстречу подлодке старпомом. Выражение его лица выдавало нешуточную озабоченность.

– Вы можете определить, что это за подлодка? – тут же обратился он к капитану.

Мезенцев взял протянутые ему акустиком распечатки, задумчиво посмотрел на них, сравнивая. Затем довольно усмехнулся:

– Да, могу, и с полной достоверностью. Это американская тактическая дизельная субмарина класса «Небраска». Бортовой номер R-170. С натовской военно-морской базы в Рейкьявике. А командует подлодкой капитан Ричард Мертон. Мой, кстати, хороший знакомый.

– Вот как? – Брови Тинякова удивленно поднялись. – А где же это вы ухитрились свести знакомство с американским подводником?

– Как раз на этой самой субмарине, которой он командовал и тогда, во время прошлогодних натовских учений «Джойнт Винтер». Я был наблюдателем от России. Когда учения благополучно завершились, мы с Диком крепко это дело отметили. Мертон только шотландское «Катти Сарк» признает, но зато уж дозы… Я, правда, не посрамил чести Северного флота, так что литра полтора мы с Ричардом усидели. Ну и за жизнь поговорили, у меня разговорный английский вполне приличный.

Полундра слегка усмехнулся: после полутора литров шотландского виски на двоих даже под хорошую закуску речь приобретает настолько интернациональные черты… Зулуса или бушмена без всякого перевода понимать начнешь!

– Он мой ровесник, родом из Новой Англии, из Вермонта, – продолжал меж тем рассказывать о своем американском знакомце капитан «Арктура», – и потомственный военный моряк. Мне Дик много чего интересного про деда с отцом порассказал. Дед его, тоже Ричард, побывал под японскими бомбами во время трагедии в Перл-Харборе, был тяжело ранен. А затем, когда выздоровел, участвовал в проводке ленд-лизовских полярных конвоев. В том числе злосчастного PQ-17. И проявил себя не только отважным, но очень хитрым и сообразительным капитаном. Он в тот раз командовал транспортом – сухогрузом «Алабама», класса «Либерти». Когда конвой распался, как раз почти в этих самых водах, около Шпицбергена, только чуть севернее, шансов уцелеть у «Алабамы» практически не было. Не торпедоносцы, так «волчата» гроссадмирала Деница непременно пустили бы транспорт на грунт. Если бы не Мертон-дед! Он сменил курс, ушел резко к норду, в полярные паковые льды. И совершенно сознательно вмерз в них. Рисковал, конечно, запросто могло «Алабаму» льдами при подвижках раздавить, но зато искать его там фашистам в голову не пришло. А хоть бы и пришло, так не нашли бы: он приказал соблюдать полное радиомолчание и заглушил машину. Мертон прекрасно ориентировался в течениях этой части Баренцева моря и знал, что ледяное поле, в которое он вмерз, дрейфом рано или поздно непременно снесет к Новой Земле. Что и случилось, не прошло и трех недель.

– Ого! – вставил реплику Сергей, с огромным интересом слушавший рассказ Мезенцева. – Я думаю, парням на «Алабаме» эти три недели тремя годами показались! Полярная ночь, полная тишина, только лед потрескивает у бортов. И неизвестно: то ли он просто так потрескивает, то ли… А раз машина заглушена, значит, холодина у них там стояла страшная. Но придумано, действительно, хитро! И чем закончилась эта история?

– Хорошо она закончилась, – довольно улыбнулся капитан. – Их слегка помяло, но на траверзе Новой Земли они взрывчаткой успешно выломались из льдины, вышли по разводьям в чистое море и взяли курс на Архангельск. Там уже была зона действий нашего Северного флота. «Алабаму» на полпути встретили конвойные эсминцы и с почетом проводили до причала. Капитан Мертон получил от нашего командования звездочку. А подводники Деница получили под нос жи-ирный такой кукиш с маслом!

– Звездочку дали за дело! – одобрительно кивнул Полундра. – Транспорт такого класса гору оружия перевозит… Дивизию вооружить можно! А отец твоего знакомого тоже военный моряк?

– Был. Сейчас в отставке. С ним тоже интересно. Джордж Мертон закончил службу контр-адмиралом американского шестого флота. Как, кстати, и дед, но тот к тому времени, когда его старший сын получил свой первый корабль, уже лежал на Арлингтонском кладбище, старые раны сказались. Так вот, если дед Дика был нашим союзником, то отец – такие уж времена наступили! – как раз наоборот. Его эсминец был в составе эскадры, которая блокировала Кубу во время Карибского кризиса. А когда началась вьетнамская заваруха, он командовал отрядом противолодочных тральщиков и в Тонкинском заливе с нашими малость похлестался. Оно, конечно, никаких таких «наших» там по официальной версии не было, но мы-то все знаем…

Полундра согласно кивнул. Как же, «не было»! Он подумал, что отец капитана американской субмарины вполне мог сойтись на узкой дорожке там, у берегов Вьетнама, хоть с тем же Сорокиным. Или еще у каких берегов…

– Вот ведь что интересно, – улыбнулся Мезенцев, – по словам Ричарда, и дед, и отец отзывались о русских моряках с огромным уважением и даже симпатией. Несмотря на то что Джорджу мы, наверное, немало крови попортили. Как и он нам.

– А я смотрю, – недовольно пробурчал молчавший до сих пор подполковник Тиняков, – вы о них с неподдельной симпатией говорите. Странно это как-то…

– Отчего же странно? – живо возразил Мезенцев. – Ричард Мертон – классный моряк и отличный мужик. Опытный командир, умница. Я бы с превеликим удовольствием поучаствовал с ним в совместных учениях. Не его ведь вина, что натовцы до сих пор рассматривают северные моря как потенциальный театр военных действий! Тут политикам надо как-то договариваться, а нам, морякам, делить особо нечего.

– На этот раз боюсь, что есть чего, – вздохнул Павлов. – Сам подумай, Капитоныч: с какой бы стати американская субмарина под командованием твоего знакомого оказалась тут одновременно с нами?

– Что, хочешь сказать, они тоже ищут утонувший спутник?

Полундра только плечами пожал, всем своим видом показывая, что именно это он и хотел сказать. Но тут Сергею неожиданно возразил Тиняков.

– С чего это вы взяли, что американцев интересует спутник? – поинтересовался подполковник своим, как обычно, брюзгливым тоном. – Это чистой воды домыслы. Скорее всего, субмарина оказалась здесь случайно. Или, может быть, их заинтересовало наше появление в этом районе. Мол, что поделывает тут русское гидрографическое судно?

Павлов вновь неопределенно пожал плечами, с явным сомнением в голосе протянул:

– Случайно? Что ж… Возможно, дело обстоит именно так…

Хотя интуиция говорила Полундре, что дело обстоит вовсе не так! Он достаточно помотался по океанам планеты, чтобы в такого рода случайности не верить. Это не оживленный средиземноморский перекресток возле Босфора и Дарданелл, не Гибралтар, не Ла-Манш! Чтобы в пустынном уголке Гренландского моря в одно и то же время оказались «Аргус» и R-170? Да еще почти сразу после падения российского спутника-шпиона? Бабушке своей про такие случайности расскажите! Удивляло другое: неужели Тиняков, которому по должности, по специфике службы положено быть особо осторожным и подозрительным, до такой элементарщины не додумался? Странно это, право слово…

– Василий Капитоныч, – обратился Сергей к капитану, – запроси у локационщиков: что там на экране эхолота? Они должны быть уже почти точно под нами. Если мы разошлись на встречных курсах, тогда это, видимо, впрямь случайность. А вот если нет…

Оказалось, что нет. Эхо-сигнал сонара однозначно свидетельствовал: подлодка развернулась на 180 градусов, синхронизируя направление движения с «Аргусом», и сейчас шла параллельным курсом в полукабельтове справа от него. На тех же пятидесяти метрах глубины. Не опережая, но и не отставая, как привязанная. Какие уж тут случайности!

9

В Мурманске погода испортилась с раннего утра. Тонкие сероватые струи дождя шуршали в таких же тонких ветвях молодых осинок. Небо расчистилось лишь к полудню. Обрывки грязных туч, уносимые резким ветром, быстро мелькали в его холодной зеленоватой глубине.

Мощное, сталинской еще постройки, трехэтажное здание штаба Северного флота России стояло на тихой улочке совсем неподалеку от порта. В нем на втором этаже за тяжелой дубовой дверью без таблички располагался служебный кабинет начальника оперативного управления штаба, контр-адмирала Петра Николаевича Сорокина.

В глубине кабинета за рабочим столом Сорокина под портретами адмиралов Нахимова, Ушакова и Макарова сидели двое: сам контр-адмирал и генерал российских аэрокосмических войск Олег Васильевич Шаховской. Оба они еще утром прилетели спецрейсом в Мурманск из Плесецка: штаб операции по спасению утерянного спутника переносился поближе к месту событий. Саму же операцию, получившую условное кодовое название «Поморник», взял на контроль Генеральный штаб. К некоторому удивлению обоих, Москва возложила оперативное руководство «Поморником» не на Сорокина, а на генерала Шаховского.

Сейчас взгляды обоих военных были обращены на громадную карту акватории морей Ледовитого океана, занимающую полстены адмиральского кабинета. Еще одна карта, оперативно-топографическая двухверстка Западного Шпицбергена в районе Баренцбурга и Земли Принца Карла, лежала на столе перед ними.

– Странно совсем не то, – задумчиво сказал Шаховской, продолжая делиться с хозяином кабинета своими соображениями, – что американская подлодка незамедлительно вышла в район Земли Принца Карла, к месту падения нашей пропажи. Этого как раз следовало ожидать! Их станции слежения работают четко, координаты от норвежцев со «Свалсата» их аналитики в Брюсселе получили на тарелочке с голубой каемочкой. Дальнейшие их действия предугадать нетрудно. Мне непонятно совсем другое: каким загадочным образом янкесам стало известно о миссии «Арктура»? И ладно бы только о миссии, но ведь и о средствах ее исполнения тоже! Они даже в курсе того, что на борту нашего судна имеется «Нерпа», знают, кто будет ею управлять. Да-да, я про вашего знаменитого Павлова говорю. И что на «Арктуре» сейчас находится Тиняков, им тоже известно.

Сорокин некоторое время молчал, сосредоточенно рассматривая двухверстку. На его худощавом умном лице отражалась интенсивная работа мысли: последние слова Шаховского явно озадачили контр-адмирала. Он встал из-за стола, медленно прошелся по кабинету, открыл дверцу небольшого шкафчика, выделявшегося среди стандартной и строгой офисной мебели каким-то уютным домашним видом. Достал короткую изогнутую трубку, коробку с «Честерфилдом». Через пару минут по кабинету поплыл аромат хорошего табака – Петр Николаевич был заядлым курильщиком. Сорокин не торопился. Он был полон спокойной, несуетной уверенности в себе, которая у другого выглядела бы высокомерием.

Молчал и генерал Шаховской, словно дожидаясь ответной реплики на свои последние слова, какого-то вопроса. И он его дождался.

Сорокин, попыхивая трубочкой, вернулся к столу, не присаживаясь, вновь склонился над картой. Затем поднял взгляд внимательных цепких глаз на Шаховского, улыбнулся.

– Могу я поинтересоваться, Олег Васильевич, – спросил контр-адмирал спокойным, чуть глуховатым голосом, – откуда у вас такая информация о столь удивительных познаниях американцев? То есть о том, что им известно про «Нерпу», Павлова, этого, как его… Тинякова?

Генерал довольно кивнул:

– Вы можете. Мало того, вы просто обязаны об этом знать. Потому что нам вместе думать, что делать с этой информацией…

Олег Васильевич Шаховской был из тех, настоящих, а не декоративно-опереточных генералов, которых, к величайшему сожалению, не так много осталось в Российской армии. Свою служебную карьеру он начал с лейтенантского звания и сейчас носил генеральские звезды и занимал немалую должность не по протекции, не по кумовству, а благодаря своему уму и таланту. Сорокина он заочно знал довольно давно и очень уважал за сходные нравственные и деловые качества, за то, что продвижение контр-адмирала по службе очень напоминало его собственное. Оба они были крепкими военными профессионалами, на которых, собственно, держится армия, а, как известно, рыбак рыбака видит издалека. Шаховской был весьма доволен тем, что решать свалившуюся на его голову сложную задачу ему предстоит в паре с этим опытным и толковым моряком. Поэтому никаких секретов от Сорокина генерал держать не собирался. Как раз наоборот – хотел посоветоваться.

– Я получил эти сведения с самого верха, – Шаховской выразительно указал пальцем на потолок кабинета, – из оперативного отдела Генштаба. А они, соответственно, от службы внешней разведки.

– Скорее всего, – достаточно уверенно прокомментировал Сорокин, – здесь были задействованы каналы ПГУ ФСБ? Или все-таки армейцы из ГРУ?

– Затрудняюсь точно ответить на ваш вопрос, – задумчиво сказал Шаховской. – Я не специалист, я весьма слабо разбираюсь в таких вещах…

– Значит, либо те, либо другие, – заключил контр-адмирал, будучи уверен, что его собеседник в «таких вещах» разбирается очень хорошо, – что в данном конкретном случае не так уж важно. Хотя нет! Очень даже важно. Скажите, Олег Васильевич, тот подполковник, которого мы отправили с «Арктуром», он к какому ведомству принадлежит: к военной разведке ГРУ или к фээсбэшным структурам? Я не слишком выхожу за рамки своей компетенции? Поймите, это не из досужего любопытства…

– Выходите, само собой, – глаза генерала Шаховского весело блеснули, – и не только своей, но и моей тоже. Однако пес с ними, с рамками! Необходимое условие того, что мы вдвоем сделаем что-то путное и не провалим операцию «Поморник», – это наше с вами взаимное доверие. Я не могу ответить на ваш вопрос о Тинякове со стопроцентной точностью, он не был мне непосредственно подчинен. Но я почти уверен, что он из «Аквариума», из ГРУ.

– Вот и мне так показалось. Я несколько раз имел дело с его… коллегами. Их отличает такой особый стиль. Не фээсбэшный. Вы догадываетесь, почему я спросил вас об этом?

Шаховской внимательно, чуть улыбаясь, посмотрел в глаза контр-адмирала.

– Пожалуй, да. Но хотел бы услышать от вас. И не только это. Как вы вообще оцениваете сложившуюся ситуацию?

– Как весьма сложную, – немедленно откликнулся Сорокин. – Я, кстати, полностью согласен с вашим тезисом о взаимном доверии. Так вот, если твердо установлено, что произошла утечка сверхсекретной информации, а исходить придется именно из этого, то имеет смысл задать себе вопрос: а кто был к ней допущен?

– Весьма ограниченный круг лиц, – подхватил тему генерал. – Причем простых исполнителей, технический персонал, можно сразу же вынести за скобки. Таких, например, как операторы мониторинга в Плесецке. Они знали время запуска ракеты-носителя, могли строить предположения о характере и назначении спутника, но не более того. Подобного рода информацию американцам нет никакого резона добывать агентурным путем: это каменный век, им вполне хватает средств обнаружения типа «Глобуса-2».

– Верно, – согласился Сорокин. – Пилота «мошки» тоже можно исключить. Что он мог передать американцам? Только то, что высадил на палубу «Арктура» некоего неизвестного ему человека. Ни о курсе судна, ни о поставленной задаче он не имел ни малейшего представления.

– Кто же остается? – мягко спросил Шаховской. – Давайте-ка доведем мысль до конца!

Сорокин глубоко затянулся ароматным дымом «Честерфилда», снова прошелся по кабинету. Да, что ни говори, а работать с генералом Шаховским было легко и приятно. Умный человек, с полуслова все понимает!

– Мы с вами и остаемся, Олег Васильевич. Плюс капитан «Арктура» Мезенцев со своим старшим помощником. Плюс старший лейтенант Сергей Павлов. С подполковником Тиняковым сложнее. И вы и я уверены, что информация о протечке пришла в Генштаб через зарубежные агентурные структуры ПГУ ФСБ. Если была бы возможность бросить на подполковника хоть малейшую тень, они бы не преминули этого сделать. Мы с вами волки битые, для нас давно не секрет, что две эти самые мощные наши спецслужбы живут как кошка с собакой. Или, точнее, два медведя в одной берлоге: каждая шпионская контора видит в другой опасного конкурента. Однако они этого не сделали. Почему?

– Вот именно к этим мыслям я и хотел вас подвести, когда рассказал о полученной мной из Генштаба информации, – довольно сказал Шаховской. – Вопрос в том, как нам дальше строить оперативную тактику! Вот послушайте, что мне пришло в голову…

Говорил Олег Васильевич довольно долго, не перебивавшему его Сорокину хватило времени на то, чтобы выкурить еще одну трубочку. Когда Шаховской закончил, контр-адмирал, слегка усмехнувшись, заметил:

– Ваша идея, Олег Васильевич, мне понравилась. Просматривается тщательно выстроенная, грамотная такая провокация. Может очень изящно получиться!

– Ну что вы, Петр Николаевич, – добродушно рассмеялся генерал, явно довольный одобрением Сорокина, – так сразу и провокация! В приличном обществе это слово стараются не употреблять.

– Так-то в приличном, – рассмеялся в ответ Сорокин, – а вы в моем находитесь… А если серьезно и по существу, то у меня есть к вашему плану несколько небольших дополнений…

10

…Погода испортилась внезапно. Еще утром солнце весело заливало морской простор ярким светом, но ближе к полудню тучи лениво наползли на побагровевший солнечный диск. Задул порывистый северо-восточный ветер, дохнувший холодом вечных полярных льдов. А тучи словно бы размножались делением, отодвигая к горизонту светлую полоску чистого неба, покуда оно не повисло над морем тяжелой темной крышей. Поверхность моря стала закручиваться короткими злыми волнами, на них забелели пенные гребешки. Мелкий холодный дождь заполнил тяжело шевелящимся серым занавесом все пространство между небом и морем. Норд-ост же усиливался с каждой минутой! Он, словно упустивший добычу хищник, злобно выл и визжал в снастях «Арктура», срывая гребни невысоких пока волн, наполнял воздух взвесью мельчайших соленых брызг, смешивающихся с дождевыми каплями.

Полундра, не обращая внимания на испортившуюся погоду, готовил «Нерпу» к погружению. Пора было начинать подводный поиск, хоть чем больше он думал о поставленной задаче, тем безнадежнее она ему казалась. К тому же сейчас у Павлова появилась еще одна головная боль: американская субмарина, которая так и продолжала следовать параллельным курсом. Что произойдет, если он встретится с ней под водой? Чего, собственно, хотят янки? А в том, что встречи не избежать, Сергей не сомневался. Сейчас «Арктур» шел «самым малым», описывая широкую дугу около восточной оконечности Земли Принца Карла. Под брюхо «Нерпы» уже заведены тали корабельной лебедки, пора было надевать гидрокостюм и комбинированный воздушно-кислородный аппарат, который Павлов предпочитал обычному аквалангу.

Но нет! Встречу с глубинами Гренландского моря пришлось отложить ради другой встречи. Старпом, который вместе с Полундрой распаковывал «Нерпу» и сейчас собирал в матерчатый футляр раскиданные по палубе монтажные инструменты, вдруг удивленно присвистнул, тронул Сергея за плечо, привлекая его внимание:

– Смотри-ка! Вон, по правому борту, в полукабельтове. Надо же, в такую погоду решились на всплытие, не боятся, что им в люки накапает…

Серая туша всплывшей субмарины слегка покачивалась на длинных невысоких волнах, которые все же доплескивали почти до крыльев ходового мостика. На мостике стояло трое человек, с трудом различимые в пелене дождя и водяной пыли. Зато короткие яркие вспышки проблескового прожектора командной рубки американцев были вполне отчетливы.

Сзади, за спиной, послышалось шуршание дождевика. Полундра обернулся; это на палубу поднялись капитан с подполковником Тиняковым.

– Что они передают? Я не разбираюсь в этой кодировке, – немного нервно спросил Тиняков, обращаясь сразу ко всем трем стоящим рядом с ним морякам.

– Это называется семафорить, – пояснил Мезенцев. – Предлагают встретиться и обсудить «некоторые вопросы, представляющие взаимный интерес», хороша, однако, формулировочка! Так, – повернулся он к старпому, – поднимись в рубку и дай им ответный семафор: мы согласны принять их представителей на борту «Арктура». А я пока посмотрю, нет ли у них на мостике моих знакомых.

Мезенцев приложил к глазам окуляры мощного морского бинокля, некоторое время вглядывался в туманную водяную пелену, затем опустил бинокль, довольно хмыкнул:

– Все точно, не напутали мы с акустикой: посредине стоит Ричард Мертон собственной персоной.

– А кто двое остальных? – спросил Тиняков.

– Вы что, подполковник, решили, что я знаю в лицо весь личный состав американского военного флота? – с изрядной долей ехидства ответил вопросом на вопрос капитан «Арктура». – Увы…

Снова в рваном ритме замигал семафор американской подлодки. Мезенцев и Полундра напряженно глядели на вспышки света, считывая ответ на предложение, которое только что передал старший помощник.

– Отказываются, – перевел Тинякову капитан. – Предлагают нам спустить катер, а они спустят свой. И встретиться прямо посередке. На нейтральной, так сказать, территории.

– Акватории, – машинально поправил его Павлов. – Ну, прямо-таки дипломатический протокол! Что предпримем, Василий Капитоныч?

– Спускаем катер, – вдруг вклинился нервно покусывающий губы Тиняков. – Пойдем вдвоем с вами, капитан. Нужно узнать, чего они хотят.

Мезенцев поднял на Тинякова взгляд потемневших глаз и после долгой напряженной паузы тихо, но твердо сказал:

– Вот что, подполковник… Усвойте на будущее: капитан на корабле бывает только один, а меня покамест не разжаловали. Так что приказы здесь отдаю я. Хотя в данном случае я с вами согласен. Но, предупреждаю, говорить с янки я буду без ваших подсказок, мне суфлеры без надобности.

– Вы правы, прошу прощения, – опустил голову Тиняков, но его лицо при этих словах исказилось в злобновато-брезгливой гримасе. – Все это так неожиданно…

– Э-э, одну минутку! – раздался насмешливый голос Полундры. – Вы, господин подполковник медицинской службы – так ведь в вашем командировочном предписании значится? – никого не забыли в предполагаемую дипломатическую миссию включить? Меня вот, например… Да в курсе я, в курсе, что оперативное руководство возложено на вас. Но конкретной-то работой придется заниматься мне. Так вот, меня весьма интересует, в каких условиях эта работа будет проходить. И что-то мне подсказывает в этой связи, что мне полезно самому послушать американцев. А не в вашем вольном изложении, вдруг вы английским языком на уровне шестого класса оч-чень средней школы владеете? Кроме того, вы моторный катер вести сможете? Ах, нет… Я почему-то так и предполагал. А Василию Капитоновичу по рангу не положено как главе нашей «делегации». Так что поведу катер я. Достаточно понятно излагаю?

– Достаточно, – буквально проскрипел Тиняков, и выражение его лица из злобноватого превратилось просто в злобное. – Более чем…

Через двадцать минут после первого семафорного сигнала всплывшей подлодки два моторных катера, прочно принайтованные бортами друг к другу, колыхались на все набирающих силу волнах Гренландского моря, то проваливаясь во впадины между валами, то поднимаясь на пенные гребни.

В американском катере тоже находилось трое человек, те самые, которые стояли на крыле ходового мостика подлодки. Капитан R-170 Ричард Мертон, Роберт Хардер и Уильям Хаттлен, командир группы «морских котиков».

Первым подал голос капитан Мезенцев. Его английский действительно оказался безупречен.

– Где только люди не встречаются, Ричард, старина! Я рад вас видеть! Позволю себе заметить, что вы зря отказались от дружеского визита на «Арктур». Я, правда, не богат запасами «Катти Сарк», но уж настоящей русской водкой вас и ваших сослуживцев угостил бы. За мной должок, ведь вы так гостеприимно принимали меня в прошлом году!

– Я тоже рад видеть вас в добром здравии, Бэйзил, – раздалось в ответ, хотя особой радости в голосе американца как-то не прослушивалось. По немного напряженному лицу Мертона скользнуло подобие усмешки: он оценил иронию ситуации.

– Вам не кажется, господа, что погода сегодня не располагает к длительным беседам? Не Майами-Бич все-таки, – в голосе Мезенцева отчетливо слышались насмешливые нотки. – Что там за вопросы такие возникли, «представляющие взаимный интерес»? Растолкуйте, будьте столь любезны.

– Дело в том, капитан, – вступил в разговор Роберт Хардер, – что нам известна причина появления вашего судна в этих водах.

– Вот как? – Мезенцев прекрасно сыграл предельное удивление. – Любопытно было бы узнать: откуда такая замечательная осведомленность?

– В контексте нашего разговора это совершенно неважно, – покривился Хардер. – Важно то, что нас ваше присутствие здесь не устраивает! И мы предпримем все возможное, чтобы этого присутствия не допустить.

– Не слишком ли много вы берете на себя, Боб? – тихо, чтобы не услышали русские моряки, буркнул Мертон, но Роберт Хардер эту реплику своего соотечественника проигнорировал. На русском катере выжидательно молчали. И тогда Хардер произнес целый монолог, хоть со сцены в бродвейском театре читай!

Смысл монолога оставался довольно туманным, но весьма угрожающим. Хардер напирал все больше на то, что Гренландское море вообще и акватория Западного Шпицбергена в частности являются сферой интересов НАТО. А потому русским кораблям делать здесь нечего. У русских кораблей могут возникнуть, мягко выражаясь, неприятности.

– Стоп, стоп! – прервал в этом месте монолог капитан Мезенцев. – Мы находимся в открытом море, а не в территориальных водах. Оно потому так называется, что, к вашему сведению, открыто для всех. Тем более для мирного гидрографического судна, которое не несет на борту никакого оружия!

– Во-первых, – немедленно возразил американец, – относительно открытого моря – это как посмотреть! Норвежцы считают акваторию, прилегающую к Земле Принца Карла, именно своими территориальными водами. Предвижу ваши возражения, чем, дескать, в таком случае мы лучше и что тут делает американская подлодка, да? Отвечаю: разница в том, что норвежцы наши союзники, а не ваши. Мы здесь, если угодно, в гостях. А во-вторых… наша субмарина, в отличие от вашего «Арктура», несет весьма значительное количество оружия. Так что я возвращаюсь к напоминанию: в море всякие неприятности порой случаются!

Его тонкие губы растянулись в улыбке, больше похожей на хищный оскал хорька. Потом Хардер даже засмеялся, словно бы приглашая всех участников этой странной встречи оценить свою остроумную шутку. Однако смех его звучал принужденно, словно у игрока в покер, поставившего все на закрытую карту, испытывающего страшное напряжение.

– Это что же, прямая угроза? – произнес капитан «Арктура» спокойным ровным голосом, настолько спокойным, что чувствовалось, каким колоссальным напряжением воли он сдерживается. – А вы почему молчите, Ричард? Разве не вы капитан подлодки, оружием которой этот господин, чьего имени не знаю и знать не хочу, угрожает судну под флагом России? Страны, с которой Соединенные Штаты в войну как будто не вступали!

Капитан Мертон уныло пожал плечами и буркнул что-то себе под нос. На душе американского подводника было исключительно погано. Вот она, та самая «небольшая демонстрация», обещанная ему этим хмырем! Но надо быть полным, клиническим дебилом, чтобы в таком наглом тоне разговаривать с русскими! На что эта сухопутная цэрэушная крыса рассчитывает, на то, что русские моряки испугаются его туманных угроз и подожмут хвост, как подзаборные шавки? Как бы не так! Эх, до чего стыдно перед отличным моряком Бэзилом! И ведь не скажешь ничего поперек этой цэрэушной сволочи, которая хоть сволочь, но своя. Да и с конторой его связываться… Чревато! В единый миг вылетишь в отставку «по состоянию здоровья» – случались прецеденты.

За все это время больше ни один из присутствующих, включая Сергея Павлова, не вымолвил ни слова, все лишь внимательно слушали своих – как бы поточнее? – полномочных представителей.

«Вот так ситуация, – думал Полундра, вчерне анализируя услышанное. – Они и впрямь вооружены до зубов, а у нас из оружия, не считая табельных стволов, только моя "Нерпа". Так ее, голубушку, еще надо на воду спустить! И потом, мы с "Нерпочкой", конечно, молодцы и герои, но против тактической субмарины класса "Небраска" как-то не тянем. Весовые категории у нас разные! Но связь-то у нас на "Арктуре" имеется отличная, не могут они не учитывать, что в совсем пиковой ситуации мы просто заорем на весь мир "Караул! Убивают! Пираты!". Следовательно, вывод: откровенно, внагляк, американцы на международный скандал нарываться не станут. Все их угрозы – не более чем блеф. Отчего ж тогда у меня мурашки по коже?»

Резкие слова Мезенцева, обращенные к Мертону, заставили Роберта Хардера вздрогнуть, точно от укола шилом в задницу, но он тут же взял себя в руки. Его глаза стали пустыми и холодными, как пространство открытого космоса, голос же, наоборот, помягчал, в нем появились умиротворяющие нотки. Цэрэушник понял, что хватил лишку, и теперь отступал на заранее подготовленные позиции.

– Прошу прощения, я забыл представиться вам, господа. Роберт Хардер, офицер американских вооруженных сил. В достаточно высоком звании. Я погорячился и был неправильно понят! Никто и не думал угрожать вам оружием! Мое «во-вторых» можете смело забыть, горячая южная кровь в голову стукнула.

«Ври больше, "южная"! – отметил про себя Сергей, которого, как уже было сказано, учили много чему и на совесть. – У тебя же типичнейший выговор уроженца Нью-Йорка. Big Аpple. Кого обманывать вздумал, салага!»

– Но остается «во-первых»! – продолжал Хардер. – Это чужие, закрытые для вас территориальные воды. Зачем вам дипломатический скандал?

– Вот пускай дипломаты и решают проблему на любом уровне, – непреклонно возразил Мезенцев. – Мы же останемся при своем мнении и никуда из этого района не уйдем. А теперь позвольте откланяться. Дела, знаете ли!

Когда между катерами пролегло уже метров пять взбаламученной усиливающимся волнением воды, вдруг подал голос Большой Билл, молчавший до сих пор как рыба. Заело, видать, «морского котика», захотелось оставить последнее слово за собой. Выплюнув за борт здоровенный ком жевательной резинки, Уильям Хаттлен хрипло заорал, причем на вполне приличном русском:

– Эй, вы! Лючше бы вам убирайтся поскорее! Не искать на свой джопа приклютшения!

Полундра среагировал молниеносно. Он сложил руки рупором и с пулеметной скоростью выпалил длинную фразу, настолько наполненную сленговыми словечками и оборотами, что не сразу язык угадаешь. Услышав ее, Большой Билл ошеломленно потряс головой и как подкошенный упал на переднюю банку катера.

– Полундра, что ты ему такое сказал? – уже поднявшись на борт родного «Арктура», поинтересовался Мезенцев. – Я в жаргоне не очень-то разбираюсь, а ты еще с техасским акцентом…

– А? – обернулся к другу глубоко задумавшийся о чем-то Сергей. – Да так, ничего особенного. Пожелал этому парнишке продристаться морским ежом, а в качестве туалетной бумаги горлышко от разбитой бутылки использовать. Ну и самую малость о нестандартных сексуальных склонностях всей его родни и его самого.

Капитан весело рассмеялся, показывая крепкие желтоватые от курения зубы.

– Лихо ты его! Все правильно, с такими дремучими хамами просто нельзя по-другому.

Таким образом, единственным участником этой исторической «встречи на рейде», не сказавшим ни единого словечка, остался подполковник Тиняков. Зато слушал он очень внимательно!

11

Олаф Хендриксон оказался по-европейски точен: ровно в девять утра его старенький «Лендровер» притормозил у дверей только что открывшейся «Белочки». Стеценко опоздал минут на десять и, увидев норвежца, обрадовался ему как родному.

– А я все гадал: приедешь ты, не приедешь? – довольно пробурчал Андрей Павлович, пожимая крепкую ладонь Хендриксона. – Мало ли что по пьянке наобещаешь!

– О! – удивился Олаф. – Делать не можно так! Слово исполняется всегда мое.

– У нас к этому никак не привыкнут, – безнадежно махнул рукой Стеценко, устраиваясь поудобнее на переднем сиденье внедорожника. – А пора бы! Но я тоже обещание свое сдержал: раз сказал, что пока с твоими друзьями не побалакаю, ни граммули в рот не возьму, значит, так и сделал. Хоть голова раскалывается после вчерашнего. И во рту словно кошка переночевала.

– По-хе-миелие… – сочувственно поцокал языком норвежец, сделав ударение на втором слоге этого трудного, но хорошо ему знакомого русского слова. – Тоже я нехороший слишком сейчас. Беды нет в том. По-прав-лять-ся скоро станем вместе мы!

Такая перспектива пришлась очень по душе похмельному маркшейдеру. Кроме того, новый знакомый с его уморительным русским и широкой открытой улыбкой все больше нравился Андрею Павловичу.

«Вот, – думал Стеценко, – и верь этим упертым дуракам, патриотам самозваным! Русская душа, русская душа… а у европейцев вообще никакой души как бы и нету! Холодные да рассудочные, все бы им голая выгода с прибылью, за лишний грош удавятся и все такое прочее. Чушь собачья! Такие же люди, как мы, грешные. Вон какой парнюга замечательный!»

Они быстро выехали из Баренцбурга, и на колеса «Лендровера» пошла весело наматываться отличная асфальтированная трасса, соединяющая поселок российских горняков с норвежским Лонгйиром.

Лонгйир тоже проскочили с ходу. Но когда Олаф повернул направо, Стеценко вдруг понял, что это за «одно недалекое место», куда они направляются. И весело рассмеялся:

– Слышь, Олаф, ты меня не на гринписовскую ли базу везешь? К «зеленым», да? Так бы сразу и сказал, дурашка, а то, понимаешь, место у него недалекое!

Удивленный Хендриксон повернулся к своему единственному пассажиру:

– Вы противник движения природы защиты? – испуганно спросил он. – Не в силах мне повериться в такое! Да, мы туда поехали вдвоем с вами. Но куда, знать можете почему вы?

Дичайшие речевые обороты норвежца стали для Андрея Павловича уже привычными, понятными и чем-то даже нравились. Все лучше, чем беспримесный «русский матерный», которого он за свою жизнь наслушался. Кстати, английский – язык международного общения – Стеценко знал очень даже неплохо. Но показывать Олафу этого пока не собирался. Уж больно забавно норвежец язык родных осин ломает, пусть помучается.

– Да не сепетись ты, вы же «зеленые», а не «голубые». Вот этих я не люблю! Просто я с вашими ребятами и раньше, до тебя, знаком был.

Успокоенный словами, а больше тоном и улыбкой русского друга, Хендриксон не преминул воспользоваться возможностью преумножить свои знания о загадочной России:

– Это новое движение есть за планетную чистоту, «голубые»? О! Знать не приходилось мне такого. Познакомить прошу.

Стеценко буквально сложился пополам от смеха; спасибо, ремни безопасности на пол «Лендровера» свалиться не дали.

– Ну-у, ты даешь! Нет, знакомить я тебя с ними не стану, сам, слава тебе, господи, незнаком. Все проще…

Все, действительно, было проще. С ребятами из «Гринписа», с той самой международной базы, к которой выруливал сейчас «Лендровер», Андрей Павлович сошелся чуть ли не сразу, как только оказался в Баренцбурге. Ему нравился их веселый, бесшабашный и чуточку анархичный интернационал. Кого там только не было: норвежцы, шведы, немцы и французы, греки, албанцы, русские, поляки и все прочие славяне. Американцев через край!

Проводя экологический мониторинг побережья Шпицбергена, заглядывали гринписовцы и в Баренцбург, а как же… И мимо «Белочки» не проходили. Со всеми втекающими и вытекающими последствиями.

Но тут не в совместной выпивке было дело. Стеценко искренне, всей душой разделял идеи этих людей. Их боль, беспокойство и неравнодушие. Он-то насмотрелся… Экибастуз, Ачинск, весь Южный Урал… Он был горняком и просто в силу своей профессии видел, до чего могут довести глупые и жадные люди нашу такую ранимую планету! Земля – это космический корабль. А теперь представьте себе сумасшедших космонавтов-самоубийц, которые в полете снимают защитные панели, крутят дыры в обшивке корабля, ломают и уродуют систему жизнеобеспечения… Дико, правда? Но то, что мы все вместе творим на планете, ничуть не лучше!

Вся беда в том, что «вместе»! Это ключевое понятие. Когда все хором, то вроде бы и не страшно, потому что ответственность делится на всех.

Человек по определению животное общественное. Плохо ему приходится, когда он один! Это только в сортир лучше ходить в одиночку, а все остальное… Все остальное лучше, приятнее, эффективнее, наконец, делать «вместе». Сообща.

Однако имеется тут очень важное «но».

«Вместе» можно радоваться, а можно – грустить, можно работать и отдыхать. «Вместе» можно благословлять или проклинать, смеяться или плакать. Вот только дураками «вместе» быть не стоит, ибо глупость человеческая, и у отдельного-то индивида зачастую достигающая гомерических размеров, в компании дураков-единомышленников возводится в степень, равную числу этих дураков.

И тогда становится воистину бездонной. Непостижимой.

Вот так, соединенными усилиями, мы и завалим Землю полиэтиленовыми пакетами, которые – да! – так удобны и привычны. Загадим Мировой океан, сведем к чертовой матери сибирскую тайгу и сельву Амазонки – зеленые легкие планеты. После чего благополучно вымрем, утащив за собой в преисподнюю все живое.

Андрей Павлович Стеценко дураком не был. И участвовать в планомерном неостановимом уничтожении природы не хотел. Напротив, хотел помешать этому вопиющему безобразию. Поэтому никаких угрызений совести, информируя своих друзей с гринписовской базы о нарушениях Природоохранного кодекса администрацией шахты «Баренцбург», не испытывал. Как раз наоборот – испытывал гордость.

Словом, были у маркшейдера Стеценко на базе экологов хорошие знакомые. Особенно тридцатилетняя Валюша Берестецкая, которую семь лет назад занесло в Норвегию из Москвы. По большой любви и еще большей дурости. По ее словам, Стеценко чем-то напоминал Валентине покойного отца. Вот и относилась Берестецкая к Андрею Павловичу соответственно, почти как к родному человеку. Даже останавливалась у него дома пару раз, приезжая в Баренцбург из Лонгйира по каким-то своим загадочным делам.

Хотя почему это «загадочным», подумал Стеценко… Она не делала тайны из того, что занималась на базе прослушиванием радиообмена моряков, горняков, а главное, военных, – всех тех, кто мог нанести урон природе Груманта – Берестецкая называла Шпицберген только так, на русский манер. В свое время еще дома, в России, Валя окончила МРТИ имени Попова, став отличным связистом-радиотехником широкого профиля. Аппаратура на гринписовской станции была замечательная, и Берестецкая получала достаточно свободный доступ к любой радиоперекличке, тем более что английский она знала в совершенстве, а норвежский и шведский – очень прилично.

Валентина одной из первых встретила их, и на ее чуть полноватом, с красивыми темно-карими глазами лице вспыхнула широкая радостная улыбка:

– Нет, ну надо же! Какие люди, и без охраны! Палыч, дорогой, как я рада тебя видеть! – И тут же, легко перейдя на норвежский: – Олаф, это ты мне удружил! Давай выбирайся из своего рыдвана, раз уж ты приехал с моим соотечественником, то я уверена – без доброй выпивки не обойдется. А я только вчера испекла пирог с зеленым луком и яйцами. Половина еще осталась… Да-да, не пугайся, Хендриксон, это такое русское национальное блюдо!

Молодой норвежец склонился перед женщиной в вежливом полупоклоне, поцеловал протянутую Берестецкой руку и сказал на своем уморительном ломаном русском, чтобы и Стеценко понял, о чем речь идет:

– О! Вал-лен-нтина! Рад как и я встрече нашей! Друзья теперь есть мы с мужчиной этим. Но ведь он вещь особую увидел, она по-вашему была названа «хрень».

У Валюши в заначке оказалась не только половина русского национального кушанья, но и около полутора литров отличного первача собственной выделки. Собралось почти все руководство гринписовской базы. Правда, руководством в классическом смысле этого слова они не были. «Гринпис» – организация особая. Сама себя учредившая, сама себе подотчетная… Беда подобного рода неформальных структур заключается в том, что энтузиазма у их членов хоть отбавляй, но вот знаний, образования и компетентности обычно не хватает. Правда, в некоторых – нечастых! – случаях пробелы в образовании бывают даже полезны. Они заставляют настойчиво шевелить мозгами, приходить порой к весьма нетривиальным выводам. «Зеленым» это очень свойственно. Тут, конечно, как минимум необходимо, чтобы было чем шевелить.

Версия относительно марсианской тарелки была отметена с ходу. Но в то, что Стеценко действительно видел ужасную «хрень», поверили все: и вислоусый поляк Ружинский, и Хаттерфорд, шестидесятилетний потомок лордов, которые еще в войне Роз отметились, и, само собой, Валюша Берестецкая, тоже не последний человек среди наиболее уважаемых борцов за экологию.

А как тут не поверишь? Если она своими ушами слышала при последней «засечке» слово Плесецк? Пеленг установила: Рейкьявик. Частота радиообмена обычная для американцев, они здесь не стесняются, даже кодировку ленятся применять. Значит, русский космодром. Так не оттуда ли?

Что это может быть? Скорее всего, последняя ступень ракеты-носителя. А это не шутки. Окислитель – концентрированная азотная кислота, топливо – девяностопроцентный гидразин. И то и другое отнюдь не витамины и при попадании в воду могут такого с флорой и фауной Гренландского моря понатворить, что… На карте Стеценко место, куда упал загадочный объект, указал ни секунды не сомневаясь, но карта картой, а хорошо бы посмотреть в натуре. Может, выброс отравы уже идет полным ходом?

Вот это и необходимо проверить на месте. Как минимум – взять пробы воды. Чем скорее, тем лучше. И в случае чего бить во все колокола, объявлять экологическую тревогу по всему побережью Западного Шпицбергена. Правда, погода… Совсем ни к черту не годится, а катерок на базе старенький, с почти выработавшими ресурс дизелями. Если верить указаниям Стеценко – а Валентина подтвердила своим товарищам, что тот профессионал высокого класса, – то получается около двадцати морских миль к северо-западу. Это два часа хорошего хода. Волна крутовата, дождь холодный моросит, но чего не сделаешь на благо природы!

Андрей Павлович, основательно подогретый Валюшиной самогонкой, а пуще того всеобщим доброжелательным вниманием, от морской прогулки в компании своих друзей экологов отказываться не стал. Надо – значит, надо! Всего в гринписовский катерок загрузились семь человек, включая Хендриксона, он пошел за старшего. А вот Валя Берестецкая, чуть поколебавшись, решила, что и без нее обойдутся, и осталась на базе – слушать эфир. Уж слишком не хотелось ей чуть ли не пять часов болтаться вверх-вниз на холодных волнах Гренландского моря, она вообще плохо переносила качку.

Валентина даже в горячечном бреду не смогла бы представить, что это решение спасет ей жизнь…

12

Теперь, после малоприятной встречи с американской подлодкой, планы пришлось менять. Полундра категорически не хотел вслепую начинать поиск, пока где-то тут, под боком, крутится R-170. В такой ситуации спускать «Нерпу» на воду, а тем более нырять стало бы верхом глупости. Там, на глубине, действительно могло произойти что угодно, из-под воды ничего не докажешь. Одно дело – враждебные неспровоцированные действия против мирного гидрографического судна, тут действительно можно нарваться на крупный международный скандал. Совсем другое – акция, предпринятая в отношении подводного боевого пловца на «Нерпе», которая, как ни говори, сама является диверсионным оружием. Доказывай потом, что это не ты напал, а на тебя напали! Да и доказывать как бы не с того света пришлось… Уж больно многозначительно и зловеще звучали угрозы Хардера.

Никаких сомнений относительно целей американцев у Павлова не осталось: конечно же, они тоже посланы на поиск спутника. Теперь, после «встречи на рейде», не только Мезенцев, но и подполковник Тиняков нехотя согласился с Полундрой. Вырисовывалась и оперативная тактика: не спуская пока что «Нерпу», дабы не раскрывать преждевременно своих карт, следить за действиями натовской субмарины сверху, с поверхности моря, путем гидроакустического прослушивания.

Беда была в том, что и американцы это понимали. Через десять минут после того, как R-170 скрылась в глубинах Гренландского моря, шум ее винтов исчез. Это могло означать лишь одно: подлодка, заглушив двигатели, легла на грунт, благо глубины позволяли – не более полутора сотен метров. И теперь слушают уже их, то есть звук винтов «Арктура». Выжидают, пока русские уберутся восвояси. Не хотят демонстрировать свои намерения. Спрятались! Подлодке это по определению проще, чем надводному кораблю. Ничего не скажешь – грамотное решение. Полундра на их месте именно так и поступил бы.

Что оставалось делать? Капитан Мезенцев предложил пройти район поиска длинными галсами, надеясь на чувствительный магнитометр «Арктура» и сканирующий сонарный эхолот. А вдруг аппаратура да обнаружит утонувший спутник? Надежда на такое везение была слабенькой, но ничего более разумного в голову никому не приходило.

Но и этот не от хорошей жизни придуманный план реализовать не удалось. Очередная неожиданная встреча… Что-то пустынный участок холодного Гренландского моря вблизи западной оконечности Земли Принца Карла становился подозрительно оживленным!

– Капитоныч, глянь в бинокль, под каким флагом они идут, – обратился Сергей к стоящему рядом с ним на баке Мезенцеву.

Тот, приложив к глазам окуляры, некоторое время разглядывал ныряющий в свинцово-серых волнах небольшой катер.

– Аж под двумя флагами, – хмыкнул Мезенцев, передавая бинокль Полундре. – Вон, сам убедись… Норвежский, а под ним зелено-голубой с земным шаром в центре. Гринписовский. Как же, как же… Помнится, есть где-то в этих краях международная экологическая база «зеленых».

– Как ты думаешь, – Полундра возвратил капитану бинокль, – с чего бы их сюда в такую лихую погодку занесло?

– А ты? – ответил Мезенцев вопросом на вопрос. – Что, опять, как с американцами, совпадение? Любопытно…

Сергей только головой покачал:

– Да уж куда как любопытно! Слишком много сегодня странных совпадений. Встреть мы их где-нибудь в другом месте… Но тут! Вот что, Василий Капитоныч, надо бы нам этот момент прояснить. Если появление здесь «зеленых» как-то связано с нашей пропажей, а я думаю, что это именно так, то у них может быть независимая информация о месте падения! Она нам как воздух необходима. Может быть, это и есть тот самый счастливый случай, о котором я тебе говорил.

– Верно! – отозвался капитан. – Я сейчас попытаюсь связаться с ними по рации и осторожно выведать, чего им здесь нужно.

– Вот-вот. Начни, скажем, с вопроса: не нуждаются ли они в помощи? А то им волна скоро через борта перехлестывать начнет.

Но нет! Отказались пассажиры катерка вступать в контакт, причем сделали это в весьма решительных выражениях. Первым делом они поинтересовались: что делает в норвежских территориальных водах судно под российским флагом? А не получив, само собой, вразумительного ответа, заявили, что ни в какой помощи не нуждаются, и радиообмен в одностороннем порядке прервали.

– С их стороны это несколько невежливо, – с досадой сказал Полундре капитан, – но… Ничего не поделаешь! Относительно территориальных вод – это еще большой вопрос. Однако Морской кодекс на их стороне. Не нами правила установлены, но играть придется по ним. Нам на конфликт идти нельзя.

– Ну, зачем же сразу на конфликт? – возразил Павлов. – А вот некоторую назойливость мы проявим. Потому что встреча и разговор с ними – это шанс, упустить который я не хочу! Поэтому я предлагаю спустить на воду наш катер и подойти к ним вплотную. Так, вроде визита вежливости. Народная дипломатия. Мол, российские гидрографы разделяют ваши благородные цели и спешат засвидетельствовать свое почтение. Презентовать вам пару бутылок настоящей русской водки, чтобы не замерзли по такой собачьей погоде. С таким подходом к нам никак не придерешься.

– Хм… А что, может прокатить, – кивнул Мезенцев. – Как ваше мнение, подполковник?

Подошедший к ним Тиняков с некоторым сомнением пожал плечами, а затем спросил капитана «Арктура»:

– И кто, по-вашему, должен идти на катере? Опять втроем? Если предположения старшего лейтенанта Павлова хоть в малой степени оправданны, то я должен присутствовать на этой встрече.

– Ну, гринписовский катерок – это все же не американская субмарина, – усмехнулся Мезенцев. – Так что мое присутствие не обязательно. Скорее наоборот: ведь встреча должна носить неофициальный характер.

– Значит, мы с вами, подполковник, – подытожил Полундра. – Надеюсь, моих познаний в английском хватит, чтобы объясниться.

После короткого радиообмена выяснилось, что на такую неформальную встречу гринписовцы неожиданно легко согласились.

Подойдя вплотную к катерку экологов, Полундра плотно прикрепил свой катер к борту норвежцев двумя буксирными концами и перепрыгнул к ним на палубу. За ним последовал подполковник Тиняков.

– Я рад приветствовать вас, друзья! – воскликнул на отличном английском Полундра, улыбаясь самой широкой и открытой улыбкой. – Я, как и почти все в России, поддерживаю ваши благородные идеи!

Тут Сергей был несколько ошарашен, потому что один из гринписовской команды, худощавый мужчина средних лет с простецкой физиономией, вдруг ответил ему на чистом русском:

– Здорово, землячок! Ну, что ты так на меня уставился? Да, я тоже в их компании. Временно. Помогаю, понимаешь ли. А сам я – горняк из Баренцбурга.

Тут же разноголосо, мешая норвежский, английский и ломаный русский, загалдели и другие пассажиры гринписовского суденышка. Надо заметить, общий тон их высказываний поначалу не был особо приветливым.

Сергей внутренне усмехнулся: такой прохладный прием не стал для него неожиданностью, он неплохо знал «зеленых».

Опять же, все просто объясняется! Дело в том, что большинство борцов за экологию из «Гринписа» – это молодые интеллектуалы. А молодым интеллектуалам, независимо от национальной принадлежности, как правило, свойственны левацкие убеждения. Как сказал в прошлом веке какой-то умный политик, «если в молодости человек не был бунтарем, значит, у него нет сердца!» Правда, конец этой цитаты обычно забывают: «Но если с возрастом он не сделался консерватором, то у него нет мозгов!»

Все верно. Набираясь жизненного опыта, юные мечтатели о переустройстве мира на новый, справедливый лад начинают понимать, что буржуазные ценности, против которых они столь пламенно выступали на студенческих тусовках, – это совсем неплохая вещь. А переустройство мира ничем хорошим до сей поры ни разу не заканчивалось.

Но гринписовцы со шпицбергенской базы были именно молоды! Поэтому то, что Россия за последнее десятилетие «все больше скатывается в капиталистическое болото», у них восторга не вызывало. Кстати, любопытно, что хаять «болото» лучше всего, в нем и сидя. Например, в уютной, сытой и очень благополучной Норвегии. А вот хлебнули бы молодые норвежцы всех прелестей «развитого социализма», ох призадумались бы! Коммунизм – в теории – это прекрасно, да только коммунисты почему-то почти поголовно сволочи – вот в чем беда!

И если раньше, на заре своего движения, «зеленые» несли по кочкам все больше Соединенные Штаты с их союзниками, то теперь и России влетало по первое число. Понятно, когда к кому без особой симпатии относишься, ему всяко лыко в строку идет.

Поэтому поначалу Полундре пришлось много чего интересного выслушать о поведении своих соотечественников на земле и в водах архипелага. Мол, и рыбу тут безбожно ловят, и животный мир губят, русские атомные лодки сливают за борт радиоактивную воду и так далее и тому подобное. Или вот шахта в Баренцбурге! Администрация скупится, жалеет деньги на природоохранные мероприятия. Не позволяет «зеленым» провести независимую экологическую экспертизу. А им, меж тем, из собственных источников известно, что Природоохранный кодекс на шахте нарушается безбожно и походя.

Но Павлов на подначки и шпильки не поддавался, а вел себя так дружелюбно и свободно, что начальный ледок стал помаленьку таять, пока не растаял совсем. Даже мрачная физиономия молчавшего как рыба Тинякова не помешала. Полундра, когда хотел, умел становиться человеком редкостного обаяния.

Помог в налаживании контакта и Стеценко, который слушал, слушал, как азартно наседают на Сергея его новые друзья с экологической базы, да и не выдержал.

– Ну, чего вы докопались до человека? – Маркшейдер возмущенно ткнул в плечо Олафа Хендриксона. – Чего наезжаете, как груженый самосвал? Он, что ли, за все в ответе?! Не президент, чай, не министр или другой какой крупный начальник. Гидрограф, такой же ученый работяга, как вы. Он же к нам по-доброму, вон, даже водки две бутылки в подарок прихватил. Хорошая, кстати, водочка, ты уж, Олаф, мне поверь!

«Отлично, – подумал Полундра, ни на секунду не переставая болтать что-то забавное, заговаривая гринписовцам зубы, – похоже, что этот Олаф – единственный из них, кто понимает по-русски. И то с пятого на десятое. Значит, надо улучить момент, когда он отвлечется, и кратенько потолковать с соотечественником. Потому что впрямую я спросить могу только у него. А спрашивать пора: мы уже двадцать минут о разных разностях болтаем, а я к цели не приблизился ни на миллиметр. По-прежнему не знаю наверняка: из-за нашего спутника сюда этих симпатичных ребят занесло или нет?»

Минут через пять искомый момент Сергею представился: замерзший Хендриксон не устоял от искушения согреться глотком подаренной водки и нырнул в каюту катерка за стаканами и чтобы приготовить закуску.

Полундра резко обернулся к Стеценко.

– Слушай, друг, – сказал он, переходя на язык родных осин и глядя прямо в глаза маркшейдера, – ответь, только честно – что вы здесь делаете? Пойми, это очень важно для страны. Для нашей Родины. Ты же русский, в конце концов!

Андрей Павлович был умным человеком, неплохо знающим жизнь. Еще когда катер с Полундрой и Тиняковым только отвалил от «Арктура», он уже догадался, что к чему. Связал появление здесь русского гидрографического судна и непонятное небесное явление, свидетелем которого случайно стал. Вот, значит, как… Тем более что стройный сероглазый мужчина, обратившийся к нему сейчас, обладал такой характерной выправкой, что какой там «ученый-гидрограф»! Да и второй, который молчит… Вон глаза-то какие, хоть сейчас в боевик про шпионов! Получается, что никакое это не НЛО, а правы норвежцы: запустили наши неудачно какую-то космическую штуковину, а она на грех и булькнись здесь. А они ее, надо понимать, ищут. И он своим, конечно же, поможет.

Догадываясь, что «ученый-гидрограф» не хочет, чтобы смысл их разговора стал понятен «зеленым», Стеценко изложил факты кратко и ясно. Только факты – что видел своими глазами – безо всяких домыслов.

– Я понял, – кивнул Павлов. – Теперь самое главное. Можешь хотя бы приблизительно назвать координаты места падения?

– И вовсе не приблизительно, – с гордостью ответил Андрей Павлович, а перед его внутренним взором послушно развернулась сетка сферических координат. – Запоминай…

Еще через несколько минут Полундра, дружески попрощавшись с гринписовцами, которые тоже заметно потеплели к русским визитерам, направил свой катер к «Арктуру». Тиняков молча сидел на кормовой банке, прикрыв глаза и что-то сосредоточенно обдумывая.

За то недолгое время, которое они провели в обществе экологов, погода значительно улучшилась. Злобный норд-ост упал, пенные гребешки исчезли со спин волн, невысоко над горизонтом проглянуло неяркое незаходящее заполярное солнце. Подсвеченные им, облака загорелись переливающимся малиновым огнем. Здесь, у Западного Шпицбергена, такие быстрые перемены погоды в августе – дело обычное.

Мезенцев встретил их у трапа. Лицо его выражало любопытство.

– Как ваша миссия? Успешно? Вам удалось что-то выяснить?

– Да, – коротко ответил Сергей. – Теперь у нас есть реальная основа для поисков. Я знаю координаты падения спутника с точностью до мили. Это уже кое-что.

– Где гарантия, – подал голос до сей поры молчавший подполковник Тиняков, – что этот тип не наврал нам? Что он, наконец, попросту не ошибся?

– Нет такой гарантии, – согласился Полундра, – хотя я ему отчего-то сразу поверил. Но не в этом дело! Почему бы нам элементарно не проверить его сведения? Теперь круг поиска значительно сузился, если не будем ворон считать, то американцы нам помешать не успеют! Кстати, меряться с ними силой глупо. А вот ловкостью – отчего же? Это выйдет что-то вроде короткого укола в фехтовании. Мы подходим в нужную точку, я ныряю на «Нерпе», быстро обнаруживаю спутник, мы его поднимаем… А когда он окажется на палубе «Арктура», юридически – на суверенной территории Российской Федерации, тут уж нас голыми руками не возьмешь!

– Если окажется, – с недоверием в голосе проворчал подполковник. – Вы, старший лейтенант, как я посмотрю, страдаете избыточным оптимизмом. Но ничего лучшего я предложить не могу. Что ж! Давайте попытаемся.

Однако попытку, предложенную Полундрой, пришлось на некоторое время отложить. Когда «Арктур» подошел к точке с указанными маркшейдером Стеценко координатами, начался прилив.

– Говорил я тебе, Сергей, – сожалея заметил Мезенцев, – что гидрографическая обстановка здесь – не приведи господь! Вон, глянь на береговую линию, туда, где шхеры начинаются. Видишь? На глазах ведь прибывает! Это может здорово осложнить тебе поиск.

Полундра был вынужден согласиться. Нет, попытаться, конечно, можно. «Осложнить» не значит сделать вовсе невыполнимым. Но… Не лучше ли дождаться более благоприятной ситуации? Отлива. Павлов сомневался.

Его сомнения разрешил подполковник Тиняков, вдруг заявивший безапелляционным тоном:

– Надо подождать. Время есть, ничего с ним, со спутником, не случится. Тем более что мне срочно нужно попасть в Баренцбург. И давайте без ненужных дискуссий! Я усвоил, капитан, что на «Арктуре» распоряжаетесь вы, но руководство операцией доверено мне. И теперь в интересах ее успешного проведения я должен доложить об изменении оперативной обстановки.

– А по рации ваш доклад никак передан быть не может? – иронично поинтересовался Мезенцев.

– Я не учу вас судовождению, – надменно произнес подполковник. – Так не учите ж и вы меня оперативной работе! Так что – курс на Баренцбург. Высадите меня в поселке, а там… там видно будет!

Полундра, переглянувшись с Мезенцевым, слегка пожал плечами. В словах подполковника был свой резон…

Развернувшись на 180 градусов, «Арктур» оставил за кормой район предполагаемых поисков и самым полным ходом пошел в сторону шахтерского поселка.

13

Олаф Хендриксон вышел на связь с экологической базой сразу же, как только с их катерка заметили идущее навстречу судно под российским флагом. Стараниями Валентины Берестецкой, опытного и талантливого радиоинженера, системы связи у «зеленых» были отлажены идеально. И многое, если не все, в дальнейшем поведении экипажа гринписовского катера объяснялось именно тем, что Хендриксон поддерживал постоянный радиообмен с руководством, точнее, с самыми авторитетными людьми базы.

Поначалу, когда с «Арктура» предложили помощь, с базы пришла рекомендация ни в какие контакты с русскими моряками не вступать и, отказавшись от помощи, прекратить переговоры с «Арктуром». Проще говоря, проигнорировать российское судно, будто его вовсе нет. Поскольку этот совет полностью совпадал с точкой зрения самого Хендриксона, он именно так и поступил. Но затем, когда русские проявили вежливую настойчивость и предложили неформальную встречу, как бы для обмена любезностями, на базе слегка перетрухнули. «Зеленые» из тех, кто постарше, еще сохранили на подсознательном уровне представление о России как могучей и агрессивной сверхдержаве. Ее ведь в совсем недавние времена «империей зла» именовали! Кто его знает, что у «русского медведя» на уме? Опять же, загадочная славянская душа, то да се… Стоит ли дразнить столь откровенным пренебрежением? Ну, хотят они «неформально встретиться» – так и ладно!

Вот в таком ключе Хендриксону и рекомендовали поступить. Но с оговоркой: а вдруг никакие это не «мирные гидрографы», а замаскированные вояки? Тогда и ежику понятно, чего им тут понадобилось и зачем они в гости набиваются! Поэтому об истинных целях катерка и вообще о загадочном объекте – ни слова! О том, что на борту катера делает маркшейдер Стеценко, тоже говорить не стоит. Помогает, вот и все! И еще: радиообмен с базой лучше бы временно прекратить. Потому как есть некоторая вероятность, что русские моряки нащупают несущую частоту и подслушают их переговоры. А зачем это надо? Вот когда их визит закончится, тогда пусть Хендриксон выйдет на связь и поделится впечатлениями. А по большому счету – действуйте, Олаф, по собственному усмотрению и разумению. Мы вам, в конце-то концов, не начальство, у нас тут начальства вообще не бывает. Так, «старшие товарищи»…

Пятеро «старших товарищей» собрались в щитовом домике кают-компании базы – попить кофейку и попутно обсудить ситуацию. Шестой была Валя Берестецкая.

Валентина очень ценила возможность работать на международной экологической базе. Нет, не из-за денег. После развода бывший муж, Свен Нильебьерн, материально обеспечил Берестецкую по самое не хочу. Как и многие из «зеленых», за свою работу здесь Валентина не получала ни единой норвежской кроны. При необходимости еще и приплатила бы, пожалуй. Потому что тогда, пять лет тому назад, встреча с молодыми энтузиастами природоохранного движения спасла ее от жесточайшей депрессии.

В тот ужасный год молодая женщина вдруг осталась совсем одна в чужой стране, да еще с неважным знанием языка. Ни друзей, ни даже знакомых! Да и не в языке ведь оказалась главная проблема, язык-то она освоила на удивление быстро, а в совершенно непривычной, чуждой психологической атмосфере.

В Лонгйире, среди норвежцев, ей было невыносимо одиноко. Нет, примитивной ксенофобкой Валентина не была, положительные стороны этого народа она видела прекрасно. Они сдержанны, практичны, на зависть упорны в достижении цели… Но – как казалось тогда Берестецкой – вся их жизнь – запрограммированная обыденность. Непоколебимая, туповатая удовлетворенность повседневностью. Для молодой интеллигентной русской женщины жить в таком окружении – врагу не пожелаешь! Потом, со временем, прижившись и пообвыкнув, Валя поняла, что была несправедлива в своем отношении к норвежцам. Но тогда… ведь выть порой от тоски хотелось!

Возвращаться в Россию? Нет, этого она позволить себе не могла: мешали гордость и оскорбленное самолюбие. Кроме того, была еще одна причина…

И она осталась в опостылевшем Лонгйире, все глубже погружаясь в острую тоску и ощущение собственной никчемности. Дни смешались с ночами, закрутились в каком-то сером хороводе. Выхода не было, хоть веревку мыль…

Вот в этот далеко не лучший момент своей жизни Валентина Берестецкая встретилась с молодыми экологами с международной гринписовской базы. Она сразу почувствовала в «зеленых» родственные души: люди открытые, задорные, веселые, воодушевленные прекрасной идеей – сделать планету чище. У нее появились друзья, появилась цель и, наконец, появилась осмысленная работа, которую она умела и любила делать.

На базе Берестецкую тоже полюбили. За спокойный, уверенный профессионализм, а пуще того за ее добрый и веселый характер.

Сейчас Валентина в обществе пяти признанных ветеранов гринписовской базы пила свежесваренный кофе и с некоторым неудовольствием слушала беседу корифеев. Дело в том, что ее любимая Россия поминалась в беседе не самым приятным образом. Разговор шел на английском – этот язык понимали все собравшиеся.

– Я не доверяю русским, – темпераментно жестикулируя дымящейся сигаретой, говорил поджарый сорокалетний швед. – Если там действительно свалилась отработанная ракетная ступень, то эти «гидрографы» затем и посланы, чтобы помешать ее обнаружить! И они, будьте уверены, постараются помешать.

– Ну откуда такая презумпция недоверия? – вяловато возразил его сосед. – Почему вы, Ульф, сразу подозреваете этих ребят в дурных намерениях? Я имел дело с русскими. Вполне приличные люди!

– Вы неправильно поняли меня, Стен! Дурные намерения здесь ни при чем. Они впрямь неплохие люди, но только пока дело не касается экологии! А вот экологическое сознание у них, к несчастью, выключено полностью. Я не о присутствующих, – швед улыбнулся Валентине. – Я про общую тенденцию. Они загадили природу собственной страны, а на природу Скандинавии им вдвойне наплевать. Говорите, приходилось иметь с ними дело? Так вот, мне тоже приходилось! Как одному из координаторов Общеевропейского проекта охраны окружающей среды. Представьте, в Москве существует даже Министерство охраны природы. Знаете, с каким штатом? Вы не поверите – в шестьсот человек!

– Фью! – присвистнул изумленный Стен. – Да чем же занимается такая прорва чиновников?

– Бездельничают, – пожав плечами, ответил Ульф. – Проедают казенные средства. Которых им выделяют не так уж мало. Есть сеть институтов, фондов, центров всего, что может выдумать настоящий бюрократ. Бесконечные загранкомандировки, коллегии, еще бог знает что, а результаты? Они даже не сумели возбудить ни одного судебного дела о нанесении ущерба природе! Для сравнения: в моей родной Швеции не меньше половины всех проектов природопользования проходит через суд. И пусть кто-то только попробует срубить мешающее ему дерево или вылить в озеро какую-нибудь отраву! Или хоть лесную мышь застрелить без лицензии. Живо оштрафуют так, что без штанов останется. Это если за решетку не угодит.

– Вы все же преувеличиваете, Ульф! – попыталась возразить покрасневшая Валентина, которой было до боли обидно слышать такое. – Есть ведь еще Комитет по экологии Госдумы. Есть, наконец, добровольные экологические общества. Вроде нашего…

– А! – безнадежно махнул рукой швед. – Работал я с этим комитетом. Если это можно назвать работой… Ничуть эти деятели от министерских не отличаются: та же бесконечная пустопорожняя говорильня, а дела – кот наплакал. Что до ваших самодеятельных «зеленых», так вы мне поверьте: добрая половина из них на содержании тех самых предприятий, которые больше других загрязняют и губят природу. Они губят, а их иждивенцы-экологи проводят «независимые общественные экспертизы», подтверждают, что все в порядке.

Берестецкая низко опустила голову с растрепавшейся рыжеватой челкой. Она-то не понаслышке знала свою Родину. Прав проклятый швед, и крыть нечем! И все же снова попробовала вступиться за своих охаянных соотечественников:

– Если они ищут то же самое, что и мы, так, значит, им тоже небезразлично! Может быть, еще вместе поработаем, мы им поможем, а они – нам. И вообще – никому доподлинно не известно, что там такое упало. Может, это вовсе американцы виноваты? – Она поставила на столик недопитую чашечку кофе. – Пойду к себе, на радиоточку. Вдруг наши парни с катера снова пытаются выйти на связь?

– Зачем ты, Ульф, такую хорошую девушку обидел? – неодобрительно покачал головой еще один из участников этого импровизированного совещания, дождавшись, когда за Берестецкой захлопнется дверь. – Будто не знаешь, что она родом из России… Поделикатнее как-нибудь не мог?

– На правду не обижаются! – глуховато буркнул непреклонный Ульф. Но в голосе шведа прозвучала нотка смущения. Действительно, перестарался…

Нет! Автоматическая регистрационная аппаратура, любовно собранная и отлаженная Валентиной, ясно показывала: экипаж катера больше на связь выйти не пытался.

Что-то насторожило ее. Словно бы в подсознании звякнул тревожный звоночек. Повинуясь этому непонятному, но властному импульсу, Берестецкая решила сама вызвать катер. Она быстро и сноровисто настроилась на несущую частоту, положила пальцы на верньеры тонкой регулировки…

Ни-че-го! Точнее, очень даже «чего»: резкий сухой треск в наушниках. Странно… А если попробовать пройти весь частотный диапазон? То же самое. Глаза женщины изумленно расширились: но ведь такого просто не может быть!

Берестецкая недаром слыла блестящим связистом и радиотехником: ее природные способности были перемножены на отличное образование, полученное в ту пору, когда его еще можно было получить в России. К тому же Валентина накопила громадный опыт практической работы. И вот – она в тупике! Ей совершенно непонятно то, что происходит в эфире.

Это не атмосферные помехи – здесь она уверена. В середине августа и в этих широтах таких помех просто не наблюдается: им неоткуда взяться. К тому же амплитуды помех на порядок, по крайней мере, превышают те, какие бывают даже во время прохождения мощных грозовых фронтов. А главное – естественные помехи никогда не в состоянии плотно закрыть весь диапазон КВ и УКВ частот.

«А ведь это похоже на глушение, – вдруг догадалась Валентина, – как же мне, дурехе, сразу в голову не пришло? Да-да, именно широкополосное направленное глушение. Но это же дичь полная, кому нужно нас глушить?»

Женщина ощутила противный сосущий холод под ложечкой. Когда она более внимательно просмотрела ленту записи рекордера регистрирующей аппаратуры, это ощущение усилилось.

Запись неопровержимо свидетельствовала: кто-то в радиусе пятидесяти километров за последние четыре часа трижды использовал залповые волновые пакеты, с которыми ранее Берестецкой приходилось встречаться лишь в теории.

Это сделать не столь уж сложно, правда, при наличии специальных приспособлений, доступных лишь немногим. В магазине таких не купишь и своими руками из радиохлама не смастеришь.

Сравнительно небольшой массив информации сжимается приблизительно так же, как компьютерные файлы при архивации. После чего «выстреливается» одним секундным радиоимпульсом большой мощности на строго фиксированной частоте. Это и называется «волновой пакет». Импульс доходит до геостационарного спутника связи, отражается, а здесь его ожидает приемник, заранее настроенный на ту же частоту. Затем пакет разархивируется, информация становится готовой к употреблению.

Установить сам факт подобной передачи сравнительно легко, а вот запеленговать передатчик невозможно – попросту не хватает времени. Перехватить волновой пакет безумно сложно – частота фиксируется очень строго, – но, в принципе, возможно, если эту частоту каким-то образом узнать. Однако не имеет смысла: разархивировать пакет может лишь тот, кому он предназначен.

Что получается в результате? Правильно: голубая мечта шпиона получается. Тем более что передатчик можно сделать весьма компактным, а то и просто разовым: выстрелил он свой импульс, и… ищите его на дне Гренландского моря.

Существует, правда, предельный объем информации, который может быть подвергнут такому сжатию и всем последующим процедурам. Не слишком большой. Текст «Войны и мира» этим способом не передашь. Но вот что-то вроде сообщения на пейджер – за милую душу.

…Сама не зная почему, Валюша Берестецкая твердо решила никому на станции покамест о том, что она обнаружила на записи рекордера, не говорить. А вот кое-кому другому такая информация может очень пригодиться!

14

Как только русское гидрографическое судно скрылось за прояснившимся горизонтом, Олаф Хендриксон попытался связаться по рации с базой. Ему хотелось успокоить друзей на берегу: ровным счетом ничего страшного не произошло. Скорее всего, действительно – мирные ученые, исследующие акваторию Гренландского моря. Ни расспросов назойливых не было, ни тем более угроз. На него лично русский моряк произвел самое приятное впечатление. Второй, его спутник, правда, каким-то угрюмым показался, не сказал ни словечка, стоял набычившись… Хотя, может быть, у него зубы болели? Или качку плохо переносит… В любом случае за добрые слова и две бутылки водки русским – спасибо! Не так уж страшен черт, как его малюют, нельзя, право, всех без разбора в дурных намерениях подозревать.

Ничего, однако, из затеи Хендриксона не получилось: только треск стоял в наушниках такой, словно горсть патронов в печку бросили.

Ни квалификацией, ни опытом Валентины Берестецкой норвежец не обладал, а потому ничего дурного не заподозрил. Списал все это радиобезобразие на атмосферные помехи – на то оно и Заполярье, – беззлобно выругался и попытки свои оставил. К чему упираться? До указанной Стеценко точки осталось не более получаса хода, на месте покрутиться с часок, посмотреть своими глазами что к чему, взять пробы воды и можно возвращаться на базу. Там и без радио все расскажем!

С палубы катерка вдруг послышались встревоженные крики. Олаф отложил рацию в сторону и выскочил из тесноватой каюты наружу. Что еще случилось?!

Совсем рядом, не далее как в фарлонге, из волн Гренландского моря всплывало длинное сигарообразное тело, чем-то похожее на гигантскую акулу.

«Не много ли неожиданных встреч?! – лихорадочно подумал Хендриксон, чувствуя в груди противную холодную тяжесть. – Сначала русские, а теперь, похоже, наши союзнички, не к ночи будь помянуты! Только их мирным судном уж ни при какой погоде не назовешь. И чему, интересно, обязаны? Ох, не к добру все это… Во что же мы ввязались?!»

…На крыле мостика R-170 стояли трое: капитан Ричард Мертон, Роберт Хардер и командир спецотряда «морских котиков» Уильям Хаттлен. Все трое внимательно разглядывали приплясывающий на волнах небольшой катерок под двумя флагами.

– Вот они-то мне и нужны, – промурлыкал Хардер чуть ли не ласково. – Сейчас мы спустим наш катер, подойдем к этим засранцам и немного с ними пообщаемся.

– Послушайте, Роберт, – резко, не сдерживая неприязни, сказал капитан Мертон, – зачем вам это нужно? Мало вам позора после встречи с русскими? Теперь еще от норвежцев щелчок по носу получить не терпится?

– Нет, это вы послушайте, Ричард, – голос Хардера оставался совершенно спокойным, но глаза полыхнули яростью. – Вам достаточно четко и подробно разъяснили уровень моих полномочий еще в Рейкьявике. Но вы, видимо, чего-то недопоняли. Пора внести полную ясность. На время проведения операции вы, капитан Мертон, подчинены мне. Вопросы здесь задаю я, решения принимаю тоже я и никто другой! Знаете почему? Потому что ответственность за результат несу, опять-таки, я! Никаких рассуждений на тему того, что вы капитан и поэтому хозяин на судне, я не потерплю. Вот после успешного завершения задания – хозяйничайте сколько душе угодно, но не до!

– Вы… Вы не смеете так говорить со мной! – глухо, со сдавленной яростью произнес моряк. – Здесь боевой корабль американского военно-морского флота, а не гнусное шпионское гнездо!

Хардер уперся в белое как мел лицо капитана R-170 тяжелым взглядом пустых, словно вовсе без зрачков, глаз.

– Вот даже как… В таком случае расставим точки над «i». Уильям Хаттлен и его спецгруппа подчиняются лично мне. Подтвердите, Билли.

– Да, это так. – Большому Биллу явно не нравилась свара между начальством. – Я получил самый строгий и недвусмысленный приказ. Я его выполню.

– Именно, – удовлетворенно продолжил Хардер. – Поэтому при первых же признаках неповиновения, капитан Мертон, я силами спецгруппы арестую вас как государственного преступника и предателя своей страны. Я знаю, команда вашей субмарины прекрасно относится к вам, но с «морскими котиками» Большого Билла вашим щенкам не совладать. Мало того, в случае самого малейшего сопротивления оно будет квалифицировано как «бунт на борту военного судна, находящегося в боевом походе». Знаете, что за такое полагается даже в мирное время?

Ричард Мертон промолчал. Лишь губу закусил до крови и сжал обеими руками леер мостика так, что, казалось, сталь не выдержит.

– Наш разговор, я полагаю, закончен?! – закрепил свою победу цэрэушник и добавил со злым нетерпением: – Спускайте катер на воду. Хаттлен, возьмете с собой троих… нет, четверых своих ребят. Пошевеливайтесь, Билли! Да, вот еще что, капитан Мертон, я запрещаю вам выходить в эфир и сообщать, что мы встретили гринписовский катер. Запись об этом в судовом вахтенном журнале я также запрещаю делать.

Уже через пять минут катер с американцами, постукивая мотором на малом ходу, подошел почти вплотную к гринписовскому суденышку. Норвежцы заглушили двигатель и настороженно выжидали: что же дальше? Хардер глушить мотор не стал, его катер описывал вокруг гринписовского медленные сужающиеся круги. Американец достал мощный мегафон, из тех, что россияне прозвали «матюгальниками».

– С вами говорит офицер вооруженных сил США, – голос Хардера и так благозвучностью не отличался, а приобретя жестяной тембр матюгальника, стал и вовсе непередаваемо противным. – Нам наплевать, чем вы тут занимаетесь. Но у вас на борту находится русский. Интересы Соединенных Штатов и Североатлантического альянса требуют, чтобы он незамедлительно был передан нам. После этого можете проваливать к чертовой матери – мешать не будем.

Слова Хардера вызвали среди экологов недоуменный шок. Не столько даже своей беспрецедентной наглостью и грубым хамством. Но откуда проклятый янки знает о маркшейдере Стеценко?

Андрей Павлович побледнел. Английский язык он знал вполне прилично и требование американца прекрасно понял.

«Ай-ай-ай, вот влетел так влетел, – сумбурно крутилось в мозгу Стеценко. – Главное, ведь не сказал никому в Баренцбурге, куда меня понесло. Чего это у них рожи удивленные такие? Ребенку ясно: кто-то с их базы американцам постукивает, сливает информацию, сука продажная. Неужели сдадут вот так, запросто? Ну, нет! Хрена я им дамся!»

Сдавать его, однако, никто не собирался. Норвежцы, собравшись в компактную кучку вокруг Хендриксона, быстро и возмущенно переговаривались. Американских вояк они любили ничуть не больше русских.

– Мы швартуемся, – продолжал меж тем надрываться Хардер. – Приготовьтесь принять шварт-тросы.

Теперь уже и американцы заглушили мотор, их катер по инерции подходил все ближе к гринписовскому и через минуту-другую должен был столкнуться с ним бортами. Приходилось на что-то решаться.

– Бент, – взволнованным сдавленным голосом обратился Хендриксон к одному из стоящих рядом с ним парней, – ты лучше всех нас умеешь обращаться с этой посудиной. Когда они подойдут совсем близко – запускай дизель на полные обороты, дай форсаж. И разверни корму им в борт. Нет, я и без тебя понимаю, что перевернуть их нам не удастся. Но если выполнишь все грамотно, то на таком расстоянии тонна воды на палубу от нашего винта американцам обеспечена. Они отяжелеют и осядут, с таким довеском им нас не догнать. Лодка? Чушь! Кто мы такие, чтобы преследовать нас на боевой субмарине?! Но даже если… Все равно уйдем: лодка слишком неповоротлива, а мы юркие. Что они нам сделают? Не пальбу же откроют, в самом-то деле!

Бент не подвел, и поначалу хитроумный замысел Хендриксона дал очень неплохие результаты. Катер экологов буквально подпрыгнул, словно играющий дельфин; струя из-под его винта ударила американцам в борт и через борт с расстояния менее двух метров. Их качнуло так, что сам Хардер и трое «котиков» не удержались на ногах. С веселым журчанием стылая водичка Гренландского моря потекла по палубе американского катера. Отличный холодный душ для остужения излишне горячих голов! Пока американцы опомнились, гринписовское суденышко было уже метрах в семидесяти и быстро уходило. А ведь еще мотор запустить надо, воду откачать! Только потом в погоню можно бросаться, но потом станет поздно! Так что были у Олафа с товарищами неплохие шансы скрыться, если бы…

Если бы не произошло то, во что Хендриксон, задумывая свою каверзу, поверить не мог! Носовая турель американского катера плавно развернулась в сторону уходящих норвежцев, ствол крупнокалиберного «RW-90» порыскал туда-сюда, и над водой раздался характерный звук: точно палкой по штакетнику провели.

Стоявший за рукоятками пулемета Роберт Хардер оказался отменным стрелком. Или ему просто повезло. С первой же очереди, пущенной им низко, под самую корму норвежцев, Хардер намертво заклинил шток, на котором крепилось перо руля. Катер под двумя флагами немедля потерял управление: сначала его развернуло левым бортом к волне, а затем он стал описывать широкую циркуляцию. Так оно обычно и бывает, когда никакими силами не повернуть штурвал.

Вот когда норвежцев проняло по-настоящему, до печенок! На палубе катерка разгоралась натуральная паника, американцы меж тем неумолимо, хотя и медленно, приближались. Теперь от них не уйти. Сопротивляться? А чем?! Никакого оружия на катере нет, а хоть бы и было – не потянут они против профессиональных вояк. Тем более, когда у них на носовой турели «RW-90» установлен. Из этого правнука всемирно прославленного «Ремингтона» их катерок пополам разрезать можно.

Нет, одна единица оружия на гринписовском катерке все же была. На стенке каюты висела старинная, бог знает какого года выпуска двустволка, заряженная двумя патронами с бекасиной дробью. Стеценко еще в самом начале их похода обратил внимание на это грозное оружие и с некоторым недоумением поинтересовался у Хендриксона: на кой леший защитникам природы такая смертоубийственная штука?

Оказалось, что именно для защиты природы! А конкретнее – эндемического вида шпицбергенской гаги, занесенной в международную Красную книгу. Гнездовья этой редкой птицы повадились разорять вездесущие, не в меру расплодившиеся серые вороны, которых и отстреливали по мере сил – без особого, впрочем, успеха – местные борцы за экологическое равновесие. Кому-кому, а вороне опасность исчезнуть с лица Земли не угрожает, она еще всех нас переживет!

В этот драматический момент Андрей Павлович внезапно вспомнил о старом ружьишке. Повинуясь непреодолимому импульсу ярости, он метнулся в каюту, сорвал двустволку со стены и выскочил на палубу.

Как раз вовремя! Американцы были уже в пяти метрах. Даже Хаттлен, побывавший в очень непростых переделках, несколько опешил, увидев неожиданно направленные на них ружейные стволы. В такие секунды как-то не до классификации того, из чего сейчас получишь в упор. Тут даже крохотное дуло пневматической винтовки, в просторечии «воздушки», величиной с железнодорожный тоннель покажется!

Издав хриплый рев «Ах вы, с-суки!», Стеценко вжарил дуплетом. Только вот не приучен был Андрей Павлович стрелять в живых людей, разве что в детстве, из рогатки. Это ведь ох как непросто – человеку в лицо пальнуть. Поэтому бессознательно взял он поверх голов. А жаль! С такого расстояния и бекасинник много чего понаделать может. Зато сопроводил Стеценко свой залп таким дополнительным залпом виртуозного русского мата, что услышь его те самые вороны, так в одночасье с перепугу передохли бы!

Печально, что «морские котики» – отнюдь не вороны. Еще печальнее то, что Хардер, видимо, имел представление о русском мате, – чему их там только в Лэнгли не учат! – а потому русского, в котором был заинтересован, опознал сразу. Большой Билл, первым перепрыгнувший полоску воды между двумя катерами, одним ловким движением вырвал двустволку из рук Стеценко. Коротко, без особой злобы ударил в солнечное сплетение. Андрей Павлович кулем осел на палубу. «Вот так, – мелькнуло в голове сквозь обжигающую грудь боль, – отыгрался хрен на скрипке…»

Никакого сопротивления «зеленые», как и предполагал Хардер, не оказали, хоть из всей абордажной команды лишь он был вооружен автоматическим десятизарядным австрийским «хорном». Норвежцев даже не били, просто уложили вниз физиономиями на палубу. Хардер, приказав командиру «котиков» глаз с русского не спускать, подошел к Хендриксону, безошибочно опознав в нем старшего в этой разношерстной компании.

– А теперь ты, – ласково сказал Хардер, ткнув ствол пистолета в живот Олафа, – тихонько так проследуешь со мной в каюту вашего вшивого катера. Рация у вас там, да? Ну а где ж ей еще быть… Не дергайся! В этом году модно стрелять именно в живот. Похабная, скажу я тебе, смерть!

– Я не… – начал норвежец.

– Ты – да, – еще более ласковым голосом возразил Хардер. – Ты, викинг засраный, сейчас передашь, что ваш катер только что был обстрелян русскими. У тебя есть альтернатива. Желаешь умереть героем? Только учти, еще раз говорю: больно будет очень! А мне что: не ты, так кто-то другой передаст.

Тридцатилетний уроженец Торнхейма, борец за охрану природы Олаф Хендриксон был отличным парнем, но никак не героем. Подняв голову, он увидел глаза этого психа, который сначала обстрелял их мирный катер, а теперь… И понял: ведь впрямь убьет! Таким, как он, человека убить проще, чем высморкаться.

– Связи нет, – дрожащим голосом сказал Хендриксон, входя в каюту. Всей спиной он чувствовал дуло «хорна» точно между лопатками. – Не было связи. Помехи.

– Будет связь, – уверенно возразил Хардер. – Ты вызывай базу-то. И без шуток: вашу частоту я знаю.

И точно – связь, как по волшебству, наладилась. Помехи странным образом прекратились.

– Что?! – откликнулась база. – Этого не может быть, повторите! То есть как это обстреляли? Те самые русские?!

К великому сожалению, на радиоточке гринписовской базы в этот момент не было Валентины Берестецкой. Она бы точно не поверила в такой бред, заподозрила бы неладное. Но… связь обеспечивал ее дублер, молодой итальянский эколог…

– Не верят… – огорченно покачал головой Хардер. – Вот же народ недоверчивый пошел! А ты повтори, подтверди. Не тяни резину, пошевеливайся, а то у меня палец на спусковом крючке занемел совсем, как бы несчастного случая не вышло. Ну!

Что Хендриксону оставалось? Пришлось повторить…

– Достаточно, – удовлетворенно мурлыкнул цэрэушник.

Затем одним резким движением выхватил портативную рацию из рук норвежца, швырнул на пол и дважды выстрелил в нее. В крохотном пространстве каюты грохот выстрелов буквально оглушил Хендриксона. Мерзко завоняло удушливой пороховой гарью. С палубы послышались отчаянные крики перепуганных гринписовцев.

– Все. Выходи. Успокой своих приятелей. Целый ты, как видишь, пусть и они этому факту порадуются.

Через несколько минут Роберт Хардер, Большой Билл со своими «морскими котиками» и захваченный ими гражданин России Андрей Павлович Стеценко покинули палубу гринписовского катерка. Норвежцы вздохнули с облегчением, хоть к нему примешивалась изрядная толика стыда: своего гостя они отстоять не сумели. Но вот сейчас проклятые янки уберутся восвояси, можно будет починить рулевое управление, запустить дизель, в который, слава всевышнему, бесноватый американец не угодил, и немедленно удирать на базу. А уж там… Там они молчать не будут! Потихоньку и русского вытащат, не съедят же его эти психи!

Рано радовались! Когда это ЦРУ таких свидетелей оставляло…

Американский катер отошел не более чем на пятьдесят метров, после чего вдруг вновь развернулся носом к норвежцам.

А затем началось такое, что у Ричарда Мертона, прекрасно видевшего все происходящее с мостика своей субмарины, буквально волосы встали дыбом. Хардер снова оказался у носовой турели, и «RW-90» начал выплевывать очередь за очередью. Цэрэушник прицельно бил по гринписовскому катеру!

Трех человек пули, свинцовым веером прошедшиеся по палубе, уложили на месте. Еще одного тяжело ранило: перебитая рука висела на клочьях кожи. Молодой парень сразу же потерял сознание, и его смерть от острой кровопотери и болевого шока была вопросом ближайших минут. Бент успел нырнуть за палубную надстройку, в его руках откуда-то оказался оранжевый спасательный жилет, и теперь обезумевший от дикого страха норвежец лихорадочно пытался нацепить его.

Хендриксон в первые секунды обстрела уцелел, он метнулся вслед за Бентом, понимая, что спасение, хоть ненадолго, лишь в воде! За корпусом расстреливаемого суденышка. Он не успел.

Пуля ударила Олафа в грудь под очень острым углом, поэтому не убила сразу. Она сломала ребро и, отрикошетив от него, застряла в левом легком.

Из уголков рта у норвежца стекали капельки темной крови. Он закашлялся, кровь тут же потекла сильнее, капельки стали сливаться в струйку. Из ноздри вдруг выдулся розовый пузырь.

Он с трудом сплюнул заполнившую рот кровь, смешанную с тягучей слюной. Сдержал, собрав остаток сил, новый приступ кашля.

Кровотечение чуть замедлилось: снова капелька за капелькой. Такие яркие на фоне смертельно побелевших губ… Хендриксон тяжело рухнул на колени. Рядом с трупами своих друзей, на залитую их кровью палубу. Он даже не терял сознания, не проваливался в милосердное забытье, лишь голова стала пустой и гулкой, а боль как бы отделилась от его тела, зажила собственной жизнью…

Расширенными, побелевшими от ужаса глазами смотрел на жуткую бойню Стеценко. Он весь дрожал противной мелкой дрожью, зубы выбивали дробь. Проняло даже невозмутимого, ко всему привычного Хаттлена: Большой Билл закусил губу и отвернулся.

Хардер меж тем повел стволом пулемета вверх-вниз, а затем справа налево, по ватерлинии катерка. Еще раз. И еще!

Трех очередей крупнокалиберного пулемета старой посудине хватило за глаза: катер даже не затонул, он попросту развалился. Среди обломков мелькнуло слабо шевелящееся оранжевое пятно: Бент в спасательном жилете. Единственный оставшийся в живых из экипажа. Хендриксон ушел под воду мгновенно, как только соскользнул с накренившейся, рассыпающейся палубы.

«Сейчас он добьет и этого, – холодно, как-то отстраненно подумал Андрей Павлович. – Нет, не добивает… Ах, да, конечно! Зачем? Вода-то, хоть сейчас август, всего три градуса… Пять минут проживет парнишка, от силы – десять. Господи, боже мой, что же это творится?!»

Катер американцев описал широкую дугу и через несколько минут ошвартовался у подлодки. Из ствола «RW-90» лениво струился дымок. Первым на крыло мостика прыгнул Роберт Хардер. Лицо его раскраснелось, ноздри раздувались, словно он все еще продолжал всаживать очередь за очередью в беззащитное гринписовское судно.

– У вас, дорогой мой, – злобно усмехнулся Хардер прямо в смертельно бледное лицо капитана, – такой вид, словно вы твердо решили повеситься и только никак подходящего крюка не найдете. Право, не стоит так переживать, вы все же военный, а не старлетка.

Тут на лице Мертона проступило такое выражение, будто его сильно тошнило. Капитан ощущал настолько тяжкое бремя горечи и бессильного гнева, что оно физически сгибало ему плечи. Почти не разжимая губ, он выплюнул:

– Да, я военный, а не убийца, понял ты, мясник? – В словах капитана слышалось обжигающее презрение. – Не думай, что это сойдет тебе с рук. Я молчать не буду.

– Сколько угодно, – шутовски раскланялся Хардер. – Но после окончания операции. А сейчас, Дик, дружище, ты ни-че-го не видел. Не заставляй меня еще раз напоминать тебе, что такое «бунт на борту военного судна, находящегося в боевом походе». То, что произошло, это мои, а не твои проблемы. И я приказываю: готовить лодку к экстренному погружению. Всем вниз. Э-э, Билл! Останьтесь-ка со мной на мостике. Вместе с нашим уловом.

– Буду краток, – он повернулся лицом к Стеценко, – и не притворяйся, что не знаешь английского, все ты знаешь. В том числе и то, куда свалился ваш спутник, о котором ты пел придуркам с базы. И сейчас ты скажешь координаты мне.

– А не пойти ли тебе… – и Андрей Павлович высказал этому убийце все, что думал о нем, его родителях, его стране и армии, в которой Хардер служит. На качественном русском.

Хардер слушал Стеценко, полуприкрыв глаза, как ценитель и знаток симфонической музыки изысканную рапсодию. Потом коротко ткнул маркшейдера указательным пальцем чуть ниже правой ключицы. Стеценко едва пополам не сложился от пронзившей все тело чудовищной боли.

– Ты мне даже не очень нужен, – задумчиво, словно бы к самому себе обращаясь, сказал американец. – Координаты у меня и так имеются. Разве уточнить немного, не такая уж большая плата за твою никчемную жизнь. Главное, чтобы ты эти координаты кому другому не выболтал…

«А опоздал же ты, сволочь, – сквозь пелену боли остро обрадовался Андрей Павлович. – Кому надо, тот уже знает. А вот ты об этом, о том, что я нашему моряку рассказал, выходит, не знаешь! Значит, что? Значит, надо попробовать тебя, паскуду, объегорить. Мне теперь помирать никак нельзя. Пока я тебе, сучара, веселую жизнь не устрою. Так. Надо показать, что я перепуган до смерти. Хотя, что там, будто и вправду не перепуган! Но не сломался пока. А нужно, чтобы он решил, будто он меня сломал!»

– У тебя есть выбор, – продолжил Хардер. – Или останешься на палубе, а мы погружаемся, или сотрудничаешь, тогда станешь американским гражданином. Я не шучу! Ну?!

Стеценко кивнул, затем низко опустил голову.

И вот уже серый корпус американской субмарины с наглухо задраенными люками медленно, словно нехотя, провалился в такие же серые воды Гренландского моря. Над волнами повисла мрачная, гнетущая тишина. Лишь жалкие обломки норвежского катера в расплывающемся по воде пятне солярки мерно покачивались вверх-вниз.

И трупы…

15

А на экологической станции начался полнейший переполох. Никто ничего не мог понять, в особенности Валентина Берестецкая. Их катер обстрелян русским гидрографическим судном? Но зачем?! Какой в этом смысл?! Даже при не самом лучшем отношении к русским морякам никто на станции не считал их откровенными параноиками… Но сообщение-то от Хендриксона пришло, да еще он его и повторил! А самое главное: сейчас в эфире на их частоте полная тишина, а это заставляет очень серьезно задуматься о судьбе их семерых друзей. Если они живы, то почему молчат?!

Сюрпризы продолжались… Над небольшой площадкой в самом центре гринписовской базы, как раз около домика радиостанции, вдруг раздалось тревожное гудение снижающегося вертолета. Американский «Ирокез», никаких сомнений! Правда, оружия на внешних подвесках нет, скорее уж что-то похожее на осветительную аппаратуру. Но кто бы это мог быть?

Оказалось, что это съемочная бригада норвежского телевидения. Прямо из столицы, из Осло! Телевизионщики давно полюбили использовать вылетавшие ресурс списанные военные вертолеты: относительно недорого, но быстро можно попасть в любое место в радиусе не менее двухсот километров. Например, на Шпицберген, к устью Ис-фьорда. Только вот зачем? Что здесь снимать, каких искать сенсаций? Экологией, гринписовской базой сейчас никого не удивишь.

Это выяснилось сразу же, как только съемочная группа – молодой бородатый режиссер, смазливенькая тележурналисточка и оператор выбрались из вертолета. Режиссера буквально распирало от предчувствия сенсационного репортажа, подлинного и неподдельного эксклюзива! Есть такой характерный тип среди журналистской братии: они готовы даже из светопреставления сварганить забавное шоу и лихо загнать в эфир. Его спутница, стройная белокожая блондинка типично скандинавской наружности, с громадными зелеными глазами, смотрела на своего шефа с нескрываемым обожанием. Оператор сноровисто изготовил видеокамеру к съемке, кивнул режиссеру. Тот, в свою очередь, сделал короткий знак блондинке, мол, начинай! И она начала.

– О! Друзья! Соотечественники! И вы все, кто сейчас являются гостями нашей любимой Норвегии! Нам стало известно об ужасном событии: ваши товарищи были варварски расстреляны на своем мирном безоружном катере этими чудовищами – русскими вояками! – То ли от искреннего, то ли от напускного волнения у журналистки аж дыхание перехватило. – Что вы можете сказать нашим зрителям об этой трагедии? Каковы причины кошмарной акции?

Словно бензинчика в костер плеснули… Собравшиеся у вертолета экологи заговорили разом, перекрикивая друг друга, эмоции буквально захлестывали обычно невозмутимых северян. Слышалось: «Международный трибунал… Мы обратимся лично к Его Величеству… Это беспрецедентная акция… Нас хотят запугать, но никому не удастся сделать этого…» и многое прочее в том же духе.

Эмоции, вообще говоря, штука опасная, в особенности гнев. Начисто отбивают способность соображать! Иначе у кого-нибудь из гринписовцев возник бы простейший вопрос: а откуда, собственно, у норвежских телевизионщиков такая оперативная информация об инциденте? Им-то кто об этом мог сообщить? Но нет! Не до вопросов сейчас было! На головы русских злодеев обрушивались проклятия, режиссер довольно потирал руки, а журналисточка подливала масла в огонь:

– По нашим сведениям, это неслыханное злодейство как-то связано с падением русского военного спутника в наших территориальных водах. Можете ли вы подтвердить это? Неужели над побережьем Западного Шпицбергена нависла угроза радиационного или химического заражения?!

Тут уж началось что-то совершенно невообразимое! Посыпались самые мрачные прогнозы и предположения, и хоть бы у кого мелькнула мысль: ну хорошо, а о спутнике-то эта милая блондинка и ее коллеги откуда могли узнать?!

Валентина Берестецкая решительно вклинилась в толпу, обступившую вертолет телевизионщиков. Она была буквально вне себя от гнева.

– Неужели вы собираетесь давать все это в эфир?! – Голос Валентины срывался, от волнения она мешала английские слова с норвежскими. – Но ведь нельзя же так поступать, это верх безответственности и непрофессионализма! Ничего же еще толком не проверено, а вы обвиняете моих соотечественников в таком!

– О! Соотечественников, вот как! – мгновенно подхватил бородатый режиссер, почуяв интересный поворот сюжета. – Вы тоже из России? Так как же вы прокомментируете злодейство, учиненное вашими, гм-м… соотечественниками? Камеру, камеру ближе, крупный план!

– Да, я из России и не стыжусь этого, – с вызовом сказала Валентина прямо в направленную ей в лицо видеокамеру. – Что же вы, норвежцы, так быстро позабыли, что наши русские солдаты спасали вас от фашистов?

– А теперь ваши русские моряки убивают наших друзей? – В раздавшемся из толпы голосе слышались истеричные нотки. – Последнее сообщение с катера никаких сомнений не вызывает, бедняга Хендриксон специально повторил его, он совершенно четко сказал, что их обстреляло русское, слышите вы, не какое-нибудь, а русское судно!

– А я не верю в это, – со слезами закричала Валентина. – Либо это ошибка, недоразумение, либо…

– Либо что? – Режиссер приплясывал от нетерпения. – Давай крупный план, еще, еще крупнее! Так что же?

– Либо гнусная провокация, – тихо сказала Берестецкая и, отвернувшись от видеокамеры, медленно пошла прочь сквозь расступившуюся толпу. Ее пошатывало.

– Сейчас мы собираемся подлететь к месту трагического происшествия, – голосом ярмарочного зазывалы возопил бородатый режиссер, – мы можем взять с собой трех ваших представителей. Там мы своими глазами увидим последствия варварской акции российских военных. Кто желает полететь с нами?

В желающих недостатка не было. Через несколько минут раздался шелестящий свист винтов «Ирокеза», и вертолет, поднявшись по крутой дуге над базой гринписовцев, взял курс на Землю Принца Карла. И вновь ни у кого из «зеленых» не возникло простейшего вопроса: кто, когда, а главное – зачем передал представителям норвежских СМИ координаты этой проклятой точки?

В том же, что она именно проклятая, убедились сразу, как только подлетели и немного снизились. На поверхности почти совсем успокоившегося после шторма моря выделялось расплывшееся пятно масла и солярки. А в центре этого пятна – какие-то безобразные обломки, куски обшивки катера, кто-то в оранжевом спасательном жилете, еще кто-то рядом с ним. И еще… Но нет, не двигаются! Лишь слабая зыбь колышет безжизненные тела вверх-вниз.

– Спускайтесь, скорее же спускайтесь, – закричал один из взятых с базы экологов. – Это же Бент, вон, в жилете… Я его узнал! Может быть…

– Э-э, стоп! – прервал гринписовца режиссер. – Панорамочку мне сначала, хорошенькую панорамочку сверху. Чтобы все увидели последствия нападения русских на мирный катер. Эх, жаль норвежского флага на воде не просматривается, ну да ничего, смонтируем! Ух, какие кадры, ну все отдай – не жалко! Какого черта вы за плечо меня трясете, сейчас спустимся. Только бестолковое это дело – спускаться: мертвые они, мертвые все, неужели не понятно?!

16

«Арктур» обернулся быстро. Оставив в Баренцбурге подполковника Тинякова, судно вновь развернулось и, не теряя времени, самым полным ходом пошло к Земле Принца Карла. Тут уж Павлов сумел настоять на своем: никаких резонов откладывать начало подводного поиска Полундра не видел. Скорее наоборот – их могли опередить в любой момент, и медлить сейчас было бы преступной безответственностью. Конечно, никто на «Арктуре» и предположить не мог, каких собак сейчас на них навешивают… О страшной судьбе встреченного совсем недавно катера под двумя флагами и догадаться-то не мог ни единый человек на российском гидрографическом судне! «Арктур» прошел не далее как в пяти милях от места трагедии, и даже странно, как норвежские телевизионщики не засекли наш корабль…

Сейчас отлив вступил в полную силу, и ничто не мешало спуску «Нерпы». Полундра тщательно проверял свой гидрокостюм и комбинированный воздушно-кислородный дыхательный аппарат. Пора было уходить на глубину. Павлов решил работать в открытом режиме, не герметизируя кабину мини-субмарины. «Нерпа» уже покачивалась на слабой волне метрах в пяти от бакборта «Арктура», поджидая своего друга и хозяина…

– Сергей, постой-ка! – окликнул уже приготовившегося к спуску на воду Полундру капитан Мезенцев. – Гидроакустики снова взяли сигнал! Это американцы, та самая подводная лодка, никаких сомнений быть не может. Что станем делать? Отменять погружение?

– А с какой бы это стати, Василий Капитонович? – усмехнулся Сергей. – Нет, они именно и пытаются нас запугать, но не получится! Я на «Нерпе» в любом случае быстрее их подводного сундука, пусть-ка попробуют поймать! А почти наверняка зная координаты… Да я у них из-под носа вытащу нашу пропажу!

– Ты, Полундра, все же поосторожнее там, – проворчал Мезенцев. – Не нравится мне это соседство с американцами.

– Я всегда осторожен, – улыбнулся Павлов. – Все будет в порядке, капитан!

Через несколько минут стылые волны Гренландского моря сомкнулись над «Нерпой». Подводный поиск начался. Полундра отжал рукоятку триммера вперед, и мини-субмарина послушно пошла вниз к близкому шельфовому склону. Затем Сергей заложил крутой вираж и начал описывать расширяющуюся спираль, спускаясь все ниже и ниже, к самому дну. Цвет воды, который в северных морях у поверхности никогда не бывает бирюзово-голубым, как на благословенном юге, а скорее уж белесо-серым, стремительно менялся. Он наливался густыми синими тонами, видимость становилась все меньше. Но это не слишком волновало Павлова: его опыт подсказывал, что у самого дна, там, где часть лучей заполярного неяркого солнца отражается от песчаных отложений, будет светлее. Ну, а на крайний случай – его верная «Нерпочка» оснащена мощным прожектором!

Но нет, не понадобился прожектор. У самого дна обзор, как и предполагал Павлов, улучшился: метров на десять-пятнадцать Полундра хорошо просматривал серо-желтый песок с разбросанными по нему громадными валунами. Косые солнечные лучи, пройдя сквозь воду, разбивались на причудливую мозаику света и тени. Сергей посмотрел на глубиномер. Почти сто метров! Хорошо, что его комбинированный аппарат позволяет работать на такой глубине, с простым аквалангом это было бы невозможно. Так, теперь – координатная привязка. Все верно, это где-то здесь, в радиусе мили. И все же: как его найти?

Полундра поднял «Нерпу» на два метра от дна, развернул «подводный самолет» в сторону шельфового склона и начал описывать расширяющиеся концентрические круги. Он внимательно рассматривал донные отложения, аккуратно огибая каменные глыбы, принесенные сюда мореной.

Прошло полчаса… Час… Никаких следов! Запас дыхательной смеси в аппарате оставался еще солидным, но Полундра знал, что скоро начнет сказываться леденящий холод воды. Конечно, его гидрокостюм с двойной утеплительной прокладкой защищал его, иначе в такой водичке и десяти минут не выживешь, однако следовало поторопиться.

На что он рассчитывал? На две вещи: везение и собственную интуицию, которая под водой обострялась у Сергея до крайних пределов, становилась почти сверхъестественной. Ведь что такое интуиция? По сути, это способность выносить суждения при очень неполной информации о событиях. И принимать на основе этих суждений осмысленные решения. Правда, нужно еще иметь смелость, чтобы следовать своей интуиции, это чуть ли не самое главное! У Сергея Павлова такая смелость была! А удача, как известно, сопутствует смелым и решительным людям.

И на этот раз она не подвела Полундру! В начале второго часа подводного поиска его взгляд вдруг зацепился за какую-то неправильность в проплывавшем внизу и справа валуне. Что-то с этим камешком было не так! Полундра поставил «Нерпу» в режим автопилота и выскользнул из капсулы. Мерно перебирая ластами, он приблизился вплотную к заинтересовавшей его каменной глыбе. Точно! Верх валуна слегка сколот, он потерял присущую подводным камням округлость, словно бы киркой или кайлом по нему тюкнули. И скол совсем свежий. А что же могло нанести такой удар? Сергей приблизительно прикинул направление удара и перевел взгляд на плотные песчаные отложения, окружающие валун. Теперь, если мысленно продолжить линию скола… Он опустился к самому дну и проплыл немного вперед, стараясь не сбиться с прямой.

Да! Теперь сомнений у Полундры не оставалось: в уплотненном давлением воды слое донных отложений виднелась четкая, хорошо заметная борозда. Как будто специально плугом провели… И направление этой борозды совпадало с линией скола.

Сергей вернулся к «Нерпе». Теперь задача упрощалась: нужно просто двигаться вдоль следа, оставленного спутником в донных отложениях.

«Однако, – прикинул Павлов, – под каким же малым углом спутник вошел в воду! Почти по касательной… Вот в этом мне действительно повезло, иначе бы никакого следа он не оставил. А так – пожалуйста, осторожно иду по этой бороздке, даже если она прервется, то не страшно – направление движения все равно он изменить не мог! Нет, молодец я все же. С первого погружения отыскал».

Но все оказалось совсем не так просто, как хотелось бы. Потому что борозда, пропаханная спутником, сперва превратилась в пунктир, а затем исчезла вовсе. Это как раз было понятно: вспарывая плотный слой слежавшегося песка, спутник терял кинетическую энергию и вскоре уже не мог ничего пропахать, а просто скользил по дну. Хуже было другое. Метров через двадцать прямая, бывшая продолжением следа, по которой Павлов вел свою мини-субмарину, привела его к длинной темной щели в плавно спускающемся шельфовом склоне.

«Расщелина, – понял Сергей. – Как раз одна из тех, про которые рассказывал мне Мезенцев. Геоморфологические прелести тутошнего донного рельефа, холера б его побрала. А он, значит, аккурат в расщелину угодил. Вот ведь где снайперская точность-то! С другой стороны, это, может, даже неплохо: оттуда он точно никуда не денется. Но придется туда спускаться. Значит, так: ставлю "Нерпу" на автопилот носом в расщелину и включаю прожектор. Сам ныряю туда и нахожу эту зловредную железяку. Потом пытаюсь подцепить ее и принайтовать к "Нерпе". Лишь бы спутник там не заклинило! А мощности вытащить его у "Нерпы" должно хватить. Так что ничего страшного, просто тяжелая работа. На крайний случай выпотрошу спутник, достану все то, о чем подполковник говорил, а корпус пусть американцам остается».

Но приступить к реализации этого вполне разумного и выполнимого плана Полундра не успел. Сначала его тренированное ухо вдруг расслышало характерные хлещущие звуки винтов, а затем все придонное пространство залил холодный режущий свет двух мощных носовых прожекторов американской субмарины. Сама она, похожая на громадную серую рыбину, самым малым ходом шла метрах в пятнадцати над дном точно в сторону Павлова.

«Ну вот, – со злостью подумал Сергей, – не успел в мыслях помянуть окаянных янки, как здравствуйте вам. Заявились гости дорогие, что-то я с ними давно не виделся! И как быть дальше? Надеяться на то, что они меня не заметят, пожалуй, не стоит. Там тоже не лопухи. Если даже не засекут визуально, то радаром-то уж точно возьмут. Так что отсидеться мне не удастся. А это значит, что я неминуемо засвечу им только что найденное место падения. Они уж как-нибудь сообразят, что я здесь на дне не подводной охотой занимаюсь! Этого допустить ни в коем случае нельзя. Значит, надо срочно уходить и уводить их с собой, а место это я теперь с закрытыми глазами найду. Ладно, поиграем в детскую игру пятнашки».

Полундра потянул на себя рукоятку триммера, одновременно перекладывая горизонтальные рули. Мини-субмарина, изящная и легкая как бабочка, резко ушла по крутой дуге вверх и вправо, прямо в конус слепящего света носовых прожекторов американской подлодки. Теперь два подводных аппарата разделяло не более двадцати метров, и не заметить «Нерпу» было просто невозможно. Именно этого и добивался Сергей Павлов.

В этот момент в командной рубке американской подлодки находилось трое человек: сам капитан субмарины Ричард Мертон, Роберт Хардер и командир «морских котиков» Большой Билл Хаттлен.

– Вот же он, вот! – в страшном возбуждении буквально заорал Хардер. – Я так и предполагал, что этот проклятый русский крутится где-то здесь! На своем еще более проклятом «подводном самолете». Узнаете их «Нерпу», а, Уильям?!

Хаттлен пробурчал что-то маловразумительное, но можно было понять, что «Нерпу» «морской котик» распрекрасно узнал.

– Капитан Мертон, – Хардер настолько забылся, что даже дернул Мертона за рукав, – срочно выпустите по русскому торпеду!

Ричард Мертон, который после «подвигов» цэрэушника смотреть на того без омерзения не мог, брезгливо отстранился.

– Вы еще глупее, чем мне сначала показалось, – произнес он с презрением. – Какая, к морскому дьяволу, торпеда? Пускать торпеду по такой маленькой и подвижной цели попросту бессмысленно. Я ни за что не отдам такой приказ. И не надо лишних слов о вашей руководящей роли в операции. От обязанности хоть немного шевелить мозгами она вас не освобождает. Вот он вполне мог бы поразить нас своим оружием, но, как видите, этого не делает. Просто уходит.

– Так, по крайней мере, преследуйте его, – завопил Хардер, – не выпускайте из вида! Вы что, не понимаете, – он же ищет тут пропавший спутник! Он же может нас вывести на него!

«Скорее уж увести от него, – подумал Мертон, мнение которого об умственных способностях Хардера упало ниже самой низкой отметки. – Но это твое распоряжение я выполню, это все же не торпеду пускать!»

И началось то, что Полундра назвал «детской игрой в пятнашки». «Нерпа» рядом с неповоротливой американской субмариной выглядела как рыбка-лоцман рядом с акулой. Павлов откровенно дразнил американцев. Он постоянно менял направление движения, то уходил круто вверх, то спускался к самому дну, то закладывал лихие виражи вокруг американской подлодки. И при этом планомерно и осторожно уводил преследователей все дальше и дальше от расщелины, в которой лежал утерянный спутник. Он специально не отрывался далеко, хотя, включив форсаж, мог сделать это без труда: максимальная скорость «подводного самолета» была значительно выше, чем у американской тактической подлодки. Самое любопытное, что Ричард Мертон прекрасно понимал всю бесполезность преследования, опыта американскому капитану было не занимать. Однако продолжал выполнять приказ Хардера, постепенно увлекшись азартом погони.

Так в стылых глубинах Гренландского моря продолжалась эта странная игра двух боевых подводных аппаратов, двух созданий инженерного гения разных стран…

Полундре особенно нравилось проделывать такой трюк: он опускался к самому дну и прятался от преследователей за громадными моренными валунами. Американская подлодка, сердито поревывая дизелями, вынуждена была почти ложиться брюхом на грунт. В эти моменты она поразительно напоминала разозленную охотничью собаку, вдруг сбившуюся со свежего следа. Погоня продолжалась уже более двадцати минут.

Павлов посмотрел на индикатор заполненности своего комбинированного дыхательного аппарата и озабоченно нахмурился под маской. Дыхательная смесь почти закончилась! Это означало, что «игру в пятнашки» пора прекращать. Нужно было отрываться и уходить наверх, к «Арктуру». Ну, что ж, он как следует закружил американцев, увел их от места первоначальной встречи на расстояние никак не меньше двух-трех миль. Да еще постоянно меняя направление отхода! Оставалось надеяться, что преследователи запутаются в курсовых направлениях и не найдут расщелины со спутником. По крайней мере, найдут не сразу.

Сделав прощальный издевательский пируэт под самым носом американской подлодки, «Нерпа» резко прибавила скорость: Полундра включил форсаж. И буквально через несколько минут, несмотря на сердитый рев дизелей американцев, мини-субмарина словно бы растворилась в подводных сумерках, оставив преследователей с носом.

К «Арктуру» Полундра вышел на последних остатках дыхательной смеси и уже изрядно продрогший. Да, нелегко далось Сергею это погружение! Он взобрался по штормтрапу на борт судна, тяжело опустился на палубу. Рядом с бортом «Арктура» на серо-свинцовых невысоких волнах покачивалась «Нерпа». Ее поднимут без него – он слишком устал…

– Я уж не знал, что и думать! – бросился к только-только снявшему гидрокомбинезон Павлову капитан Мезенцев. – У тебя же, по моим подсчетам, в баллонах ничего, кроме святого духа, не осталось! Ну, как? Неужели нашел?!

– Найти-то я нашел, – слабо улыбнулся Сергей, прихлебывая горячий чай из протянутого ему Мезенцевым стакана, – только, видишь ли, Капитоныч, меня тоже… нашли.

– Неужели американцы? – сразу понял Мезенцев. – Нет, ну навязались же на нашу голову, морскому бы змею их в брюхо! И что ты?

Полундра кратко рассказал Мезенцеву о перипетиях поиска и последующей погони.

– Надеюсь, мне удалось обмануть их, запутать, – закончил Павлов.

Мезенцев с явным сомнением покачал головой:

– Ну, нет! Запутать ты их, возможно, и запутал, но просто так, помяни мое слово, янки от нас не отвяжутся. – Он повернулся к подошедшему вахтенному, выслушал его краткий рапорт. – Надо же, напророчил я! Опять шум их винтов в полукабельтове от нас! Тут как тут! Поднимайте «Нерпу», и будем уходить. Посмотрим, станут ли они нас преследовать. А ты, Полундра, срочно иди отдыхать. Право слово, хоть капитаном у них мой знакомый, мне немного жаль, что у меня нет на борту парочки глубинных бомб! Прицельно я бы их сбрасывать не стал, не воюем все-таки, но в том же полукабельтове, так, для острастки… Ох, не помешало бы!

А Роберт Хардер в командной рубке американской субмарины никак не мог успокоиться:

– Но по такой-то цели, как их судно обеспечения, вы бы торпедой не промахнулись? Что? Даже не хотите обсуждать этот бред? Ладно, я не буду настаивать, хоть ваши слова передам кому следует. Все равно этих русских скоро здесь не будет!

Он злорадно ухмыльнулся.

– Как? Они уходят? – Хардер на минуту задумался. – Нет, преследовать мы их не станем, я не вижу в этом смысла. Срочно погружаемся туда, где нам попался русский подводник, и продолжаем поиски спутника. Пусть Хаттлен готовит свою команду. Пора им поработать.

Полундра зашел в капитанскую рубку «Арктура».

– Не отдыхается мне, Василий Капитоныч, душа как-то не на месте, – ответил он на невысказанный вопрос капитана. – Что там гидроакустики сообщают? Гонятся американцы за нами? Ах, нет? Я почему-то так и предполагал! Это значит, что они решили продолжать поиски и сейчас наверняка обнюхивают дно в месте нашей встречи. Как бы не пришлось мне вскорости нырять снова. Нельзя позволять им заниматься этим совсем без помех!

– Ты что, Сережа! – обеспокоенно возразил Мезенцев. – Сейчас я тебя под воду не пущу, много ли ты там навоюешь в таком состоянии, на тебя же смотреть страшно! Желал бы я знать, куда запропастился пресловутый подполковник медицинской службы? Ни ответа – ни привета, а ведь именно он, в конце-то концов, отвечает за проведение операции! Ты понимаешь, за каким лешим его вообще понесло в Баренцбург? Вот и я тоже не понимаю…

17

Меж тем подполковник Тиняков отнюдь не терял зря времени в шахтерском поселке Баренцбург. Шахтерский-то он шахтерский, но имелось у этого поселка двойное дно, о чем Тинякову по долгу службы прекрасно было известно. Поэтому, покинув борт «Арктура» и оказавшись на берегу, он не торопясь направился по главной улице поселка в сторону шахтоуправления «Арктикуголь». Но зашел подполковник вовсе не туда, а, пройдя еще метров сто, свернул в боковой переулок и оказался перед небольшим двухэтажным деревянным домиком.

С первого взгляда было ясно, что домик этот, несмотря на свой внешне неказистый вид, совсем не простой домик. Окна обоих его этажей были забраны прочными решетками, а дверь внушала настоящее уважение своим несокрушимо-стальным обликом и хитрым «глазком» встроенной телекамеры. Над домиком, контрастируя с его по-деревенски непрезентабельным видом, маячили тарелки антенн космической связи. Сразу видно: серьезные люди в домике обитают! И непростыми делами здесь занимаются…

Подполковника Тинякова, позвонившего в бронированную дверь условным звонком, впустили не сразу. Сначала с минуту кто-то за дверью внимательно разглядывал хитрого вида пластиковую карточку, поднесенную Тиняковым к самому «глазку» телекамеры. И лишь после этого… Да, просто так, с улицы, в такую дверь не войдешь!

Подполковника встретили два молчаливых крепыша в камуфляжках без знаков различия. У обоих парней под мышками что-то весьма многозначительно топорщилось. Ну, ясно что… Тут его пластиковую карточку проверили еще раз, а затем потребовали предъявить еще один документ. Но такая неласковая встреча совсем не озадачила Тинякова, именно этого он и ожидал.

В сопровождении одного из охранников подполковник поднялся на второй этаж и зашел в кабинет, дверь которого тоже оказалась бронированной. После чего сопровождающий оставил Тинякова наедине с хозяином кабинета.

Это был среднего роста худощавый мужчина, с густыми, тронутыми проседью волосами и спокойными карими глазами, внимательно и властно смотревшими из-под мохнатых бровей. Одет он был в неброский серый костюм, но эта штатская одежда сидела на нем так, словно была форменным кителем. Глаза невольно искали на плечах мужчины отсутствующие погоны…

Кабинет был буквально перегружен разного рода хитрой электроникой: два мощных компьютера с отличной периферией, обычный телефон и телефон космической связи, громадный телевизор на столике в углу – плюс что-то еще, совершенно загадочного вида и непонятного предназначения. Вот вам и домик деревенского вида! Ох, обманчива бывает внешность!

– Рассказывайте, Алексей Васильевич, – обратился хозяин кабинета к подполковнику Тинякову. – Что там у вас происходит? Чем вызван ваш визит? Он ведь не планировался… Лишь в экстренных случаях…

По этому обращению, по отсутствию начальственного тона сразу становилось понятно: эти двое встречаются не в первый раз и чины у них примерно одинаковы.

Тиняков пожал плечами и с некоторым раздражением сказал:

– Да ничего особенного не происходит, если не считать того, что в районе поиска появилась американская подводная лодка, которая, как я уверен, занята тем же, чем и мы, то есть поисками затонувшего спутника. Они, Александр Александрович, попытались нас слегка пугануть. Причем непосредственно запугиванием занимался наш, скажем так, коллега.

– Вот даже как? Американская военная разведка? – удивленно откликнулся хозяин кабинета.

– Пожалуй, все же нет, – покачал головой подполковник Тиняков. – Больше похоже на ЦРУ. Я на этих парней в свое время насмотрелся, стиль такой, знаете ли, характерный… Наглый. Самое неприятное заключается в том, что этот тип был уверен в том, чем мы там занимаемся. И сказал об этом открытым текстом.

– Но откуда, черт возьми, они могли так быстро получить информацию? – раздраженно поинтересовался Александр Александрович. – Ладно, допустим, что сам факт падения этого злосчастного спутника они отследили по «Глобусу-2», координаты тоже не проблема, скорее уж это проблема для нас. Но откуда американцам знать, чем конкретно в этом районе Гренландского моря занимается наше гидрографическое судно? Рейс «Арктура» и поставленная ему задача были строго засекречены! Настолько строго, что даже вас на палубу доставили несколько нетрадиционным способом, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – кривовато ухмыльнулся Тиняков. – И такая осведомленность янки меня самого удивляет до крайности. Но факт остается фактом: они знали о нашей задаче. Откуда?

– И теперь активно станут мешать ее выполнению, – досадливо сказал резидент российской военной разведки на Шпицбергене Александр Александрович Васильев. – И вообще пойдет игра на опережение, а все козыри на руках у них, потому что именно они союзники норвежцев! Если подключится норвежское МИД и американский Госдеп… У нас могут возникнуть серьезнейшие дипломатические неприятности!

Тиняков согласно кивнул:

– Вплоть до того, что операцию придется сворачивать! Так-то можно было бы некоторое время компостировать им всем мозги: дескать, «Арктур» занят мирными гидрографическими или, допустим, ихтиологическими исследованиями. Мы же не лишены права заниматься промышленным рыболовством в Гренландском море! Вот вроде бы и изучали, как бы побольше выловить. Но теперь, когда американцы железно уверены, что мы заняты поисками пропавшего спутника…

– Хотел бы я знать, – с нешуточной злостью в голосе сказал Васильев, – откуда у них появилась эта железная уверенность?

Один из телефонов, стоящих на столе Васильева, призывно замяукал. Александр Александрович поглядел на экранчик определителя номера, удивленно нахмурил брови и снял трубку.

– Да. Васильев. Говорите. Я слушаю. Говорите же! Да, я понял, кто на связи.

И больше он на протяжении нескольких минут не произнес ни слова, лишь внимательно вслушивался в женский, как показалось Тинякову, голос, доносившийся из трубки. Голос этот был предельно взволнованным, он буквально захлебывался словами.

Подполковник Тиняков насторожился: Александр Александрович стремительно менялся в лице, бледнея прямо на глазах. На лбу Васильева появилась россыпь крупных капель пота. Ясно было видно: то, что он слышит, буквально потрясает его. Это что же надо сказать человеку его уровня и закалки, чтобы за несколько минут привести его в подобное состояние?! Он медленно и осторожно, словно гранату со вставленным запалом, положил телефонную трубку, вытер со лба пот…

– Катер? Телевидение? Так быстро?! – с несказанным удивлением произнес Васильев, обращаясь даже не к Тинякову, а к самому себе. – Какой-то бред. Этого же попросту не может быть!

– Кто это с вами говорил? – обеспокоенно спросил Тиняков.

– Это неважно. Но, похоже, у нас начались настоящие неприятности! Срочно включайте телевизор, подполковник, и отыщите норвежский государственный канал. Я что-то встать толком не могу: от таких новостей прихватило сердце. Как клещами сжало…

Тиняков, поняв, что происходит что-то действительно запредельно поганое, метнулся к «Панасонику». Норвежский канал отыскался сразу. По нему в этот момент передавали какую-то мыльную оперу, очередной сериал местного изготовления. Но вдруг картинка на экране поплыла, появилась заставка: «Экстренный выпуск новостей». Тиняков, в отличие от резидента Васильева, норвежского языка не знал, но то, что замелькало на экране минутой позже, было настолько красноречиво, что слов и пояснений не особенно и требовало!

Да, ничего не скажешь, крепкими профессионалами оказалась норвежская съемочная группа во главе с бородатым режиссером! На экране творилось такое, что только в фильм ужасов вставлять… Изуродованные трупы, плавающие среди обломков в пятне расплывшейся по волнам солярки, снятые сначала панорамно, а потом и крупным планом. Смотреть на это было жутко. Уже затем, под конец, показали интервью с разъяренными экологами, это еще выше подняло эмоциональный накал передачи.

– Что они сказали? Какой комментарий? – обеспокоенно спросил Тиняков хозяина кабинета, дождавшись, когда выпуск новостей закончился.

– А такой, – мертвым голосом отозвался Александр Александрович, – что русские военные моряки с корабля «Арктур» расстреляли гринписовский катер. Весь экипаж катера погиб. Ну, и «норвежское правительство примет самые решительные меры»… Вы представляете, какими они будут, эти меры? После такой вот передачи? Да мы до Судного дня не отмоемся!

– Постойте-ка, какой еще катер? – Теперь уже и Тиняков побледнел. – Да, мы встречались с катером экологов, у них тут совсем рядом международная база. Но встреча была исключительно мирная, о каком обстреле может идти речь?! Кстати, это было уже после контакта с американской подлодкой. Там, на катере, был еще какой-то русский мужичок отсюда, из Баренцбурга. Он, кажется, даже сумел немного помочь нам: уточнил координаты точки падения, что-то такое видел, ну и…

– Да при чем тут мужичок! – буквально взорвало Васильева. – Вы видели, что они показали?! Это тянет на международный трибунал в Гааге! Но все это – полнейший бред: на «Арктуре» попросту нет оружия, из которого можно было бы расстрелять хотя бы шлюпку! Что, капитан Мезенцев из табельного «Макарова» этот экологический катер утопил и положил весь его экипаж? Да, у них на борту была «Нерпа», а она может дел понатворить. Но! Про «Нерпу» в репортаже ни словечка, а сказано, что последнее сообщение с катера: «Нас обстреливают с русского судна!» Что, еще раз повторяю, есть законченный бред пополам с паранойей: с какой бы стати «Арктуру» кого бы то ни было обстреливать?

Подполковник Тиняков только руками развел:

– На мой взгляд, Александр Александрович, вывод вполне однозначен – это провокация. Но, отдадим противнику должное, проведенная мастерски.

– И что вы, Алексей Васильевич, посоветуете предпринять в такой вот развеселой ситуации? – устало поинтересовался резидент. – Дружно утопиться? Благо море в двух шагах…

– Ну, не так уж сразу, – тоже устало отозвался подполковник. – Просто ситуация вышла за пределы нашей с вами компетенции. Нужно связываться с центром. С генералом Шаховским и контр-адмиралом Сорокиным. У них звезды побольше наших, а про возможности уж и не говорю. Старый армейский принцип: пусть начальство решает! И делать это нужно чем скорее, тем лучше!

– А вот здесь вы, пожалуй, правы, – после недолгого раздумья согласился Васильев и поднял трубку спецтелефона космической связи. – Но говорить с генералом будете вы. Согласны?

18

А в Мурманске, в кабинете начальника оперативного управления штаба Северного флота контр-адмирала Сорокина, несмотря на позднее уже время шло совещание. Помимо генерала Шаховского присутствовали и другие высокие чины, как флотские, так и представители военно-космических сил. Так что от звезд на погонах буквально в глазах рябило!

Настроение у всех собравшихся было отвратительное: обсуждался «инцидент на Шпицбергене» и его возможные последствия. Последствия же эти обещали стать самыми погаными. С мировым общественным мнением шутки плохи! Расстрел гринписовского катера российскими военными моряками стал настоящей сенсацией. Завтра все газеты мира дадут эту информацию на первых полосах, да еще с соответствующими иллюстрациями, о которых позаботились норвежские телевизионщики. И тут уж такое начнется!

Люди, собравшиеся на это позднее совещание, были достаточно опытными и неглупыми. Никто из них не сомневался, что гидрографическое судно «Арктур» не обстреливало катер экологов. Это, однако, ничего не меняло: на обвинения норвежцев надо было как-то отвечать!

– Как вы считаете, что предпримут норвежцы? – обратился к присутствующим Сорокин. – Какие у них есть варианты поведения?

– Много у них вариантов, – мрачно сказал Шаховской. – Прежде всего – дипломатический демарш. Скажем, отзыв своего посла. Или объявление персонами нон грата всех наших дипломатов в Норвегии. Или ликвидация нашего консульства на самом архипелаге. Почти наверняка – закроют «Арктикуголь». Или еще что-нибудь в том же духе. В любом случае, это станет международным скандалом мирового масштаба. Если что-то подобное произойдет, то погоны с нас, господа офицеры, упорхнут не хуже перелетных птичек!

– Да не о наших погонах сейчас надо думать, – с досадой произнес контр-адмирал, – а о том, как спасать положение! Хорошо, а на силовые акции они пойти могут, как вы считаете?

– А почему же нет? – вступил в разговор немолодой полковник с петлицами военно-космических сил. – Да сколько угодно! Норвежцы, прошу не забывать, члены НАТО. При необходимости они обратятся к своим союзникам, к тем же американцам, у которых в том районе немало военных кораблей. И попросту задержат наше гидрографическое судно, арестуют его. Вместе со всем экипажем! Я бы на их месте именно так и поступил. После чего начнутся допросы членов экипажа.

– Вот и я этого опасаюсь, – горько сказал Сорокин. – Потому что тогда у них появятся самые широкие возможности для любых фальсификаций. Если «Арктур» вместе с командой будет арестован, то нам точно не оправдаться!

– Я вообще не очень понимаю, почему мы должны оправдываться, – зло сказал генерал Шаховской. – Какие у них доказательства? По сути – только одно. Эта непонятная радиограмма, принятая на гринписовской базе. А потом еще и подтвержденная. Не могу представить, что заставило этого эколога дать в эфир этот бред! Затем же пошли чистые эмоции. Но! Если отвлечься от радиограммы, то сам факт обстрела становится недоказуем!

Сорокин недовольно покачал головой:

– Это вы слишком, Олег Васильевич. Кто-то же их обстрелял и потопил! Трупы-то в наличии, никуда от этого не деться. Меня во всей этой истории смущает еще одно странное обстоятельство: каким чудом норвежские телевизионщики столь оперативно узнали о потопленном катере? Такое впечатление, что кто-то им сообщил об этом чуть ли еще не до того, как по катеру открыли огонь.

– А вам не приходит в голову, Петр Николаевич, – задумчиво произнес Шаховской, – что это сообщение могло исходить как раз от тех, кто в действительности расстрелял и потопил этот катер? Вот только кто бы это мог быть? У нас там, на архипелаге, неплохая резидентура. Пожалуй, стоит передать в Баренцбург, чтобы поработали в этом направлении. Если бы они вышли на истинных виновников трагедии, то это решило бы все наши проблемы.

– Ну, это то ли будет, то ли нет, – с досадой махнул рукой контр-адмирал. – А наша главная проблема сейчас – возможный арест «Арктура»! Потому что тогда вся операция по поиску и подъему пропавшего спутника буквально, извините за выражение, накрывается медным тазом! Мы не можем допустить провала операции, поиски необходимо продолжать, но я ума не приложу, как это сделать!

Дверь адмиральского кабинета отворилась, и к генералу Шаховскому быстрым шагом подошел офицер с капитанскими погонами. Участники совещания посмотрели на него с некоторым недоумением: с какой стати этот капитан нарушает ход их работы? Не место капитанам на сверхсекретных совещаниях такого уровня!

Офицер меж тем склонился к генералу и тихо, чтобы никто, кроме Шаховского, не расслышал его слов, сказал:

– Товарищ генерал, вас срочно вызывают на связь. Звонок по спецкоду.

Шаховской спустился в подвал здания штаба, где была оборудована комната спецсвязи. Поднял телефонную трубку:

– Генерал Шаховской. Говорите, я слушаю вас.

– Говорит подполковник Тиняков из Баренцбурга, – раздался голос в трубке. – У нас возникли серьезнейшие проблемы. Существует реальная угроза того, что наше гидрографическое судно будет арестовано. Если «Арктур» срочно не покинет норвежские территориальные воды, то это случится почти наверняка!

«Вот оно, – подумал Шаховской, сжимая трубку спецсвязи так, что пальцы побелели. – Только что об этой угрозе шла речь на совещании, а теперь, пожалуйста, – подтверждение из Баренцбурга. Я недолюбливаю Тинякова, но профессионал он крепкий. И если поднимает тревогу, выходит на спецсвязь, значит, припекло их там так, что дальше некуда».

– Что нам предпринять? – продолжал Тиняков. – Каково будет ваше решение? После провокации с норвежским катером «Арктуру» остается только спасаться бегством!

«Ну да, – покачал головой генерал, – и тем самым, во-первых, практически расписаться в своей вине, а самое главное – провалить операцию! Что же делать?»

– Вот что, – медленно проговорил он, – окончательное решение я оставляю на ваше усмотрение. Вам там виднее, на месте. Но допустить, чтобы спутник подняли американцы, мы не имеем права. Делайте что угодно, но предотвратите это.

«Ну, догадайся, – лихорадочно думал Шаховской, – что не могу я отдать тебе прямой приказ наплевать на все нормы международного права!»

– То есть вы предлагаете нам выкручиваться самим? – дрогнувшим голосом спросил подполковник Тиняков.

– Вот именно. Вы не мальчик и должны… – генерал многозначительно помолчал, – понимать ситуацию! Раз уж вас угораздило угодить в хитрую ловушку, так думайте там, на месте, как из нее выбираться. Изворачивайтесь как хотите, но выполнение полученного вами еще в начале рейда «Арктура» приказа обеспечьте! Иначе, учтите, можете остаться без погон. Я, кстати, тоже…

– Понял вас. Итак, окончательное решение вы передоверили мне, – в голосе Тинякова явственно слышалась ирония. – Что ж… Буду решать. На этом связь заканчиваю.

Шаховской покинул комнату спецсвязи и вернулся в кабинет контр-адмирала Сорокина. Однако сообщать о содержании своего разговора с Тиняковым участникам оперативного совещания он пока не стал. Генерал решил поговорить об этом позже и только с одним человеком – Петром Николаевичем Сорокиным.

19

А на «Арктуре» к тому моменту, когда Тиняков выходил на связь с генералом Шаховским, уже знали, в каком чудовищном преступлении их обвиняют. Норвежская правительственная радиостанция чуть ли не каждый час передавала в эфир сообщение о гибели экологов, злодейски расстрелянных русскими моряками, вскоре присоединились и шведы…

Мезенцев и Полундра в капитанской рубке бурно обсуждали случившееся. Отдохнуть хоть немного Павлову так и не удалось, какой уж тут отдых!

– Какая же чудовищная провокация! – возмущался побледневший от гнева капитан Мезенцев. – И с какой жестокостью!

– Я уверен, – сказал Полундра, – что это дело рук наших американских знакомых. И основная их цель – заставить нас убраться отсюда. Сбежать. Так вот, сбегать мы не будем! Даже если норвежцы попытаются задержать наше судно. Потому что это значило бы играть по сценарию американцев, по навязанному ими плану. Кроме того, это автоматически приведет к срыву задания, которое вполне может быть выполнено: самое сложное сделано, спутник я отыскал! И теперь, если я не выполню приказ, то я просто не смогу посмотреть в глаза адмиралу Сорокину! А провокация американцев рано или поздно выйдет наружу. Кстати, что там с их подводной лодкой? Вызови гидроакустика, Капитоныч, мне не дает покоя, что они шарят там по дну и того и гляди отыщут спутник! Ведь из-под носа уведут…

Полундра как в воду глядел! Доклад гидроакустика не оставлял сомнений: американская субмарина ходит длинными галсами у самого дна именно в том районе шельфа, где в найденной Павловым расщелине лежит спутник.

– Самое дурное начнется, – схватился за голову Сергей, – когда они догадаются сменить тактику поиска. Просто лягут там на грунт, включат прожектора и выпустят подводных пловцов.

– Если они уже этого не сделали, – проворчал Мезенцев, – параллельно с галсированием. Тут ты прав, Сережа, тогда обязательно найдут! И боюсь, достаточно быстро.

– Все, Капитоныч, готовьте «Нерпу» к спуску! И не отговаривай меня. Я должен им помешать! Я неплохо знаю их «морских котиков», это опытные и хваткие ребята с отличной подготовкой. И если не мне, то остановить их некому.

В голосе Полундры было столько непреклонной волевой уверенности, что капитан понял: Сергей не отступит!

Но со спуском мини-субмарины на воду пришлось повременить. Раздался сигнал вызова рации, Мезенцев щелкнул тумблером приема, и послышался слегка искаженный помехами, но легко узнаваемый голос Тинякова.

– Капитан? Слушайте мой приказ. Немедленно, самым полным ходом, покидайте акваторию Шпицбергена и уходите в наши территориальные воды!

Мезенцев и прекрасно расслышавший слова подполковника Полундра в недоумении переглянулись. Как? Бежать сейчас, когда они в шаге от цели?

– Но как же так? – проговорил в рацию Мезенцев сразу севшим голосом. – Мы же не выполнили задание командования!

– Вы что, не в курсе того, в чем вас обвиняют?! – В голосе Тинякова звякнул металл. – Сейчас не до спутника, вас в любой момент могут арестовать. Сейчас надо срочно сматываться туда, где натовцы бессильны! Поближе к Мурманску. Туда они не сунутся, а соответствующие службы займутся разоблачением их провокации. Но в Гренландском море после того, как нас так подставили, нам делать нечего!

– Но подполковник…

– Нет.

– Подполковник, послушайте…– голос Мезенцева дрожал от негодования на это трусливое решение Тинякова.

– Нечего тут слушать. И обсуждать – нечего. Мое решение окончательно и бесповоротно. И знайте, что право принимать такое окончательное решение я только что получил от нашего командования! Мне такое право дал лично генерал Шаховской, так что любые споры бесполезны. Вы немедленно уходите. Это приказ, а я напомню вам, что в армии и на флоте приказы не обсуждаются, а безоговорочно исполняются. И я требую безоговорочного исполнения своего приказа, – подвел черту Тиняков. – Я заканчиваю связь.

Поникший, сразу как-то постаревший Василий Капитонович Мезенцев положил умолкшую рацию на стол, поднял взгляд на Полундру, напряженно молчавшего во время этого диалога, и виновато развел руками:

– Ничего не попишешь, Сережа. Придется уходить. В одном этот трусоватый подполковник прав: приказы не обсуждаются! Я просто вынужден подчиниться…

И тогда Полундра решился:

– Послушай, Капитоныч… Ведь ты же не доложил этому хлыщу, что я успел вернуться с поиска?

– Нет, – несколько растерянно ответил капитан. – И что из того?

Павлов возбужденно ходил, почти бегал по рубке. Пришедшая в голову идея все больше увлекала Полундру.

– А вот что: ты доложишь ему, что я не возвращался на «Нерпе» к «Арктуру». А когда ты связался со мной по рации и приказал срочно возвращаться, чтобы выполнить его распоряжение и всем вместе смыться отсюда, якобы я отказался подчиниться! Короче говоря, всю ответственность за судьбу операции я беру лично на себя. Мы с «Нерпой» остаемся, чтобы помешать американцам поднять спутник. В самом крайнем случае я уничтожу его торпедой. Им он, во всяком случае, не достанется! Для меня сейчас самое главное – это выиграть время!

Мезенцев потрясенно смотрел на своего друга.

– Сергей, ты понимаешь, о чем ты меня просишь? Если твой план не сработает, то с тебя заживо спустят шкуру. Про звездочки я уже не говорю.

– Если мой план не сработает, то сдирать, скорее всего, будет нечего, – тихо ответил Павлов. – И не с кого. Но иного выхода я для себя не вижу. Я офицер, и офицерская честь для меня не пустой звук. Лучше погибнуть, чем поступиться честью. Так что «Нерпу» мы сейчас все же спустим на воду. Пойми, Капитоныч, так надо. Я просто не могу иначе!

Капитан Мезенцев глубоко задумался. Он знал старшего лейтенанта Сергея Павлова не первый год и, зная этого человека, понимал: Полундра не отступит, отговаривать его бесполезно. Кроме того, в глубине души капитан и не хотел отговаривать Сергея! При всей своей безумной авантюрности план Полундры имел шансы на успех, а Василий Капитонович Мезенцев привык ставить интересы Родины превыше всего. И если во имя этих интересов нужно было рискнуть… Пожалуй, он и сам на месте Павлова поступил бы так же! К тому же капитан помнил, как и все на Северном флоте, сколько раз Полундре удавались безумные по своей отчаянной храбрости и риску дела.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Я помогу тебе, Сережа. Давай подумаем, что тебе необходимо взять с собой. Ведь судна обеспечения рядом уже не будет!

Обрадованный Павлов крепко пожал руку капитана Мезенцева:

– Я был уверен в тебе, Капитоныч! С собой? У «Нерпочки» есть небольшой багажный отсек. Обычно его используют при отборе проб донных грунтов. Много туда не войдет, так что самое необходимое. Прежде всего, запасные баллоны для моего комбинированного аппарата, причем проверь, чтоб они были наполнены под завязку. Перезаряжаться мне будет негде. Потом… Оружие, лучше всего укороченный «калаш», у нас, по-моему, пара таких на борту имеется. Хоть мы и мирное судно… Бинокль у меня свой, это мой талисман. С ним плавал сам Александр Маринеско! Ну, бинокль много места не займет. Теплую одежду. Неизвестно, где и как долго мне придется отсиживаться, а ночи здесь холодные даже в августе. Что еще? Небольшой запас продовольствия на первое время. Сушеное мясо, шоколад, прессованные орехи. Словом, обычный спецназовский набор. Затем буду как-нибудь выкручиваться с пропитанием. Если оно у меня будет, это «затем». Немного спирта. Пожалуй, все. Должно бы поместиться.

«Нерпа» не подвела своего хозяина – все поместилось в ее небольшой, но очень емкий багажный отсек. Полундра натягивал на себя утепленный гидрокостюм, прилаживал комбинированный аппарат, а мини-субмарина уже покачивалась на волнах у борта «Арктура», дожидаясь его. Перед тем как спуститься по штормтрапу вниз, к верной «Нерпе», Павлов подошел к Мезенцеву. Пора было прощаться. Друзья обнялись, еще раз крепко пожали друг другу руки.

– Ты вот что, Капитоныч, – несколько смущенно обратился Сергей к Мезенцеву, – если случится что… Ну, ты понимаешь… Не на легкую прогулку иду. Найди в Североморске мою жену, Наталью. Объясни ей, что случилось. Скажи, что ее муж не был предателем!

Мезенцев молча кивнул. А что тут скажешь?! Риск-то действительно запредельный! Все может произойти, в том числе и самое печальное…

Уже когда Павлов подошел к штормтрапу, капитан окликнул его:

– Сергей, не забывай, что и здесь живут русские люди, в том же Баренцбурге. В случае чего, я уверен, они тебе помогут!

– Не забуду, – улыбнулся Полундра, перенося ногу через борт ставшего ему таким родным «Арктура». – Чтобы русские да русскому не помогли?

И вот он снова качается на холодных волнах Гренландского моря.

«Но на этот раз совсем один, – подумал Павлов, провожая взглядом уходящее полным ходом гидрографическое судно. – Как же, однако, поступить дальше? Прежде всего нужно найти что-то вроде лежки для нас с "Нерпой". Этакую норку, где американцам меня не достать. И вот уже оттуда, имея место, куда можно отступить при необходимости, мы отправимся в набег на обнаглевших янки. То есть мне нужен фьорд, где можно было бы укрыться в скалах. Причем расположение скал должно быть такое, чтобы "Нерпа" прошла, а американская подлодка – нет».

Павлов стал напряженно вспоминать лоцию тутошних берегов, которую давал ему Мезенцев. И понял, что знает такое место! Отличный фьорд, узкий и скалистый, около норвежского поселка Лонгйир. Американцы, если дело дойдет до преследования, там неминуемо застрянут. А главное – совсем недалеко, минутах в двадцати, если идти полным ходом.

Полундра решил пока не погружаться, а вести «Нерпу» в надводном положении. Следовало поберечь аккумуляторы, которые использовала его мини-субмарина, когда шла под водой, а бензина у него – полные баки. Да и дыхательную смесь стоило поберечь! Кроме того, на поверхности все же значительно теплее, чем на глубине, а отогреваться ему негде: судна обеспечения у него больше нет! Рассчитывать приходится только на себя… А засечь его перемещение некому: море пустынно. Волна небольшая, «Нерпа» с такой справится легко. Итак, решено!

Сергей направил «Нерпу» носом в сторону Лонгйира и включил мощный двигатель. Взревел мотор, винты «Нерпы» взбили пену, и вот она уже выходит на глиссирование. За кормой остается белый след, контрастный на свинцовой поверхности Гренландского моря, словно штрих мела на школьной доске. А из-под носа глиссирующей мини-субмарины вырываются мириады брызг, ярко сверкающих в лучах низкого заполярного солнца.

Павлов почувствовал себя в своей родной стихии. На сердце у Полундры вдруг стало удивительно спокойно. Он принял верное решение! Он снова активно действует, и еще посмотрим, кто кого!

А в это время на борту гидрографического судна «Арктур», полным ходом удалявшегося в направлении, противоположном тому, по которому Павлов вел свою «Нерпу», шел невеселый разговор. В капитанской рубке были двое: сам Мезенцев и его помощник.

– У Полундры мало шансов, – расстроенно делился капитан своими мыслями. – Почти наверняка он проиграет и, скорее всего, погибнет. Он поступил бессмысленно, неразумно и нелогично. Но именно за это я его очень уважаю, и не только я. Весь флот. Не за красивые глаза Сережу Павлова Полундрой прозвали!

– А я верю в Сергея! – возразил старпом. – Такие парни, как Полундра, в огне не горят и в воде не тонут.

– Вот уж последнее в его отношении – чистая правда! – невесело усмехнулся капитан. – Утонуть он наверняка не утонет, но вот под огнем ему побывать, скорее всего, придется. Знал бы ты, как тяжело у меня на душе! Словно мы его предали! Но я не мог не выполнить прямой приказ.

– Ничего, Василий Капитонович, – сказал старпом, стараясь как-то успокоить своего мастера. – Вот увидишь, он вернется живой и с победой. А с приказом этим… Что-то очень не так с этим приказом!

Капитан Мезенцев только мрачно кивнул в ответ на эти слова. Он тоже был уверен, что с приказом все очень не в порядке!

20

Меж тем у американских подводников дела пошли на лад! Та же следовая борозда, что вывела к расщелине Полундру, в конце концов попалась на глаза и им. А будучи людьми опытными и неглупыми, они сделали тот же вывод, что и Сергей: спутник в расщелине! Так что опасения Полундры оправдались в полной мере. Правда, вот потом начались у американцев серьезные проблемы. Мало найти, цель-то какая? Вытащить! А как его вытаскивать?

Сначала в ход пошла хваленая американская техника. В расщелину сверху запустили «морского пса» – автономный подводный аппарат с дистанционным управлением и видеокамерой. Лодка, как и предполагал Полундра, лежала перед расщелиной на грунте и освещала ее темные извивы своими мощными прожекторами. А «морской пес», управляемый с лодки по радио, спустился вниз, к самому дну. Картинка с видеокамеры шла прямо на экран в командной рубке субмарины. Ничего не скажешь, техника впрямь неплохая!

Тут-то и обнаружилось несколько неприятных сюрпризов. Оказалось, что спутник мало того что лежит на самом дне расщелины, так над ним еще нависает скала! Как его из-под этой скалы вытаскивать – не очень ясно. Тогда Роберт Хардер принял решение осмотреть дно и расположение спутника повнимательнее, уже не с помощью технических средств, а человеческими глазами. То есть в дело вновь должны были вступить «морские котики» Хаттлена, которые и обнаружили борозду, приведшую американцев туда же, куда и Павлова. Но «котики» тоже не из железа сделаны, это только наш Полундра такой двужильный! После нескольких часов подводного поиска американские водолазы замерзли и устали. Большой Билл в ультимативной форме потребовал от Хардера, чтобы его парням дали отдохнуть хотя бы час! Ну и, понятно, чтобы оплата их работы шла в двойном размере! Хардер было взбесился, но ничего поделать не смог. Подумав немного, он решил, что поскольку от русского судна он с помощью своего ловкого хода избавился, то время перестало иметь решающее значение. Пришлось всплывать, потому что оставаться на глубине было глупо: регенерированный воздух надоел всем до рвоты. А почему бы не всплыть, если русских больше нет поблизости, – они удрали в свои территориальные воды? Всплыли.

Хардер и представить себе не мог, что один русский поблизости все-таки был! В скалах небольшого фьорда затаился Полундра со своим мощным биноклем. Теперь, когда он нашел себе убежище – скалистый фьорд около Лонгйира вполне оправдал его ожидания! – Павлов, оставив там «Нерпу», отправился в этот разведывательный рейд к месту падения спутника. «Нерпу» он надежно спрятал, поставив на автопилот на глубине пяти метров в устье фьорда. Он вернется за ней, когда придет пора решительных действий. А сейчас – разведка! Этот небольшой фьордик, в скалах которого он сейчас сидел, Сергей присмотрел еще вчера. Здесь получился идеальный наблюдательный пункт: его обнаружить невозможно, а у него поверхность моря над местом падения спутника – как на ладони! Вот и американская лодка всплыла, давненько не виделись. И чем же они собираются заниматься? Полундра зло сплюнул и плотнее прижал к глазам окуляры своего бинокля.

Так. Понятно. Собираются спускать водолазов прямо отсюда, с поверхности. Из этого можно сделать только один вывод: расщелину они уже нашли и сейчас намереваются ее детально исследовать. Теперь им там подлодка не нужна: хватит и ручных фонарей. Вот они, знаменитые «морские котики». Ишь, мордастые какие! Так, и аппаратики у них такого же типа, что и у него. Комбинированные «Оксиджеры». Это надо учесть на будущее. Но оборудования для подъема у этой четверки с собой не просматривается. Значит, именно исследовать, а с подъемом у американцев намечаются какие-то сложности. Знать бы, какие! Эх, какая досада, что ему тогда помешали спуститься туда, давно бы стало все понятно. Ну что же, подождем их всплытия. И если после этого американцы начнут готовить подъемное оборудование, то по тому, каким оно будет, можно о многом догадаться! Вот тогда придет пора срочно возвращаться за «Нерпой», мчаться на ней сюда и, возможно, принимать бой. А пока рано. Нужно разобраться в их действиях… Когда фактов недостаточно, пытаться делать выводы, строить теории и планировать силовые акции в лучшем случае глупо, а в худшем – небезопасно. Это Сергей усвоил накрепко.

Четверо «морских котиков» во главе с самим Большим Биллом Хаттленом ушли под воду. Встретить там противника они не боялись: были уверены, что русский спецназовец вместе со своим глубинным аппаратом удирает на «Арктуре».

Американцы пробыли на глубине довольно долго, не меньше часа. Павлов терпеливо ждал. Но вот вся четверка «котиков» показалась на поверхности. Помогая друг другу, они взобрались на ходовой мостик субмарины и по очереди исчезли в ее люке.

«Сейчас последует их доклад начальству, – подумал Полундра. – Эх, вот бы послушать! Что же они там обнаружили?»

Ничего особо веселого американцы в расщелине не обнаружили!

– Спутник лежит крайне неудобно, – докладывал Хаттлен. – Мы его еле отыскали в этой проклятой дыре. Он почти незаметен! Спрашиваете, почему? Потому что почти полностью погрузился в донные отложения. И завяз в них! Причем, накрепко завяз! А тут еще эта чертова скала, которая нависает над ним. И я не очень представляю, как мы сможем его оттуда извлечь.

– Что скажете, Ричард? – обратился Хардер к капитану Мертону. – Вы опытный подводник, это вопрос по вашей части. Я знаю, что я вам крайне неприятен, но мы должны сделать наше общее дело. Вы офицер, и у вас есть приказ. А со всем остальным разберемся дома, в Штатах. Итак, каковы будут ваши соображения?

Роберт Хардер был настолько противен капитану Мертону, что он старался даже в его сторону не глядеть. Но приказ есть приказ, к тому же никого убивать не предстояло! Требовалось решить чисто техническую задачу. И Мертон приблизительно представлял, как ее можно решить.

– Под объект, который мы собираемся поднимать, – начал капитан, по-прежнему не глядя на Хардера, – нужно подвести несколько прочных тросов. Это могут сделать люди Хаттлена. Затем они же прикрепят к верхним концам этих тросов понтоны. После чего в понтоны на глубине из баллонов подается сжатый воздух через специальные редукторы. Если подъемная архимедова сила окажется достаточной, то понтоны всплывают вместе со спутником.

– А если не окажется? – резко перебил его Хардер.

– Подъемная система «Ниппер», работу которой я сейчас описал и которая имеется на моей подлодке, – пожал плечами Мертон, – позволяет развивать усилие до семидесяти тонн. Если уж этого не хватит… Тогда – извините! Ничем не могу помочь!

Слово «ниппер» на английском означает и «клешня», и «тащить». Остроумное название придумали американцы для своей подъемной системы!

– Да, но как же мы подведем тросы под объект? – возмутился Большой Билл. – Я ведь четко обрисовал вам его положение: спутник засел в плотном донном грунте. Что, моим людям на почти стометровой глубине лопатами под него подрываться?! Слуга покорный! Сами этим занимайтесь.

– Ну, зачем же лопатами, – усмехнулся Мертон. – У вас будут ручные гидромониторы, работающие, опять же, на сжатом воздухе.

– Это еще что такое? – недовольно буркнул Хардер. – Говорите человеческим языком, капитан!

– А вы слабо разбираетесь в простейшей технике, – с иронией заметил Мертон. – Вот разве что в пулеметах… Гидромонитор – это что-то вроде пожарного брандспойта, только помощнее. Дает сильную направленную струю воды, которая размывает песок с илом, то есть те самые донные отложения, в которых застрял наш объект. Так что с их помощью мальчики Хаттлена промоют под спутником что-то вроде небольших тоннелей. А потом заведут в них тросы «Ниппера».

– А что собой представляют понтоны? – продолжал повышать свой технический уровень Хардер.

– Это просто большие резиновые мешки. Но! Должен предупредить всех: подъемная система у меня на лодке только одна. Поэтому обращаться с ней следует осторожно! Если часть понтонов получит повреждения, потеряет герметичность, то за новыми мешками придется отправляться на базу в Рейкьявик.

– Хорошо. Мне все понятно, – подытожил Хардер. – Готовьте следующую четверку с этими… мониторами, Хаттлен. Отправляйте парней вниз, и пусть начинают работу.

В отличие от Роберта Хардера, Сергей Павлов прекрасно знал, что такое гидромониторы и для чего они применяются. Поэтому Полундре тоже стало все понятно, стоило ему увидеть четверку «котиков», вооруженную водометным оборудованием.

«Вот теперь у них пошла серьезная работа, – подумал Павлов. – Раз потребовалась промывка, значит, спутник засел крепко, и некоторое время они провозятся. А потом? Скорее всего, будут цеплять его "Ниппером", это стандартное оборудование на американских тактических подлодках. Пора мне возвращаться за "Нерпочкой". И уже на ней – снова сюда. Разведка закончена, настала пора решительных действий!»

Полундра легко скользнул в воду и, опустившись чуть ниже ее поверхности, мощно заработал ластами. Он не должен был опоздать!

21

А в «хитром домике» шахтерского поселка Баренцбург в это время разыгралась прямо-таки драматическая сцена!

Подполковник Тиняков, приняв решение отправить «Арктур» подальше от Шпицбергена, с самого начала предполагал, что оно на гидрографическом судне большого восторга не вызовет. Это же надо! Капитан Мезенцев чуть ли не отказался подчиняться его приказу! Герои, понимаешь, нашлись!

Васильев, который слышал оба разговора Тинякова – и с генералом Шаховским, и с капитаном «Арктура», – также отнесся к решению Тинякова неодобрительно. Но ничем не показал этого: в конце концов, за операцию отвечает Тиняков, а у него своих хлопот полон рот.

Тиняков же решил проверить, насколько точно выполняется его приказ, и вновь вызвал по рации «Арктур». Вот тут-то подполковника и огорошили!

– То есть как это старший лейтенант Сергей Павлов отказался вернуться на борт?! – в настоящем бешенстве орал Тиняков. – Да вы понимаете, что такое говорите?! Это же… Это же прямое неисполнение приказа! Преступление… Дезертирство… А «Нерпа»? Так он был на «Нерпе» и вместе с ней исчез в неизвестном направлении?! Знаете, капитан Мезенцев, у меня просто нет слов! Вы были обязаны найти его и вернуть!

В капитанской рубке «Арктура» Мезенцев только усмехнулся в усы. Он точно знал, как ему парировать этот взрыв начальственного гнева! Тиняков сам загнал себя в ловушку.

– Я был обязан выполнять ваш приказ, подполковник, – спокойно ответил он. – Напомнить вам его содержание? Уходить немедленно! Все мои возражения вы игнорировали. Вот я и ушел немедленно. Так когда же мне было искать Полундру? А главное, где бы я его искал? «Нерпа» ведь под водой плавает, а Гренландское море большое.

– Ваш П-полундра, – Тиняков аж заикаться стал от возмущения, – пойдет под трибунал! Если он вообще вернется, потому что все это очень и очень настораживает. Что, он собрался геройствовать в одиночку?! Ни за что не поверю! Так каковы же мотивы поведения Павлова? Куда, а точнее, к кому он увел засекреченную мини-субмарину?

Мезенцев вновь усмехнулся, подумав, что такие люди, как Тиняков, всех подозревают в самых гнусных намерениях. Где там Тинякову понять Полундру!

– О мотивах своего поведения Павлов расскажет вам сам, когда вернется, – спокойно и холодно ответил капитан «Арктура». – А в том, что Полундра вернется, я не сомневаюсь.

При этом Мезенцев подумал, что, к великому сожалению, как раз в последнем он сомневается очень сильно. Правда, совершенно по другим причинам, чем подполковник Тиняков.

– Теперь искать его поздно, – со злостью в голосе сказал Тиняков. – Поэтому продолжайте полным ходом уходить в наши территориальные воды. И приготовьте подробнейший рапорт о случившемся. Все. Я заканчиваю связь.

Александр Александрович Васильев слушал этот разговор с живейшим интересом. И на лице его несколько раз промелькнула очень хитрая улыбка. Какая-то любопытная мысль явно пришла в голову резидента российской военной разведки на Шпицбергене.

Кипящий от злости Тиняков чуть не шарахнул рацией об стол и в изнеможении от бессильного гнева откинулся на спинку стула.

– Нет, как вам это понравится, Александр Александрович? – возмущенно обратился он к Васильеву. – Это не операция, это черт знает что такое! Сначала дичайший бред с расстрелом гринписовского катера. Теперь того лучше! Неизвестно куда пропадает секретная мини-субмарина с пилотом. Можно так работать?

Васильев вновь хитро улыбнулся, подошел к Тинякову и дружески похлопал его по плечу.

– Очень даже можно, Алексей Васильевич! Отлично работаете, – сказал он с теплыми нотками в голосе. – И актер вы прекрасный, прямо хоть в театре выступать. Я заслушался.

У подполковника Тинякова от удивления буквально отвалилась челюсть. Он ничего не понимал. Умом, что ли, Васильев тронулся? При чем тут его, Тинякова, актерские таланты? О чем вообще идет речь?! Но Тиняков не успел сказать ни слова, потому что Васильев продолжил:

– Но мы-то с вами коллеги, так что передо мной можно ничего не разыгрывать. Я ведь почти сразу все понял! Это очень остроумное и верное решение – оставить тут «Нерпу» с Павловым, отослав «Арктур». Я вам аплодирую! Правда, и ответственность на вас ложится немалая. Но когда это люди нашей профессии боялись взваливать на себя ответственность? Я уверен, что этот ваш тонкий тактический ход по достоинству оценит и генерал Шаховской.

Вот тут до подполковника стало потихоньку доходить, что происходит. Оказывается, Васильев решил, что это он, Тиняков, оставил здесь Полундру с «Нерпой», дав спецназовцу секретный приказ! А затем разыграл всю сцену разговора с капитаном Мезенцевым. И понятно, почему: капитан «Арктура» ничего не должен знать о подобном приказе. Он должен пребывать в уверенности, что Павлов действует совершенно самостоятельно, на свой страх и риск. Все верно, это элементарная грамота оперативной работы. Чем меньше людей знают о подобного рода тактических ходах, тем меньше возможность «протечки». Кроме того, как ни кодируйся, а возможен радиоперехват. Вот тогда противник поломает голову над вопросом: куда и зачем ушла «Нерпа», пилотируемая Полундрой. Что, если это действительно дезертирство? А запутать противника – это половина победы. Да-а, у Васильева были все основания предположить то, что он предположил! Хотя ничего подобного Тинякову и в голову не приходило, он был совершенно искренен в своем гневе. Но… Зачем говорить об этом Васильеву? Какой смысл разубеждать его? Никакого! Пусть так и остается при своем мнении. Впоследствии это еще очень может Тинякову пригодиться.

Подполковник поднял взгляд на Васильева и расплылся в ответной улыбке.

– Да вот, Александр Александрович, пришлось рискнуть, – смущенным тоном произнес Тиняков. – Но вы же все понимаете, тотчас меня раскололи! Сразу видно профессионала…

22

Полундра успел вовремя! Вернувшись за «Нерпой», ожидавшей его в устье фьорда рядом с Лонгйиром, Павлов забрался в пилотскую капсулу своей мини-субмарины и повел ее к месту падения спутника. Сначала Полундра шел на максимальной скорости, но по мере приближения к месту, где работали американские водолазы, он снизил ее и прижался к самому дну. Теперь важна была скрытность: американцы не должны заметить его раньше времени! В подводной – как и любой другой! – войне внезапность решает очень многое. Поэтому «Нерпа» буквально кралась самым малым ходом почти по грунту, прижимаясь к скалам шельфа и обходя потихоньку донные валуны. Прожектор включать было, конечно же, нельзя, и любой менее опытный, чем Павлов, подводник серьезно рисковал бы в эти скалы врезаться. Но Полундра и его «Нерпа» составляли единое целое. Сергей давно уже относился к мини-субмарине как к живому существу и доверял ей. И «Нерпа» не подвела хозяина: ни единого раза даже кончик крыла подводного самолета не чиркнул о скалы. На таком малом ходу винты «Нерпы» работали чуть слышно. Нет, не должны бы американцы заметить его приближение!

Они и не заметили. Тем более работы по подъему спутника шли полным ходом, и «морским котикам» Хаттлена было просто не до того, чтобы еще и охрану выставлять. Да и от кого охрану? Русский подводник уплыл на «Арктуре», а других противников у «котиков» здесь нет!

Увидев впереди и правее вспышки подводных фонарей и мелькание теней, Полундра аккуратно завел «Нерпу» за выступ ближайшей скалы. Теперь необходимо было подобраться поближе, чтобы рассмотреть: много ли успели американцы? И уже в зависимости от увиденного избрать план дальнейших действий. Но для этого «Нерпу» придется покинуть. Ничего! Для подобных случаев и предназначен автопилот. Полундра перевел несущие винты «подводного самолета» в вертикальное положение, задал автопилоту программу и выскользнул из капсулы. «Нерпа» неподвижно зависла в придонном слое. Теперь она будет ждать его столько, сколько понадобится.

Медленно, осторожно пошевеливая ластами, чтобы не выдать себя слишком резким движением, Полундра стал подкрадываться к расщелине. За громадным валуном метрах в пятнадцати от нее он спрятался и затаился. Не заметили? Кажется, нет. Тогда пора выглядывать. Итак: что же они успели сделать?

А ведь многое успели! Совершенно очевидно, что промывку американцы закончили. Иначе тут было бы ничего не видно от тучи взбаламученного песка с илом. А сейчас – лишь легкая муть. Несколько «морских котиков» крутятся около устья расщелины. Все ясно: они уже завершают подводку тросов под спутник. Значит, действительно, «Ниппер». Полундра перевел взгляд чуть вверх и увидел то, что и ожидал увидеть – несколько громадных черных мешков, закрепленных на концах выходящих из расщелины тросов. Мешки постепенно раздувались, а тросы натягивались все сильнее и сильнее. Когда все понтоны будут заполнены, а ждать этого, по прикидкам Павлова, оставалось минут пятнадцать-двадцать, учитывая большую емкость понтонов, спутник выдернут из расщелины и утащат наверх, к подводной лодке обеспечения. Тогда он станет совершенно недоступен для Павлова, и вся его затея обернется пшиком.

Его мозг заработал в лихорадочном темпе, в предельном режиме, отыскивая лазейку, пытаясь найти какой-нибудь выход, что угодно, лишь бы выпутаться из создавшегося положения.

Потому что Полундра не собирался сдаваться. Как бы ни обернулись события, он не должен допустить, чтобы спутник со сверхсекретной начинкой достался американцам. И не допустит!

«Нет. Ни за что, – подумал Сергей, до боли сжимая челюсти. – Костьми лягу, но спутник они не получат!»

Он тут же остановил себя. Одернул.

«Стоп! Только не злись. Спокойнее, – сказал себе Полундра. – Сейчас эмоции – это недопустимая роскошь. Что ты, собственно, так разволновался? Просто пора вводить в дело "Нерпу". Мирно утащить спутник у них из-под носа не удалось. Значит, придется драться. Так ты этого и ожидал, и когда это ты боялся драки? Но вот убивать их мне не хочется, все же наши страны не воюют. Как бы сделать все поаккуратнее?»

Он оттолкнулся от дна и сделал несколько первых гребков по направлению к ожидающей его мини-субмарине. И тут выяснилось, что «поаккуратнее» не получится, а драться придется прямо сейчас и на очень невыгодных условиях.

Сергея заметили!

23

Шесть резиновых мешков-понтонов под действием нагнетаемого в них сжатого воздуха раздувались все сильнее. Но пока они были наполнены лишь до половины своего максимального объема, и заклиненный в расщелине спутник еще держался. Однако тросы, заведенные под него, уже натянулись так, что, казалось, сейчас зазвенят, как гитарные струны. Эта аналогия приходила в голову и американцам вместе с еще одной куда менее приятной: гитарная струна не только звенит, но, бывает, лопается! Упаси господь оказаться рядом со стальным дюймовым тросом в тот момент, когда он лопнет! Очень велики шансы, что он тебя заденет, а сила удара в этом случае будет такова, что пиши пропало. Поэтому соседство с натянутыми тросами очень нервировало «морских котиков». И двое из них решили отплыть немного подальше, в сторону.

Вдруг один из американцев краем глаза заметил какое-то движение у самого дна, за изгибом крупной каменной глыбы. «Котик» всмотрелся и не поверил своим глазам: это был чужой подводник, не из их команды! Гидрокостюм на пловце был черный, а не зеленый, как у парней Большого Билла Хаттлена. И тип дыхательного аппарата несколько другой, американцы погружаются с «Оксиджерами». Кто же это может быть?! Американец сделал правильный вывод: только враг! Скорее всего, тот знаменитый русский спецназовец, про которого их командир рассказывал столько жути. Но, позвольте, им же сообщили, что он уплыл на корабле обеспечения?! Значит, не уплыл… И может оказаться очень опасным. Поэтому лучше напасть первыми!

«Морской котик» толкнул своего напарника в плечо и характерным жестом, принятым в этом элитном подразделении, показал: вон там чужой! Атакуем! Тот сперва пожал плечами, не поверив: откуда здесь чужие? Это у тебя, дружок, глубинное опьянение начинается! Но затем поддался настойчивости своего товарища и вгляделся внимательнее. Вот это да! Действительно, чужой!

«Котики» перестроились в боевой порядок для пары: ведомый идет чуть выше, сзади и немного правее ведущего, подстраховывая его. Примерно так же, как в авиации времен Второй мировой войны. В подводном бою вообще есть очень много сходного с воздушным боем.

И пара американских подводных спецназовцев пошла прямо на спину ничего не подозревающего Сергея Павлова.

Но американцы допустили тактическую ошибку, доказывающую, что они ребята и храбрые, и азартные, но вот ума бы им побольше…

Им не стоило атаковать Полундру! Напротив, один из них должен был тихо и осторожно, как тень, красться за русским подводником, а другой срочно мчаться за подмогой к своим. Там, у заполняемых понтонов, крутилось еще не меньше трех американцев. Тогда Полундра вывел бы «морских котиков» прямо к спрятанной «Нерпе». А выиграть бой против пятерых не смог бы даже он!

«Котиков» подвела абсолютная уверенность в собственных силах. Ну, как же! Двукратный численный перевес плюс преимущество внезапности! Такая самоуверенность многим дорого стоила…

Прежде всего не получилось внезапности. Нет, глаз на затылке у Полундры не было, и движения воды у себя за спиной он не ощутил: американцы шли слишком быстро, обгоняя вибрационные волны от своих гребков. Что подсказало Павлову, что за спиной у него опасность? Что-то такое, чему люди до сих пор не нашли разумного объяснения. Чутье. Предвидение. Инстинкт.

Полундра резко развернулся, одновременно уходя в пируэт и выхватывая свое любимое оружие – десантно-штурмовой нож. Он сразу верно оценил ситуацию – соображал Павлов мгновенно, а в подобного рода переделках побывал не один раз. До нападающих оставалось уже не более пяти метров. Полундра выставил нож вперед и пошел прямо на ведущего.

Но «морские котики» тоже не слепые котята: обучали их на совесть. Ведомый спас своего ведущего. Он выстрелил в Полундру из укороченного подводного ружья. В плечо левой руки североморца вошел короткий гарпун. И опять Павлова спасла быстрота реакции и опыт. Мгновенно осознав, что ранен, он немедленно ушел с линии атаки круто вверх, пропуская разогнавшихся американцев под собой. Сильной боли он не чувствовал. Под водой болевые ощущения вообще приглушены, особенно если вода ледяная. Но Полундра знал, что если он останется жив, то эта рана принесет ему массу страданий. Хотя кость, кажется, не задета. Однако бой принимал очень неприятный для североморца рисунок: рука быстро немела, а против него были двое крепких профессионалов. Вверх, все круче вверх, набирая высоту, почти отвесно! В подводном бою, как и в бою воздушном, преимущество имеет тот, кто выигрывает в скорости и высоте. За свою скорость Павлов не опасался, он еще не встречал таких скоростных подводников, как сам. И сразу оценил противника по этому параметру: оба проигрывали ему. Теперь набрать высоту и уже оттуда отчаянно обрушиться на американцев. Да, его вертикальный маневр могут заметить другие «котики», те, что у понтонов. Но если он не проведет этот маневр, они тоже его заметят. Только чуть позже и в качестве хладного трупа…

Полундра продолжал набирать высоту, опомнившиеся после провала своей первой атаки американцы пошли за ним. Слабенький кровавый шлейф, на такой глубине имеющий странный розовато-серый цвет, тянулся за Сергеем. Пора переходить в атаку самому! Полундра извернулся змейкой и устремился вниз, изо всех сил работая ластами, чтобы набрать необходимую скорость. Попутно он автоматически отметил, что, похоже, не привлек внимания остальных «морских котиков». Правильно: им сейчас ни до чего у раздувающихся понтонов и перетянутых тросов. Это с идущей на него снизу сладкой парочкой так не повезло.

Теперь многое, если не все, зависело от того, какую тактику выберет пресловутая парочка. Полундра криво ухмыльнулся под маской: они выбрали неверную тактику! Если бы «котики» по-прежнему шли на него слаженной парой, то шансов у него оставалось бы мало. Но нет! Американцы решили взять Павлова в «клещи». Теперь противников Полундры разделяло метров пять по горизонтали, а в подводном бою это немало: их еще проплыть надо! Такой бой, вообще, – штука скоротечная!

Кто сказал, что он обязан опускаться строго между ними? Не-ет, мы по-другому поступим! Ружье-то вы, ребятки, перезарядить не успели, не дал я вам на это времени! А на ножах – это мы очень даже поглядим, кто круче.

Павлов изменил направление своего стремительного пике и ушел резко вправо. Этот маневр привел к тому, что Полундра почти мгновенно оказался за спиной одного из американцев, причем тот находился на линии между североморцем и своим напарником. Хоть на несколько секунд, но схватка получалась честная: один на один.

Развернувшись, «котик» попытался ударить Сергея ножом. Сильным движением левой ноги Полундра пяткой подбил руку нападавшего и придал тому вращательное движение. Тот развернулся на пол-оборота, подставляя Павлову открытый для удара бок. Вонзить туда нож было делом одной секунды, но Полундра делать этого не стал.

По двум причинам. Во-первых, Полундра помнил, что приплыл сюда не с «морскими котиками» хлестаться, а помешать извлечению спутника! Ну, убьет он сейчас этого парня, так через несколько секунд придется схватиться с его товарищем. Его тоже? Очень возможно, но всех их не перережешь! А понтоны меж тем все наполняются. Ему срочно к «Нерпе» нужно, а не резать тут кого ни попадя. Там, на «Нерпе», у него оружие куда серьезнее.

А во-вторых, Полундра просто не хотел убивать этих парней, пусть они и ранили его. Он вообще не любил убивать без крайней необходимости.

И Сергей выбрал совершенно нестандартное решение, на которые он был великий мастер. Он использовал прекрасно известный ему железный закон любого спецназа: прежде всего выручай своих! Даже жертвуя собственной жизнью, выручай своих!

Полундра просто полоснул своим ножом по шлангу, соединяющему дыхательный аппарат американского подводника с загубником. Из шланга густо пошли пузыри дыхательной смеси. Если бы рядом не было второго «морского котика», то такие действия Сергея означали бы для американца смерть, причем куда более мучительную, чем от ножевого удара. Но Полундра рассчитал все точно! Через пару секунд рядом с ними оказался второй «котик», который собирался атаковать североморца, но, увидев, что происходит с его приятелем, свое решение изменил. Американец подумал, что раненый русский все равно никуда не денется, вон, чуть выше еще трое наших, они его увидят рано или поздно. А вот его друг погибнет!

Он выхватил изо рта свой загубник и передал его приятелю, который уже захлебывался. Полундра к этому моменту был уже метрах в десяти от двоих американцев. Он знал: если «котики» будут вот так, аккуратно передавать загубник одного на двоих дыхательного аппарата друг другу, то, обнявшись, они дотянут до поверхности. Может быть…

Посмотрев вверх, Полундра увидел, что от раздутых понтонов к нему опускаются еще три быстрые тени. Заметили, голубчики! Однако теперь ваше время упущено, поздно спохватились. Теперь я успеваю уйти к своей «Нерпочке», а с ней мне сам черт не брат! И Павлов усиленно заработал ластами, торопясь уйти от преследователей за скальный выступ, где его ждала мини-субмарина.

«Лишь бы не опоздать в другом, – лихорадочно думал Сергей, забираясь в капсулу. – Понтоны практически полны! Сейчас спутник пойдет наверх. Ну, скорей, старший лейтенант!»

Он вывел «Нерпу» из укрытия и, огибая тройку американцев, которые приближались к скале, повел ее в направлении понтонов. Такого поворота событий «морские котики» никак не ожидали: теперь проклятого русского не догнать! Но что он собирается делать?

Павлов принял единственно правильное, хотя и сопряженное с громадным риском решение – пустить мини-торпеду и уничтожить понтоны. Риск заключался в том, что ударная волна в воде куда опаснее, чем в воздухе, из-за ее большей плотности. После взрыва мини-торпеды она могла уничтожить не только понтоны и американских водолазов, но и самого Полундру, хотя он и был в какой-то степени защищен капсулой мини-субмарины. Стрелять надо было ювелирно!

Павлов повернул тумблер, и на комбинированной сигнальной панели «Нерпы» загорелась табличка «Торпеды к пуску готовы. Задайте расстояние срабатывания взрывателя». «Нерпа» была действительно замечательным подводным аппаратом. Прямо из капсулы ее пилот мог задать расстояние, на котором торпеда должна взорваться, или дать приказ на контактный ее взрыв. Сейчас контактный взрыв был Полундре не нужен. Немного подумав, Павлов ввел параметры. Теперь – не ошибиться с направлением запуска!

Развернув нос «Нерпы» точно в сторону громадных резиновых мешков, Полундра нажал кнопку пуска.

Его интуиция и опыт снова не подвели: ударная волна взрыва прошла так, что лишь слегка оглушила американцев и тряхнула подводный самолет. Зато все шесть понтонов системы «Ниппер» оказались разорваны в клочья! Огромные пузыри воздуха пошли к поверхности, а тросы, заведенные под спутник, беспомощно провисли. Первая часть плана блистательно удалась, оставалось довершить дело, ведь «Нерпа» несла две мини-торпеды.

Не обращая внимания на беспорядочно кувыркающихся у дна «котиков», Полундра подвел «Нерпу» к жерлу расщелины, включил носовой прожектор. И тут же понял, что ему повезло: спутник находится вон под тем скальным выступом! И если этот кусок скалы обрушить… Но стрелять надо еще аккуратнее и точнее, чем в первый раз, ведь сейчас взрыв будет контактным.

На этот раз «Нерпу» тряхнуло куда сильнее, однако она выдержала гидравлический удар. Цель была достигнута: скальные обломки накрыли спутник. Вот теперь достать его будет неизмеримо сложнее, а значит, у Полундры появился некоторый запас времени. Даже если у американцев есть запасная подъемная система, им придется немало помучиться.

Но у Павлова появилась новая проблема. Взглянув на индикатор заполненности баллонов своего комбинированного аппарата, Полундра почувствовал нехороший холодок под сердцем. Баллоны были пусты! Непонятно, чем же он дышит? Слишком долгое время Сергей провел под водой, он израсходовал почти всю дыхательную смесь. А поменять баллоны можно только на поверхности.

Значит, нужно немедленно всплывать, иначе он просто задохнется. Но всплывать придется прямо рядом с американской субмариной! Ох, какой риск… Но нет другого выхода!

«Ничего, – сказал себе Полундра, – уйду от них и в надводном положении, на глиссировании. У меня по любому скорость выше. Да-а, удивлю я сейчас американцев…»

24

На палубе американской подводной лодки меж тем собралась очень интересная компания: капитан Ричард Мертон и несколько матросов из его команды, Роберт Хардер, Большой Билл с тремя своими головорезами и… пленный маркшейдер Баренцбургской шахты Андрей Павлович Стеценко. Его выпустили покурить.

Стеценко медленно тянул сигарету и размышлял: а почему он все еще живой? Ведь самое логичное для этого садиста, расстрелявшего его друзей-экологов, это немедля утопить Стеценко как опасного свидетеля. Спутник американцы отыскали, так на что он, Стеценко, им еще нужен?!

Пленный Стеценко и пленивший его Хардер были настолько разными людьми, что понять мотивы поведения друг друга не могли в принципе.

О, у Роберта Хардера на маркшейдера имелись далекоидущие планы! Хардер пребывал в глубочайшей уверенности: нет такого человека, которого нельзя было бы купить или запугать, а лучше – и то и другое вместе. Этот русский не станет исключением. Если посулить ему американское гражданство и хорошие деньги, а в качестве альтернативы предложить искупаться в Гренландском море, он купится и сломается! Посадить его перед видеокамерой, и пусть он подтвердит версию Хардера. И ведь до чего красиво получается! На базе экологов знали, что Стеценко ушел на их катере. Так вот, он – единственный оставшийся в живых после злодейского обстрела. Его в бессознательном состоянии подобрали в миле от места трагедии добрые американские подводники. Он был в спасательном жилете, замерз почти до смерти, но его отогрели. Словом, спасли. И теперь он, сам русский, свидетельствует против своих соотечественников. А потом он повторит то же самое вживую, перед телекамерами. Ибо деваться ему будет некуда! Вот закончится история со спутником, и Хардер займется этим вопросом. Конфетка получится!

Хардер просто не в состоянии был понять, что Андрей Павлович никогда не пойдет на такое черное предательство – предпочтет умереть.

– Сигнал тревоги! Сигнал тревоги со дна! – вдруг раздался взволнованный голос из глубины лодки.

– Что там, черт побери, могло случи…– начал Хардер, но договорить не успел.

Из морских глубин начали подниматься огромные воздушные пузыри. Первый из них просто тряхнул субмарину, следующие чуть не перевернули ее. Пошли мощные волны, накрывающие палубные надстройки подлодки. Несколько матросов из команды Мертона от неожиданности свалились в воду, а волны быстро отнесли их в сторону.

Стеценко соображал быстро, он понял: вот он, его шанс на побег! Другого может не представиться. А вот в этой суматохе…

К леерам субмарины были привязаны две резиновые моторные лодки, для обеспечения водолазных работ и спуска понтонов. Маркшейдер молнией бросился к одной из них. На пути у Стеценко оказался один из «морских котиков».

Кулак Стеценко пошел вперед с силой и скоростью мощного пресса и обрушился точно на челюсть американца. Маркшейдер вложил в этот удар всю тяжесть тела, удвоенную инерцией разворота корпуса. «Котик» кулем свалился ему под ноги. Выхватив из-за пояса американца нож, Стеценко полоснул им по концу, удерживающему лодку, и прыгнул в нее.

Ему повезло: мотор завелся сразу. В моторах любых систем Андрей Павлович разбирался! И маркшейдер, вырвавшись из плена, понесся к близкому скалистому берегу. Только бы укрыться в скалах, там пусть попробуют поймать!

Ему повезло еще больше, потому что американцам сразу стало не до него, когда буквально в двадцати метрах от их субмарины вдруг всплыла «Нерпа».

У Хардера буквально глаза на лоб полезли, но соображал он хотя и плохо, но быстро.

– Вторую лодку мне, немедленно, – заорал он Мертону. – Что там за дурак в нее лезет, она нужна мне для преследования проклятого русского, сорвавшего операцию! Хаттлен, вы и ваши парни – со мной!

– В нее лезет не дурак, а мой матрос, – ледяным тоном ответил капитан Мертон. – И пока мы не спасем своих товарищей, никакой лодки вы не получите.

– Что?! – взвыл Хардер, выхватывая пистолет и направляя его на матроса в лодке. – Выходи, иначе – стреляю. Хаттлен, немедленно за мной!

Перенастройка ходовой части «Нерпы» с подводного на надводный режим требует некоторого, пусть небольшого, времени. Хардеру удалось подобраться к Полундре совсем близко, когда мотор «Нерпы» взревел, и она, развернувшись в сторону Лонгйира, понеслась по волнам.

– Стреляйте же по нему, стреляйте! – орал Хардер. – Он не должен удрать!

Про Стеценко все забыли. Андрей Павлович без помех добрался до берега и, бросив ненужную теперь моторку, скрылся в скалах. Его побег удался!

На глиссировании «Нерпа» без труда ушла бы от преследователей, но Полундра попал под плотный огонь. По прямой двигаться он не мог, это была верная смерть. Приходилось все время лавировать, менять направление движения, идти зигзагами. Это позволяло американцам не особенно отставать. Но все же к устью скалистого фьорда, присмотренного им как «норка», североморец прибыл первым и с некоторой форой во времени. Ее как раз хватило, чтобы спрятать «Нерпу» в небольшом подводном гроте, аккуратно затопив ее. Конечно, Павлов проделал это так, чтобы при необходимости легко можно было привести мини-субмарину в боевую готовность, поднять ее на поверхность. Конструкция «Нерпы» позволяла сделать это. А вот найти ее кому-то постороннему теперь будет очень затруднительно. И все же он понимал: главным сейчас стала необходимость увести приближающихся американцев от секретной подлодки. Для этого нужно отвлечь их внимание.

Сергей освободился от ласт, дыхательного аппарата и остался в одном гидрокостюме. Он вставил в автомат магазин и выскочил из грота. Вот и они, только что пристали к скалистому берегу фьорда. Куда же уходить? Лучше всего – в сторону норвежского поселка. Вдруг он сумеет получить там хоть какую-то помощь? Раненое плечо с засевшим в нем гарпуном ныло невыносимо.

Рядом ударила автоматная очередь. Еще одна. И еще. Полундра ответил двумя короткими очередями и тяжело побежал в сторону Лонгйира.

Поняв, что противник тоже вооружен, Хардер с «морскими котиками» поумерили прыть. Им вовсе не хотелось получить пулю от почти затравленной добычи. Но преследования они, конечно, не прекратили.

Полундра продолжал бежать, огрызаясь короткими очередями, чтобы удерживать противника хоть на какой-то дистанции. По нему стрелять перестали. Павлов понял, что его решили взять живым.

Меж тем ему становилось все хуже и хуже: вот когда сказалась полученная в подводной схватке рана.

Страшная усталость, как у марафонца после дистанции, обрушилась на него внезапно, словно удар завернутой в толстый слой войлока тяжелой дубины. Полнейший упадок сил. Все мышцы налиты тягучей тупой болью, ноги дрожат.

Но вот появились аккуратные домики, за ними – колоколенка, надписи на норвежском… Поселок Лонгйир. Он добежал, но что дальше? Кто здесь, в чужой стране, поможет ему? Никто…

Сергей чувствовал полное изнеможение: даже его тренированный организм все же не был рассчитан на такие перегрузки! От потери крови сильно кружилась голова, прибоем шумело в ушах. Чистенькая безлюдная улочка норвежского поселка казалась ему призрачной, расплывающейся, нереальной, точно во сне.

Он продолжал бежать из последних сил, хоть в глазах плавали цветные круги – предвестник скорой потери сознания. Домик за домиком, домик за домиком… Ах, какая чужая жизнь! Но что это? Помрачение сознания? Показалось? Вон, в окне ближайшего домика, над занавесочкой, спущенной до середины окна – так часто делают в России! – ему машет рука! Кто же это может быть?

«А! – решил Полундра, борясь с подступающим беспамятством. – Терять мне, все едино, нечего. Там кто-то есть. Если эти сволочи будут меня брать, то пусть берут при свидетелях, так больше шансов остаться в живых. И ведь махал же мне кто-то из окошка!»

Совсем неподалеку раздавались крики преследующих его американцев. Павлов рванул на себя дверь домика, та оказалась незапертой. На ватных ногах, шатаясь как пьяный, он прошел через чистенькую комнатку и оказался на кухне. Хотя сейчас Сергею уже было трудно сообразить, где он оказался. Плечо левой руки жгло как огнем, а автомат в правой оттягивал ее, словно пудовая гиря. Но что же, домик пуст? А как же рука в окне? Где люди, где обитатели домика?

И тут обитатели появились. Точнее, обитательница.

Полундра услышал, как за его спиной раздалось клацанье затвора какого-то оружия, скорее всего карабина. Даже в своем теперешнем состоянии этот характерный звук североморец ни с каким другим не перепутал бы. А затем раздался мелодичный женский голос, произнесший по-английски:

– Положите свое оружие, ну! Кто вы такой?

Полундра обернулся, одновременно выпуская из правой руки автомат, который с грохотом упал на пол кухни. Да, на него смотрело дуло американского пехотного карабина. А женщина, держащая Павлова под прицелом, была очень красива. Большие, чуть раскосые, темно-карие глаза, изумительного медно-рыжего оттенка волосы, спадающие на высокий чистый лоб…

25

Роберт Хардер, возглавлявший погоню за Полундрой, был несказанно обрадован, когда стало ясно, что русский подводник забежал в Лонгйир.

– Теперь никуда он от нас не денется, – с торжеством в голосе сказал он Большому Биллу. – Можно даже не слишком торопиться. Норвежцы не станут помогать русскому, прятать его. Особенно после… э-э… последних событий! Ах, как кстати они произошли, эти события, не так ли, Билли?

Хаттлен, по своему обыкновению, промычал что-то маловразумительное, но с явно одобрительной интонацией.

– Брать этого парня надо живым, – возбужденно продолжал Хардер. – У меня к нему очень много вопросов, а покойники – народ молчаливый. Правда, у него автомат… Справитесь, Билл?

– Тут я могу слегка успокоить вас, шеф, – раздался голос одного из «морских котиков» Хаттлена. – У русских в магазине – сорок патронов. Я, пока мы бежали за ним, приблизительно просчитывал его очереди. Он высадил почти весь магазин, а запасного у него не было, я точно видел. Может быть, на одну короткую очередь у него и осталось, но не больше. Так что… возьмем!

– Даже не это главное, – одобрительно взглянув на своего подчиненного, поддержал Хаттлен. – Хоть это ты молодец, что считал! Но вы видели, Бобби, как он под конец бежал? Ага, не обратили внимания! Я вот обратил. Русского шатало, буквально вело из стороны в сторону. И темп бега у него упал, если бы он не отстреливался, давно бы догнали. Знаете, что это означает? То, что он ранен. Кем? Думаю, что кем-то из моих парней. Там, на глубине. Потом выясним. Но можете мне верить: я на своем веку немало раненых перевидал. Сейчас он быстро теряет силы, скоро он просто свалится. И – бери его тепленьким!

– Совсем замечательно! – обрадовался Хардер, который, как все жестокие люди, был трусоват и под автоматную очередь отнюдь не торопился. – Поступаем следующим образом: идем по главной улице поселка, где колокольня. Русский бежал по ней. Заходим в дома, прямо подряд, и спрашиваем: не видели ли они мужика в черном обтягивающем гидрокостюме?

…В первом из домов, куда заглянули американцы, Хардер искомую информацию получил. Да, видели. Бежал вон туда, в направлении колокольни. Медленно так бежал, шатался.

Хардер и Большой Билл радостно переглянулись. Похоже, предположения Хаттлена были вполне обоснованны.

Во втором доме никто ничего не видел. А вот в третьем… В третьем приключился конфуз. Пожилой седоусый норвежец, встретивший их на пороге, неприветливо и на очень плохом английском поинтересовался: кто они, собственно говоря, такие? И почему бегают с оружием по их мирному поселку?

– Мы американские военные, ваши союзники по НАТО, – принялся объяснять Хардер. – Мы ловим русского. Знаете, из тех самых бандитов, что потопили вчера ваш мирный катер. Вы должны были слышать о трагедии, об этом говорят на всех информационных каналах!

Норвежец смерил Хардера и его команду очень тяжелым взглядом.

– Я бы таких… союзничков, – врастяжку произнес он, – топил в Гренландском море. А в то, что русские моряки расстреляли наш катер, я не верю. Русские помогли нам выгнать из Норвегии фашистов. Я тогда был совсем пацаном, но я это помню. И не только я! А теперь – убирайтесь отсюда, чтобы духа вашего не было рядом с моим домом.

Пришлось убираться.

– Вот ведь, старый пень, – негодовал Хардер. – Топить он, видишь ли, нас хочет! Руки коротки! Как думаешь, Билл, не мог этот негодяй спрятать русского у себя? Может быть, вломимся к нему да прочешем его конуру?

– Нет, шеф, он его не прятал. Иначе не вел бы себя так откровенно, а просто сказал бы, что ничего не видел, – с уверенностью отозвался Хаттлен, демонстрируя неплохое знание психологии. – Что до конуры… Технически это несложно, но… Тогда мы нарвемся на такой скандал, что и подумать тошно. Это же не море с одиноким катером. Это большой поселок. Всех его обитателей не положишь! Но я уверен: в доме старого придурка русского подводника нет. Поверьте моей интуиции. Лучше продолжать поиски.

Хардер аж зубами заскрипел от бессильной злобы. Но, немного поразмыслив, вынужден был признать правоту Большого Билла. Действительно: спрячь старик русского, стал бы он нарываться на скандал? Да ни за что! А к тому, что к американцам некоторые из представителей союзных народов относятся, мягко говоря, без особой симпатии, он уже привык. Если бы в первый раз такое!

Роберт Хардер и четверка «морских котиков» продолжали двигаться в глубь норвежского поселка Лонгйир по чистенькой безлюдной главной улице. Вот и следующий домик, такой же симпатичный и аккуратный, как все домики поселка. Один звонок в дверь, второй, третий… Никто не открывает!

– Билл, садани-ка пару раз в дверь прикладом, – раздраженно потребовал Хардер, всегда предпочитавший силовые решения. – Там же явно кто-то есть! Вон как телевизор надрывается! Небось тоже какой-нибудь старый хмырь, да еще глухой в придачу.

Большой Билл недовольно пожал плечами, но приказ шефа выполнил: саданул. И не два, а все пять раз. Дверь, наконец, отворилась, но вышел из нее совсем не старый хмырь, а красивая молодая женщина.

– О! Сколько могучих и вооруженных мужчин на меня одну, – с легкой иронией на безукоризненном английском сказала она, спокойно рассматривая визитеров прекрасными темно-карими глазами. – Чему обязана? Да вы проходите, зачем на улице стоять. Куда? Да хоть бы на кухню, может быть, я вас чаем напою. Люблю бравых мужчин!

Американцы переглянулись: зайти? Отчего бы нет, когда приглашают. Хаттлен откровенно пялился на хозяйку: ах, какая фигурка! Надо этот дом запомнить и, когда суматоха уляжется, заглянуть сюда одному с бутылочкой бренди. Ишь, бравых мужчин она любит! Так вот он я, Большой Билл Хаттлен, более бравого на всем Шпицбергене не сыщешь. И я тоже много чего люблю!

Хаттлен давно и прочно зарекомендовал себя как редкостный бабник, не пропускающий ни одной юбки. А тут – такое!

Прошли на кухню. В одной из соседних комнат надрывался телевизор, да так, что чуть уши не закладывало.

– Я должна извиниться перед вами, господа, – сказала хозяйка, обольстительно улыбаясь. – Ведь вы, наверное, звонили, прежде чем так громко постучать? Но у меня есть дурная привычка: когда я смотрю любимые телепрограммы, я хочу, чтобы телевизор был включен на полную громкость. У всех есть свои странности, не так ли? Я просто не слышала вашего звонка! Так что скажете относительно чая? Ах, вы торопитесь… Жаль. И все же, чего вы от меня хотели?

– Мы ловим опасного бандита, – начал Хардер, решив на всякий случай национальной принадлежности бандита не уточнять, да и собственной тоже. А то еще снова нарвешься… – Он в таком обтягивающем черном комбинезоне. К вам такой человек не заходил? Или, может быть, вы видели, как он проходил мимо ваших окон по улице? Я не шучу: он, действительно, оч-чень опасен!

– Ко мне? Бандиты? – Глаза женщины округлились от изумления. – Нет, что вы! Ко мне не заходил никто. Вы за сегодняшний день первые.

Все время этого короткого разговора Роберт Хардер не мог оторвать взгляд от подоконника кухни, где наблюдалась совершенно сюрреалистическая картинка. В ряд стояли четыре трехлитровые банки, заполненные какой-то мутной жидкостью. На горловину каждой из банок была плотно натянута резиновая медицинская перчатка! Но это бы еще полбеды. Каждая из перчаток была раздута так, что вертикально торчала над своей банкой, создавая гротескное впечатление приветственно вскинутой человеческой руки.

«Что бы это такое могло быть? – ломал голову Хардер. – Что за причуды местного дизайна? Смотрится как-то страшновато. Спросить у нее, что ли? Впрочем, какое мне дело, каждый с ума сходит по-своему, а норвежцы – в особенности. Может, у них мода такая, подобную пакость на окошки ставить. Да и времени у нас на лишние расспросы нет, надо ловить русского, а что-то пока не очень получается. Но этой даме я верю. Вон как доброжелательно к нам отнеслась: сама на кухню пригласила, даже предложила чаю! Не то что поганый дед. Эта врать не станет. Вот бы все норвежцы такими были!»

Подобные рассуждения Роберта Хардера лишний раз доказывают, что был он человеком, мягко говоря, невеликого ума. А если попросту, то дураком набитым. И как таких в Лэнгли держат?

Большому Биллу Хаттлену, который был значительно умнее своего командира, сейчас мозги отшибло начисто. Этот смотрел не на дурацкие банки с перчатками, а на куда более привлекательный предмет: изящно оттопыренную попку очаровательной хозяйки. Картинки перед внутренним взором Большого Билла вставали настолько приятные и соблазнительные, что ни о какой умственной деятельности речи быть просто не могло.

А остальная тройка «морских котиков» сроду думать была не приучена. Больно надо! Пусть начальство думает…

– Так, значит, никого и ничего? – спросил еще раз Хардер, завершая разговор и с трудом отрывая взгляд от загадочной детали кухонного интерьера.

– Нет, – виновато развела руками хозяйка. – Хотя… Постойте-ка! Может быть, мне показалось, но какая-то темная вроде бы тень…

– Что тень?! – рявкнул Хардер, сразу забыв о приличиях.

– По-моему, что-то такое мелькнуло мимо моего кухонного окна минут пять или десять назад, – испуганно сказала женщина. – Вон в том направлении, через улицу, наискосок, к домику с голубыми ставнями.

– Так что ж ты раньше-то молчала?! Чаю… Чаю… – еще свирепее рявкнул цэрэушник. – За мной, парни! Может, он там!

И вся команда «бравых, могучих, вооруженных мужчин» во главе с Хардером дружно ломанулась на выход. Лишь замыкающий Билли Хаттлен улучил-таки секундочку, чтобы, повернувшись к растерявшейся хозяйке, ослепительно, чисто по-американски улыбнуться ей во все тридцать два зуба:

– Я оч-чень надеюсь еще раз встретиться с вами! В более приятной и интимной обстановке…

– Как знать… – улыбнулась та в ответ. – Может быть, мы еще встретимся!

Американцев, целеустремленно направившихся к «домику с голубыми ставнями», ожидал, однако, очередной неприятный сюрприз. Который уже за этот неудачный для Хардера день! Потому что, не пробежав и половины расстояния до подозрительного домика, они увидели прямо перед собой перекрывающего им дорогу норвежского полицейского. На его погонах были нашивки старшего сержанта. Для Норвегии – это весьма солидный полицейский чин. Видимо, он возглавлял полицейский участок Лонгйира.

Форма очень шла этому высокому широкоплечему мужчине, по физическим кондициям не уступавшему Билли Хаттлену, и стоял он так, что сразу становилось ясно: такого не сдвинешь! Словно скала своей родной Норвегии… Светло-серые глаза полицейского смотрели на команду американцев холодно и спокойно.

– Кто вы такие? – Его английский оставлял желать лучшего, но был вполне понятен. Голос полицейского оказался столь же холоден, как и его взгляд. – Что вам нужно в поселке Лонгйир?

– Мы… – И Роберт Хардер в который раз принялся объяснять, кто они такие и что им нужно. Объяснял он долго и сбивчиво, при этом чуть не плюясь от злости, что вообще вынужден давать какие-то объяснения, теряя драгоценное время. Но суть полицейский понял, а поняв, тут же резко прервал излияния Хардера.

– Нет! – категорично заявил норвежец. – То, о чем вы говорите, совершенно невозможно. И никаких таких «поисков» я вам не разрешу.

– А ты-то кто такой, – зашипел осатаневший от злости Хардер, – чтобы нам что-то не разрешать?!

– Я, – с достоинством ответил полицейский, – представитель законной власти Королевства Норвегия! Напоминаю: Шпицберген – демилитаризованная зона. А вы увешаны оружием и хотите провести в поселке силовую акцию. Это совершенно недопустимо! Я настоятельно прошу вас, нет, я требую немедленно покинуть поселок.

– Но тот, кого мы ловим, – попытался возразить Хардер, – он тоже вооружен!

– А вот на это есть местные власти, – последовал невозмутимый ответ. – Мы уж как-нибудь сами разберемся. Повторяю еще раз: немедленно покиньте Лонгйир! Иначе… Я обещаю вам очень крупные неприятности.

Хардер понял, что этот раунд он проиграл вчистую. Что было делать? Повязать этого наглеца силами четырех «котиков», конечно, не проблема. Но вступать в силовой конфликт с представителем официальной власти на глазах всего поселка… Не-ет, такое, в самом деле, кончится плохо. На что Хардер был дурак, но это даже до него дошло. Стоявшие за спиной шефа «котики» угрюмо молчали.

Роберт Хардер повернулся и с видом побитой дворняги повел свое воинство прочь из норвежского поселка. Но, прежде чем уйти, он с лютой злобой поглядел в глаза норвежцу и спросил:

– За что вы нас так не любите? Мы же ваши союзники, мы вас защищаем!

Он не дождался ответа. Лишь когда американцы уже скрылись из вида, полицейский сплюнул себе под ноги, усмехнулся:

– А за что вас любить? Защитнички… От вас бы кто защитил!

– А знаете, Бобби, – обратился к шефу Большой Билл, – я думаю, этот чертов коп не случайно тут в самый интересный момент появился! Не иначе ему в участок этот зловредный дед позвонил и сообщил про нашу команду.

– Вот старая сволочь! – мгновенно согласился с такой версией Хардер. – Эх, всадить бы ему пулю! Да и этому шкафу в форме тоже…

26

Меж тем в баренцбургском «хитром домике» ситуация продолжала меняться, равно как и настроение двух коллег, седьмой час не выходящих из кабинета Васильева. И то и другое – не в лучшую сторону, хотя, казалось бы, куда уж хуже? Оказалось, что есть куда…

После очередного звонка по спецкоду Васильев повернулся к Тинякову и сочувственно поглядел тому в глаза:

– А дела-то совсем неважные, Алексей Васильевич! Я получил агентурное сообщение: американцы приступили к подъему спутника. Значит, ваш хитроумный план, увы, не сработал. Ах, как жаль…

Подполковник Тиняков, согласно служебной этике, не стал интересоваться: каковы конкретно источники поступившей к Васильеву информации и какова степень их достоверности. Но на некоторое время он впал в глубокую мрачную задумчивость.

Тинякову стало ясно, что, косвенно подтвердив версию Васильева о том, что это он, Тиняков, был инициатором задержки Павлова с его «Нерпой» в здешних водах, он сам загнал себя в угол. Раз американцы начали поднимать спутник, то они его поднимут. А при таком исходе он, если строго придерживаться васильевской версии, выглядит в лучшем случае дураком. А в худшем – думать противно. Получается, что это он сорвал операцию. Значит, от этой версии нужно потихоньку отходить. Каким-то образом модифицировать ее. Перевести стрелки на кого-то другого. На кого? Тут нечего и думать: на старшего лейтенанта Сергея Павлова, иных кандидатур не видно. Вот на него и можно понавешать всех собак! Тем более оправдаться тот навряд ли сумеет. Раз его до сих пор нет в Баренцбурге, а больше ему деваться некуда, значит, скорее всего, Павлов погиб. Но внимание Васильева нужно акцентировать не на этой, а на совсем другой возможной причине! Павлова необходимо безжалостно топить: чем больше на нем будет грехов, тем чище будет выглядеть сам подполковник. Но! Очень важно построить разговор так, чтобы Васильев сам пришел к соответствующим выводам относительно роли Сергея Павлова в провальных событиях последних полутора суток. Это непросто, но выполнимо. Васильев на Северном флоте никогда не служил, он сидит на Шпицбергене второй десяток лет, и громкая слава Полундры для него – звук пустой. Он не знает этого человека и его репутации. Значит, можно уверенно обливать Павлова грязью! Это – единственный выход. Что ж, приступим…

– А знаете, Александр Александрович, почему мой план провалился? – с самой покаянной интонацией спросил Тиняков. – Я грубо, просто непростительно, ошибся с исполнителем! Боюсь, что этот человек оказался оборотнем.

На лице Васильева возникло выражение глубокого изумления.

– Но с чего вы это взяли? У вас есть основания предполагать, что этот, как его, Павлов – предатель?! Ничего не понимаю…

– Сейчас поймете, – сказал Тиняков самым похоронным голосом. – Каждый факт сам по себе не дает права сделать такие выводы, но вот их сочетание… Начать с того, что секретный приказ Павлову действовать автономно я отдал до, а не после трагической истории с гринписовским катером! Смысл такой автономности предельно прост: я не хотел, чтобы «Арктур» находился рядом с возможным местом падения спутника! Гидрографическое судно слишком заметно, неминуемо привлечет к себе внимание, и противник сделает соответствующие выводы! Они должны были находиться далеко в стороне от Земли Принца Карла и появиться там лишь в самый последний момент. И что же мы видим? Павлов уходит в подводный поиск, и с тех пор… ни слуху ни духу! Я уверен, что он отыскал спутник, но почему он не передал точные координаты ни мне, ни на «Арктур»? Что он сделал потом, когда уже хорошо знал, где лежит спутник?

Васильев задумался. Его профессиональная подозрительность бывалого разведчика играла очень на руку подполковнику Тинякову.

– Вы хотите сказать, – медленно начал он, – что если координаты от него не узнали мы, то их мог узнать… кто-то другой?

– Американцы, кто же еще? – горько усмехнулся подполковник. – Иначе как они могли так быстро обнаружить место падения, что уже сейчас ведут работы по подъему? Да, как же я ошибся в этом человеке! Нет мне прощения, просто волосы готов на себе рвать! Павлов перешел к ним, уведя с собой сверхсекретную мини-подлодку. Одно это сулило ему громадный куш! А если он еще слил американцам информацию о точных координатах… Да они его на руках носить будут!

– Постойте, Алексей Васильевич! – Резидент явно разволновался. – Пока это все же только домыслы! Хоть, должен признать, такая версия многое объясняет… Но почему вы придаете такое значение тому, что отдали свой секретный приказ до нападения на катер? При чем тут катер, мы же с вами решили, что это американская провокация!

– Увы! Теперь я так не думаю. – Тиняков поник головой, весь его вид выражал неизбывную скорбь и раскаяние. – Это как раз завершающий штрих! Если бы приказ мой был отдан после нападения, если бы Павлова видел хоть кто-то после этой трагедии, тогда я не заподозрил бы его. А сейчас, проанализировав факты, я уверен: это он потопил гринписовский катер с его экипажем!

– У вас концы с концами не сходятся, – нерешительно возразил Александр Александрович. – Они же передали, что их атаковали русские, а на «Нерпе» нет никакой российской символики! А главное: зачем ему это было нужно?

– Отвечу сначала на второй вопрос. Павлов грамотно просчитал, что после подобного мне волей-неволей придется отсылать «Арктур»! И, таким образом, хоть как-то помешать его новым хозяевам станет совершенно некому! Меня он списал со счетов: что я могу сделать в одиночку, сидя в Баренцбурге?! Он подстраховывался, расчищал поле деятельности для американцев. Что до российской символики… А к чему она? Это совсем просто, – подполковник даже головой покачал, как бы удивляясь недогадливости своего коллеги. – Павлов наверняка сначала подошел к катеру и о чем-то переговорил с экологами. Чуть ли не представился им! А уже затем… На «Нерпе» столько и такого понаворочено, что утопить их старую лохань никакого труда не составило! Но Павлов сделал это не сразу, а так, чтобы они успели выйти в эфир.

Теперь уже надолго замолчал Васильев. Версия подполковника Тинякова зияла логическими прорехами, но у нее было одно несомненное достоинство: она непротиворечиво объясняла все случившееся за последние полтора суток. А цену логическим прорехам в их работе Васильев знал хорошо. За время службы ему приходилось сталкиваться с куда более фантастическими сцеплениями событий, и когда выяснялись все обстоятельства, то прорехи штопались сами собой. Но до чего же гнусная получалась история! Ладно, этот самый Павлов, предатель он предатель и есть. А вот подполковника жаль. Если он не ошибается – а похоже, что не ошибается, – то за такой прокол он поплатится минимум звездочкой! Но где же его глаза были, когда он связался с Павловым?!

Подполковник словно бы подслушал мысли Васильева.

– Я понимаю, – сказал Тиняков, сокрушенно разводя руками, – то, что я сказал, может показаться невероятным. Слишком уж подло ведет себя старший лейтенант Павлов, да? Но только так и никак иначе можно объяснить сцепление двух фактов. Первое: Павлов с «Нерпой» не появился в Баренцбурге, единственном месте, где он должен был бы появиться, если он по-прежнему считает себя российским офицером. При этом он ни разу не выходил на связь! Хоть возможность такая у Павлова была и есть. И второе: американцы необыкновенно, я бы сказал неестественно быстро вышли на спутник. Кто же им в этом помог, если не Павлов?! Так что по всему получается, что Павлов – предатель. А я – непрофессиональный лопух, которому в разведке не место! Как я мог так ошибиться, не разглядеть его сущности… Заметьте: ответственности с себя я не снимаю. Давайте думать, как нам жить дальше. Вы можете что-то предложить?

– Зря вы так корите себя, Алексей Васильевич, – сочувственно сказал Васильев. – У каждого из нас бывали подобные… проколы. Человеческая натура – штука сложная, и разглядеть в ней червоточину удается не всегда и не сразу. Я склоняюсь к тому, что ваша версия в целом верна. Но если это так, то вы, надеюсь, понимаете, что мы не можем умолчать о ней. Мы обязаны доложить о ваших предположениях в штаб Северного флота. Одному из двоих людей: либо генералу Шаховскому, либо контр-адмиралу Сорокину. Пусть они решают, как быть дальше. Кто будет докладывать?

– Доложу я, – тяжело вздохнул подполковник Тиняков. – О таких новостях должен докладывать тот… Ну, словом, вы понимаете. Набирайте спецкод космической связи, Александр Александрович. Чего тут тянуть? И… спасибо вам за сочувствие!

Набирающий спецкод Васильев не мог видеть выражения лица Тинякова. А оно совершенно не соответствовало только что состоявшемуся разговору. Подполковник Тиняков хитро и довольно улыбался…

27

Генерал Шаховской не спал уже вторые сутки. Он дневал и ночевал в штабе Северного флота РФ, пытаясь разобраться в запутанной ситуации, которая сложилась на далеком Шпицбергене. Разобраться в ней отсюда, из Мурманска, было невероятно сложно. Слишком противоречивые данные приходили по разным каналам.

Вот и сейчас, выслушав по спецсвязи очередной доклад подполковника Тинякова, генерал пребывал в тяжелом раздумье. Старший лейтенант Павлов – предатель? Что ж, исключить такой возможности нельзя: бывали, увы, прецеденты. Американцы начали поднимать спутник? Да, но у Шаховского была независимая информация о том, что начать-то они начали, но вот затем у них что-то серьезнейшим образом застопорилось. Что-то помешало американцам довести дело до конца, сейчас работы приостановлены, а спутник как лежал на дне, так там и лежит. Так что им могло помешать? Или кто? Вопросы множились, и ответы на них нужно было искать на месте, на Шпицбергене. Сам он по ряду причин полететь на архипелаг не мог. Но, к счастью, вскоре туда должен был отправиться человек, которому генерал Шаховской всецело доверял и который делил с ним тяжкий груз ответственности за эту операцию: контр-адмирал Петр Николаевич Сорокин.

Дело в том, что трагический инцидент с гринписовским катером вызвал, как и предполагалось, нешуточный международный скандал. Однако норвежцы проявили определенную сдержанность и на крайние меры, вроде отзыва посла, не пошли. Они всего лишь потребовали создания авторитетной международной комиссии по расследованию инцидента. Комиссия должна была детально разобраться в том, что же на самом деле приключилось в Гренландском море, какова здесь вина русских и есть ли она вообще. Генерал Шаховской из достоверных источников знал, что американский Госдеп был очень недоволен столь мягкой реакцией Норвегии, но ничего поделать американцы не могли: трагедия случилась в норвежских территориальных водах, а катер шел под норвежским флагом. Американцам пришлось согласиться на создание международной комиссии. Про себя Шаховской думал, что это плод усилий какой-то светлой головы из российского МИДа.

А раз комиссия международная и главные подозреваемые – русские, то, естественно, было решено включить в комиссию представителя России. Кого? А это на усмотрение российской стороны. Тогда вмешалось российское Министерство обороны. Генералу Шаховскому и другим военным удалось настоять на том, что посылать на Шпицберген нужно не дипломата, а военного. Решающим аргументом стало то, что параллельно с инцидентом, ради которого создавалась комиссия, на ее заседаниях неминуемо всплывет история с затонувшим спутником! Разъяренные экологи подняли вокруг этого спутника настоящую истерию, Россию обвиняли чуть ли не в планомерном и злонамеренном отравлении акватории архипелага бог знает какой гадостью. И вообще в СМИ, а значит, и в массовом сознании два этих вопроса как-то неожиданно слились в один. После длительного согласования на самом высоком уровне было решено послать контр-адмирала Сорокина.

И вот сейчас Сорокин и Шаховской сидели вдвоем в сорокинском кабинете и прикидывали тактику поведения контр-адмирала на Шпицбергене. Официально, по решению командования, за информацию о спутнике отвечал Шаховской. Он был сейчас как бы старшим из них двоих и проводил что-то вроде инструктажа. Но реально оба они знали о спутнике все и сейчас просто совещались. Оба выглядели очень усталыми. Сорокин привычно попыхивал своей знаменитой трубкой. Шаховской предпочитал «Кэмел». По адмиральскому кабинету слоями плавал табачный дым. Оставаясь с глазу на глаз, два этих офицера обращались друг к другу на «ты». Они были лично знакомы совсем недавно, но успели проникнуться глубоким взаимным уважением.

– Петр Николаевич, самое главное – ты должен убедить норвежцев в том, что на спутнике нет ничего опасного, – сказал генерал. – Ни радиоактивных веществ, ни ядовитой химии, словом, ничего, что может нести хоть малейшую экологическую угрозу. Смело давай официальные заверения в этом. Скажи, что если из-за спутника погибнет хоть одна рыбешка, а они смогут это строго доказать, то Россия готова выплатить компенсацию в десять миллионов норвежских крон. Это их убедит. Это им рот заткнет. Что говоришь? На провокацию нарвемся? Вот уж чего я не боюсь! Первое: пусть они, разинув рот на халявные миллионы, хоть всю свою знаменитую селедку перетравят, строго доказать нашу вину им никогда не удастся. Второе и главное: они просто не успеют! В ближайшие несколько суток вопрос со спутником решится. Так или иначе.

– Но они тут же зададут вопрос: а какова реальная начинка вашего спутника? Мы-то с тобой, Олег Васильевич, – Сорокин хитро подмигнул генералу, – прекрасно знаем, какова она, а вот им – знать необязательно. Гм-м… до поры до времени.

– Смело ври все что угодно. Что тебе в голову взбредет, – твердо ответил Шаховской. – По тем же причинам, ты меня понял? Пусть-ка проверят! И вообще… Сам понимаешь, каково тебе там за всех нас придется отдуваться, так ты того… не стесняйся! Волков бояться – в кустах не целоваться.

Сорокин рассмеялся, но смех его прозвучал как-то невесело. Контр-адмирал прекрасно представлял, какой адской сложности задача стоит перед ним. Тут же Шаховской озадачил его еще сильнее.

– Я не далее как полчаса назад имел очередной сеанс спецсвязи с Баренцбургом, – сказал генерал. – Да, именно с Тиняковым. Его доклад показался мне весьма странным. Чем, спрашиваешь? Гм-м… Всем! В докладе он излагает свою версию произошедших событий. Версия эта непротиворечивая, но уж больно гнусная. Он, понимаешь ли, кается, дураком себя называет, фигурально выражаясь, чуть об стол головой не бьется. Но главным виновником провала операции называет старшего лейтенанта Павлова. Мало того, обвиняет его в предательстве. Якобы тот продался американцам. Ушел к ним на «Нерпе» и выложил точные координаты точки падения.

На Петра Николаевича Сорокина стоило в этот момент посмотреть! Он вскочил так резко, что чуть стул не перевернул, лицо контр-адмирала стало багровым от гнева.

– Ты подожди, это еще не все! – невесело продолжил Шаховской. – Подполковник утверждает, что это именно Павлов, используя возможности «Нерпы», расстрелял гринписовский катер. Вроде как акция отвлечения и, кроме того, способ убрать «Арктур» подальше от места действия. Что ты, Петр Николаевич, об этом думаешь? Способен Павлов на предательство? Только давай без таких могучих эмоций, а то тебя, того гляди, кондрашка хватит в собственном кабинете.

– Я считаю, – хриплым и сдавленным голосом ответил контр-адмирал, – что это сугубый бред, будь он хоть трижды непротиворечив! Сережу Павлова, Полундру, я знаю давно и хорошо. С тех пор, как он Высшее военно-морское училище имени Фрунзе окончил, он служит под моим началом. Это честнейший и чистейший человек! Да спроси любого на Северном флоте: может ли Полундра предать Родину? Тебе, извини, в лицо рассмеются! Он столько раз рисковал жизнью, он попадал в такие безнадежные ситуации, но всегда выходил из них с честью и с победой! Ради чего? Ради чинов? Так он до сей поры старший лейтенант. Ради наград? Дались ему эти цацки – Полундра им цену знает. Ради Родины! И чтобы Сергей вот так, вдруг, стал изменником?! Ни-ко-гда!

– Да успокойся ты, Петр Николаевич, – грустновато улыбаясь, сказал Шаховской. – Я ведь того же мнения придерживаюсь.

– Мне этот Тиняков, – никак не мог успокоиться Сорокин, – сразу не по душе пришелся! Что?! Ты говоришь, что мне там, на Шпицбергене, в комиссии с ним вместе работать придется?! Ну удружил, Олег Васильевич… Ты вот о чем подумай: ведь его приказ о срочном уходе «Арктура» в наши территориальные воды оказался ошибочным. Норвежцы и не думали задерживать наше судно! Эх, сейчас бы с капитаном Мезенцевым поговорить, многое прояснилось бы! Но «Арктур» будет в Мурманске не раньше чем через сутки, а радиопереговоры на такие темы даже по спецкоду… Чревато!

– С подполковником Тиняковым в комиссии тебе, Петр Николаевич, работать так и так придется просто потому, что больше не с кем. Светить Васильева нам никто не позволит. И ты несправедлив к подполковнику, хоть я от него тоже не в восторге, – возразил контр-адмиралу Шаховской. – Это в тебе обида за Павлова говорит. Его приказ на отход «Арктура»? Тут, знаешь ли, бабка надвое сказала, ошибочный он или нет. Норвежцы потребовали создания международной комиссии после того, как наше судно оказалось вне пределов досягаемости. А вот если бы «Арктур» до сей поры болтался в Гренландском море, то… Как знать! С Мезенцевым я поговорю лично, как только «Арктур» придет в Мурманск. Но главное – не это. Слушай внимательно, что я тебе скажу, и постарайся держать себя в руках. Я, как и ты, не верю, что Павлов имеет какое-то отношение к инциденту с гринписовским катером. Но! Ты на комиссии осторожно, не впрямую, а так, намеком, такую информацию озвучь. И когда накинутся журналисты, начнут спрашивать о Полундре, открыто не высказывайся – ни да ни нет. Пусть информация будет уклончивой.

– Но зачем мне озвучивать этот дикий бред?! – опешил Сорокин.

– Именно потому, что это бред, – усмехнулся генерал, – который потом будет легко опровергнуть. Петр Николаевич, кто из нас начальник оперативного управления, ты или я? Так что же я тебя азам оперативной тактики учу? Пойми, этим приемом мы выигрываем время, мы уводим из-под удара «Арктур» с его экипажем. Не «русские» обстреляли катер, а, возможно, «русский». Одиночка. Который к тому же скрылся неизвестно где, не выполнив приказ. Может, у него крыша поехала, псих он? Тогда – какие претензии к России? Ловите одиночку… Причем, еще раз, эта информация должна прозвучать максимально неопределенно, ты тумана побольше напусти. Это как в шахматах: типично гамбитный вариант. Жертвуем материал – получаем инициативу. В нашем случае – временной люфт. Пока они кинутся с Павловым разбираться, много чего может произойти.

Сорокин несколько раз взволнованно прошелся по кабинету, затем вновь сел напротив Шаховского, посмотрел тому в глаза.

– Сергей Павлов не пешка, а живой человек и русский офицер, – тихо сказал он. – И мне все это очень не нравится! Хотя, должен признать, лисица ты, Олег Васильевич, редкостная…

– Так ведь пойми, – так же тихо ответил генерал Шаховской, не отводя взгляда, – жертва-то временная! Ты же не впрямую обвиняешь Павлова, ты лишь намекаешь на некую возможность. Они, конечно, раздуют из этой возможности очередную сенсацию и тем самым подставятся. А мы через некоторое время и по возможности, и по сенсации вжарим главным калибром! Камня на камне не оставим. Тем самым Павлов будет полностью реабилитирован, а провокаторы сядут в лужу. Мне самому все это не слишком по сердцу, но предложи что-то лучшее. Молчишь? Хотел бы я знать, какая погода была в тот момент, когда случилось это безобразие с катером. Сегодня же пошлю запрос.

– Погода тут с какого края? – удивился Сорокин.

– Ну да, ты же моряк, – усмехнулся Шаховской, – а я, как-никак, в военно-космических силах служу… Ладно, особых военных тайн я тебе не открою. Практически точно над Землей Принца Карла у нас на геостационаре висит разведывательный спутник. Ни для кого это не секрет, в том числе и для НАТО. Но они предпочитают фигуру умолчания, протестов – никаких. Почему? Да потому что у них там точно такая же прелесть подвешена! Раз в две минуты спутник фотографирует земную поверхность, облачность там, не облачность… А разрешающая способность аппаратуры такова, что можно номера у автомашин считывать. Ради такого экстренного случая поступимся секретностью, которая давно уже не секретность, запросим фотографии. Если было ясно, то получим фотодокументы, которые можно будет предъявить комиссии. Но на это нужно время. Вот ты его и выиграешь! Убедил я тебя, Петр Николаевич?

Контр-адмирал нехотя кивнул.

– Тогда доставай свою трубку и давай перекурим, – с облегчением сказал генерал Шаховской. – А то у тебя форточка нараспашку, воздух больно свежий…

28

Валентина Берестецкая была человеком умным. Она сразу догадалась, кого судьба привела в ее дом, хоть на ее вопрос незнакомец не ответил: рухнул без чувств. Немудрено! С такой железякой в плече, странно, что он вообще до ее дома добежал, не свалился по дороге. Автомат российского производства, гидрокостюм… Это мог быть только русский моряк, один из тех, которые искали пропавший спутник и на которых возвели гнуснейший поклеп. Ее соотечественник, раненный, нуждающийся в экстренной помощи.

Ни секунды не раздумывая, Валентина, постанывая от напряжения, перетащила его в самую отдаленную комнату домика. Догадалась включить на полную громкость телевизор: раненый стонал, стоны нужно было заглушить, потому что она не сомневалась – без визитеров не обойдется. И точно! Американские вояки появились буквально через пять минут после того, как она затерла небольшое кровавое пятно там, где он упал. Их визит окончательно прояснил ситуацию. Бандит, значит?! Сами вы бандиты! Пятеро на одного, да еще раненого… Валя видела из окна, как их полицейский Петерсен выгнал американцев из поселка. Она довольно усмехнулась: так вам и надо, уроды! Теперь на какое-то время раненый русский моряк в безопасности. В любом случае, она никому его в обиду не даст!

«Ничего, родненький, – думала Берестецкая, – ты теперь не один! Тебе повезло, что ты ко мне забежал. Счастливый случай! Только как же я тебя лечить-то буду, тут хороший хирург нужен».

Она склонилась над раненым, внимательно осмотрела левое плечо с засевшим в нем гарпуном. Да-а! Неважный был вид… Кость не задета, это очевидно. Но мягкие ткани плеча, сквозь которые прошел гарпун, уже воспалились: рана покраснела, плечо сильно опухло. Рука была очень горячей, но лоб раненого оставался совсем холодным и усеянным крупными каплями пота. Он так и не приходил в сознание, лишь громко стонал. Теперь, если срочно не удалить эту гадость и не продезинфицировать рану, дело может обернуться очень серьезно. Но прежде всего – привести его в чувство!

Валентина взяла в аптечке флакончик с нашатырным спиртом, смочила ватку, осторожно помахала ею перед его лицом. Затем несколько раз тихонько похлопала по щекам.

– Милый! Милый, очнись! – позвала она его из тех очень далеких краев, где он был сейчас. – Очнись, мой хороший, ты у друга, все будет в порядке!

Его глаза открылись. Сначала мутные, они постепенно приобрели ясность, сфокусировались на ее лице. Красивые были глаза, серо-зеленые, как Гренландское море в хорошую погоду.

Полундра говорил потом, что в сознание его привел не столько нашатырный спирт, сколько звуки русской речи, которые он никак не ожидал услышать в норвежском Лонгйире.

– Очнулся? – обрадовалась Валентина. – Вот и славно! Сейчас я телевизор потише сделаю, а то не слышу тебя.

– Ты кто? – шепотом повторил Сергей. – Ты русская или мне это все мерещится?

– Русская, конечно, русская, – сквозь слезы жалости улыбнулась Берестецкая. – Валентиной меня зовут. Валей.

Тут прояснившийся взгляд Павлова упал на подоконник единственного в комнате окна. На нем стояла точно такая же трехлитровая банка с перчаткой на горловине, как и те, которые ввели в умственный ступор Роберта Хардера. Правда, только одна. Берестецкая перехватила его взгляд.

– А, это… – смущенно сказала Валентина. – Ну да, «рука Москвы». Бражка по нашему национальному рецепту. Я же самогоном всю гринписовскую базу пою! Очень хвалят…

Вот когда Полундра окончательно поверил, что ничего ему не мерещится, а действительно он попал к русской женщине. Еще б ему не знать, что такое «рука Москвы»! Нигде в мире, кроме России, такую «технологию» не используют! Когда бражка созревает, когда выделяется достаточно углекислого газа, надетая на горловину банки перчатка встает стоймя. Это сигнализирует об окончании брожения – пора гнать!

Полундра, несмотря на боль, тихо рассмеялся: так, значит, вот «кто» призывно махал ему из окошка этого домика! Прямо-таки привет с далекой Родины… От каких странных случайностей зависит порой человеческая жизнь!

– Русская… Здесь… Чудеса! Да кто же ты такая, спасительница моя? – тихо спросил Полундра, которому становилось все лучше, ведь больше всего Сергей нуждался в отдыхе и чувстве, что он не один. – Как тебя в Лонгйир-то мне на счастье занесло?

И тут Валентина Берестецкая, совершенно неожиданно для себя, рассказала этому незнакомому, но своему, русскому, почти родному человеку, как ее сюда занесло. И, рассказывая, поняла, как давно ей хотелось кому-то об этом рассказать!

…Характер Валечки Берестецкой был сформирован ее властной матерью, которая в те еще, советские, времена была видной партийной функционершей. С этим постоянным давлением материнского авторитета причудливо сочеталась избалованность единственного в семье ребенка, блестящие способности Валентины, легкая и стремительная профессиональная карьера. Словом, абсолютнейшее отсутствие даже небольших жизненных передряг, тепличная атмосфера.

А потом в ее жизни появился Свен Нильебьерн. Импозантный норвежец средних лет, преподававший в МГУ раннескандинавскую историю и литературу. Познакомились случайно, в престижном московском ресторане, где отмечался день рождения одной из Валиных подружек. Английским языком оба владели в совершенстве, проблем с общением не возникало… И темы общие нашлись, тем более что Свен оказался эрудирован, остроумен… Валентина тоже за словом в карман не лезла и была очень умна. А уж красива!

Широко распространено мнение, что умные мужчины склонны влюбляться в набитых дур, а интеллигентки, наоборот, в неотесанных мужланов. Это, право же, недоразумение. Стоит только повнимательнее присмотреться, и становится ясно, что либо интеллигентность была дутой, либо избранники и избранницы были отнюдь не глупы.

Норвежец как-то сразу запал на Берестецкую. Та поначалу относилась к его настойчивым ухаживаниям несколько иронично, однако Свен умел завоевывать женские сердца.

Эмоциональные рассказы Нильебьерна о своем «одиночестве», полном расхождении и непонимании с его супругой Хильдой – «хищной аферисткой», которая даже ребенка родила против его, Свена, воли, вся эта бредятина Валюшу растрогала до слез, и она – влюбилась! Берестецкая стала воодушевленно и увлеченно опекать норвежца.

– Представь, – рассказывала Валентина, сглатывая слезы, – Свен, действительно, развелся с Хильдой! Я никогда не встречалась с этой женщиной, но сейчас мне очень жаль ее. Я? А что я? Сменила российское гражданство на норвежское подданство, вышла за него замуж. И уехала из Москвы в норвежский город Берген, как только у Свена кончился контракт с МГУ. Совершенно счастливая, между прочим…

Конец этой любовной истории оказался печальным. Когда единственный близкий ей здесь человек оказался совсем не близким, когда, заявив, что его тонкую натуру угнетает ее «восточный деспотизм и назойливость», Нильебьерн, по сути, бросил ее – осталось лишь кромешное одиночество.

– Нет, он поступил порядочно, – продолжала Валентина, уже успокоившись, – деньгами меня обеспечил и дом этот подарил, когда разводились. Пять лет тому назад. Мы здесь с ним в летние месяцы жили первые два года. Он на рыбалке помешанный был, а она тут отличная. Здесь полно его одежды осталось, думаю, тебе подойдет. Хоть с этим проблем не будет! Ой, да что это я разоткровенничалась-то! Ты раненый лежишь, какие-то сволочи по Лонгйиру рыщут, тебя вынюхивают, а я со своими бабскими нюнями. Надо решать, что с твоей рукой будем делать.

– Ничего, – Полундра успокаивающе погладил ее по плечу здоровой рукой, – вместе мы что-нибудь придумаем. А что нюни, так я же понимаю – накипело.

И тут в телевизоре, который теперь уже тихонько мурлыкал что-то в углу комнаты, резко сменилась картинка. Замаячили до отвращения знакомые кадры: щепки разбитого катера, трупы, возмущенные лица экологов… Затем на экране появилась фотография «Арктура».

– Валя, – напряженным голосом сказал Павлов, – с рукой моей повременим малость. Сделай, пожалуйста, громче и переводи. Ты же норвежский язык знаешь? Отлично… Давай, Валечка, скорее. Это очень важно.

Валентина прибавила громкость и прилежно взялась за перевод, попутно комментируя услышанное.

– Да ничего нового не говорят, несут прежнюю чепуху. Так. Спутник. Мирный катер. Экологическая база. Возмущенная мировая общественность. Все это мы уже десять раз слышали, как им не надоест только. А! Это уже что-то новое, – она замолчала, прикусив губу и внимательно вслушиваясь в слова, несущиеся с экрана.

– Что? Что они говорят? – в страшном волнении спрашивал Сергей. Показалось ему или действительно прозвучала искаженная акцентом его фамилия?

– Упоминается какой-то Сергей Павлов, – начала уже не переводить, а пересказывать Берестецкая. – И такое про него говорят, что просто оторопь берет. Значит, якобы он дезертировал с гидрографического судна «Арктур», фотографию судна они показали… А потом Павлов по собственной инициативе обстрелял катер экологов и утопил его. Стоп, стоп, подожди… Я слушаю, тут еще один поворот темы про этого легендарного злодея Павлова. Ага. Выходит, катера ему показалось мало. Экий кровожадный, право слово. Затем он обстрелял мирную американскую субмарину торпедами! Нет, звучит-то как: «мирная американская субмарина»… Торпеды у него что, за пазухой были? А! Вот! Он, оказывается, угнал какой-то подводный аппарат страшной разрушительной силы.

И без того бледный от потери крови, Полундра стал белым, буквально как стенка в известке. Он всяких пакостей ожидал, но такого… Это, братцы, перебор!

– Совсем интересно, – продолжала Берестецкая, внимательно глядя на телеэкран. – Его чуть ли не сумасшедшим объявляют. Да, именно так. И, по словам диктора, от этого Павлова открещивается даже командование российского Северного флота. Что-то мне не верится. Не бросают русские своих так вот, запросто. Кажется, все.

Действительно, на этом экстренный выпуск новостей закончился. По экрану вновь запрыгали под разухабистую музыку мультяшные то ли белочки, то ли зайчики, то ли вообще черт знает кто.

Сергея била крупная дрожь. Он был в шоке: это какой же сволочи удалось на него такого понавешать?! Да как грамотно-то, поди, разберись, где здесь правда, где ложь.

– Валя, – сказал он дрогнувшим голосом, опасаясь, что она сопоставит кое-что и догадается, что речь шла о нем. И если поверит хоть в одну десятую этого параноидального бреда, то ведь может испугаться, сдать его властям! А в его теперешнем положении, да после такой могучей «рекламы», это – прямой конец, не ходи гадать! – Валентина, это не я. Это не про меня. Это…

– Да подожди ты, – ласково прервала его Берестецкая, погладив по взмокшему лбу. – Что ты вскинулся? Я не хочу знать, кто ты такой на самом деле. Мне это не важно. Достаточно того, что ты – русский, тебя ранили, тебе плохо. Пойми, я тебе верю безо всяких расспросов. Дошло, глупенький?

«Как еще дошло-то, – с облегчением подумал Полундра. – Все ты поняла. Но в ложь эту мерзкую не поверила и не испугалась. Эх, Валюша, до чего же ты женщина замечательная! Идиот клинический был этот, как там его, фамилию даже в мыслях не произнесешь… Словом, муж твой норвежский. Таких, как ты, на руках носить надо. Странно, внешне ничего общего, а ведь чем-то она мне Наташку напоминает. Э, стоп, старший лейтенант! Отставить лирику. Так ведь и впрямь без руки останусь. В лучшем случае. А в худшем… Ладно, замнем для ясности. Надо же, как они меня, сволочи… Но самому сейчас не справиться, сил нет, просто вырублюсь и все. Значит? Ведь ей придется, больше некому. А сможет? От такого крепкие мужики, бывает, в обморок валятся».

– Мне негде найти хирурга, – сказала Берестецкая, словно услышав его внутренний монолог, – да еще такого, чтобы потом молчал. А делать что-то надо. Что? Я могу чем-нибудь помочь тебе?

– Можешь, – слабо улыбнулся Павлов. – Взялась спасать, теперь не жалуйся. Если не достать эту гадость, то мне каюк. Придется тебе, Валюша, меня оперировать. Самогон, я так понял, у тебя есть? Уже хорошо, погуляем… Это у нас вместо наркоза будет, и когда закончишь, перед тем как бинтовать, выльешь стакан на операционное поле.

Полундра не ошибся в Берестецкой. Глаза у Валентины, конечно, расширились, но слушала она его спокойно, без всяких признаков истерики.

– Руки тоже самогоном протри перед тем, как начинать, – деловито продолжал Полундра, донельзя обрадованный реакцией своего будущего хирурга. – Нож острый есть? А, что я чушь несу, у меня на поясе десантно-штурмовой, он – как бритва. Ты его прокали на огне как следует. Теперь смотри внимательно: надрежешь здесь, здесь и вот тут. Потом просто сильно дернешь, только по-настоящему сильно. Не бойся сделать мне больно, я, скорее всего, уже буду в отключке. Если сделаешь все правильно, то серьезного кровотечения не будет. Но бинтуй крепко. О! Так у тебя даже индпакет имеется! Нет, ну повезло мне с тобой, Валентина… И еще мне нужна деревяшка какая-нибудь. Скажем, ложка деревянная. Зачем? А я ее зубами крепко зажму, это тоже вроде наркоза. Ну, что, начнем?

– Постой, – прервала его Берестецкая. – Ты после операции будешь некоторое время спать, так? Я тебя запру, а сама уйду к нам на базу. Там как раз пойдет второе заседание международной комиссии. Да, по катеру и по спутнику тоже. Думаю, что буду там не лишней, смогу помочь. Да не волнуйся ты, я не дура, про тебя ни слова не скажу. Как очнешься – просто жди меня. Еда – в холодильнике. Главное – никому не открывай. Это мой дом, и хотела бы я посмотреть, кто посмеет взломать дверь. Автомат? Под кроватью твой автомат, но постарайся без автомата обойтись.

Через десять минут все было готово к операции. Полундра поднял здоровой рукой полный стакан семидесятиградусного самогона:

– Первую – за наше знакомство, – и выпил, как воду, – эх, хорошо пошла!

Валентина, сосредоточенная и бледная, даже не улыбнувшись, протянула ему второй стакан.

– Вторую, по флотской традиции, за прекрасных дам, – Павлов нашел силы, чтобы тепло улыбнуться ей. – Теперь давай ложку на закуску и режь скорее!

Берестецкая решительно сделала первый надрез, затем второй, третий… Сергей лишь сжимал зубы так, что от ложки летела щепа. Но когда Валентина дернула засевший в ране гарпун, сознание оставило Полундру.

У нее оказались крепкие нервы, хотя к концу операции Валентину заметно пошатывало. Но она все сделала так, как нужно, и кровотечение, действительно, оказалось небольшим. Залив рану самогоном и туго перебинтовав ее стерильным бинтом индпакета, Берестецкая укрыла Полундру одеялом и села рядом с ним. Надо посмотреть, как у него с дыханием.

Дышал Полундра хрипло, но ровно. У него начался бред. Тихо, еле слышно, он шептал: «Наташа… Андрейка».

«Зовет жену и сына, – поняла Берестецкая. – Оттуда зовет. Что же меня-то никто так не любит?»

Она поправила одеяло, переоделась и через несколько минут уже захлопнула за собой дверь домика, в котором остался лежать Павлов. Теперь она спешила на экологическую базу «Гринписа». Главные события должны будут развернуться там!

А Полундра плавал в мучительном полубреду. Он снова и снова вместе с Натальей и Андрейкой ловил толстую рыжую кошку. Только теперь кошка росла, становилась все больше и больше, пока не превратилась в американскую подводную лодку. Теперь уже гротескная субмарина гонялась за Полундрой прямо по суше, прыгая и шипя по-кошачьи. На спине у кошки-субмарины сидел Роберт Хардер. Она уже один раз догнала Сергея и вцепилась ему в плечо. Если догонит еще раз, то ему несдобровать! Но где же «Нерпа»? Почему не идет к нему на помощь? И тут «Нерпа» появилась. Она, словно настоящий самолет, неслась низко над землей, на бреющем полете. Испуганная кошка-субмарина повернула, хотела трусливо убежать. Не тут-то было! Полундра, легко вскочив на свою верную «Нерпу», погнался за исчадием ада, которое посмело уволочь у его сына пластмассовую саблю. Сейчас мы тебе покажем! Залп, еще торпедный залп! Жалобно мяукая, кошка, снова ставшая маленькой и совсем нестрашной, просила пощады. Андрейка подошел к вороватому животному и торжествуя достал из кошкиных зубов свое оружие. А затем вдруг почесал ее за ухом. Кошка радостно замурлыкала.

Сергей тяжело вздохнул и провалился в полное забытье. Два стакана самогона Валюшиной выработки, да на голодный желудок… Не шутка, знаете ли!

29

Валентина успела на станцию вовремя: заседание комиссии еще не началось. Даже пришлось ждать около часа, пока соберутся приглашенные представители СМИ. Дело в том, что если первое заседание было очень коротким, установочным, деловым и проходило при закрытых дверях, то второе… Оно обещало стать настоящим шоу, поскольку были приглашены журналисты. Они слетелись словно мухи на мед. Кого только здесь не было! Представители АП, парни из ЮПИ, тележурналисты Си-эн-эн, корреспонденты «Монд», «Ньюс уик», «Шпигель»… словом, всякой твари по паре. Больше всего, конечно, журналистов из скандинавских стран.

Небольшой конференц-зал экологической базы, рассчитанный человек на пятьдесят, был забит так, что чуть ли не на головах друг у друга сидели. Зал заполняло многоголосое и многоязычное жужжание, преобладал английский. Ощущалось возбужденное напряжение, ожидание скандала, как бывает всегда, если вместе собираются больше двух работников СМИ.

Состав комиссии, действительно, оказался международным. Помимо представителей трех скандинавских стран, России и Соединенных Штатов, в нее вошли наблюдатели от Великобритании, Германии, Франции и Бенилюкса. Одно это наглядно показывало, какой резонанс получила трагедия гринписовского катера. От России, помимо контр-адмирала Сорокина и его технического консультанта – именно в такой роли выступал подполковник Тиняков, – был задействован военный атташе нашего посольства в Норвегии со своим помощником. Так что без дипломатического корпуса не обошлось.

Самым пикантным в работе комиссии, проходящей под прицелом множества телекамер, стало то, что пошла она решительно вхолостую. Свелась к серии взаимных обвинений, а точнее, к тому, что российскую сторону обвиняли во всех смертных грехах, а наши отбивались, взывая к здравому смыслу.

Этого следовало ожидать изначально. В самом деле: опрос свидетелей? А где их взять? Свидетель, по сути, был только один: молодой итальянский эколог, который принял паническую радиограмму с катера и затем ее подтверждение. Правда, в свидетели активно прорывались и другие «зеленые», но что они могли сказать по существу? Лишь то, что катер отправился к месту падения неизвестного объекта, которое должен был указать русский шахтер из Баренцбурга. Не более, все остальное – чистые эмоции. Валентина тоже отметилась: вышла к свидетельскому микрофону и начала пламенно заверять комиссию и весь зал, что русские не могли совершить ничего подобного. Но на прямой вопрос: почему, собственно, не могли, ничего вразумительного не ответила. Вот не могли, и все!

Проблемы, связанные со спутником, решались не намного конструктивнее. Заявление контр-адмирала Сорокина о его полной безопасности в экологическом, равно как и во всех других, отношении вызвало недоверие. Правда, упоминание о десяти миллионах норвежских крон произвело-таки то действие, на которое рассчитывал генерал Шаховской – приумолкли. Но ненадолго, потому что парни из ЮПИ заявили, что не верят на слово и требуют доказательств. Или, по крайней мере, чтобы им русская сторона четко объяснила, какова же начинка спутника, коли он такой безопасный, и зачем было вообще его в космос запускать.

Тут уже не выдержали нервы у предельно уставшего и издерганного Сорокина. Сначала он ехидно признал, что да, спутник может представлять серьезную опасность. Если свалится кому-нибудь на голову, чего, к счастью не произошло. А потом вежливо поинтересовался: уж не с целью ли уточнить реальную начинку спутника и проверить ее на предмет безопасности американцы пытаются поднять его со дна морского? Нехорошо: как-никак чужая собственность!

Тут в драку вступила американская сторона. Они пытаются что-то там поднять? Чепуха. Ничего они не пытаются. Что делает в районе падения американская тактическая подлодка? Рыбу ловит. Устали подводники от боевых вахт и дежурств – решили отдохнуть, порыбачить. Докажите обратное! А на них, кстати, напал какой-то русский отморозок и засадил чуть ли не прямо в борт две торпеды. Что документально засвидетельствовано.

Вот тут-то началось самое интересное. Дальнейшее заседание комиссии, плавно перетекшее в пресс-конференцию, было посвящено исключительно Сергею Павлову и его роли в том, что произошло. Валентина, которая догадалась, кого она оперировала, сидела как на иголках, твердя себе: «Ты должна молчать. Ни слова об этом человеке, какую бы чушь вокруг него тут ни городили. Пока еще не пришло время».

Тяжелее всего приходилось контр-адмиралу Сорокину. Он, несмотря на свой исключительно острый ум и громадный опыт, был окончательно запутан потоками взаимоисключающей информации. Начать с того, что выработанный им вместе с генералом Шаховским в Мурманске план реализовывать не понадобилось! Незачем было что-то такое намекать на Павлова, намекнули и без них! Что там намекнули, прямым текстом обвинили Павлова в нападении на катер, причем сделали это анонимно. Информация ушла к норвежцам как раз тогда, когда они совещались в Мурманске. Норвежцы в нее прямо-таки зубами вцепились, а Сорокин ломал голову: кто мог такую информацию дать?! Чуть ли не первым вопросом, который ему задали на установочном заседании, стал вопрос о Полундре. Оставалось придерживаться второй части их с Шаховским плана, то есть не говорить ни да ни нет, отвечать максимально уклончиво.

Так мало того! Американцы выступили с предельно резким заявлением, в котором обвиняли Павлова в неспровоцированной атаке их субмарины! Это автоматически отменяло все подозрения Полундры в предательстве. Правда, Тиняков, оставшись с контр-адмиралом с глазу на глаз, высказал предположение, что это – акция отвлечения, а Павлов все же изменник. Но тут уж Сорокин посмотрел на подполковника как на законченного шизофреника: две торпеды – ничего себе, акция отвлечения! Всегда бы американцы так от себя внимание отвлекали!

Вот и сейчас, как только американцы упомянули о пресловутой торпедной атаке, вопросы посыпались на контр-адмирала градом:

– По нашим сведениям, катер с экологами был потоплен русским подводником Сергеем Павловым. Как вы можете прокомментировать это?

– Никак не могу, – раздраженно ответил Сорокин. – Подобные утверждения требуют тщательных доказательств, а ни у вас, ни у меня их нет! Скажу лишь одно: никто из командования Павлову такого приказа не отдавал.

– Нам стало известно, что Павлов отказался исполнить приказ о возвращении на гидрографическое судно. Это так?

– Желал бы я знать, откуда вам стало это известно, – с тихой злостью сказал контр-адмирал. – Да, это так. Но комментировать данный факт я не собираюсь как не имеющий отношения к предмету разбирательства. Это внутренний дисциплинарный вопрос Северного флота РФ.

– Где сейчас находится ваш подводник и его аппарат?

– Не знаю.

– Но вы не будете отрицать, – вступили в действие представители американской стороны, – что Павлов получил приказ атаковать нашу подводную лодку?

– Я это категорически отрицаю, – твердо ответил Сорокин. – Я вообще сомневаюсь в самом факте этой атаки. Где доказательства?

– А вот это зря. У нас есть доказательства! Наши водолазы подобрали несколько обломков корпусов выпущенных Павловым торпед. Любая независимая экспертиза подтвердит, что торпеды были российского производства.

«Так-так, – подумал Сорокин, – значит, атака все-таки была. Это не блеф. Вот только интересно, что там делали американские водолазы? Наверное, рыбку ловили… А поскольку в радиусе ста миль никто, кроме Полундры, ничего подобного сделать не мог, то это его работа. Но зачем? Стоп! Я, кажется, начинаю понимать, что к чему. Ах, какой же ты молодец, Сережа! Ясное дело, он не по субмарине стрелял, иначе лежала бы она сейчас на грунте кверху брюхом: такие, как Сергей, промахиваться не умеют. Это он им всю музыку с подъемом испортил! Вот тот самый фактор, о котором с удивлением говорил Шаховской. Вот что помешало американцам уже вытащить спутник. За такое ордена давать надо. Но где же он сейчас? Где "Нерпа"? Почему он не пришел в Баренцбург, раз уж не мог вернуться на "Арктур"? Неужели Полундра погиб?»

– Никаких приказов Павлов не получал, – в голосе контр-адмирала слышалась непреклонная уверенность. – Если атака имела место, то Павлов действовал по собственной инициативе. Объяснять его мотивы я не берусь.

– Это что же получается?! – Представитель Норвегии был предельно возмущен. – Вы только что заявили, что не знаете, где сейчас находится ваш подводник. И что мы имеем?! Взбесившегося типа, который оснащен мощным современным оружием и болтается невесть где в наших территориальных водах! Да-да, называйте вещи своими именами: он же явно сошел с ума! Иначе расстрел гринписовского катера не объяснишь. Кто станет его следующей жертвой? Что думает о психическом статусе Павлова представитель российской стороны?

– Комментариев не будет, – со злостью сказал Сорокин. – Я военный, а не психиатр. Могу сказать одно: я уверен в том, что Павлов не обстреливал катер. Это провокация.

– Прекрасно! Все слышали?! А кто же его, в таком случае, обстрелял? Чья это провокация?

Контр-адмирал Сорокин раздраженно засопел. Как было отвечать на этот прямой вопрос? Но тут ситуация кардинально изменилась. Через весь конференц-зал, с трудом проталкиваясь и раздвигая журналистов, экологов и просто любопытствующих, к Сорокину шел высокий кареглазый мужчина в простом гражданском костюме. Да! Нужно было что-то экстраординарное, чтобы вытащить Александра Александровича Васильева из его «хитрого домика» в Баренцбурге! Хорошо, что никто из собравшихся в конференц-зале, кроме подполковника Тинякова, в лицо его не знал.

Васильев протянул контр-адмиралу дискету и конверт, прошептал несколько слов и как бы растворился в воздухе. Вот только что был – и нет его! Профессионал…

Сорокин достал из конверта несколько фотоснимков, бегло проглядел их, хмыкнул, и лицо его озарилось чистой и неподдельной радостью. Генерал Шаховской выполнил свое обещание! Ну, сейчас американцы попляшут! Зал настороженно молчал: все понимали – происходит что-то очень важное.

…Роберту Хардеру вновь не повезло. Да, в тот момент, когда он топил гринписовский катер, облачность над Землей Принца Карла была. Но слабая! Вот двумя часами раньше, когда с экологами повстречался «Арктур», небо было затянуто плотными тучами, сверху ничего не разглядишь. Затем тучи разнесло ветерком. А про возможности космического слежения Хардер в азарте как-то позабыл! Ну, вот не блистал цэрэушник умом, и все тут!

– Техническая служба, эти фотографии – на центральный монитор зала! – распорядился Сорокин звенящим от радости голосом. – Все пять, вот в такой последовательности. Компьютер тут имеется, в зале? Отлично! Вот дискета, дайте содержимое файла на экран, а потом с экрана на центральный монитор. Пусть все посмотрят. Там те же фотографии, только их увеличить можно для лучшей видимости. А я с удовольствием прокомментирую. Готово? Прекрасно.

Собравшиеся, затаив дыхание, смотрели на большой экран, нависавший над залом. Члены комиссии рассматривали второй комплект снимков. Было на что посмотреть!

– Из показаний свидетеля, – торжествующе начал Сорокин, – нам точно известно время приема радиограммы с катера. Кроме того, это время зафиксировано в регистрационном журнале радиостанции поселка и, что самое надежное, автоматически отмечалось аппаратурой записи. Здесь ошибок быть не может. А перед вами – фотографии, полученные нашим геостационарным спутником, расположенным на орбите как раз над этим районом Гренландского моря. Там, в правом нижнем углу, проставлены отметки таймера, до секунд. Сравните! Время совпадает!

– Спутника-шпиона, – буркнул себе под нос кто-то из американских членов комиссии.

– Вы лучше фотографии повнимательнее рассмотрите, – ласково сказал американцу контр-адмирал. – О терминах потом поспорим, если желание возникнет. Мне больше нравится выражение «разведывательный спутник». А «спутники-шпионы» – это, на мой взгляд, у вас, милейший. Но не будем отвлекаться!

И корреспонденты, и комиссия – все внимательно рассматривали фотографии, сравнивали время. Прав был Сорокин, время совпадало.

– Мы видим, – продолжал свой комментарий контр-адмирал, – что к моменту приема радиограмм «Арктур» был в семи милях от гринписовского катера, масштабная линейка хорошо видна, кому не лень – подсчитайте самостоятельно. Из чего следует, что ни о каком нападении на катер с гидрографического судна не может идти речи. Этот вопрос можно считать закрытым. Но мы видим не только это! В непосредственной близости от катера хорошо просматривается всплывшая подводная лодка. Обратите внимание на время! За несколько минут до гибели катера… Теперь спросите себя: чья это субмарина? Кроме той самой «мирной американской подводной лодки», которая рыболовством занимается, других в акватории Западного Шпицбергена не наблюдается. Значит? Выводы делайте сами. Обратите внимание: ни на одном из снимков не видно ничего, хотя бы отдаленно напоминающего тот… э-э… подводный аппарат, о котором шла речь в связи с Павловым.

Зал потрясенно молчал, вслушиваясь в каждое слово Сорокина. Комиссия, напротив, гудела как растревоженный улей. Лихо дело оборачивалось, ничего не скажешь…

– Таким образом, обвинение Павлова в нападении на катер становится тем, чем было с самого начала, – ерундой, – гнул Сорокин свою линию. – Но посмотрите на два последующих снимка! Тут уже никакого сравнения по времени не надо, потому что видно, как гринписовский катер разваливается на куски. С чего бы это ему разваливаться? Не с того ли, что вон там, рядом совсем, еще какой-то катерок просматривается? Опять же: а он откуда взялся? Если учесть, что в двух кабельтовых наблюдается «мирная подводная лодка», то интересные мысли в голову приходят… Успокойтесь, представитель США! Да успокойтесь вы, не стоит на меня чуть ли не с кулаками бросаться, здесь не ринг, а я все равно сильнее. Я не собираюсь никого и ни в чем обвинять. У меня для этого нет достаточных оснований. Фактов слишком мало, и они… гм-м… противоречивы. Кроме того, потопили не наш, а норвежский катер. Я буду вполне удовлетворен, если обвинение в этом трагическом инциденте снимут с российских моряков. Как с экипажа «Арктура», так и с Павлова. А дальше уж – дело норвежской стороны. Продолжать расследование, нет ли – это им решать.

Зал, большинство в котором составляли именно норвежцы, возмущенно зашумел. Рядом с контр-адмиралом два норвежских члена международной комиссии чуть не вцепились в американца. Сорокин довольно улыбался.

Тут к микрофону прорвался еще один представитель США. Он был настолько возбужден, что чуть ли не вырвал микрофон из рук контр-адмирала.

– У американской стороны нет уверенности в том, – хриплым голосом заорал американец, – что предоставленные фотодокументы подлинны! Что, если это фальшивка, монтаж?! Мы требуем, чтобы комиссии были предоставлены аналогичные снимки с нашего геостационарного спутника!

– Шпиона… – довольно громко, так что услышали в зале, сказал Сорокин.

В зале послышался смех.

– Но, как бы то ни было, – американец поглядел на контр-адмирала так, что становилось ясно: была бы у него возможность – в клочья Сорокина порвал бы, – на их ненормальном подводнике остается обвинение в нападении на нашу субмарину! Я напоминаю всем: никто не знает, где он сейчас, этот человек очень опасен!

В конференц-зале происходило форменное столпотворение. В комиссии дела обстояли не лучше: ее члены, перекрикивая друг друга, пытались «выработать общую точку зрения». Получалось из рук вон плохо. Наконец микрофон взял в руки пожилой норвежец, председатель международной комиссии, депутат стортинга от Шпицбергена.

– Комиссия прерывает свою работу, – объявил председатель, – чтобы детально разобраться в поступившей информации. Следующее открытое заседание состоится через шесть часов. А сейчас прошу всех успокоиться и разойтись. Здесь не футбольный матч!

Разойтись-то разошлись, но ни один из журналистов гринписовскую базу не покинул. Зрела сенсация, да какая! Так и разбрелись труженики СМИ по гостеприимным домикам «зеленых».

На некоторое время задержалась на экологической станции и Валентина, удивленная и обрадованная услышанным. Но, обнаружив, что дорога сюда, ожидание, заседание и все прочее заняло уже около пяти часов, она заторопилась, ведь дома у нее лежал Павлов, теперь она была уверена в том, что это он. Берестецкая серьезно волновалась: как он там один? Как чувствует себя после проведенной ею операции?

30

Вполне прилично он себя чувствовал. После того как Берестецкая захлопнула дверь домика, отправившись на экологическую станцию, он спал не более трех часов. Проснулся, попытался подняться с кровати. Получилось неожиданно легко. Он прекрасно помнил все, что произошло с ним за последние несколько часов. Левая рука, после того как гарпун был извлечен, стала хоть немного, но слушаться и почти не болела. Опухоль спала, температуры не было. Полундра удовлетворенно кивнул: главное сделано, дальше его организм справится сам. Быстро справится – на нем все заживало как на собаке. Правда, раскалывалась голова: страшная это штука – самогон. Даже такой хороший. После всего трех часов сна он был сейчас даже не похмельным, а основательно пьяным. Это было совершенно недопустимо, но, к счастью, в арсенале Павлова имелась разработанная в одном из секретных исследовательских институтов Министерства обороны методика экстренного ударного протрезвления. Дорого бы дали за такую методику девяносто процентов российских мужичков! Пятнадцать минут Полундра посвятил интенсивным дыхательным упражнениям и специальному точечному массажу. Пульс после использования этой хитрой физиологической техники подскочил у Сергея до полутора сотен ударов в минуту, но цели он достиг: голова стала совершенно ясной и не болела. А пульс в течение получаса постепенно войдет в норму!

Его предположения оправдались. Полундра был уверен, что его тяжелое состояние объяснялось не столько раной – та угрожала именно руке, – сколько общей дикой усталостью. Стоит немного отдохнуть, расслабиться, поспать в безопасности – сразу все наладится, он же двужильный! Так оно и вышло. Правда, слаб он сейчас был так, что любой зверь крупнее белки загрыз бы Полундру насмерть. Но с такой бедой справиться несложно: хорошенько поесть, тем более что аппетит у него сейчас, как у оголодавшего волка. Что там Валентина про холодильник говорила? Пора посмотреть на его содержимое.

Павлов переоделся в заботливо оставленные Берестецкой вещи ее бывшего супруга, рыболова-любителя с непроизносимой норвежской фамилией. Джинсы чуть тесны, что и понятно: ноги у него очень мощные, поработай-ка столько ластами! А вот рубашка и кожаная куртка словно прямо на него и покупались. Кроссовки тоже почти впору, так, жмут немного. Гидрокостюм Полундра свернул и спрятал в небольшой шкафчик у кровати. Так, теперь: что у нас с оружием?

Он достал автомат, отсоединил магазин. Не блестяще! Семь патронов осталось. Это одна длинная очередь или две коротких. Ладно, даст господь, обойдемся без пальбы.

На слегка трясущихся от слабости ногах Полундра вышел на кухню. Сердце после «оздоровительного мероприятия» продолжало гулко бухать о ребра. Он открыл холодильник, достал литровый пакет с молоком, жадно выпил его. Теперь несколько бутербродов с ветчиной, потом нужно заварить крепкий чай. Сахара положить побольше. Вот так. Совсем хорошо. Полундра прикрыл глаза, чувствуя, как силы возвращаются к нему, а сердце успокаивается. Сразу набивать пустой желудок до отказа нельзя. Через час он еще немного поест. А еще через час завершит «заправку». Вот тогда, действительно, все будет так, как надо.

Как там рука? Болит немного, но вполне терпимо. Главное – она стала свободно сгибаться в локте! Значит, не только кость, но и связки целы. Это ему повезло! День, много два, и он вновь будет владеть ей не хуже, чем до ранения. Боль можно перетерпеть, а сила и подвижность вернутся.

Он слегка отдернул занавеску. Что там творится, в норвежском поселке Лонгйир?

Тихая улочка была подернута таинственной тонкой дымкой августовского заполярного дня. Свежий и прохладный ветерок, шелестящий листвой низкорослого кустарника живой изгороди, был напоен тонким пряным ароматом можжевельника. Из слегка приоткрытого окошка кухни слабо доносились звуки поселка: лай собак, голос женщины, окликающей ребенка, ворчливое пофыркивание грузовичка, птичий щебет. Идиллия, право слово!

Теперь ему предстояло еще одно, не слишком приятное, но, увы, необходимое дело. Пока Берестецкой нет, хорошо бы убедиться, что Валентина именно та, за кого себя выдает. Найти тому какое-то документальное подтверждение. Да, конечно, она не выдала его американцам, да, она прооперировала его, да, она ему очень симпатична. Но Павлова слишком крепко и хорошо учили. Он не мог забыть, сколько опытных спецагентов спалились на симпатичных и участливых женщинах. Почему американцы так легко поверили, что она ничего не видела?

«Нерпа» – вот что беспокоило Полундру! Никто, кроме него, не знал, где она сейчас спрятана. А ради того, чтобы завладеть секретной мини-субмариной, американцы могут пойти на комбинацию любой степени сложности. Наверняка у них есть информация о нем, то есть американцы понимают, что силой из него ничего не вытрясешь. А если не силой? А если лаской? Хитростью? Это крайне маловероятно, доли процента. Но сбрасывать со счетов эти доли он не имел права. Так что как ни противно, а придется…

Шкатулочку с документами он отыскал быстро. Просмотрел пару бумажек, облегченно вздохнул: нет, похоже, Валентина ему не врала. Вот эта, определенно, похожа на копию свидетельства о разводе, выданную мэрией Бергена. На то, чтобы по буквам прочесть головоломную фамилию Нильебьерн, его познаний хватает. А вот это – погашенные счета за электроэнергию. Все правильно: первый из них – пятилетней давности. Деталям надо верить, этому его тоже учили. Раз правдивы детали, значит, и в целом все правда. Вот и славно, теперь убираем все на место, а что уши от стыда покраснели, так это издержки, с которыми приходится мириться. Прости меня, Валентина, я-то тебе доверяю! Но я не частное лицо, попавшее в беду. Мне, увы, иногда и не такое вытворять приходится!

В дверь осторожно постучали. Это еще что такое, кого там морской черт принес?! Полундра метнулся к автомату, передернул затвор. Снова осторожный стук. Почему, кстати, стук, а не звонок? Странно… Двигаясь совершенно бесшумно, Полундра занял такую позицию, что мог в щель под занавеской видеть то, что происходит за окном, а его увидеть было нельзя. Он присел на корточки, так, что глаза оказались на уровне подоконника и обреза занавески.

Стук прекратился. Зато через минуту-другую в поле зрения Павлова появился стучавший: мужчина средних лет в неброском спортивном костюмчике. Он явно намеревался заглянуть в окно. Сергей присел еще ниже. Теперь его точно не увидишь. Подозрительный тип пошел дальше, обходя домик Берестецкой. Полундра, внутри домика, следовал за ним. Еще одна попытка заглянуть внутрь, на этот раз в ту комнату, где проходила операция. Так, похоже, ушел. Кто бы это мог быть? Вор? Да не водится здесь ворья! Хотя… Кто его знает!

Но яичницу Полундра готовить раздумал, слишком много шума от плиты и запах характерный из окошка пойдет. А его тут вовсе нет, пуст домик! Так что придется ограничиться еще одной порцией бутербродов и остывшим чаем. Оно спокойнее.

И автомата Павлов больше из рук не выпускал. Тоже – спокойнее.

Но вот щелкнул замок входной двери. Вернулась Валентина. Она буквально бросилась к Полундре:

– Как ты, Сергей? Да не делай больших глаз, давно я обо всем догадалась. А уж после этого безумного заседания… Какие тут сомнения. Так что успокойтесь, старший лейтенант Павлов, гроза морей, особенно – Гренландского. Вижу, что лучше. Я никак не ожидала, что будет настолько лучше. Пора мне в хирурги переквалифицироваться. В спортивном костюме, говоришь? Не знаю, но не думаю, что это опасно. Возможно, кто-то из соседей, мало ли по какой надобности. Возможно, даже видел, как ты ко мне ввалился, а теперь любопытствует. Норвежская деревня в этом плане не намного лучше русской. Ничего, в крайнем случае, ты – мой любовник!

– Вот ведь скомпрометирую-то, – рассмеялся несколько успокоенный Павлов.

Валентина усмехнулась:

– Я тут досыта нагляделась на обывателей, которые трепещут за свою драгоценную репутацию и до смерти боятся сделать что-нибудь такое, чего делать «не положено». Упаси меня господь стать похожей на них!

– Какие новости, Валя? – спросил Полундра, становясь очень серьезным. – Что там было, на заседании?

Берестецкая тоже сделалась предельно серьезной.

– Как тебе сказать… – задумчиво ответила она. – Вообще говоря, значительно лучше, чем было до сих пор. Но вот конкретно для тебя, боюсь, не очень.

Валентина подробно пересказала Полундре все, о чем говорилось на открытом заседании международной комиссии. Особо Берестецкая остановилась на выступлении Сорокина и фотографиях, которые он продемонстрировал. Суть была ясна: обвинение россиян в расстреле гринписовского катера если пока и не снято полностью, то серьезно пошатнулось.

– Но вот тебя по-прежнему считают виновным в атаке на американскую подлодку, – сказала она под конец. – Никто не знает, где ты и твой таинственный аппарат. Ваши представители при упоминании твоей фамилии скромно потупливают взгляд. Вроде, сами не знаем: наш он или уже сам по себе? Американцы откровенно клеят тебе ярлык сумасшедшего, маньяка этакого. Ты продолжаешь оставаться местным пугалом. Я же говорю – гроза Гренландского моря. Словом, появляться открыто тебе пока нельзя. Плохо кончится. Тебя немедленно повяжут, и хорошо, если норвежцы. А если американцы? У меня нет уверенности, что ваша делегация за тебя вступится. Это при условии, что она вообще узнает, что с тобой случилось. Придется, Сережа, отсиживаться здесь.

– Да нельзя мне сейчас отсиживаться! – Полундра чуть за голову не схватился. – Нельзя никак – и я, и мой… аппарат сейчас нужны по самое не могу! Как же мне выйти на связь с нашей делегацией? Ума не приложу…

Берестецкая замолчала надолго. Она задумчиво то накручивала на палец свою медно-рыжую челку, то отпускала волосы, чтобы потом накрутить снова. Валентина решала что-то очень для себя важное. Наконец она повернулась к Полундре.

– Сергей, я, наверное, смогу помочь тебе, – медленно сказала женщина. – Да, именно я, не удивляйся. Для начала посмотри на эти фотографии. У моего мобильника есть такая встроенная функция. Размеры крохотные, качество – не очень, но если вглядеться… Ты знаешь этих людей? Впрочем, важнее другое: они тебя знают? Хоть один?

– И я их, и они меня, – уверенно ответил Полундра, всмотревшись в малюсенькие картиночки на дисплее. – Это – контр-адмирал Петр Николаевич Сорокин. Мой самый главный начальник. Впрочем, я узнал его еще по твоему словесному описанию. А вот это… Ну, неважно, кто он такой, но мы с ним знакомы. Но к чему это ты?

– К тому, что я, видишь ли, работаю на Россию. На русскую разведку. Представь себе. Это, кстати, одна из причин, по которой я не возвращаюсь в Москву. У меня есть спецкод нашей резидентуры в Баренцбурге. Правда, пользуюсь я им редко.

От такой новости вид у Павлова стал настолько обалдевший, словно его пыльным мешком из-за угла приласкали. Ничего себе, нечаянная встреча на рейде…

– Обычно я передаю информацию, отслеженную «Гринписом», – продолжала Валентина. – Об инциденте с катером первой сообщила нашим именно я. Та банка, которая на окошке в комнате, это условный знак. Зря смеешься, очень удобно. Здесь иногда появляются люди из Баренцбурга, из соответствующей… фирмы. Если банка на окне, значит, у меня есть информация. Тогда соотечественник заходит ко мне якобы за выпивкой. И никого из соседей это не удивляет: все знают, что я из России. А в их представлении все русские пьют поголовно. Вот и объяснение визита! Так что, хоть на скверный анекдот про сорок восемь утюгов похоже, а действует.

«Вообще говоря, – подумал Полундра, – не лишено остроумия! Используется классический для иностранца стереотип "русского выпивохи". Но неужели она действительно… Придется верить на слово».

– Однако спецкод мне известен. Не сомневаюсь, что он известен и кому-то из двоих этих людей.

– И тому, и другому, – быстро сказал Полундра.

– Вот и славно. Я улучу момент, чтобы незаметно подойти к ним. Затем назову спецкод. Это докажет, что я не сумасшедшая и не провокатор. После чего я расскажу им все, что знаю о тебе. Что ты был ранен. Что потребовалась операция. Что за тобой гнались американцы. И скажу, где ты сейчас. То есть дам свой адрес. Пусть решают. Если они тебе все-таки доверяют, то они вытащат тебя отсюда.

«За Тинякова не поручусь, – подумал Павлов, – но чтобы мне Сорокин не доверял?! Быть того не может. Слишком хорошо знает меня контр-адмирал, чтобы поверить в мое предательство или внезапное сумасшествие. Значит? Может ведь выгореть, вперехлест меня через клюз!»

– Хуже, если не доверяют. Тогда нам необходим страховочный вариант, – задумчиво сказала Берестецкая, явно решившая любыми правдами и неправдами помочь понравившемуся ей Сергею. Ох, и загадочная это штука – женская душа. Особенно, когда женщина одинокая.

– Помолчи, Сергей. Я немного подумаю.

«До чего же ты еще додумаешься, – обеспокоился Павлов. – От добра добра не ищут. Ты грамотно сделай, о чем говорила!»

– Если сорвется первый вариант, то тебе нужно будет встретиться с кем-то из лидеров оппозиции стортинга, – Берестецкая зажглась новой идеей, даже глаза заблестели. – И все подробно рассказать. Там есть вполне порядочные, честные люди. А у меня есть выход на них.

– Валюша, – грустно улыбнулся Полундра, – это ты что-то путаешь. Оппозиция там или не оппозиция, но эти люди – политики. Я скорее поверю во встречу с марсианином – вдруг они все-таки существуют? – чем с честным политическим деятелем. Вот последних в природе точно не наблюдается! Ты, Валя, не беспокойся. Не должен бы первый вариант сорваться. Сорокин не может мне не доверять, в противном случае мне не в стортинг обращаться надо, а срочно стреляться. Надеюсь, не понадобится.

– Как знаешь, – с тенью обиды в голосе сказала Валентина. – Жди моего возвращения.

Снова щелкнул дверной замок, и Полундра остался один в доме Валентины Берестецкой. Потянулись часы ожидания.

31

На экологической станции заседание международной комиссии пошло в режиме «нон-стоп», хоть все уже вымотались до последнего предела и голоса до хрипа сорвали. Журналистов заметно поубавилось: что интересного в том, как одна сторона твердит свое, а другая – прямо противоположное, и так – раз за разом, по кругу. После сенсационного выступления контр-адмирала Сорокина о русском спутнике все как-то позабыли. Теперь все крутилось вокруг главного вопроса: кто виновник трагедии с катером экологов? Кто стрелял? И правильно: ради чего комиссия-то создавалась?

Положение складывалось патовое. Снимки с американского разведывательного спутника, висевшего, как и наш, на геостационаре над Землей Принца Карла, еще не пришли. В кулуарах вовсю шептались, что и не придут. Или, напротив, пришли давным-давно, однако американцы их демонстрировать не торопятся. Почему? А вы подумайте, почему… У американской делегации оставался единственный оборонительный резерв – содержание радиограммы – слова про русских. Но после сорокинских снимков и сличения времени выглядела эта защитная линия как-то жидковато. Что оставалось? Тянуть время в надежде бог весть на что да обвинять российскую сторону в фальсификации. Чем громче – тем лучше, благо глотки у американцев были луженые.

На этом фоне холодная, спокойная корректность контр-адмирала Сорокина выглядела очень выигрышно. Нет, он никого не обвинял. С американской делегацией Сорокин вообще прервал всякие контакты, на обвинения и оскорбления не отвечал и в пустые споры не вступал. Он просто раз за разом предлагал норвежцам и наблюдателям из других стран: всмотритесь внимательнее в фотодокументы! Вы что, собственным глазам не верите? Вот же… вот… и вот это! Нас в подделке обвиняют? Прекрасно! Пусть докажут, что это – подделка. Своими собственными фотодокументами докажут, они же говорили, что располагают такими. Мы их за язык не тянули – американцы сами предложили такой способ проверки. Ах, пока не могут предоставить? Ну, так сами делайте выводы из такого прискорбного факта, господа! А крики пополам с голословными обвинениями – это не аргументы в споре.

Сорокин своей цели добился: норвежцы серьезно призадумались. Оно конечно, американцы – союзники по НАТО, как бы даже друзья… Но есть хорошая норвежская поговорка, в русском эквиваленте звучащая так: «Береги меня, господь, от друзей. С врагами я как-нибудь сам управлюсь!» Не тот ли случай? И члены американской делегации все чаще стали ловить на себе косые взгляды хозяев. Да и наблюдатели, посланные в комиссию из других стран, старались держаться от американцев подальше. Медленно, но верно американская делегация оказывалась в изоляции.

В один из коротких перерывов к контр-адмиралу Сорокину и его «техническому консультанту» подошла Валентина Берестецкая.

– Выслушайте меня, – взволнованно сказала Валя на русском, – у меня есть очень важные сведения.

Сорокин с Тиняковым удивленно переглянулись. Русская? Здесь? Откуда? Видимо, из Баренцбурга. Но что важного может сообщить им жительница шахтерского поселка? И вообще, не провокация ли это?

– Для начала… – сказала Валентина, примерно догадываясь, о чем они сейчас подумали, и назвала номер спецкода. Лицо Сорокина изменилось, стало напряженно-внимательным. Тиняков побледнел. Он ничего не мог понять: этот номер ему самому-то стал известен совсем недавно, ему сообщил его лично генерал Шаховской перед отправкой подполковника на борт «Арктура».

– Откуда вам… – начал Сорокин, но тут же оборвал себя. – Впрочем, об этом позже. Что вы хотели нам сообщить? Давайте отойдем в сторонку, я так понял, что ваши сведения не предназначены для чужих ушей.

– Только для вас двоих, – кивнула Валентина. – Дело в том, что я знаю, где сейчас находится Сергей Павлов.

– Полундра?! – ахнул Сорокин. – Так он живой?!

– Живой. Его ранили, но сейчас все в порядке. Не перебивайте меня, лучше я все подробно расскажу, с самого начала, когда он пришел ко мне.

– А что с «Нерпой»? – спросил Тиняков, когда Валентина закончила свой рассказ. – Где она? Павлов ничего не говорил про это?

– Вы про его подводный аппарат? – уточнила Валентина. – Нет, ничего. Но какое это имеет значение? Вам он все расскажет, но только если вы его спасете. Ему больше не на кого надеяться.

– Спасем, можете не сомневаться, – улыбнулся донельзя обрадованный контр-адмирал и повернулся к Тинякову. – Вот что, оставляем эту бессмысленную говорильню, дипломат без нас с янки справится, и срочно едем в Баренцбург, к Васильеву. А уже оттуда – в Лонгйир, за Павловым. В Баренцбурге берем оружие, кого-нибудь для поддержки. Так, на всякий случай. Мне опыт подсказывает, что на такие дела лучше выходить, имея в руках что-то посерьезней авторучки, а у меня ничего, кроме нее, сейчас нет. У вас, подполковник, тоже нет? Я так и думал. Да! Валентина, прежде всего, я выражаю вам огромную признательность. И от лица командования Северного флота, и от себя лично: Сергей Павлов мой друг и ученик.

– Он мне так и сказал, – счастливо улыбаясь, прошептала Берестецкая, – что вы никогда не поверите в то, что он изменил Родине.

– Валентина, – спросил Сорокин, – вы больше никому об этом ничего не говорили? Никто больше не знает, что Павлов сейчас у вас?

– Клянусь, – твердо сказала Берестецкая, – не говорила ни единому человеку! Об этом знаете только вы двое. Но прошу вас, поторопитесь! Вокруг моего дома уже шатался какой-то подозрительный тип, на этот раз обошлось, а на следующий?

– Поторопимся. Возвращайтесь в Лонгйир, успокойте своего гостя. Мы вскоре подъедем и заберем его.

Но поторопиться не удалось, потому что ход совещания вдруг резко изменился, и покидать его сейчас было нельзя. Взорвалась настоящая бомба: на экологической станции внезапно появился Андрей Павлович Стеценко!

Вид его был ужасен: грязный, в разорванной куртке, обросший двухсуточной щетиной. Лицо осунулось, глаза красные, пошатывающаяся походка… Но на станции Стеценко узнали сразу! Первым увидел устало бредущего маркшейдера польский эколог Станислав Ружинский, который хорошо знал Стеценко и не раз замечательно проводил с ним время в баренцбургской «Белочке». Глаза у поляка полезли на лоб, а лицо побелело как простыня. Словно Ружинский выходца из могилы увидел! Собственно, для Станислава сейчас Стеценко именно выходцем из могилы и представлялся, ведь поляк сам провожал маркшейдера в тот трагический рейс!

– Андрей! – потрясенно прохрипел Ружинский, неплохо знавший русский язык. – Это ты?! Ты живой?! Но как… Но что тогда с вами всеми случилось?!

– Живой, хоть сам не пойму, каким чудом, – слабо улыбнулся Стеценко, крепко пожимая руку поляка. – И, наконец-то, среди друзей. А что случилось… Веди меня к руководству станции. Я все расскажу. Американцы совершили чудовищное преступление, Стас. Они не должны остаться безнаказанными!

– Постой, Андрей! Тут сейчас как раз работает международная комиссия по расследованию. Они в конференц-зале. Давай прямо туда! Им расскажешь. Журналистов как грязи – замолчать не удастся. И ваши русские есть. Ведь это ваших моряков поначалу обвинили в расстреле катера!

– Знаю, – мрачно сказал Стеценко. – Не только это знаю, но много чего другого. Веди меня туда немедленно! Но сперва… Срочно разыщи мне грамм пятьдесят, не больше, самогона. Иначе я упаду. Все силы кончились. Если выпью, тоже упаду. Но часа через два, этого должно хватить, чтобы рассказать все. Международная, говоришь? Хм! Это здорово, это мне повезло! А одной жуткой сволочи, напротив, крупно не подфартило!

…После своего побега Стеценко некоторое время просто отлеживался в скалах Ис-фьорда, приходил в себя после пережитого ужаса. Он опасался погони, но ее почему-то не было. Андрей Павлович не мог знать, что к тому моменту американцам стало не до него. Кстати, Хардер, по врожденной дурости, совершенно забыл, увлекшись преследованием Полундры, что где-то совсем рядом имеется живой свидетель его художеств. Стеценко предельно устал, промок и замерз. Он уже полтора дня ничего не ел, маркшейдера подташнивало, голова кружилась от слабости. Перед Андреем Павловичем встал важный вопрос: куда ему идти? Либо в Баренцбург, либо в Лонгйир. Соответственно: обращаться с заявлением обо всем, что произошло с гринписовским катером и с ним лично, либо к администрации русского шахтерского поселка, либо к норвежским властям. Поразмыслив, Стеценко решил, что плохо и то и другое. Поверят ли ему, вот ведь в чем вопрос! Ведь рассказ-то получится совершенно фантастический – натуральный Стивен Кинг! Все фильмы ужасов отдыхают… Между тем никто в Баренцбурге не знал, что Стеценко отправился на экологическую станцию вместе с Олафом Хендриксоном, а тем более, что он вышел с экологами на катере. Итак, представим: вот он, Стеценко, заявляется в администрацию Баренцбурга и подробно излагает все детали нападения американцев на катер и собственного пленения. И что решит администрация? Правильно: решат, что Андрей Павлович допился наконец-то до белой горячки. Все симптомы налицо. Мания преследования, то да се… Как докажешь, что говоришь чистую правду?! Кроме того, до Баренцбурга в таком состоянии просто не дойти, он свалится по дороге от слабости.

Не лучше обстоит дело с Лонгйиром. Хуже! В Баренцбурге Стеценко, по крайней мере, все знают. В Лонгйире не знает никто. Появляется неизвестно откуда неизвестно кто, норвежского языка не знает, на плохом английском пытается впарить какую-то дикую чушь, от которой волосы дыбом встают… Провокатор? Сумасшедший? Словом, опять же реакция властей вполне предсказуема. Хорошо, если просто в кутузку засадят до выяснения. А если дадут знать американцам?! Вот и конец побегу, а на этот раз янки с ним миндальничать не станут. Выведут куда-нибудь на пустынный бережок Гренландского моря, и… Прощайте, Андрей Павлович! Что остается?

Остается третий, самый лучший и надежный вариант. Нужно идти на экологическую станцию! Первое: его там неплохо знают. Второе: экологи своими глазами видели, как он отплывал на катере вместе с их товарищами. На станции известно, что катер потоплен, его рассказ не воспримут как горячечный бред. На станции он найдет Валюшу Берестецкую. Она переведет его рассказ на норвежский. Пусть послушают! Идти до станции ближе всего, он, если напряжется, пожалуй, преодолеет этот путь, несмотря на слабость.

На станции нет никаких официальных властей? Ничего страшного: он там немного отдохнет, его покормят, а за это время экологи свяжутся с Лонгйиром. Или даже с Осло, им виднее. Вот тогда он даст норвежским властям официальные показания. Стеценко грустно усмехнулся: глядишь, еще и компенсацию выплатят какую как пострадавшему за правое дело. Впрочем, шут с ней, с компенсацией! Не все в жизни деньгами меряется. Самое главное, он отомстит этому садисту, который на его глазах совершенно хладнокровно убивал людей и чуть не убил его самого. Который – маркшейдер слышал, о чем шла речь в каюте катера, чего требовал Хардер от Олафа! – облил кровавой грязью его соотечественников, российских моряков.

И Андрей Павлович медленно двинулся в сторону гринписовской станции.

…Новость о появлении на станции Стеценко распространилась мгновенно. К залу, где заседала комиссия, подошли уже порядочной толпой, донельзя возбужденной и разъяренной. Слышались выкрики: «Американские ублюдки! Выродки! Убийцы!» В эту толпу и врезались выходящие из конференц-зала Сорокин, Тиняков и Берестецкая. Валентина, мгновенно узнав Стеценко, бросилась к нему:

– Па-а-алыч! Ты остался жив! Что… Что произошло с катером?!

– Подожди, Валюша, – радостно улыбнулся Стеценко. – Сейчас все и все узнают. Это здорово, что ты здесь. Я буду говорить по-русски, на английский найдется, кому перевести, а ты переводи параллельно на норвежский. Хорошо?

Валентина растерянно посмотрела на Сорокина: что же делать? Ведь там, в Лонгйире, ее дожидается Сергей!

Сорокин кивнул: соглашайся. Контр-адмирал решил, что лишний час погоды не делает, Полундра ждал так долго, что подождет еще немного. Сорокин сразу понял что к чему, он прикинул последствия появления живого свидетеля на заседании комиссии, да еще когда в зале полно представителей СМИ, и аж присвистнул. Ка-акие теперь, к морскому дьяволу, «контрольные снимки американского спутника»! Нужны они теперь американцам, как Жучке арифмометр… Да! В такую глубокую и грязную лужу янки не садились давно. Ему, как руководителю российской делегации, сейчас нельзя покинуть заседание. Даже ради спасения Полундры. Хотя, позвольте, почему «спасения»? Его что, убивают? Ничего подобного. Полундра надежно спрятан. Валентина поклялась, что никто, кроме их троих, не знает, где Сергей, а он опытный оперативник, контр-адмирал Сорокин, так вот, он верит Берестецкой! Но пока операция по вызволению Полундры не началась, лучше все-таки держать Валентину на глазах. Спокойнее как-то. Она отправится домой в Лонгйир не раньше, чем они с Тиняковым поедут к Васильеву в Баренцбург. Послать Тинякова вытаскивать Полундру в одиночку? Вот не лежит к этому душа, и все тут! Так что извини, Сережа, потерпи лишний часик.

Журналисты, верхним чутьем унюхавшие, что сейчас в конференц-зале произойдет нечто по-настоящему сенсационное, донельзя скандальное, бежали к залу со всех сторон. Через несколько минут в конференц-зале собралось столько народа, что стены трещали. Небольшое здание тесной толпой обступили те работники станции, которым не хватило места внутри. Они слушали то, что происходило там, через выносные динамики.

Рассказ Стеценко, продолжавшийся целый час, зал выслушал в гробовом молчании. Хоть бы кашлянул кто… Андрей Павлович начал с того момента, как рядом с катером всплыла американская субмарина, и закончил описанием обстоятельств своего побега. Он говорил коротко и скупо, почти без эмоций. Все эмоции у Стеценко уже перегорели. Его ни разу не перебили, члены комиссии не задали Стеценко ни одного уточняющего вопроса. Все и так было предельно ясно, и от этой ясности пробирал холодный ужас: да как же люди могут творить такое?! Когда маркшейдер закончил свой рассказ, свои показания международной комиссии, двести с лишним человек, забившие зал, еще с минуту потрясенно молчали. А затем зал буквально взорвался криками ужаса, ярости, проклятиями и рыданиями.

На делегацию США было жалко смотреть. Они сидели, вжав головы в плечи, не рискуя даже глаз поднять. Все было кончено. И никакого смысла не оставалось в том, чтобы продолжать утаивать спутниковые фотоснимки, которые давно получил по электронной почте руководитель американцев. Что было возразить? Опять заводить шарманку про фальсификации? Но еще перед тем, как Стеценко начал давать показания, несколько гринписовцев подтвердили, что Андрей Павлович – именно тот, за кого он себя выдает! Что он, действительно, вышел в злосчастный день с их друзьями на погибшем катере. Какие тут фальсификации… Только людей смешить, а им, кстати, настолько после рассказа Стеценко не до смеха, что ноги бы унести. Того и гляди, порвут в мелкие клочья. Корреспонденты АП и ЮПИ потихоньку скрывались из конференц-зала. Зато журналисты всех других стран… О! Урожайный денек сегодня выдался!

Но американцы не были бы американцами, если бы даже в такой насквозь провальной ситуации не попытались получить хоть крохотную выгоду. Подождав, пока зал немного успокоится, руководитель американской делегации обратился к председателю комиссии:

– Я хотел бы задать свидетелю вопрос.

– Задавайте, – деланно безразличным тоном сказал норвежский парламентарий. Он старался не смотреть на американца, чтобы тот не увидел бешеной ярости, горевшей сейчас в глазах норвежца. – Только коротко и по существу. Хотя о чем теперь-то спрашивать?! Что вам еще не ясно?

«Убийцы», – чуть было не сорвалось с языка депутата норвежского стортинга, но колоссальным усилием воли он сдержался.

– Вы сказали, – обратился американец к маркшейдеру, – что, когда вы покинули палубу нашей подлодки…

– Это по-другому называется, – насмешливо перебил его Андрей Павлович. – Когда я бежал из плена с палубы вашей проклятой подлодки!

– Хорошо, пусть так, – кивнул американец. – Что помогло вам бежать? Был взрыв, не так ли? Был взрыв, лодку качнуло, затем от взрыва пошли волны, с палубы начало смывать людей, поднялась суматоха, паника… И вы воспользовались благоприятным моментом, когда лодка была обстреляна. Сколько было взрывов? Два?

– Ни одного. Про взрывы я не сказал ни слова. Из глубины вдруг стали подниматься огромные воздушные пузыри. Один за другим, несколько подряд. Очень, очень большие, я таких не видел никогда. Они лопались рядом с вашей подлодкой. Вот от этих пузырей пошла волна. Паника, суматоха – это да, было. Иначе я бы тут не стоял. Но взрывы… Нет! А откуда взялись пузыри, я не знаю.

«Зато я знаю, – довольно подумал Сорокин. – Это Полундра им понтоны системы "Ниппер" раздраконил. Интересно, куда он всадил вторую торпеду? Ничего, скоро сам расскажет. Но какой все же Полундра молодец!»

– Я не вижу, – ледяным тоном сказал председатель, – какое отношение ваш вопрос имеет к теме заседания комиссии. Кстати, прошу внимания! Я закрываю заседание и прошу считать работу международной комиссии законченной. Мы выяснили все, что требовалось. Теперь дело о пиратском нападении на катер будет разбираться Верховным Судом Его Величества, Короля Норвегии. От души надеюсь, что виновные в этом чудовищном злодеянии понесут заслуженное наказание!

– Теперь – по коням! – сказал Сорокин, когда их тройка выбралась из взбудораженного конференц-зала. – Валентина, вы двигаетесь домой, в Лонгйир. Мы с подполковником тоже не задержимся. Пора выручать нашего героя. Да, Валя, я не шучу. Сергей – самый настоящий герой!

Через несколько минут серенький «Пежо» Берестецкой повернул на дорогу, ведущую со станции к поселку.

С того момента, как Валентина подошла к контр-адмиралу с вестями о пропавшем Полундре, прошло около двух часов.

За два часа много чего может случиться!

32

А тремя часами ранее на палубной надстройке американской подлодки бесновался Роберт Хардер. Это состояние становилось привычным для невезучего цэрэушника. Постоянные болезненные щелчки по самолюбию, провал, следующий за провалом, брезгливое презрение капитана Мертона и его экипажа – все это кого хочешь на грань нервного срыва поставит. Даже Большой Билл Хаттлен со своими «морскими котиками» стал поглядывать на Хардера как-то косовато. И то сказать – кому нужен командир, который с унылым постоянством садится в лужу и, того гляди, подчиненных вместе с собой туда же усадит.

Но организационные способности у Хардера были, особенно когда дело напрямую касалось его карьеры. Где, когда и каким образом он сумел достать в помощь подлодке норвежскую самоходную баржу, предназначенную для подъема затонувших судов и оснащенную специальным оборудованием, – это оставалось его секретом. Но раздобыл ведь! Может быть, подкупил капитана баржи, а вероятнее всего, запугал. И теперь требовал одного: быстрее, быстрее, быстрее! Потому и бесновался, что ему казалось: работы ведутся недопустимо медленно, норвежцы филонят, «котики» Хаттлена едва шевелятся, наподобие осенних мух, хоть сам под воду лезь!

Хардер, несмотря на всю свою дурость, прекрасно понимал: его единственный шанс как-то оправдаться перед начальством за все те дрова, что он наломал, – это выудить наконец-то русский спутник и преподнести начальству на тарелочке с голубой каемочкой. Тогда ему спишется все. Победителей не судят! А вот если он провалит и это, если спутник достанется не ему…

Можно представить, какая теплая встреча ожидает его в штаб-квартире в Лэнгли! Хотя нет. Лучше не представлять.

Понимал Хардер и другое. Пора было сматываться из гостеприимного Гренландского моря. Да, его провокация проскочила. Только вот надолго ли? Того, что в капкан может попасть его собственный хвост, Хардер по самонадеянности не допускал. Но русские, пожалуй, смогут снять обвинения в расстреле катера экологов со своего судна. Тогда оно вновь появится здесь и опять станет бельмом у него на глазу.

Но работы было – непочатый край! Полундра пустил вторую торпеду исключительно – для себя! – удачно. Прежде чем добраться до спутника и подцепить его с баржи спецоборудованием системы «Фишхук» – это по-английски «рыболовный крючок», – требовалось разобрать мощный завал из камней и скальных обломков, под которыми спутник теперь покоился. Этим сейчас и занималась команда норвежской самоходки, усиленная «котиками» Большого Билла. Мертон даже одного из членов своего экипажа отказался дать категорически.

– После того, – сказал капитан подлодки Хардеру, кривясь от омерзения, – как вы посмели помешать нам в спасении наших товарищей, ни один из моих людей не подойдет к вам ближе чем на пять шагов, хоть бы под угрозой расстрела. И благодарите бога, Хардер, что мы справились и без лодки, которую вы нагло угнали. Если бы хоть кто-то из моих матросов погиб, я лично утопил бы вас. Никакие «морские котики» не помогли бы! Еще два слова, после чего не трудитесь обращаться ко мне: ответа вы не получите. В старину существовал такой добрый обычай: вешать подобных вам типов на рее. Мне очень жаль, что современные корабли, например, моя подводная лодка, не оборудованы этой полезной снастью!

Как ни шипел разозленный Хардер, но ничего сделать он не мог. Слишком хорошо чувствовал настроение экипажа. Ведь утопят!

А во всем виноват трижды проклятый русский подводный спецназовец! Вот с кого Роберт Хардер с превеликим удовольствием снял бы шкуру заживо… При одной мысли о том, как он упустил русского в Лонгйире, когда, казалось, тому некуда было деваться, о том унижении, которое он испытал, когда их вышвырнули из норвежского поселка, как нашкодивших щенков, Хардера начинало трясти. Но какое-то внутреннее чувство подсказывало цэрэушнику, что их встреча еще впереди. И вот тогда он отомстит русскому за все свои провалы и унижения!

Из люка на палубную надстройку субмарины вышел один из парней Большого Билла. Этот «котик» отвечал за спецсвязь. Подойдя к Хардеру, он что-то тихо сказал ему. Услышанное буквально потрясло цэрэушника: и без того не отличавшееся приятным выражением лицо Хардера озарилось такой свирепой, сатанинской радостью, что страшно стало смотреть.

– Большого Билла мне сюда, – рявкнул он «котику»-связисту. – Срочно! И пусть готовят моторку.

Выслушав своего шефа, Уильям Хаттлен не смог сдержать удивления.

– Послушайте, Бобби, но сейчас-то зачем? – с недоумением спросил командир «морских котиков» у Хардера. – Я понимаю – тогда, но сейчас? Вы же сами все уши прожужжали, что медленно ведутся работы по расчистке завала, что на счету каждый человек. Да у меня сейчас на поверхности только четверо! Отдыхают ребята после погружения. Я – пятый. И не спим ведь толком уже больше суток. Не понимаю я вас, шеф.

– А вам и не нужно меня понимать, – заорал Хардер, словно ему шило в известное место воткнули. – Это – приказ! Вот все пятеро со мной и пойдете, да, этот, со спецсвязи, тоже, все равно ничего более важного сейчас не передадут. Отдыхают они… Под крышкой отдохнете, когда время придет. Оружие проверьте…

Хаттлен пожал плечами: ну что с дурака возьмешь? Через десять минут Роберт Хардер и пятерка «морских котиков» оказались в моторной лодке.

– Курс на Лонгйир! – скомандовал Хардер, ощущая себя, по меньшей мере, адмиралом Нельсоном при Трафальгаре. От него, казалось, исходили волны злобной радости. Моторная лодка отчалила от субмарины и помчалась вперед, подминая под брюхо гребешки невысоких волн.

…Пристали там же, где и двенадцать часов тому назад, когда гнались за «Нерпой». Лодку вытащили на берег, и пятеро «морских котиков» повернулись к Хардеру, ожидая приказаний.

– Двое остаются здесь, охраняют лодку и дожидаются нашего возвращения. Вот ты, – цэрэушник ткнул пальцем в живот «спецсвязиста», – и… вот ты. Остальные трое – за мной.

Через несколько минут «форсированного марша» перед Хардером предстала знакомая картина: черепичные крыши поселка Лонгйир и виднеющаяся вдали колоколенка.

– Двигаемся тихо, скрытно и быстро, – свистящим шепотом скомандовал запыхавшийся Хардер. – Ни в какие разговоры ни с кем не вступаем. Делаем свое дело и мгновенно исчезаем. Побежали!

Побежали…

33

К домику Берестецкой американцам удалось пробраться незаметно, как и хотел Хардер. Ни давешнего полицейского не повстречали – встречи с ним цэрэушник опасался больше всего, – ни кого другого из жителей поселка. Лонгйир словно вымер – хоть бы один человек на улочке! Идеальные условия.

– Брать его живым! – приказал Хардер. – Только живым, мертвый он мне без надобности. Оглушите его, чтобы не орал и не дергался, и немедленно уходим к моторке. Труп мы из него позже сделаем, после того, как я с ним побеседую. Я сам его убью. Никаких звонков и стуков. Хаттлен! По моему сигналу ломайте дверь. И врываемся все сразу. Он этого не ожидает, сопротивления оказать не сможет. Приготовились, парни! Билл, давайте!

Широко размахнувшись, Большой Билл изо всех своих немалых сил саданул прикладом «М-16» чуть ниже замочной скважины. Второго удара не потребовалось. Раздался громкий треск, дверь распахнулась. «Морские котики» ворвались в дом Валентины Берестецкой. Роберт Хардер, несмотря на весь свой охотничий азарт и ненависть к русскому, порог домика переступил последним, прячась за широкими спинами «котиков». Азарт азартом, но получить автоматную очередь в живот Хардеру не улыбалось!

Быстро выяснилось, что получать автоматную очередь не от кого. Домик Берестецкой был пуст. «Котики» вихрем промчались по всем его комнатам, не забыв про ванную, туалет и кладовку, но никого не обнаружили. Хардер поверить в такое никак не мог. Размахивая своим «хорном», он лично обшарил домик, даже под кровать заглянул. Затем повторил эти бессмысленные действия еще раз.

Выражение лица у цэрэушника стало как у маленького ребенка, которому обещали дать большую вкусную шоколадку, а вместо нее вручили собачью какашку.

– Но куда он мог деться?! – вопрошал Хардер неизвестно кого. – Он же не мог знать, что мне известно, где он прячется! Неужели меня обманули? Этого не может быть. Что, вообще ничего не нашли? – безнадежно спросил он у Хаттлена.

– Почему же ничего? Гидрокостюм его нашли, – несколько иронично сказал Большой Билл. – Кроме того, в той комнате, где отыскали гидрокостюм, на кровати и на полу кровавые пятна. Довольно большие. Так что был он здесь – никаких сомнений. Только вот сейчас его здесь нет. Тоже – никаких сомнений. Опять прокол получается, Бобби. Что-то частенько мы за последнее время прокалываться стали. Не нравится мне это.

Командиру «морских котиков» Уильяму Хаттлену не нравилось не только «это», но и многое другое. С того момента, как Хардер вызвал его на ходовой мостик субмарины, осчастливил известием, что сейчас они двинутся в Лонгйир сызнова ловить русского, и приказал готовить группу захвата, Хаттлен никак не мог ответить себе на вопрос: зачем это нужно? Неужели ненависть к русскому подводнику стала у Хардера маниакальной, совершенно затуманила ему мозги? Сейчас все силы надо бросить на то, чтобы возможно быстрее извлечь спутник и удирать с добычей без оглядки, пока норвежцы не разобрались, кто истинные виновники инцидента с их катером. Их сюда за этим послали, а вовсе не на охоту за русским подводником. Интересно было бы узнать, думал Хаттлен, откуда у Хардера взялась такая уверенность, что русский скрывается именно в этом домике? Хардер не ошибся, скрывался здесь русский, тут никаких сомнений. Но как Хардер об этом узнал? Сорока на хвосте принесла?

Кстати, в отличие от Хардера, никакой ненависти к Полундре Большой Билл не испытывал. Напротив, испытывал чувство уважения как к сильному противнику. Мало того, к уважению с недавних пор добавилось что-то вроде благодарности. Хаттлен недаром считался отличным командиром. Он всегда старался беречь своих парней, он очень тяжело переживал гибель каждого из них. После взрыва понтонов «Ниппера» ребята доложили ему, что русский мог преспокойно убить двоих. Но он не сделал этого! Хаттлен сам расспросил эту незадачливую парочку, которой необыкновенно повезло: они добрались до поверхности на одном дыхательном аппарате! Опыт у Большого Билла был громадный, не уступающий, пожалуй, опыту Павлова. Он легко реконструировал то, что произошло на глубине: атаку своих ребят, ответ Полундры, дальнейшие действия русского, которые привели к столь впечатляющим результатам. И сказал себе: «Вот это классная работа!» Так при чем тут оголтелая ненависть? Он делает свое дело, они делают свое. У них приказ, у него – тоже. Интересно, кто из них двоих оказался бы сильнее при встрече один на один? Причем желательно без смертоубийства обойтись…

Хардера же Большой Билл с недавних пор стал тихо презирать. За редкостное тупоумие, ослиное упрямство и ненужную жестокость. Спецназовец Хаттлен крови не боялся, он сам ее пролил немало и с тактической точки зрения признавал, что расстрел гринписовского катера был неплохим ходом. Но сам бы он за такое грязное дело ни за что не взялся и капитана Мертона в чем-то понимал. Сейчас Большой Билл с удовлетворением думал, что пока в этом рейде ни на нем самом, ни на его ребятах крови нет. Он постарается, чтобы и не было. Когда этот псих прикажет открыть пальбу, то он еще очень подумает, стоит ли подчиняться. Если не будет положительного результата, если они не привезут спутник, то Хардер по возвращении в Штаты утонет так мгновенно, что даже пузырей не пойдет, потому что Мертон молчать не будет. И пускай тонет на здоровье! Только – без нас.

Большой Билл, однако, несколько заблуждался насчет мотивов Хардера. Командир «котиков» забыл про одну очень важную деталь.

Да, конечно, ненависть к Павлову Хардер испытывал лютую. Только ее с лихвой хватило бы, чтоб, наплевав на все подъемные работы, броситься ловить русского подводника. Но в поведении Хардера присутствовал и прагматический расчет. «Нерпа» – вот что интересовало цэрэушника! Хардер пребывал в полной уверенности, что стоит ему как следует, с применением «форсированных методов» допросить североморца, как тот не выдержит, сдастся и скажет ему, где он спрятал секретную мини-субмарину. Можно даже пообещать, что в обмен ему сохранят жизнь. Кто потом проконтролирует выполнение такого обещания?

Ничего равного «Нерпе» по тактико-техническим данным ни у американцев, ни у союзников США не было. Поэтому все разведывательные ведомства НАТО спали и видели, как бы заполучить хотя бы техническую документацию на этот уникальный подводный аппарат. А уж если приволочь в Штаты саму «Нерпу», живьем, так сказать, то расценят такое как очень крупный успех. Это страховка, думал Хардер. Если операция с русским спутником сорвется – она с самого начала пошла вкривь и вкось! – то, раздобыв «Нерпу», он частично прикроет свой провал. Еще большой вопрос, что для родной конторы в Лэнгли важнее: спутник, набитый неизвестно чем, или секретная русская мини-субмарина. Очень может быть, что как раз второе. А если спутник все же удастся раздобыть, то «Нерпа» станет роскошным соусом к основному блюду. Во всяком случае, найти ее нужно. Когда они гнались за русским в прошлый раз, у того было совсем немного времени, чтобы спрятать свою подлодочку. Минут пять-десять, не более. Но Хардер понимал, что найти ее в запутанном извилистом фьорде самостоятельно практически невозможно. Это посложнее, чем со спутником. Времени на такие поиски у них нет. А вот если как следует прижать русского… Сам скажет! Именно поэтому, а не только из желания вволю поиздеваться над североморцем, Хардер требовал, чтобы того взяли живым.

Роберт Хардер привык мерить всех людей по себе. Сам он при первой же угрозе своей жизни не задумываясь выдал бы противнику все что угодно. Лишь бы не убили. Цэрэушнику не могло прийти в голову, что даже возьми он Полундру, тот скорее умрет под пытками, чем откроет ему место, где спрятал «Нерпу». Хардер совершал ту же психологическую ошибку, что и в случае со Стеценко. С тем немаловажным отличием, что Стеценко-то был у него в руках, а вот с русским подводником все как-то… не получалось.

Не обнаружив североморца в домике Берестецкой, американцы растерялись. Хардер снова впал в состояние дикой ярости, он размахивал пистолетом, гнусно сквернословил, брызгал слюной. «Морские котики» угрюмо посматривали на него: дальше-то что делать? Не пора ли убираться подобру-поздорову, а то, не ровен час, принесет кого-нибудь… Того же местного полицейского. И что тогда? Мочить его как нежелательного свидетеля? Или дружно отправляться в камеру местного полицейского участка за взлом и проникновение в частный дом гражданки Норвегии? Хороша альтернатива, нечего сказать!

Большой Билл было уже собрался изложить Хардеру эти соображения, раз тот сам не понимает, в какой опасной и двусмысленной ситуации они оказались, как рядом с домиком раздалось пофыркивание мотора автомобиля, скрип тормозов. Дверца серого «Пежо» захлопнулась, и Валентина Берестецкая направилась к своему дому.

– Это она, хозяйка, – лихорадочно зашептал Хардер. – Ее надо взять. Она должна знать, где русский. Только тихо!

То, что ее дверь взломана, Валентина увидела сразу. И тут Берестецкую подвели эмоции: слишком не чужим человеком за это короткое время стал для Вали Сергей Павлов. Назовем вещи своими именами: Берестецкая успела без памяти влюбиться в Полундру!

Самым разумным в такой ситуации было бы бежать в полицейский участок поселка, по крайней мере позвать соседей. Но Валентина даже не подумала об этом. Сердце женщины подкатило под горло от холодного ужаса, голова закружилась. Что произошло, пока ее не было?! Выяснить, выяснить срочно! Ведь никто не знал, что Павлов у нее! Она распахнула дверь и бросилась в домик.

Что она ожидала увидеть? Самое страшное – труп Сергея? Следы яростной борьбы?

Во всяком случае, дуло автоматической винтовки «М-16», направленное ей в лоб, она точно увидеть не ожидала. Равно как и мерзкую физиономию недавнего знакомца, Роберта Хардера. Мысль о возможной засаде просто не пришла в голову Берестецкой. Правда, засады, собственно, не было. Появись Валентина пятью минутами позже, она не застала бы никого. Лишь обнаружила бы взломанную дверь да пустой дом с перевернутой мебелью. Те самые следы борьбы… Не повезло Валентине!

– Где твой гость? – Хардер попытался задать этот вопрос зловеще-холодным тоном, но не выдержал, сорвался и заорал: – Отвечай немедленно, с-сучка, иначе мы тебя прямо здесь на куски порежем!

Цэрэушник вспомнил, как она одурачила его совсем недавно, как оставила с носом. Ведь когда эта зараза строила глазки да любезничала с ними на кухне, русский подводник лежал в соседней комнате! Совсем беспомощный, его можно было тепленьким брать! А его, Роберта Хардера, так провела какая-то норвежская тварь! Хардер почти свихнулся от ярости, снова увидев Берестецкую. Он испытывал такую злость, что, действительно, мог бы резать ее на куски, получая от этого огромное удовольствие.

Большой Билл никакой особой злости не ощущал. Скорее удивление с оттенком самоиронии: как же лихо его вокруг пальца обвели! И уж чего он ни в коем случае делать не собирался, так это резать на куски подданную норвежской короны в ее собственном доме. Если до подобных «подвигов» докопаются – а докопаются ведь! – то это стопроцентная тюрьма что в Норвегии, что в Штатах. Сумасшедшему Хардеру не терпится попасть за решетку? Бог в помощь – пусть сам и режет. А мы с ребятами ему не помощники в таком героическом деле. Так, попугать… Это можно, отчего же, вдруг струсит, выдаст, куда русского перепрятала. А что серьезнее… Это без нас.

Он обвел взглядом своих парней. Те поняли своего командира без слов, молча кивнули.

Но нет! Никаких ужасов не произошло, и никто никого резать не стал. Случился у Роберта Хардера очередной облом.

Около домика Берестецкой вновь раздался скрип тормозов: это рядом с серым «Пежо» остановился микроавтобус с тонированными стеклами. На борту машины красовалась надпись «Арктикуголь».

Снова широко распахнулась покалеченная дверь, и в домик вошли трое: контр-адмирал Петр Николаевич Сорокин, подполковник Тиняков и крепкий широкоплечий парень в кожаной куртке и джинсах, водитель микроавтобуса. Валентина, которая еще не успела опомниться, не успела сказать ни слова вломившимся в ее дом американцам, вздохнула с облегчением: теперь ей ничего не грозит!

Сорокин никак не ожидал увидеть представшую перед ним картину. Он ехал в Лонгйир лишь для того, чтобы мирно и незаметно забрать из Валиного дома Полундру и переправить его в Баренцбург, а тут черт знает что происходит. Здорово, что интуиция не подвела его и они с Тиняковым предварительно заехали к Васильеву. Хороши бы они были сейчас с двумя авторучками наперевес против «хорна» и трех «М-16»!

Ни возраст, ни годы кабинетной работы не сказались на быстроте реакции контр-адмирала. Он просчитал ситуацию мгновенно и так же мгновенно среагировал на нее. В руке Сорокина вдруг словно по волшебству возник пистолет Стечкина. Очень надежная полуавтоматическая машинка… Тиняков и водитель оказались вооруженными точно такими же пистолетами.

Интересное сложилось положение! Трое русских против четверых американцев. У американцев три автоматические винтовки «М-16» и австрийский десятизарядный «хорн» у Хардера. У русских – три «стечкина». Это приблизительно поровну, если учесть, что в ближнем бою «стечкин» много сподручнее автоматической винтовки.

Самое любопытное заключалось в том, что ни русские, ни американцы огневого контакта не хотели. Даже предельно разъяренный Хардер, у которого аж палец на спусковом крючке «хорна» побелел, понимал: один выстрел, и начнется та-акая мясорубка, что вряд ли кто выйдет из домика живым. Если даже и выйдет, то далеко не уйдет: подлетят на вертолете норвежские спецназовцы – имеются таковые и у Норвегии! – и повяжут как миленького.

Две группы вооруженных людей застыли друг напротив друга в напряженном молчании. А между ними стояла Валя Берестецкая.

34

Двое «морских котиков», оставленные Хардером на берегу для охраны лодки, маялись от безделья и томительного тревожного ожидания. Они понятия не имели о цели акции, проводимой Хардером, но справедливо полагали, что она не должна слишком затянуться. Здесь не родная Небраска, здесь – Шпицберген, демилитаризованная зона, и долгое время светиться в этих местах с оружием как-то нежелательно. Однако прошло уже три четверти часа, но их товарищи все не появлялись. Видимо, что-то пошло не так, не по плану. «Котики» все больше нервничали. Сколько же им еще торчать на этом пустынном берегу, дожидаясь возвращения остальных? А если те попали в ловушку и вообще не вернутся?!

За огромным валуном, расположенным чуть правее и выше места, где расположились американцы, раздался какой-то странный звук. Шорох? Стук? Словно брошенный чьей-то рукой камешек прокатился по галечнику. А когда нервы, которые и у «морских котиков» имеются, не на месте, то всякие неожиданные звуки очень настораживают.

– Я пойду посмотрю, что там такое, – сказал один из американцев своему напарнику, тому самому, который обеспечивал спецсвязь. – На человеческие шаги непохоже, но… Посмотрю.

«Спецсвязист» кивнул. А дальше «котики» стали делать ошибку за ошибкой, каждая из которых наглядно демонстрировала: как бы отлично их ни подготовили для подводных боев, в наземные коммандос они не годятся! Идти нужно было вдвоем. Один впереди, другой метрах в пяти сзади и справа, с оружием на изготовку, подстраховывая первого.

– Нет тут ничего, послышалось, наверное, – раздался голос из-за валуна.

Тут за спиной у «спецсвязиста», который внимательно смотрел на валун, ожидая, когда покажется его товарищ, раздался громкий плеск. Американец рефлекторно оглянулся: что там-то еще такое?! Это была вторая ошибка. Он на пару секунд выпустил подозрительный валун из поля зрения и не мог видеть, как из-за другого скального обломка, лежавшего на гальке метрах в четырех от первого, в длинном прыжке вымахнула чья-то фигура.

«Спецсвязист» увидел лишь расходящиеся по воде круги. Рыба, что ли, плеснула? Точно кто-то камень бросил… Только кому тут бросать камни?

– Эй, куда ты там делся? – крикнул «котик», снова поворачиваясь к валуну. – Раз нет ничего, так выходи, что ты там застрял?

Но вместо его напарника из-за валуна выпрыгнул незнакомец в черной кожаной куртке. В лоб «спецсвязиста» уставилось дуло автомата.

– Бросай оружие! – услышал совершенно обалдевший «котик».

…Уже через полчаса после того, как за Валентиной захлопнулась дверь, Полундре стало очень не по себе. Нет, физически он чувствовал себя все лучше, силы прибывали прямо на глазах, последние признаки вынужденного опьянения бесследно исчезли. Даже раненое плечо практически не беспокоило Сергея. Он еще раз плотно поел. Все, казалось бы, налаживалось. Оставалось сидеть и ждать, когда за ним приедет Сорокин.

Не мог Павлов сидеть и ждать! Полундра испытывал сильнейший психический дискомфорт. Каждая клеточка его нервной системы словно бы зудела. Он всей кожей, всеми своими внутренностями чувствовал: может произойти какая-то большущая пакость. И если он будет так вот пассивно сидеть тут в ожидании Сорокина, то она непременно произойдет!

Не в Берестецкой дело. Ей Полундра теперь доверял безоговорочно и того, что она его выдаст, даже в мыслях не допускал. Так откуда же это сосущее чувство тревоги? В чем дело?!

Да в знаменитой его интуиции дело, в чем же еще?! В очень скверном предчувствии, а своим предчувствиям Павлов привык доверять, это ему не раз жизнь спасало. Сейчас загадочный внутренний сторож, его персональный «ангел-хранитель» не шептал, не говорил, а буквально орал во все горло: «Опасность! Опасность! Опасность!!!» Совсем недавно, когда двое «морских котиков» пикировали на его незащищенную спину, он испытал нечто подобное. Только слабее. Сейчас же… Он просто места себе не находил!

Сперва он пробовал урезонивать себя. Нет оснований беспокоиться, все идет по плану. Это усталость сказывается, последствия ранения, два стакана Валюшиного самогона, непривычное вынужденное бездействие… Он перепсиховал, узнав, в чем его обвиняют… Словом, он элементарно вымотался не только физически, но и психологически. Вот и мерещится… всякое.

Такое объяснение происходящих с ним «чудес» поразительно походило на правду. То есть настолько, что соблазн принять его за настоящую правду был почти непреодолим.

Если, конечно, проигнорировать весь его предыдущий опыт.

Так, разрываясь между рассудочной холодной логикой, которая требовала: «Сиди и не рыпайся!», и подсознанием, кричавшим ему: «Удирай немедленно!», Полундра, бегая из угла в угол по Валечкиной кухоньке, промаялся еще полчаса. А потом решил: все, ухожу.

Лучше он понаблюдает за домом Берестецкой немного со стороны. Прятаться и маскироваться что под водой, что на суше Павлова обучили очень хорошо. Вот он и затаится метрах в пятидесяти, на противоположной стороне улочки. Как только появится Валентина или, что еще лучше, Сорокин, он вернется к дому. Но сейчас оставаться в этих стенах он не может. Уютный домик все больше напоминает ему ловушку. Что, если появится не Берестецкая, не Сорокин, а кто-то совсем другой? Тогда придется действовать по обстоятельствам.

Сергей подвесил к одной из поясных петель свой нож, взял в здоровую руку автомат и осторожно повернул ручку дверного замка. Он некоторое время прислушивался. Ни звука на улице. Затем приоткрыл дверь, выглянул в щель. Прекрасно! Никого! Он мгновенно выскочил из домика, замок громко щелкнул уже за его спиной. Через несколько секунд Полундра лежал в облюбованных им кустах можжевельника. Живая изгородь особой пышностью не отличалась – Заполярье все-таки, – но Павлов недаром считался мастером в искусстве маскировки. Ему вполне хватило.

«Совсем другие» появились через десять минут после того, как Полундра покинул домик Валентины Берестецкой. В который раз Павлов успел вовремя! Увидев подбегающих к дому американцев, Полундра даже не очень удивился: вот как раз о чем-то подобном нашептывало ему подсознание.

Лишний раз похвалив себя за то, что не стал упрямиться, а послушался внутреннего голоса, Полундра задумался: как поступать дальше? Он не задавался вопросом, откуда Хардер узнал о его убежище, точнее, решил оставить этот вопрос «на потом». Но вот что делать сейчас? Просматривалось два варианта поведения – пассивный и активный. В первом случае нужно просто выждать. Оставаться на месте и проследить за реакцией американцев, когда те обнаружат, что домик пуст. Наверное, такой вариант был наиболее разумным, но Полундра терпеть не мог пассивности! Он всегда придерживался убеждения, что нападение является лучшей защитой. Павлов решил сам перейти в атаку.

Конечно, не на тех, кто ворвался в домик. С почти пустым рожком – что такое семь патронов! – против четверых он не имел шансов. Но ведь не на крыльях же они сюда прилетели! И субмарину прямо к берегу рядом с Лонгйиром вряд ли подогнали. Значит, рассудил Сергей, на берегу должна быть моторная лодка, на которой приплыли эти малоприятные субъекты. Она, конечно же, под охраной, но ведь не взвод они там оставили! Одного-двух человек, которые, кстати, не ожидают нападения. Справиться с таким противником ему вполне по силам. Решено! Избираем активный вариант.

Из домика меж тем доносился жуткий шум, гам и тарарам. Это они меня ищут – понял Павлов. То есть черную кошку в темной комнате. А кошки-то там и нет! Бог в помощь, ищите, ребята…

Воспользовавшись тем, что его враги поглощены бесплодными поисками, Полундра незаметно выбрался из своего временного колючего укрытия и помчался к устью фьорда: по его расчету, лодка должна была оказаться там.

Он не ошибся. Моторную лодку охраняло двое «морских котиков», здесь Павлов тоже не ошибся. И в голове у Полундры сложился дерзкий план.

Очень осторожно, ползком, он приблизился к лодке и затаился метрах в семи от нее, за обломком скалы. Рядом, на расстоянии хорошего прыжка, лежал здоровенный валун, в незапамятные времена принесенный ледником на пустынный берег. Он располагался исключительно удачно, как по заказу! Полундра еще раз продумал последовательность действий и приступил.

Павлов приготовил два небольших каменных обломка. Первый он пустил за соседний валун так, чтобы камень прошуршал по галечнику. Как только один из американцев скрылся за громадной каменной глыбой, Полундра по очень крутой дуге швырнул второй камень в море, за спину второго «котика», отвлекая его внимание. После чего мгновенно прыгнул к первому, проделав это совершенно бесшумно.

Говорят, кошку любопытство сгубило. В данном случае оно сгубило любопытного «морского котика»! Американец успел только обернуться, удивиться он уже не успел. Полундра нанес два точных удара: в солнечное сплетение и в основание шеи. Он не собирался убивать этого парня, не было в том необходимости, но в глубокое беспамятство Павлов «котика» отправил. Теперь один из противников Полундры выбывал из игры как минимум на полчаса. Пришла пора заняться вторым.

– Бросай оружие!

Американец медленно положил свою «М-16» на галечник. Полундра, тоже медленно, стал приближаться к нему. Придется глушить и этого…

Увы, Сергей Павлов, как и любой человек, тоже совершал ошибки. «АКМ» все же не пистолет, он значительно тяжелее, а Полундра держал автомат только в одной, здоровой руке. На какую-то секунду ствол автомата повело. «Котик» заметил, что автоматное дуло смотрит уже не точно ему в грудь, а немного левее. Американец не был трусом: среди «морских котиков» трусов не замечалось. У него вдруг появился шанс, и он сумел этим шансом воспользоваться. «Спецсвязист» одним плавным движением ушел с директрисы. Очередь Полундры запоздала, она лишь вспорола воду за спиной противника, который, продолжая свое движение, нанес точный удар носком правой ноги по ствольной коробке автомата.

Будь у Полундры пистолет, такой номер у американца не прошел бы, а вот с автоматом получилось: Полундра не удержал «АКМ»… Теперь оба противника лишились огнестрельного оружия. «М-16» американца и «калаш» Полундры лежали почти рядом, а их хозяева схватились за ножи.

Для Сергея ситуация значительно ухудшилась: он мог свободно владеть лишь правой рукой! Правда, «котик» пока об этом не догадывался. Как только он догадается, так тут же войдет в клинч, и тогда Полундре конец. Он не сможет держать правую руку американца, вооруженную ножом, своей раненой левой. Значит, клинча нужно избегать, держать дистанцию, а затем – неожиданно атаковать.

Не получилось! Ничего не скажешь, хорошо учили «морских котиков»… Американец, словно бы поняв, чего опасается Павлов, резко пошел на сближение и прорвался-таки! Теперь оставалось одно: попробовать его обмануть и сбить с ног.

А вот теперь – получилось. Полундра провел двойной финт, затем подсечку. Они падали вместе, но Павлов оказался сверху и успел при развороте взять правую руку «котика» на излом. Тот выпустил нож, который покатился к воде и весело булькнул в холодную волну Гренландского моря. Эх, если бы у Полундры хоть немного работала левая рука! А так его преимущество оказалось недолгим: американец четко провел болевой прием, и нож Сергея тоже откатился в сторону.

Противники вскочили на ноги одновременно. Теперь оба остались без всякого оружия. Началась рукопашная схватка.

И опять же: преимущество на стороне американца! Полундра понимал, что стоит тому хоть раз попасть по его раненому левому плечу, как схватка эта закончится. Он просто потеряет сознание от боли! Единственное, что остается, это измотать «котика». А еще хорошо бы добраться до «М-16», вон же она лежит, совсем близко. От его автомата с пустым рожком толку мало, про него можно забыть. Ага, «котик» тоже жадно посматривает на свою винтовку! Ну, нет! Мы тебя к ней не подпустим.

Раскрываешься? Так получи! Н-на! И еще раз н-на! А вот так не хочешь?! Теперь уйти в оборону, поставить блок, следующий блок, обмануть правым вольтом… Удар! Финт, и снова удар правой ногой с полного разворота! Ах, как хорошо дерется, паршивец!

Будь сейчас против Полундры Большой Билл Хаттлен, бой, скорее всего, уже закончился бы. Слишком большое преимущество сопернику давала раненая рука Павлова! Но молодой «спецсвязист» еще не успел набрать нужный опыт реальных рукопашных боев. Спарринги в зале – это одно, а когда вот так, по-серьезному, на выживание, – это совсем другое! Поэтому шансы у Полундры все же оставались, он-то дрался насмерть далеко не в первый раз.

«Уж сколько раз меня убить пытались, – думал Павлов, отбивая очередной удар американца, – а я все живой! Глядишь, и сейчас выкручусь. Но молодец паренек, право слово – молодец. Хороший у "котов" инструктор-рукопашник. Как же мне тебя поймать?»

«Спецсвязист» провел серию, Полундра блокировал и уклонялся, нанося жалящие одиночные удары. Он двигался по внутренней дуге большого круга, центром которого была автоматическая винтовка «М-16». Но приблизиться к ней «котик» Полундре не давал. Сразу шел в бешеную атаку. Правда, и сам прорваться к своему оружию не мог. Оба противника уже тяжело дышали: бой продолжался более пяти минут, а для рукопашной схватки это очень много.

В бою Полундра никогда не терял хладнокровия и способности к точному анализу ситуации. Вот и сейчас, отбивая очередную серию ударов, уходя неожиданными пируэтами и полуоборотами от атак «морского котика», он напряженно думал, словно решал сложную шахматную задачу. Времени у него не оставалось, бой нельзя затягивать. Рано или поздно американец попадет по левому плечу. Кроме того, вот-вот появится Хардер с еще тремя вооруженными «котиками».

Обороняться, дожидаясь, пока противник совершит ошибку? Но он и не думает ее совершать, вон как аккуратно и старательно работает! Рвануться в отчаянную атаку, сделать ставку на один мощный удар? Так «котик» только того и дожидается! Пока игра идет вничью, но американца такой исход устраивает – к нему спешат на помощь! – а Полундру – нет. Павлову нужен выигрыш, и немедленный!

А что, если…

35

…Никто по-прежнему не говорил ни слова. И русские, и американцы молча переглядывались, понимая, что до бесконечности так не простоишь и нужно на что-то решаться. Сколько можно любоваться друг на друга?

Но тут Валентина, которая так и стояла между двумя вооруженными группами, резко изменила ситуацию, обострила ее.

– А ведь вы тот самый негодяй, – обратилась она к Роберту Хардеру, – который расстрелял наш катер. Я вас по описанию Стеценко узнала. Очень точное описание! Вы спрашивали, где мой гость? Не знаю, главное, что не у вас в плену. Но для вас все кончено, слышите, вы, палач! Ага, поняли… На экологическую станцию пришел Андрей Павлович Стеценко, российский гражданин, которого вы утащили с катера, прежде чем потопить его. Которого вы удерживали в плену. Да-да! И он уже рассказал все и международной комиссии, и журналистам. Вы – настоящее чудовище. Теперь мне понятно: расстреляв наш катер, вы тут же анонимно сообщили об этом норвежским тележурналистам, попутно рассказав им о спутнике, который якобы смертельно опасен. Вот почему они появились так быстро! Но вы просчитались. Теперь, после показаний Стеценко, вам конец!

Смысл слов Берестецкой не сразу дошел до цэрэушника. Но когда он дошел… Хардер вспомнил, что, поглощенный перипетиями подъемных работ и безумной гонкой за Павловым, он совсем забыл о том русском, которого хотел использовать как лжесвидетеля для усиления своей провокационной версии! Так вот чем в результате обернулась его задумка… Получается, что он сам себя похоронил. И что еще за международная комиссия? Хардер впервые услышал о такой. Но если проклятая сучка не лжет – а что-то подсказывало Хардеру, что он услышал чистую правду! – то ему действительно конец. Это уже не провал, это – катастрофа. Такого ему в Лэнгли не простят.

Валентина даже представить не могла, как близка к смерти была она в этот момент. Не будь за спиной Берестецкой троих вооруженных русских, разъяренный Хардер после такого «радостного» известия убил бы ее немедленно. На счастье Вали, цэрэушник отличался патологической трусостью. Хардер понимал, что выстрели он в Берестецкую – и следующая пуля его. Даже проиграв все что можно, умирать Роберт Хардер не хотел. Он лишь до скрипа стиснул зубы и полуприкрыл глаза от невыразимой никакими словами ненависти. «Хорн» в руке Хардера трясся, его ствол так и ходил туда-сюда.

– Эй, вы, осторожнее с оружием! Оно иногда стреляет, – раздался голос контр-адмирала Сорокина. – Не забывайте, что мы здесь тоже не с пустыми руками. Чего вы хотели от хозяйки дома? Впрочем, можете не отвечать. Нам прекрасно известно, что вы здесь делаете и за кем охотитесь.

Тут Сорокин вдруг отвернулся от американцев и перевел взгляд на подполковника Тинякова, стоящего рядом. Лоб контр-адмирала пошел морщинами, брови нахмурились. Сорокину явно не давала покоя какая-то очень неприятная, тяжелая мысль.

Бледное лицо Тинякова перекосило, пистолет в его руке трясся точно так же, как и у Хардера.

– Так-так, – контр-адмирал перешел на русский язык, и в его голосе послышались гневно-презрительные ноты. – Подполковник, а ведь про то, что Павлов прячется здесь, в Лонгйире, в этом вот доме, знали только два человека. Это как же понимать?

После этих слов Сорокина события стали разворачиваться по совершенно неожиданному сценарию. «Стечкин» подполковника Тинякова вдруг оказался направлен не на американцев, а на контр-адмирала! Сам же Тиняков, сделав три быстрых шага, оказался рядом с Хардером.

Большой Билл и его ребята даже растерялись от такого неожиданного поворота. Надо же, союзника из вражеского стана приобрели! Широкоплечий водитель микроавтобуса удивленно втянул в себя воздух и посмотрел на Сорокина с выражением полной растерянности. Валентина, ошарашенная метаморфозой, происшедшей с Тиняковым, сообразила все-таки, что нужно держаться ближе к своим, и мгновенно оказалась за широкой спиной водителя. Только трое человек понимали, что же произошло, и знали причины происходящего: Хардер, Тиняков и Сорокин.

Вот когда контр-адмиралу Петру Николаевичу Сорокину все стало совершенно ясно! Тиняков выдал себя. Никто, кроме него, не мог сообщить американцам, где скрывается Павлов! Об этом знали лишь три человека: сам Сорокин, Тиняков и сообщившая им об этом Валентина Берестецкая. Значит, почти сразу после того, как ему стало известно, где сейчас находится Полундра, подполковник исхитрился передать эту информацию американцам! Ведь Сорокин не следил за ним – зачем?! – а сделать короткий звонок не так уж сложно, если есть отработанный канал связи. Вот и результат: американцы в доме Берестецкой. Каким чудом Полундра выбрался из готовой захлопнуться мышеловки, Сорокин пока не знал. Но вина Тинякова сомнению не подлежала, какие тут, к морскому черту, логические построения и выводы, если его поведение говорит само за себя. Ишь, прямо в живот «стечкин» наставил… Понял, что провалился, даже оправдаться не попытался, иуда!

Порой трудно представить, до какого паскудства может довести человека алчное, злобное тщеславие и неудовлетворенные амбиции. Нередко случается, что даже изначально порядочные люди под влиянием этого чувства совершают нелепые, а порою и постыдные поступки. Чего же можно ожидать, если оно овладеет негодяем! Подобный субъект, истощив терпение, исстрадавшись от уколов самолюбия, все-таки сохраняет уверенность в своем интеллектуальном и всяком прочем превосходстве и может решиться на самое черное предательство.

Подполковник ГРУ Алексей Тиняков оказался именно таким негодяем!

Теперь понятно, почему операция по спасению затонувшего спутника шла с таким скрипом, постоянно натыкаясь на загадочные преграды. Теперь Сорокину ясны природа тех шероховатостей, которые не давали Мезенцеву и Полундре спокойно заниматься своим делом! И он сам, и генерал Шаховской головы ломали, а причина – вот она! Просто оказалось, что Тиняков работает на ЦРУ. Это он, используя секретный шпионский канал связи, сливал американцам всю информацию о подготовке и ходе операции. Это Тиняков сообщил им о выходе «Арктура», не забыв упомянуть, что на палубе гидрографического судна имеется мини-субмарина и ее пилот. Как раз поэтому американская подлодка столь оперативно оказалась в точке поиска. А позже, используя тот же обговоренный канал связи, он сообщал Хардеру все, что было известно ему самому, не упуская любую возможность ставить Мезенцеву и Полундре палки в колеса. Это Тиняков, используя залповые волновые пакеты для оперативной связи с американцами, сообщил им о присутствии на борту гринписовского катера Андрея Стеценко. О том, что кто-то балуется этой шпионской техникой, с тревогой рассказывал Васильев. Теперь понятно, кто!

Сам Тиняков не имел прямого отношения к провокационной затее Хардера с гринписовским катером. Но продавшийся американцам подполковник сумел использовать выгодную ситуацию на сто процентов. Его доклад Шаховскому из Баренцбурга был своего рода образцом изощренной лжи.

Сорокин подумал, что не знай он так хорошо Сергея Павлова и не доверяй ему, контр-адмиралу Сорокину, генерал Шаховской, они с Шаховским вполне могли бы поверить в эту ложь. Ведь Васильев-то поверил!

Все эти мысли мелькнули в голове контр-адмирала Сорокина за какие-то секунды. Давно известно: секунды в подобного рода ситуациях имеют обыкновение растягиваться и вмещать в себя столько, что в обычных обстоятельствах требует часов.

«Предатель Тиняков свое получит, – говорил себе Сорокин, стараясь успокоиться после своей ошеломляющей догадки. – И получит в скором времени. Сейчас нужно решить неотложный вопрос: как мирно разойтись с американцами? Возможно это или нет? Наше положение ухудшилось: нас трое, если считать безоружную Валентину, их, с изменником Тиняковым, – пятеро. Очень мне не нравятся глаза их старшего, пресловутого Хардера. Тинякову тоже терять нечего, может ведь с отчаяния и выстрелить. А нам умирать нельзя, ведь о роли Тинякова знаем только мы трое, причем до конца лишь я понимаю, что к чему. Если меня убьют сейчас, то он вполне может извернуться и вновь встроиться в структуры нашей армейской разведки. Это нанесет такой колоссальный вред, рядом с которым потеря спутника – детские игрушки. Я не имею права этого допустить. Надо отступать, но как, морской меня дьявол задери, это сделать?!»

Точно так же, как Роберт Хардер не мог понять психологии маркшейдера Стеценко или Полундры, контр-адмирал был не в состоянии догадаться, о чем думал сейчас предатель Тиняков. Слишком уж разные люди! Продажному подполковнику отнюдь не казалось, что его песенка спета и пора открывать стрельбу, зря Сорокин этого опасался. Тиняков считал, что все складывается не так уж плохо! Просто карты теперь открыты, и американцам пора платить по счету. Он выполнил все свои обязательства перед своими новыми хозяевами из Лэнгли. Не его вина, что их представитель, тупоумный Бобби Хардер, не смог толком воспользоваться бесценной информацией, провалил операцию и упустил Павлова. Ему обещали американское гражданство? Вот и пусть выполняют обещание. Выполнят, куда они денутся. Там, в Лэнгли, прекрасно знают, что у него еще есть чем их заинтересовать. Сейчас только бы уйти подальше и поскорее от бывших сослуживцев и соотечественников, которые не простят ему измены, а там, в Штатах, он знает, какими секретами русской военной разведки можно выгодно распорядиться. Ого! Он еще покажет себя на службе у американцев – такими профессионалами, как он, не разбрасываются. Тот же Хардер ни в какое сравнение с ним, Тиняковым, не идет. В ЦРУ работают умные люди, он-то это не понаслышке знает. Эти люди наконец-то дадут ему его настоящую цену, не то что во вшивой России. Лишь бы поскорее оказаться на борту американской субмарины, вне пределов досягаемости Сорокина и Васильева!

Командир «морских котиков» Уильям Хаттлен тоже больше всего на свете сейчас желал оказаться на борту своей подводной лодки. Он уже оценил перемены, произошедшие в ситуации противостояния за эти несколько минут. Мысли Большого Билла неслись как пришпоренные.

Можно ли в создавшейся ситуации положить двоих русских и женщину? Да, хотя и непросто, но… можно. С неожиданным и непонятным переходом на их сторону одного из русских баланс сил изменился в их пользу. А вот нужно ли это делать? Да ни в коем случае!

«Стоп! – сказал себе Большой Билл. – На русского перебежчика мне, по большому счету, наплевать. Пусть у Бобби голова болит, хоть боюсь, что болеть там нечему. Самое главное, что я услышал: оказывается, есть некая международная комиссия, которая благодаря показаниям русского парня с потопленного Бобби катерка уже разобралась что к чему. Да-а… Не завидую я Бобби! Самое время вспомнить, что ни я, ни мои парни не выпустили по их катеру ни одной пули. Русский, я думаю, это подтвердит. Мы ведь гринписовцам даже морды не набили, аккуратно с ними обращались, а за психа, садиста и придурка Бобби я не ответчик. Мои парни за все время этой злосчастной операции не пролили ни капли крови. Русский подводник – не в счет, там была честная схватка, он остался жив и вряд ли в большой обиде на нас. В любом случае мы будем свидетелями, а не обвиняемыми».

– Вот что, Бобби, – медленно, врастяжку произнес Хаттлен. – Я увожу своих парней. Мы возвращаемся на субмарину. Прямо сейчас. Если у вас с вашим новым русским приятелем есть желание устроить перестрелку с двумя другими русскими джентльменами, стоящими напротив, то – желаю удачи! У вас два пистолета, у них тоже два пистолета. Натуральный вестерн получится, хоть кино снимай. Но пока на нас не нападут, мы с парнями не сделаем ни единого выстрела. Слышали, парни? Это мой приказ. Уходим на берег, к моторке и сматываемся отсюда. Если у вас, Бобби, осталась в голове хоть капля мозгов, то вы последуете за нами.

– Но… – начал Хардер.

– Не трудитесь напоминать мне о своей руководяшей роли в операции, – презрительно прервал его Большой Билл. – Операцию вы с треском провалили, а значит, все ваши роли закончены, театр погорел, и я вам больше не подчиняюсь. Боюсь, что вам вскоре предстоит осваивать совсем другую роль… Так вы идете с нами или нет?!

Хардер только мрачно кивнул, выбора у него не было. Так что отступать пришлось вовсе не русским! Сорокин вежливо посторонился, пропуская американцев и Тинякова. Такое разрешение сложной ситуации вполне устраивало контр-адмирала.

Но, добравшись до берега, до того места, где они оставили свою моторную лодку, американцы ее не обнаружили. Лишь один из «морских котиков» Хаттлена потерянно слонялся у самой кромки прибоя, болезненно охая и держась за голову. А больше – никого и ничего. Пусто!

Хардер растерялся настолько, что даже орать не стал. Фортуна вновь повернулась к цэрэушнику задом.

– Что здесь произошло? – сквозь зубы процедил Большой Билл, уже приблизительно догадываясь, что именно произошло. – Где лодка? Где твой напарник?

– Н-н-не знаю… – «котик» был явно не в себе. – Я пошел посмотреть… Кто-то в черной куртке выскочил вон оттуда… Я его даже разглядеть толком не успел… И сразу – темнота… Бен оставался у лодки. Я очнулся – ни лодки, ни Бена! Только автомат русский валяется, вон, посмотрите.

Хаттлен только зло сплюнул. Чего уж тут смотреть! Ясно все как божий день.

– Никак не поймете, Билли? – ехидно поинтересовался он у ошарашенного новым сюрпризом Хардера. – Меж тем все просто. Парень, на которого вы затеяли свою бездарную охоту, решил сам поохотиться. У него это получилось не в пример лучше, чем у нас. Хотел бы я знать, куда русский утащил Бена… Рация у вас есть с собой, чучело?

…Валентина постепенно успокаивалась. Полундра жив и на свободе, это главное, а весь груз ответственности теперь лежит на надежных плечах контр-адмирала. Он сумеет принять верное решение и помочь Сергею. Берестецкая вздохнула с облегчением: она верила в Сорокина.

– Виктор, – обратился контр-адмирал к водителю, – где у нас рация? В машине? Пойдем-ка, побеседуем с твоим шефом. Что, удивлен? Не ожидал от подполковника такого финта? Я, братец ты мой, тоже не ожидал. А следовало бы…

36

Гидрографическое судно «Арктур», обогнув Шпицберген с северо-запада, приближалось к российским территориальным водам. До Мурманска оставалось совсем немного – около семи часов полным ходом.

– Капитан! – В капитанской рубке появился вахтенный радист. – По спецкоду поступила радиограмма из Мурманска, из штаба Северного флота. Вот она.

Прочитав текст радиограммы, Мезенцев вызвал своего старшего помощника.

– Ситуация опять изменилась, – сказал капитан, и на лице его появилась довольная улыбка. – Нам приказано срочно ложиться на обратный курс и возвращаться самым полным к Земле Принца Карла. Идиотский приказ Тинякова теряет силу: радиограмму подписал генерал Шаховской.

– А как же… – начал помощник.

– Там разобрались. Не знаю как, радиограмма очень короткая, но разобрались! – радостно сказал Мезенцев. – Все обвинения с нас полностью сняты.

– Что мы будем делать в Гренландском море? – поинтересовался помощник.

– Как что? – усмехнулся капитан. – Что приказано! Приступим к подъему спутника. Теперь нам никто не помешает. Вот такие приказы выполнять – это мне по душе! Кстати, подчиняемся мы теперь только контр-адмиралу Сорокину, это в радиограмме особым образом оговорено. Да, он там, Сорокин. На месте.

– Как мы будем поднимать спутник без «Нерпы»? – с недоумением спросил старпом. – Или она отыскалась? Без «Нерпы» и Павлова задача существенно усложнится.

– Почему без «Нерпы»? – удивился Мезенцев. – В радиограмме об этом ни слова, но я давно между строчек читать приучен. Видимо, и Полундра, и «Нерпа» нашлись и сейчас дожидаются только нас, судна обеспечения.

– Вот видишь, Василий Капитонович, – улыбнулся старпом, – я оказался прав! Павлов остался в живых. А раз спутник надо поднимать, значит, американцам этого сделать не удалось! Как ты думаешь, кто им помешал? А ты еще сомневался!

«Все верно, – довольно думал капитан Мезенцев. – Ни фига им не удалось! А помешать янкесам мог только Полундра. Как же верно я поступил, что не струсил тогда и поддержал Сергея! Он все же сумел в одиночку сорвать американцам их операцию. Лишь бы сам живой остался, но что-то мне подсказывает – все с Полундрой в порядке. Интересно, кто и каким образом смог убедить норвежцев, что в трагедии с их катером мы ни при чем?»

Настроение Мезенцева, который с момента получения приказа об отходе к Мурманску и расставания с Полундрой ходил как в воду опущенный, резко улучшилось. Он вышел на палубу «Арктура», с наслаждением вдохнул свежий и влажный морской воздух.

Незаходящее заполярное солнце, стоявшее совсем низко, светило прямо в лицо капитану. Волны Баренцева моря, по которому шел сейчас «Арктур», расступались перед носом судна, и брызги от волн сносило встречным норд-вестом за корму. Там, за кормой, вспыхнула небольшая, но яркая радуга.

«Это – к удаче!» – улыбнулся Мезенцев, глядя на нее.

«Арктур» самым полным ходом возвращался к Западному Шпицбергену, к Земле Принца Карла…

37

Снова свинцово-серые волны Ис-фьорда с шипением ложились под днище идущей полным ходом американской моторной лодки. Но вот экипаж на ней сменился: у руля сидел Полундра, а сзади, между бортовыми банками, перекатывался по настилу палубы надежно связанный «морской котик».

Да! Сергею удалось победить в затянувшейся схватке на берегу. Когда Полундра понял, что, если рисунок боя не изменится, американец продержится до подхода помощи, североморец решил применить то, что в шахматах называется «система с контршансами». Нет, это не использование простых обманных финтов – на такое его противник не купился бы. Чтобы выманить американца на себя, побудить его действовать активнее, забыв об осторожности, необходимо было рискнуть и самому поставить себя в заведомо худшее положение. Представьте: двое борются рядом с обрывом. Одно неверное движение, одна ошибка, мелкая неточность – полетишь в пропасть. И вдруг один из них сам приближается к опасной черте, к самому краю, как бы приглашая противника: «Атакуй! Моя позиция хуже, столкни меня, у тебя же все преимущества, а такого шанса тебе может больше не представиться!» И когда его соперник атакует, уже торжествуя, предвкушая победу, первый, за счет того, что он сильнее и опытнее, умудряется уйти, обмануть своего врага и сбросить в пропасть его самого.

Специально упав на песок у самой кромки прибоя, Полундра спровоцировал «котика» на сильный удар ногой. Он понимал, что очень рискует: попади американец туда, куда метил, песенка Полундры была бы спета.

Но Сергей смог предугадать направление удара и в последний момент подставил под тяжелый «берц» правое бедро. Мышцы бедра у Полундры были развиты великолепно, они, как амортизатор, защитили кость. Кроме того, Павлов успел сместиться чуть назад, спассировав удар американца, погасив его силу и резкость. Но боль все же была адская.

Боль можно вытерпеть, лишь бы не потерять сознания! Полундра захватил правой рукой опорную ногу «котика» около колена и, вместо того чтобы дернуть ее на себя, сильно толкнул вперед.

Человек не кузнечик с «коленками назад» – сустав в обратную сторону не сгибается! Не ожидавший такого подвоха американец взмахнул руками, теряя равновесие, и, перелетев через Полундру, тяжело рухнул лицом прямо в воду. Этого и добивался Павлов. Когда человек неожиданно для себя вдруг оказывается в ледяной воде, он на несколько коротких мгновений как бы выпадает из окружающей действительности. Ничего не попишешь, чисто рефлекторная реакция организма. Полундре хватило этих коротких мгновений: он оказался на спине «котика», ноги которого оставались на берегу, а голова и верхняя часть туловища скрылись под водой. Здоровой правой рукой Павлов взял шею «спецсвязиста» Бена в неразрываемый «венгерский» захват, не давая тому поднять голову и хлебнуть воздуха. Американец бешено сопротивлялся. Его локти вонзались под ребра Полундры, ноги яростно скребли мокрый галечник, он извивался, как только что пойманный угорь. Но Павлов, не обращая внимания на боль от ударов, держал «морского котика» крепко. Его противник стал захлебываться. Тут уже не до активного сопротивления, воздуху бы хоть глоток! Но топить его в планы Полундры не входило, «котик» нужен ему живым! Дождавшись, когда враг окончательно ослабел и впал в полубессознательное состояние, Сергей одним рывком выдернул его на берег и, не давая опомниться, нанес три точных удара: в пах, под грудину и чуть ниже основания черепа. Нанесенные в такой последовательности, они полностью блокировали периферическую нервную систему американца, на время отключив спинной мозг. «Котик» замычал, его вырвало. Теперь ближайшие полчаса американец не сможет даже пошевелиться: временный паралич. Ничего, к тому моменту, когда он понадобится Павлову, он придет в относительно нормальное состояние. Полундра, прихрамывая и скривившись от боли в бедре, подобрал «М-16», затем отхватил своим ножом, который едва отыскал, кусок швартовочного конца американской моторки и аккуратно связал свой трофей. Павлова учили мастера своего дела: теперь его пленный, когда оклемается, сможет самостоятельно передвигаться только самыми мелкими шажками, а руки его стянуты особым узлом – чем сильнее он станет напрягать кисти в попытках освободиться, тем сильнее затянется узел. Грамотно «упаковать» такую добычу тоже своего рода искусство. Но пора уходить – вот-вот нагрянут остальные американцы. Полундра усмехнулся, представив себе их лица.

Но куда же ему податься теперь? В Баренцбург, решил Полундра. Там помогут. Там наши, русские. А кроме того, Валентина упоминала о резидентуре. Правильно: где ж ей еще быть как не в русском шахтерском поселке? Вот там его пленный окажется далеко не лишним. Если грамотно допросить его, упирая на безвыходность положения и дав гарантии сохранения жизни с последующим возвращением к своим, то он много чего может порассказать.

Полундра не был в курсе последних событий, случившихся на гринписовской станции, – откуда бы? Он не мог знать, что Стеценко уже дал показания международной комиссии, поэтому Павлов полагал, что информация, которую можно получить от пленного американца, станет очень важной, если не решающей.

…Он переложил руль, лодка обогнула далеко вдающийся в море мыс, и пред Полундрой окрылась панорама Баренцбурга. Павлов ошвартовался около рыбацкого причала поселка. Он встряхнул «котика» за шиворот, достал свой нож и показал его американцу.

– Знаешь, – английский язык Павлова был безукоризненным, а тон, каким он говорил, самым ласковым, – я тебя об одном прошу: обойдись без глупостей. Бежать тебе все едино некуда, да и не позволю я тебе бежать. А после наших веселых кувырканий на солнечном пляже я, без особых угрызений совести, сделаю тебе очень больно. Если нужда такая возникнет. Так что не рыпайся, коли уж проиграл, выполняй мои команды и двигайся мелкими шажками туда, куда я тебе скажу. В таком случае я даю тебе слово русского офицера: все для тебя кончится хорошо. Кстати, ты отлично сражался. Мне давненько не приходилось драться с таким достойным противником. Вот и дальше веди себя с достоинством, без ненужного дерганья и суеты. Ты понял меня?

Он понял. Придя в себя, «котик» долго и безуспешно пытался освободиться, но лишь окончательно затянул узел на руках. Пытаться бежать? Далеко он не убежит… «Спецсвязист» Бен мрачно кивнул. Он верил в обещание своего недавнего смертельного противника: такие, как этот русский, не врут. Как ни странно, но, несмотря на плачевное положение, в котором оказался «морской котик», похвала русского спецназовца была ему приятна.

Народ на центральной улице Баренцбурга чесал в затылках, озадаченно уставившись на странную процессию, – впереди семенил мелкими шажками молодой плечистый парень в серо-зеленом, не русском камуфляже, а сзади, конвоируя его, шел, чуть прихрамывая, мужчина в джинсах и черной кожаной куртке. На плече мужчины небрежно болталась американская автоматическая винтовка «М-16».

Полундра подошел к небольшой группе возвращающихся со смены шахтеров.

– Не удивляйтесь, парни, так надо, – обратился к ним Сергей, чувствуя, как приятно ему произносить русские слова и видеть русские лица. – Это – американский спецназовец, «морской котик». Слышали небось про гринписовский катер? Ну вот… Чтобы нас прекратили смешивать с дерьмом, мне нужно эту зверушку срочно сдать в… Заготпушнину. Где у вас тут таких «котов» принимают?

Шахтеры рассмеялись. Баренцбург – поселок небольшой, а шила, как известно, в мешке не утаишь. Про существование «хитрого домика» знало почти все население поселка, другое дело, что внутри почти никто не бывал, но… россияне – народ сообразительный, и чем там, внутри, занимаются, давно догадались.

– Ну, пойдем, охотничек на пушного зверя, – усмехнулся один из шахтеров, но при этом посмотрел на Полундру с явным уважением. – Только не знаю, пустят ли тебя, хоть бы и с трофеем. В нашу местную Заготпушнину просто так с улицы не попадешь.

– Меня пустят, – уверенно ответил Павлов. – Веди, Сусанин!

Пустили, конечно, хотя и не сразу. Сначала Васильев, срочно вызванный охраной вниз, долго и пристально рассматривал лицо позвонившего в дверь человека. Никаких сомнений – это Сергей Павлов! Васильев за последние сутки пересмотрел множество фотографий Полундры. Осунулся страшно, но точно Павлов! Кроме того, совсем недавно он говорил по рации с контр-адмиралом Сорокиным, и тот предупредил резидента, что Павлов может с минуты на минуту объявиться в Баренцбурге. Но вот кого это Полундра приволок?

– Это один из американских подводных спецназовцев, «морской котик», – пояснил Васильеву Полундра через несколько минут, когда бронированная входная дверь захлопнулась за ним. – Расспросите его, он расскажет, кто и как уничтожил катер гринписовцев. Тогда у международной комиссии не должно остаться никаких сомнений в том, что мы невиновны.

Васильев неопределенно хмыкнул. Сказать Павлову, что его подарок малость припоздал? Не стоит, зачем расстраивать человека. Ему и так досталось. Да и ряд неясностей в его действиях за последние двое суток все же остается. Пусть основные подозрения с Павлова сняты, но… береженого бог бережет, а основной закон работы любой спецслужбы «Каждый знает лишь то, что ему необходимо знать» никто не отменял.

– У нас тоже накопились к вам некоторые вопросы, – мрачновато произнес Александр Александрович, глядя прямо в глаза Полундре. – Вы, Павлов, умудрились в одиночку такого наворотить… Дивизии впору!

– Я понимаю, – кивнул Сергей. – Вы получите подробный рапорт. Формально я нарушил приказ и готов понести за это ответственность, но так было нужно для пользы дела.

Васильев вновь неопределенно пожал плечами, хоть внутренне был согласен с этим взбалмошным старшим лейтенантом. В конце концов, не мое это дело, подумал резидент. Пусть с ним контр-адмирал Сорокин разбирается.

– Я прошу вас ответить только на один вопрос, – взволнованно сказал Сергей. – Все ли в порядке у адмирала Сорокина? Я знаю, что он должен был попытаться вытащить меня из Лонгйира, а там могла оказаться засада.

– Она там и оказалась, если это можно назвать засадой, – усмехнулся Васильев. – Не беспокойтесь. Каким-то чудом все обошлось. С женщиной тоже ничего страшного не произошло, так, испугалась маленько. Там кое с кем другим все очень… не в порядке, но это не входит в сферу вашей компетенции. Теперь вопросы задаю я, договорились? Вот самый главный из них: где «Нерпа»?

– О «Нерпе» не беспокойтесь, – улыбнувшись, ответил Полундра, вспомнив свою любимую мини-субмаринку. – Я ее надежно спрятал. Где? Если надо, могу показать.

– Не в показе дело, – раздраженно сказал Васильев. – Далеко отсюда спрятали? Ах, близко… Это уже лучше. Я понимаю, вы страшно устали, да и нервы на взводе, но кроме вас – некому! Вы можете прямо сейчас обеспечить подъем спутника, используя «Нерпу»? Вы – единственный специалист, который может реально помочь подъему. Вы будете не один, а с судном обеспечения: все обвинения с нас сняты, и «Арктур» полным ходом возвращается к Земле Принца Карла. Но в дело вмешались норвежцы, мало нам американцев было. Да и янки продолжают действовать, правда, не столь наглыми методами. Словом, времени у нас в обрез, начинать надо сейчас. Вот когда достанем спутник, тогда и разберемся детально с вашими действиями. Кстати, мне кажется, что от того, насколько успешно вы сработаете сейчас, во многом будет зависеть оценка того, что вы тут понатворили. Приказать я вам не могу, я не ваш начальник, и вообще мы из разных ведомств. Но у нас нет времени ждать ваше непосредственное начальство!

«Он же не знает, что я был ранен, – подумал Сергей. – Сказать? Нет, не стану говорить, еще поймет неправильно. А потом: ведь, действительно, кроме меня некому. Ничего, справлюсь. Я, еще когда из Североморска выходили, как знал, что не увеселительный круиз предстоит. Тем более, я уже не один, рядом будет "Арктур" с Капитонычем. Я начал, мне и заканчивать. А что до оценки моих действий, то меня интересует оценка только одного человека – адмирала Сорокина!»

– Конечно, – сказал Полундра вслух, – мы начнем немедленно. Найдите способ быстро переправить меня к устью фьорда около Лонгйира. «Нерпу» я спрятал там. Чтобы привести ее в рабочее состояние, мне хватит получаса. После этого я самостоятельно пойду к месту падения. Да! У меня нет гидрокостюма. Свой я оставил в Лонгйире. Все остальное – есть.

– Гидрокостюм сейчас организуем, – сказал довольный Васильев. – Жаль, что наш вертолет на спецзадании, придется на машине вас туда везти. Послушайте, Павлов, пока я распоряжусь относительно гидрокостюма и транспорта, у вас есть с четверть часа. Коньяку выпить хотите? За наш грядуший успех?

– Очень хочу, – грустно улыбнулся Полундра, – но не стану. Мне же под воду сейчас идти, так что, увы, нельзя. Лучше распорядитесь, чтобы кофе горячего принесли, ну и что-нибудь легонького перекусить. И еще: мне нужно оружие, а то я себя как голый в библиотеке чувствую.

– «Стечкин» устроит? – деловито поинтересовался Васильев. – Сейчас получите. И кофе, и еду, и пистолет.

38

– Зачем вам рация, Уильям? – подозрительно поинтересовался Роберт Хардер.

– Затем же, зачем и вам, олух вы царя небесного! – Большой Билл после очередного поганого сюрприза окончательно наплевал на субординацию. Своим шефом он Хардера более не признавал. – Хочу связаться с Мертоном. Пусть высылает за нами вторую моторную лодку или подходит сюда сам. Конечно, если вы решили провести остаток своей никчемной жизни на этом солнечном берегу или добираться до нашей субмарины вплавь, я возражать не стану. Или, может быть, сами хотите с капитаном Мертоном пообщаться? Мне почему-то кажется, что лучше, если это сделаю я. У вас с Мертоном последнее время диалог как-то не налаживается… Давайте рацию! И не размахивайте своей пушкой, никто здесь вас не испугается.

– Да что вы себе…– начал было Хардер, но договорить не успел. Даже повздорить толком американцам не дали.

Маленькая точка, минуту назад появившаяся в бледном заполярном небе, как-то необыкновенно быстро выросла и превратилась в небольшой стройный вертолет, который, басовито рокоча несущими винтами, завис над американцами. Он медленно и плавно опускался все ниже, на его борту уже можно было прочесть ту же надпись, что и на микроавтобусе – «Арктикуголь». Увидев надпись, Тиняков затрясся крупной дрожью.

Когда до земли оставалось около пяти метров, дверца вертолета распахнулась. Из дверцы высунулось тупое рыльце крупнокалиберного пулемета. Ствол оружия был направлен точно на американцев.

«Оп-паньки, вот это влипли так влипли, – сказал себе Большой Билл, стараясь сохранять хладнокровие. – Бобби сейчас в штаны наложит, если еще не успел: что-то пованивает. От вертушки не убежишь… Да что я дичь с перепугу несу, какие тут "убежишь", если у них прицельная дальность полтора километра. Перебьют, как куропаток».

– Стреляйте по нему, – сдавленным, будто его душили, голосом прохрипел Хардер. – Почему вы не стреляете, Хаттлен?!

– Ну, вы и дурак, Бобби. Вы еще глупее, чем мне казалось, – услышав такую несусветную чушь, Большой Билл как-то сразу успокоился. Командир «морских котиков» понял, что с ходу расстреливать их никто не собирается, а то уже начали бы. Очевидно, предстоят какие-то переговоры. – Куда нам лезть с трещотками против пулемета? Стоит им захотеть – от нас не останется мокрого места.

– Нас сейчас уничтожат, – трясясь, словно в лихорадке, простонал Хардер.

– Почему? – Большой Билл посмотрел на цэрэушника с удивлением. – Скорее вступят в переговоры с позиции силы, только и всего.

– Да потому, что мы уничтожим их, если представится ситуация хотя бы вполовину настолько благоприятная! – продолжал Хардер.

– Внимание! – раздался из кабины вертолета искаженный мегафоном голос. – Не пытайтесь оказать нам сопротивление. Первый выстрел с вашей стороны, и вы будете уничтожены. Нам нужно от вас только одно: вы должны отдать нам гражданина России подполковника Тинякова.

Предатель отчаянно завертелся на месте, словно собака, которой прищемили хвост.

– Прежде всего немедленно обезоружьте его и позаботьтесь, чтобы у него не было возможности скрыться, – неумолимо продолжал жестяной голос. Затем человек, говорящий в мегафон, перешел на русский язык: – Тиняков, сдавайтесь добровольно. Никаких шансов уйти у вас нет. Американцам вы не нужны.

Гримаса злобного отчаяния исказила лицо Тинякова. Он крикнул что-то неразборчивое, передернул затвор «стечкина», но выстрелить не успел. Хаттлен, как-то вдруг оказавшийся рядом с ним, сделал неуловимое движение правой рукой, и пистолет Тинякова отлетел далеко в сторону. Еще одно движение, и рука подполковника оказалась вывернута за спину.

– Придержите его, ребятки, – обратился Большой Билл к своим подчиненным. – Что-то мне не улыбается ссориться с парнями наверху.

Роберт Хардер хранил мертвое молчание, никак пока не вмешиваясь в происходящее. Он глубоко вздохнул, ноги едва держали. Но, похоже, прямо сейчас его не убьют! Из дверцы вертолета выпала веревочная лестница.

– Еще раз говорю, – с головы до ног смерив Хардера холодным взглядом, сказал спустившийся по ней мужчина в камуфляжке, – вы добровольно отдаете этого предателя нам, после чего мы улетаем. И без глупостей! Помните, вы под прицелом. Ну, отвечайте!

– Я… Мы не можем этого сделать! – с трудом выдавил из себя Хардер. – Мы будем… защищаться. Вы не посмеете…

– Да-а? Не посмеем, говорите? Это почему же? Свидетелей нет, точно так же как в случае с катером экологов. Ведь это вы его расстреляли, да-да, это я именно вам говорю. Стоит мне подать знак, и первая очередь ваша, милейший. Знали бы вы, как мне хочется так поступить!

– Дело… инцидент, – цэрэушник с трудом подбирал слова, – с катером не имеет к вам, русским, никакого отношения. По этому… вопросу мы будем разбираться с норвежскими властями.

– Будете, – прозвучал лаконичный ответ. – Если доживете. Если немедленно выдадите нам бывшего подполковника Тинякова.

Услышав такое, Тиняков забился в руках крепко держащих его «морских котиков». Ох, до чего же не хотелось изменнику оказаться в Баренцбурге!

– Роберт, – визгливо закричал он, – Роберт, я умоляю, защитите меня, мне же обещали защиту. Мне американское гражданство обещали! Не отдавайте меня, Роберт! Я много чего знаю, я вам еще пригожусь! Поймите: если вы отдадите меня им, то мне конец! Ведь я честно работал на вас и вашу контору, где же благодарность?! Ваше начальство клятвенно обещало мне должность в Лэнгли! Не отдавайте меня, Хардер!

Это зрелище – бьющийся в истерике предатель – было воистину омерзительным.

– Ваши действия, – неуверенно сказал Хардер, – незаконны. Этот человек не хочет улетать с вами, он просит нашей помощи. Мы окажем такую помощь.

– Незаконны, значит? – с грозной иронией переспросил русский. – А захватывать в плен и насильственно удерживать на вашей долбаной подлодке гражданина России Андрея Стеценко – это, по-вашему, законно? Мы не возражаем, чтобы вопрос о расстреле катера вы решали с норвежцами, но похищение Стеценко – это уже наше дело. У меня большое искушение пригласить на воздушную прогулку не только этого скурвившегося типа, но и вас, милейший. Да не тряситесь вы, это я пошутил… может быть. Я что, плохо по-английски говорю? Не доходит до вас родной язык, нужно очередью подкрепить? Все. Горючее для вертолета тоже денег стоит. Без Тинякова мы не улетим, и благодарите бога, что у меня нет более широких полномочий, а то прямо руки чешутся. Кстати, зачем он вам нужен? Все что мог, он уже продал, и как, помогло вам это? Вы посмотрите на мерзавца, он же трясется, как желе. Медуза, да и только. Короче: во избежание очень серьезных неприятностей я в последний раз предлагаю вам добровольно передать нам бывшего подполковника, пока еще гражданина России, Алексея Тинякова. Да или нет?

«А чего я в него вцепился? – подумал Роберт Хардер, который, несмотря на всю свою злость, оставался прежде всего трусливым прагматиком. – Тут о своей шкуре заботиться пора. Пусть забирают, шут с ним. А то еще, действительно, "пригласят на воздушную прогулку", и пойди откажись под пулеметным дулом. И хорошо еще, если я куда-то долечу, а то могут запросто турнуть с прогулки… без парашюта. Не-ет, мне все эти осложнения из-за русского перебежчика без надобности! Кроме того – как это я сразу не додумался! – при отчете в Лэнгли на него можно будет списать кое-какие собственные грехи. Дескать, информировал несвоевременно, неполно и недостаточно точно».

– Что ж, – сказал цэрэушник, стараясь не смотреть на несостоявшегося коллегу по работе, – ваши аргументы меня убедили. Забирайте его. Если сможете, он что-то не рвется последовать за вами в вертолет. Крючком, что ли, подцепите?

Большой Билл, внимательно вслушивающийся в диалог, сделал знак своим «котикам». Ему ничуть не было жаль русского перебежчика – Хаттлен при всех своих недостатках оставался настоящим воякой. Такие люди не любят предателей. В мгновение ока орущий, кусающийся, бьющийся, как только что пойманная рыба, Тиняков был надежно связан. Получайте, русские, своего подполковника!

– А то мы думали, что эта тварь ждет не дождется, когда мы за ней прилетим, – усмехнулся мужчина в камуфляжке. – Без крючка обойдемся.

Он поднял руку, из вертолета вывалилась прикрепленная к прочному капроновому тросу капроновая же сеть.

– Сделайте одолжение, погрузите…

Уже поднимаясь по веревочной лестнице, русский офицер обернулся к Хардеру.

– Послушайте, Хардер, или как вас там… – его громкий голос перекрыл шум винтов. – Хотите бесплатный совет? Пока вами вплотную не занялись норвежцы, застрелитесь сами!

Двигатели вертолета взревели, наращивая обороты, и через минуту он снова превратился в точку на блеклом северном небе. Ушел в направлении на Баренцбург.

39

Капитан Мертон, получив шифрованную радиограмму, подписанную крупной шишкой из Пентагона, собрал свой экипаж и оставшихся «котиков» Большого Билла.

– Нам приказано, – коротко сообщил он, – оставаться в этом районе до особого распоряжения и контролировать подъем спутника норвежцами. Норвежцами, а не нами, все меня хорошо поняли? Роли поменялись: теперь не их баржа помогает нам, а мы, исполняя союзнический долг, помогаем их барже. Нам категорически запрещены любые силовые акции, даже намек на них.

Соответствующую радиограмму из своего Министерства обороны получил капитан норвежской самоходной баржи. Совершенно неожиданно для себя он стал главным распорядителем работ, отвечающим за подъем спутника.

Работы эти близились к завершению. Водолазы уже успели растащить скальные обломки и камни, которыми был завален спутник. Еще час, и его можно подцеплять «Фишхуком».

Но работу пришлось временно прекратить, потому что со стороны Лонгйира показался небольшой изящный катер, ошвартовавшийся у норвежской баржи. Это в полном составе прибыла к месту событий международная комиссия. Да, главный вопрос был ею решен. Но американская делегация не успокоилась, где нужно был оказан нажим, и в самых высших дипломатических сферах вызрело новое решение: комиссию не распускать, пока она не разберется, не представляет ли спутник опасности для экологии района Шпицбергена. Этот вопрос – с подачи американцев! – был поднят на внеочередном заседании стортинга, спекуляции норвежцев на гипотетической «угрозе экологической катастрофы» в Гренландском море расцвели пышным цветом. Всем было предельно ясно, что садовниками в данном случае выступали американцы. Смирившись с тем, что утащить спутник не удалось, они хотели хотя бы осмотреть его в качестве наблюдателей международной комиссии. Члены комиссии, в том числе и контр-адмирал Сорокин, поднялись на борт норвежской баржи. Что, можно продолжать подъемные работы? Как бы не так!

С северо-востока от Земли Принца Карла к самоходной барже полным ходом торопилось еще одно судно. Когда на барже поняли, кто сейчас встанет на якорь рядом, у американцев, чувствующих себя на норвежском судне как дома, вытянулись лица. Сорокин же, напротив, довольно улыбнулся: он сразу узнал «Арктур». Молодец Мезенцев, подумал контр-адмирал, подоспел как раз к нужному моменту.

Вскоре в кают-компании норвежской самоходки собралось импровизированное совещание: капитан баржи Гексен, срочно наделенный норвежским правительством самыми широкими полномочиями, капитан «Арктура» Мезенцев, председатель международной комиссии, депутат стортинга от Шпицбергена, контр-адмирал Сорокин и двое американцев с неопределенным статусом. Обсуждался один-единственный вопрос: кто имеет право на подъем спутника? Откровенно говоря, американцам на совещании делать было нечего – вопрос касался лишь русских и норвежцев. Но они настаивали на том, что, не претендуя на сам спутник, имеют право контролировать его подъем и должны знать, кто станет этим заниматься. К некоторому удивлению Мезенцева, который тепло поздоровался с Сорокиным, контр-адмирал не стал возражать. Хотят присутствовать? Да и бог с ними!

Основная дискуссия развернулась между капитанами. Два судна – норвежская самоходная баржа и российский «Арктур» – мирно покачивались на ленивых волнах Гренландского моря в двадцати метрах друг от друга, а их капитаны ожесточенно спорили. Вот Ричарда Мертона пригласить как-то «забыли». Но его субмарина никуда не ушла и не погрузилась, а словно бы затаилась в полукабельтове от русского и норвежского судов, сливаясь со свинцово-серой водой. На нее временно не обращали внимания, хотя на палубе норвежской баржи находилось несколько «морских котиков» и матросов с американской субмарины.

Переговоры велись на английском языке, понятном всем присутствующим.

– Мы находимся в территориальных водах Норвегии, – возвращался к своему главному аргументу Гексен, подтянутый сорокалетний норвежец с характерной шкиперской бородкой. – Поэтому спутник – наш, и поднимать его должны мы.

– Стоп, стоп! – добродушно возразил ему Мезенцев. – А как же быть с Морским кодексом? Международное морское право четко регламентирует подобные вопросы: затонувшее имущество принадлежит государству, которому оно принадлежало до затопления, или же страховой компании, выплатившей за него страховку. Вторая часть этой дефиниции нас сейчас не интересует, Россия, естественно, нигде свой спутник не страховала. Зато первая часть не допускает в нашем случае никаких неясностей: спутник принадлежит России. Значит, поднимать его нам.

– Формально вы правы, – нехотя согласился норвежский капитан. – Но это несправедливо! Мои водолазы уже проделали большую часть работы. Самую сложную ее часть: мы расчистили скальные обломки, которыми завалило спутник. А теперь вы заявляетесь на готовенькое и хотите отодвинуть нас в сторону?

– Да ну? – преувеличенно удивился Мезенцев, разведя руками. – А вы чего хотите? Чтобы Россия оплатила вам работы по расчистке, так, что ли? Вольно вам было гоняться за чужим имуществом!

– Моя баржа, – продолжал гнуть свою линию Гексен, – несет соответствующее специальное оборудование, систему «Фишхук». Ведь на вашем судне ничего подобного нет? Так о чем мы спорим? Допустим, я соглашусь с вашими юридическими аргументами, но как вы станете вытаскивать спутник? На спиннинг ловить? Он не клюнет…

Интересные иногда случаются совпадения! Словно бы в ответ на ехидное замечание норвежца раздался звук мотора, работающего на форсаже. По волнам буквально летело необыкновенно изящное суденышко, здорово напоминающее самолетик с короткими крыльями. За его кормой вскипал белый пенный след, от носа расходились «усы» разрезаемых глиссирующим «самолетиком» волн. Это было очень красивое зрелище!

Сорокин и Мезенцев переглянулись, одновременно радостно и облегченно улыбнулись друг другу. «Нерпа»! Значит, с Полундрой все в порядке. Как же вовремя он появился… «Нерпа» меж тем заложила крутой вираж, сбросила скорость и мягко ткнулась в борт «Арктура». Точь-в-точь два старых друга встретились; казалось, что «Нерпа» и «Арктур» не нарадуются окончанию вынужденной разлуки, словно живые и разумные существа.

– Отчего же на спиннинг? – с торжеством в голосе сказал Мезенцев. – Вон, посмотрите. Красавица, правда? Так что и у нас есть, чем вытаскивать спутник.

Физиономии американских «наблюдателей» перекосило. Норвежский капитан нахмурился, понимая, что проигрывает схватку с Мезенцевым.

– Я… Мы категорически возражаем! – угрюмо сказал Гексен. – У меня недвусмысленные инструкции моего правительства. Я не могу позволить вам в одиночку вытащить спутник.

Но тут в ход дискуссии вмешался контр-адмирал Сорокин.

– А почему в одиночку? – сказал он очень добродушным и миролюбивым тоном. – Желаете поучаствовать в подъемных работах? Да сколько угодно, мы еще спасибо скажем. Просто, когда мы его поднимем, придется вспомнить, что спутник русский, и заберем его мы.

– Только после того, как мы, полноправные члены международной комиссии, осмотрим ваш спутник и убедимся, что он не нанес ущерба экологии Шпицбергена! – тут же встрял в разговор один из американских «экспертов-экологов».

– Осмотреть, значит, желаете… – контр-адмирал улыбнулся и понимающе кивнул. – У нас, русских, есть такая смешная поговорка «Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец!», а я сегодня что-то добрый очень, хоть веревки из меня вей. Хорошо, мы согласны. Вы осмотрите спутник.

Такое компромиссное решение устроило всех, и работа закипела. А над палубой «Арктура» вдруг завис непонятно откуда взявшийся вертолет с надписью «Арктикуголь» на борту. Дуло крупнокалиберного пулемета, выглядывающее из его приоткрытой дверцы, по-прежнему являло себя во всей красе. Страховка своего рода, чтобы никому дурные мысли в голову не приходили…

На удивление людно стало в обычно пустынном уголке Гренландского моря на траверзе Земли Принца Карла!

40

– Не желаете воспользоваться его советом, Бобби? – язвительно поинтересовался Хаттлен, провожая взглядом русский вертолет. – Если при нас стесняетесь, так скажите – мы отвернемся. Эх, вы, Джеймс Бонд недоделанный. Никогда не предполагал, что в ЦРУ держат таких дураков и неумех. Давайте сюда рацию! Ах, не хотите? Что ж… Попытайтесь переговорить с капитаном Мертоном сами.

Совершенно раздавленный последними словами русского и убийственной иронией Большого Билла, Роберт Хардер трясущимися руками достал из кармана портативную рацию. Это, скорее, был радиотелефон с фиксированной несущей частотой, предназначенный для оперативной связи с подводной лодкой. Хардер нажал четыре кнопки, набирая код вызова. На панели рации замигал крохотный зеленый огонек.

– Роберт Хардер вызывает капитана Ричарда Мертона, – монотонно забубнил цэрэушник в микрофон. – Капитан, вы слышите меня? Отвечайте.

Повторив это заклинание раз десять подряд, но так и не дождавшись ответа, Хардер сменил пластинку.

– Нам необходима срочная помощь! Мы находимся на берегу рядом с Лонгйиром. Срочно высылайте за нами моторную лодку. Мы в опасности, нас могут арестовать норвежцы!

«Это тебя они могут арестовать, – усмехнулся про себя Большой Билл, – тот русский, которого ты сдуру захватил на катере, видимо, очень красочно твою физиономию описал. А нас за что? Ты, дорогуша, уголовный преступник по законам любого государства, мы же – простые солдаты, причем союзники норвежцев. Надо успокоить ребят – нам ничего не грозит. Но почему молчит Мертон? Силой, что ли, у дурака рацию отобрать?»

– Капитан Мертон! – продолжал тоскливо взывать цэрэушник. – Я приказываю… нет, я прошу вас срочно выслать за мной и «морскими котиками» моторную лодку! Поторопитесь, капитан Мертон! Умоляю вас – не медлите! Спасайте нас, капитан! Вы слышите меня?!

Эфир мертво молчал. Хардер в полной растерянности повернулся к Большому Биллу:

– Что-то со связью… Мертон не отвечает. Надеюсь, он хотя бы услышал меня и уже выслал лодку. Лишь бы она скорее подошла.

Слышал его капитан Ричард Мертон, отлично слышал! А вот с ответом не торопился. Сам капитан и его старший помощник Энтони Купер находились сейчас в радиорубке субмарины.

– Тони, – обратился Мертон к своему старпому, нервно покусывая губы, – я не хочу ни отвечать этой шпионской гниде, ни вытаскивать его из очередной задницы, в которую он залез. Когда он сорвался, как наскипидаренный, морской дьявол знает куда, он нас с вами даже в известность не поставил. Оказывается, в Лонгйир! Какого беременного осьминога он там позабыл, хотел бы я знать! По своей милой привычке он угнал одну из двух наших моторных лодок! Кстати, где же она? Раз Хардер сидит на берегу и умоляет нас о помощи, значит, лодки у него нет. Утопил он ее, что ли? Так чтобы ее утопить, надо очень постараться. Словом, еще раз: выручать этого кровавого прохвоста я не хочу. Что скажете на это, Тони?

– Согласен с вами, капитан, – не задумываясь, ответил Энтони Купер. – Единственное, что меня смущает: Хардер там не один, с ним Большой Билл и его ребята. Они-то в чем провинились?

– Вот именно, что ни в чем, поэтому «морским котикам» ничего не угрожает, – отозвался Мертон, почти дословно повторяя фразу из внутреннего монолога Хаттлена. – Хардер боится, что его арестуют норвежцы. Арестуют и предадут суду за умышленное убийство нескольких человек. Вы смотрели последние передачи норвежского и шведского телевидения? Не успели? А я вот посмотрел. Оперативные там ребятки подобрались, такие из собственных похорон сенсационный репортаж сварганят. Они уже передали в эфир показания того русского, которого Хардер сдуру затащил к нам на подлодку, а потом упустил. В них речь идет только о Хардере, русский не стал врать и преувеличивать. Он мог бы в сортире утопить нас всех без разбора, но он так не поступил, а сказал чистую правду: виноват в трагедии Хардер. Теперь против общественного мнения не рискнут переть напролом, даже если кто и хотел спустить все на тормозах. Хардеру светит небо в крупную клетку; по норвежским законам – пожизненно. Мне его ничуть не жаль. Вам, как я понял, тоже.

Из рации меж тем продолжали раздаваться тоскливые призывы цэрэушника.

– Вот что, Тони, – задумчиво продолжил Мертон, – давайте послушаем глас народа, так сказать…

– Джон! – обратился он к радисту.

– Сэр?

– Джон, мы служим в одном экипаже не первый год. Вы слышали, о чем я говорил сейчас с мистером Купером. Я прошу вас высказать ваше мнение по этому вопросу.

– Сэр, – ответил взволнованным голосом радист, – я полностью согласен с вами. Возьму на себя смелость утверждать, что с вами согласится любой матрос вашей подлодки. Мы военные моряки, а не пираты и убийцы. Настоящие моряки не могут сочувствовать тому, кто погубил безоружных людей. И ведь наших товарищей он тоже чуть не погубил! Ваше решение совершенно верно, сэр!

– Вот так вот! – удовлетворенно сказал Мертон, словно жирную точку поставил. – Джон, отключите этот канал связи. Чтобы ни приема, ни передачи. Для Хардера нас нет. Уплыли. Утонули. На небо вознеслись. Пусть выкручивается, как знает. От меня он помощи не дождется.

– Дайте рацию, чучело! – Рука Большого Билла бесцеремонно выхватила рацию у вконец слинявшего Хардера. – Дик! Ричард! Капитан Мертон! На связи Уильям Хаттлен. Вы меня слышите? Ответьте мне, Дик!

Повторив свою попытку еще дважды, Большой Билл пожал плечами и протянул мертво молчащую рацию Хардеру:

– Можете засунуть ее себе в задницу, Бобби. Придется пешком идти к устью того фьорда, а там сигналить с берега. Может быть, нас заметят с лодки, если она не погрузилась. Это часов семь топать. Пошли, парни!

Но пешком идти американцам не пришлось. Сначала блеснул, что называется, луч надежды.

– Катер, катер! – радостно закричал Хардер, указывая на быстро приближающееся и обретающее ясные очертания пятно среди волн. – Это за нами! Значит, просто барахлила связь, вот мы и не слышали ответа. А Мертон нас слышал, он выслал за нами катер!

– Гм-м… Точно, за нами, – буркнул Большой Билл, отличавшийся острым зрением, и повернулся к четверке стоящих за его спиной «котиков». – Вот что, парни. Мой приказ: ни малейшей попытки сопротивления, даже если нам в рожи плевать начнут. Заслужили, откровенно-то говоря.

И снова на американцев смотрит ствол крупнокалиберного пулемета, на этот раз – норвежского.

На берег с катера высадились шесть крепких парней в форме норвежской королевской морской охраны, с короткими автоматами на изготовку. Старший сразу подошел к съежившемуся, как проколотый воздушный шарик, Хардеру. Благодаря телевидению о его очаровательной внешности знала вся Норвегия – Стеценко описал цэрэушника очень точно, в деталях.

– Роберт Хардер? Вы арестованы, не пытайтесь оказать сопротивление! – произнес норвежец официальным тоном, но не выдержал и добавил куда более горячо: – А впрочем, попытайтесь! Сделайте мне такое одолжение, окажите сопротивление аресту. У меня на этот случай имеется инструкция о применении оружия. Мне очень, очень хочется его применить! Что, не желаете? Пожить охота? Жаль, жаль… Сдайте оружие. Руки протяните. А вы как думали, конечно, наручники. Бандиты и убийцы должны носить это украшение не снимая, так уж у нас в Норвегии принято.

– Я гражданин Соединенных Штатов Америки! – пискнул Хардер. – Я требую, чтобы меня…

– Вы пират и убийца, – холодно прервал его королевский морской охранник. – Вы совершили гнусное преступление. Поскольку преступление совершено на территории, которую Норвегия считает своей, то последнее слово скажет норвежский суд.

– А как вы поступите с нами? – вежливо поинтересовался Большой Билл. – Мы не нарушали ваших законов. Мы будем очень признательны, если вы поможете нам добраться до нашей подводной лодки.

– С вами? – переспросил норвежец и на минуту задумался. – Относительно вас у меня никаких приказов и инструкций нет. Но я вам помогу. Знаете, почему? Не из чувства дружеской симпатии к вам – я его не испытываю. Просто мне очень хочется, чтобы экипаж вашей субмарины полюбовался на этого мерзавца, когда он в наручниках. Поучительное зрелище, не правда ли?

«Неужели не отмажут? – с ужасом думал Роберт Хардер, разглядывая появившиеся на запястьях "браслеты". – Неужели отдадут на съедение норвежцам? Боже, ведь это пожизненное заключение».

Слабенькая надежда у Хардера оставалась: спецслужбы стараются своих не сдавать, но цэрэушник понимал, что на его карьере, в любом случае, уже поставлен жирный крест.

41

Специальная подъемная система «Фишхук» от американского «Ниппера» принципиально не отличается: те же понтоны, заполняемые сжатым воздухом, те же тросы, только все это помощнее и числом поболее, чтобы можно было даже затонувшие корабли небольшого тоннажа поднимать. Плюс еще две мощные лебедки на борту самой баржи: их тросы могут передать на затонувший объект угловое усилие, если баржа отойдет чуть в сторону. Но суть подводных работ от этого не меняется: под объект необходимо завести тросы и надежно закрепить их.

Полундра даже не успел перемолвиться словом со своим другом, капитаном Мезенцевым. Он сразу же включился в работу. У Павлова открылось второе дыхание: он не чувствовал усталости, даже раненая рука не напоминала о себе. Близость цели подхлестывала Сергея.

В третий раз за последние двое суток «Нерпа» спустилась к устью подводной расщелины. Сейчас там было людно: не менее шести водолазов при свете ручных фонарей заканчивали оплетку спутника тросами «Фишхука». Еще чуть-чуть, и спутник окажется как бы в громадной сетке-авоське, к ручкам которой закрепят тросы понтонов.

Павлов поставил «Нерпу» на автопилот носом в расщелину, включил прожектор и выскользнул из пилотской капсулы. Он хотел своими глазами посмотреть, как идут дела с застроповкой спутника. Мерно шевеля ластами, Полундра подплыл к устью расщелины.

«Однако неплохо же я постарался! – довольно подумал Сергей, увидев около устья здоровущую кучу каменного крошева и осколков покрупнее. – Это моя вторая торпеда… А им, беднягам, пришлось весь мусор подбирать и вытаскивать сюда, в эту славную кучку».

В расщелину Полундра спускался впервые, в те разы ему помешали. Спутник, ради которого он так рисковал и отдал столько сил, Павлов также увидел в первый раз. Расщелина, расширяющаяся в небольшую подводную пещеру, была залита ярким светом прожектора «Нерпы», свет отражался от металлического шара, около которого копошились двое: «морской котик» и норвежский водолаз с баржи.

«Ну, прямо международное сотрудничество в действии, – весело подумал Сергей, вежливо отодвигая "котика" и показывая ему интернациональный знак подводников "Прими в сторону. Разреши посмотреть". – Что они тут навертели, а?»

«Морской котик», которого предупредили, что русский подводник больше им не враг, послушно отплыл чуть вправо. Полундра опустился к сплетенной из полудюймового стального троса «авоське».

«Хорошо застропили, – решил Павлов, внимательно осмотрев опутанный тросами спутник. – А это что еще такое?!»

Дело в том, что, подняв взгляд чуть выше, туда, где вскоре натянутся тросы понтонов, прикрепленные к ручкам стальной «авоськи», Полундра заметил очень неприятную вещь, на которую никто до него не обратил внимания!

«Раньше чем через полчаса они не управятся, – прикинул Сергей. – Надо всплывать и объяснить ситуацию. Кажется, я даже знаю, что делать!»

Оставив «Нерпу» у борта, Полундра поднялся на палубу «Арктура».

– Капитоныч! – подозвал он Мезенцева. – Знал бы ты, как я рад снова тебя увидеть! Но лирика позже, когда достанем. Вызывай норвежского капитана на «Арктур». Да, сразу передай, пусть пока не начинают продувку понтонов, только тросы порвут. Их кэп по-английски понимает? Это хорошо, а то я в норвежском ни бум-бум.

…В ожидании норвежца Полундра успел набросать на листе бумаги простенькую схемку и теперь объяснял Мезенцеву и Гексену ее смысл.

– К «ручкам» сплетенной из тросов сетки, в которой лежит спутник, крепятся еще шесть тросов, – четыре от понтонов и по одному от каждой лебедки, так? Теперь посмотрите: вот тут, почти над сеткой, острый выступ с режущим краем. Скол свежий совсем. Да, Капитоныч, это я постарался. Тросы понтонов передают усилие по нормали к плоскости поверхности воды, под прямым углом к ней. Тросы от лебедок могут дать с нормалью небольшой угол. Если баржа сместится на сто метров, то около десяти градусов при такой глубине. Больше не получится, капитан Гексен? Я так и думал. Смотрите сами: этого мало! Один, а скорее два троса из шести будут перерезаны выступом. Причем это произойдет с одной стороны. Тяга вашего «Фишхука» станет асимметричной, сетка перевернется, и спутник из нее выпадет. Можно начинать все сначала.

Два капитана – русский и норвежец – внимательно изучали схему. Да, Павлов прав. Перевернется «авоська»!

– А если тросом зашить сетку сверху? – предложил норвежец. – Пусть тогда переворачивается, спутник не выпадет.

– Я думал об этом, – возразил Павлов. – Это первое, что пришло мне в голову. Не поможет! Асимметрия тяги останется – начнется «маятник», и уцелевшие тросы, которые будут испытывать колоссальное динамическое напряжение, тоже порвутся. Упадет спутник в оплетке на прежнее место, только и всего. Это не выход.

– Усилие на спутник нужно подать под очень большим углом к нормали, – задумчиво сказал Мезенцев, – почти параллельно плоскости воды. И одновременно дать тягу на лебедки, а понтоны не трогать совсем. Тогда выступ не страшен, тросы пройдут рядом с ним. Гексен, вы согласны?

– Толку-то с того, что согласен, – проворчал норвежец. – Да, это выход. Но… Как это сделать? Я не представляю.

– А «Нерпа» на что? – усмехнулся Сергей. – Я спускаюсь на «Нерпе» в расщелину, цепляю манипулятором сетку за бок и тяну. А вы по моему радиосигналу включаете лебедки. Только действовать надо синхронно, с точностью до секунды. Поторопитесь на несколько секунд – порвете тросы.

– Сережа, это безумный риск, – сказал побледневший Мезенцев по-русски.

– А если они не поторопятся, а опоздают на несколько секунд? Ведь тогда… Ты сам понимаешь, на что идешь?

– Тогда, Капитоныч, мне конец, – тоже на русском ответил Полундра и широко улыбнулся. – Но когда это североморцы боялись риска? Я на тебя надеюсь, ты проследишь.

…И вот благодаря остроумной и рискованной идее Павлова эпопея с подъемом закончена. Извлеченный со дна Гренландского моря металлический шар, чуть помятый, в пятнах окалины после разогрева в атмосфере, лежал на палубе норвежской баржи. Вокруг спутника собралась целая толпа: оба капитана, члены международной комиссии, русские, норвежцы, американцы… Уставший Полундра стоял чуть в стороне – спутник надоел ему хуже горькой редьки, смотреть на него не хотелось.

– Помилуйте, что это такое?! – В голосе американского «эколога» слышалось глубочайшее разочарование, чуть ли не детская обида. – Да ведь это… Да это же устаревшая модель образца 1975 года! Бог мой! Столько усилий ради металлолома…

– Наш спутник, – с нескрываемым удовольствием сказал Сорокин. – Какой хотим, такой и запускаем. Подтвердите, что в нем нет ничего опасного, и дело с концом! Вы же тут главный, гм-м… эколог, я не ошибаюсь?

– Опасного? – переспросил американец с таким выражением лица, будто он очень долго лизал медную дверную ручку. – Нет там ничего опасного, можете забирать свое барахло!

Все члены комиссии как-то сразу потеряли интерес к происходящему: ни угрозы, ни хоть малейшего интереса такое унылое старье ни для кого не представляло. Разве что в музей его сдать.

Контр-адмирал Сорокин подошел к Павлову, стоящему у борта норвежской баржи:

– Здравствуй, Сергей. Это здорово, что ты остался жив!

Вид у Павлова был ничуть не менее ошеломленный и подавленный, чем у американского «эколога», – Полундра умел соображать очень быстро!

– Здравствуйте, Петр Николаевич, – голос североморца стал каким-то тусклым, совершенно лишенным выражения. – Как же так? Выходит, я зря рисковал? Зря лез морскому черту в пасть? Зря нарушал приказ? Но ведь утверждалось, что спутник новейший, последняя модель!

– Нет. Ты защищал интересы Родины, – веско сказал Сорокин. – Тебе, только тебе, я объясню все. Эта операция была задумана на уровне Генштаба и высшего руководства ГРУ. Кем-то очень, очень умным. Меня и генерала Шаховского тоже поначалу использовали втемную. Да, даже меня, ты не ослышался. Когда произошел сбой носителя, оба мы были уверены, что произошла настоящая катастрофа. Когда «Арктур» выходил в рейс – то же самое. И только полтора дня назад, почти перед самым моим вылетом сюда, нас с генералом посвятили в детали замысла. Кто? Это неважно, Сергей.

Полундра слушал Сорокина, открыв рот. Это на каком же уровне подготовили операцию, чтобы использовать «втемную», пусть и не до самого конца, начальника оперативного управления штаба Северного флота?!

– Устаревший спутник был запущен и затоплен специально, – продолжал Сорокин, – а все неполадки на космодроме тщательно спланированы, хоть мы с Шаховским тогда и предположить такого не могли. Умеют работать ребятки из ГРУ.

– А цель всего этого? – жадно спросил Полундра.

– Цель? Цель была такова: отследить, засечь все действия американцев. В результате янки засветились по полной, раскрыли схему взаимодействия станций слежения и подводных лодок, задействовали секретные радары, смонтированные на Шпицбергене, но предназначенные лишь для использования в критических ситуациях. Благодаря нашей операции у американцев практически не осталось перед нами секретов в этом районе. Вот так, Полундра, а ты говоришь «зря!».

Контр-адмирал перевел дух, похлопал Павлова по плечу.

– Это еще не все! Мы получили побочный, но важный результат: вычислили одну сволочь, купленную ЦРУ. Тебе скажу, потому что он тебе немало крови попортил, да еще и оклеветать пытался. Что, догадался сам? Верно догадался – это Тиняков. Он, мразь такая, получит по заслугам, скрыться ему не удалось. И еще один момент: американцы обгадились в истории с потопленным гринписовским катером по самое не могу. Мне по-человечески очень жаль погибших экологов, но наша совесть чиста, не мы организовали это кровавое безобразие. Зато, по крайней мере на некоторое время, янкесам в Норвегии станет очень неуютно, что объективно – нам на пользу. Словом, как ни посмотри, а мы молодцы. Ты – в особенности.

– Значит, я, – Полундра сглотнул слюну, – сделал все правильно?

– Ты все сделал правильно. Я горжусь тобой! Если бы не ты… – Сорокин не закончил фразу, лишь головой покачал.

– Петр Николаевич, – Павлов поднял взгляд на контр-адмирала, – скажите, только честно: вы хоть на секунду поверили в то, что я предатель?

– Ни на секунду, – твердо ответил Сорокин. – Даю тебе слово чести…

42

Гидрографическое судно «Арктур» возвращалось домой. Совсем скоро, через несколько часов хода на траверзе появится Североморск и родной причал. Ярко светило незаходящее заполярное солнце, над южным краем горизонта громоздились башни ослепительно белых, похожих на волшебные замки кучевых облаков, отражающих солнечный свет. Казалось, что «Арктур» идет прямо к этим волшебным облачным замкам, туда, где море и небо сливаются воедино, туда, где еще живут сказки и чудеса.

Было очень тепло, для августовского Заполярья даже жарко. В свежий аромат моря вплетался запах разогретого корабельного сурика и солярки. Несильный, но упрямый зюйд-вест сносил брызги волн, разрезаемых «Арктуром», к бакборту.

Что может быть для моряка лучше, чем вот в такую прекрасную погоду, растворяясь в любимой стихии, знать: идем домой, совсем рядом родная земля, где любят и ждут!

Однако настроение у одного из двух человек, стоящих сейчас бок о бок на палубе «Арктура» рядом с укутанной в брезент «Нерпой», явно было кисловатым. Не радовали его ни солнце, ни шаловливый зюйд-вест, ни даже его любимое море, не серое, как обычно, а в честь возвращения «Арктура» из похода праздничное, бирюзово-зеленое.

– Что с тобой, Сережа? – Капитан Мезенцев потрепал друга по плечу. – Сон дурной приснился или на завтрак что-нибудь невкусное съел? Так я кока самого акулам скормлю, хоть их тут не водится. Нет, правда, что ты надулся как мышь на крупу? Посмотри, какая красотища вокруг, дух захватывает! Люблю я наши северные моря…

– Да, здорово, – вяло согласился Полундра и без всякого перехода продолжил: – Что-то на душе у меня хреново, Капитоныч! Я все понимаю: там, в Генштабе, высокой стратегией озабочены, глобальные операции разрабатывают и все прочее, но… Не люблю я, когда меня как безмозглую пешку используют! Конечно, что им старший лейтенант Павлов, когда они Шаховского с адмиралом Сорокиным поначалу за мальчишек держали… И все же обидно, словно меня обманули.

С той минуты, когда контр-адмирал Сорокин, его начальник и старший товарищ, беспредельно уважаемый Сергеем, открыл Полундре правду об операции, невеселые размышления не оставляли североморца.

Полундра попытался было загнать эти мысли в подсознание, но они упорно продолжали выползать наружу, преследуя его. Слишком прямым и открытым человеком был Сергей Павлов, чтобы легко перенести то, что его, да и капитана Мезенцева, использовали «втемную». Значит, им не доверяли до конца?! Сорокинского иммунитета к подобного рода переживаниям, который дается долгими годами оперативной работы, у Полундры не было. Недаром Сергей всегда терпеть не мог все, хоть краешком связанное с разведкой, контрразведкой и прочими секретными службами!

– Туманить мозги Сорокину, Шаховскому, мне, тебе, наконец… – продолжал размышлять вслух Сергей. – Какой смысл?

– Какой смысл? – будто эхо задумчиво повторил Мезенцев. – А такой, что если бы все мы были посвящены в детали операции с самого начала, то она, скорее всего, сорвалась бы. Хочешь пример? Знал бы я, что на дне лежит пустышка, полное барахло, а не суперсовременный и сверхсекретный спутник, думаешь, я стал бы помогать тебе в твоей безумной авантюре? Да черта лысого! Ты ведь почти на верную смерть шел. Я до сих пор не пойму, как тебя не убили.

– Ну, Капитоныч, убить меня многие пытались, и не только в этот раз, а я все живой. Видать, не по вкусу я костлявой, – слабо улыбнулся Полундра и спросил: – Выходит, ты полагаешь, что, если бы я знал правду раньше…

– Ага. Полагаю, – тут же откликнулся Мезенцев. – Если бы ты ее знал, то и действовал бы по-другому. Не так отчаянно, не так напористо, не так… нахально. Разве я не прав?

Полундра надолго замолчал. Он стоял, привалившись спиной к теплому брезенту, под которым дремала его верная «Нерпа», и снова вспоминал события трех последних суток. Правда, за последние шестнадцать часов не происходило вообще ничего: он отсыпался и приходил в себя после запредельного напряжения. Хорошо, хоть кошка-ворюга сниться перестала!

– Может быть, ты прав, Василий Капитоныч, – задумчиво сказал Сергей. – Но все же… Лучше мне с пятью «морскими котиками» под водой схлестнуться, чем еще раз в такую переделку попасть, когда меня можно в предательстве заподозрить! Ты-то все знал, Сорокин никогда бы не поверил в мою измену, а остальные? Вот прикончили бы меня, и что? Как с небес оправдываться? Прямого провода не провели, а в спиритизм я не верю. Я понимаю, рано или поздно раскололи бы гниду Тинякова, все бы выяснилось… Но тень подозрения на моем имени все равно осталась бы, вот что страшно!

– Сорокин еще до встречи с тобой сказал мне, что будет хлопотать о представлении тебя к награде, – улыбнулся другу Мезенцев. – Контр-адмирал слов на ветер не бросает, верти дырочку в парадном кителе.

– Награда? Ну, как наградят, мы с тобой это дело обмоем, – голос Полундры звучал без всякого энтузиазма, но вдруг потеплел: – Лучшая награда – оказаться дома, сынишку обнять, Наташку.

– Меньше четырех часов до швартовки осталось, вот и обнимешь, радиограмму о времени нашего возвращения я дал еще вчера, когда ты спал. Наверняка ребята с ЦУЗ сообщили твоей жене, тебя же весь Североморск знает. Вот на причале тебя и встретят, – сказал Мезенцев и вздохнул. – Передохнем немного, а потом – снова в поход! Слушай, Сергей, как твоя рука?

– А! – отмахнулся Полундра. – Через пять дней пара шрамов останется. На добрую память от «морских котиков». Ерунда, я же говорил тебе: все как на собаке заживает.

– Погода идеальная, на вахте старпом, – как бы самому себе сказал Мезенцев. – Знаешь что, Полундра? Пойдем ко мне в каюту, для поднятия настроения и бодрости духа я тебе стаканчик настоящего ямайского рома налью! Из своего неприкосновенного запаса. И сам немного с тобой выпью – есть за что!

– А, пожалуй, мне нравится твоя идея, Капитоныч! Последний раз из спиртных напитков мне довелось оприходовать два стакана самогона… Ну, а от капитанского рома вовсе отказываться грешно, – улыбнулся Сергей. – Сойду на пирс, поцелую Наташку, а она скажет: «Ну и запашок от тебя, милый! Словно ты не из похода, а из кабака вернулся!» Пошли в твою каюту, действительно, есть за что! Во всяких переделках бывать доводилось, но в этот раз – что-то особенное.

…Через четыре часа Мезенцев и Полундра вновь стояли около «Нерпы». Сергей, прижав к глазам окуляры своего бинокля-талисмана, смотрел вперед, прямо по курсу «Арктура», туда, где уже зыбко мерцала туманная полоска земли.

– Рано, – добродушно пробурчал капитан. – Даже в свой знаменитый бинокль ты их пока не увидишь. Минут двадцать еще, потерпи немного.

– Товарищ каперанг, – обернувшись, Мезенцев увидел вахтенного радиста, – разрешите обратиться: получена странная радиограмма со Шпицбергена, с экологической станции «Гринпис». И откуда только нашу частоту знают? Наверное, для вас… – радист посмотрел на Полундру.

– Вот ему и отдайте, – усмехнулся Мезенцев. – «Гринпис», надо же… Это та самая женщина, Сережа? Которая тебя спасла?

– Больше некому, – ответил Павлов и взял листок с записью радиограммы. – Только Берестецкая могла узнать нашу частоту. Но ей можно, Капитоныч.

Он внимательно прочел несколько коротеньких строчек. Затем прочел еще раз.

«Появишься в Лонгйире – заходи забрать гидрокостюм, буду ждать. За куртку с джинсами не в обиде, носи и меня вспоминай. Я тебя никогда не забуду!»

«Я тебя тоже не забуду, – подумал Сергей. – Если бы не ты, Валюша, то не остаться бы мне в живых. Как же я хочу, чтобы ты была счастлива!»

– Знал бы ты, Капитоныч, – задумчиво сказал Полундра, – какой она человек прекрасный! Умная, добрая, смелая… Настоящая русская женщина!

Меж тем родной берег приблизился настолько, что уже можно было различить тоненькую полоску причального пирса. Сергей вновь поднял к глазам бинокль. Да! Вот они, две фигурки, побольше и поменьше. У Полундры перехватило дыхание.

– Капитоныч! Я их вижу! Наташа… Андрюшка… Встречают!

Листочек радиограммы, выпущенный Сергеем из рук, подхватил встречный зюйд-вест. Секунда – и белый листочек исчез за бортом «Арктура», растворился в пронизанном солнечным светом морском просторе…

Content

Сергей Зверев
Битва на дне

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42