Фридрих Незнанский

Объект закрытого доступа

Глава первая Четверо

1

— Здравствуйте, Сергей Игнатьевич!

Сергей Игнатьевич Лесков покосился на горбоносого парня, холодно кивнул и нажал на зеленую кнопку. Лифт с тихим гулом двинулся вверх. Лесков переложил портфель из правой руки в левую и похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Сигарет нигде не было.

— Вот черт, — тихо проговорил Сергей Игнатьевич.

За спиной у Сергея Игнатьевича раздался шорох. Лесков обернулся. Горбоносый, ухмыляясь, смотрел на спину Лескова.

— Чего уставился? — сердито спросил его Сергей Игнатьевич. — У меня что, на спине телевизор?

— Да нет. Просто пятно от известки, — ничуть не смутившись, ответил парень. — Наверно, прислонились к чему-нибудь.

Лесков прищурился. Лицо монтера было ему незнакомо, и от этого настроение у Лескова окончательно испортилось. С полгода назад Сергей Игнатьевич стал замечать первые признаки надвигающегося склероза. До провалов в памяти пока не доходило, однако Сергей Игнатьевич часто не мог вспомнить имя стоящего перед ним человека, хотя оно буквально вертелось у него на языке. То же и с лицами: иногда Лесков глядел на знакомого человека и никак не мог вспомнить — где он его видел. А в последние дни симптоматика надвигающейся болезни стала проявляться еще сильнее: Сергей Игнатьевич не сразу вспоминал не только имя, но даже лицо говорящего с ним человека. Вот как сейчас.

Сергей Игнатьевич вздохнул. Все-таки шестьдесят пять лет — возраст почтенный, и жаловаться тут не на что. Никому еще не удавалось проработать сорок лет на такой нервной работе и сохранить здоровье. «Самый старый работник Кремлевского дворца съездов» — так Лескова назвали в одной газете, с журналистом которой он беседовал два месяца назад. Забавный был парень, веселый, насмешливый, все потешался над привычкой Лескова зачесывать прядью лысину. Как же его звали, этого журналиста?.. Лесков задумался, но вспомнить не смог. «Ну вот, опять, — совсем упав духом, подумал он. — Чертов склероз!»

Газетная вырезка с этой статьей лежала у Лескова в кабинете. Там, в частности, было написано следующее:

«Сергей Игнатьевич Лесков, бессменный комендант Кремлевского дворца съездов, работает здесь практически со дня постройки здания. Без преувеличения можно сказать, что он знает все входы и выходы, все лазы и вентиляционные люки, все коммуникационные отделы этого грандиозного сооружения. Сам Сергей Игнатьевич говорит, что все архитектурные схемы и планы Кремлевского дворца достались ему в наследство от главного архитектора этого здания — академика Посохина. Со своей стороны заметим, что схемы эти воистину попали в надежные руки!»

Имя журналиста вертелось на языке, но припомнить его не было никакой возможности. «Скоро свое собственное имя вспомнить не смогу», — со злой иронией подумал Лесков. И тут молодой горбоносый монтер улыбнулся ему и произнес с обезоруживающей непринужденностью:

— Известка — не краска, Сергей Игнатьевич. Повернитесь-ка, я вытру. Да повернитесь, не робейте!

— А чего бы это мне перед тобой робеть? Ты что, дантист? — Лесков повернулся к молодому человеку спиной и недовольно добавил: — Только аккуратней. Спину мне не сломай.

Дальнейшие события показали, что волновался Сергей Игнатьевич не зря. Горбоносый монтер, вместо того чтобы заняться спиной Лескова, выхватил из кармана тяжелый разводной ключ и дважды ударил им Сергея Игнатьевича по голове.

Ноги коменданта подкосились, и он тяжело рухнул на пол лифта.

Горбоносый нагнулся и приложил палец к шее Лескова. Затем удовлетворенно кивнул, достал из кармана платок, тщательно протер им ручку разводного ключа и бросил его на пол, рядом с трупом. Лифт остановился. Убийца поднял с пола потрепанный портфель Сергея Игнатьевича, сунул его под мышку и вышел из лифта, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию.

2

Заведующий лабораторией «Мосводоканала» Олег Иванович Фомин был мужчиной видным. Он принадлежал к числу тех людей, которым возраст идет не во вред, а на пользу. В молодости Олег Иванович был круглолиц и вялогуб, но после сорока черты его лица обострились, губы, обведенные жесткой полоской седоватых усов, приобрели более мужественный вид, а над переносицей прорезалась глубокая поперечная морщина, придававшая лицу Олега Ивановича оттенок мужественной сдержанности.

Сотрудницы «Мосводоканала», прежде почти не обращавшие на Фомина внимания, вдруг решили, что он «весьма и весьма импозантен»; особенно после того, как узнали, что Олег Иванович развелся с женой и отсудил себе квартиру и машину. Они стали оказывать Фомину знаки внимания, и Олег Иванович, будучи человеком неглупым, быстро сориентировался в новой для себя ситуации. Со временем в среде одиноких сорокалетних дам он приобрел репутацию плейбоя и старался по мере сил поддерживать ее.

Вот и сейчас, сидя в ресторане «Яр» за банкетным столом, он пытался завоевать расположение новой сотрудницы лаборатории — Виктории Андреевны Болдиной, тридцатипятилетней блондинки с капризными губками и насмешливыми карими глазами. Несмотря на то что банкет длился всего двадцать минут, Олег Иванович был уже навеселе. Виктория Андреевна заметила это и спросила ехидно:

— А вы, я вижу, уже приняли по дороге сюда?

— Пару рюмок, солнце мое, всего пару рюмок! — добродушно улыбнулся ей Олег Иванович. — Согласитесь — повод нешуточный. Как-никак, нашему водоканалу двести лет! Больше, чем иному городу.

— А вы, наверное, работаете здесь со дня основания водоканала? — съязвила Виктория Андреевна.

— Хорошая шутка, — ощерился Фомин. — Нет, милочка, я не так стар. Если хотите знать, мне всего сорок семь. Я даже в отцы вам не гожусь.

— Не годитесь, — согласилась Виктория Андреевна. — Но это еще не значит, что вы годитесь мне в любовники.

Олег Иванович расценил эту фразу как вызов и ринулся в бой.

— Это как посмотреть, — произнес он глухим, рокочущим голосом. — В делах любовных я дам фору любому двадцатилетнему. У меня много сил и много опыта. Согласитесь, это счастливое сочетание. — Глаза Фомина заблестели мягким, маслянистым блеском. Он слегка понизил голос и добавил: — Хотите проверить?

Виктория Андреевна удивленно на него посмотрела.

— А вы, оказывается, наглец, — тихо сказала она.

— Может быть, — пророкотал Фомин голосом профессионального соблазнителя. — Но прежде всего я человек, который всегда добивается своего.

— Вот и добивайтесь «своего». — Виктория Андреевна усмехнулась. — А я не ваша и никогда таковой не стану. Понятно?

Олег Иванович засмеялся:

— Ох, Вика! Ей-богу, ваша неприступность делает вам честь! Ладно, не будем ссориться. Давайте-ка лучше выпьем за дружбу и взаимопонимание! Минуточку внимания, господа! — Фомин повысил голос и постучал вилкой по фужеру. — Прошу внимания!

— Господа были в семнадцатом, — пошутил кто-то.

Олег Иванович поморщился — он не любил пошлых и заезженных шуток, затем встал и, дождавшись, пока шум стихнет, сказал торжественным, полным пафоса голосом:

— Господа, я не ошибусь, если скажу, что для многих из нас водоканал стал не просто работой, а… как бы это сказать…

— Вторым домом! — крикнул тот же голос.

Фомин улыбнулся:

— Да, вы правы. Вы правы, друзья! Водоканал стал нашим вторым домом. А коллектив водоканала — второй семьей.

— Хорошо сказано! — похвалили Олега Ивановича из-за стола.

Фомин слегка поклонился:

— Спасибо! Как заведующий лабораторией, я хочу пожелать нашему водоканалу дальнейшего процветания. Со своей стороны я и мои коллеги… — Тут Фомин очертил рукой широкий полукруг, словно призывая в свидетели присутствующих в зале коллег, — сделаем все, чтобы «Мосводоканал» работал бесперебойно и чтобы из кранов москвичей всегда текла чистая и вкусная вода!

— Ура! — крикнул кто-то.

Народ весело загалдел, раздался звон бокалов.

Олег Иванович уселся на место. На его смуглых щеках играл легкий румянец, а лицо светилось от удовольствия.

— Ну как? — обратился он к Виктории Андреевне. — Вам понравился мой маленький спич?

— Я в восхищении, — равнодушно ответила Виктория Андреевна, отпивая шампанского.

— Теперь вы хотите, чтобы я проводил вас домой?

Виктория Андреевна насмешливо изогнула бровь:

— А вам не кажется, что вы переоцениваете свое красноречие?

— Нет, — сказал Фомин, — не кажется. Тем более что проводить вас до дома не составит для меня никакого труда. Вы не поверите, но мне даже будет приятно!

— Правда? — Виктория Андреевна посмотрела на Фомина поверх бокала блестящими карими глазами. — Вы, кажется, сказали, что моя неприступность делает мне честь? А знаете, что делает честь вам?

— Что?

— Ваша настойчивость!

Виктория Андреевна замолчала, и Фомин нахмурился, пытаясь сообразить, как же ему следует понимать эту реплику. Подумав немного, он так ничего и не надумал и спросил прямо:

— И что это значит?

Виктория Андреевна улыбнулась.

— Какой вы глупый! — насмешливо сказала она. — Это значит, что я согласна.

— Да? — Морщинки на лице Фомина разгладились. — Ну, тогда давайте выпьем на брудершафт! Чтоб общение было приятнее, а расстояние между нами короче!

— Давайте, — игриво дернула плечом Виктория Андреевна.

Они переплели руки, сделали по глотку из своих бокалов, затем Фомин прижал к себе Викторию Андреевну свободной рукой, и они крепко поцеловались.

Вечер выдался тихим и лунным. Шагать по темному асфальту сквера и вдыхать запах разомлевших от тепла деревьев было приятно. Болдина достала из сумочки пачку «Вог». Дождавшись, пока она вставит сигаретку в губы, Фомин крутанул колесиком зажигалки и галантно поднес Виктории Андреевне извивающийся огонек пламени.

— Мерси, — сказала Виктория Андреевна.

Она элегантно прикурила — огонек осветил ее маленький аккуратный подбородок и пухлые губки — и помахала перед лицом рукой, отгоняя от глаз облачко едкого дыма.

— Поймать такси или хочешь пройтись пешком? — спросил Олег Иванович. — Вечерок-то сегодня какой славный, а!

— Да, вечер теплый, — согласилась Виктория Андреевна. — Но пешком будет далековато.

— А где ты живешь?

— Рядом с «Киевской».

— Рядом с «Киевской»? — Фомин удивленно вскинул брови. — Вот это да! Да ведь мне туда же! Я на Матвеевской живу. — Видя, что Болдиной это название ни о чем не говорит, Олег Иванович пояснил: — На электричке до дому добираюсь как раз с Киевского вокзала. Вот это совпадение, а! Стой здесь, я поймаю такси.

Машину Олег Иванович поймал быстро, что произвело на Болдину благоприятное впечатление — она любила мужчин расторопных и уверенных в себе.

В салоне такси Фомин накрыл маленькую ручку Виктории Андреевны своей широченной ладонью. Болдина посмотрела на его руку — толстые пальцы с черными волосиками, ухоженные розовые ногти, на безымянном пальце — золотая печатка с бриллиантом.

— Хорошо живете, — заметила Виктория Андреевна, кивнув на печатку.

Олег Иванович проследил за ее взглядом и улыбнулся:

— А, это. Хочешь — подарю?

— Вот еще, — фыркнула Виктория Андреевна. — Зачем мне мужская печатка?

— Продашь, а на вырученные деньги купишь себе машину.

— Спасибо, обойдусь.

Она попыталась высвободить руку, но Фомин крепче сжал ее пальцы. Затем наклонился к ней и прошептал, щекоча дыханием ушную раковину:

— Вика, ей-богу, еще не поздно поехать ко мне. Я живу один, и у меня в баре есть бутылочка дорогого французского коньяка.

— Нет, не стоит, — так же тихо ответила ему Болдина, поежившись от сладкой щекотки — чувствовать жаркое дыхание Фомина на своем ухе ей было волнительно и приятно.

— Но почему?

— Я тебя боюсь, — игриво ответила Виктория Андреевна. — Ты сразу начнешь ко мне приставать.

— Глупости! Я не такой!

— Все вы так говорите.

Фомин поцеловал мочку ее уха, затем проехался губами по ее шее. Болдина вновь поежилась и тихо засмеялась. Фомин взял ее пальцами за подбородок, повернул к себе и нежно поцеловал в губы.

— Ты живешь одна? — спросил он.

Виктория Андреевна покачала головой:

— Нет.

— А с кем?

— С мамой и сыном.

— Ты пустишь меня к себе?

— Нет. Только не сегодня. Послезавтра сын уезжает в лагерь, тогда ты сможешь прийти. Я не хочу его травмировать.

— Он что, такой чувствительный?

Болдина вздохнула:

— Ты ведь знаешь подростков, они все чувствительные в этом возрасте.

— Это точно. Но ждать до послезавтра — невыносимо. Ты такая аппетитная. И от тебя так пахнет…

Олег Иванович вновь поцеловал Болдину в шею, затем положил ладонь ей на бедро и принялся тихонько поглаживать его пальцами.

— Сумасшедший… — прошептала Виктория Андреевна, закрывая глаза. — Ведь мы здесь не одни… — Голова у нее слегка кружилась, рука Фомина была крепкой, сильной и нежной.

— Не волнуйся, водитель смотрит только на дорогу, — сказал Фомин. — А ты… ты сводишь меня с ума… — Олег Иванович перевел дыхание и скользнул пальцами Виктории Андреевне под юбку.

Спустя полчаса Фомин шагал по тротуару, мимо освещенных витрин и неоновых вывесок. На душе у него было гадко. То, что он поначалу принял за игру, оказалось правдой: Болдина действительно жила с сыном и матерью и наотрез отказалась пустить Олега Ивановича «на чашечку кофе». Все было как в плохом кино: как только такси остановилось возле дома, Вика быстро чмокнула Фомина в губы, сказала «до завтра», выскользнула из машины, махнула на прощание рукой и, пока Олег Иванович ошалело моргал глазами, скрылась в подъезде.

«Развела меня, как прыщавого подростка! — со злостью думал Фомин, шагая по тротуару. — Распалила и бросила! Какой вечер испортила, а! Знал бы, что она выкинет такой финт, подкатил бы к Светке Сидоренковой. Уж лучше толстушка Сидоренкова, чем сто грамм на ночь и холодная постель».

Дошагав таким образом до Киевского вокзала, Олег Иванович глянул на часы и, вспомнив, что следующая электричка будет почти через час, направился в вокзальную кафешку с твердым намерением накатить-таки еще грамм двести коньячку, чтобы избавиться от неприятных мыслей и вновь почувствовать себя «юбиляром» (двухсотлетний юбилей «Мосводоканала» Фомин воспринимал как свой собственный, личный праздник).

Несмотря на поздний час, а, может быть, благодаря этому, в кафе было многолюдно. Фомин уселся за единственный пустовавший столик и заказал себе графинчик коньяку с лимоном.

Хотя в меню значилось, что коньяк пятизвездочный, Фомин все же взял первую рюмку с опаской, так как никогда не доверял привокзальным питейным заведениям. Осторожно, словно опасался, что она может взорваться, поднес рюмку к лицу, понюхал, отпил немного и задумчиво почмокал губами. Затем удовлетворенно кивнул — хороший коньяк, не фальшивка.

Он уже наполнял рюмку во второй раз, когда возле столика остановился невысокий и сухопарый парень с темно-рыжими волосами и горбатым носом.

— У вас свободно? — спросил рыжий.

Олег Иванович посмотрел на незваного гостя и едва заметно поморщился:

— Занято, друг. Тебе что, места мало?

Горбоносый тонко улыбнулся.

— Места много. Людей мало. Поговорить не с кем, — объяснил он. Затем прищурился и добавил: — Вижу, один пьешь. И лицо у тебя невеселое. Я тоже один, но когда пью — компанию хочу. А сейчас я пью.

Фомин невесело усмехнулся:

— Это ты верно сказал: людей мало. В наше время настоящих людей днем с огнем не сыщешь. В глаза тебе улыбаются, а за пазухой камень держат. — Олег Иванович вспомнил усмехающееся лицо Болдиной и вздохнул: — Ладно, присаживайся.

Горбоносый уселся за стол и тут же, повернувшись к барной стойке, громко щелкнул пальцами.

Вскоре на столе появился еще один графин с коньяком, а с ним и закуски — тонко нарезанный лимон, маслины, копченое мясо и сыр.

— Тебя как зовут? — спросил незнакомца Фомин.

— Али, — представился тот.

Олег Иванович усмехнулся:

— С Кавказа?

— С Кавказа, — кивнул горбоносый. — А что, плохо?

— Нормально, — сказал Фомин. — У меня нет этнических предрассудков. Меня можешь звать Олег. — Фомин наполнил рюмки и придвинул одну Али. — Ну что, Али-Баба, давай, что ли, дернем? За знакомство.

— Давай.

Они выпили.

— Из-за бабы страдаешь? — спросил Али.

— А что, так заметно?

— Заметно, заметно. — Горбоносый сделал маленький глоток и поставил рюмку на стол. — Хорошо пьешь, Олег. Русские все хорошо пьют. Вот только драться совсем не умеют. Надерут вам чеченцы задницу, Олег. Увидишь — надерут.

Фомин вновь наполнил рюмки, опорожнил свою одним махом, поставил на стол и посмотрел на Али:

— Говоришь, драться не умеем? Гм… А что, если я тебе прямо сейчас по зубам двину, а? Это тебя убедит?

Поскольку ответа не последовало, Фомин усмехнулся и вновь взялся за графин. Но тут Али заговорил.

— Не двинешь, — тихо сказал он. — Пьяный ты. И дебелый. Наверно, за это тебя женщины и не любят. Бабам нравятся молодые и крепкие. Такие, как я.

Графин дрогнул в руке Фомина. Несколько капель коньяка упали на скатерть. Олег Иванович поставил графин на стол и тяжело посмотрел на кавказца:

— Дебелый, говоришь? — В глазах Фомина полыхнула ярость. — А ну, пойдем покурим, — глухо прорычал он.

— Пойдем, если не боишься, — пожал плечами Али. Он достал из кармана купюру, показал ее официанту, затем сложил вдвое и запихал под пепельницу.

— А ну, забери свою сраную бумажку, — пророкотал Фомин. — Я привык платить за себя сам.

— Ладно, плати ты, мне же лучше, — сказал кавказец и забрал со стола купюру. Все это он проделал с показным равнодушием, словно потешался над Фоминым.

Олег Иванович еле сдерживал ярость. Он быстро отсчитал необходимую сумму, швырнул ее на стол и поднялся.

— Пошли!

— Пошли, — согласился Али.

Они вышли из кафе — Фомин впереди, кавказец — за ним — и направились в сторону платформ.

До электрички оставалось еще двадцать минут. Платформа была почти пуста. Мужчины дошли до самой дальней и самой темной части платформы и там остановились. Фомин медленно повернулся к горбоносому Али. Он был почти на голову выше своего противника и раза в два шире в плечах. Однако кавказец, несмотря на малый рост и щуплость телосложения, смотрел дерзко и нагло.

— Ну что, Олег, двинешь мне по зубам? — иронично спросил он. — Или у тебя не только с бабами, но и с мужиками не получается?

— Ну все, рожа! — взревел Фомин. — Сейчас я тебя по рельсам размажу!

Он сжал кулаки и бросился на кавказца. Однако тот ловко поднырнул под правый кулак Фомина и сделал всего один — короткий и молниеносный — выпад. Фомин почувствовал, как что-то жаркое кольнуло его в грудь, а вслед за тем кровавая пелена затянула ему глаза.

Когда широкий затылок Олега Ивановича стукнулся об цементную плиту платформы, он был уже мертв.

3

Вдоль полосы железнодорожной насыпи, идущей через лес от славного города Малоярославца, медленно брел пожилой мужчина, одетый в прорезиненный плащ, кепку и сапоги. В руке он нес пустую плетеную корзинку, предназначенную, по всей вероятности, для грибов. Мужчина меланхолично смотрел себе под ноги, словно сбор грибов был для него пустой и, в общем-то, никому не нужной формальностью.

Метрах в пяти от мужчины, шелестя приминаемой травой, пробиралась сквозь кустарник женщина. Голова ее была повязана белой косынкой. В отличие от меланхоличного мужчины, она хищно, как охотник, вглядывалась в траву, выискивая грибы. Несколько шагов они прошли в молчании. Затем женщина громко крикнула:

— Да ты в голой-то траве не смотри! Груздь, он тенечек любит. В тенечке его и искать надо.

— Поучи свою мать блины печь, — сердито отозвался мужчина. — Груздь растет везде, и под деревьями, и на полянке. Главное — увидеть вовремя.

Женщина покачала головой:

— Ладно бы хоть на полянке, так ведь ты только вдоль насыпи и ходишь. Откуда там взяться грибам-то?

— Мать твою… — выругался в сердцах мужчина. — Правильно мне мужики говорили: лучше с чертом на рыбалку, чем с женой по грибы. Всю плешь мне проела. Ты еще к самому пепелищу пройди! Там грибы сразу в жареном виде подают. Можешь заодно и пообедать! — Мужчина усмехнулся собственной шутке.

Однако жена шутку не оценила.

— Дураком ты был, дураком и помрешь! — сердито откликнулась она.

Мужчина не зря упомянул о пепелище. Метрах в пятистах от насыпи проходила граница выжженного леса. Несмотря на затяжные дожди, потушившие пожар, оттуда все еще тянуло гарью.

— Хочешь искать под деревьями — ищи! — крикнул жене мужчина. — А от меня отстань! — Мужчина хотел добавить еще пару крепких слов, но тут на глаза ему попался ряд бурых земляных холмиков, и он поспешно присел рядом с одним из них, на ходу доставая из кармана перочинный нож.

Груздь оказался большим, белым, аккуратным, хоть картину с него пиши; второй был еще красивей, а третий — и того лучше. Вскоре корзинка мужчины заполнилась наполовину.

— Слышь, Маш! — победно окликнул он жену. — Иди, чего покажу!

Однако жена не отозвалась.

— Да ты что, мать, оглохла, что ли? Иди, говорю, сюда!

Жена не отозвалась и на этот раз. Мужчина поднялся на ноги, отряхнул с коленей землю и завертел головой; в этот миг он услышал, как вскрикнула его жена. Не мешкая ни секунды, мужчина бросил корзину с грибами на землю и опрометью помчался в лес, держа нож наизготовку.

Жена стояла за кустом боярышника и смотрела куда-то вниз.

— Что случилось? — выпалил мужчина, пытаясь отдышаться. Он поморщился и положил руку на сердце. — Да что случилось-то? — повторил он, морщась от боли.

Жена медленно повернула голову. Белая косынка на ее голове сбилась набок, но она не замечала этого. Взгляд был полон ужаса. Она с трудом разлепила губы и тихо сказала:

— Там… лежит…

— Где? — не понял мужчина. — Что лежит?

Жена, не глядя, ткнула рукой в сторону куста. Мужчина подошел ближе и близоруко сощурился.

— Господи Исусе! — с ужасом прошептал он, увидев предмет, на который указывала жена.

Тут и впрямь было чему ужаснуться. Под кустом боярышника, нелепо поджав под себя руки, лежало скрюченное обгорелое тело человека.

В кабинете находились двое: следователь городской прокуратуры Александр Семенович Петренко и его непосредственный начальник — заместитель генерального прокурора Иван Ильич Потапов. Начальник недовольно хмурил рыжеватые брови и внимательно смотрел на следователя колючими голубыми глазами. Однако Петренко, казалось, не замечал хмурого взгляда начальника.

— Ну, — сказал Потапов, хмурясь еще сильнее. — Так что там у нас с обгоревшим трупом?

— Точно не скажешь, Иван Ильич, — спокойно ответил следователь. — Однако я склонен считать это несчастным случаем.

Потапов поднял брови:

— Вот как?

— Да-с. — У Петренко была неприятная привычка добавлять к коротким словам это дореволюционное «с», окружающим приходилось с этой неприятной особенностью мириться. — В лесу ведь бушевали пожары. Если бы не дожди, от леса вообще ничего не осталось бы. Видимо, этот человек был грибником или туристом. Заблудился в лесу, надышался дымом, потерял сознание и сгорел. К сожалению, установить личность погибшего не представляется возможным. От него мало что осталось.

— Гм… — Потапов побарабанил по столу пальцами. — И твой вывод?

— Я, Иван Ильич, видите ли, собираюсь вынести постановление об отказе в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием состава преступления.

Потапов кивнул:

— Стало быть, на этом и порешим. Ладно, с пустяками разобрались, перейдем к более важным делам.

И коллеги занялись разбором более важных дел, забыв об обгоревшем неопознанном трупе, как им казалось, навсегда.

4

По пятницам ресторан «Белое солнце пустыни» был переполнен, однако для уважаемых гостей, коими, безусловно, были генерал-майор милиции Абрамов и его заместитель полковник Прохоренко, столик нашелся.

Генерал Абрамов, мужчина солидный, упитанный, краснолицый, только что принял очередные сто грамм и теперь закусывал водку пловом, окуная толстые пальцы прямо в тарелку.

Полковник Прохоренко, худой, желтолицый, смотрел на своего начальника сухо и бесстрастно. Абрамов знал, что в душе у Прохоренко бушует буря, и с удовольствием наблюдал за тем, как усердно Прохоренко пытается скрыть свое негодование под маской напускного безразличия.

Прохоренко сказал нарочито небрежным голосом, тщательно следя за тем, чтобы интонация не выдала его чувств:

— И как вам здешняя еда, Эрик Максимович?

— Да ничего, — пожал широкими плечами генерал Абрамов. — Антураж вот только больно навязчивый. Все эти ковры, чайники, кувшины…

— Восток — дело тонкое, — заметил на это полковник Прохоренко.

— Это точно, — согласился Абрамов, разделавшись с пловом и переходя к баранине под острым соусом.

— Я рад, что здешняя еда пришлась вам по вкусу. — Прохоренко посмотрел на часы. — Ну а мне пора.

— Куда это тебе пора?

— Да нужно еще в магазин заскочить, жена просила.

Генерал усмехнулся:

— Вытащил меня в ресторан, а сам сбегаешь?

— Сбегаю, Эрик Максимович, — смиренно кивнул Прохоренко.

— И беги себе, — согласился Абрамов, которого общество полковника начало утомлять. — Поужинали, попили, дела важные обсудили — чего тебе здесь сидеть?

Полковник Прохоренко полез в карман за бумажником, но генерал остановил его:

— Оставь. Я сам заплачу.

— Но ведь это я вас пригласил, — возразил Прохоренко.

— И спасибо тебе за это. Я нынче в кабаках не частый гость, а когда-то это дело сильно любил.

— И все-таки я настаиваю, — сказал Прохоренко.

Генерал сверкнул глазами:

— Настаивать будешь дома, в постели с женой. А здесь решаю я. Я все-таки твой начальник, так считай это приказом.

— Как скажете, Эрик Максимович.

Абрамов сдвинул брови:

— Не по уставу говоришь, полковник.

— Так точно, товарищ генерал.

— Вот это уже другое дело, — одобрил Абрамов. — Ну, давай, лети к жене. А за это… — Он стукнул пальцем по графину с водкой, — не беспокойся. Графин в надежных руках.

— Никогда в этом не сомневался, — сказал Прохоренко. — Приятного вам аппетита, товарищ генерал.

— До встречи.

Полковник Прохоренко поднялся из-за стола.

Чтобы допить оставшуюся водку и доесть баранину, генералу понадобилось еще полчаса. Все эти полчаса, несмотря на то что водка и баранина резво шли на убыль, с лица генерала не сходило озадаченное выражение. Пару раз он даже досадливо крякнул и слегка пристукнул кулаком по столу. По всему было видно, что Абрамова мучает какая-то неприятная и неотступная мысль.

Когда с водкой было покончено, Абрамов подозвал официанта, расплатился и покинул ресторан.

На улице генерал Абрамов свистнул задремавшему шоферу и затем, усевшись в машину, приказал отвезти себя домой, в квартиру на Тверском бульваре. По дороге с генералом случился приступ желудочных колик, но ближе к дому боль отпустила.

— Что-то вы плохо выглядите, товарищ генерал, — сказал шофер, тревожно вглядываясь в его лицо. — Никогда вас таким не видел.

— Часто, что ли, меня из кабаков домой привозишь? — недовольно поинтересовался Абрамов.

— На моей памяти — пару раз.

— Вот именно. — Абрамов достал из кармана платок и вытер вспотевшее лицо.

Шофер снова вгляделся в лицо шефа и сказал:

— Может, в аптеку сгонять? Эрик Максимович, вы скажите. Мне ведь не трудно.

— Обойдусь, — сухо ответил шоферу Абрамов. — Домой езжай, к семье. Задержал я тебя сегодня. — Желудок вновь дал о себе знать, и генерал поморщился. — Ты уж, брат, прости меня за это.

— Да ладно, чего уж там.

Мягко скрипнули тормоза, и машина остановилась.

— Может, до квартиры вас проводить? — вновь подал голос шофер.

— Да что же это такое? — вскипел Абрамов. — Я что, похож на инвалида? С ума ты меня сведешь своими приставаниями.

— Простите.

Генерал выбрался из машины и с силой захлопнул дверцу. Сделал шоферу знак рукой, чтоб тот ехал, а сам повернулся и зашагал к подъезду.

В лифте Эрик Максимович почувствовал себя плохо, ему даже пришлось закрыть глаза и задержать дыхание, чтобы справиться с накатившей тошнотой. Но когда лифт остановился и Абрамов открыл глаза, с ним снова все было в порядке.

«Вероятно, выпил слишком много», — сказал себе Эрик Максимович. И на этом успокоился.

…Скинув с ног туфли и переобувшись в мягкие домашние тапочки, Эрик Максимович облегченно вздохнул. Конец дневным проблемам и мучениям.

Несмотря на поздний час, Абрамову совершенно не хотелось спать. В квартире, которую большинство его подчиненных называли «шикарными хоромами», было пусто и холодно. И виноваты в этом были не столько оставленные открытыми форточки — Абрамов любил прохладу, — сколько тишина огромных комнат.

Семья Эрика Максимовича в полном составе отбыла на отдых в Испанию. Абрамов должен был поехать с ними, но нашлось неотложное дело, потребовавшее его присутствия в Москве. Он до сих пор не мог забыть холодный, укоризненный взгляд жены, которым она одарила его в аэропорту. Ничего не поделаешь, у нее были все основания так смотреть. Тем более что одно неотложное дело сменилось вторым, второе — третьим, и конца этой утомительной цепочке проблем и забот не было.

Переодевшись в халат, Эрик Максимович включил телевизор, достал из бара стакан, початую бутылку коньяку и уселся в кресло, положил ноги на пуфик. В этой позе он мог сидеть часами. По телевизору показывали концерт, и хотя Абрамов не любил музыку, все же сидеть вот так, перед телевизором, в мягком кресле, со стаканом коньяка в руке, было чертовски приятно.

Эрик Максимович посмотрел на портрет жены, висевший над диваном, отсалютовал ему стаканом и сказал:

— За тебя, моя радость!

Затем сделал большой глоток и блаженно закрыл глаза. Когда утром домработница нашла его в этом кресле мертвым, он сидел в той же самой позе, только пустой стакан валялся на полу.

Глава вторая Начало

1

Полуденное солнце пекло неистово, раскаляя валявшиеся повсюду кирпичи до того, что на них без труда можно было бы изжарить яичницу, приди кому в голову подобная бредовая идея.

Ахмед уныло посмотрел вокруг и вздохнул.

Кирпичи, щебенка, обугленные куски арматуры, покореженные машины — вот во что превратилась иракская земля за какой-нибудь год. Кого в этом винить? Одному Аллаху известно. Так или иначе, все это сделали люди, а они — что по ту сторону передовой, что по эту — все не без греха. А на какую сторону вставать — это каждый должен решить для себя сам.

— Дядя американец, дай конфетку, — попросил у Ахмеда мальчонка, закутанный в какое-то бурое тряпье.

Ахмед достал из кармана карамельку и протянул ребенку.

— Держи, малыш.

— Спасибо, дядя американец! — поблагодарил мальчишка, повернулся и пустился наутек.

Ахмед закурил. Он ждал уже двадцать минут, и ожидание начинало его утомлять. Зевнув, Ахмед поднял с земли листок бумаги, который прибило ветром к его армейскому ботинку. На колышущейся ткани были изображены розовощекие ковбои, поглощающие сок с таким видом, словно это был божественный нектар, дарующий им вечную молодость. Похоже, эти американцы и впрямь верят в то, что когда-нибудь им удастся победить не только старость, но и саму смерть.

Ахмед вздохнул. Что ж, возможно, когда-нибудь так оно и будет. Эти американцы всегда добиваются того, чего хотят. Счастливые, довольные поросята, никогда не знавшие голода и нужды.

— Эй, дружище, Реддвей будет с минуты на минуту. Может, хотите чаю? У нас есть черный и зеленый.

Молоденький солдат смотрел на него с нескрываемым любопытством. Еще один розовощекий американский поросенок, верящий в свое бессмертие.

— Нет, спасибо, — сказал Ахмед.

Паренек ушел, оставив его в палатке одного. Ахмед еще немного поразмышлял о перипетиях судьбы, о том, почему одним судьба преподносит все, а у других забирает последнее; когда ход его мыслей приобрел совсем уж унылую тональность, полог палатки отъехал в сторону, и в образовавшемся просвете появилась огромная фигура Питера Реддвея. Он ввалился в палатку и пожал ладонь Ахмеда так крепко, что тот даже поморщился от боли.

— Рад вас видеть, — искренне сказал полковнику Ахмед.

— Да, я знаю, — невозмутимо ответил ему Реддвей.

Пятидесятишестилетний полковник американской армии Питер Реддвей был одет в маскировочный костюм, который был бы впору и слону. На его лбу и могучей шее поблескивали капли пота. Усадив Ахмеда на стул, он сел сам, вытер лоб платком и недовольно прокомментировал:

— Жарко, как в аду!

— Да уж, это вам не Америка, — не удержался Ахмед.

Реддвей ухмыльнулся, блеснув очками в дорогой оправе:

— Спасибо, приятель, я заметил.

— Мистер Реддвей, вы знаете, на какой риск мне пришлось пойти, чтоб встретиться с вами, — сказал Ахмед.

Реддвей кивнул:

— Да, Ахмед, знаю. Ты можешь быть уверен, твоя самоотверженность не останется незамеченной.

Ахмед недобро усмехнулся:

— Хотелось бы, чтобы она была не только замеченной, но и оплаченной, мистер Реддвей.

— В этом можешь не сомневаться.

Некоторое время Ахмед изучающе вглядывался в лицо полковника, затем кивнул:

— Я верю вам, мистер Реддвей. Думаю, моя информация принесет вам пользу. Иначе получится, что я рисковал зря. А вы сами знаете, насколько опасна моя миссия.

Реддвей усмехнулся: высокопарность Ахмеда забавляла его. Должно быть, этот араб и впрямь считает себя героем. Разведчиком! Тайным агентом! Джеймсом Бондом иракского разлива! Что ж, пусть считает себя кем хочет, главное, чтобы не лез на рожон.

— Ты уверен, что твои боссы не подозревают тебя? — спросил Реддвей.

— Уверен, — кивнул Ахмед. — Вы ведь знаете, я умею играть в такие игры.

Ахмед слегка приосанился. Он был самолюбив, и Реддвей, знавший это, удержался от усмешки и спросил со всей серьезностью, на какую только был способен:

— Что тебе удалось узнать?

— Мои боссы готовят что-то серьезное.

Ахмед замолчал, чтобы Реддвей оценил масштабность сообщения. Реддвей кивнул и нетерпеливо спросил:

— Что именно?

— Операция пройдет в России. В Москве. Ради этого дела боссы создают там террористическую сеть, что-то вроде филиала «Аль-Каиды».

— Подробней.

Ахмед слегка смутился:

— Подробностей я пока не знаю. Операция эта тайная, и меня не включили в число посвященных. Знаю только, что погибнет много людей. Очень много… — Ахмед на мгновение замолчал, затем пристально посмотрел Реддвею в глаза и медленно проговорил: — Больше, чем одиннадцатого сентября в Америке.

Реддвей почувствовал, как намокает одежда у него на спине. Капли пота упали ему на очки. Реддвей снял очки, достал из кармана платок и протер стекла.

— Что ж, Ахмед, у тебя впереди много работы, — сказал он, водрузил очки на широкую переносицу и добавил: — Впрочем, как и у меня. Да и нашим московским коллегам придется попотеть.

2

Открыв дверь квартиры, Пташка Божья увидел на пороге двух мужчин. Одного он знал. Это был Гусь, пропойца, с которым Пташка Божья не раз бухал вместе, но фамилии которого до сих пор не знал — незачем было. Рядом с Гусем стоял невысокий, рыжеволосый мужчина в черной кожаной куртке и с «дипломатом» в руке. У мужчины были недобрые черные глаза и тонкий нос с горбинкой. Пташка Божья перевел взгляд с незнакомца на Гуся и спросил:

— Ну и?

Гусь осклабил в улыбке щербатый рот:

— Вот, Птаха, жильца к тебе привел. Поживет недолго, отстегнет по максимуму. А условие только одно — чтобы ты не трепался.

Пташка Божья вновь оглядел «жильца» с ног до головы. Тот молчал.

— Кто такой? — спросил тогда Пташка.

Гусь ощерился еще больше и сказал:

— Это Али. Он нездешний.

— Вижу, что нездешний. А чем он занимается?

— Бизнесмен он. Только регистрацию пока не сделал, поэтому ментов опасается.

— Гм… — сказал Пташка Божья.

— Твою мать, Птаха! — гаркнул на него Гусь, мучимый похмельем. — Может, в квартиру впустишь, а?! Чё мы тут стоим, отсвечиваем?

«И то верно, чего это я их на пороге держу», — подумал Пташка Божья и отошел в сторону, впуская гостей в прихожую.

Закрыв за собой дверь, Гусь мгновенно перешел к делу.

— Ну так что? — прямо спросил он Пташку Божью. — Берешь жильца или нет? Решай сразу, или я его к Гоше-инвалиду отведу. Тот мне за такого жильца не один пузырь поставит.

Пташка Божья повернулся к незнакомцу, вежливо улыбнулся и спросил:

— Сколько будете платить?

— А сколько нужно? — спросил горбоносый сипловатым, словно бы простуженным, голосом.

— Гм… Так это смотря по тому, на какой срок осесть думаете.

— Пока на три дня, а там видно будет, — сказал горбоносый.

— Если на три, то… — Пташка Божья поднял голову и задумчиво поскреб пальцами небритую шею. — То это никак не меньше пятидесяти долларов. В рублевом эквиваленте по курсу Центробанка. Устроит вас такая цена?

Гусь захлопал глазами:

— Ну ты даешь, Птах! Ты сам-то хоть понял, чё сказал?

— Я понял, — сказал вместо Пташки горбоносый незнакомец по имени Али. — И я готов заплатить.

Он поставил «дипломат» на пол, достал из кармана бумажник, отсчитал несколько купюр и протянул их Пташке Божьей:

— Вот. Здесь даже немного больше.

Пташка Божья задумчиво посмотрел на протянутые деньги, затем аккуратно, как бы нехотя, взял их, быстро пересчитал и спрятал в карман старой «олимпийки». Затем сделал широкий жест рукой и сказал:

— Милости прошу в мое скромное бунгало. Ваша комната — по коридорчику и направо. Замка на двери нет — уж не обессудьте, но входить без стука не имею привычки.

Горбоносый кивнул, тщательно вытер ноги о коврик, поднял с пола «дипломат» и двинулся по узкому коридорчику в указанном направлении. Когда он скрылся в комнате, Пташка Божья повернулся к Гусю и спросил:

— Ты где его подцепил, мудень?

— Где-где, в Караганде. На вокзале, естественно! Только ты имей в виду, я отсюда без полушки не выйду. Я к тебе бесплатным рекламным агентом не нанимался.

— Будет тебе полушка, — успокоил Гуся Пташка Божья. — Только у меня сейчас нет.

— Так деньгами дай! Покупать я и сам умею.

Пташка Божья достал из кармана пачку денег, вынул из нее сотенную бумажку и протянул Гусю:

— Держи, вымогатель.

Бумажка в мгновение ока перекочевала к Гусю в карман.

— Премного благодарен, — сказал Гусь. — Ну, тады я пойду?

— Валяй, — разрешил Пташка.

Гусь повернулся и, проворно шевеля ногами, вышел из квартиры.

— В магазин побежал, пьяница, — сказал себе Пташка Божья. Вновь поскреб небритую шею и задумчиво добавил: — Однако сто грамм и мне не помешают.

Едва он об этом подумал, как гость вышел из своей комнаты — уже без куртки, но все еще в туфлях. Он протянул Пташке пакет и сказал:

— Старик, здесь коньяк, сыр, мясо и другая еда. Положи еду в холодильник, а я пока схожу в душ.

— Сделаю все, как надо, — кивнул Пташка Божья, принимая пакет. — Ого, тяжелый! У меня где-то лимончик завалялся. Если хотите, могу порезать. К коньячку — самое то!

Горбоносый Али презрительно наморщил нос:

— У тебя тарелки-то хоть чистые найдутся?

— Обижа-аешь, друг, — с усмешкой протянул Пташка. — Ты ведь не в ночлежке, а в приличной фатере. Мой клоповник трех звезд стоит.

Али улыбнулся:

— Ладно, старик. Тогда порежь еду и разложи ее по тарелкам. Помоюсь и выпью с тобой за знакомство.

— Вот это дело! — одобрил Пташка Божья.

Когда Али вышел из душа, мясо, сыр и лимон были аккуратно нарезаны и красиво разложены по тарелкам. Бутылку Пташка Божья поставил в центр стола — очень уж она была красива, приземистая, матовая, с длинным узким горлышком, — любо-дорого посмотреть.

Али окинул взглядом стол и удовлетворенно кивнул:

— Молодец, старик. Сделал все, как надо.

— А как же, — с подобострастной улыбкой ответил Пташка Божья, предлагая гостю стул. — Как говаривал Антон Палыч Чехов, в приличном доме все должно быть прилично: и жильцы, и стол.

Али сел на стул и взял со стола бутылку. Отвинтил крышечку, глянул на стол и нахмурился:

— А стаканы забыл, старик?

— Ох ты, черт! — хлопнул по колену Пташка Божья. — Мигом исправлю!

Через несколько секунд стаканы были на столе, и Али наполнил их ароматным золотистым коньяком.

— Давай по первой. Как там у вас говорится… чтоб не в последний раз, так?

Не дожидаясь ответа, Али залпом опрокинул коньяк в глотку.

— Точно. Дай Бог, не последняя! — кивнул Пташка Божья и поспешно последовал его примеру. Поставив опустевший стакан на стол, он закусил мясом и спросил своего жильца: — Сам-то ты откуда будешь?

— Я-то? — Али прищурил черные, насмешливые глаза. — Из Новороссийска. Бывал там когда-нибудь?

— Не-а. Но много слышал. Там у вас вроде море недалеко?

— Недалеко, — согласился Али. Он снова наполнил стаканы, на этот раз доверху, и зябко передернул волосатыми плечами. — Что-то нехорошо мне, старик. Знобит. Сквозняк тут у тебя, что ли?

— Есть немного, — согласился Пташка Божья и тут же заботливо поинтересовался: — А ты, часом, не простыл? С дороги-то всякое бывает.

— Да, — кивнул горбоносый Али. — Простыл. Наверное, простыл. Давай за дружбу народов.

Он поднес стакан к губам и пил, не отрываясь, пока стакан не опустел. И тут же наполнил его снова.

— Так пьешь, будто за тобой гонятся, — с укором сказал Пташка Божья.

Али стрельнул на старика черными глазами и сипло сказал:

— Простыл я. А это… — он кивнул подбородком на стакан, — мое лекарство. Понял?

— Понял, как не понять.

— Тогда твое здоровье. — И странный гость снова присосался к стакану с коньяком.

Бутылка опустела очень быстро. Допив остатки коньяка, гость посмотрел на Пташку Божью из-под нахмуренных рыжеватых бровей и сказал:

— Есть что выпить?

— Так это… — Пташка Божья хотел было соврать и сказать «нет», но черные глаза гостя смотрели так пристально и пронзительно, что он, к своему собственному изумлению, сказал правду: — Было вроде где-то. Сейчас посмотрю.

Пташке Божьей не осталось ничего другого, как достать из холодильника заначку — литровую бутылку мутной желтоватой самогонки.

После первого же стакана глаза гостя подернулись пеленой.

— Ну что, старик, — сказал он, еле шевеля языком, — страшно тебе на свете-то жить?

Пташка Божья пожал плечами:

— Да нет. А чего мне страшиться?

— А взрывы? Террористы, говорят, совсем обнаглели. Что ни день, то взрыв.

— Это точно, — согласился Пташка Божья. — Но, слава Богу, я черножопым не нужен. Сам посуди, зачем меня взрывать?

— Черножопым, говоришь?

— Ой, извини. Я хотел сказать…

— Знаю, — прервал его Али. — Знаю, что ты хотел сказать, старик. Только взрывают не только черножопые. — Он криво ухмыльнулся и поднял волосатый палец. — Скоро тут у вас все затрясется, заволнуется, понял? Вся Москва! И не черножопые будут трясти, а свои… такие же, как ты, старик. Братья, мать их, славяне! Давай-ка за них и выпьем… за братьев славян!

Али потянулся за самогонкой, но рука его соскользнула с бутылки.

— А, шайтан! — выругался он и тряхнул хмельной головой. — Давай ты, старик… Я что-то устал…

Пташка Божья разлил самогонку по стаканам, и они снова выпили.

— Так, говоришь, русские будут русских взрывать? — с сомнением в голосе спросил Пташка Божья, закусив самогонку сыром. — Разве такое возможно?

Али пьяно кивнул:

— Возможно, старик.

— И зачем же, к примеру, им друг друга взрывать?

— Зачем, зачем… Зачем ты меня к себе жить пустил? Вот затем и они. — Али прищурил мутные черные глаза, вытянул руку и потер пальцем о палец. — Деньги, старик… Деньги решают все. Мани! Долларс! Понял?

— Да разве ж им кто-нибудь за это заплатит? — прикинулся дурачком Пташка Божья.

— Найдутся люди, — глухо отозвался Али.

— Тоже русские?

Горбоносый с хрустом сжал пальцы в кулак. На губах у него зазмеилась усмешка.

— Ха! — хрипло выдохнул он. — Русские… Откуда у вас, русских, деньги? Ты вон всю жизнь вкалывал, а есть у тебя деньги? Нету! Кроме сраной бутылки самогону, никакой собственности не нажил.

— Почему же сраной? — обиделся Пташка Божья. — Хорошая самогонка. Я ее у Просвирихи брал. Да она чище водки!

— Ты прав, — кивнул Али. — Самогонка хорошая. Извини, старик, я не хотел тебя обидеть. Ты хороший человек. Давай выпьем за тебя.

На этот раз гость не смог допить стакан до дна, а принялся икать, и икал до тех пор, пока не сжевал разом три дольки лимона, вложенные ему в руку стариком. Прожевав лимон, Али сморщился и тягуче сплюнул в тарелку с остатками мяса.

— В мясо-то зачем? — негромко сказал Пташка Божья и хотел убрать тарелку, однако горбоносый схватил ее и придвинул к себе:

— Не трожь! — Он снова сплюнул в тарелку и посмотрел на Пташку Божью. Али был так пьян, что не мог сфокусировать взгляд. Голова у него слегка подергивалась, однако на стуле он сидел прямо.

— Слышь, Али, — негромко и дружелюбно окликнул его Пташка Божья, — а где хоть взорвут-то? Ты скажи, чтоб я в тот район не совался. Умирать-то кому охота?

— Не знаю, старик, — произнес Али заплетающимся языком. — Знал бы — сказал… Нравишься ты мне, хоть и дурак. Не обижайся, старик… Лучше выпей еще… за мое здоровье.

— Это можно, — кивнул Пташка Божья. — Тебе-то, что ли, освежить?

— Чего? — не понял Али.

— Я говорю, долить самогонки? Ты сейчас на полдороге к счастью. Но нужно слегка догнаться.

Али тряхнул головой:

— Н-не надо, старик… у меня… свой догон. — Он полез в карман брюк, вынул картонную коробочку и шлепнул ею об стол. — Вот!

Он вытряхнул из картонки серебристую упаковку, выдавил пару таблеток пальцем и закинул их себе в рот, проглотил, судорожно дернув кадыком, и закрыл глаза.

Вскоре губы Али растянулись в блаженную улыбку. Он открыл глаза, посмотрел на Пташку Божью и сказал слабым голосом:

— Возьми… угощаю…

Он показал глазами на пакетик с таблетками. Пташка Божья сморщился и покачал головой:

— Нет, паря, извини, но меня от этого вашего зелья с души воротит. Я, чтоб ты знал, принадлежу к поколению табака и алкоголя. И предпочитаю наркотической ломке простое человеческое похмелье.

— Как хочешь… — вымолвил Али, снова закрыл глаза, посидел так немного, потом качнулся вперед и упал щекой прямо в тарелку с остатками мяса.

— Тьфу ты, мать твою, чухна кавказская, — выругался Пташка Божья. — Совсем пить не умеет. А с виду такой крепкий. Ладно, паря, хочешь спать — спи, насильно поить не буду.

Пташка налил себе самогонки, выдохнул через плечо, залпом осушил стакан и, крякнув, занюхал сыром.

— Ну вот, — сказал он, жуя сыр и поглядывая на спящего жильца. — А ты говоришь — таблетки. Вон тебя как с таблеток-то твоих сморило. А самогонка силы из человека не сосет, она ему сил прибавляет.

Али хрипло вздохнул и пробормотал что-то сквозь сон. Пташка навострил уши. Побормотав несколько секунд, Али снова замолчал. Пташка еще немного послушал, но, кроме легкого храпа, перемежаемого носовым свистом, ничего не услышал.

— А ведь я с тебя, милок, свой барыш еще поимею, — задумчиво проговорил Пташка, поглядывая на спящего гостя. — Бог даст, побольше, чем твоя полусотенная. Если ты, конечно, правду мне говорил.

Пташка Божья повертел в руках стакан, продолжая раздумывать. Потом покачал головой и сказал сам себе:

— Нет, не похоже, чтобы врал. Парень подозрительный: явный чечен, хоть и рыжий. Лопни моя селезенка, если он не террорист. — Пташка снова посмотрел на спящего Али — вид у того был совершенно непрезентабельный. — Ну, или хотя бы из сочувствующих им, — смягчил формулировку Пташка. — Но если хоть десятая часть из того, что ты говорил, правда, то я просто обязан спасти Москву! В конце концов, это мой этот… как его… гражданский долг!

Воодушевленный этой светлой мыслью, Пташка Божья плеснул себе в стакан самогонки и, перекрестившись, выпил.

— Ну вот, — сказал он затем, — а теперь я выполню свой гражданский долг.

Пташка встал из-за стола, но в этот момент ноги его ослабли, и он, нелепо взмахнув руками, рухнул на пол как подкошенный.

3

Проснувшись спустя час, Пташка тяжело поднялся на ноги. Несколько секунд он в изумлении смотрел на спящего Али, пытаясь припомнить, что это за парень и как он сюда попал. Память возвращалась неохотно. Тогда Пташка Божья взял со стола бутыль, вылил в рот остатки самогона, занюхал горбушкой хлеба и снова посмотрел на Али. В голове его раздался щелчок — он все вспомнил. Стараясь не скрипеть половицами, Пташка на цыпочках выбрался из кухни и прошел в прихожую. Там он, опасливо косясь на дверь кухни, снял трубку телефона и набрал номер своего старого знакомого— генерала Грязнова.

— Слушаю! — грозно сказал Грязнов.

Пташка Божья поежился.

— Алло, Вячеслав Иваныч?

— Он самый.

— Вячеслав Иваныч, это Пташка Божья!

— Что? Какая к черту пта… Ах, Пташка. Ну, здравствуй, Пташка. Чего звонишь?

— Соскучился. Голос ваш давно не слышал.

— Теперь услышал?

— Да.

— Ну, прощай.

— Подождите! — Пташка Божья осекся, испуганно покосился на дверь и повторил, понизив голос почти до шепота: — Подождите, Вячеслав Иваныч. Вы ведь знаете, я попусту вас никогда не тревожу. Раз звоню, значит, есть повод.

— Продолжай.

— Нам бы встретиться. Лично.

— Что, трубы горят? Хочешь пивка на халяву попить?

— Вячеслав Иваныч, как вам не стыдно? Речь идет не о моем материальном благополучии, а о жизни десятков… нет, сотен людей! Неужели вы так равнодушны к чужой беде?

— Ладно, демагог. Где ты хочешь встретиться?

— В «Бочке».

— Ближний свет! А почему именно в «Бочке»?

— А там пиво дешевле.

— Что-о?

— Гражданин начальник, я ведь о вашем кармане забочусь. Мой карман пуст и дыряв, и забота ему не нужна. Да и место тихое, никто нам там не помешает.

Грязнов помолчал, потом сказал:

— «Бочка» отменяется. Встретимся на явочной квартире.

— Но Вячеслав Иванович…

— Обсуждению не подлежит. Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел тебя с ментом. Если тебе потом отрежут уши, я никогда себе этого не прощу.

— Ох и любите вы нагнетать! — вздохнул Пташка Божья. — Воля ваша. Диктуйте адрес.

— Адрес ты знаешь. Серый дом на улице Удальцова. Будешь там через час. Успеешь добраться?

— Попробую.

— Ну, бывай.

Честно говоря, конура была так себе, даром что явочная квартира. Мебель старая, «совдеповская»: два убитых кресла, такой же диван, сервант с допотопными мраморными слониками, скрипучая тахта. На стене — репродукция «Трех богатырей» Васнецова, до того выцветшая, что от Алеши Поповича остались только шлем да дико вытаращенный глаз, а все остальное было окутано дымкой.

— Я смотрю, здесь ничего не изменилось, — сказал Пташка Божья, с усмешкой оглядывая комнату. — Мило и со вкусом. Как, бишь, это называется?.. Минимализм?

— О своих эстетических пристрастиях ты мне потом расскажешь, — строго осадил его Грязнов. — А теперь давай о деле.

— Как скажете.

Пташка развалился в кресле и закинул ногу на ногу. Несмотря на то что квартирка была ветхая, здесь он себя чувствовал важной персоной.

— Сигаретку позволите?

— Бери.

Пташка вытянул из пачки «Мальборо» сигарету, поднес ее к носу, понюхал, сладко жмуря глаза, и только потом закурил.

— В общем, так, — начал, вальяжно пуская дым. — Сижу я, значит, у себя дома, думаю о жизни, ковыряю в носу, как вдруг — звонок. Открываю — Гусь. Это один пропойца с Казанского вокзала. А рядом с ним — незнакомец…

Пташка Божья подробно рассказал Грязнову о своем новом жильце и о речах, которые тот вел. Не забыл ни про то, что скоро в Москве все «затрясется и заволнуется», ни про «братьев-славян», которые по приказу «чернозадых» эти «волнения-потрясения» устроят. А вдобавок сообщил:

— Когда Али колес своих наглотался, то бредить стал. Вроде как бубнить сквозь сон.

— И что он говорил? — спросил Грязнов.

Пташка Божья сделал скорбное лицо и вздохнул:

— Там много не по-русски было. Но кое-что я разобрал. Что-то насчет подкопа под Москвой.

— Подкоп под Москвой? — Грязнов недоверчиво вгляделся в лицо Пташки и сказал: — Под рекой, что ли?

Пташка помотал головой:

— Этого я не знаю. Но про какой-то подкоп он бубнил точно.

Грязнов задумчиво наморщил лоб:

— Бред какой-то.

— Ну вот, — обиженно поджал губы Пташка, — не для того я вам все это сообщал, чтобы оскорбления услышать, гражданин начальник. Я человек маленький, и обидеть меня легко, но если я обижусь по-настоящему, то уже никогда…

— Ладно, ладно, не ворчи, — оборвал его причитания Грязнов. — Что сообщил — молодец. Объявляю тебе благодарность от лица МВД.

Пташка Божья улыбнулся:

— Благодарность — вещь хорошая, товарищ генерал, а как насчет гонорара? Я, конечно, патриот и страну свою люблю, но задарма работать не привык. Любой труд на благо страны должен достойно оплачиваться, так ведь?

— Так. — Вячеслав Иванович достал из кармана конверт и протянул его Пташке. — Вот, возьми.

Пташка взял конверт и с полным достоинства видом, не глядя, запихнул его в карман. Потом все-таки не выдержал и уточнил:

— Много там?

— Обижен не будешь, — заверил его генерал Грязнов. — Если информация насчет готовящейся операции и о подкопе подтвердится, получишь премиальные. Идет?

— Заметано!

— Живешь там же?

— Угу.

— Жильцу своему о пьяном разговоре не напоминай. Про «волнения и потрясения» не заикайся. Мы сами с ним разберемся. Все понял?

— Так точно.

— Ну бывай.

4

Австрия, Вена. Помещение ОПЕК. За несколько дней до сообщения Пташки Божьей.

Халид аль-Адель выглядел весьма солидно, а со своими собеседниками держался снисходительно и вальяжно, как и подобает арабскому миллиардеру, ведущему переговоры с европейцами. Миллиардеру на вид было не больше сорока пяти лет, а благодаря прекрасному телосложению европейский костюм сидел на нем гораздо лучше, чем на двух его собеседниках.

Альхаров и Копылов ждали от него ответа, их лица застыли в немом напряжении, однако аль-Адель не торопился. Он лениво отхлебнул из пиалы чаю, поставил ее на стол, промокнул губы мягкой салфеткой и сказал:

— Господин Копылов, скажу вам прямо: мне ваша идея кажется интересной. Да вы и сами это понимаете: ведь, пока вы говорили, я не перебил вас ни разу. Предлагаемая вами схема, безусловно, заслуживает внимания. Но она нуждается в большой… э-э… доработке.

— Вас что-то смущает в ней? — спросил Эраст Абдурахманович Копылов.

— Да, Халид, — поддержал Копылова Альхаров, — если вам что-то не нравится, скажите прямо. Мы не первый год с вами знакомы. Раньше вам достаточно было моего честного слова.

Халид аль-Адель вежливо склонил голову и ответил:

— Вы правы, Владлен. Но я, кажется, ничем не выразил своего недоверия. Я и сейчас доверяю вашему слову.

— Тогда в чем дело?

— Дело в том, что я не из тех людей, кто подает милостыню. А вы, — он обвел взглядом сидящих перед ним мужчин и улыбнулся, — вы не из тех, кто ее берет.

Альхаров нахмурился:

— Что это значит, Халид?

— Я знаю, какую выгоду вы получите от нашей сделки. И прекрасно знаю, господин Копылов, насколько вы сейчас нуждаетесь в деньгах. Ваш банк «Омега» находится на грани банкротства.

— Я ничего от вас не скрываю, уважаемый аль-Адель, — обиженно сказал Копылов. — Я пришел к вам с чистыми помыслами и чистыми руками. А что касается моего бизнеса… мне нечего добавить к тому, что я уже рассказал.

— Знаю, — кивнул Халид аль-Адель, продолжая улыбаться. — Все знаю, уважаемый. И верю в ваши добрые намерения. Поймите, я не против того, чтобы вы наладили ваши дела, пусть даже за мой счет. Я сочту за честь вам помочь. Но для этого и вы должны помочь мне. Восток держится на щедрости, радушии и взаимном доверии. Вы ведь чеченец, господин Копылов, и должны это понимать.

Эраст Абдурахманович поморщился:

— Я бы не сказал, что я чеченец. Я просто…

Аль-Адель сделал предостерегающий жест рукой:

— Не надо. Не надо ничего объяснять. В Москве чеченцам приходится туго, и вы вправе себя обезопасить. Что бы обо мне ни говорили, я человек лояльный и не считаю вас отступником. К тому же я знаю, что вы всегда готовы прийти на помощь людям, в жилах которых течет та же кровь, что текла в жилах ваших дедов и прадедов.

Копылов вновь поморщился.

— Халид, твоя привычка говорить намеками раздражает многих, — сказал Альхаров. — Скажи прямо, чего ты хочешь?

Аль-Адель сложил брови домиком и добродушно ответил:

— Я же сказал — помощи. Скоро мне понадобятся свои люди в Москве. И я готов щедро отблагодарить этих людей.

Халид аль-Адель замолчал, оставив, как всегда, фразу недоговоренной. Однако Альхаров все понял. Он повернулся к Копылову, прищурил глаза и тихо спросил:

— Ну?

— Я думаю, мы договоримся, — тихо ответил Эраст Абдурахманович.

Утром следующего дня Владлен Владленович Альхаров по своей обычной привычке заехал в кафе выпить чашку кофе и съесть пару сдобных булочек, до которых был весьма охоч. Он уже собрался выйти из машины, когда резкий толчок, сопровождающийся скрежетом металла, выдернул его из водительского кресла и бросил грудью на руль.

— Твою мать! — выругался Альхаров, мгновенно сообразив, что произошло.

Из машины он выскочил с вытаращенными от гнева глазами и пунцовыми щеками, отчаянно матерясь.

— Ты что делаешь, ублюдок! — крикнул Альхаров по-немецки и — осекся.

Из подрезавшего его «опеля» выскользнуло неземное существо и посмотрело на Альхарова неземными глазами, полными испуга, вины и раскаяния.

— Дамочка, вы что, не смотрите, куда едете? — угрюмо произнес Альхаров.

Ресницы прекрасной незнакомки дрогнули.

— Простите ради бога, — проговорила она глубоким хрипловатым голосом. — Видимо, я задумалась.

— Задумалась она, — проворчал Владлен Владленович. — А если бы вы пострадали? Вы понимаете, что могло случиться с вашим милым личиком?

Девушка растерянно улыбнулась.

— Я была пристегнута, — сказала она виновато. — А как вы? С вами все в порядке?

— Со мной-то? — Альхаров оглядел девушку с ног до головы. — Бывало и получше. В груди что-то побаливает, но я думаю, что авария здесь ни при чем. Во всем виноват ваш взгляд!

— Мой взгляд? — вскинула собольи брови девушка.

— О, да. Ваш взгляд разбил мне сердце.

— Вы шутите.

— Нисколько. Я чувствую себя смертельно раненым, и только вы можете помочь мне почувствовать себя лучше.

Девушка улыбнулась, блеснув белоснежными ровными зубками:

— И что я должна для этого сделать?

— Для начала сказать, как вас зовут, а потом выпить со мной чашечку кофе.

— А это загладит мою вину?

Альхаров ухмыльнулся и сказал:

— Частично. Как вас зовут?

— Меня? — Девушка кокетливо потупила взгляд. — Элеонора.

К вечеру следующего дня похолодало, но в этой милой квартирке было тепло и уютно. Невысокие стены, оклеенные бежевыми обоями, мягкий бордовый ковер под ногами; резной шкафчик красного дерева, заполненный безделушками, которые так любят собирать женщины. Темный трельяж, а на нем — целая батарея благоухающих флакончиков и коробочек, названия которых ни о чем не скажут большинству мужчин, но содержимое которых призвано поддерживать красоту и привлекательность их хозяйки. Эх-хе! Хорошо вот так прийти с улицы, забраться с ногами в кресло, и чтобы рядом щебетала изящная девушка, ласковая и ручная, как домашняя кошечка.

Так или примерно так думал Владлен Владленович Альхаров, садясь в пушистое розовое кресло. Он улыбнулся. Ощущение было такое, словно он погрузился в ванну с теплым киселем. Черт их знает, этих женщин, что они находят в такой чрезмерной мягкости? Неудобно ведь. Или их попки устроены иначе, чем мужские задницы?

— Вы уже устроились? — послышался из ванной комнаты глубокий хрипловатый голос Элеоноры.

Альхаров облизал вмиг пересохшие губы: одного этого голоса достаточно было, чтобы возбудиться.

— Да! — отозвался он в ответ. — Уже сижу!

Последнее слово вызвало у Альхарова неприятные ассоциации, и он трижды сплюнул через левое плечо.

— Напитки нашли?

— Э-э… — Владлен Владленович завертел изрядно полысевшей головой, увидел рядом с диваном столик, уставленный бутылками и стаканами, и крикнул:

— Да! Все в порядке!

— Наливайте и пейте! А я скоро!

— О’кей!

Владлен Владленович протянул руку, взял со столика бутылку водки, повернул ее этикеткой к свету и тщательно изучил. Затем отвинтил крышку, понюхал горлышко и снова пробежал глазами по этикетке.

— Надо же, — удивился он. — Изготовлено в Москве. Хм… — Он, кряхтя, потянулся за стаканом. — Попробуем, так ли ты хороша на вкус, как на цвет и на запах.

Наполнив стакан на треть, Альхаров на секунду задумался и затем долил еще — до половины.

— Треть — плюнуть и растереть. А половина — никогда не пройдет мимо, — прокомментировал он свои действия.

Из ванной донесся плеск воды. Владлен Владленович представил себе Элеонору, стоящую обнаженной под тугими струйками душа, и по его телу пробежала нервная дрожь. Все-таки девчонка была чудо как хороша.

Вспомнив о сегодняшнем походе в ресторан, Альхаров разулыбался: не каждый день доводится сидеть за столиком с такой красивой и изысканной дамой. Манеры у Элеоноры были, как у принцессы. А что касается ее внешности… Альхаров прикрыл глаза и цокнул языком. Ни один мужчина в ресторане не остался равнодушен к ее чарам. Высокая, статная, с точеной талией и большой грудью, с длинной грациозной шеей, тонким лицом и огромными серыми глазами — должно быть, так выглядела царица Савская. Хотя царица Савская вроде бы была негритянкой? А, не важно!

Владлен Владленович залпом выпил водку, поискал на столе что-нибудь похожее на закуску, не нашел и махнул рукой — и так сойдет.

А какой у нее голос! Как она напевала ему там, в ресторане… Э-э… Черт, что же это была за песенка? Владлен Владленович щелкнул пальцами и тихонько напел:

You give me fever when you kiss me.

Fever when you hold me tight…

Да уж, голос у Элеоноры был так же хорош, как и она сама. Таким голосом следует петь джаз. Она, кстати, говорила, что пела в каком-то джаз-бенде на заре юности… Альхаров снова потянулся за водкой, наполнил стакан, прищелкнул пальцами и пропел:

Fever in the morning,

Fever all through the night!

…Шум воды смолк. Владлен Владленович вслушивался в шорохи, доносящиеся из ванной. Должно быть, она сейчас вытирается. Растирает мягким махровым полотенцем шею, грудь, живот… У-ух! Владлен Владленович опрокинул водку в глотку и крякнул.

Дверь ванной тихонько скрипнула, и спустя несколько мгновений Элеонора появилась на пороге комнаты. У Альхарова при виде красавицы, одетой в полупрозрачный пеньюар, захватило дух.

— Боже-ественная! — проревел он, подражая герою какого-то старого советского фильма, и протянул к Элеоноре руки.

Она улыбнулась, оттолкнулась ладонями от дверного косяка и скользнула к нему на колени.

Альхаров обнял Элеонору рукой за гибкую талию, втянул носом кружащий голову запах, исходящий от ее роскошного тела и хрипло проговорил:

— Элеонор, ты прекрасна, как солнце, взошедшее над морем!

Владлен Владленович произнес это по-немецки почти без акцента, но Элеонора все равно рассмеялась и шлепнула его ладошкой по лысине. Ее смешило то, как он выговаривал некоторые звуки.

— Ты настоящий поэт, Влад! — зажурчал ее голос. — Ты знаешь об этом?

— Я становлюсь поэтом только в твоем присутствии, золотко! Жаль, что ты не понимаешь по-русски. По-русски это звучит в тысячу раз красивее.

— А ты меня научи. Я способная ученица.

— Да? Ну что ж, тогда запоминай.

Он коснулся пальцем ее груди и произнес, переходя на русский:

— Пончик.

— Боньчик, — повторила за ним Элеонора и наморщила нос от смеха.

— А это… — Альхаров коснулся ее упругого бедра, — Булочка.

— Бульочка, — повторила Элеонора и рассмеялась: — Какой смешной язык!

— Иди ко мне, радость моя! Я тебя еще не так рассмешу!

Альхаров сгреб хрупкое тело Элеоноры в охапку, поднялся с ней на руках с кресла, затем крепко поцеловал девушку в прохладные губы и швырнул ее на мягкий диван…

На улице была ночь. На темный потолок спальни падали отблески уличных фонарей. Альхаров и Элеонора лежали в постели и курили. Вернее, курила Элеонора, а Владлен Владленович, лежа на боку, гладил ее шелковистое тело своей огромной пятерней с такой нежностью, которой и сам в себе не подозревал.

Голова у Альхарова кружилась от выпитого, он сознавал, что дьявольски пьян, веки его были тяжелыми, мозг обволокла сонная вата, но спать он не собирался. Как можно спать рядом с такой женщиной? Как можно спать рядом с таким телом? А голос, хрипловатый голос Элеоноры он был готов слушать сутки наполет. Этот голос действовал на него гипнотизирующе.

— …Если ты захочешь, я останусь с тобой, — ворковала Элеонора. — Но я не смогу отказаться от своих привычек. А мои привычки дорого обходятся мужчинам.

— Плевать, — с трудом ворочая языком, проговорил Альхаров. — Деньги для меня не проблема.

— Вчера вечером мне звонил один друг… Приглашал меня покататься на своей яхте…

— К черту! Скоро я куплю десять яхт! И все они будут твоими!

Альхаров не выдержал и поцеловал Элеонору в грудь. Он вновь почувствовал желание и попытался обнять красавицу, но девушка мягко отстранилась.

— Значит, ты стал богачом? — насмешливо спросила она. — Яхты стоят миллионы. Откуда у тебя такие деньги?

Неожиданный демарш Элеоноры слегка обидел Альхарова, но и распалил тоже. «Дикая кошка, тебя не так легко приручить! Но я справлялся и не с такими!» — подумал он. А вслух сказал — вальяжно и уверенно:

— Видишь ли, детка, один арабский миллиардер ссудил моему другу полмиллиарда баксов. Если я буду действовать профессионально… — Альхаров произнес это слово пьяно, с трудом, врастяжку: «прр-афснально», — …то мне от этой суммы перепадет солидный куш. Скажи, детка… ты бы хотела, чтобы я взял тебя с собой в Париж?

Элеонора засмеялась:

— Разве это возможно? Ты — и арабский миллиардер! Ты выпил лишнего, Влад. Ты еще не спишь, а тебе уже начали сниться сны. Ты ведь просто бизнесмен.

— Просто бизнесмен? — Альхаров усмехнулся, блеснув в полумраке полоской зубов. — Э, нет, детка. Да будет тебе известно, ты сейчас говоришь не с кем-нибудь, а с полковником КГБ! С бывшим, конечно, но… — Полоска зубов снова блеснула в полумраке. — В этом деле не бывает бывших. Но только об этом — тс-с-с! — Владлен Владленович приложил к губам толстый палец.

Элеонора засмеялась, быстрым ласковым движением взъерошила ему редкие волосы и повернулась, чтоб затушить в пепельнице сигарету. Отблеск фонаря упал на ее голое плечо. В глазах у Альхарова помутилось. Он схватил Элеонору за плечо и развернул ее к себе.

— Подожди, котик, — сказала Элеонора и положила ему на губы теплый пальчик. — Давай сперва выпьем вина. У меня пересохло в горле.

— Вина? — ошалело спросил Альхаров. До него не сразу дошел смысл этого слова, а когда дошел, он горячо кивнул: — Давай!

И потянулся за вином.

Темнота скрывала лучистые глаза Элеоноры. Но если бы Владлен Владленович включил свет, он бы увидел, каким хищным и коварным кошачьим блеском они светятся, когда она смотрит на него.

5

Москва. Кабинет секретаря Совета безопасности В. И. Петрова.

Виктор Игоревич почувствовал, как вспотела рука, держащая телефонную трубку. Однако, когда он заговорил снова, голос его звучал твердо и уверенно:

— Операция должна быть строго засекречена, Вадим Вадимович. Настолько, чтобы о ней не были поставлены в известность ни ФСБ, ни МВД, ни Министерство обороны. — Петров на мгновение осекся, потом добавил: — Возможно, за исключением глав этих служб.

Он замолчал, ожидая реакции президента. Прошло несколько томительных секунд. Петров переложил телефонную трубку из правой руки в левую и вытер вспотевшую правую ладонь о колено.

— Эта секретность обоснована? — спросил наконец президент.

— Да, Вадим Вадимович. Я получил сведения о том, что в этих ведомствах работают люди, снабжающие террористов секретной информацией. Они могут помешать правильному ходу задуманной операции по обезвреживанию террористов…

— Да, да, мы это уже обсуждали. Вы предполагаете задержать участников террористической акции в момент ее реализации?

— Да.

Президент вновь выдержал паузу.

— Виктор Игоревич, — заговорил он, слегка понизив голос, — надеюсь, вы понимаете, насколько осторожно вы должны действовать? Понимаете, на какой риск мы идем и что поставлено на карту?

— Да, Вадим Вадимович. Я все понимаю.

— Что ж, если вы все тщательно продумали… Кстати, насчет кадрового вопроса. У вас уже есть кто-нибудь на примете?

— Да, есть. Я намереваюсь пригласить их к себе на личную беседу.

— Это правильно. Действуйте незамедлительно. Обо всех результатах докладывать мне напрямую. До свиданья.

— До свиданья, Вадим Вадимович.

В трубке послышались короткие гудки. Виктор Игоревич положил трубку на рычаг, медленно повернул голову и посмотрел в окно, хрипло вздохнув, достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб.

6

Сигарета в пальцах Вячеслава Ивановича Грязнова догорела до самого фильтра и погасла сама собой, оставив после себя расплывающееся облако сизого дыма.

— Вот такие пироги, — закончил свой рассказ Грязнов и вмял окурок в пепельницу.

Некоторое время в кабинете висела тишина. Александр Борисович Турецкий задумчиво потирал пальцем подбородок, Меркулов помешивал ложечкой давно остывший чай.

Первым заговорил Турецкий:

— Слав, а ты давно работаешь с этой Пташкой Божьей? Кстати, почему Пташка Божья? Что за дурацкая кличка?

— Потому что живет, как пташка Божья, — объяснил Вячеслав Иванович. — Нигде не работает, побирается там-сям и довольствуется малым. А работаю я с ним… не помню точно, сколько лет, но у меня такое ощущение, что он был всегда.

— Странно, как он до сих пор квартиру не пропил. При такой-то жизни, — заметил Меркулов, пробуя остывший чай.

— Квартира — это его якорь, — сказал Грязнов. — Однажды он ее чуть не потерял, так участковый его потом из петли вынимал. Прямо во дворе повеситься хотел. Благо, мы тех аферистов вычислили и наказали, а квартиру Пташке вернули.

— Понятно, почему он к тебе первому побежал, — сказал Турецкий. — А с головой у него с тех пор все в порядке? Может, у него слуховые галлюцинации? Ты же сам говоришь, они там самогоночкой развлекались. Может, почудилось ему про подкоп-то? Или приснилось.

Грязнов холодно дернул уголком губ и сказал:

— Не знаю, как насчет слуховых галлюцинаций, а со зрением у Пташки точно все в порядке. Я послал своего человека к его дому. Он этого Али пробил, и вот уже час по городу водит.

— И как?

Грязнов вздохнул:

— Пока глухо. Обычный маршрут туриста: Красная площадь, Кремль, Арбат. На цифровую камеру все снимает. Фотограф, блин!

Турецкий побарабанил пальцами по столу.

— Транжир ты, Слава, — без всякого энтузиазма сказал он. — У нас тут каждый человек на счету, а ты кадрами разбрасываешься. Что у тебя, забот мало, что ты оперативника впустую по городу гоняешь?

— Мне тоже плохо верится, — вежливо сказал Меркулов. — Кому придет в голову устраивать подкоп под Кремлем?

— Но сигнал-то проверить надо было, — возразил коллегам Грязнов. — Кстати, документы у этого «горбоносого» мы уже проверили. Зовут Али. Фамилия — Алиев. Между прочим, уроженец Чечни.

— Ну, это еще ни о чем не говорит.

— А что ты предлагаешь? — рассердился Вячеслав Иванович. — Взять его да хорошенько потрясти? Думаешь, с него информация сама собой посыплется? Нет, душа моя. Он тебе ухмыльнется в лицо и скажет: ничего не было, ничего не знаю. А насчет подкопа под Кремлем — это вообще бред сивой кобылы.

— Да ладно, Слав, не кипятись. — Турецкий пожал плечами. — Я ведь на тебя не наезжаю и твои действия не оспариваю. Я просто высказываю свое мнение.

— Знаешь что, Сань, возьми-ка ты свое драгоценное мнение и засунь его…

На столе Меркулова пискнул коммутатор. Константин Дмитриевич нажал на кнопку.

— Константин Дмитриевич, к вам курьер с письмом, — прощебетал из динамика голос секретарши.

Вручив Меркулову письмо, молодой курьер с выправкой военного и лицом гипсовой статуи щелкнул каблуками и удалился. Меркулов пробежал глазами письмо, хмыкнул:

— Гм… Интересно.

— Что там? — полюбопытствовал Александр Борисович.

— Нас вызывает к себе секретарь Совета безопасности, — сказал Меркулов.

Турецкий прищурился:

— Кого это «нас»?

— Меня, тебя и Грязнова.

Турецкий и Грязнов удивленно переглянулись. Затем Александр Борисович протянул руку за письмом:

— Дай-ка полюбопытствовать.

— А руки мыл? — усмехнулся Меркулов.

Турецкий не удостоил его ответом, взял бумагу, откинул голову назад и, отодвинув письмо подальше от глаз, прочел его.

— Да, действительно, — подтвердил он, передавая письмо Грязнову. — Все чин-чинарем. И подпись стоит в положенном месте.

Меркулов задумчиво почесал пальцем переносицу и пробормотал:

— Значит, Совет безопасности… Гм, интересно.

— А уж как мне интересно, — усмехнулся Турецкий. — Получил бы это письмо по почте — принял бы за розыгрыш. Есть предположения, зачем мы им понадобились?

— А что тут предполагать, и так все понятно, — пожал плечами Вячеслав Иванович. — Нынче у нас в России что ни месяц, то теракт. Помнишь недавнюю встречу нашего Президента с Президентом США? Что он тогда сказал на пресс-конференции?

— Он тогда много чего говорил.

— А ты не о словах думай, а о сути. А по сути он заявил о необходимости создания в России новой структуры, отвечающей за обеспечение национальной безопасности. Помнишь, что сделал после одиннадцатого сентября Джордж Буш? Он реформировал американские силовые структуры, создав ведомство, отвечающее за борьбу с терроризмом. Как бишь оно называется?

— Министерство общественной безопасности, — сказал Меркулов.

— Именно, — кивнул Грязнов. — Вот и наши решили создать нечто подобное на основе Совета безопасности. И чтобы новая структура не только гонялась за террористами, но и работала на опережение. То есть уничтожала террористов в их собственном логове, в том числе за рубежом.

— Для упреждения нужна широкая агентурная сеть, — сказал Турецкий. — А смею вам напомнить, друзья мои, что генпрокуратура не занимается агентурной деятельностью. Агентурной работой занимаются ФСБ, СВР, МВД и Министерство обороны.

— Для этого нет стратегической необходимости, — пожал плечами Меркулов. — Да и средств на это у Генеральной прокуратуры нет.

— Отдельное ведомство по борьбе с терроризмом — вещь полезная, — вновь заговорил Турецкий. — Но как они собираются решать кадровую проблему? А деньги? Если мне не изменяет память, Министерство общественной безопасности США имеет сорокамиллиардный годовой бюджет и полторы сотни тысяч сотрудников во всем мире.

— Вот и спросишь об этом завтра у Петрова, — сказал Вячеслав Иванович.

Турецкий и Грязнов закурили. Некоторое время мужчины сидели молча, размышляя о приглашении Петрова, о новых функциях Совета безопасности и о прочих серьезных вещах.

Александр Борисович выпустил изо рта струйку сизого дыма, посмотрел, как она расплывается в воздухе, и задумчиво произнес:

— Значит, Совбез у нас теперь вплотную занимается террористами. Что ж, прорисовывается вполне конкретная картина.

— Завтра утром она станет еще конкретней, — заметил Вячеслав Иванович Грязнов, снова пробежал глазами письмо и вдруг нахмурился: — Черт, как неудобно…

— Ты это о чем? — поинтересовался Александр Борисович.

— Да о времени встречи. У меня, понимаешь, на это время запланирована важная встреча. Теперь придется ее отложить.

— Думаю, встреча с секретарем Совбеза будет не менее важной, чем встреча с очередным агентом или уголовничком, — спокойно сказал Меркулов. — Не на чай же он нас к себе приглашает.

— Не знаю, как насчет остального, а чай и кофе нам там точно предложат, — заметил Турецкий. — Форма одежды, конечно, парадная? — с усмешкой уточнил он.

— Конечно, — кивнул львиной головой Меркулов. — Фрак и бабочка, как всегда. Запонки красные, под цвет кремлевских ковров.

Грязнов хмыкнул:

— У меня как раз бриолин кончился. Нечем кудри зализать. Сань, у тебя нет лишней баночки?

— Для тебя — всегда, — с улыбкой ответил ему Турецкий. — Только что ты будешь им зализывать? От кудрей-то одни корни остались. Да и те трухлявые.

Грязнов вздохнул:

— Уйду я от вас, злые вы. Встретимся завтра, в кабинете Петрова. Он, в отличие от вас, человек интеллигентный и не станет грубить генерал-майору МВД.

Вячеслав Иванович затушил сигарету и поднялся с кресла.

7

Погода, вопреки предсказаниям синоптиков, не задалась с самого утра. Деревья стояли черные и понурые, небо было затянуто тяжелыми тучами. К тому же накрапывал мелкий дождь, обещавший к середине дня перерасти в настоящий ливень.

— Давненько я не был в Кремле, — сказал Грязнов, проезжая очередной кордон охраны.

Турецкий хмыкнул:

— А чего тебе здесь делать? Правительство делает ставку на молодежь. А таких стариков, как мы, скоро совсем приглашать перестанут.

— Тем лучше, — философски ответил Грязнов.

— Не знаю, лучше или нет, но спокойнее — это точно, — заметил коллегам Константин Дмитриевич.

Прошло еще минут двадцать, прежде чем они оказались в кабинете секретаря Совета безопасности. Кабинет этот, вопреки ожиданиям сыщиков, был большим и светлым. Длинный ореховый стол, удобные мягкие стулья, диван и несколько кресел в тон стенной обивке. Обстановка была деловой, но не лишенной уюта.

Виктор Игоревич Петров, чернобровый мужчина средних лет с выразительным красивым лицом, поднялся из-за стола и двинулся навстречу гостям.

— Здравствуйте, коллеги! — поприветствовал секретарь гостей, поочередно пожимая им руки. Виктор Игоревич был высок и статен, держался он легко и непринужденно — сказывалось его дипломатическое прошлое. Он указал гостям на стулья и сказал:

— Усаживайтесь поближе к столу. Сейчас принесут кофе и чай.

Гости сели, хозяин кабинета — тоже. В дверь кабинета постучали.

— Да, — сказал Петров.

Дверь открылась, миниатюрная секретарша внесла поднос с кофе и чаем и поставила его на стол.

— Оперативно, — похвалил Турецкий.

Петров улыбнулся:

— А как же? Гости этого кабинета должны чувствовать себя комфортно.

— Обстановка вполне к этому располагает, — сказал Грязнов.

Как только дверь за секретаршей закрылась, Петров слегка откинулся на спинку стула, оглядел коллег по-восточному черными, тяжелыми глазами и сказал:

— Начну с того, что дело, по поводу которого я вас пригласил, носит сугубо конфиденциальный характер.

— Разумеется, — кивнул Меркулов.

— Иначе и быть не может, — с легкой, почти неуловимой иронией в голосе сказал Турецкий.

Петров внимательно на него посмотрел и сказал предельно корректным голосом:

— Александр Борисович, я наслышан о ваших политических взглядах, но наш разговор не будет иметь к ним никакого отношения.

— Я надеюсь, — вежливо сказал Турецкий.

— Начну с главного. Коллеги, в ближайшие недели нам предстоит тяжелая работа.

— Вот это «мы» особенно интересно, — прищурился Турецкий. — С этого места, пожалуйста, поподробнее.

Петров спокойно посмотрел на Турецкого и невозмутимо кивнул:

— Да, Александр Борисович, нам. Вы же понимаете, что я пригласил вас сюда не просто так, а по прямому распоряжению вышестоящих лиц.

— По чьему распоряжению? — не понял Меркулов.

Петров усмехнулся, слегка повернул голову и показал глазами на портрет, висящий на стене.

— Разумеется, с вашими ведомствами этот вопрос уже согласован, — продолжил он. — Вы, Константин Дмитриевич, должны будете совмещать аналитическую работу со своей постоянной деятельностью в качестве заместителя генерального прокурора. Я договорился с генпрокурором — он не будет вас сильно нагружать в ближайшие три недели. А что касается вас, коллеги… — Петров перевел взгляд на Турецкого и Грязнова, — то вам придется поработать исключительно над этим делом. С первыми лицами ваших ведомств мы уже договорились. Поэтому, коллеги, я прошу вас немедленно включиться в работу.

— Что ж, предисловие хорошее, — оценил Турецкий. — Теперь было бы неплохо узнать, зачем именно мы вам понадобились.

Виктор Игоревич слегка прикрыл тяжелые веки, словно обдумывая, с чего начать, и начал так:

— Речь пойдет о чрезвычайно важном деле. Служба внешней разведки России получила сообщение о том, что «Аль-Каида» готовит операцию в Москве. Характер операции пока неизвестен, но доподлинно известно, что ее цель — вызвать в Москве беспрецедентные разрушения. Террористы уже приступили к созданию в Москве террористической сети для осуществления этой операции.

— От кого пришло это сообщение? — спросил Грязнов.

— От наших коллег из ЦРУ, — ответил Петров. — В свою очередь, они получили эту информацию от своего агента, работающего в Ираке под прикрытием. Он внедрен в низовую структуру «Аль-Каиды».

— Подробности операции известны?

Секретарь Совета безопасности покачал головой:

— Нет. Мы должны проверить информацию, поступившую от американцев. Если в ней есть хоть доля истины, мы обязаны предотвратить террористический акт.

— Кто будет осуществлять руководство операцией? — спросил Меркулов.

— Мой новый заместитель, — ответил Петров. — Он появится здесь с минуты на минуту. А пока я продолжу.

Голос секретаря Совбеза звучал спокойно и ровно, словно он говорил об обычных вещах. Сыщики слушали внимательно, каждый по-своему. Меркулов раздумчиво помешивал ложечкой чай в высокой белой чашке; Грязнов сверлил секретаря Совбеза зелеными глазами и задумчиво барабанил пальцами по столу; Турецкий сидел, подперев щеку ладонью — со стороны могло показаться, что в глазах его застыло выражение скуки, однако это было не так.

Сыщики слушали секретаря, не перебивая; он говорил еще минут пять, посвящая коллег в тонкости предстоящей работы; потом слово взял Вячеслав Иванович Грязнов. Он рассказал Петрову о донесении агента по кличке Пташка Божья. Рассказ Грязнова заинтересовал секретаря Совбеза, несколько раз он останавливал генерала, чтобы уточнить подробности. Когда Грязнов закончил, Петров сказал:

— Я рад, что вы занялись проверкой этой информации. Мне представляется, что все это может иметь прямое отношение к нашему делу. Ваши люди все еще следят за Али Алиевым?

— Да.

— Хорошо.

— Виктор Игоревич, к вам Борис Сергеевич Сергеев! — пропел коммутатор голосом миниатюрной секретарши.

Петров коснулся пальцем кнопки и сказал:

— Просите!

8

Мгновение спустя дубовая дверь отворилась, и в кабинет легкой спортивной походкой вошел высокий мужчина. У мужчины были аккуратно подстриженные седые волосы, сухое загорелое лицо и большие карие глаза с длинными, как у девушки, ресницами.

Это и был заместитель секретаря Совета безопасности Сергеев.

— Ага, а вот и Борис Сергеевич подоспел! — прокомментировал приход седовласого мужчины Петров. — Товарищи, знакомьтесь, это генерал-майор Сергеев, о котором я вам говорил. Он будет осуществлять руководство операцией.

— Здравствуйте, коллеги! — поприветствовал Сергеев сыщиков.

— Надо же! Совсем седой стал, черт! — воскликнул Александр Борисович, легко поднялся со стула и двинулся к Сергееву. — А глаза все те же, как у двадцатилетнего пацана!

Мужчины обнялись, похлопывая друг друга по спинам.

— Сколько лет, сколько зим, — улыбнулся Сергеев. — Ты тоже не особо постарел. Хотя и не помолодел.

Сергеев и Турецкий были старыми знакомыми. Когда несколько лет назад Александр Борисович покинул уютный баварский городок Гармиш-Партенкирхен, где был заместителем руководителя Антитеррористического центра под интригующим названием «Пятый уровень», его место занял Борис Сергеев.

Тогда, несколько лет назад, Сергеев был сухим долговязым мужчиной с такими прекрасными глазами, что, глядя на них, можно было подумать, что истинное призвание этого человека — не борьба с террористами, а поэзия или живопись.

В ту незабвенную пору настоящее имя Бориса Сергеева не было достоянием широкой общественности. В Баварии он работал под именем Клауса Мерца, и был не только сотрудником Антитеррористического центра, но и действующим полковником Службы внешней разведки. Прекрасное знание немецкого языка позволяло ему без проблем сходить за немца.

Личностью Сергеев был колоритнейшей. Помимо немецкого языка, он в совершенстве знал английский, французский и испанский. Долгие годы Борис Сергеевич работал под крышей МИДа в российских посольствах и консульствах США, Великобритании и ФРГ. Сочетая исполнительность и ответственность с творческим подходом, Сергеев пользовался заслуженным уважением у начальства. Будучи лишенным карьерных устремлений, он умудрился сделать себе блестящую карьеру одной лишь честной службой, не прибегая ни к интригам, ни к помощи влиятельных друзей.

В настоящее время Борис Сергеевич Сергеев был генерал-майором госбезопасности, однако солидное звание никак не отразилось на выражении его огромных карих глаз. Они по-прежнему смотрели мягко и мечтательно, как глаза поэта или художника.

— Значит, теперь ты будешь нашим шефом? — с улыбкой сказал Турецкий, разглядывая старого друга.

— Выходит, что так, — ответил тот. — Но это не должно тебя напрягать. Информации у нас мало, работы непочатый край, и пахать придется всем.

— Тогда не будем мешкать, — сказал Турецкий, выпуская Сергеева из дружеских объятий.

Сергеев пожал руки Грязнову и Меркулову и уселся за стол.

— Продолжим наше совещание, — деловито сказал Петров.

И совещание продолжилось.

Разговор был долгим, а после того, как он закончился, Сергеев предложил коллегам перебраться в его кабинет для детальной проработки предстоящей операции.

Уже в кабинете Сергеева они наметили совместный план по противодействию террористической группе, которая, по последним сведениям разведки (Сергеев получил их за десять минут до разговора с Петровым), уже прибыла в Москву.

— Нам предстоит выявить этих людей, — сказал Борис Сергеевич, легко хлопнув по столу ладонью, словно придавая вес своим словам. — Узнать не только их фамилии, клички и явки, но — самое главное — выяснить их планы и намерения. Чтобы вы лучше представляли объем работы, я должен ввести вас в курс одного…

Сергеев осекся и кашлянул в кулак.

— …Одного чрезвычайно секретного дела. Две недели назад в Вене, в помещении ОПЕК, состоялась деловая трехсторонняя встреча. С одной стороны выступал миллиардер из Саудовской Аравии Халид аль-Адель. С другой — пара интересных ребят. Один из них — международный авантюрист, бывший полковник КГБ Владлен Альхаров. Он был уволен в свое время из органов за злоупотребления и моральное разложение. Ныне, как это ни парадоксально, Владлен Альхаров занимает крупный пост в российском энергетическом секторе…

Сергеев вновь кашлянул в кулак.

— Прошу прощения. Простуда, — сказал он извиняющимся голосом, достал из стола пачку леденцов от кашля, положил один леденец в рот и продолжил:

— В частности, Альхаров принимал меры к приватизации самого крупного польского нефтеперерабатывающего завода. Он хотел организовать покупку этого завода крупной российской нефтяной компанией «Прима-нефть». И эта сделка имела все шансы на успех. «Прима-нефть» обещала выплатить Альхарову и его подельнику, польскому миллионеру Анджею Василевскому, пять миллионов долларов в качестве взятки за успешную сделку. Деньги должен был получить и один из совладельцев нефтяной компании — известный российский олигарх Копылов.

Надо сказать, что Альхаров и Копылов часто работают в паре. Не знаю уж, как они спелись, но сотрудничество идет на пользу обоим. Копылов был третьим участником встречи. Его интерес предельно ясен. Заключив сделку с Халидом аль-Аделем, он сможет присосаться к нефтяной трубе Саудовской Аравии. Но в данный момент, — Сергеев сделал особый упор на словах «в данный момент», — нас с вами интересует совсем другое. Дело в том, что эту встречу прослушивали итальянская и польская разведки.

— Надо же, — дернул бровью Меркулов. — А эти-то там как оказались?

Сергеев ответил:

— Они вышли на эту троицу совершенно случайно. Альхаров был под колпаком у итальянской разведки, подозревающей его в близких контактах с сицилийской мафией. Итальянцы считают, что Альхаров снабжает итальянскую мафию оружием, а также получает большие деньги за незаконную эмиграцию албанских преступников в Италию.

— Албанских? — удивился Грязнов.

— Угу. — Борис Сергеевич усмехнулся и покачал головой: — Между прочим, для итальянских правоохранительных органов это сейчас проблема номер один. Албанские карманники, домушники и просто убийцы уже заполонили собой все Адриатическое и Средиземноморское побережье. Итальянские власти не знают, что с ними делать. Однако, с вашего позволения, я продолжу свой рассказ.

— Да уж сделай милость, — кивнул Турецкий.

— Итак, итальянцы следили за Альхаровым, считая, что он выведет их на мафиозную сеть. Но никакого отношения к сицилийцам или албанцам встреча не имела. Разговор шел о какой-то секретной операции явно террористического направления, которая намечалась в Москве и которую международная сеть «Аль-Каиды» поручила осуществить организации «Бригада аль-Каиды».

Турецкий наморщил лоб:

— Что-то я о такой не слышал.

— Я тоже. Но террористические организации в наше время плодятся как грибы. Итак, из разговора Альхарова с Халидом аль-Аделем итальянцы поняли, что в России начинается формирование террористической организации под условным названием «Русская бригада аль-Каиды». Итальянцы взяли Альхарова в оборот и сумели добыть более подробные сведения. Для этого им пришлось подключить к Альхарову одну из самых шикарных проституток Вены, некую Элеонору Вебер.

Грязнов тихонько присвистнул. Меркулов усмехнулся. Борис Сергеевич тоже дернул уголками губ и пояснил:

— Элеонора Вебер не только спит за деньги с мужчинами, но и оказывает информационные услуги итальянской разведке. За приличное вознаграждение, разумеется.

— Прямо Мата Хари, — с иронией заметил Турецкий.

Борис Сергеевич кивнул:

— Что-то вроде этого. Итальянцам повезло: Альхаров оказался редкостным болтуном.

— Вот тебе и бывший полковник КГБ, — вздохнул Грязнов. — Какого мнения будут теперь итальянцы о наших спецслужбах?

— Итальянцы, рассказывая нам об этом, не скрывали насмешки. Авторитет бывшего КГБ сильно пошатнулся в их глазах. Но не будем о грустном. Итак, Альхаров сболтнул Элеоноре, что некий арабский богач ссудил большую сумму денег некоему русскому олигарху, который стоял над пропастью и вот-вот мог погореть. Вы, конечно, уже поняли, что Альхаров имел в виду Халида аль-Аделя и банкира Копылова. Его банк «Омега» действительно находился на грани банкротства. И…

Тут Сергеев вновь закашлялся, на его карих глазах показались слезы. Он виновато улыбнулся коллегам, затем достал платок и хорошенько высморкался.

— Ты в поликлинику-то ходил? — участливо поинтересовался Турецкий.

Сергеев махнул рукой:

— Да, был. Говорят, бронхит.

— Сидел бы дома, лечился!

— Вот вычислим террористов и полечусь. А пока — некогда. — Борис Сергеевич спрятал платок в карман, кинул в рот еще один леденец от кашля и продолжил рассказ:

— Мадам Элеонора выяснила, что Халид аль-Адель ссудил Копылову восемьсот миллионов долларов. Взамен Копылов дал клятвенное обещание профинансировать секретную операцию в Москве. В этой операции будет задействован и сам полковник Альхаров, за что араб отвалит ему очень приличный гонорар. — По губам Сергеева пробежала тонкая усмешка. — После завершения операции Альхаров рассчитывает хорошенько оттянуться в Вене. Между прочим, он так сильно очарован мадам Элеонорой, что позвал ее с собой в Париж насладиться всеми прелестями роскошной жизни. Итальянцы поспешили сообщить обо всем нашей Службе внешней разведки. Директор СВР Олег Уткин поделился этой информацией со мной. Ну а я, в свою очередь, с Петровым и с вами.

Сергеев замолчал. Турецкий лукаво посмотрел на приятеля:

— Это ведь не все, что ты хотел нам рассказать, правда?

Борис Сергеевич улыбнулся и покачал головой:

— От тебя ничего не скроешь. Сегодня в Москву должен прилететь наш с тобой старый знакомый — полковник Питер Реддвей. Видимо, завтра он прибудет к нам на один день, чтобы поделиться конкретными сведениями. Вот, собственно, и все.

Сыщики оживились. Все трое знали, что радушный Питер не только напичкает их «секретнейшей информацией», но и обязательно затащит их в самый шикарный ресторан Москвы, где будет потчевать лучшими яствами и напитками. И отказать ему будет невозможно — впрочем, вряд ли кому-нибудь из сыщиков могла прийти в голову подобная мысль.

Обсудив приезд Реддвея и отпустив по этому поводу пару шуток, Турецкий вдруг резко сменил тему и спросил, глядя Сергееву прямо в глаза:

— А теперь вот что, друг ты мой любезный. Я посчитал излишним задавать этот вопрос Петрову, но тебя спрошу. Почему нас привлекли к этому делу? Именно нас — меня, Славу, Костю? Тебя, в конце концов?

По всей вероятности, Борис Сергеевич ожидал такого вопроса, поскольку не был застигнут врасплох и спокойно выдержал взгляд Турецкого.

— Видишь ли, Саня… — Сергеев нахмурил лоб, подбирая слова, — для противодействия террористам Совету безопасности позарез нужны аналитики и оперативники. А своих специалистов и оперативных формирований, как известно, у секретаря Совбеза нет. На недавнем совещании у президента было решено в пожарном порядке привлечь к работе специалистов из других силовых ведомств, образовать спецгруппу из аналитиков, следователей и оперативных работников.

— Да, но почему выбор пал на нас? — повторил свой вопрос Александр Борисович.

— С санкции самого президента секретарь Совбеза обязан срочно сформировать группу из числа сотрудников силовых ведомств, которым он лично доверяет. — Сергеев пожал плечами: — Видимо, вам он доверяет. Вот и все объяснение.

Тут уж не выдержал даже Грязнов, которого в большинстве случаев нелегко было вывести из себя:

— Борис Сергеич, хватит пудрить нам мозги. Говорите все как есть. Почему к этому делу не привлекли комитетчиков?

Морщины резче проступили на лбу Сергеева.

— Тут есть еще кое-что, о чем я должен вам сказать. В Совбез поступили агентурные сведения о том, что у террористов имеется свой агент, «крот», внедренный в силовые структуры. Но в какие именно — неизвестно. Подозрение падает сразу на три ведомства: на ФСБ, на МВД и на Министерство обороны. Именно поэтому было решено привлечь к антитеррористической операции проверенных и профессионально подготовленных людей из Генеральной прокуратуры, Службы внешней разведки и Службы собственной безопасности МВД РФ. Среди этих людей оказались и мы с вами, господа офицеры.

— Нормальное кино, — нахмурился Турецкий. — Ты нам все рассказал? Ничего больше не скрываешь?

— Да вроде нет.

— Будем считать, что говоришь правду.

Турецкий посмотрел на Грязнова, и тот, усмехнувшись, подтвердил:

— Будем.

9

Огромный, как гора, с широченными плечами и мощной бычьей шеей, Питер Реддвей выделялся из толпы, как выделялся бы медведь в собачьей стае. Однако, несмотря на внушительные размеры, одет американский гость был модно и элегантно. Умение стильно одеваться и безукоризненная аккуратность были отличительными чертами мистера Реддвея. Он мог не спать двое суток, гоняясь за террористами, однако по истечении этих суток — как, впрочем, и в процессе — он всегда был гладко выбрит, а под вычищенным пиджаком на нем всегда была свежая сорочка. На переносице Реддвея поблескивали очки в золотой оправе, смягчая резкость его крупных черт и придавая его широкому лицу оттенок интеллигентности.

Завидев Турецкого, Питер Реддвей широко улыбнулся, бросил сумку к ногам и, растопырив ручищи, двинулся на важняка.

— Здравствуй, Александр! — громогласно поприветствовал он Турецкого по-русски и сжал его в медвежьих объятиях. Суставы Александра Борисовича хрустнули.

— Вот черт огромный, осторожней! — весело запротестовал Турецкий. — Раздавишь ведь!

Питер Реддвей выпустил Турецкого из объятий. Затем обхватил его за плечи и, повернув к свету, оглядел, как Тарас Бульба оглядывал своего сына, прибывшего на побывку из бурсы.

— Не изменился, — резюмировал он, переходя на английский язык. — А что скажешь про меня? Я уже похож на Фальстафа в старости?

— Скорей, на Гаргантюа в молодости.

— Гаргантюа был обжорой, а я, как ты знаешь, ем умеренно. Ох, как же я рад тебя видеть, дружище! — Он вновь обнял Турецкого, затем наклонился и легко подхватил огромную сумку. — Ну что, куда прикажешь идти?

— Все как обычно. Машина уже ждет.

— Надеюсь, «мерседес» S-класса? — иронично поднял брови мистер Реддвей.

Турецкий улыбнулся:

— Увы, пока только «пежо». Твоего любимого бежевого цвета. А «мерседес» надо еще заслужить.

— Эх, — вздохнул Реддвей, — не ценят меня в России, совсем не ценят. Ладно, «пежо» так «пежо». Чего встал, Александр Борисович? Шевели батонами!

Последнюю фразу американский гость произнес по-русски.

Турецкий глянул на Реддвея и иронично хмыкнул; американец любил бравировать своим знанием русского языка и обожал жаргонные словечки, которые он выуживал из каких-то совершенно невообразимых источников.

— «Батонами», говоришь?

— А что, разве не так выражается современная российская молодежь? — удивился Реддвей.

— Смотря какая, — резонно заметил Александр Борисович.

Старые друзья двинулись к машине.

Часом позже Питер Реддвей сидел в кабинете секретаря Совета безопасности, Виктора Игоревича Петрова. Петров представил его членам следственно-оперативной группы. Перед тем как подняться с места и приступить к докладу, Питер Реддвей шепнул Турецкому на ухо:

— Твой шеф забыл добавить, что я не только руководитель «Пятого уровня», но и действующий сотрудник ЦРУ. Не знаю, понравится ли вашим парням то, что какой-то цэрэушник будет толкать речь?

«Толкать речь» Реддвей произнес по-русски, явно наслаждаясь звуками чужого ему языка и своим умением правильно их произносить.

Турецкий пожал плечами:

— Можешь не напрягаться по этому поводу. Это раньше цэрэушники были врагами СССР, а нынче вы — наши главные партнеры в деле борьбы с международным терроризмом. Так что, как говорят у нас в Москве, расслабься и получай удовольствие.

— Постараюсь.

Реддвей встал со стула, обвел присутствующих спокойным взглядом, затем наморщил широкий выпуклый лоб и заговорил:

— Господа, мое выступление не будет длинным. Я просто проясню кое-какие факты, о которых вы уже слышали. Начну с того, что собрать информацию об организации, которая намерена провести теракт в Москве, нам помог наш агент, внедренный в «Аль-Каиду».

Реддвей замолчал, дожидаясь, пока переводчик переведет его слова. Затем продолжил:

— Смею вас заверить, что агент этот не из тех, кто бросает слова на ветер. Несколько дней назад я лично встречался с ним…

Рассказ Реддвея присутствующие выслушали с живым интересом. Чувствуя расположенность аудитории, Питер Реддвей то и дело прибегал к русским словечкам (он считал, и не без основания, что они украшают и оживляют его речь), а также к лирическим отступлениям, от которых никак не мог удержаться.

— Как это ни странно, господа, — сказал Реддвей, поправив золотые очки, — но арабских террористов породили две страны: СССР и США. Вернее сказать, две организации: КГБ и ЦРУ. Я бы даже сказал, что КГБ был папой, а ЦРУ — мамой всех этих негодяев. — Слова «папа» и «мама» Питер произнес по-русски. — Как говорил Гойя, «сон разума рождает чудовищ». Наши чудовища — это международные террористы. В семидесятых годах, — продолжил Реддей, когда переводчик умолк, — мы пристально следили за летним лагерем Университета имени Патриса Лумумбы в городе Туапсе. Там отдыхали ваши гости из иностранных держав. Иранцы, ливанцы, афганцы, впоследствии ставшие главарями мировых террористических организаций. КГБ оберегал и подкармливал их. Не уступало им и ЦРУ…

Разоблачив в глазах присутствующих неправильную политику ЦРУ, Реддвей дружелюбно улыбнулся и добавил:

— Впрочем, все это дело прошлого. Надеюсь, мы никогда больше не повторим наших ошибок.

— Дай-то бог, — тихо проговорил Турецкий, как всегда, настроенный скептически.

Вновь перейдя к сути дела, Питер Реддвей подробно рассказал о каналах, по которым информация о готовящихся терактах поступает в разведслужбы США (утаив ровно столько, сколько было нужно), и о способах получения сообщений от агентов, внедренных в «Аль-Каиду».

— По нашим сведениям, — сказал Реддвей, — организация «Русская Бригада аль-Каиды» уже прибыла в Москву и начала подготовку к теракту. Напомню, что это та самая организация, которая взяла на себя ответственность за недавние катастрофы в России. У нас нет никаких сомнений, что люди, стоящие за этой вывеской, принадлежат к ядру руководства «Аль-Каиды». Имя одного из фигурантов этого дела, миллиардера Халида аль-Аделя, на Ближнем Востоке широко известно. Известно также и имя его младшего брата Аймана аль-Аделя. Этот молодой врач стал «правой рукой» Усамы бен Ладена. Нам, так же, как и вам, известно, что однажды он уже приезжал в Россию. Поскольку на руках у Аймана был суданский паспорт на вымышленное имя, а сам он был без бороды, в европейском платье и представился коммерсантом, ваши спецслужбы не признали в нем одного из самых опасных террористов мира. На территории России аль-Адель встречался с ваххабитами. В частности, он провел переговоры с Басаевым и Масхадовым. Мы полагаем, что Айман аль-Адель на самом деле не столько «правая рука», сколько «голова» бен Ладена. Поэтому наш с вами долг сделать все, чтобы эта голова, как говорят у вас в России, гнила на нарах.

Последняя фраза, произнесенная на ломаном русском языке, развеселила собравшихся. Реддвей сделал паузу, любуясь произведенным эффектом, и лишь затем продолжил:

— Так вот. По нашим данным, Айман аль-Адель вновь собирается в Россию. Не исключено, что на этот раз его визит будет связан с предстоящим терактом в Москве. К сожалению, на данный момент это вся информация, какой мы располагаем.

Закончив свое выступление и ответив на вопросы членов следственно-оперативной группы, мистер Реддвей устало уселся на стул, достал из кармана шелковый платок и, вытирая пот со лба, прошептал Турецкому на ухо:

— Ну, Александр, теперь я считаю свою миссию выполненной. Твои коллеги выудили из меня все, что я знал. Боюсь, что в пылу беседы я даже выдал им парочку государственных тайн. — Реддвей лукаво улыбнулся.

В ответ Турецкий хмыкнул и сказал:

— Ну да, от тебя дождешься.

— Точно тебе говорю, — заверил друга Реддвей, — меня теперь уволят с работы. Но перед тем как покончить с карьерой, я успею закатить пирушку. Ты свободен сегодня вечером?

— А ты как думаешь? — ответил Турецкий вопросом на вопрос.

Вечером Реддвей, Турецкий, Грязнов и Меркулов встретились в уютном ресторанчике на проспекте Мира.

Реддвей и Меркулов, полистав меню с японской кухней, заказали себе горячие суши с угрем, грибной суп, несколько куриных шашлычков, которые именовались в меню не иначе как «якитори», и по порции китайских пельменей. Турецкий и Грязнов предпочли более традиционные блюда — салатики, бараньи шашлыки и селедку.

Что касается спиртного, то здесь вкусы коллег совпали абсолютно, и вскоре запотевший от холода графин с водкой украсил их стол.

Выпив по первой, коллеги продолжили беседу, начатую в кабинете секретаря Совета безопасности.

— Самое главное, что вам известны имена некоторых злоумышленников, — сказал Реддвей, — а значит, вам есть от чего отталкиваться.

Ему никто не возразил.

После второй рюмки Реддвей перешел к критическим замечаниям общего характера.

— Ваше самое слабое место — это агентурная работа, — сказал он. — О, когда-то у КГБ были первоклассные агенты! Но, видимо, теперь они там же, где и само КГБ.

— Увы, но большие перемены почти всегда сопровождаются большими потерями, — отреагировал на замечание американца Турецкий. — Что и говорить, агентурная работа у наших спецслужб откровенно провисает.

— Поэтому Петров и делает ставку на МВД, — заметил Грязнов. — Мы, конечно, не чекисты, но большинство жуликов и убийц, которых мы отправили на нары, до сих пор расхаживали бы по улицам, если бы не наши осведомители и информаторы.

Реддвей ловко подхватил палочками рисовый шарик, начиненный угрем, и отправил его в рот.

— Если вам интересно мое мнение, — сказал он, жуя суши, — я вам скажу так: главная реформа силовых служб в России должна заключаться в том, чтобы они перестали быть средством экономического рэкета и политического сыска. Они должны заняться своими прямыми обязанностями: борьбой с террором и защитой безопасности граждан. Недавний захват школы показал, что российские спецслужбы действовали вразнобой. А это, по меньшей мере, непрофессионально!

Грязнов недовольно крякнул. Реддвей посмотрел на него и сказал:

— Вы знаете, друзья, я не из тех, кто не видит бревна в собственном глазу. Я прекрасно понимаю, что провалы есть не только у вас, но и у нас. Иначе бы у нас не было одиннадцатого сентября.

— И Ирак не превратился бы в гнездо террористов, — заметил Грязнов.

Реддвей открыл было рот, чтобы возразить, но Турецкий положил ему руку на плечо и сказал:

— Не время и не место спорить. Давайте лучше выпьем.

Он разлил водку по рюмкам. Мужчины выпили, и тогда высказался Меркулов:

— Понимаешь, Питер, важна не только агентурная работа. Важно лишить террористов финансовых средств, создать финансовый вакуум вокруг их эмиссаров. А с этим у нас еще хуже, чем с агентурной работой. Президент недавно намекнул, что в ближайшее время могут быть расширены полномочия Службы по финансовому мониторингу, так что осознание проблемы налицо. Кстати, насчет «Русской бригады Аль-Каиды». С какого момента вы отслеживаете ее появление?

— Впервые они дали о себе знать в июле этого года, — сказал Реддвей. — Тогда они угрожали взорвать Москву, но вместо этого совершили покушение на министра финансов Пакистана, назначенного на пост премьер-министра. Это был показательный акт, демонстрация силы и решительности. А после взрывов самолетов у вас в России они объявили на своем веб-сайте, что это только начало кровавой войны против тех, кто посвятил себя уничтожению ислама.

— Ясно.

— Знаете что, друзья… — Реддвей поднял свою рюмку, — мне меньше всего хотелось бы ссориться с вами. Честное слово! И давайте выпьем за то, чтобы между нами никогда не выросла стена. Ни железная, ни какая-либо другая.

— Хороший тост, — кивнул Грязнов.

— Безусловно, — подтвердил Турецкий.

Мужчины чокнулись и выпили.

10

Дабы избежать путаницы в действиях, Грязнов, Турецкий и Меркулов решили отнестись к предстоящей операции, как к обычному следственному делу. Собрав информацию из разных источников, Александр Борисович сел за стол и составил общий план предстоящих оперативных и следственных действий. На это у него ушло пара часов, и теперь перед Турецким лежали отпечатанные на принтере листы плана.

Еще часом позже Александр Борисович ознакомил со своим планом Сергеева, Меркулова и Грязнова. После высказанных коллегами конструктивных поправок и советов, а также после утверждения плана «вышестоящими органами» (согласование взял на себя Борис Сергеев) Турецкий перешел к составлению детального плана, разбив предстоящую работу на отдельные «эпизоды».

Когда и это было сделано, Турецкий стал вызывать к себе следователей и оперативников, с каждым из которых беседовал долго и подробно, описывая ту часть работы, которую следовало взять на себя. Таким образом, каждый член бригады получил свой «эпизод», который он должен был тщательно обдумать, а затем и реализовать с пользой для общего дела.

Для начала Турецкий взял в оперативную разработку следующих фигурантов: Халида аль-Аделя, Эраста Копылова и Владлена Альхарова. Требовалось установить за ними слежку и организовать прослушивание их телефонов.

Само собой, Александр Борисович действовал строго в рамках закона. Для этого ему пришлось обратиться с мотивированным ходатайством в Басманный суд. Суд принял решение без проволочек, ходатайство Турецкого было удовлетворено, и теперь можно было приступать к конкретной работе. Это Турецкий поручил самому лучшему специалисту, своему старому другу и коллеге — Вячеславу Ивановичу Грязнову.

Наряду с полученным заданием Вячеслав Иванович занимался и выяснением личности таинственного чеченца по имени Али Алиев, с которым агент Пташка Божья распивал самогон и который в приступе хмельного откровения поведал Пташке о волнениях и потрясениях, ожидающих столицу в ближайшем будущем. А также о «подкопе под Кремлем» — если, конечно, Пташка Божья правильно истолковал пьяную речь гостя.

Горбоносый Али оказался далеко не так прост, каким показался вначале. А выяснилось это следующим образом. На столе у генерал-майора Грязнова зазвонил телефон. Взяв трубку, он услышал взволнованный голос одного из своих лучших оперативников:

— Товарищ генерал-майор, объект потерян.

Голос Грязнова был деловит и спокоен:

— Вы уверены?

— Так точно. Он вошел в универмаг на Сущевском валу. Мы проводили его до отдела мужской одежды, прождали двадцать минут, затем прочесали весь отдел.

— Ну и? — с металлом в голосе спросил Грязнов.

— Его нигде не было. Он каким-то образом проскользнул мимо нас.

— Плохо, капитан. Очень плохо. Что дала слежка?

— Практически ничего. Али ни с кем не вступал в контакт. Просто бродил по городу, глазел на витрины, и все. Заходил в кино, в кинотеатр «Гавана», но и там ни с кем не контактировал. По крайней мере, рядом с ним в зале никто не сидел.

— Ясно. Сегодня же положите отчет мне на стол.

— Слушаюсь.

— Съездите на квартиру к Пташке и пересмотрите все вещи Алиева. Если, конечно, он хоть что-нибудь оставил. О результатах доложите мне лично. Все понятно?

— Так точно. А если Пташки не окажется дома?

— Значит, вы его найдете. Все, отбой.

Грязнов отключил связь.

То, что оперативники потеряли Али, стало для Вячеслава Ивановича полной неожиданностью. Наружным наблюдением занимались опытнейшие сотрудники МВД, обвести их вокруг пальца было совсем непросто. Значит, Али Алиев — если, конечно, это его настоящее имя — прошел специальную подготовку, в состав которой входило и умение уходить от «наружки». Какие еще сюрпризы он преподнесет — неизвестно, и лучше найти его как можно скорее.

Глава третья Операция продолжается

1

Москва. Офис директора банка «Омега» Э. А. Копылова

Заслышав шаги босса, Анна положила телефонную трубку на рычаг, вынула из стопки бумаг, лежащих на столе, тонкую папку и положила ее отдельно, а затем бросила взгляд на небольшое зеркальце, стоявшее на столе. Пара белокурых локонов выбились из прически, но поправлять их Анна не стала. Так красивее.

Дверь кабинета босса медленно открылась, и Копылов вышел в приемную. Вид у него был задумчивый.

— Эраст Абдурахманович, я отксерила то, что вы просили, — сказала Анна.

Копылов поднял голову, посмотрел на нее рассеянным взглядом, затем кивнул и сказал:

— Да, да. Молодец.

Так же задумчиво он взял со стола папку, раскрыл ее, пробежал глазами верхний лист, затем перевел взгляд на Анну и сказал:

— Ты очень способная девушка.

— Спасибо, Эраст Абдурахманович, — прозвенел в ответ звонкий голосок Анны.

Она откинула со лба вьющийся локон. Копылов внимательно на нее посмотрел и вдруг, выйдя из задумчивости, улыбнулся:

— И, поверь мне как своему начальнику, Анечка, у тебя большие перспективы.

— Я стараюсь, Эраст Абдурахманович.

— Правильно делаешь. — Копылов направился в кабинет, но на полпути развернулся и вновь вернулся к столу. Сел на краешек стола и, внимательно посмотрев на девушку, спросил: — Кстати, Анечка, чем ты занимаешься по вечерам?

— Ну… — она пожала плечами. — разными делами.

Копылов чуть склонил голову набок и тонко усмехнулся:

— Наверно, бегаешь по дискотекам со своим парнем?

— Иногда.

Копылов хмыкнул:

— Хороший хоть парень-то?

Анна кивнула:

— Да, очень!

— Славно, славно. А этот твой очень хороший парень не будет ревновать, если мы с тобой как-нибудь поужинаем вместе?

Девушка зарделась.

— В рамках корпоративного мероприятия? — лукаво спросила она.

— В рамках коллегиального общения, — так же лукаво ответил Копылов.

Анна смущенно повела плечами:

— Не знаю, Эраст Абдурахманович. Вообще-то он у меня очень ревнивый. Однажды даже побил преподавателя философии, который вздумал ко мне приставать.

— Да ну? Преподавателя философии? — Копылов издал смешок и хлопнул себя ладонью по колену. — Вот это да! Бесстрашный поступок. Лет двадцать назад за это могли и посадить.

— Лет двадцать назад он ходил в детский садик, — ответила Анна. — И закон об уголовной ответственности на него не распространялся.

— Да, ты права. — Копылов соскользнул со стола. — Ладно, поболтаем потом. А сейчас извини, у меня много дел.

Как только дверь за боссом закрылась, Анна сняла трубку телефона и набрала номер.

— Алло, — тихо сказала она, прикрыв трубку ладонью. — Извините, что оборвала разговор на полуслове. Так во сколько вы хотите встретиться?.. Да… Да, конечно, смогу. Если задержусь, я вам позвоню по мобильному… Договорились, до встречи.

Она положила трубку, посмотрела в зеркальце и весело подмигнула своему отражению.

На встречу Анна пришла первой. Это кафе она знала давно — здесь подавали вкусные круассаны и превосходный турецкий кофе. Анна сама предложила его для регулярных встреч с посредником. Таким образом ей удалось совместить приятное с полезным.

Здесь, попивая кофе и ожидая посредника, она часто думала о себе и своей жизни. Правильно ли она поступает? Оправдана ли ее необычная работа с моральной стороны? Вопросы, вопросы, вопросы…

В банке у Копылова Анна работала почти месяц. За это время она успела втереться к нему в доверие, однако не настолько, чтобы он разрешал ей работать с секретной документацией. Чаще всего Анна имела дело с пустяками, хотя Копылов неизменно приговаривал:

— Ты поосторожнее с этими бумагами. Если их кто-нибудь увидит, я буду очень недоволен!

В ответ на это Анна всякий раз обиженно отвечала:

— Эраст Абдурахманович, я ведь не маленькая. И прекрасно знаю, что такое корпоративные секреты.

— Смотри, — предостерегающе говорил ей Копылов и, удовлетворенный, возвращался к себе в кабинет.

Он бы сильно удивился, если бы узнал, что смазливая девочка Анна, подающая ему кофе и печатающая его приказы, является штатным сотрудником Управления по расследованию экономических преступлений. Управлению стоило немалых трудов внедрить ее в «Омегу», и всякий раз при встрече посредник напоминал Анне об осторожности.

Сегодня ей предстояло встретиться не с обычным своим коллегой, а с «большой шишкой» (так за глаза Анна называла всех представителей руководства Управления, да и вообще всех сотрудников, принадлежащих к старшему офицерскому составу). Вячеслав Иванович Грязнов, ее сегодняшний конфидент, был генерал-майором и работал заместителем начальника главка собственной безопасности МВД.

Анна посмотрела на часы и подумала: «Самое время ему появиться». И тут же увидела его — пожилого, рыжего, коренастого и широкоплечего. Грязнов оглядел зал, прищурился на Анну и, ни секунды не раздумывая, двинулся к ее столику.

— Анна? — спросил он, подойдя.

— Да.

— Грязнов, — представился он и улыбнулся: — Здравствуйте, Анна.

— Здравствуйте, товарищ генерал-майор.

— Ты еще честь мне отдай, — усмехнулся он, усаживаясь. — Вячеслав Иванович я, понятно?

— Да.

Он взял в руки меню и пробежал его взглядом. Потом глянул на чашку кофе и круассаны и сказал:

— Ты, я вижу, времени зря не теряешь.

— Не теряю, товарищ гене… То есть Вячеслав Иванович.

— Что посоветуешь взять?

— Смотря что вы любите. Вам нравится вареная сгущенка?

Грязнов кивнул:

— Допустим.

— Тогда возьмите пирожное «чайка». Бисквит, пропитанный масляным кремом и вареной сгущенкой. Если не понравится, я сама съем.

— Что, действительно вкусно?

— Пальчики оближете, товарищ ге… То есть Вячеслав Иванович.

— Так закажи себе.

Анна вздохнула:

— Не могу, я на диете. Вот только если вы не захотите, тогда уж придется мне.

— Какая жертвенность! Ты настоящий друг. — Вячеслав Иванович иронично прищурился. — А как же круассаны? Они у тебя что, из морковки сделаны?

— Увы, — вздохнула Анна, — круассаны — моя самая сильная любовь. Все равно я не смогу от них отказаться, а раз так, значит, они — допустимое зло.

— Логично, — согласился Грязнов.

Вячеслав Иванович подозвал официантку и сделал заказ. Через пару минут на столе появилась чашка кофе и тарелочка с пирожным.

Грязнов отпил из чашки и улыбнулся:

— Неплохой кофе!

— Не то слово, — кивнула в ответ Анна, — лучший в Москве!

— Ну это ты загнула.

— Правда, правда. Я тысячу кофеен обошла, и лучшего нигде не пила.

Грязнов попробовал пирожное, зажмурился и замычал от удовольствия, запил пирожное горячим кофе и сказал:

— Извини, Анна, но диету тебе сегодня нарушить не удастся.

— Да я и не рассчитывала, — пожала плечами девушка.

Она достала из сумочки сигареты и, чиркнув зажигалкой, закурила. Вячеслав Иванович посмотрел на пачку и задумчиво проговорил:

— Сигареты «Лаки страйк», черный кофе. Не крепковато ли для такого юного создания?

Анна фыркнула:

— Скажете тоже — юного. Да я почти старуха. Через месяц мне исполняется двадцать четыре.

— Да ты что! — округлил глаза Грязнов. — А выглядишь на двадцать два. Н-да, серьезный возраст. Самое время задуматься о вечном.

— И не говорите, товарищ ге… Вячеслав Иванович. Старость — не радость, и кому, как не нам с вами, это понимать. — Анна щелчком сбила с сигареты пепел и, нахмурив бровки, сказала: — Давайте перейдем к делу.

— Давай, — согласился Грязнов.

— С чего начинать?

— С главного. Расскажи мне о своем «объекте».

Анна задумчиво проговорила:

— Вячеслав Иванович, я в «Омеге» недавно. Важную документацию мне пока не доверяют. Все, на что я могу рассчитывать, — это мои уши и глаза. А ничего криминального я пока не видела. Да и вообще, Копылов отнюдь не самый главный человек в банке.

— Вот как? А кто же главный?

— Если верить глазам и ушам, то самый главный человек в «Омеге» — начальник службы экономической безопасности банка Руслан Гатиев. Он фактический совладелец банка. Именно он распоряжается деньгами — кому и сколько выдать. А Копылов лишь выполняет его приказы.

— Интересно, — протянул Грязнов.

Анна тряхнула белокурой головкой:

— Да нет, не очень. Бурных разборок у них не происходит. Изредка Гатиев приходит в кабинет к Копылову, но чаще, я думаю, наоборот. И вообще, этот Гатиев, похоже, на редкость опасный тип.

— Гм… — Вячеслав Иванович задумался. — Значит, Руслан Гатиев. Что ж, думаю, этим человеком стоит заняться вплотную. Кстати, у тебя остывает кофе. Допей, а потом перейдешь к подробному рассказу…

Турецкому Вячеслав Иванович позвонил час спустя:

— Алло, Саня. Я только что получил информацию о Гатиеве. Начальник службы экономической безопасности банка Руслан Шамильевич Гатиев. 1968 года рождения. Уроженец Урус-Мартана. Бывший чеченский милиционер.

— Так. Дальше.

— А дальше интереснее. Пару лет назад он уже обвинялся в хищении более трех миллионов долларов из средств вкладчиков, размещавших депозиты в «Омеге». Но дело было закрыто за недостаточностью улик. Забавный тип, правда?

— Обхохочешься. А если серьезно, то человек с такой биографией вполне может быть связан с террористами из «Русской бригады».

— И я о том же. Я уже взял его в разработку, но одними моими агентами тут не обойдешься. Буду звонить Сергееву, пора задействовать его хваленые кадры.

— Давай.

2

В баре кинотеатра было почти так же многолюдно и почти так же темно, как и в кинозале пятнадцать минут назад. Играла тихая, ненавязчивая музыка, стулья, правда, были жестковаты, но Светлана Анатольевна Быстрова была рада и таким. Сидеть рядом с Сергеем Степановичем было намного приятнее, чем стоять.

Дело в том, что Сергей Степанович — человек, наверняка приятный в других отношениях, был ниже ее ростом, и это сильно смущало Светлану Анатольевну. Когда они пробирались между ровными рядами кресел к выходу, ей казалось, что на них пялится весь кинозал.

Фильм ее сегодняшний спутник выбрал на редкость неудачный. Смотреть два часа на красавца Ахилла, чтобы потом созерцать круглую лысину Сергея Степановича? А не видеть ее из-за своего высокого роста Светлана Анатольевна, конечно, не могла.

Да уж, сравнение было явно не в пользу Сергея Степановича.

Когда-то, лет десять назад, Светлана Анатольевна сильно комплексовала по поводу своего роста. Тогда ее называли просто «дылдой». Однако несколько лет назад приоритеты сменились, высокие девушки с хорошей фигурой вошли в моду, и лишь тогда Светлана Анатольевна смогла расправить плечи и позволить себе туфли на высоком каблуке.

И все-таки неудобства остались. Пока Светлана Анатольевна общалась с высокими мужчинами, проблем не возникало. Но в присутствии мужчин низеньких она вновь начинала чувствовать себя неуютно. Она видела, как они вытягиваются рядом с ней в струнку, на какие ухищрения идут, чтобы казаться хоть чуть-чуть повыше, и ей было по-матерински жалко их.

Так было и с Сергеем Степановичем, сегодняшним спутником Быстровой. Он не был ей совсем уж неприятен; будь он сантиметров на пять повыше, он бы ей даже понравился. Но, увы, природа, одарив Сергея Степановича большим носом и квадратным подбородком, забыла добавить к этому высокий рост и мощную комплекцию. Попросту говоря, он выглядел типичным хлюпиком.

«Когда мы идем рядом, все вокруг думают, что я его тетушка», — подумала вдруг Светлана Анатольевна в самом начале их встречи и не могла избавиться от этой дурацкой мысли до сих пор.

Сергей Степанович помешал соломкой коктейль в высоком стакане и спросил:

— Как вам понравился Ахилл?

— Ахилл — не хил, — усмехнулась Светлана Анатольевна.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то этому Ахиллу только в стриптиз-баре выступать.

— Правда? А что, у него недостает мужественности?

— Да нет, мужественности у него в избытке. Но это не та мужественность, которая может вызвать у меня интерес. Она у него… — Светлана Анатольевна пожала плечами, — показная какая-то. А настоящая мужественность никогда себя не выпячивает.

— В чем же она тогда проявляется? — с любопытством и некоторой тревогой спросил Сергей Степанович.

— В поступках, во взгляде, в том, как мужчина держит себя с женщиной, в его манере разговаривать. Да во многом. Что-то вы покраснели, Сергей Степанович. Я что, смутила вас?

— Нет, но… — Сергей Степанович замялся.

— Что?

Он улыбнулся:

— Теперь я буду с удвоенным вниманием следить за своим взглядом и за своей манерой разговаривать.

— Хмурить брови и смотреть исподлобья, придавая лицу мужественное выражение?

— Да, точно. — Сергей Степанович улыбнулся. — Светлана Анатольевна…

Быстрова поморщилась:

— Хватит называть меня по отчеству. Давайте так. Я буду звать вас Сергеем, а вы меня — Светой. Или, если вас коробит такая фамильярность, Светлана.

— Хорошо… Света. Я, собственно, и хотел, но… Честно говоря, я не решался. У вас такой строгий вид.

— Это из-за очков. В них я похожа на злую учительницу немецкого языка.

Сергей Степанович усмехнулся:

— Точное сравнение. Помню, когда я учился в школе, у нас была… — Натолкнувшись на взгляд Светланы Анатольевны, он осекся. — Я хотел сказать, что черная оправа делает ваше лицо строгим. Я вообще всю жизнь боялся строгих женщин. Возможно, это идет из раннего детства. Когда я был в детском саду, наша воспитательница…

«Господи, и зачем только я согласилась на это свидание? — с тоской подумала Светлана Анатольевна, почти не слушая Сергея Степановича. — Теперь должна выслушивать его интимные признания, как будто у меня своих проблем мало. Еще минута — и он начнет рассказывать мне о своих сексуальных комплексах. Ну почему мне так не везет с мужиками?»

— Я вижу, вам не интересно, — обиженно сказал Сергей Степанович, заметив, что Быстрова думает о своем.

— Напротив, очень интересно.

— Но вы меня даже не слушаете.

— Слушаю. Так что там с вами приключилось после того, как вы переболели свинкой?

Сергей Степанович изумился:

— Какой свинкой?

— А разве вы не болели свинкой?

Он помотал головой:

— Нет, никогда.

— Но вы же сами только что сказали…

— Я? О, нет. Я только сказал, что в детстве у меня была морская свинка. А когда она умерла, я… — Сергей Степанович замолчал и вздохнул.

Светлана Анатольевна виновато улыбнулась:

— Простите меня, Сергей. Я сегодня слишком устала. Пожалуй, я пойду домой. А вы еще посидите. Вам нужно съесть все, что мы заказали.

— Одному мне это не под силу, — возразил Сергей Степанович.

— Вы уж постарайтесь.

Светлана Анатольевна поднялась из-за стола и сняла со спинки стула сумочку.

И тут Сергей Степанович решил доказать, что не только древнегреческий полководец Ахилл, но и он, бухгалтер книжного издательства «Заря», способен на мужественные поступки. Он порывисто схватил Быстрову за руку и притянул ее к своим губам.

Светлана Анатольевна опешила, а отважный бухгалтер, воспользовавшись заминкой, поцеловал ей руку, затем сжал ее в своих ладонях, поднял глаза и сказал дрогнувшим от чувств голосом:

— Света, мы еще увидимся?

— Да, наверное, — неопределенно ответила Быстрова. — Мир тесен, люди постоянно встречаются.

— Я не об этом. Я хочу встретиться с вами, понимаете? Встретиться, как встречались Парис и Елена, Ромео и Джульетта. И как…

— Как Отелло и Дездемона, — договорила за него Светлана Анатольевна. — Нет, Сергей Степанович, боюсь, что Дездемона из меня не получится. Впрочем, и вы не годитесь на роль Отелло.

— Это почему же? — обиделся Сергей Степанович.

— Вы для этого слишком интеллигентны.

Она высвободила руку из его сомкнутых ладоней. Сергей Степанович вздохнул:

— Вы правы, Светочка. Я типичный интеллигент, до мозга своих трухлявых костей. Но вы не правы в другом.

— В чем же?

— Вы думаете, что раз вы сильная женщина, то, соответственно, вам нужен и сильный мужчина. А сильного мужчину вы представляете себе амбалом с накачанными бицепсами и стальным взглядом.

— Звучит неплохо, — сказала Быстрова.

Степан Сергеевич покачал лысоватой головой:

— А тем не менее вы — простая женщина с тонкой, ранимой душой и желанием быть любимой. И мужчина вам нужен понимающий и любящий вас. Быть любимой — вот все, что вам нужно, Светлана Анатольевна. Только вы сами этого пока не понимаете.

— Спасибо, что просветили. Когда пойму, обязательно вам позвоню, — заверила бухгалтера Быстрова. — А сейчас мне пора. Приятно было познакомиться поближе. Прощайте.

«Может, я и правда, чего-то не понимаю? — думала Быстрова, шагая от кинотеатра к метро по аллее, усыпанной листьями. — Может, мне и впрямь нужен кто-нибудь вроде этого бухгалтера? Будет приносить мне кофе в постель, читать стихи, набирать ванну и массировать шею. Чем не жизнь?»

Она представила себе совместную жизнь с бухгалтером и невольно усмехнулась: «Да уж. У Ленки явно случился кризис жанра». Ленка, Елена Быстрова, была двоюродной сестрой Светланы Анатольевны. Пару лет назад она решила взять шефство над старшей сестрой, которая, по меткому Ленкиному выражению, «засиделась в старых девах, как незваный гость на кухне». С тех пор она с завидной регулярностью поставляла Светлане Анатольевне кандидатов в мужья. Светлана Анатольевна, как могла, открещивалась от этой радости; но иногда, после очередного приступа страха одиночества, давала слабину и соглашалась на встречу. А потом сама же об этом жалела, поскольку все Ленкины кандидаты были либо отставными офицерами, либо бывшими спортсменами, вздыхающими о былых победах и попивающими на досуге водочку. А досуга у них было много…

На этот раз Ленка подсунула Светлане Анатольевне интеллигентного тюфяка.

Светлана Анатольевна остановилась, сняла очки, протерла их салфеткой и снова надела. Взгляд ее упал на отражение в витрине магазина. Оттуда на Быстрову смотрела высокая, не совсем молодая и никогда не блиставшая красотой женщина в длинном бежевом пальто, с копной обесцвеченных волос и в очках, которые делали ее похожей на «злую учительницу немецкого языка».

— И ты еще выпендриваешься? — обратилась Светлана Анатольевна к своему отражению. — Сто лет в обед, а ты все еще ждешь принца на белом коне. Тоже мне спящая красавица!

— Тетенька, вам плохо? — услышала она у себя за спиной.

Светлана Анатольевна обернулась. Возле нее стоял мальчик в желтой курточке и красной шапочке, он испуганно смотрел на Быстрову. Она покачала головой:

— Нет, мальчик, мне хорошо. Мне очень хорошо.

— А почему вы плачете?

— Кто плачет? Я плачу? — Светлана Анатольевна шмыгнула носом. — Я не плачу. Я просто неудачно зевнула. Иди домой, мальчик. Будешь приставать к женщинам, когда вырастешь.

Мальчик удивленно моргнул, затем решительно покачал головой и заявил:

— А я не буду к ним приставать. Никогда.

— К таким, как я, конечно, — сказала Светлана Анатольевна. — Ну, иди.

Мальчик повернулся и резво побежал по аллее. Быстрова грустно посмотрела ему вслед, затем вытерла платком глаза, повернулась и собралась зашагать в другую сторону, но в этот печальный момент зазвонил ее мобильный.

— Слушаю вас.

— Светлана Анатольевна, здравствуйте! Сергеев вас беспокоит.

Сердце Быстровой забилось чуть быстрее, чем обычно.

— Да, Борис Сергеевич, слушаю вас.

— Вы сейчас свободны?

— Смотря для кого, — улыбнулась в трубку Быстрова.

— Вы не могли бы сейчас подъехать ко мне?

— Разумеется. Но мне понадобится полчаса на дорогу.

— В таком случае жду вас у себя в кабинете через полчаса.

Сергеев отключил связь. Светлана Анатольевна убрала телефон в сумочку, на губах ее застыла мечтательная улыбка, однако, взглянув на свое отражение в витрине магазина, Быстрова стерла улыбку с лица и пробормотала:

— Идиотка.

Быстрова работала в разведке много лет. Куда бы ни занесла судьба разведчика Сергеева, с ним рядом всегда находилась Светлана Анатольевна. Несмотря на то что она была моложе Сергеева и ниже его по званию (нынче Быстрова была полковником СВР), Борис Сергеевич никогда не обращался к ней на «ты» и всегда разговаривал с ней на равных — своим неизменно ровным и мягким голосом, при звуках которого на губах у Светланы Сергеевны появлялась мечтательная полуулыбка.

Первое время Светлана Анатольевна работала в оперативном управлении Службы внешней разведки — это ведомство планирует и осуществляет операции по всему миру. Отдел, в котором работала Светлана, назывался отделом технической службы. Поначалу она была простым фотографом — если, конечно, в разведке вообще бывают «простые» люди. Ее отдел чем-то напоминал тайные лаборатории в фильмах о Джеймсе Бонде. Начинала Светлана Анатольевна с организации скрытых съемок, усовершенствования микрокамер, вмонтированных в зажигалки и авторучки, обработки полученных изображений и тому подобных вещей.

Со временем деятельность отдела расширилась. Быстрова и другие сотрудники отдела отвечали не только за съемку, но и за создание подслушивающих устройств, а также за всю электронику, применяемую в процессе слежки; позже в ведение отдела передали и химическую лабораторию.

Когда Быстрова возглавила отдел, он превратился в мощную структуру с большим штатом сотрудников самых разных специальностей — от химиков до гримеров. Они создавали «жучки», конструировали миниатюрные батарейки, аппаратуру для микросъемки. Кроме того, в компетенцию отдела входило изготовление фальшивых документов и осуществление маскировки агентов.

Личным изобретением Быстровой был «химический маркер» (или, как шутливо называл его Борис Сергеев, «шпионский порошок») — химическое вещество, действующее на основе ультрафиолетовых лучей и позволяющее с большой точностью определять местонахождение агента.

Несмотря на то что должность заведующей отделом отнимала у Светланы Анатольевны много сил и времени (того самого времени, которого, по утверждению подруг, ей не хватало на организацию собственной личной жизни), работа Быстровой нравилась. Помимо чисто профессиональных пристрастий на то была и одна личная причина, о которой Светлана Анатольевна старалась думать пореже.

В кабинете Сергеева находилось несколько человек. Помимо тех, кого она знала и кому приветливо кивнула, было еще двое. Один — симпатичный мужчина лет сорока пяти, с серыми глазами и насмешливым лицом, другой — коренастый и рыжий, с пронзительным взглядом.

Борис Сергеевич представил ей незнакомцев:

— Вот, Светлана Анатольевна, познакомьтесь. Это Александр Борисович Турецкий, старший следователь Генпрокуратуры. Он будет отвечать за аналитическую работу.

Симпатичный встал, пожал Быстровой руку и с улыбкой сказал:

— Будем знакомы.

— А это — генерал-майор Грязнов, Вячеслав Иванович, — продолжил Сергеев. — Он представляет МВД. На его могучих плечах — вся оперативная работа.

Грязнов улыбнулся, отчего его суровое лицо посветлело и стало добродушным, и так же, как Турецкий, пожал ей руку.

На какое-то мгновение Быстровой стало неловко — все мужчины были старше ее по званию, не говоря уже о возрасте. Но решительный и ироничный характер Светланы Анатольевны не позволил смущению развиться.

— Приятно видеть, что в операции участвуют такие профессионалы, — вежливо сказала она и села на стул, который ей выдвинул Сергеев.

— Светлана Анатольевна, — вновь обратился к ней Борис Сергеевич, — с сегодняшнего дня вы будете работать в непосредственном контакте с Александром Борисовичем и Вячеславом Ивановичем. Они расскажут вам о предстоящей работе.

— Я готова слушать…

3

Светлана Анатольевна, несмотря на свой высокий статус, любила гримировать оперативников сама. «Чтобы не потерять мастерство», — говорила она окружающим; но на самом деле ей просто нравилось смотреть, как человек преображается на глазах. Иногда достаточно было одного легкого штриха, чтобы лицо человека изменилось до неузнаваемости. В этом было что-то мистическое; а порой воображение Быстровой разыгрывалось настолько, что ей начинало казаться, что она меняет не только внешность человека, но и его личность. Впрочем, все это было лишь игрой воображения.

Еще в детстве Светлана Анатольевна любила рисовать человеческие физиономии, а потом менять их, дорисовывая морщины, усы, очки и другие прически. С возрастом детская страсть переросла в искусство гримера.

— Ну что, Ахмед, расслабь лицо. Сейчас я из тебя настоящего кавказца сделаю!

Молодой оперативник, сидевший в кресле и стойко переносивший все пытки, которым подвергала его Быстрова, усмехнулся:

— Обижаете, Светлана Анатольевна. Я и так кавказец.

— Ты-то?

— Конечно! Я стопроцентный горец!

Светлана Анатольевна, продолжая работу, улыбнулась и весело сказала:

— Не обижайся, Ахмед, но от кавказца у тебя только нос. А на лице вместо суровости сплошная интеллигентность. Не дитя гор, а студент МГУ!

Оперативник качнул головой:

— Это пока я с вами говорю. А вот когда я «объект» перед собой увижу, у меня такая рожа станет, что хоть в фильмах ужасов ее показывай.

— Ну-ну. — Светлана Анатольевна отложила кисточку и придирчиво осмотрела лицо оперативника. — А что это за шрам у тебя на шее, Ахмед? От ножа, что ли?

Оперативник дернул уголком рта и нехотя объяснил:

— Да, было дело. Пару лет назад заложника одного из сарая выносил. Занес его за угол, а он мне вместо благодарности — ножичком по шее. Потом-то выяснилось, что это был один из террористов.

— Надо же, — наморщила лоб Быстрова. — И что, он удрал?

— Почему удрал? Нет. Это я потом увидел, что у меня кровью весь маскхалат залит, а поначалу даже боли не почувствовал. Так, обожгло только слегка…

Несколько минут спустя Быстрова доделала оперативнику лицо и полюбовалась проделанной работой.

— Теперь ты у нас вылитый абрек, — удовлетворенно сказала она.

4

Руслан Гатиев сидел за столиком в своей любимой закусочной возле гостиницы «Северная» в ожидании шашлыка. Шашлыки здесь были знатные, — пожалуй, самые сочные и мягкие во всей Москве; а исходящий от них аромат углей и дымка напоминал Гатиеву о склонах гор, о ручье с прозрачной водой, в котором они с отцом когда-то мыли руки, когда струйки крови расплывались в воде, розовели и закручивались в пенистые круги. А потом был шашлык из свежего мяса, на который сходилась вся деревня. Эх, было время, была жизнь…

Гатиев вздохнул. На душе у него было неспокойно. Он, как волк, чувствовал опасность всем своим существом. С утра Руслана Шамильевича не покидало ощущение, что за ним кто-то следит. Весь день он пытался определить, откуда исходит опасность, одновременно стараясь не совершать глупостей, и даже отменил две запланированные важные встречи, чтобы максимально обезопасить себя и своих партнеров. Однако к вечеру, изрядно устав от напряжения, он заставил себя успокоиться.

«Даже волков чутье иногда подводит, — сказал себе Гатиев. — А я всего лишь человек».

В закусочную он приехал один: человеческие лица надоедали Гатиеву за день. Заискивающие или недобро поглядывающие глаза, жирные, шевелящиеся рты, и — самое главное — их мысли. Нет, конечно же Гатиев не умел читать мысли людей, но он чуял их грязный запах. И от этого запаха ему к вечеру становилось дурно до тошноты. Поначалу Гатиев думал, что это болезнь, что во всем виноваты нервы, и даже немного волновался по этому поводу. Но однажды он прочел в какой-то умной книжке, что его болезнь называется «мизантропия» и что ею болели все великие люди. После этого он успокоился и возненавидел людей еще больше.

— Ваш шашлык, — сказал официант и поставил перед Гатиевым блюдо с сочной, ароматной бараниной, приправленной луком и зеленью. — Приятного вам аппетита, Руслан Шамильевич! Больше ничего не хотите?

— Спасибо, дорогой. Пока нет.

— Копченая говядина сегодня вкусная! Горячая, только с очага!

— Нет, дорогой, пока не надо.

— Если захотите еще что-то, только подайте знак.

— Хорошо.

Гатиеву было приятно, что официанты знают его в лицо. Это создавало ощущение хоть какой-то общности, круга людей, которые не только уважают его или боятся, но и искренне симпатизируют ему. Хотя Гатиев знал, что эта симпатия прямо пропорциональна щедрости чаевых, которые он оставлял после каждого своего прихода.

Едва Гатиев взялся за шашлык, как на его плечо легла тяжелая рука. Гатиев вздрогнул, быстро повернулся и машинальным движением сбросил руку незнакомца со своего плеча.

— Чего надо? — резко спросил он.

— Э, друг, зачем обижаешься? Сигарета есть у тебя?

— А у официантки спросить не пробовал?

— Зачем официантка, э? Я у брата спросил. Мы ведь все братья.

Гатиев достал из кармана пачку «Парламента» и протянул ее незнакомцу. Тот, пошатываясь, вытряхнул сигарету и вставил ее в рот. Бросил пачку на стол, наклонился и прикурил от свечки. Распрямляясь, он пошатнулся, и если бы Гатиев не поддержал его за локоть, точно бы растянулся на полу.

— Выпил — иди домой, — грубо сказал ему Гатиев. — Пусть русские по полу ползают.

Незнакомец криво ухмыльнулся:

— Слушай, друг, чего такой грубый, да?

— Я тебе не друг. Иди своей дорогой, парень.

Незнакомец осклабился еще больше:

— Обидеть хочешь, да? А я не обидчивый. Я вот лучше с тобой посижу, о хороших вещах поговорю.

Мужчина с грохотом выдвинул стул и нахально уселся за столик Гатиева:

— Ты откуда, брат?

— Вот черт, — процедил сквозь зубы Гатиев. — Не брат я тебе, понял? Иди с бараном побратайся.

— Э, зачем так говоришь? Нас тут мало, и мы должны помогать друг другу. Хочешь, я тебе баранины пришлю? Свежей, а! За бесплатно.

Гатиев поморщился:

— Зачем мне твоя баранина?

— Как зачем? Кушать будешь. Кушать и Рустама вспоминать.

— Какого еще Рустама?

— Как какого? Я — Рустам! Рустам Гаджиев. Тебя-то как зовут?

Гатиев сурово сдвинул черные брови:

— Меня не зовут, я сам прихожу. Послушай, Рустам, мне было приятно с тобой познакомиться, но я устал и хочу покушать один.

Несколько секунд незнакомец смотрел на Гатиева в упор налитыми кровью глазами, потом вздохнул и сказал:

— Странный ты. Разве горец может устать?

— Может, Рустам, может. Если работает, то может. А я работаю.

— Ладно, брат. Извини, если помешал. Думал, подружимся.

Незваный гость стал выбираться из-за стола, пошатнулся, чуть было не упал, но оперся ладонями об пол и удержался на стуле.

— Вот шайтан! — негромко ругнулся он, затем все-таки поднялся со стула и, слегка пошатываясь, направился к своему столику, за которым его ждали еще двое. Они были поглощены бурной беседой и, казалось, не обращали на своего приятеля никакого внимания.

Гатиев подал знак официанту, тот тут же подбежал к столику.

— Надумали насчет копченого мяса? — с приветливой улыбкой поинтересовался официант.

Гатиев покачал головой, показал на соседний столик и тихо спросил:

— Кто такие?

Официант глянул на веселую троицу и ответил:

— Не знаю, Руслан Шамильевич.

— Что, в первый раз?

— Может, и не в первый. Но то, что не из постоянных, это точно.

— Ингуши, да? — поднял брови Гатиев.

Официант виновато улыбнулся:

— Не знаю, Руслан Шамильевич. Я в национальностях не разбираюсь.

— Вы, русские, ни в чем, кроме водки, не разбираетесь, — досадливо произнес Гатиев.

Улыбка исчезла с лица официанта.

— Зря вы так, — негромко сказал он.

— Что?.. А, ты про это. Извини, не хотел тебя обидеть. Просто сгоряча сказал. — Гатиев достал из кармана полусотенную бумажку и сунул ее официанту в карман. — Держи, брат. И принеси еще одну порцию шашлыка. И воды.

— Как всегда, без газа?

Гатиев кивнул:

— Молодец, все без меня знаешь.

Когда официант ушел, Гатиев подцепил вилкой кусок подостывшего мяса, сунул его в рот и, методично работая массивными челюстями, покосился на соседний столик. Все трое, громко разговаривая и яростно жестикулируя, накачивались пивом. Гатиев прислушался к тому, что они говорят.

— Нет, слышишь, не так ты говоришь, Ахмед! — доказывал что-то маленький, приземистый, с седыми волосами. — Это они нам должны, а не мы им! Товар мы им отгрузили? Отгрузили. Теперь они нас кинуть хотят, да?

Он говорил по-русски, перемежая речь ингушскими словами.

«Ингуши», — сказал себе Гатиев.

Но тут заговорил другой, жилистый, с небритыми щеками, маленькими, глубоко посаженными глазами и суровой складкой между бровей:

— Ты сейчас как русский говоришь, Ибрагим. И там так же говорил. Как собака выл и скулил, а не как мужчина должен говорить.

«А этот чеченец», — сказал себе Гатиев, с удовольствием услышав родную речь.

— Завтра я поеду и поговорю с ними, — продолжил жилистый. — Увидишь, они меня послушают. А не послушают, я им все кишки выпущу, этим псам!

Жилистый сказал это негромко, но яростно, видимо, не опасаясь, что его кто-то услышит, так как говорил по-чеченски.

«Интересный тип», — подумал о нем Гатиев. Насколько он смог понять, мужчины говорили о какой-то сделке. Вроде бы кто-то их кинул или собирался кинуть. И если приземистый ингуш Ибрагим настаивал на том, что нужно обратиться в милицию, жилистый Ахмед, напротив, настаивал на самостоятельном разрешении конфликта и клялся один уладить проблему. «Вырвать им кишки, и делу конец», — угрюмо твердил он.

Третий участник попойки — тот, что приставал к Гатиеву с расспросами, — окончательно захмелел и лишь покачивался на стуле, не принимая участия в дискуссии.

В конце концов Гатиеву надоело следить за соседями, и он вплотную занялся свежей порцией шашлыка, которую поставил перед ним официант.

Вскоре с шашлыком было покончено. Гатиев вытер рот и руки салфеткой, выбрался из-за стола и направился в туалет. Он никогда не касался денег жирными руками, потому что считал это плохой приметой. Сумку и куртку Гатиев оставил на стуле. Он знал, что официанты проследят, чтобы его вещи никто не трогал.

Пока Гатиев стоял у писсуара, в туалет вошел жилистый чеченец Ахмед. Он встал рядом с Гатиевым, суетливо расстегнул ремень и, издав блаженный стон, принялся за дело. Ахмед был не только жилистым, но и высоким, а на шее у него Гатиев заметил небольшой шрам от ножа. У одного из дальних родственников Гатиева был похожий шрам от штык-ножа, только на плече.

Когда они переместились к кранам, Гатиев повернулся к Ахмеду и негромко сказал по-чеченски:

— Слышал, брат, проблемы у вас какие-то. С русскими, да?

— Да, есть немного, — неопределенно ответил Гатиеву Ахмед и спросил: — А ты кто, брат?

— Бизнесом тут занимаюсь.

— А-а.

Гатиев вытер руки одноразовым полотенцем, бросил бумажный комок в урну, затем достал из кармана визитку и положил ее на край раковины.

— Будут совсем большие проблемы — звони, — спокойно сказал он.

Ахмед взял с раковины визитку, пробежал глазами, усмехнулся и, не поворачиваясь к Гатиеву, сунул ее в карман. Потом разлепил губы и небрежно ответил:

— Будут — позвоню.

Вячеслав Иванович поднес телефон к уху и сказал:

— Слушаю.

— Товарищ генерал-майор, это Бекас. У нас все готово, — услышал он в ответ.

— Как все прошло?

— Более-менее. Сначала я ему сразу чип на ворот прицепил. Но он, гад, так резко плечом дернул, а потом еще и ладонью по плечу прошелся, что чип на пол упал. Прямо под стол. Я все боялся, что он его ногой раздавит, но нет, обошлось. Для проформы посидел с ним немного, а потом незаметно чипик подхватил и восвояси убрался. На обратном пути хотел вторую попытку сделать, но он за каждым моим движением следил. Мне даже в какой-то момент показалось, что он что-то учуял.

— Ну и?

— Да вроде не учуял.

— Так ты прицепил чип или нет?

— Нет. То есть — да. Только не я, а Ахмед. В туалете, возле раковины, когда они руки мыли.

— Думаешь, Гатиев не заметил?

— Не должен. Ахмед ведь в юности фокусником был, даже приз на областном выступлении получил. Как говорится, ловкость рук и все такое.

— Будем надеяться, что так. Это все?

— Нет. Гатиев ему визитку свою оставил. Сказал, мол, «если будут проблемы — обращайся».

— Клюнул, значит?

— Похоже на то. Хотя… черт его знает, товарищ генерал-майор. У него взгляд как прицел.

— Ладно, действуем по плану. До связи.

— До связи, товарищ генерал-майор.

5

Александр Борисович Турецкий сидел за столом у себя в кабинете, пил черный кофе и, время от времени потирая пальцами виски, просматривал расшифровки разговоров Гатиева. В руке у него был красный маркер. Встречая что-нибудь интересное, Александр Борисович делал на страницах пометки.

Минувшей ночью на Турецкого накатила бессонница, и он до рассвета лежал в постели, прислушиваясь к тихому дыханию жены, закинув руки за голову и разглядывая потолок. В голове вертелись неприятные мысли. Вечером жена Ирина вдруг заявила Турецкому, что он подлец, и что она больше не может жить с таким человеком под одной крышей. Сказано это было шутливым тоном, однако Александр Борисович заметил, как грозно блеснули глаза жены, и принял сказанную тираду всерьез. Слишком хорошо ему был знаком гневный огонек Ирининых глаз. Слишком хорошо он знал, в какое грозное пламя умеет превращаться этот огонек от одного неосторожного слова или жеста. Поэтому Александр Борисович сделал покорное лицо и ответил шутливо, тщательно подбирая слова:

— Чем же я заслужил такое, радость моя? Если я чем-то провинился, то заранее прошу простить меня, бо содеяно сие было не по злому умыслу, а токмо по неосторожности.

— Очень смешно, — фыркнула жена. — Ты что, и правда не понимаешь, за что я тебя так назвала?

Турецкий принялся ускоренно перебирать в голове варианты возможной своей вины. Однако в голову ничего не приходило. «Наверняка я забыл о какой-то чрезвычайно памятной дате», — подумал Александр Борисович. Он бы вспомнил, но Ирина не дала ему додумать мысль до конца.

— Ты так и не вспомнил? — грозно спросила она, и глаза ее потемнели так, что на какое-то мгновение Турецкому стало действительно страшно.

Александр Борисович решил смухлевать.

— Вот черт! — громко воскликнул он и хлопнул себя ладонью по лбу. — Болван я, болван! Как же я мог об этом забыть?

Ирина подозрительно сощурилась:

— И о чем же ты забыл?

— Как это о чем? — возмущенно отозвался Турецкий. — И ты еще спрашиваешь?! Да про это я должен был помнить в первую очередь. Я мог забыть побриться, надеть свежую рубашку, позавтракать, наконец! Но об этом… — Турецкий покачал головой. — Об этом — ни за что.

Некоторое время Ирина пристально на него смотрела, потом вздохнула и тихо сказала:

— О, Господи, Турецкий. Какой же ты подлец.

И больше она с ним не разговаривала. Турецкий так и не понял, в чем он провинился и о какой важной дате забыл на этот раз.

Задремать ему удалось лишь под утро. Два часа утреннего сна не принесли отдохновения. Унять грохотавший в голове молот не помогли даже две чашки крепкого кофе, выпитые одна за другой. Третья тоже не приносила результата. Лишь сердце стало биться сильнее, а в воспаленных веках появилось неприятное жжение. Однако Турецкий не сдавался.

Прочитанные листы, испещренные красным маркером, Александр Борисович откладывал на край стола, чтобы позже вернуться к ним и обдумать, если, конечно, они того заслуживали.

ОТЧЕТ № 8.

21 ч. 03 мин.

Объект вошел во второй подъезд жилого пятиэтажного дома по адресу 4-я ул. Марьиной Рощи, 9/11

РАСШИФРОВКА.

(Звонок. Еще один звонок. Покашливание. Скрип открываемой двери.)

Неизвестный. О, какие люди! Здорово, приятель!

Гатиев . Здравствуй, Иван.

Неизвестный. Проходи, проходи.

(Шорохи.)

Неизвестный. Давненько ты не приходил. Что, не было желания расслабиться?

Гатиев . Я не напрягался.

Неизвестный. Как скажешь. Чай, кофе, коньяк?

Гатиев. Нет. Ничего не хочу. Где Стелла?

Неизвестный. Да здесь, здесь твоя Стелла. Ждет уже. Лавэ на выходе, как всегда. Успеха!

(Звук шагов и скрип отпираемой двери.)

Гатиев. Здравствуй, золотко!

Неизвестная. Здравствуй, Русланчик! Здравствуй, дорогой! Дай я тебя поцелую!

(Шорохи.)

Неизвестная. Фу, какой ты колючий.

Гатиев. Зачем так говоришь, а? Сегодня утром брился. Вот, даже порезался.

Неизвестная. У ты бедненький… (неразб.) Ты так быстро зарастаешь, что тебе нужно бриться два раза в день. Хотя ты мне и таким нравишься.

Гатиев. Нравлюсь, говоришь? Ха. Может, мне вообще бороду отпустить?

Неизвестная. Нет, зайчик, борода тебе не пойдет. С бородой ты будешь похож на горца.

(Шорохи.)

Гатиев. Что плохого в горцах?

Неизвестная. А что в них хорошего?

Гатиев. Горцы свободны и независимы.

Неизвестная. Животные тоже свободны и независимы. А эти твои горцы — дикари, носятся по своим горам, как горные козлы…

Гатиев. Ты кого козлом назвала, сука?

(Шорохи. Женский крик.)

Неизвестная. Сволочь черномазая! Ты чего это руки распускаешь, а? Я тебе покажу, как девчонок бить! Иван! Иван!

(Шум открываемой двери. Шаги.)

Гатиев. Стой, где стоишь, Иван!

Неизвестный. Убери железку.

Гатиев. Я сказал: стой, где стоишь.

(Шорохи.)

Неизвестный. Все — стою, стою. И что дальше? Убьешь меня, что ли? Из-за шлюхи?

Гатиев. Уйди от двери. Я ухожу.

Неизвестная. Вали отсюда, урод! Вали и сдохни в своей Чечне!

Гатиев. Сдохну, золотко. Все мы сдохнем. И я, и вы. Но вы раньше, ясно?

Неизвестный. Стелла, помолчи… Видишь, она уже молчит. Я отошел от двери, можешь идти.

(Шорохи. Шаги.)

Турецкий устало отложил отчет, зевнул, откинулся на спинку стула и, закинув руки за голову, сладко, до хруста в суставах потянулся.

— Рехнешься тут с этими расшифровками, — негромко посетовал он.

Затем закурил, пододвинул к себе телефон, снял трубку и набрал номер Меркулова.

— Да, — отозвался тот.

— Здравствуй, Константин Дмитриевич. Быстро трубку снимаешь, прямо как молодой. Как дела?

— А, аналитик. Привет! Рад слышать. Дела как сажа бела. А у тебя чего голос такой вялый? Опять бессонница?

— В точку! — восхитился Турецкий.

— И небось сидишь над бумагами и глотаешь литрами кофе?

— Ты что, установил у меня в кабинете камеру слежения?

— Вот еще! Знаешь, сколько стоит одна такая камера? Ты за всю жизнь не заработал. — Голос Меркулова звучал бодро и насмешливо.

— Смейся, смейся. Обидеть художника может каждый. А вот помочь ему материально… — притворно-расстроенно вздохнул Турецкий и перешел к делу. — Ладно. Слушай, читаю сейчас отчеты по Гатиеву, и у меня складывается впечатление, что мы взялись не за того парня.

— Вот как? А что там?

— Да сплошные, понимаешь, кабаки да бордели. Плюс для разнообразия поход в казино.

— А чего ты хотел, суббота ведь, — резонно ответил Меркулов. — Выиграл хоть?

— Кто?

— Гатиев, не ты же.

— Проиграл. — Беседуя с Меркуловым, Турецкий перебирал отчеты, которые ему еще предстояло изучить. — Оставил триста баксов на «блекджеке» и ушел счастливый. Даже поблагодарил крупье — хорошо, дескать, отдохнул.

— Завидуешь?

— Еще бы. Слушай, может, и мне попробовать, а? Он отдохнул, может, и у меня получится?

— Конечно, попробуй. Проиграешь баксов сто, отыграешь назад пятьдесят — разменяешь на мелочь и придешь с мешком к жене. Как Дед Мороз. То-то она рада будет. Только на больничный потом не рассчитывай, не оплачу, — рассмеялся Константин.

— От тебя дождешься. Вообще-то я… Стоп. — Александр Борисович прищурился на лист бумаги, который держал в руке. — А вот это уже интересно.

— Что там у тебя?

— Читаю один из отчетов.

— То-то я слышу — страницы шуршат. И на что же ты набрел? — заинтересованно спросил Меркулов.

— Могу зачитать. Тут немного.

— Что ж, зачитай. Желательно по ролям и с выражением.

— Ладно, слушай. Итак, я начинаю.

Гатиев. Здравствуй, дорогой.

Неизвестный. Здравствуй, коли не шутишь. Давно жду твоего звонка. Ты сейчас в Москве?

Гатиев. Да, в Москве.

Неизвестный. И как… м-м… наши дела?

Гатиев. Да все нормально, если брать в целом. А детали надо обсудить.

Неизвестный. Да, надо. Продуманные детали — это пятьдесят процентов успеха. Когда ты хочешь встретиться?

Гатиев. Завтра.

(Пауза.)

— Что? — не понял Меркулов.

— Я говорю — пауза! Я бы изобразил тебе ее от первого лица, но не знаю как.

— А-а. Ну, давай дальше.

Неизвестный. Хорошо. Я позвоню тебе завтра утром и уточню место.

Гатиев. Сейчас скажи.

Неизвестный. Извини, сейчас не могу. У меня на завтра запланированы неотложные дела, не знаю, куда они меня забросят.

Гатиев. Надо, чтоб забросили подальше от города. Там тишина, воздух, можно говорить.

(Пауза.)

Неизвестный. Понял. Хорошо, я подумаю. До десяти утра не исчезай. Будь в зоне досягаемости, чтоб я дозвонился.

Гатиев. Захочешь — дозвонишься.

Неизвестный. Ну, все?

Гатиев. Все.

Неизвестный. Тогда бывай.

— Ну и что же тут тебя заинтересовало? — удивился Меркулов. — Человек встречается с коллегой или партнером по бизнесу. На природе, под водочку и шашлыки. Это не запрещено.

— Вообще-то запрещено. За распитие спиртных напитков в публичном месте в наше время и штраф можно схлопотать нешуточный. Но заинтересовала меня последняя фраза Гатиева. Слушай внимательно, читаю:

Гатиев . Бывай, Владлен!

(Конец разговора.)

— Ну, как тебе?

— По-моему, ты намекаешь на Альхарова.

— Удивительно тонкое наблюдение, — иронично прокомментировал Турецкий.

Меркулов подумал и сказал:

— В принципе этого и следовало ожидать. Если верить нашему агенту, внедренному в «Омегу», Копылов пляшет под дудку Альхарова. А раз так, то он и с Халидом аль-Аделем встречался по его указанию.

— То-то и оно, старик, то-то и оно.

— Интересная намечается диспозиция, — хмыкнул в трубку Меркулов. — Кстати, как идет «прослушка» самого Альхарова?

— Идет потихоньку. Кстати, сейчас просмотрю отчеты по нему. Если расшифровки совпадут, значит, мы на правильном пути.

— Давай. И смотри не усни там.

— Постараюсь, — поморщился Турецкий и повесил трубку.

Разговор с Гатиевым подействовал на Владлена Владленовича Альхарова угнетающе. Он всегда относился к звероподобному чеченцу настороженно, не без оснований подозревая, что при всей своей внешней приветливости Гатиев — человек с «двойным дном» и что главное для Гатиева — это его собственная выгода. «Сегодня он нам руки жмет, а завтра глотки перережет», — думал о Гатиеве Альхаров.

Поговорив с Гатиевым, Владлен Владленович пробежался пальцами по клавиатуре телефона и, откинувшись на сиденье автомобиля, вновь приложил трубку к уху. Ждать пришлось долго. Он уже хотел отключить связь, но тут ему ответили.

— Да, — отозвался тягучий, тяжелый басок.

— Рыцарь… — Альхаров инстинктивно глянул в окно и плотнее прижал трубку к уху. — Рыцарь, мне только что звонил наш общий друг.

— И что?

— Он хочет встретиться. Завтра. Желательно за городом.

— Так, — пробасил собеседник Альхарова. — И что?

— Ты должен присутствовать на этой встрече.

— Разумеется, — согласился обладатель баса. — Раз должен — значит, приеду.

— Тогда подъезжай завтра, часикам к… — Альхаров наморщил лоб. — Часикам к двум ко мне на дачу. Там и поговорим.

Некоторое время обладатель баса размышлял, затем прогудел:

— В два не могу. Давай в три.

— Хорошо, в три. — Альхаров нервно передернулся. — Только обязательно приезжай, понял?

— Сказал же — приеду. Только ты там подготовь все… Чтобы шашлычки, вино…

Альхаров брезгливо поморщился:

— Тебе бы только жрать, Рыцарь.

— Брось. За стаканом вина да в приятной обстановке любые вопросы быстрее решаются. Тем более — важные.

— Да, ты прав. Хорошо, жду тебя в три. Постарайся не опаздывать.

— Заметано.

Загородный дом Альхарова напоминал средневековую крепость. Двухэтажный особняк был выложен из рыжевато-бурого кирпича и угрюмо взирал на гостей маленькими окнами, затянутыми тонированным стеклом, как глаза инвалида пленкой катаракты. Высокий забор, окружающий дом, также был кирпичным; тех, кому удавалось миновать черные железные ворота забора, дом встречал неприветливо. От массивной дубовой двери веяло основательностью и скрытой угрозой, как, впрочем, и от всего здания в целом. Оно словно бы говорило: «Проходи мимо, приятель, не задерживайся, иначе…» О том, что могло случиться в противном случае — страшно было даже подумать.

Впрочем, сегодняшних гостей Альхарова вид особняка совершенно не пугал. Похоже, они чувствовали себя под его угрюмой защитой вполне комфортно и даже уютно.

Гостей было двое. Руслан Гатиев сменил дорогой пиджак на свитер, а брюки на черные джинсы, сразу став похожим на торговца яблоками и мандаринами. Однако его взгляд был по-прежнему полон задумчивой жестокости, как взгляд палача, осматривающего связанную жертву и решающего, с чего начать пытку. При этом смотрел Гатиев не куда-то в пространство, а на сутуловатую спину Альхарова, который возился у мангала с шашлыками.

Вторым гостем Альхарова был невысокий, но чрезвычайно широкоплечий мужчина с квадратным подбородком и толстыми надбровными дугами. Когда-то сломанный и кривовато сросшийся нос придавал ему сходство с боксером. Он сидел в плетеном кресле с сигарой в зубах и задумчиво пускал дым.

Владлен Владленович тем временем перевернул шашлыки, держа их за витые ручки шампуров, и с удовлетворением оглядел сочные подрумянившиеся кусочки мяса.

— Рассолом их полей, а то сухими будут, — пробасил широкоплечий и выпустил изо рта облако терпкого дыма.

— Не учи отца отжиматься, — сердито ответил Альхаров; он терпеть не мог, когда ему мешали.

Руслан Гатиев усмехнулся, скептически цыкнул языком и сказал:

— Нет, не умеете вы, русские, шашлыки делать. В чем ты его вымачивал, Владлен?

— В рассоле, в чем еще?

— А какой у тебя рассол был?

— Обыкновенный, из уксуса.

— Вот. — Гатиев поднял палец, и тяжелый золотой перстень ярко блеснул на солнце. — А мясо нельзя поливать уксусом, потому что уксус убивает вкус и аромат мяса.

— Глупости, — парировал Альхаров. — Уксус подчеркивает вкус мяса. Рыцарь, скажи!

— Согласен, — кивнул басовитый с квадратным подбородком. — Без маринада мясо пресное.

— Э, что вы понимаете, а? — поморщился чеченец. — Мясо должно мариноваться в собственном соку, в перце и в луке. Только тогда у мяса будет вкус. А уксус его убивает.

— Ладно. Хватит о шашлыке. — Альхаров вытер руки полотенцем, аккуратно повесил его на крюк, затем отошел от мангала и уселся в кресло. — Вернемся к нашим баранам. К тем, которых мы будем «стричь» в театре. Прежде всего я хочу сказать, что дело мы задумали очень рискованное. Одна маленькая ошибка может погубить всю операцию.

Гатиев скривил лицо:

— Владлен, ты слишком многого боишься.

— Операция должна быть продумана до мельчайших подробностей, — не согласился Альхаров.

— Она и будет продумана, — пробасил человек с квадратным подбородком. — Если мы решим заняться театром, то продумаем все до мелочей. Ты же знаешь, Владлен, я никогда не берусь за дело, пока все не спланирую.

— Знаю, Рыцарь, знаю. В тебя-то я верю… — Альхаров сделал упор на последней фразе и стрельнул глазами в Гатиева.

Гатиев понял Альхарова с полуслова. По его темным губам скользнула усмешка.

— Зря ты это, Владлен. Я никогда не подставляю партнеров. Скорее сам подставлюсь. Это мой принцип.

«Ну да, конечно», — подумал Альхаров, но вслух ничего не сказал.

— Рыцарь, а ты как думаешь? — обратился он к человеку с квадратным подбородком.

— Я же сказал, идея мне нравится, — ответил тот. — Конечно, все это сильно смахивает на авантюру. Но, с другой стороны, «глаза боятся, а руки делают», так ведь? Власть не ожидает удара с этой стороны, и мы можем это использовать . Им и в голову не придет, что кто-то может на такое решиться. С их точки зрения, это просто бред. Я и сам вначале так подумал.

«И был недалек от истины», — хотел сказать Альхаров, но не успел.

— Рыцарь правильно говорит, — веско сказал Гатиев. — Менты охраняют метро и базары, но они не ждут, что мы придем в театр. Пока они защищают руки и ноги, мы ударим в самое сердце.

— Не знаю, не знаю… — пробормотал Альхаров.

Чеченец внимательно на него посмотрел и сказал:

— Знаешь что, Владлен, в последнее время ты стал слишком нерешительным. Что с тобой происходит? Уж не влюбился ли ты?

— Не говори чепухи, — нахмурился Владлен Владленович.

Гатиев плотоядно улыбнулся:

— Почему чепухи, э? Мужчина должен любить женщин. И чем чаще, тем лучше. Но он не должен терять из-за бабы голову, иначе… — он красноречиво развел руками.

— На что это ты намекаешь? — подозрительно сощурился Альхаров.

— Ни на что. Просто так говорю. Что ты сердишься, э? Закрутил роман — и молодец. Девка красивая — грудь, ноги, попа — все при ней. Я бы и сам голову потерял. А имя-то какое — Элеонора!

Альхаров побледнел.

— Я что-то не понял… — медленно, сквозь зубы проговорил он. — Ты что, следишь за мной, что ли?

— Зачем следить, э? Просто присматриваю. Ты ведь мне не чужой человек. Ты мне товарищ, а товарищи должны заботиться друг о друге, правильно я говорю? Я присматриваю за тобой, ты — за мной. Значит, оба мы под присмотром. Так, Рыцарь?

Человек с квадратным подбородком хмыкнул в ответ.

— Вот видишь, и Рыцарь согласен, — улыбнулся Гатиев. — И потом, Большой Брат присматривает за всеми нами. Ему не понравится, если мы провалим дело.

Альхаров смотрел на Гатиева, хрипло дыша и свирепо вращая глазами.

— Ты не обижайся, Владлен, — добродушно обратился к нему Гатиев. — Я ведь ничего против тебя или этой Элеоноры не имею. Но у нас с тобой общий… э-э… бизнес. А пока он общий, мы с тобой — как один человек с двумя головами. Поэтому мы должны знать друг о друге все. Что станет, если каждая голова будет жить своей жизнью? Все тело может порваться, да?

— Что ж ты теперь, со свечкой ко мне под одеяло полезешь? — прошипел Альхаров.

— Зачем мне твое одеяло? Спи спокойно, с кем хочешь и когда хочешь. Только лишнего не болтай. Красивая баба даже самого сильного мужчину может сделать слабым и болтливым. Вот и все, что я хотел сказать. Помни об этом, Владлен. Ну вот, я все сказал. Теперь можем вернуться к нашему делу.

— Давно пора, — кивнул Квадратный Подбородок. — Я уж думал, мне вас разнимать придется. Кстати, насчет женщин… — Он мило улыбнулся чеченцу: — Вчера вечером в Марьиной Роще какой-то чеченец пытался зарезать проститутку и ее сутенера. Ты случайно не знаешь, кто это мог быть?

Гатиев ощерил белые зубы.

— Ах, шайтан! — с деланным восторгом воскликнул он. — Вот это профессионал! Видишь, Владлен, как работают настоящие профессионалы? Все видит! Все знает!

Человек с квадратным подбородком насмешливо поклонился:

— Спасибо за комплимент, партнер. Думаю, теперь мы твердо запомним, что нужно быть осторожнее и что мы… — Он вдруг приподнял голову и настороженно принюхался. — Владлен, а ты про шашлыки не забыл?

— Вот черт! — Альхаров соскочил с кресла и кинулся к мангалу. Движение его было слишком порывистым — нога Владлена Владленовича зацепилась за ножку кресла, кресло дернулось и ударилось о стол, да так сильно, что фарфоровая ваза, стоявшая на столе, опрокинулась и рухнула на пол, разлетевшись на куски.

Альхаров разразился бранью, затем яростно плюнул на черепки, ударил по ним ботинком и лишь затем продолжил свой путь к мангалу.

Гатиев грустно посмотрел ему вслед, покачал головой, прицокнул языком и тихо произнес:

— Я всегда говорил, что русские не умеют готовить шашлыки.

6

«— Ах, шайтан! Вот это профессионал! Видишь, Владлен, как работают настоящие профессионалы? Все видит! Все знает!

— Спасибо за комплимент, партнер. Думаю, теперь мы твердо запомним, что нужно быть осторожнее и что мы… Владлен, а ты про шашлыки не забыл?

— Вот черт!»

Раздался грохот и шум, и на этом запись прервалась.

Быстрова щелкнула по клавиатуре компьютера и сказала:

— Это все. Расшифровку этой записи вы уже читали, теперь услышали оригинал. К сожалению, это все, что нам удалось записать. Мы вмонтировали чип в вазу. По всей вероятности, Альхаров опрокинул ее, и чип отлетел в сторону.

— Но ведь чип все равно должен работать?

Светлана Анатольевна поправила пальцем очки и вздохнула:

— По идее, должен. Но там вокруг мокрая трава — дождь ведь недавно прошел. А на бетонной площадке, там, где стол стоит, — лужи. Вот чип и вышел из строя.

— Скверно, — сказал Турецкий и побарабанил пальцами по крышке стола. — Очень скверно.

— Если бы чип накрылся на десять минут раньше, было бы еще хуже, — резонно заметила Быстрова.

— Да-а, — раздумчиво протянул Турецкий. — Интересно, о каком театре шла речь? И что они задумали?

— Гатиев сказал, что удар будет нанесен в самое сердце, — сказала Светлана Анатольевна. — Думаю, речь идет о центре Москвы.

— Ценное наблюдение, — хмыкнул Александр Борисович. — Но, к сожалению, в центре Москвы не один театр, а множество. МХАТ, Большой театр и потом этот, как его… Э-э… — Турецкий задумался, вспоминая, но затем улыбнулся и махнул рукой: — Всех и не перечислишь.

— Я смотрю, у вас обширные познания в области театрального искусства, — иронично заметила Быстрова.

— Стараюсь быть в курсе, — в тон ей ответил Александр Борисович. — И все-таки мы обязаны выяснить, какой театр они избрали своей целью. Озадачьте ваших ребят.

— Они уже несколько дней озадаченные ходят, — сказала Быстрова. — Между прочим, один из них сильно покалечился, когда перелезал через забор на дачу Альхарова, — проткнул штырем ногу. И тем не менее продолжил работу. И даже следы за собой замел.

— Похвально, но работу принято оценивать по результатам, а не по затраченным усилиям. Слишком многое поставлено на карту, Светлана Анатольевна, — отметил Турецкий.

— Да, вы правы. Кстати, вы читали последний отчет по банкиру Копылову?

— Угу.

Быстрова озабоченно сдвинула брови:

— Вчера вечером он заезжал в фонд «Духовный Ренессанс» и пробыл там почти полчаса. Я пыталась навести справки. Фонд этот образован меньше года назад, занимается совместными российско-французскими проектами. Директор — гражданин Франции. В принципе ничего странного в этом визите нет — Копылов для поддержания своего реноме иногда занимается благотворительностью. Не то чтобы часто, но…

— Вас что-то насторожило в этом визите? — быстро спросил Турецкий.

— Мне кажется, вам стоит туда заехать. Осмотреться и все такое. — Быстрова пожала плечами.

— Я сегодня буду в том районе, — сказал Александр Борисович. — Если удастся вызвонить руководителей фонда и договориться о встрече, заеду.

— Вам понадобится легенда, — сказала Светлана Анатольевна.

Турецкий кивнул:

— Она у меня есть. Я назовусь бизнесменом Козловским. Имя оставлю свое — Александр Борисович. У меня есть соответствующее удостоверение и несколько визиток.

— И кого будет представлять ваш Козловский? — улыбнулась Светлана Анатольевна.

— Мой Козловский — представитель промышленно-финансовой компании «Пересвет», — объяснил Александр Борисович.

— И она существует?

— Угу. У меня там есть хорошие знакомые. Если кому-то вздумается меня проверять, там подтвердят. А насчет театра… Светлана Анатольевна, не мне вам объяснять, как это важно.

— Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы прояснить ситуацию, — твердо сказала Быстрова. — Разрешите идти?

Турецкий изумленно воззрился на нее.

— Зачем же так официально? — с мягким упреком сказал он.

— Привычка, — объяснила Светлана Анатольевна. Она хотела что-то добавить, но тут в дверь кабинета постучали.

— Да! — отозвался Турецкий.

Дверь открылась, и на пороге появился коренастый мужчина с загорелым лицом. Под мышкой у мужчины была бумажная папка. Он улыбнулся и спросил:

— Не помешаю?

— Нет, Вить. Заходи!

Загорелый закрыл за собой дверь и прошел к столу.

— Вот, Светлана Анатольевна, познакомьтесь. Этого красавца зовут Виктор Солонин. Он помощник министра МВД и мой старый друг. С сегодняшнего дня он работает с нами.

«Красавец» усмехнулся, протянул Светлане Анатольевне руку и коротко произнес:

— Солонин.

— Быстрова, — представилась женщина, пожав протянутую руку. — Светлана. Анатольевна.

— Приятно познакомиться, Светлана Анатольевна. Много о вас слышал.

— От кого? — удивленно вскинула брови Быстрова.

— О вашем мастерстве легенды ходят. — Тут Солонин, смущенно кашлянув в кулак, спросил: — Скажите, а это правда, что однажды вы за полчаса превратили здоровенного оперативника в изящную девушку и что он… то есть она выступила на конкурсе красоты и даже получила какой-то приз?

Светлана Анатольевна покачала головой:

— Не совсем так. Во-первых, это был конкурс красоты среди трансвеститов. Во-вторых, я не Господь Бог и не пластический хирург, чтобы превращать мужчин в женщин и наоборот. Я лишь создаю иллюзии. Как любой театральный гример.

— Светлана Анатольевна прибедняется, — весело сказал Турецкий. — Она настоящая волшебница! Видел бы ты, какие колоритные абреки выходят из-под ее руки.

Быстрова посмотрела на Александра Борисовича, недовольно поджав губы, но ничего не сказала.

— Светлана Анатольевна, — обратился к ней Турецкий, — я поручил Виктору выяснить, кто такой Рыцарь. И, если вы не торопитесь, мы можем вместе послушать его доклад.

— Я не тороплюсь, — ответила Быстрова.

— Тогда приступай, Вить.

Солонин сел за стол, достал из папки лист бумаги, положил его перед собой и сказал:

— Все оказалось не так сложно, как мы думали. Поскольку Альхаров бывший чекист, прежде всего я решил проверить его старые связи. Наш Рыцарь — это полковник ФСБ Ростислав Вадимович Рыцарев. Ему сорок семь лет. Женат. Детей нет. Год назад занял должность начальника отделения спецслужбы московского управления ФСБ, осуществляющего охрану кремлевской связи. Если верить характеристикам, то он честный и ответственный служака. Особых скачков в карьере не было, продвигался по служебной лестнице медленно и упорно. Когда-то работал вместе с Альхаровым, пока того не вышибли из органов.

— А кто у него жена? — поинтересовалась Светлана Анатольевна.

Турецкий и Солонин усмехнулись; заметив их усмешки, Быстрова слегка покраснела и быстро сказала:

— Я не из досужего любопытства спрашиваю. Иногда какая-нибудь незначительная мелочь может прояснить ситуацию.

— Разумеется, — кивнул Солонин. — Правда, жену Рыцарева мелочью не назовешь. Я видел в деле ее фотографию. Особа крупная и, что называется, ядреная. Она на десять лет младше мужа, зовут ее Анастасия. Больше о ней ничего не известно.

— А почему у них нет детей? — спросила Быстрова.

Солонин пожал плечами и ответил:

— История об этом умалчивает.

— Очень неблагоразумно с ее стороны, — нахмурилась в ответ Светлана Анатольевна.

— Ладно, — примирительно сказал Турецкий, — жену Рыцарева мы обсудили, теперь давайте обсудим самого Рыцарева. Ясно, что с Альхаровым его объединяет не только прошлое, но и настоящее.

— Простую дружбу мы сразу исключаем? — уточнила Быстрова.

— Дружбу? — Турецкий закурил. — Вряд ли Рыцарев стал бы компрометировать себя дружбой с таким человеком. Да и встречались они тайком. — Турецкий покачал головой. — Нет. Если что-то их и объединяет, то только общее дело. И дело это, судя по репликам наших фигурантов, нешуточное. «Ударим в самое сердце» — так сказал Гатиев.

— Оно не только серьезное, но и крайне дерзкое, — заметила Светлана Анатольевна. — Помните, что сказал Рыцарев? Он сказал, что властям и в голову не придет, что кто-то может на такое решиться. И что, с точки зрения властей, это просто бред.

— Может, они и впрямь решили сделать подкоп под Кремль? — усмехнулся Александр Борисович. — Ведь именно об этом бредил Али Алиев в гостях у Пташки Божьей. В любом случае работы у нас с вами непочатый край, а времени мало. Итак, я подведу итог. Виктор, нужно узнать следующее: во-первых, почему Рыцарев водит дружбу с Альхаровым и что их связывает. Во-вторых, что общего у Рыцарева с чеченцем Гатиевым. В-третьих, как вообще живет Рыцарев, где он бывает, с кем встречается.

— Сделаем, — кивнул Солонин. — Пара моих ребят уже сели Рыцареву на хвост. Правда, следить за ним чрезвычайно трудно: он хороший профессионал, и чутье у него отменное. Если он заметит наблюдение, то легко уйдет от «наружки». И кстати, Александр Борисович, нужно будет уладить дела с прослушиванием его телефонов.

— Я этим займусь, — сказал Турецкий. Он посмотрел на Быстрову — та задумалась, уставившись в одну точку. — Светлана Анатольевна, что это у вас такое озабоченное лицо?

— Что? — встрепенулась она. — А, лицо. Мне тут, пока я вас слушала, пришла в голову мысль.

— Поделитесь ею с нами?

— Обязательно. Недавно наша лаборатория разработала маркер — химический порошок, серый и незаметный; если нанести его на одежду человека, то потом можно с большой точностью определить его местонахождение. Вот я и подумала, что будет полезно пометить этим порошком Рыцарева. Вы ведь сами говорите, что от слежки он, скорей всего, ускользнет. Но с маркером на одежде мы легко отследим его перемещения.

— А что, хорошая идея, — одобрил Солонин. — Как думаете, Александр Борисович?

— Идея отличная. Светлана Анатольевна, вы найдете время, чтобы обучить Виктора и его коллег работе с этим маркером?

— Да, конечно. Это не займет много времени.

— В таком случае приступайте.

7

Здание фонда «Духовный Ренессанс» находилось неподалеку от станции метро «Тимирязевская». Через полчаса блужданий по дворам Турецкий вышел к нужному дому, однако вопреки ожиданиям никакой вывески не увидел. Лишь подойдя к одному из подъездов дома вплотную, Александр Борисович увидел маленькую синюю табличку с позолоченными буквами:

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ФОНД

«ДУХОВНЫЙ РЕНЕССАНС»

Александр Борисович нажал на кнопку звонка. Ответа не последовало. Он нажал еще раз — тот же результат. Турецкий собрался уж было проверить дверь на прочность парой хороших ударов ногой, однако это не потребовалось. За спиной у важняка раздался скрип тормозов.

Из подъехавшего серого «опеля» выбрался высокий изящный брюнет в сером пальто. Захлопнув дверцу, он поставил машину на сигнализацию, спрятал брелок в карман пальто, затем подошел к Турецкому, улыбнулся и протянул ему руку:

— Александр Борисович Козловский, я полагаю?

Мужчина говорил с акцентом, слегка грассируя.

— Здравствуйте, — ответил Турецкий, пожимая протянутую руку. — Вы Жан-Луи Селин?

Изящный кивнул:

— Да, так есть. Только не Селин, а Селън. Ударение на втором слоге. Вы приехали немного рано, чем мы договаривались.

Турецкий посмотрел на часы и сказал:

— На две минуты.

— Вот видите, — улыбнулся Селин.

Мсье Селин достал и приложил к замку магнитный ключ — и дверь с тихим писком приотворилась. Мсье Селин сделал рукой приглашающий жест и сказал:

— Прошу!

— Мерси, — ответил Турецкий и вошел в темный холл фонда.

Через пару минут мсье Селин ввел важняка в свой кабинет, на двери которого значилось:

Директор фонда Ж.-Л. Селин

Прием по понедельникам, средам и пятницам

— Мы сегодня нет работы, — сказал мсье Селин. — Я приехал специально, чтобы говорить с вами.

— Я польщен, — ответил Турецкий, усаживаясь в предложенное французом кресло.

— Кофе, чай, коньяк?

— Кофе с коньяком, если можно.

— Можно, — кивнул француз, — но вы должны чуть-чуть подождать. Секретарша сегодня выходной. Я буду иметь особую приятность обслужить вас сам.

С этими словами мсье Селин вышел из кабинета.

Вскоре он вернулся с подносом, на котором стояли две чашки кофе и вазочка с круассанами.

— Прошу к столу! — сказал мсье Селин с доброжелательной улыбкой.

Кофе оказался крепким и вкусным. Коньяку в чашке было ровно столько, сколько должно быть — ни каплей больше, ни каплей меньше.

— Славный кофе, — похвалил Александр Борисович, глядя на француза.

Лицо мсье Селина вновь осветилось улыбкой.

— О! Я вижу, вы понимаете толк в кофе! В России это редкость. — Француз с явным удовольствием отпил из своей чашки и сказал: — Вы хотели поговорить со мной, Александр Борисович. Можно я узнать о чем?

— Руководство компании «Пересвет», которую я представляю, поручило мне узнать подробнее о вашем фонде.

— Насколько я понимаю, этот интерес не праздный?

Турецкий покачал головой и сказал:

— Отнюдь. Мы постоянно принимаем участие в благотворительных проектах.

— Да-да, — кивнул француз, — я слышал о ваш компания. И то, что я слышал, — хорошо. О, пардон! Если хотите курить — курите!

Мсье Селин пододвинул к Турецкому небольшую бронзовую пепельницу, сделанную в виде обнаженной девушки, сидящей на берегу маленького озера. Поза, в которой она сидела, была весьма фривольной. «Французы!» — с усмешкой подумал Турецкий.

Заметив насмешливый взгляд Турецкого, мсье Селин иронично улыбнулся и сказал:

— Мы считаем, что даже самые серьезные вопросы нужны решаться с улыбкой. Это политика нашего фонда.

— Хороший подход, — одобрил Александр Борисович.

— До сих пор он себя оправдывал, — сказал француз.

Турецкий закурил и сказал:

— А вы хорошо говорите по-русски, мсье Селин.

— Вы находите? Может быть. Я учил русский в Сорбонне. Изучал русскую литературу. Достоевский, Толстой, Тургенев…

Француз сладко зажмурился, словно перечисление фамилий русских литераторов доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Лицо мсье Селина было худощавым и загорелым, и очень красивым. Умные темно-карие глаза француза смотрели приветливо, а немного пухлые, но четко очерченные губы делали его лицо еще более свежим и моложавым.

— Мой прадедушка по отцу был русский, — сообщил, потягивая кофе, мсье Селин. — Он уехал из Крыма, когда большевики расстреливали белый офицеры. Мой прадедушка был белый есаул.

— Поэтому вас так притягивает Россия?

Француз кивнул:

— Да. Поэтому. — Он поднял руку и посмотрел на часы: — Прошу меня извинить, но у меня всего лишь мало время. Если вы не против, Александр Борисович, начинайте задавать ваши вопросы.

— Что ж, начнем с главного. Расскажите, чем занимается ваш фонд?

Мсье Селин напустил на себя деловой вид и сказал:

— Мы занимаемся проектами, которые помогают русским людям глубже понимать свою культуру. А вместе с ней и французскую культуру. Мы выделяем гранды молодым преподавателям, которые читают лекции в университетах и институтах. Устраиваем выставки современных художников России и Франции. — Тут мсье Селин лукаво улыбнулся и заметил: — Знаете, многие русские художники сделали выгодные сделки. А некоторыми картинами заинтересовался даже Лувр.

— Приятно слышать, — вежливо сказал Турецкий. — Значит, русская живопись процветает?

— О, еще как! В России очень много талантливые художники. Так же, как и во Франции. Если хотите, я расскажу вам о наших проектах подробнее.

Турецкий затушил сигарету в пепельнице прямо между ног бронзовой девушки и сказал:

— Хочу. Расскажите.

Француз принялся за подробный рассказ. Вскоре Александру Борисовичу пришлось пожалеть о своей просьбе. Мсье Селин расписывал Турецкому работу фонда с самозабвенным восторгом, свойственным настоящим фанатикам. Лицо его стало абсолютно счастливым, голос звучал звонко и радостно.

«Похоже, парень и впрямь любит свою работу, — подумал Турецкий, без особого энтузиазма выслушивая француза. — Везет же некоторым».

— Ну вот, — закончил наконец мсье Селин. — А теперь моя очередь поинтересоваться. Ваша компания действительно хочет с нами сотрудничать?

В бархатных глазах француза светился живейший интерес, и Турецкому стало стыдно. Он в общих чертах рассказал мсье Селину о возможном участии компании «Пересвет» в проектах фонда, а затем, сославшись на неотложное дело, поспешил раскланяться, пообещав, что позвонит Селину, если руководство сочтет проекты фонда интересными.

Покидая «Духовный Ренессанс», Александр Борисович чувствовал себя как Санта-Клаус, который пообещал мальчугану уйму подарков, а пришел к нему с пустым дырявым мешком.

8

— Ну, Ростик, не уходи, — капризно произнесла девушка. — Ну что мне сделать, чтобы ты остался?

— Ничего, — мягко ответил Рыцарев. — Я просто уйду, а потом вернусь. Правда, Ника.

Ника была фотомодельно красива: аккуратный носик, огромные глаза с длинными густыми ресницами, острый подбородок и изящная линия скул. Короткий халатик не скрывал ее длинных стройных ног с нежной, как у ребенка, кожей. Русые волосы девушки мягкими шелковистыми волнами лежали у нее на плечах. Приняв молчание Рыцарева за колебание, Ника обвила его шею тонкими руками и нежно поцеловала в губы. Улыбнулась:

— А теперь? Ты все еще хочешь уйти? Только скажи мне правду!

Правду? Рыцарев горько усмехнулся. Правду он боялся сказать даже самому себе. Каждый раз, покидая квартиру любовницы, Рыцарев чувствовал, что оставляет в этой квартире частицу своей души. Но за дверью этой квартиры Рыцарева ждали неотложные дела. Дела, которые мог решить только он.

Ника по-прежнему умоляюще смотрела на него.

Рыцарев покачал головой:

— Не хочу. Но должен.

Скрепя сердце он развел нежные руки девушки и повернулся, чтобы выйти из комнаты, но Ника снова потянулась к нему.

— Еще один поцелуй, — потребовала она.

Каждое слово девушки отзывалось в сердце Рыцарева нежностью и щемящей болью. С тех пор как она появилась в его жизни, Рыцарев чувствовал себя так, будто в любой момент может лишиться самого важного и самого дорогого, что у него есть. Еще никогда и ничего он не боялся так, как боялся потерять эту русоволосую бестию с изумрудными глазами. Иногда страх был просто невыносимым, и тогда Рыцарев становился особенно жестким и холодным в общении с девушкой.

Рыцарев повернулся и со вздохом произнес:

— Котенок, мне действительно пора. Бизнес есть бизнес.

— Один поцелуй, — настойчиво повторила Ника.

— Ну ладно.

Ростислав Вадимович обнял девушку за талию и нежно ее поцеловал, потом посмотрел ей в глаза и хрипло произнес:

— Ника, ты сводишь меня с ума. Когда я вернусь, мы будем резвиться сутки напролет, а в перерывах пить шампанское. Но сейчас я должен идти.

Девушка изогнула губы в язвительной улыбке и сказала пьяно:

— Вот так всегда. Вечно ты обещаешь, а сам… Ну и иди к своей жирной клуше! Уж она тебя приголубит, обиженным не останешься!

При мысли о жене сердце Рыцарева болезненно сжалось.

— Ты не должна так говорить о ней, — произнес он, четко выговаривая каждое слово.

Зрачки Ники хищно сузились.

— Вот как? Интересно, а когда она говорит обо мне гадости, ты ее тоже обрываешь? Или ей дозволено оскорблять меня?

Рыцарев сурово сдвинул брови:

— Она не говорит о тебе гадости. Она вообще ничего о тебе не знает.

— Не знает? — Девушка усмехнулась: — Ну так узнает. Сегодня же. Сейчас же!

Она кинулась к телефону, сорвала трубку и яростно заколотила по кнопкам.

Рыцарев медленно подошел к ней и положил ладонь на рычаг телефона. Затем взял девушку пальцами за подбородок и повернул к себе. Некоторое время он рассматривал лицо девушки, продолжая держать ее за подбородок, затем поднял вторую руку и ласково погладил девушку ладонью по щеке.

— Скоро мы будем вместе, котенок, — хрипло произнес он. — Я тебе это обещаю.

Девушка резко сбросила его руку со щеки и гневно произнесла:

— Ты всегда обещаешь! Трахаешь меня, оставляешь свои поганые деньги, а потом все равно уходишь! Знаешь, кем я себя чувствую? Проституткой, вот кем! Дешевой шлюхой!

Рыцарев ухмыльнулся:

— Насчет дешевой ты погорячилась. Уверяю тебя, крошка, ты обходишься мне дороже десяти проституток.

Ника дернулась, хотела что-то крикнуть, но Рыцарев удержал ее и звучно чмокнул прямо в раскрытый рот. Потом медленно проговорил, смягчив голос:

— Прости, котенок, я не собирался тебя обижать. Конечно же, ты не проститутка. И когда-нибудь мы будем вместе. Но сначала я должен заработать нам немного денег. Ты ведь не хочешь, чтобы мы были нищими?

Ника, завороженно глядя в его холодные глаза, качнула головой:

— Нет.

— Для этого я и ухожу, — удовлетворенно кивнул он. — Скажи, что ты будешь ждать меня.

Ника облизнула кончиком языка пересохшие губы и послушно повторила:

— Я буду ждать тебя.

— Вот и хорошо.

Железные пальцы Рыцарева отпустили ее лицо. Ника облегченно вздохнула, Рыцарев посмотрел на нее и сказал:

— Ты знаешь, как сильно я люблю тебя. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Но если ты когда-нибудь мне изменишь…

— Знаю. — Девушка улыбнулась. — Ты убьешь меня. Зарежешь ножом, а потом утопишь в ванне. А труп выбросишь с балкона. Только я не доставлю тебе такого удовольствия.

Она приблизила к нему похолодевшие глаза и добавила тихо, почти шепотом:

— А если ты сам когда-нибудь изменишь мне, я продам квартиру и найму на вырученные деньги киллера. И скажу ему, чтобы он убивал тебя медленно-медленно. Чтобы ты понял, какую страшную боль мне причинил. Идет?

— Идет, — кивнул Рыцарев и прижал девушку к себе.

Ника усмехнулась, откинула со лба прядь волос и спросила:

— Когда ты вернешься?

— Завтра вечером, — ответил Рыцарев. — И, если сможешь, не пей до моего прихода.

Около трех часов пополудни, управившись с основными делами, Рыцарев решил перекусить. Кафе было недорогим, однако кормили здесь вкусно. Да и с обслуживанием все было в порядке, за исключением одного неприятного эпизода. Суп был недосоленным, а когда Рыцарев взял солонку, выяснилось, что она пуста. Он взял солонку с соседнего столика — тот же результат. Тогда Рыцарев подозвал официантку и попросил ее исправить ситуацию. Официантка оказалась улыбчивой и вежливой девушкой; не прошло и минуты, как она вновь появилась у столика Рыцарева с солонкой в руках. Все бы хорошо, но, подходя к столу, официантка споткнулась и просыпала соль ему на колени.

— О господи! Какая я неловкая! Простите, ради бога!

— «Простите, простите»! Под ноги надо смотреть. — Рыцарев хотел выругаться, но лицо девушки было таким виноватым и она так трогательно извинялась, что он сменил гнев на милость.

— Ладно, ничего страшного, — сказал Ростислав Вадимович, с усмешкой глядя на то, как усердно официантка обметает полотенцем его колени. — Но впредь будьте осторожней. Просыпанная соль предвещает ссору. Не знаю, как вы, а я ссориться не люблю.

На этом инцидент был исчерпан.

День подходил к концу, и Рыцарев чувствовал себя совершенно измотанным. Еще пару лет назад он знать не знал, что такое усталость, однако в последнее время организм все чаще подводил его. Не помогали даже регулярные посещения спортзала и боксерские спарринги, которые Рыцарев старался проводить каждую пятницу, чтобы не терять формы.

Думая над этим, Рыцарев все больше склонялся к мысли, что виной всему — его двойная жизнь. И прекратить эту двойную жизнь было совершенно невозможно.

И дело было не только в том, что он по-прежнему привязан к жене — они прожили вместе пятнадцать лет, и за все это время жена ни разу не повысила на него голоса, ни разу не оспорила его решений, да и в постели — с самого начала их брака — делала все, лишь бы доставить ему удовольствие.

Сейчас, по прошествии пятнадцати лет, Рыцарев не хотел поступать как неблагодарная скотина.

Но и это было не главное. За пятнадцать лет брака он так и не стал отцом. Несмотря на то что Рыцарев никогда не упрекал в этом жену, она остро ощущала свою вину. Ну а Ника… Ника была молода и здорова. Зная тоску Рыцарева, она постоянно заводила разговор о том, какие у них будут красивые и умные дети. Для этого требовалось всего лишь развестись с женой и жениться на Нике. Всего лишь!

Погруженный в невеселые мысли, Рыцарев притормозил у светофора и глянул в зеркало заднего обзора. Белая «пятерка» «Жигули», свернувшая в переулок, показалась ему знакомой. Рыцарев решил на всякий случай подстраховаться и, дождавшись, когда загорится зеленый, принялся петлять по узким переулкам, пока не выехал на трассу в том самом месте, где и свернул с нее.

Теперь он был уверен, или почти уверен, что слежки нет.

9

— Привет, Вить.

— Здравия желаю, Александр Борисыч.

По телефону голос Солонина звучал низко и хрипло.

— Тебя невозможно узнать, — посетовал Турецкий. — Как там твой подопечный?

— Лучше всех. Тот еще «живчик». Не успеваем отслеживать его перемещения.

— Давай подробней.

— «Шпионский порошок», которым мы пометили Рыцарева, выдав его за соль, сработал отменно. Теперь у нас есть полная карта передвижений объекта по Москве. Да и не только по Москве. Подробный отчет я перешлю вам через полчаса, а пока скажу следующее. В течение двух дней Рыцарев несколько раз заезжал в Кремлевский дворец. Странного в этом ничего нет, если учитывать специфику его работы. А вот его поездки на объекты «Мосводоканала» настораживают.

— Еще бы! — усмехнулся Александр Борисович. — И как только он все успевает? Тут пару часов над бумагами посидишь — уже как выжатый лимон. А этот тип разъезжает побольше иного курьера. На каких именно объектах он успел побывать?

— На нескольких водохранилищах, на очистительных и гидротехнических сооружениях, а также на нескольких водонапорных станциях. Полный перечень с указанием координат я вам…

— Да-да, вышлешь по электронной почте, — быстро договорил за него Турецкий. — На каком из указанных объектов он бывал чаще всего?

— На Рублевской водонапорной станции. Три раза за два дня, — ответил Солонин.

— Так-так… — задумчиво проговорил Турецкий. — Допустим, посещение Кремлевского дворца и впрямь было обусловлено производственной необходимостью. Но чего ради он зачастил на водонапорную станцию — вот вопрос!

— Со временем узнаем, — уверил его Солонин.

— Рыцарев мужик тертый. Как думаешь, он ничего не заподозрил?

— Не должен был. Все это время мы вели его аккуратно. За исключением истории с просыпанной солью, ни разу на открытый контакт не шли.

— Тогда вот что. Выясни мне все об отделе, которым руководит Рыцарев. Подготовь полную информацию на каждого из сотрудников.

— Есть.

— Когда сделаешь — сразу ко мне.

Когда несколько часов спустя Солонин пришел к Турецкому с докладом, тот как раз наливал себе кофе. Завидев Солонина, Александр Борисович достал из тумбочки еще одну чашку:

— Со сливками, без?

— Со сливками и с сахаром, — ответил Солонин. — И того, и другого побольше.

— Извращенец, — резюмировал Александр Борисович и принялся колдовать над чашками.

Вскоре кофе был готов. Коллеги уселись за стол, и Солонин приступил к отчету.

— Я навел справки об отделе Рыцарева. Полное его название, как я уже докладывал, звучит следующим образом: «Отделение спецслужбы московского управления ФСБ». Отдел осуществляет контроль и охрану кремлевской связи. — Солонин ткнул пальцем в лист бумаги, лежащий перед ним. — Здесь полный перечень должностных обязанностей Рыцарева и остальных его пятнадцати сотрудников. В основном — это молодые ребята. Характеризуются с самой лучшей стороны. На данный момент на своих рабочих местах присутствуют четырнадцать из них.

Турецкий, до сих пор лениво помешивающий ложечкой кофе, вскинул брови:

— А где же пятнадцатый?

Солонин нервно дернул уголком рта:

— Вот тут, Александр Борисович, уже начинаются странности. Пятнадцатый сотрудник отдела исчез.

— Что значит исчез? — удивился Турецкий. — Куда исчез?

— Ушел в отпуск, а из отпуска не вернулся. Фамилия его — Смирнов, имя — Валентин. Звание — старший лейтенант ФСБ.

Александр Борисович нахмурился:

— Его розысками кто-нибудь занимался?

— Да. Заявление в милицию подавала его тетка. Этот Валентин Смирнов с детства сирота, и, пока не получил собственную квартиру, жил с теткой, — пояснил Солонин.

— Про кофе не забывай, — напомнил ему Турецкий.

Солонин кивнул и пододвинул к себе чашку.

— Такой, как я люблю.

— Столько сахара, что в него можно ложку втыкать, — с иронией сказал Турецкий.

— Сахар — это энергия, — парировал Солонин.

— А как насчет вкуса?

— Чем больше сладкого, тем вкуснее, — не сдавался Солонин.

— К следующему твоему приходу сварю тебе кофейный кисель, — насмешливо сказал Александр Борисович.

— Я не против, — пожал Солонин широкими плечами.

Турецкий отхлебнул кофе и спросил:

— Милиция что-нибудь выяснила?

Солонин покачал головой:

— Нет. Тетка Смирнова утверждает, что он поехал к родственникам, в деревушку под Малоярославцем. Однако, по словам родственников, он до них так и не доехал. На этом следы Смирнова оборвались, и дело, как водится, застопорилось.

— Так, так. — Александр Борисович достал из кармана сигареты. — Не возражаешь, если я закурю? Бессонница замучила, без кофе и сигарет мозги вообще не работают.

— Курите, конечно. Правда, медицина утверждает, что чем больше человек курит, тем сложнее ему вечером заснуть. Я уж не говорю о кофе.

Турецкий закурил и небрежно махнул рукой с дымящейся сигаретой:

— Да что она понимает, твоя медицина!

— Кое-что понимает, — пожал плечами Солонин. — Меня она пару раз с того света возвращала.

— После ранений? Это совсем другое дело. Пулю ты себе сам не выковыряешь. А насчет кофе и сигарет… Знаешь такого поэта — Иосиф Бродский?

— Слышал.

— У него было три инфаркта, и врачи запретили ему курить и пить кофе. Так знаешь, что он им сказал? «Если с утра, проснувшись, нельзя выпить чашку крепкого кофе и выкурить сигарету, то зачем тогда вообще вставать?»

— Остроумно, — согласился Солонин. — И отчего он умер?

— Бродский-то? Сердце.

Солонин печально кивнул:

— То-то и оно.

Турецкий с усмешкой вмял окурок в пепельницу.

— Ладно, Виктор, хватит лирики. В общем, так. Нужно заняться этим пропавшим старлеем. Чутье мне подсказывает, что его исчезновение связано с делами, которые замышляют Рыцарев и его чеченские друзья. Хотя, конечно, я могу ошибаться.

— Все возможно, — философски заметил Солонин. — Но лучше, конечно, проверить.

— Сейчас же позвоню Грязнову и попрошу откомандировать молодого и бойкого оперативника. А ты, Вить, продолжай слежку за Рыцаревым. Пока что его поведение для нас загадка, но со временем все должно проясниться.

10

Тяжелая, обитая коричневым дерматином дверь открылась, и в образовавшемся проеме показалась седовласая женская голова. Серые глаза пожилой женщины внимательно оглядели стоявшую перед дверью девушку:

— Вы к кому?

— К Лидии Ивановне Смирновой.

— Я Лидия Смирнова. А вы кто?

— А я из милиции. Лейтенант Романова. Можно войти?

— Из милиции? — Женщина на секунду задумалась. — Что ж, заходите.

Дверь закрылась, затем снова распахнулась. Женщина потеснилась, впуская девушку в прихожую. Когда та вошла, женщина снова закрыла дверь и накинула на скобу цепочку.

— Вам бы глазок в дверь вставить, — посоветовала ей девушка. — Глазок надежнее, чем цепочка.

— С моими глазами? — печально усмехнулась женщина. — Да что я в него увижу, в этот глазок? Разве что фигуру. — Она близоруко прищурилась на девушку. — А ты, милая, в какой же службе служишь? Милиция ведь разная бывает.

— Главное управление, уголовный розыск МВД, — отрекомендовалась девушка.

Женщина схватилась рукой за сердце:

— Вы нашли Валентина?

Девушка вздохнула и покачала головой:

— Нет. Но я бы хотела поговорить с вами о нем.

— Поговорить? Что ж, давай поговорим. Проходи на кухню, дочка. Я немножко приболела, и в комнате у меня настоящий бардак. Да и от запаха лекарств хоть немного отдохну.

Девушка прошла на кухню, и Лидия Ивановна за ней. Глядя на высокую, тонкую фигуру девушки, на ее длинные черные волосы, женщина покачала головой — никогда раньше она не видела таких милиционеров.

Усадив девушку за стол, Лидия Ивановна поставила на плиту чайник и села сама.

— Тебя как зовут, дочка? — спросила она.

— Галина.

— Галя, значит.

Девушка кивнула:

— Да. Я пришла поговорить с вами о Валентине.

— Мне сказали, что поиски ни к чему не привели, — с горечью сказала Лидия Ивановна. — Я смотрю телевизор и знаю, что значат эти слова. Это значит, что они не верят, что Валентин жив. Я знаю, что милиция никогда не находит тех, кто пропал без вести. Они никому не нужны.

— Вовсе нет, — поспешно заверила женщину Галя. — Бывают сотни случаев, когда человек исчезает, а потом находится. Мы собираемся продолжить поиски Валентина. Поэтому я и пришла к вам.

Лидия Ивановна усмехнулась.

— Вы будете его искать? — недоверчиво спросила она.

— Да. И для начала я хочу, чтобы вы рассказали мне о Валентине. Прежде всего, я хочу знать, не происходило ли перед исчезновением Валентина чего-нибудь странного? Может, он о чем-то говорил вам? Или вел себя как-то нервно?

Лидия Ивановна задумалась.

— Да, — медленно проговорила она, — в последнее время он был какой-то… угрюмый, что ли. Как будто его мучила какая-то мысль.

— Это было на него не похоже?

Лидия Ивановна смахнула пальцем слезу:

— Совсем не похоже. Он ведь у меня мальчик веселый, заводной. Его еще в школе друзья называли «Десять шуток в секунду». А тут вдруг стал молчаливый, рассеянный. Простите…

Женщина достала из кармана кофты платок, вытерла влажные глаза и высморкалась.

Дождавшись, когда она успокоится, Галя спросила:

— Валентин часто вас навещал?

— Да, — кивнула Лидия Ивановна. — Не скажу, чтоб каждый день, но два-три раза в неделю точно. Валя приходил ко мне обедать. Ему очень нравилась моя стряпня. Еще с детства.

Женщина снова заплакала, но тут на плите засвистел чайник, и она занялась чаем.

Когда чай был готов и вместе с печеньем и вареньем выставлен на стол, Галя продолжила разговор.

— Лидия Ивановна, простите мне мою навязчивость, но… Валентин не говорил вам, с чем связана его тревога?

Женщина покачала головой:

— Нет. Хотя… — Она наморщила лоб: — Он говорил, что на работе у него какие-то проблемы, но все это так, вскользь. Как-то раз я прямо спросила: уж не уволить ли его хотят? Валя засмеялся и сказал, что таких, как он, не увольняют, такие, как он, уходят сами. Даже не так, а… Постойте, как же он сказал… Помнится, фраза была какая-то странная. Что-то вроде… «такие, как я, сами выходят из игры». Да-да, именно так и сказал — «выходят из игры». Вот и все. Галочка, вы варенье пробуйте! Вишневое, я сама варила.

— Спасибо. — Галя попробовала варенье. — Очень вкусно! Лидия Ивановна, а к каким родственникам он поехал в Малоярославец?

Женщина вздохнула:

— Сестра у меня там живет. Ольга Ивановна. Только я с ней редко общаюсь.

— А Валентин? Он часто к ним наведывался?

— Не то чтоб часто, но бывал. У них там речка, а он страсть как рыбалку любит. Да по лесу побродить, грибы пособирать. Валю всегда к природе тянуло. Он и ездил-то к ним, мне кажется, только из-за этого.

— А что, он и в этот раз собирался рыбачить?

Лидия Ивановна задумалась:

— Знаете, Галочка, про этот раз я вообще ничего сказать не могу. Заранее он мне ничего не сказал. А позвонил уже в день отъезда. Говорит: «Теть Лида, я тут решил в Малоярославец прокатиться. Мне отпуск дали». Я ему: «Что ж, дело хорошее. Порыбачишь, развеешься. А то вон какой бледный стал со своей работой. Только как доедешь — сразу позвони, чтобы я не волновалась». Он мне: «Ладно, позвоню». Вот и поговорили.

— А что было потом? — продолжала расспрашивать Галя.

— Потом прошло два дня, а звонка все не было. Я сама ему названивала, да только все без толку. «Абонент недоступен», и все тут. Обычно Валя выполнял свои обещания. А тут — ни слуху ни духу от него. Я тогда сестре телеграмму в село отправила. А еще через день она мне позвонила. Сказала, что Валя к ней не приезжал. Вот тут я заволновалась по-настоящему. Даже домой к Валентину съездила. Только квартира у него закрыта была. И телефон домашний молчал. На работу ему позвонила, а там мне сказали, что он четыре дня как в отпуске.

— Лидия Ивановна, расскажите мне, пожалуйста, о друзьях Валентина. Или — о подруге. У него есть подруга?

— О друзьях я ничего не знаю. А подруга… Да, есть. Они вместе в школе учились. Ника ее зовут. А фамилия… Воронова, кажется. Или Воронкова? Точно уж и не вспомню. Валя ее очень любил. С ума по ней сходил. И… — Внезапно в глазах Лидии Ивановны появился ужас. — Господи! Зачем это я так сказала? Почему — любил? Любит! Конечно, любит! Ведь он жив, а я его заранее… — Она всхлипнула. — Ох, Валя, Валя, горюшко мое, и где ж ты теперь?

Ника Воронова открыла дверь не сразу. А когда открыла, Галя поняла, почему Валентин «с ума по ней сходил». Высокая, стройная, с высокой грудью, густыми русыми волосами и огромными зелеными глазами, дерзость которых смягчали длинные темные ресницы, Ника была похожа на капризного ребенка царских кровей. Галине приходилось и раньше встречать таких женщин. Как правило, ничем хорошим они не заканчивали.

— Вы кто? — не здороваясь, спросила Воронова.

— Я — Галина Романова. Из милиции. Я звонила вам час назад.

Ника оглядела Романову критическим взглядом:

— Ясно. Не очень-то вы похожи на милиционера.

— Что поделать.

— Ладно, заходи.

Квартира Ники Вороновой не отличалась чистотой. На спинке стула висел лифчик, на диване валялся скомканный халат. На полу лежали фантики от шоколадных конфет, на журнальном столике стояло два бокала и полупустая бутылка вина, рядом — початая бутылка водки и рюмка.

— Будешь? — спросила Воронова, заметив, что Галя смотрит на бутылки.

— Нет, что вы!

— Смотри, — пожала плечами Воронова. — Если хочешь, я налью. Да и сама тебя поддержу.

Только сейчас Галя поняла, что Воронова была не совсем трезва. «Вот откуда этот шальной блеск в ее зеленых глазах», — подумала Романова.

— Кстати, это ничего, что я тебе «тыкаю»? Ты давай тоже без церемоний. Зови меня Никой. И на «ты». О’кей?

— Ладно, — согласилась Галя. — Где мы можем поговорить?

Воронова усмехнулась:

— А что, моя гостиная тебе не подходит? Вижу, что нет. Но в спальне еще хуже, поверь мне. Про кухню я уже и не говорю, там у меня полный бардак. Так что располагайся здесь, подруга.

Воронова убрала с дивана халат и швырнула его на спинку стула. Хлопнула ладонью по дивану:

— Садись!

Галя села. Ника расположилась рядом. Закинула руку на спинку дивана и весело сказала:

— Ну? О чем ты хотела со мной поговорить?

— О Валентине Смирнове.

Ресницы Вороновой дрогнули.

— О Вале? — Голос у нее слегка задрожал. — А почему о нем?

— То есть как? — удивилась Галя. — А разве вы с ним не…

— Не сплю? — Воронова усмехнулась, однако в усмешке ее было что-то вымученное. — Это тебе наверняка его тетка рассказала. Она хорошая женщина, только любит совать нос не в свои дела.

— Валентин пропал. Мы пытаемся его найти.

Ника нахмурилась:

— Да, я слышала. Сначала я думала, что все это дурная шутка, но потом… — Она вновь усмехнулась: — Веришь ли, я даже прослезилась. Думала, вычеркнула его из памяти, но оказалось, не совсем. — Ника выдержала паузу и с неожиданной грустью в голосе добавила: — Сердце помнит.

— Так вы с ним расстались? — уточнила Галя.

Ника посмотрела на нее, подняв брови, и кивнула:

— Ну да, расстались. Конечно расстались.

— Давно?

— Давно. Месяца два уже, наверно.

— А… — Тут Галя немного стушевалась. — А можно спросить, из-за чего?

Ника засмеялась:

— Ну и вопросик! А из-за чего, по-твоему, расстаются люди?

— По-разному бывает, — осторожно сказала Галя.

— Да, по-разному… А если вдуматься, всегда одно и то же.

Ника задумчиво закусила губу, как будто о чем-то вспомнила, посидела так немного, глядя невидящим взглядом куда-то мимо Гали, потом качнула головой и неожиданно предложила:

— Что-то грустно стало. Давай-ка исправим ситуацию.

Ника протянула руку к журнальному столику, взяла бутылку вина и плеснула немного в бокал. Оглянулась на Галю:

— Поддержишь? На брудершафт!

— Я не…

— Иначе ни слова тебе больше не скажу.

— Только если совсем немного, — нерешительно сказала Романова.

Ника встала с дивана, вынула из серванта чистый бокал и наполнила его вином до половины. Протянула Гале:

— Вот, возьми. Вино хорошее, французское. Мне его один битюк таскает. Любовничек мой новый.

Галя взяла бокал. Ника с одобрением кивнула:

— Давай за знакомство, подруга!

Галя хотела чокнуться, но Ника тут же отпила большой глоток, словно ждать ей было невмоготу.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала она, покосилась на Галю и добавила: — Люблю вино. Поднимает настроение.

— Когда как, — мягко возразила Галя. — Иногда, когда на душе совсем тяжело, от спиртного становится еще хуже.

— А ты, я смотрю, девка опытная. Да, ты права. Ни черта от него не делается лучше. — Ника залпом допила вино, взяла со столика сигареты и закурила.

Галя посмотрела, как она курит, поставила бокал на столик, так и не отпив, и спросила:

— Вы с ним совсем перестали видеться после того, как расстались?

— Да нет, не перестали. Если честно, он мне названивал чуть не каждый день. Мы вроде как остались друзьями. Я-то знала, что от этого нам обоим будет только хуже. Лучше ведь сразу порвать отношения, правда?

— Я думаю, да.

— Ну, вот. А он мне сказал: «Мне лучше встречаться с тобой как с другом, чем терять тебя навсегда». Что-то в этом роде. Ну не дурак ли, а?

Ника сбила с сигареты пепел и глубоко затянулась.

— Наверное, он очень сильно тебя любил, — сказала Галя.

— Наверное, — согласилась Ника, выпустив изо рта облако дыма. Потом вздохнула: — Мне эта его любовь чуть всю жизнь не исковеркала.

— В каком смысле?

— В прямом. Говорю же, жених у меня новый появился. Мужчинка надежный, крепкий и небедный. Правда, женат, но это вопрос времени. Вот скажи мне, подруга, только честно, как на духу… Кого бы ты выбрала: симпатичного мальчика с дырой в кармане или солидного дядьку с толстым кошельком?

Галя подняла бокал, посмотрела сквозь него, прищурившись, на свет и ответила:

— Я бы выбрала того, кого люблю.

— О как! — Брови Ники дрогнули. — А если любишь сразу обоих? Если одинаково в обоих влюблена? Что тогда ты будешь делать? Как тогда будешь выбирать?

Галя пожала острыми плечами:

— Не знаю. У меня такого никогда не было.

— Твое счастье, — усмехнулась Ника и повторила уже тише и задумчивей: — Твое счастье…

Несколько секунд они сидели молча. Галя заговорила первой:

— Ты сказала, что Валентин звонил тебе. Можно узнать, о чем вы разговаривали? — Вопрос прозвучал слишком нагло, и Галя поспешила смягчить формулировку: — Может, он рассказывал тебе о своих проблемах?

Ника покачала головой:

— Да нет. Ничего такого. Он все больше расспрашивал, как я да с кем я. А что я могла ему ответить? Отвечала, что у меня все хорошо, что живу одна, что у меня есть мужчина. Говорила, что собираюсь выйти за него замуж. Валя вроде бы нормально это воспринимал. Говорил, что хочет, чтобы у меня все было хорошо. «Хотя бы у тебя» — так он говорил. Только один раз не сдержался и сказал: «Все равно я верну тебя. Вот увидишь!» Подожди… По-моему, это был его последний звонок. Да, как раз перед тем, как он пропал.

— А ты?

— А я сказала, чтобы он не забивал себе голову этой ерундой.

Девушки вновь помолчали.

— И как Валентин собирался вернуть тебя? — спросила Галя.

Ника пожала плечами:

— Понятия не имею. Но мне кажется, он собирался… купить меня. Да-да, купить! И не смотри на меня такими удивленными глазами! Должно быть, Валька думал, что я бросила его из-за того, что он мало зарабатывал. — Ника нервно улыбнулась: — Да, в общем-то, так оно и было. Когда я сказала, что мы должны расстаться, я, помнится, была пьяна, наговорила ему всяких гадостей. Про то, что не хочу и не смогу жить с нищим. Про то, что я слишком красива, чтобы сидеть дома и готовить борщи, что хочу путешествовать по миру, наслаждаться жизнью… В общем, много чего.

Ника опустила взгляд и задумчиво посмотрела на кончик дымящейся сигареты.

— Он тогда все это выслушал молча, — негромко продолжила она. — Только лицо было удивленное… Знаешь, как будто он впервые увидел меня по-настоящему.

Ника судорожно затянулась, нервно выпустила дым:

— После того как я выставила его за дверь, мне даже в зеркало на себя смотреть было противно.

Галя отпила глоток вина, поморщилась и сказала:

— Ты сказала, что он хотел купить тебя. Но где он мог взять деньги?

Ника улыбнулась своим мыслям:

— Понятия не имею. Но Валька был отчаянный парень. Думаю, что он не остановился бы ни перед чем. Он бы даже банк мог ограбить! Честное слово! Валька любил смотреть американские фильмы про грабителей, аферистов, шантажистов. Он мне говорил: «Вот эти люди умеют жить!» Правда, сам он, пока мы были вместе, ни на что такое не решался.

— Ясно. Скажи, он звонил тебе, перед тем как уехать к родственникам в Малоярославец?

— К родственникам? А разве он собирался к родственникам?

— В отпуск. Рыбачить и ходить за грибами.

Ника покачала головой:

— Ты что-то путаешь, подруга. Ни за какими грибами он не собирался. Да он не в том настроении был, чтобы грибочки собирать. По крайней мере, мне он ничего об этом не говорил.

— Ты уверена? — прищурилась Галя.

— Так же, как и в том, что меня зовут Ника.

Ника затушила сигарету в пепельнице, потянулась и сладко зевнула:

— Ох, подруга, устала я что-то. Теперь бы самое время вздремнуть. — В глазах девушки появился лукавый блеск. — А то вечером ухажер мой пожалует, там уж будет не до сна! Знаешь, какой он у меня крепкий! Даром что старикан. Жена вот только затюкала его совсем. Корова коровой, а даже ребенка ему родить не смогла. Тьфу-тьфу, — сплюнула Ника через левое плечо, снова повернулась к Гале и спросила: — С вопросами все?

— Еще один, — сказала Галя. — У Валентина были враги?

— Враги? — Ника покачала головой: — Кроме меня — нет.

— Тогда все.

11

Едва войдя в кабинет Турецкого, Галя вынула из портфеля папку с документами и положила перед ним:

— Вот, Александр Борисович. Я опросила родственников, друзей и близких знакомых Валентина Смирнова. Всего пять человек. Здесь протоколы допросов.

Турецкий кивнул:

— Хорошо, я посмотрю. А пока расскажи мне своими словами, к каким выводам ты пришла.

— Вывод у меня один. Ни на какую рыбалку Смирнов не собирался. Он что-то задумал, у него был какой-то план.

— План? — приподнял бровь Турецкий.

— План обогащения, — веско и серьезно ответила Галя. — Он собирался раздобыть денег, чтобы вернуть свою утраченную любовь. Скорей всего — незаконным способом. Думаю, его исчезновение напрямую связано с эти планом.

— Так-так. — Турецкий слегка усмехнулся. — Значит, вернуть утраченную любовь? А можно узнать, что ты сейчас читаешь?

— В каком смысле? — не поняла Галя.

— Пока ты едешь на работу в метро, ты ведь наверняка что-то читаешь?

— Читаю «Смутную улыбку» Франсуазы Саган. — Галя, предчувствуя подвох, нахмурилась: — А какое это имеет отношение к делу?

— Надеюсь, что никакого, — ответил Турецкий.

Галя вспыхнула:

— Вы что, намекаете на то, что я под влиянием книги вообразила себе романтическую историю? И притянула к этой версии факты за уши?

Глаза ее гневно блеснули, и Александр Борисович поспешил сгладить ситуацию:

— Слушай, у меня с утра маковой росинки во рту не было. Хочу сбегать пообедать. Составишь мне компанию?

Напряжение ушло с лица девушки. Она неожиданно светло улыбнулась и сказала:

— Легко!

— Какую кухню предпочитаешь?

— Любую. Когда-то обожала арабскую, но теперь люблю все подряд.

— А почему именно арабскую?

— Я два курса проучилась в Институте иностранных языков. Учила арабский язык, заодно приобщилась и к еде. Но теперь я неприхотлива.

— Спасибо, успокоила, — улыбнулся Турецкий. — Тогда — вперед!

Народу в кафе было мало. Солнечный свет, проходя сквозь цветные витражные стекла окон, бросал на лицо Гали голубые и оранжевые отблески. Александр Борисович посмотрел, как лениво Галя ковыряет вилкой фруктовый салат, и улыбнулся:

— Ты всегда так плотно обедаешь?

— Да. А что?

— Вот потому и худая такая, — по-отечески назидательно сказал Турецкий.

Галя сощурилась:

— А вам нравятся толстушки?

— Мне всякие нравятся. Знаешь такую поговорку: нет некрасивых женщин, а есть слепые мужчины?

— Ох, Александр Борисович, если б все мужчины были такого же мнения, женщины бы наконец вздохнули с облегчением. Но, увы, большинству мужчин нравятся стройные блондинки. Блондинки из меня не вышло, так я хоть стройностью возьму.

Турецкий внимательно посмотрел на Галину и покачал головой:

— Не представляю тебя блондинкой. Да и неправда это — про блондинок. Мужчины любят роковых женщин, таких, как Кармен. Черные глаза, огненный характер и все такое. А этого у тебя в избытке.

— Для роковой женщины у меня слишком добрые глаза, — возразила Галя. — И слишком покладистый характер.

— Это верно, — согласился Александр Борисович. — Ладно. Так что там у тебя за история?

— История такая. У Смирнова есть девушка — Ника Воронова. То есть была. Потому что они уже несколько месяцев как расстались. Она посчитала, и не без основания, что достойна лучшей партии.

— Интересно. А почему же не без оснований?

— Если бы вы ее увидели, вы бы поняли.

— Что, так хороша?

— Более чем. Так вот, эта Ника дала Смирнову от ворот поворот, когда у нее появился новый ухажер. Судя по всему, ее новый любовник — обеспеченный бизнесмен или, по крайней мере, хочет таким казаться. Обстановка в квартире Вороновой так себе, но одежда дорогая, а вино — французское.

— И как оно на вкус? — спросил Турецкий, уплетая пельмени. — Она ведь наверняка тебя угостила?

Галя покраснела:

— Откуда вы знаете?

— Интуиция, — с усмешкой объяснил Александр Борисович. — Ладно, продолжай.

— Смирнов не пожелал смириться с потерей. Он предложил Вороновой остаться друзьями, и она согласилась. Он продолжал ей звонить, интересоваться ее делами. А незадолго до своего исчезновения Смирнов заявил, что он раздобудет денег и вернет Воронову.

— На этом основании ты делаешь вывод, что ни на какую рыбалку он не собирался?

— Не только. Все, с кем я говорила, припоминают, что в последние дни Смирнов был сам не свой. Более того, друзья Смирнова сообщили, что ни о какой рыбалке он им ничего не говорил, хотя раньше всегда звал их с собой. Я сделала запрос насчет билета до Малоярославца, выписанного на имя Валентина Смирнова. На те дни, когда он предположительно мог уехать.

— И как?

— Никак. Не было такого билета.

— Гм… Это, конечно, не довод. Мало ли на чем человек отправляется в путешествие…

— Угу, — кивнула Галя. — На собаках, на оленях. Или на роликовых коньках.

— Будешь язвить, отстраню от дела, — пригрозил Турецкий. — А в общем, я считаю твои выводы правильными. Хотя, конечно, Малоярославец всплыл не зря. Я запросил данные о неизвестных трупах, найденных в окрестностях города. Ни один из них не подходит под описание Смирнова, хотя…

— Хотя что? — подняла брови Галя.

— Ты будешь доедать салат? — невпопад спросил Турецкий.

— Нет, я наелась. А что?

— А то, что один труп все же проверить стоит. Грибники нашли его за городом, в зоне лесных пожаров. Он почти обуглился.

Галя слегка побледнела:

— Вы думаете, это Смирнов?

Александр Борисович пожал плечами:

— Все может быть. Завтра утром я съезжу в Малоярославец. После этого можно будет сделать более определенные выводы. Кстати, это ведь тебе Грязнов поручил поиски Али Алиева?

— Да, — кивнула Галя. — Мне и лейтенанту Яковлеву.

— Как продвигаются поиски?

— Сложно. Следов ведь никаких не осталось. Вещи он забрал с собой. Мы составили фоторобот Алиева и раздали его милиционерам и гаишникам. Заново прошлись по тем местам, где он был. Подняли его старые связи: родственников, коллег, знакомых и так далее. Пока все безрезультатно.

— Ясно. Продолжайте поиски.

Турецкий отодвинул пустую тарелку, вытер губы салфеткой и бросил ее в пепельницу. Затем достал из кармана сигареты, вставил одну в рот и вдруг перехватил взгляд Гали, томный и искристый. Она внимательно разглядывала лицо Турецкого.

— Ты ведь не куришь? — поднял он бровь.

Романова покачала головой:

— Нет.

— Тогда что это за взгляд?

Галя улыбнулась:

— Все-то вы замечаете, Александр Борисович. Интересно, а я когда-нибудь смогу стать такой же проницательной?

— У тебя и сейчас проницательности хоть отбавляй, — ответил Турецкий и закурил.

Галя, подперев подбородок кулачками, продолжала его разглядывать. Турецкий глубоко затянулся, и тут вдруг Галя спросила:

— Александр Борисович, а вы женаты?

Александр Борисович закашлялся.

— Ну и вопрос, — сказал он, вытирая слезы. — Женат. А что?

— А кто ваша жена?

— Женщина.

Галя мечтательно улыбнулась:

— Нелегко ей, наверное, с вами живется.

— С чего это вдруг?

— С красивыми мужчинами всегда так. Если бы, например, я была вашей женой, я бы каждый день умирала от ревности и страха.

— Какого страха? — не понял Турецкий.

Галя чуть-чуть приблизила к нему порозовевшее лицо и сказала тихим серьезным голосом:

— Потерять вас.

— Ну ты даешь, Романова, — только и мог выговорить изумленный и смущенный Турецкий.

Возникла неловкая пауза.

«Нужно что-то сказать, — подумал Александр Борисович. — Черт, чувствую себя как школьник на первом свидании».

Он поморщился, и Галя, по-своему расценившая эту гримасу, отшатнулась и покраснела.

— Простите, — пробормотала она. — Я не должна была… Мне не нужно было…

— Ладно, замнем, — через силу улыбнулся Турецкий.

Галя хотела что-то сказать, но в это мгновение вежливый, чуть грассирующий голос за спиной у Александра Борисовича вежливо произнес:

— Прошу прощения, что мешал вам.

Александр Борисович быстро обернулся и, к собственному удивлению, увидел перед собой красавчика мсье Селина.

— Здравствуйте, Александр Борисович! — вежливо поприветствовал он важняка.

— Здравствуйте, мсье Селин! — приветливо ответил Турецкий. — Вот уж не ожидал увидеть вас здесь. Какими судьбами?

— Я часто захожу в этот кафе. Здесь очень вкусный русский еда. — Он перевел взгляд на Галину, вежливо склонил голову и сказал, чуть понизив голос:

— Вы представите меня вашей даме?

— Да, конечно. Галя, это мсье Селин. Он — директор благотворительного фонда и, как ты понимаешь, француз. Между прочим, любит Достоевского.

— Галя Романова. Очень приятно, — улыбнулась французу Галя.

Турецкий дернул уголком рта — ему не понравилось, что Галя назвала свою настоящую фамилию, равно как и то, что проклятому французу удалось застать момент, когда он был растерян и смущен. Но Галя не заметила этой нервной ухмылки.

Мсье Селин поцеловал руку Романовой и на мгновение задержал ее ладонь в своих длинных смуглых пальцах. Галя покраснела еще больше.

— Присаживайтесь! — пригласил француза Турецкий.

— Гран мерси! — вновь поклонился мсье Селин, не спуская с Гали пылающих глаз. — Если только я вам не…

— Чувствуйте себя как дома, — успокоил его Александр Борисович.

Мсье Селин уселся за столик.

— Галя, — обратился он к Романовой бархатистым голосом профессионального соблазнителя, — а вы тоже работаете в компании «Пересвет»? Вместе с мсье Козловски?

Галина удивленно вскинула брови и осторожно покосилась на Турецкого.

— Я? — изумленно спросила она. — В компа…

Александр Блорисович потихоньку стукнул ее ботинком по туфельке. Галя улыбнулась и кивнула:

— Да. Мы с Александром Борисовичем коллеги.

— Наверное, приятно иметь в коллегах такую красивую девушку! — изящно произнес мсье Селин, по-прежнему пожирая Галю глазами.

— Не то слово, — кивнул Турецкий, который чувствовал себя в компании француза неуютно. — И картины не нужны. Мсье Селин, вы нас извините, но вообще-то мы собирались уходить. У нас через полчаса важная встреча.

— О, понимаю! Бизнес?

— Бизнес.

Улыбка мсье Селина стала грустной. Он развел руками:

— Что ж, было очень приятно встречаться с вами, Александр Борисович. И приятно было знакомство с вами, Галя.

Турецкий подозвал официанта и расплатился.

Прощаясь, француз встал из-за стола и вновь поцеловал Галине руку, еще галантнее, чем прежде.

Когда Турецкий и Романова ушли, мсье Селин еще некоторое время сидел за их столиком, глядя на смятую салфетку и постукивая по столу длинными пальцами. Потом он качнул головой, словно выходя из забытья, и, вздохнув, произнес:

— Боже мой, какая девушка!

12

Признание Гали Романовой искренне тронуло Турецкого. Кем бы ты ни был, каким бы ловеласом ни слыл в молодости, в сорок восемь лет всегда приятно выслушивать признания в любви, тем более от молодой девушки. Даже если признание — косвенное. По пути домой Александр Борисович вдруг подумал — не допустил ли он ошибку, так грубо ответив Гале? Девчонка жаждет любви; наверняка допоздна засиживается над любовными романами. И ждет принца, единственного и неповторимого.

Турецкий усмехнулся: «На принца-то ты не тянешь, старик».

Он вдруг вспомнил стройную фигурку Гали, ее длинные ноги, изящные руки и уже начал мысленно раздевать ее, но вовремя себя осадил: «Твой кобелиный век уже закончен. Теперь ты просто старый, верный барбос, которому, кроме теплой конуры да вкусной косточки, ничего не надо. И в конце концов, у тебя замечательная жена. Самая лучшая в мире!»

Но как он себя в этом ни убеждал, на душе все равно было неспокойно.

Дома Турецкого ждал еще один сюрприз. И совсем не приятный. Поставив перед мужем тарелку с борщом, Ирина подперла ладонью щеку и стала смотреть, как он ест. Турецкому это было неприятно.

— Ир, может, хватит, а? — недовольно сказал он. — Мне кусок в горло не лезет.

Ирина ничего не ответила, но и взгляда не отвела. В конце концов Александр Борисович не выдержал, отложил ложку и раздраженно произнес:

— Ты что, специально изводишь меня?

Ирина вздохнула и сказала:

— Турецкий, я устала.

— Что? — поднял брови Александр Борисович. — В каком смысле?

— Я устала так жить, — сказала Ирина. — Ты днюешь и ночуешь на работе. Я тебя почти не вижу.

— О господи, Ириш, сколько можно об одном и том же? Ты ведь знаешь, где я работаю. Ты с самого начала знала, за кого выходишь замуж. Мы ведь условились, что ты никогда не будешь заводить этот разговор!

— Условились, — согласилась Ирина. — Но я не могу больше молчать. За последние полгода ты хоть раз поинтересовался, как у меня дела?

Турецкий задумчиво поскреб в затылке:

— Что, разве не интересовался?

Ирина покачала головой:

— Нет.

— Наверное, я просто знаю, что у тебя все хорошо.

— Да, ты прав, — со странной улыбкой кивнула Ирина, — у меня все хорошо. Только ты к этому не имеешь никакого отношения.

— Что это значит? — нахмурился Турецкий, не переносивший намеков.

— Вчера вечером я ужинала с одним хорошим человеком, — спокойно ответила Ирина. — Он сказал, что никогда не встречал такой женщины.

— Какой женщины? — не понял Александр Борисович.

Ирина вздохнула:

— Дурак ты, Турецкий. У тебя жену уводят, а у тебя только и мыслей, что о работе.

— Подожди… Подожди, я что-то не понял. Это тебя, что ли, уводят?

— А у тебя есть еще одна жена? — усмехнулась Ирина.

Александр Борисович тряхнул головой:

— Глупость какая-то. И кто же тебя уводит?

— Не важно.

— Нет, подожди! Я хочу знать: о ком ты говоришь?

Ирина устало вздохнула:

— Турецкий, мы не занимались любовью больше месяца. Интересно, ты еще помнишь, что я женщина?

— Так я…

Ирина поднялась из-за стола.

— Ты идиот, Саня. И если в нашей жизни ничего не изменится, я от тебя уйду. Спокойной ночи.

И она вышла из кухни.

«Нелегко ей, наверное, с вами живется, — прозвучали в ушах Турецкого слова Гали Романовой. — Если бы, например, я была вашей женой, я бы каждый день умирала от ревности и страха».

Он взялся было за ложку, но аппетит пропал. Александр Борисович тихо выругался и швырнул ложку на стол.

Спустя несколько минут Турецкий успокоился. Приступ ярости прошел, уступив место мукам совести. А ведь действительно: в последние дни, приходя домой, он заставал жену уже спящей. Хорош муженек, нечего сказать. Стоит ли удивляться, что она ходит в рестораны с какими-то придурками, которые не скупятся на комплименты, лишь бы добраться до нее…

В спальне было темно. Турецкий прислушался к дыханию жены и тихо спросил:

— Ир, ты спишь?

— Да, — ответила она.

Он сел на край кровати. Посидел так, стараясь разглядеть в темноте профиль жены. А потом тихо спросил:

— Ир, ты мне не изменяешь?

— Не задавай глупых вопросов, — ответила Ирина. — Нет. Пока — нет.

— Что значит «пока»? — вскинулся Турецкий.

— Это значит — пока я тебя люблю. Но с каждым днем это чувство приносит мне все меньше и меньше радости. Ты мне не нравишься, Турецкий.

Александр Борисович наклонился и поцеловал жену в макушку.

— Я исправлюсь. Честно.

Ирина вздохнула:

— Саш, ложись спать.

— Ладно. Я только схожу в душ… — Турецкий помедлил и спросил: — Ты меня дождешься?

— Я очень сильно устала сегодня, — тихо ответила Ирина. — И я хочу спать.

— Вот видишь, — с упреком произнес Турецкий, — а потом говоришь, что уже больше месяца…

— Спокойной ночи, — сказала жена и отвернулась к стене.

Турецкий встал с кровати, постоял так немного в темноте, потом вздохнул и вышел из спальни.

13

Следователь городской прокуратуры Малоярославца Александр Семенович Петренко столичного гостя встретил радушно. Предложил кофе, печенье, даже фрукты (два лежалых яблока и вялый апельсин).

— Нечасто до нас добираются такие важные люди, — сказал он, потирая сухие ладони.

— Значит, хорошо живете, — резонно ответил ему Турецкий, допивая кофе.

— У нас, видите ли, Александр Борисович, бушевали пожары. Для нас это бедствие, да-с, большое бедствие. — Петренко скорбно вздохнул.

— Это не только для вас, но и для всей области бедствие. Когда мы сможем съездить на место происшествия?

— Да вот как кофе допьете, так прямо и поедем! — радушно улыбнулся Петренко. — Конечно, если вы еще не захотите.

— Не захочу, — сказал Турецкий, допил кофе залпом и глянул на следователя: — Ну что, едем?

— Едем! — энергично кивнул Петренко.

Трава была мокрой, идти по ней было неприятно. Брюки Александра Борисовича промокли до самых колен, и при каждом прикосновении мокрой ткани к коже он морщился и зябко поводил плечами.

— Ну вот и пришли, — сказал наконец Петренко, останавливаясь возле куста боярышника. — Вот тут он, сердешный, и лежал. Прямо на траве. Да-с.

Турецкий внимательно осмотрел траву и кустарник.

— Окрестности проверяли? — спросил он у следователя.

— А как же. Конечно! Только глухо — ни следа, ни примятой травинки. Это я образно говорю, — пояснил он.

— Посмотрим, — сказал на это Турецкий и продолжил осмотр.

Он перемещался от куста к кусту, внимательно вглядываясь в траву. Петренко следил за действиями московского гостя со снисходительной усмешкой, словно говоря: «Ну-ну, посмотрим, что ты тут найдешь, приятель».

Вдруг Турецкий нагнулся и поднял что-то с земли. Петренко насторожился, затем вытаращил глаза.

— Вот так глаз у вас, Александр Борисович!

Турецкий держал в руках мокрую и грязную клетчатую кепку.

— Надеюсь, это прояснит дело, — полунасмешливо-полусмущенно сказал Петренко.

— Может, прояснит. А может, и нет.

Александр Борисович достал из кармана полиэтиленовый пакет и аккуратно положил в него кепку.

Где-то за деревьями послышалось звяканье колокольчика. Из-за деревьев медленно выбрели три коровы, а следом за ними худой подросток в фуфайке. Подросток покосился на мужчин, зевнул и щелкнул бичом, погоняя коров дальше. Через минуту они вновь скрылись за деревьями.

— Это Вася Бабкин, местный пастушок, — объяснил Турецкому следователь. — Мы пробовали с ним беседовать, но все впустую. Полный дебил.

Турецкий сурово посмотрел на Петренко, однако ничего не сказал и вновь принялся осматривать траву.

В тот день находок больше не было.

С Меркуловым Александр Борисович разговаривал из кабинета следователя Петренко, пока тот, теперь уже с удвоенным дружелюбием обхаживающий Турецкого, разливал по чашкам горячий кофе.

— Как поездка? — спросил Меркулов.

— Нормально, — ответил Турецкий, холодно поглядывая на суетливого Петренко. — Есть одна находка. Клетчатая кепка. Нашел неподалеку от места, где лежал труп.

— Так, продолжай.

— Изготовлена в Германии фирмой «Байер». На подкладке несколько светлых волосков. Я видел фотографию Валентина Смирнова. На ней он — блондин. Это, конечно, еще ни о чем не говорит, но проверить стоит.

— Да, конечно. Ты уже изъял дело из местной прокуратуры?

— Вместе с вещдоками. Через час выезжаю в Москву.

— Давай, жду.

Квартиру Валентина Смирнова нельзя было назвать хоромами. Небольшая комната, узкий коридорчик и кухня, в которой едва умещались стол и стул.

— Нам с вами пройти или в коридоре подождать? — вежливо поинтересовался один из понятых, пожилой мужчина в грязной белой майке и полосатых пижамных штанах.

— Проходите в комнату, — ответил Турецкий. — Сядьте пока на диван. Оттуда видно и комнату, и прихожую.

Понятые послушно прошли в комнату и сели на диван.

Обыск начался с прихожей. Два оперативника с величайшей тщательностью осматривали одежду Смирнова, с удвоенным вниманием — отвороты пальто и курток.

Турецкий немного понаблюдал за ними, затем прошел в комнату и взялся за платяной шкаф. Несколько минут он, хмурясь, рылся в вещах Смирнова. Когда дело дошло до зимней куртки, Турецкий прощупал рукав и достал из него вязаную зимнюю шапку.

Глава четвертая Две девушки

1

За столиком, подняв воротник черного кожаного пальто, сидел худощавый мужчина. На лоб мужчины была надвинута кепка, глаза скрывали большие темные очки, плотно сидевшие на горбатом носу. Впалые щеки мужчины покрывала рыжеватая щетина. Мужчина пил чай, обхватив чашку ладонями. На дверь он не смотрел.

Гатиев прошел через зал и сел рядом.

— Здравствуй, Али, — негромко поприветствовал он горбоносого.

— Здравствуй, Руслан, — отозвался тот, быстро глянул на Гатиева поверх очков и снова опустил взгляд в чашку с чаем. — Ты плохо выглядишь, — негромко сказал он. — Устал?

Гатиев потер пальцами глаза:

— Сплю мало. Надо бы кофе выпить. Здесь подают?

— Растворимый.

— Ничего, сойдет.

После того как официантка принесла Гатиеву кофе, мужчины продолжили разговор.

— Ты долго добирался, — с упреком сказал Али. — Я уж думал, не приедешь.

— Мы договаривались, чтобы ты не выходил на контакт, — напомнил ему Гатиев. — Если я засвечусь, дело будет провалено.

Али еле заметно усмехнулся и подул на горячий чай. Затем негромко пробубнил:

— Я бы не стал тебя тревожить, но… Спрятаться мне надо, Руслан. Хорошо спрятаться. Ищут меня.

В глазах Гатиева, и без того не излучавших душевное тепло, блеснул холодный огонь.

— Ищут, говоришь? — с угрюмой иронией спросил он. — А что случилось? Почему ищут?

Горбоносый Али оторвал наконец взгляд от чашки и посмотрел на Гатиева черными дырами стекол.

— Боюсь, сболтнул лишнего по пьяной лавочке. Устал я тогда сильно, выпил, сморило меня.

— Вот как, — неопределенно произнес Гатиев. — Человеку сболтнул?

— Ну не стенке же, — усмехнулся горбоносый Али.

Глаза Гатиева подернулись льдом, стали острыми и холодными.

— Тогда почему этот человек еще дышит? — тихо спросил он.

Али ответил спокойно:

— Потому что вовремя я с ним не разобрался, а потом уже поздно было.

— Не разобрался… — повторил Гатиев. Потом помолчал, шаря глазами по залу, снова глянул на Али и недобро прищурился:

— Ты знаешь, что твоя физиономия сейчас у каждого московского мента? Я сам читал в сводке твои приметы. Про твой горбатый нос нынче каждый гаишник знает. Ты наделал ошибок, Али, и эти ошибки могут дорого нам стоить.

Али ответил не сразу.

— Зачем так много слов, Руслан? — медленно и четко произнес он. — Я сам тебе сказал: отсидеться мне надо. Время пройдет, шум утихнет. Хорошо все будет.

— Хорошо, говоришь?

Али кивнул:

— Да. Я много работы для тебя сделал, Руслан. Опасной работы. Ты мне должен.

— А разве я тебе не заплатил? Разве ты бесплатно на меня работал?

Али снова покачал головой:

— Ты знаешь, что я не про деньги говорю, Руслан. Я сделал хорошую работу. И я… нужен тебе.

— Что ж, руками ты работаешь неплохо, — согласился Гатиев. — А вот с мозгами у тебя большие проблемы. Какого хрена ты назначил встречу на вокзале? Здесь же ментов больше, чем окон в стенах.

— Здесь много народу, — объяснил Али. — А с местными ментами легко договориться. Это хорошее место для встречи. Смотри, мы с тобой сидим, разговариваем, и никто не обращает на нас внимания.

Гатиев усмехнулся и промолчал. Тогда Али заговорил снова, и на этот раз в его словах слышалась тревога:

— Руслан, мне нужно надежное место, где бы я мог переждать опасность. За мной следили, и я ушел. Но я устал.

— Понимаю, Али, понимаю. Но почему ты пришел за этим ко мне? У тебя ведь в Москве много друзей, ты сам мне об этом говорил. Отсидись у них.

— Нет, Руслан. К старым друзьям идти опасно, менты наверняка меня там ждут.

— Да, ты прав, — согласился Гатиев. — Но ты сам виноват, Али. Зачем ты называешь свое настоящее имя всем, с кем встречаешься? Почему не назваться Рустамом или Тимуром?

— Или Русланом, — усмехнулся Али, затем покачал головой и сказал: — Нет. Для Аллаха я Али Алиев. Никем другим я быть не хочу.

— Это что, принцип?

— Называй как хочешь. Ты же знаешь, Руслан, что если меня возьмут, погорю не только я. Мы все пойдем на дно, Руслан. Как «Титаник». — По всей вероятности, сравнение с «Титаником» показалось Али очень забавным, и он улыбнулся узкими темными губами.

Однако Руслана Гатиева это сравнение не позабавило. Он сурово сдвинул черные брови, отчего небольшие, глубоко посаженные глаза его стали совсем не видны.

— Ну, так что ты скажешь? — поторопил его с ответом Али. — Есть у тебя надежное место или нет?

Гатиев вздохнул. Брови его вернулись в исходное положение, глаза смотрели доброжелательно и приветливо. Гатиев улыбнулся и сказал:

— Не волнуйся ни о чем, Али. Я все устрою. Отсидишься на даче у моего друга.

Али заметно воспрял духом.

— Это далеко? — живо поинтересовался он.

Гатиев покачал головой:

— Не очень. Дача хорошая, там все есть. Как только закончим операцию, я помогу тебе переправиться через границу. Устраивает тебя такой вариант?

— Конечно, — кивнул Али. — Почему нет? Я знал, что ты поможешь, Руслан. Потому что мы с тобой — два узелка на одной веревке. Ухватят меня — тебе тоже беды не избежать.

— Хватит тебе каркать, — поморщился Руслан. — Сказал же, все устрою. Поедешь на дачу прямо отсюда. Устроишься там, а пока ты будешь там сидеть, решу все твои проблемы. Согласен?

— Согласен, — кивнул Али. — Только не мои, а наши проблемы.

— Ну да, наши, — не стал спорить Гатиев. — Сейчас позвоню своему человеку, чтоб он подъехал сюда.

Гатиев достал из кармана телефон.

2

В НИИ биологии, куда Александр Борисович привез клетчатую кепку, найденную в лесу под Малоярославцем, и вязаную шапочку, изъятую из квартиры Валентина Смирнова, его встретил молодой человек весьма забавной наружности. У молодого человека была длинная тощая шея, всклокоченные волосы и очки с такими толстыми стеклами, что глаза его казались огромными, как у стрекозы. Едва Турецкий пересек порог лаборатории, как молодой человек бросился ему навстречу, вытянув вперед длинную тощую ладонь для рукопожатия, и улыбаясь так, словно встречал своего лучшего друга.

Подбежав к Турецкому, молодой человек схватил его за руку и стал ее трясти с такой яростью, словно хотел оторвать, приговаривая при этом:

— Вы Турецкий? Александр Борисович? Рад! Весьма! Зорик Грингольц! Давно вас жду!

Покончив наконец с приветствиями, молодой человек, не выпуская руку Александра Борисовича из своей длиннопалой клешни, потащил его к столу, уставленному колбами, микроскопами и еще какими-то странными и непонятными механизмами.

Остановившись перед столом, он с торжествующим видом воскликнул:

— Вот, Александр Борисович! Взгляните! Это оборудование я привез из Англии! Хотите потрогать? Смелее! Оно крепче, чем кажется на вид!

— Я, собственно…

— Не бойтесь! Вот, смотрите!

Зорик Грингольц схватил со стола прибор и принялся подкидывать его на руке:

— Вот, видите! Абсолютная безопасность при максимуме прочности! А какая эффективность! Увидите отчеты, глазам не поверите! Ей-богу! Вот, возьмите!

Турецкий из вежливости взял в руки прибор, подержал его, поставил обратно на стол и задумчиво произнес:

— Значит, это с вами я говорил по телефону?

— Ну да!

— И вы занимаетесь экспертизой волос?

— Именно! — кивнул молодой человек. — Кстати, где они? Где ваши волосы?

— Ну, во-первых, не мои, — усмехнулся Турецкий. — А во-вторых… — Он достал из сумки пакет с клетчатой кепкой и вязаной шапочкой. Протянул его Грингольцу. — Только, пожалуйста, осторожней. Это очень ценные вещественные доказательства.

— Можете не волноваться. — Зорик Грингольц взял пакет, заглянул в него и кивнул: — Ясно. Сделаем.

Александр Борисович окинул фигуру молодого ученого задумчивым взглядом и сказал:

— Скажите, Зорик… э-э… Евсеевич, а волосы действительно многое могут сказать о своем владельце?

— Очень! К примеру, по волосам человека можно сказать, где он жил последнее время. И даже чем он питался!

— Вы уверены? — засомневался Турецкий.

— На все сто! Метод, предложенный Стюартом Блэком и его коллегами по университету в Ридинге, основан на выяснении содержания определенных изотопов кислорода и водорода в тканях и жидкостях тела человека. Эти изотопы попадают в организм с водой, и значение их вполне предсказуемо для разных местностей. Таким образом, речь идет о достаточно красноречивой подписи! Волосы, Александр Сергеич…

— Борисович, — поправил ученого Турецкий.

Тот кивнул, не прерываясь:

— Да, да. Так вот, Александр Серге… Борисович, волосы — весьма надежный свидетель, так как растут со скоростью около сантиметра в месяц и хранят информацию не только о том, где вы побывали за это время, но и о том, что вы ели и пили. Да-да! И не смотрите на меня с таким недоверием! Это не моя фантазия, это научные выводы, подтвержденные наблюдениями и экспериментами! Вы не представляете, какие широкие перспективы открывает метод профессора Блэка!

— Он уже где-нибудь применяется?

— О, да! На региональном уровне новый метод помогает полицейским и миграционным службам уже сейчас, а со временем выйдет и на международный!

— А вы вроде и сами работали в Англии?

— Работал. Я, собственно говоря, три дня как оттуда! Вот, оборудование привез!

— Да, вы уже показывали, — поспешил закрыть опасную тему Турецкий. — Значит, вы знакомы со Стюартом Блэком?

Грингольц усмехнулся:

— Разумеется. И не только знаком, но и работал с ним вместе около полугода. Так что, можно сказать, вам повезло!

— Будем надеяться, что на этом мое везение не закончится, — заметил Турецкий. — Как только что-то выяснится, сразу же мне позвоните, хорошо?

— О’кей, — кивнул вихрастой головой Грингольц. — Можете не сомневаться! Вы будете первым, кто обо всем узнает! После меня, конечно!

Экспрессивный ученый раскатисто рассмеялся. Турецкий вежливо улыбнулся, затем посмотрел на часы:

— Тогда все, Зорик Евсеевич. Мне пора.

Грингольц протянул руку для прощания. Александр Борисович посмотрел на нее с опаской, но пожал.

— Только умоляю вас, с вещдоками поаккуратнее, — попросил напоследок Турецкий.

Грингольц расплылся в улыбке и громогласно объявил:

— Я самый осторожный человек на свете!

— Я заметил, — вздохнул Александр Борисович.

Когда Грингольц перезвонил Турецкому на следующий день, голос молодого ученого звенел еще более восторженно.

— Алло, Александр Сергеевич! — с ходу оглушил он важняка.

— Борисович, — машинально поправил Турецкий.

— Да, простите! Борисович! Так вот, волосы, находившиеся в клетчатой кепке, и волосы, которые я снял с шапки, идентичны! Они принадлежат одному и тому же человеку!

— Это точно?

— На все сто! Я подготовил подробный отчет. Перешлю его вам по «мылу». Адрес на визитке верный?

— Да.

— Тогда ждите!

И неистовый Грингольц повесил трубку.

Обдумав сообщение Грингольца, Александр Борисович решил отложить все дела и снова наведаться в Малоярославец.

3

— Эй, малый! Выйди-ка сюда!

Куст боярышника после недавно прошедшего дождя был мокр, черен и неприветлив, впрочем, как и весь лес. Однако коровам, с флегматичным видом пожевывающим на полянке траву, было на это плевать. Они лениво перебирали ногами, позвякивая колокольчиками и помахивая хвостами.

— Выйди-ка! — повторил Турецкий, обращаясь к кусту.

— А чё я сделал? — ответил куст жалобным, плаксивым голосом.

— Ничего. Просто поговорить хочу. Выйди, не бойся.

— А я и не боюсь.

— Тогда чего ты там сидишь?

— Хочу и сижу, — отозвался куст.

— Понятно, — кивнул Турецкий. — А коровы твои не разбредутся?

— Не. Они умные.

Видя, что уговоры не действуют, Александр Борисович достал из кармана сигареты и закурил. Затем спросил, по-прежнему обращаясь к загадочному кусту:

— Покуришь со мной?

— «Кэмел»? — спросил куст после паузы.

— Он самый.

В кустах что-то зашуршало, и вслед за тем между веток показалась взъерошенная мальчишеская голова.

Турецкий усмехнулся:

— Смелее, я не укушу.

— Сам знаю, что не укусите, — пробубнил паренек и, отчаянно треща ветками, выбрался наконец наружу.

Парень-пастушок был невысок, костляв и конопат. Он был одет в поношенную фуфайку и спортивную шапочку с надписью «СССР».

— Угощайся! — протянул ему пачку Турецкий.

Паренек запустил в пачку грязные пальцы с обкусанными ногтями и ловко выудил сигарету.

— А можно, я две возьму?

— Можно, — кивнул Турецкий.

— А три?

— Бери!

Паренек вынул из пачки еще две сигареты и запихал их в карман фуфайки. Затем вынул из того же кармана спички и закурил. Едва затянувшись, парень тут же закашлялся.

— Крепкие, — посетовал он, вытирая пальцем заслезившиеся глаза.

— Нормальные, — сказал Турецкий. — Тебя как зовут?

— Вася. Бабкин.

— Ты чего в кустах-то от меня прятался, Вася?

— Так это самое… — Паренек щербато улыбнулся. — Испугался я. Думал, вы меня убить хотите.

— Убить? — удивился Александр Борисович. — С чего ты взял, что я хочу тебя убить? Разве я похож на бандита?

Прежде чем ответить, Вася Бабкин смерил Турецкого долгим, изучающим взглядом.

«Похоже, я не вызываю у него доверия», — с улыбкой подумал Турецкий.

— Ну так что, похож я на убийцу?

Вася покачал кудластой головой:

— Нет. Но те тоже не были похожи.

— Ты это о ком?

— О городских. Они в прошлом месяце тоже тут отдыхали.

Турецкий нахмурил лоб:

— Вот как. И кого же они убили?

Вася дернул плечом:

— Откуда мне знать? Мужика какого-то.

— Ты сам это видел? — прищурился Александр Борисович.

— Ну. Вот аккурат за этими кустами сидел. — Паренек показал рукой на кусты. Потом стряхнул с сигареты пепел и вдруг, без всякого перехода заметил: — А хорошие у вас сигареты. И тянутся хорошо.

— Нравятся, значит, — усмехнулся Турецкий. — А хочешь, я тебе всю пачку подарю?

Паренек недоверчиво нахмурился.

— А то.

— На, держи. — Александр Борисович протянул ему пачку. Паренек хотел было ее взять, но Турецкий убрал руку. — Только сперва расскажи мне о тех городских, — потребовал он.

— Так это ж давно было, — с явным разочарованием протянул пастушок. — Не помню я совсем.

— Расскажи, что помнишь.

Паренек посмотрел на пачку сигарет, которую Турецкий по-прежнему держал в руке, и прищурил прозрачные глаза.

— А вам это зачем?

— Люблю слушать разные истории, — сказал Турецкий.

Паренек снова посмотрел на пачку.

— Там у вас всего семь штук осталось, — сказал он. — К завтрему закончатся.

Александр Борисович вынул из кармана бумажник, отсчитал сто рублей и протянул их пастушку:

— Вот держи. Здесь тебе еще на три пачки хватит. И на мороженое останется.

Паренек неуверенно взял деньги, подержал их в руке, затем вздохнул и запихал в карман.

— Ладно, расскажу. Я тогда коров пас. И приспичило мне сильно. Сел я под кусток, сделал свое дело, лопухом подтерся. А только собрался встать, вижу — машина из-за сосенок выезжает. Как раз на эту полянку. Я с перепугу снова присел. Машина на полянку въехала и остановилась. Дверцы отрылись, и трое выходят. Двое веселые были, все шутили и смеялись. А третий — грустный. Белобрысый такой. Все молчал да на друзей своих глазами зыркал. Вот так! — Вася насупил брови и придал своим глазам зверское выражение. Затем продолжил:

— Поставили они на траву железный ящик на ножках. Высыпали в него уголь и огонь разожгли. А потом стали на углях мясо жарить. Мы с дядь Федором тоже такое мясо жарили, когда на рыбалку ходили. Шашлыки называется. Ели такое?

— Ел.

— Вку-усно! Запах по всему лесу потянулся. У меня в животе заурчало, и я убежать хотел. Но уж больно запах хороший был. Я и остался.

Вася закатил глаза, облизнул пересохшие губы и продолжил свое повествование:

— Как мясо приготовилось, они пол-литру достали. Двое, веселые которые, начали третьего уговаривать. Тот не больно-то хотел. Но потом сдался. Кивнул и взял у них стакан. А как по первой выпили, этот третий разговаривать стал. А двое слушать. Слушали молча, только друг на друга поглядывали. Потом они ему стали по очереди говорить, а он головой качал. Вот так. — Вася отрицательно покрутил головой. — Тогда они ему по новой налили. Выпили и снова стали говорить. А один даже кричать на него стал. Только второй его за руку удержал, и тогда тот замолчал.

— А что третий?

— А он еще грустнее стал. Прямо как дядь Федор. Он как водки выпьет, тоже грустный делается. И песни такие грустные петь начинает. Только этот песен не пел. Только молчал и бровями шевелил. Видно, никак не мог с ними сговориться.

— Что было дальше? — строго спросил Турецкий.

Вася глянул на него и неожиданно заволновался:

— Дядь, а вы у меня деньги не отнимете?

Турецкий покачал головой:

— Нет.

— Поклянитесь! — не сдавался паренек.

Александр Борисович положил руку на сердце и торжественно произнес:

— Клянусь!

— Нет, не так. Вот как надо. — Вася поддел ногтем большого пальца зуб. — Вот так поклянитесь.

Турецкий повторил его движение и сказал:

— Клянусь!

Паренек сразу успокоился и продолжил рассказ:

— Ну, вот. Тут, значит, из-за сосенок еще одна машина выруливает. Черная такая, красивая. Подъехала к первой и остановилась. Эти трое замолчали и на машину смотреть стали. А потом из нее мужик вышел. Сам небольшой, в черном пальте. И нос у него еще кривой был. Как у совы, которую дядь Федор на Спаса из лесу принес. Видели сову?

— Видел, видел. Что было дальше?

— Подошел он к ним и разговаривать с ними стал.

— О чем?

Вася удивленно посмотрел на Александра Борисовича:

— Так не слышал я. Я вон где, а они — вон где. Слышал только голоса их. Как они промеж собой разговаривать стали, грустный сразу на ноги вскочил. Те его за рукав схватили, но он вырвался и к машине побежал. А тот, с кривым носом, из кармана пистолет достал и в грустного выстрелил. Я как выстрел услыхал, жутко перетрухал. Выскочил из куста и наутек.

— Они тебя заметили?

— Не. Я ж далеко был! Да и не до меня им было. Как только тот, с кривым носом, из пистолета своего выстрелил, они сразу забегали, руками замахали. А больше я ничего не видел.

— Ясно. Ты очень наблюдательный парень. Молодец, что все мне рассказал. — Турецкий сунул руку во внутренний карман куртки и достал пачку фотографий, среди которых были фотографии Гатиева, Рыцарева, Альхарова, Копылова и старшего лейтенанта Смирнова. — Глянь-ка. Может, кого узнаешь.

Турецкий протянул снимки пареньку. Тот посмотрел на пачку с опаской, но, помешкав пару секунд, взял. Подержал в руках и спросил:

— А чего это?

— Фотографии. Посмотри повнимательнее. Если кого-нибудь узнаешь, сразу скажи.

— А-а, — протянул Вася и улыбнулся, — я это видел в кино. Опознание называется, да?

— Да.

Вася стал с любопытством перебирать фотографии, подолгу каждую разглядывая. А одну даже посмотрел на свет, словно ожидал увидеть на ней водяные знаки.

«Еще на зуб попробуй», — сердито подумал начавший выходить из себя Турецкий. Однако проявил терпение и парню мешать не стал. Первая фотография… вторая… третья… четвертая… пятая… шестая… Но вот глаза Васи блеснули, а брови резко взлетели вверх.

— Вот! — воскликнул он и протянул Александру Борисовичу фотографию. — Это он с грустным шашлык ел!

Турецкий взял у парня снимок, посмотрел на него, вздохнул, вставил снимок в пачку и спрятал пачку в карман.

Вася недоуменно проследил за его действиями и, когда пачка исчезла в кармане, обиженно произнес:

— Вы чего, не верите мне, что ли?

— Верю, Вася, верю.

— А чего фотку с другими смешали? Не найдете ведь потом.

— Найду. Я ее пометил ногтем. Спасибо тебе, Вася. Ты мне очень помог.

Человеком, которого опознал Вася Бабкин, был не кто иной, как Вячеслав Иванович Грязнов, старый друг и коллега Турецкого. Александр Борисович присовокупил его фотографию к остальным для количества.

— Он ел, — уверенно сказал Вася. — Точно вам говорю! Рожа-то какая мерзкая, видели? Сразу видно, что бандит!

— Да уж, — усмехнулся Турецкий.

Вася хотел еще что-то сказать и даже открыл для этой цели свой большой красногубый рот, но тут за спиной у него раздалось протяжное, тоскливое мычанье. Вася посмотрел в сторону коров и плаксиво проговорил:

— Дядь, мне пора. Можно я пойду, а?

Турецкий потерзал Васю вопросами еще пару минут, но, поняв, что ничего путного из него больше не вытянуть, отпустил парня восвояси.

4

Александр Борисович сидел за столом у себя в кабинете, угрюмо нахмурившись.

«Итак, что мы имеем? Возьмем за отправную точку этот странный криминальный дуэт — бывший фээсбэ-шник Альхаров и банкир Копылов. Халид аль-Адель ссудил Копылову при посредничестве Альхарова крупную сумму денег в обмен на услугу; Альхаров и Копылов должны помочь Халиду провести в Москве теракт. Будем отталкиваться от этого.

Итак, Альхаров и Копылов возвращаются в Москву. Здесь Альхаров встречается у себя на даче с полковником ФСБ Рыцаревым и руководителем охраны банка „Омега“ Гатиевым. При этом агент, внедренный в „Омегу“, утверждает, что реальным хозяином банка является именно Гатиев, а Копылов лишь выполняет его указания. Так или иначе, все четверо крепко связаны друг с другом одним общим делом. Что это за дело — еще предстоит выяснить. Известно лишь, что теракт будет проведен в каком-то театре в центре Москвы.

Зафиксируем это.

Помимо Альхарова, Копылова, Гатиева и Рыцарева в деле имеется еще один фигурант. Это некий Али Алиев, горбоносый чеченец. В пьяной беседе с Пташкой Божьей горбоносый Али упомянул о „подкопе под Кремлем“. Это, конечно, полная чушь. Хотя…»

Турецкий качнул головой.

«Да нет, ничего общего с реальностью столь дикий проект иметь не может. Простое пьяное бахвальство — только и всего. По словам Васи Бабкина, именно горбоносый выстрелил в белобрысого старлея Смирнова.

А что мы знаем о Валентине Смирнове?

Смирнов — один из пятнадцати сотрудников отдела, который возглавляет Рыцарев. Предположим, его убили по приказу Рыцарева. Чем он так не угодил Рыцареву? Отказался выполнять его приказы? Стоп, стоп, стоп…

Отдел Рыцарева осуществляет охрану кремлевской связи. А значит, источник конфликта Рыцарева и Смирнова нужно искать именно здесь. Это единственное, что их связывает. За последние дни Рыцарев несколько раз наведывался в Кремлевский дворец. Уж не этот ли театр имелся в виду? Уж не его ли собрались взорвать террористы?

Допустим, что да.

Итак, в Москве действуют пять злоумышленников, которые хотят взорвать Кремлевский дворец. Это Альхаров, Копылов, Гатиев, Рыцарев и горбоносый Али. Вероятно, старший лейтенант Смирнов был шестым. Или его хотели сделать шестым, посулив большие деньги. Недаром он пообещал своей любовнице золотые горы. Как там ее звали? Ника Воронова? Да, кажется, так. Возможно, парня заела совесть, и он отказался сотрудничать. За это его и убили. Может такое быть? Может. Хотя вряд ли. Парнем двигали не меркантильные интересы, а любовь. Деньги ему нужны были, чтобы вернуть Воронову. По словам знакомых, он обожал эту девчонку. Нет, ни о каких муках совести в данном случае не может быть и речи. Тогда за что его убили? Чтоб замести следы? Чушь! Убийством Смирнова они рисковали привлечь к себе еще большее внимание.

А что, если убийство Смирнова никак не связано с терактом? А то, что он работал в одном отделе с Рыцаревым, — простое совпадение. В любом случае нужно отыскать убийц Смирнова. Иначе ситуацию не прояснить.

Идем дальше.

Американцы сообщили о том, что теракт готовит некая „Русская бригада“. Что же получается? Эти пятеро — Альхаров, Копылов, Гатиев, Рыцарев и горбоносый Али — и есть „Русская бригада“? Да нет, глупости. Скорей всего, они отрабатывают уплаченные им деньги, во всяком случае, Альхаров и Копылов — точно. Но кто за ними стоит? Кто координирует их действия? Кто отдает им приказы? Кто тот таинственный кукловод, который вертит этой „криминальной пятеркой“ и где он находится? За границей? Вряд ли. Этот человек должен находиться где-то совсем рядом. Этот человек…

Большой Брат! Гатиев говорил с Альхаровым и Рыцаревым о Большом Брате, который присматривает за ними!

Брат, брат…»

Что-то такое завертелось в мозгу у Турецкого, он попытался ухватить ускользающую мысль, и тут в памяти его всплыла одна реплика Питера Реддвея.

«Что там рассказывал Реддвей? Имя младшего брата Халида аль-Аделя — Айман. Так-так… Он — правая рука Усамы бен Ладена. Однажды он уже приезжал в Россию под видом коммерсанта и встречался здесь с ваххабитами. Реддвей сообщил, что, по данным ЦРУ, Айман аль-Адель вновь собирается в Россию. Не исключено, что на этот раз его визит будет связан с предстоящим терактом в Москве. А что, если этот Айман уже в Москве? И что, если именно его Гатиев назвал Большим Братом? Стоит поработать в этом направлении».

Задумчиво вздохнув, Александр Борисович встал из-за стола и направился к тумбочке, на которой стояли чайник, чашка и банка с растворимым кофе.

Но едва важняк протянул руку к чайнику, как в голову ему пришла новая мысль, да такая, что он даже остановился. Потом укоризненно покачал головой и тихо проговорил:

— Вот черт, как же я раньше не вспомнил? Ведь любовницу Рыцарева зовут Ника Воронова. Это та самая Ника, в которую так беззаветно был влюблен старлей Смирнов. Вот вам и связь!

Турецкий усмехнулся собственной недогадливости и включил чайник.

5

Галя Романова нисколько не преувеличивала, когда описывала красоту Вороновой. Русые волосы, зеленые глаза, бархатные ресницы, тонкая талия и длинные ноги — все было на месте. Хотя милое личико девушки было слегка припухшим ото сна, а волосы слегка растрепанными, ее это нисколько не портило.

Девушка застыла в дверях, удивленно глядя на Турецкого.

— Здравствуйте, Ника, — вежливо поприветствовал он ее.

Девушка сощурилась:

— А вы, простите, кто?

— Следователь Генеральной прокуратуры Турецкий. Александр Борисович.

На изящном личике Вороновой появилась неприятная усмешка.

— Здравствуй, мама, Новый год! — хрипло воскликнула она. — Моя квартира скоро превратится в филиал ментовки! А где Галя?

— Если вы не против, давайте зайдем в квартиру и спокойно обо всем побеседуем, — вежливо сказал Турецкий.

Девушка, однако, не спешила впускать «важняка» в квартиру.

— Вообще-то, мне сегодня нездоровится. Да и в квартире у меня бардак. Слушайте, следователь, может, вы зайдете завтра? Честное слово, я сегодня слегка не в форме.

— Ничего страшного, я ведь не на чай к вам пришел, а по делу.

— Да? — несколько рассеянно произнесла Ника. — Ну, тогда проходите.

Разговор состоялся на кухне. На полке Турецкий заметил початую бутылку коньяка, на столе — два грязных бокала. Ника вела себя немного нервно, ее тонкие пальцы, сжимающие сигарету, слегка подрагивали.

— Да, — сказала она в ответ на вопрос Турецкого, — я была подругой Валентина. Но сколько уже можно терзать меня этими вопросами? Мы с ним расстались, ясно вам? Теперь у меня другой мужчина. Кстати, он может прийти в любой момент. И если он застанет вас у меня, я вам не позавидую.

— Он такой ревнивый?

— Страшно! Сначала он начистит вам физиономию, а уже потом заглянет в ваше удостоверение. — Девушка усмехнулась: — Знаете что? Я даже хочу, чтобы он пришел! Чертовски любопытно будет посмотреть, как он размажет вас по стенке! Это будет как в американском кино, когда ссорятся полицейский и агент ФБР.

— А ваш любовник — агент ФБР?

— Почти, — поежившись, сказала Ника. — К вашему сведению, он работает в ФСБ. Так что, мой вам совет, товарищ следователь, убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову. Иначе мне придется соскребать ваши остатки с пола. Ника нервно хихикнула, а Турецкий сказал:

— Вижу, вы и впрямь неважно себя чувствуете.

— Я же сказала — я больна!

— Но от вашей болезни есть простое и надежное средство. Отбросьте церемонии и воспользуйтесь им.

Зрачки девушки сузились.

— На что это вы намекаете? — сердито спросила она. — Я — порядочная девушка, а не какая-нибудь там алкого…

— Бросьте кривляться, — оборвал ее Александр Борисович. — Возьмите с полки бутылку и опохмелитесь.

Ника хотела было возразить, но, наткнувшись на холодный взгляд Турецкого, вдруг сникла, послушно поднялась со стула, взяла с полки бутылку и, вынув пробку зубами, наполнила грязный бокал до краев.

Выпила она залпом. Вытерла мокрый рот рукавом халата и повернулась к Турецкому. Ее глаза, еще минуту назад подернутые поволокой сна, заблестели. По бледному лицу разлился румянец. Она улыбнулась:

— Теперь я могу говорить с вами на равных. Я, знаете ли, немного перебрала вчера вечером и сегодня совсем ничего не соображала. Вы ведь не считаете это смертным грехом, правда? Я считаю, что девушка может иногда позволить себе расслабиться.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Александр Борисович. — Тут главное не переусердствовать.

— Вот и я о том же! — обрадовалась поддержке девушка. — Может, сварить кофе?

— Нет, спасибо.

— Тогда давайте просто покурим. Вы ведь курите?

— Иногда.

— А я курю много. По утрам кашляю, но ничего не могу с собой поделать. Несколько раз пыталась бросить, но пальцы сами тянутся к пачке. Стоит забыться и — рраз! Сигарета уже дымится у тебя во рту. Просто наваждение какое-то! Вы пытались бросить?

— Пытался.

— С вами такое бывало? Когда сигарета сама оказывается во рту.

— Не помню.

— А со мной это случается постоянно. Вы не против, если я еще налью? А то мне что-то опять нездоровится.

Ника зябко передернула плечами и, расценив молчание Турецкого как разрешение, снова взялась за бутылку.

Александр Борисович смотрел на нее грустным взглядом. «Дело серьезнее, чем я предполагал», — подумал он. А вслух спросил:

— Ваши родители живут в Москве?

— Да, — не поворачиваясь, ответила Ника. — А что?

— Вы часто с ними встречаетесь?

— Редко. Они не вмешиваются в мою жизнь, а я — в их.

«Вот в этом-то и проблема», — подумал Турецкий.

Ника залпом выпила вторую рюмку и снова села за стол.

— Вы только не подумайте, что я такая вульгарная, — сказала она, внимательно глядя на Турецкого. — Просто… скучно жить на белом свете, вот я и пью. С Валентином повеселее было, но он ведь всего лишь мальчишка. Так, ничего серьезного. Только секс. — Ника спохватилась. — Ничего, что я с вами так откровенно, товарищ следователь?

— Ничего, — ответил Турецкий.

Девушка улыбнулась и вдруг сказала:

— Знаете, а мне с вами как-то спокойно. В вас чувствуется сила. С таким мужчиной, как вы, мне бы точно было хорошо. Вы женаты?

— Женат.

— И как?

— Нормально.

— Жене, наверное, не нравится ваша работа? Вы же постоянно имеете дело с преступниками. Или с такими отбросами общества, как я. — Девушка вновь усмехнулась: — Я ведь нигде не работаю, знаете ли. А коньяк и вино пью только французские. Вот, например, эта бутылка, — Ника кивнула в сторону початой бутылки коньяка, — сто баксов стоит. Не слабо, да? А я ее залпом, хлоп — и всё. Вы вот, например, такой коньяк только по праздникам себе позволить можете. А я могу каждый день пить. И знаете, в чем тут фокус?

— В чем?

— В том, что я красива. Да-да, и не смотрите на меня так. Я ведь не для хвастовства это вам говорю. Просто иногда мне кажется: лучше бы я была такой, как все. Тогда бы у меня и здесь, — Ника положила ладонь на сердце, — спокойней было. Не возражаете, если я еще чуть-чуть выпью? Тошно мне что-то.

Александр Борисович не возражал. До сих пор он намеренно не перебивал и не торопил Нику. Ее разговорчивость была ему на руку.

Выпив, Ника закурила. Глаза ее заблестели еще ярче, на щеках выступили красные пятна.

— Зря вы так смотрите, — нетрезво произнесла она. — Вы ведь и сами не лучше их. Как вас зовут, я забыла?

— Александр Борисович.

— Александр Борисович, вы женщин любите?

— Очень.

— А жене изменяете?

— Это личный вопрос, и я не буду на него отвечать, — спокойно сказал Турецкий.

— Значит, изменяете. — Ника глубоко затянулась, не спуская с Турецкого блестящих нервных глаз. — Знаете что? А ведь его из-за меня убили.

Последнюю фразу девушка произнесла негромким, хрипловатым голосом. Турецкий остался спокоен, казалось, эта фраза нисколько его не заинтересовала.

— Вы уверены? — спокойно спросил он.

Ресницы девушки обиженно дрогнули.

— Уверена ли я? Черт возьми, разумеется, уверена! Штырь давно уже обещал с ним разобраться! С той самой драки!

— Штырь дрался с Валентином?

— Да! Это еще было до моего нового хахаля. — Ника мучительно поморщилась: — Господи, какой дурак! Если кого-то и нужно было убить, то моего нынешнего. С Валькой-то у нас давно уже ничего не было. Штырь зря его убил.

— Кто такой этот Штырь?

— Кто? Да местный бандит! Работает в игровом клубе. Тут, неподалеку, за углом. Там мы, кстати, и познакомились. Я тогда пьяная была и повелась на его сказки. А потом никак не могла от него отделаться. Как-то раз Валька увидел нас вместе и набил этому придурку морду. Вот он и отомстил.

— Вы уверены, что это он убил Валентина?

Ника удивленно посмотрела на Турецкого:

— А кто же еще? Я ведь их видела вместе, Вальку и этого.

— Когда?

— Примерно за неделю до того, как Валька пропал. Они сидели в сквере возле клуба, а я проезжала мимо со своим нынешним. Они сидели и о чем-то говорили. У Штыря это называется «базарить». Наверное, «забивали стрелку» для «разборки». Штырь страсть как «разборки» любит. — Аккуратная бровь Ники дрогнула. Она щелчком ногтя сбила с сигареты пепел и продолжила осипшим от волнения голосом: — Когда я узнала, что Валька пропал, я Штырю позвонила… Наговорила ему всяких глупостей, уже не помню каких… Что-то вроде того, что даже после смерти Вальки ему ничего не обломится.

— А он? Как он отреагировал на ваши слова?

Ника нервно пожала плечами:

— Да никак. Сказал, что в первый раз об этом слышит. Но что если Вальку и правда замочили, то туда ему и дорога.

— Это все?

— Все.

— Как полное имя Штыря? — спросил Турецкий.

— Олег. Фамилия — Штырев. Отчества я не знаю. Его еще иногда Радаром называют. За большие уши.

— А как называется клуб?

— Глупо называется. «Какаду». Если пойдете туда, то это в квартале от моего дома. По этой же стороне, в сторону центра. Вы его сразу увидите, там неоновая вывеска с попугаем. И знаете что… — Ника хищно сощурилась. — Если он полезет в драку, врежьте ему от моего имени. Врежете?

— Если полезет, то врежу, — пообещал Турецкий. — Можно задать вам личный вопрос?

Ника выпустила ноздрями дым и кивнула:

— Валяйте.

— В разговоре вы несколько раз упоминали о своем нынешнем…

— А, вы об этом, — махнула рукой Ника. — Бирюк, но мне нравится. Настоящий мужик. Вроде вас. Только малость посуровей и пожестче. Но меня не обижает и на подарки не скупится, а это в наше время главное.

— Валентин знал о нем?

— Да. Я ведь с ним познакомилась на дне рождения у Вальки. Этот бирюк сразу на меня глаз положил.

— Скажите, а мог этот ваш бирюк…

— Убить Валентина? — Ника засмеялась: — О нет, что вы! Ростик — человек разумный. Настоящий хомо сапиенс. Он делает только то, что ему выгодно. Я просто вас пугала, когда говорила, что он спустит с вас шкуру. Он бы раскланялся с вами в дверях, а потом стал бы наводить о вас справки.

— Зачем?

— Ну… — Ника пожала плечами. — так, на всякий случай. В жизни все может пригодиться.

— Ясно.

Ника проникновенно улыбнулась и положила ладонь Турецкому на руку.

— Александр Борисович, а может, выпьете со мной? За знакомство.

— Спасибо, но я на работе.

— Жаль. — Она убрала руку, вздохнула и меланхолично произнесла: — В жизни так мало мужчин, с которыми хочется выпить.

6

Версия насчет Штыря не внушала Александру Борисовичу доверия. Однако нужно было проверить и ее — хотя бы для очистки совести.

Клуб «Какаду» Турецкий отыскал быстро. Аляповатая неоновая вывеска была видна издалека. Поиски Штырева тоже не заняли много времени. Тот сидел за столиком в кафе при игровом клубе и пил пиво. Это был рослый, коротко стриженный и несколько лопоухий детина с широким грубоватым лицом.

Александр Борисович показал ему удостоверение и сел за столик.

— Следователь из прокуратуры? — Штырев окинул Турецкого наглым взглядом и усмехнулся. — Забавно. И о чем же мы с вами будем беседовать?

— О Валентине Смирнове, — сказал Турецкий.

— О Смирнове, значит. Ну-ну. — Штырев отхлебнул пива, затем поставил стакан на стол, угрюмо глядя на важняка из-под сдвинутых бровей. — Это Ника вам про меня рассказала?

— Да.

— Ну-ну, — вновь произнес Штырев и сделал еще один глоток. Лишь потом поинтересовался: — А что именно она рассказала?

— Она сказала, что Смирнов надавал вам по физиономии, и вы пообещали ему отомстить.

— Вот как? — Штырев оскалил в усмешке крупные белые зубы. — У Ники слишком буйная фантазия, гражданин начальник. Ничего этого не было. Мы с ним повздорили, это правда. Но потом помирились.

Видимо, на лице Турецкого отразилось сомнение, потому что Штырев тут же добавил:

— Честное слово, командир! Какой мне был прок его бить, если она его тоже отшила? Так же, как и меня. И знаете ради кого? Ради старого урода с квадратной рожей! — Штырев дернул уголком рта, еще плотнее сдвинул брови и медленно покачал головой: — Нет, командир. Смирнова я не убивал. Он был хорошим парнем.

— Почему был?

Штырев фыркнул:

— Так его же мочканули. Знаю, Ника на меня грешит, только я здесь ни при чем. Я — бизнесмен, а не бандит, гражданин начальник.

— Ника видела вас со Смирновым в сквере возле клуба. О чем вы говорили?

Штырев поднял брови, отчего его широкий лоб покрылся толстыми складками:

— А тебе это обязательно нужно знать, командир?

— Обязательно. А тебе обязательно нужно об этом рассказать. Напомню, что на тебе лежит подозрение в убийстве.

— Раз лежит, то скажу. Я рассказывал Смирнову о том хлыще. О мужике с квадратной рожей, с которым спуталась Ника. Как-то раз, не помню точно когда, я увидел его возле подъезда Ники и решил за ним проследить. Довел его до кабака, вошел следом. А там его уже поджидали друзья: кавказец и какой-то плешивый хлыщ с щеками до плечей. Ну, сел я за соседний столик, напряг уши. Говорили они тихо, к тому же музыка орала. Но я кое-что услышал. У меня слух знаешь какой? Я комара за километр слышу. Не, в натуре, командир. Меня кореша даже Радаром прозвали.

— И что же ты услышал своими радарами? — спокойно спросил Турецкий.

— Да они все о какой-то операции говорили. Кавказец все про театр твердил и про водичку. Говорил, что пол-Москвы кверху пузом всплывет. Потом про деньги начали… Вроде бы торговались. Потом музыка в зале кончилась, аппаратура у музыкантов полетела. Эти трое тут же из ресторана слиняли. Разъехались на разных машинах. Я было намылился за Никиным хахалем, но быстро его потерял. Такие дела, командир. После этого я три дня Смирнова у Ники во дворе караулил. Знал ведь, что придет. И не ошибся. Ника мне как-то сказала, что этот парень в ФСБ работает. Вот я и решил ему все рассказать.

— Зачем?

— Ох, командир, не спрашивай. Сам не знаю. То ли рожа этого бирюка мне не понравилась, то ли еще что.

— Ты рассказал Смирнову о своих опасениях?

Детина кивнул:

— Ну да. Мне ведь тоже не все равно, с кем Ника кувыркается. Она ведь мне вроде как сестренка младшая, понимаешь? Ника хорошая девчонка, только запуталась маленько. Ну да ничего. Со временем поумнеет.

— Как отреагировал Смирнов на твой рассказ?

— Нормально отреагировал. Так, как положено. Выслушал и задумался. А потом говорит: «Ладно, Штырь, разберусь. Если они и правда что-то замышляют, я их выведу на чистую воду». На том и распрощались. — Штырь выдержал паузу и сказал, заговорщически понизив голос: — Знаешь, что я обо всем этом думаю, командир?

— Что?

— Смирнов что-то узнал, и они его того… порешили. Ребята они, судя по всему, серьезные. А Смирнов был парень отчаянный. Мог и на рожон полезть. Конечно, все это мои домыслы, командир, но проверить их стоит, правда?

Турецкий задумался.

— Так говоришь, кавказец твердил про театр и про водичку?

— Ну да. И про то, что пол-Москвы кверху пузом всплывет. Примерно так. Я думаю, тебе стоит покопать в этом направлении, командир.

— Ты так считаешь?

— Да.

— Ну, тогда делать нечего, придется «копать».

7

После посещения Ники Вороновой и разговора со Штырем Александр Борисович был не в духе. Время потрачено зря. В сухом остатке лишь неясные намеки про театр и какой-то бред про водичку, в которой пол-Москвы всплывет кверху пузом. Хотя если вдуматься… В последние дни Рыцарев чаще всего наведывался на объекты «Мосводоканала» и в Кремлевский дворец. Вот вам и водичка с театром.

И потом, прояснилась ситуация с убийством Смирнова. Теперь уже наверняка можно было сказать, что парня убили из-за того, что он сунул нос не в свое дело. Сунул с подачи Штыря, которому его внушительные «радары» позволили услышать то, что явно не предназначалось для чужих ушей.

То, что Рыцарев встречался в тот вечер именно с Гатиевым, также не вызывало сомнений. Равно как и то, что старлея Смирнова застрелил горбоносый Али, которого до сих пор безуспешно разыскивали люди Грязнова.

— Если бы только найти этого Али… — задумчиво пробормотал Турецкий.

Выпив чашку крепкого чая, Александр Борисович набрал номер Меркулова и попросил друга проверить кое-какие предположения, которые пришли ему во время чаепития.

Вопреки обещаниям секретаря Совета безопасности Петрова, генпрокурор не снял с Меркулова пресс основной работы, он по-прежнему был завален делами. Однако для того, чтобы помочь коллеге и другу, время нашел.

Меркулов перезвонил через час. Александр Борисович все еще пребывал в мрачном расположении духа.

— Ну, что у вас нового? — бодро осведомился Меркулов.

— Пломба новая, на коренном. А у жены — стрижка, — угрюмо ответил Турецкий. — Кость, что за дурацкий вопрос, а?

— Ладно, не ворчи, — не потерял бодрого настроя Меркулов. — Ты просил меня навести справки про «Мосводоканал» и Кремлевский дворец. Я навел.

— Ну и?

— Похоже, интуиция тебя не подвела. Две недели назад в лифте Кремлевского дворца съездов был обнаружен убитым старший комендант этого объекта шестидесятипятилетний Сергей Игнатьевич Лесков.

— Я в курсе. И что?

— Лесков был известен как самый старый работник Кремлевского дворца. Он здесь работал чуть ли не с самой постройки здания в шестидесятые годы. Лесков знал все ходы и выходы, все лазы и вентиляционные люки, коммуникационные отделы этого сооружения. Он знал все строительные прорабские и архитектурные схемы и планы дворца, оставшиеся ему в наследство от главного архитектора этого сооружения академика Посохина.

— Как его убили?

— Неизвестный преступник ударил коменданта по затылку разводным ключом. Орудие убийства лежало в ногах потерпевшего. По словам сотрудников хозяйственного управления, в тот день Лесков ходил с потрепанным черным портфелем. Буквально не выпускал его из рук. По показаниям свидетелей, в этом портфельчике находились планы и схемы всех подземных коммуникаций Кремлевского дворца. Портфель этот исчез. Видимо, целью убийства и был этот потрепанный портфель со схемами. На место происшествия выезжала оперативно-следственная группа ГУВД, делом занимались Мосгорпрокуратура и угро Центрального округа, но дело раскрыто не было. Ну, как тебе такая информация?

— Это все? — ответил Турецкий вопросом на вопрос.

— Нет. Ты еще не спрятал блокнот?

— Нет.

— Тогда пиши дальше. Двумя днями позже было совершено еще одно убийство, на ГУП «Мосводоканал». Эта система ведает плотинами и водозаборными пунктами столицы. Проще говоря, огромными объемами воды, находящимися в водохранилищах.

— А еще проще, московским водопроводом. Кто убит? — поинтересовался Турецкий.

— Заведующий одной из лабораторий «Мосводоканала» Олег Иванович Фомин.

— Как это произошло?

— «Мосводоканал» праздновал свое двухсотлетие. Пьянка состоялась в ресторане «Яр». После банкета Фомин поехал домой, но до дома так и не добрался. Его труп был найден на платформе, где он, по всей вероятности, поджидал электричку.

— Как убит?

— Ножевое ранение в сердце. По показаниям очевидцев, перед тем как выйти на платформу, он сидел в привокзальной кафешке. Сидел не один, а с каким-то кавказцем. Из ресторана они вышли вместе. Прокуратура и милиция посчитали это событие убийством на почве личных неприязненных отношений. Преступление не было раскрыто, и дело было приостановлено ввиду неустановления лица, совершившего убийство.

— Вот тебе и водичка, — задумчиво произнес Турецкий.

— Что?

— Ничего. Спасибо, Кость. Ты извини, что я на тебя ворчал.

— С кем не бывает. Слушай, Саня, я тут бегу к генеральному на ковер. Если есть еще что-то важное, говори сейчас, потому что потом я буду загружен работой под завязку.

— Да нет, пока вроде ничего.

— Тогда до связи.

8

Двадцать четыре года. Целых двадцать четыре года Галя Романова жила на свете! Жанна Д’Арк в семнадцать лет уже освободила Орлеан и короновала Карла VII, а в девятнадцать ее уже сожгли на костре! А Марина Цветаева в двадцать четыре написала:

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,

Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,

Оттого что я о тебе спою — как никто другой.

Господи, и была же сила у этих женщин. Умели жить ярко, любить сильно. А что же она, Галя Романова? Хуже их? Получалось, что хуже.

Галя накрыла сковородку крышкой и вытерла руки о фартук. Минуту спустя по кухне пополз вкусный запах жарящихся котлет. Девушка уселась за кухонный стол, на котором лежала книга стихов Цветаевой, открыла книгу наугад и стала читать. По мере чтения глаза ее увлажнялись, а дыхание учащалось. Любовь к стихам Галя унаследовала от отца, он был редактором заводской газеты, писал фельетоны и праздничные спичи, а порою — серьезные стихи. Если честно, стихи отца были посредственными, но страсть к поэзии передалась девушке, как болезнь. Или как эти черные волосы и черные глаза, которые Турецкий назвал страстными.

Галя закрыла книгу, вздохнула, подперла щеку ладошкой и стала думать о Турецком.

Он, конечно, был уже старым, но все еще привлекательным мужчиной. Волосы тронула седина, но зато глаза молодые, а плечи широкие. Да и осанка у «важняка» была как у бравого восемнадцатилетнего гусара со старинной литографии, которая висела у Гали в комнате. Ох, Александр Борисович, Александр Борисович… Мало того что он был хорош собой — он так искренне заботился о Гале, принимал живейшее участие в ее делах; Галя была благодарна ему за то, что, использовав какие-то неведомые связи, Турецкий помог ей переселиться из милицейского общежития. Конечно, Галина квартирка была крошечной — однушка в спальном районе на окраине Москвы, но это был ее собственный дом, ее гнездышко, приют ее мечтаний. Галя и в самом деле могла бы влюбиться в Турецкого, да она уже почти влюбилась. От последнего шага ее остановил его взгляд: когда Галя намекнула ему о своих чувствах, этот взгляд стал таким холодным и растерянным, что ли, что Галя сразу поняла неуместность и дикость своего поведения.

А эти его слова… «Ну ты даешь, Романова!» С каким взрослым пренебрежением это было сказано! Словно она не девушка, а пятилетний ребенок, позарившийся на чужую игрушку. Да и она хороша. Залепетала в ответ, как четырнадцатилетняя девочка-подросток: «Простите. Я не должна была… Мне не нужно было…»

О господи, как глупо. Даже сейчас стыдно вспоминать.

Галя залилась краской стыда и медленно покачала головой.

Нет, Турецкий — герой не ее романа. Хорошо, что она вовремя остановилась. Хотя… В страданиях тоже есть своя прелесть. Если бы Цветаева не страдала, разве смогла бы она написать:

Увозят милых корабли,

Уводит их дорога белая…

И стон стоит вдоль всей земли:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

Нет, не смогла бы. Женщина всегда должна любить кого-то — пусть даже безответно, потому что без любви ее жизнь не имеет никакого смысла.

В прихожей зазвонил телефон. Галя встала из-за стола и пошла в прихожую. Пиликанье телефона всегда раздражало ее, поэтому она была рада поскорее снять трубку:

— Слушаю!

— Здравствуйте! — поприветствовал ее приятный, немного грассирующий мужской голос. — Можно я говорить с Галей?

— Галя у телефона.

— Бонжур, Галя! Это Жан-Луи Селин. Вы меня еще помните?

— Мсье Селин? — Галя удивилась и слегка заволновалась. — Да, конечно, я вас помню. Откуда у вас мой телефон?

— Вы даже не представляете, как это совсем не тяжело! Я всего лишь купил в метро компакт-диск с телефонной базой данных. Там несколько Галей Романовых, и я решил обзвонить всех. Я очень хотел найти вас. И вот — нашел!

Галя почувствовала, как учащенно забилось ее сердце, и откинула со лба упавшую прядь.

— И зачем же вы меня искали?

— Сам не знаю. Это похоже на… как это по-русски?.. импульс? Есть в русском языке такое слово — импульс?

— Есть.

— После той нашей встречи в ресторане мне захотелось увидеть вас снова. Услышать ваш голос… Вам кто-нибудь говорил, что у вас удивительный голос?

Галя улыбнулась:

— Это провокационный вопрос, мсье Селин.

— Провокация? О нет, совсем нет! Галя, если вы сегодня вечером свободна, я хотел бы приглашать вас в ресторан. Как вы на это смотрите?

— В ресторан? — Галя обомлела. — А… зачем?

— Кушать устрицы и пить вино. И, может быть, немножко танцевать. Если, конечно, вы захотите.

— Я… Мсье Селин, ваше предложение застало меня врасплох. Вообще-то, у меня были запланированы на вечер кое-какие дела.

— Очень жаль, — сразу погрустнел француз. — Тогда, может быть, мы сможем встретиться завтра? Признаюсь, мне будет очень тяжело ждать целые сутки. Но я готов ждать.

Сердце Гали забилось еще быстрее.

— Ладно. Ради вас я сделаю исключение. Во сколько вы хотите встретиться?

— А как вам удобно?

— Я освобожусь часам к восьми.

— Значит, в восемь! Скажите мне свой адрес, и ровно в восемь я заеду за вами.

Галя продиктовала французу адрес.

— Прекрасно! — сказал он, записав. — Тогда — до встречи?

— До встречи!

Галя положила трубку, села на стул, сложила руки лодочкой, зажала их между колен и погрузилась в размышления.

Что значил этот звонок? Неужели мсье Селин и впрямь запал на нее? А собственно, почему бы нет? Галя знала, что красива. Гордая осанка, острые плечи, тонкие руки, густые черные волосы. Это местным мужчинам подавай пышнотелых блондинок а-ля Мэрилин Монро, а у французов вкус уточенный. Они способны оценить настоящую, неброскую, но изысканную красоту. Красоту, которой гордятся европейские женщины.

Галя улыбнулась своим мыслям. «Вот до чего додумалась. Это у меня-то изысканная красота? Это я-то европейская женщина?» Она посмотрела на свое отражение в круглом зеркале, висящем напротив, и не удержалась от смешка.

А может быть, мсье Селин пригласил ее не просто так? Может, у него есть какая-то цель? Тогда — какая? Что нужно директору благотворительного фонда от простого оперативника уголовного розыска? Да ничего!

«Стоп, — сказала себе Галя. — Но ведь он не знает, что я милиционер! Он думает, что я работаю вместе с Турецким в компании „Пересвет“! Возможно, мсье Селин решил завязать со мой знакомство, чтобы выйти через меня на руководство компании? Да нет, чушь. Тогда бы он обхаживал Александра Борисовича, а не меня».

Представив себе, как мсье Селин «обхаживает» Турецкого, Галя насмешливо фыркнула, но тут же посерьезнела вновь.

«А что я ему скажу, если он начнет расспрашивать меня о компании?… А, не важно! Совру что-нибудь и переведу разговор на другую тему. Он, как истинный француз, поймет, что мне неприятно говорить о работе, и из деликатности не будет возвращаться к этой теме».

Галя вновь взглянула на себя в зеркало. Мсье Селин наверняка будет дорого и модно одет. Что же надеть ей? Рядом с таким мужчиной нужно выглядеть эффектно.

Мсье Селин был очень красив, но было в нем что-то холодноватое, несмотря на все его обаяние. Возможно, дело было в том, что мсье Селин — иностранец, а Галя никогда еще не была близко знакома с иностранцами. Они представлялись ей существами из другого мира. Как экзотические фрукты, которые Галя никогда не пробовала на вкус, а видела только на картинках.

Но, с другой стороны, в чужеродности мсье Селина было что-то манящее. Так девушку по имени Ассоль манили алые паруса, которых она никогда не видела в реальности. И потом, это имя — Жан-Луи! В нем Гале чудился запах французских духов, свет фонарей Монмартра, великолепие Эйфелевой башни и запах подгорающего мяса…

Мяса?.. Котлеты!

Галя сорвалась со стула и бросилась на кухню. От шкварчащей сковородки шел бурый дым.

9

Мсье Селин усадил Галю, ловко подвинув ее стул и лишь затем сел сам. На столике горела свеча, и ее блики падали на щеки и подбородок мсье Селина, придавая его лицу романтичное и слегка зловещее выражение.

Галя не удержалась и улыбнулась.

— Мсье Селин, вы похожи на Мефистофеля!

— Правда? — Француз лучезарно улыбнулся. — Поверьте, это ощущение обманчиво. Внутри я — сущий ангел.

Принесли меню. Мсье Селин принялся перечислять замысловатые названия блюд, самозабвенно щуря глаза и помахивая рукой, как дирижерской палочкой. Галя рассмеялась.

— Что? — поднял брови француз.

— Нет-нет, ничего. Просто еще пять минут назад я совершенно не хотела есть. Но вы так аппетитно описывали все эти блюда, что теперь я умираю с голоду!

Француз тоже засмеялся. Некоторое время они обменивались шутками, затем мсье Селин уточнил Галины гастрономические предпочтения, подозвал официанта и сделал заказ.

В ожидании горячего они пили из пузатых бокалов терпкое вино, пробуя легкие закуски и салаты, которые официант принес вместе со спиртным. От вина и от шуток Галино смущение прошло совершенно, она чувствовала себя свободно и раскованно. Должно быть, это отразилось на ее лице, потому что мсье Селин пристально посмотрел на нее и сказал:

— Мадемуазель Галя, вы — настоящее совершенство!

— Спасибо, — вежливо ответила Галя. — Вам тоже очень идет этот костюм.

Они переглянулись и снова прыснули от смеха.

— Я купил его три месяца назад и до сих пор не надевал, — объяснил француз, отсмеявшись. — Берег для особенного случая.

— Выходит, этот случай наступил? — кокетливо спросила Галя.

Француз кивнул:

— О, да! — И тут же присовокупил к своему возгласу еще несколько изящных комплиментов.

Беседа текла легко и свободно. Галя чувствовала себя в компании мсье Селина так, словно они знакомы тысячу лет. Поговорили о Москве, о Париже, о том, что русские и французы очень близки по духу, а потому должны чаще ездить «друг к другу в гости», как выразился мсье Селин.

Потом Селин спросил:

— А вы давно работаете с мсье Козловски?

«Вот оно», — подумала Галя, улыбнулась и ответила:

— Да нет, не очень. Я новичок в этом бизнесе.

— Вот как? А чем занимались раньше?

— Раньше? — «Черт побери, сама загнала себя в угол! Чем же я занималась раньше?» — Раньше я… Раньше я была журналисткой! — выпалила Галя.

— О, как это интересно! А в каком издании?

— В корпоративном. Редактировала сайт предприятия.

Француз лучезарно улыбнулся:

— Тре бьен!

Галя дернула плечом:

— Ничего не «требьян». Было просто скучно.

— Поэтому вы и ушли?

Галя кивнула:

— Поэтому и ушла.

— Понятно. Еще вина?

— Давайте.

Мсье Селин сам разлил вино по бокалам.

— Давайте выпьем за вас и за всех красивых россиянок!

— И за галантных французов! — поддержала Галя тост мсье Селина.

Они чокнулись и отпили из бокалов. Француз причмокнул губами и спросил:

— А что мсье Козловски? Он хороший… э-э… сотрудник?

— Лучше не бывает, — ответила Галя.

— У него такой лицо… — Мсье Селин скорчил гримасу и покачал головой.

— Какое? — не поняла Галя.

— Такое, будто он смотрит на тебя насквозь. Вот так!

Француз прищурил глаза и добавил во взгляд холодка. Галя рассмеялась:

— Ну нет! Это вы выдумываете! У Александра Борисовича никогда не бывает таких зверских глаз!

— Да? Тогда вот такие! — И мсье Селин яростно выкатил глаза из орбит. Галя рассмеялась еще громче.

— Ох, мсье Селин! Вы настоящий артист!

— Жан. Зовите меня просто Жан.

— Хорошо, Жан.

Мсье Селин вздохнул.

— А вы, похоже, неравнодушны к мсье Козловски, — заметил он грустно.

Галя покраснела.

— Опять выдумываете.

Мсье Селин смутился.

— Пардон. Простите, Галя. Я не желал вас обижать.

— А я и не обиделась, — пожала плечами Галя.

Мир был восстановлен. Ужин продолжался.

Квартира, которую снимал мсье Селин, была небольшой, но уютной. Спальня, гостиная и аккуратная, чистенькая кухня. На стенах в гостиной и коридорчике, соединяющем прихожую со спальней, висели фотографии владельцев квартиры в изящных рамках из мореного дерева.

— Хозяева — мои старые друзья, — объяснил Гале мсье Селин. — Сейчас они уехали в командировку. А я… как это по-русски… усматриваю за домом.

— Присматриваете, — поправила его Галя.

— Присматриваю, — покорно повторил он.

Галя сидела на мягком диване и держала в руке бокал с вином. Она захмелела еще в ресторане, но останавливаться не хотела. Гулять так гулять! Жан ей нравился, она уже почти влюбилась в него. А раз так, то стоит ли отказываться от того, что само плывет тебе в руки? Думая так, Галя не преследовала никаких меркантильных целей, хотя, конечно же, мсье Селин был выгодной партией во всех отношениях. Безусловно, то, что Жан был иностранцем и красавцем, льстило Гале. Но это было не главным. Главное, и Галя была в этом твердо уверена, что их свела судьба. Начитавшись романов и стихов, Галя свято верила в судьбу и в то, что когда-нибудь на ее горизонте появится ОН — единственный и неповторимый, рыцарь ее мечты. Как знать, возможно, мсье Селин и был этим рыцарем. По крайней мере, сейчас Гале хотелось в это верить.

В комнате, несмотря на весь ее уют, было прохладно, и Галя поежилась. Жан уловил это легкое движение, тут же снял пиджак и накинул его Гале на плечи.

— Спасибо, — поблагодарила Галя.

Мсье Селин улыбнулся и… не убрал руку с ее плеча. Чувствуя это теплое и нежное полуобъятие, Галя непроизвольно прижалась к Жану. Он обнял Галю крепче, наклонил голову и вдруг быстро поцеловал ее в уголок губ. Галя вздрогнула и отстранилась от него.

— Что-то не так? — спросил Жан.

Галя вежливо высвободила плечи.

— Нет, просто я… я не могу так быстро. Прости.

— Нет, это ты прости, — слегка смутившись, произнес мсье Селин. — Налить тебе еще вина?

Галя покачала головой:

— Нет. Я бы с удовольствием выпила кофе.

— Кофе? Конечно! Сейчас сделаю! Какой ты любишь? Есть «эспрессо», «капуччино»…

— Просто черный кофе, — сказала Галя. — Без сахара.

— О’кей!

Жан-Луи живо вскочил с дивана, ободряюще улыбнулся Гале и вышел из комнаты.

У Гали немного затекли ноги; она встала и подошла к книжным полкам. Библиотека в квартире была не очень большой, однако среди прочих книг девушка заметила корешки с именами Цветаевой, Ахматовой и Элюара. И хотя Галя знала, что книги эти принадлежат не Жану, а хозяевам квартиры, имена любимых поэтов подействовали на нее успокаивающе.

Она любовно провела пальцем по корешкам книг, словно подпитываясь их энергией, и вдруг палец ее остановился на книге, коричневый корешок которой был пуст — ни названия, ни фамилии автора не было на нем.

— Любопытно, — тихо проговорила Галя.

— Что? — крикнул из кухни Жан. — Все в порядке?

— Да, все в порядке.

Галя поддела пальцем коричневый корешок и вынула книгу из ряда. Оказалось, что это не книга, а толстый ежедневник с кожаной обложкой. Галя испытала небольшое разочарование и — чисто машинально — раскрыла ежедневник. Страница была испещрена фиолетовыми каракулями. Узнав в каракулях арабскую вязь, Галя удивилась. Когда-то давным-давно, в ту пора, когда она была студенткой Института иностранных языков, Галя изучала арабский и теперь от нечего делать решила проверить — осталось ли в ее голове хоть что-нибудь от этой мудреной науки.

Нахмурившись, она принялась разбирать каракули. Пару раз брови ее удивленно взлетели вверх, и она опасливо покосилась на дверь. Чем больше Галя читала, тем более озабоченным и пасмурным делалось ее лицо.

Когда негромкий голос Жана окликнул ее по имени, она вздрогнула и выронила ежедневник из рук. Обернувшись, она увидела, что француз стоит у нее за спиной.

«Как тихо он подкрался!» — успела подумать Галя…

10

И еще один неприятный разговор состоялся в тот день у Турецкого. С Вячеславом Ивановичем Грязновым. Позвонил Грязнов — и огорошил с ходу:

— Мои ребята только что нашли твоего горбоносого Али!

Турецкий резко тряхнул головой, прогоняя усталость и сонную одурь:

— Отлично! Где нашли?

— На Казанском вокзале. Сидел за столиком в кафе и улыбался.

Лицо Турецкого вытянулось от изумления:

— Что значит — улыбался? Он что, спокойно дал себя арестовать?

— А что еще ему оставалось? — усмехнулся в трубку Грязнов. — Трупу-то.

Турецкий замер с открытым ртом.

— Трупу?

— Да, Сань. Кто-то вогнал ему в грудь стилет. По самую рукоятку вогнал. Удар был нанесен очень профессионально и, конечно, неожиданно. Иначе такого матерого волка, как Алиев, не завалить.

Турецкий вновь обрел свою всегдашнюю деловитость и спокойствие.

— Ясно, — сухо сказал он. — Как насчет отпечатков? Следы есть?

Вячеслав Иванович вздохнул:

— Нет, ничего. И, что самое неприятное, свидетелей нет. Даже официант говорит, что не помнит человека, который сидел с Алиевым за столиком. Народу, говорит, масса, люди приходят, уходят, подолгу никто не задерживается. Как тут всех упомнишь?

— Хорошая отговорка.

— И не говори.

Александр Борисович свободной рукой вытряхнул из пачки сигарету и вставил ее в рот. Сказал, прикуривая от зажигалки:

— Значит, никто ничего не видел, никто ничего не слышал?

— Именно. Сам знаешь, какая на вокзале публика. Они милицию за километр обходят. Какое уж тут сотрудничество! Бармен, правда, заметил, что убийца вроде бы был кавказцем. Но точно он не уверен.

— Как насчет словесного портрета и примет предполагаемого преступника?

— Да какое там! — в сердцах произнес Грязнов. — Он даже не уверен, была у убийцы борода или нет.

— Окурки в пепельнице? Слюна на тарелке? Смятая салфетка?

— Я же сказал: ни-че-го. Пепельница пуста, салфеток смятых нет. Стол вытерт начисто. Голяк, Сань, полный голяк.

Несколько секунд коллеги молчали, каждый по-своему переживая неудачу. Александр Борисович стряхнул с сигареты пепел и горько пошутил:

— По крайней мере, он никого больше не убьет.

— Ну да, — хмыкнул Грязнов. — И о заказчиках своих ничего нам не расскажет. Сделал дело, и теперь от него избавились, как от ненужного мусора.

— Что с прослушкой и наружным наблюдением?

— Тоже ничего хорошего. Чипы со вчерашнего утра не подают сигналов. От «наружки» Гатиев и Рыцарев умело ушли. Даже если убийство Али — дело их рук, мы об этом, скорее всего, не узнаем. Что касается остальных фигурантов, то ничего экстраординарного они не делают. Работают, разъезжают по городу, едят в ресторанах. Будни, одним словом.

Турецкий положил сигарету на край пепельницы и, болезненно поморщившись, помассировал пальцами висок.

— Черт…

— Что?

— Да мигрень замучила. Это все приятные новости, какие ты хотел мне сообщить?

— Нет, Сань, не все. Есть еще одна. Правда… — Он замялся. — Не знаю, стоит ли волноваться…

Турецкий рассердился:

— Да не томи ты, ради Бога! Говори толком: что случилось?

Грязнов смущенно откашлялся:

— Да, понимаешь, сотрудник один пропал. Оперативник.

— Я его знаю?

— Знаешь. Только не его, а ее. Это Галя Романова.

— Так, — хмуро произнес Александр Борисович. — Она что, не вышла на работу?

— Не вышла, Саня. И «сотовый» ее молчит. Соседка из квартиры напротив — вредная такая старушенция, с прибабахом немного, следит за всеми соседями — говорит, что Галя не ночевала дома. Перед тем как уйти из дома, Галя странно себя вела. Нарядилась как на праздник: туфли, вечернее платье.

— И все?

— И все.

Александр Борисович вновь помассировал висок.

— Чертовщина какая-то! Может, девчонка просто загуляла?

— Надеюсь, что так. Хотя раньше ничего подобного она себе не позволяла.

Известие об исчезновении Гали Романовой взволновало Турецкого не на шутку. Но он взял себя в руки и сказал твердо:

— Ладно, не будем волноваться раньше времени. Подождем чуток, а там, глядишь, все само собой прояснится. А пока нужно вплотную заняться убийствами коменданта Кремлевского дворца и заведующего лабораторией «Мосводоканала». Да, и еще. Ты слышал о недавней смерти генерала Абрамова?

Вячеслав Иванович крякнул от неожиданности:

— Ты что, думаешь, его смерть тоже связана со всей этой…

— Не знаю, Слав. Не знаю. Управление генерала Абрамова охраняло важные объекты в Москве, в том числе и правительственные здания. К ведению управления относился и Кремлевский дворец съездов. И вдруг Абрамов умер — почти в одно и то же время с Лесковым и Фоминым. Не знаю, как тебе, а мне такие совпадения не нравятся.

— Но ведь он вроде бы умер от естественных причин, — с сомнением в голосе произнес Грязнов. — Там же, кажется, что-то с сердцем?

— Еще раз повторяю: я не верю в совпадения, — жестко сказал Александр Борисович. — Поручи Солонину проработать эту ситуацию. Пусть поищет, порасспрашивает. А Гатиева и Рыцарева необходимо взять в двойное кольцо наблюдения. Фиксировать каждый шаг. Сдается мне, Алиева прикончил Гатиев.

— Чеченец хитер. Уходит от слежки так, будто его в ЦРУ этому учили.

— Поручи слежку за ним своим лучшим сотрудникам. Да пригрози: если упустят — выгонишь их к чертовой матери из органов!

— Не горячись, Сань. Сделаю.

Турецкий и вправду был в ярости.

— Черт, попадись мне этот мерзавец с поличным, собственными руками с него шкуру спущу!

— Нет уж, — усмехнулся в трубку Грязнов, — предоставь это нам. Твое дело — шевелить мозгами, а руки подонкам будем выкручивать мы.

Турецкий немного помолчал, успокаиваясь, потом сказал:

— Договорились.

11

Виктор Солонин встретился со своим старинным приятелем — капитаном внутренней службы Антоном Савицким — в старой рюмочной неподалеку от Павелецкого вокзала. В эту рюмочную они частенько захаживали лет десять — двенадцать назад. Много событий прошло с тех пор, много воды утекло, но рюмочная ничуть не изменилась — казалось, время не властно над ней. Здесь были все те же обшарпанные потолки, та же голубоватая плитка на стенах, те же винегреты, оливье и эскалопы под мутным стеклом. И тот же грубоватый витраж на узких продолговатых окнах.

Капитан Савицкий, рослый мужчина с широким щербатым лицом и пепельными волосами, выглядел довольным. За два часа до этого он случайно — так ему, по крайней мере, думалось — встретился с приятелем, с которым не виделся года два. Встреча была теплой, а со стороны сентиментального Савицкого — даже восторженной. Капитан сам затащил Солонина в эту рюмочную — так ему опять же показалось; Солонин для виду поупирался, ссылаясь на неотложные дела, но ради старого приятеля дела отложил.

В рюмочной они сидели уже около часа. Первые полчаса мужчины рассказывали друг другу о том, как складывалась их жизнь в те два года, что они не виделись. Потом они говорили об общих знакомых, о политике, о футболе и тому подобных важных вещах. Была выпита бутылка водки, и к тому моменту, когда официант принес им вторую, капитан Савицкий окончательно растаял.

Не уступал ему и Солонин.

— Антон, — проникновенно говорил он, — мы с тобой не первый год друг друга знаем. Так или не так?

— Вить, ну что ты…

— Я спрашиваю: так или не так?

Капитан Савицкий смиренно склонил рыжеватую голову:

— Ну, так.

— Я когда-нибудь тебя подводил?

Капитан покрутил головой:

— Нет.

— Вот именно! — поднял палец Солонин. — Вспомни тот случай с Кабаном. Помнишь, как он тебе ребра считал? А как ты потом кровью кашлял, помнишь?

— Да, тогда ты вовремя подоспел, — охотно признал Савицкий, — иначе он бы меня просто убил.

Солонин скромно потупил взгляд:

— Ну, это ты, Тоша, преувеличиваешь. Жив бы ты остался. Кабан был мужик вспыльчивый, но отходчивый, до смерти не забил бы. Помнишь, как в том анекдоте? Француз прицелился в комара из пистолета и нажал на спуск. А комар как летал, так и летает. Француза спрашивают: «И что дальше? Комар-то жив!» А он им: «Жить он будет. А вот любить — никогда».

Савицкий хохотнул, хотя анекдот этот слышал раньше.

— Я тебя потом, кстати, искал, — сказал он. — Хотел бутылку пятизвездочного тебе поставить. Так сказать, в благодарность за спасение. Но тебя и след простыл.

Солонин пожал плечами:

— Работа, сам понимаешь. Давай-ка еще по одной.

— Давай.

Они выпили еще по рюмке, подымили сигаретами, поглядели в телевизор, висевший на стене за барной стойкой. Показывали новости.

— Черт-те что в стране делается, — поморщился капитан.

— Да, Антоша, в великой стране мы живем, — мудро вздохнув, поддакнул ему Солонин. — Но завалили ее дерьмом разные гады. За двадцать лет не разгрести.

— Вот именно — дерь-мом! — кивнул Савицкий.

— А мы с тобой вроде как ассенизаторы, — усмехнулся Солонин, — санитары леса, блин! Давай за то, чтобы благодаря нашим усилиям мир стал хоть чуточку чище!

— Давай!

Они выпили еще.

— Я слышал, у тебя недавно шеф помер, — сказал Солонин, закусив водку котлетой. — Хороший был мужик, генерал Абрамов.

— Н-да, — задумчиво проговорил опьяневший Савицкий, — земля ему пухом.

— Помню, как он позапрошлой зимой в заплыве «моржей» участвовал, — продолжил воспоминания Солонин. — Никогда бы не догадался, что у такого богатыря слабое сердце.

— Сердце, — усмехнулся в ответ на это Савицкий. — Запомни, Витя: такие мужики, как Абрамов, от сердца не умирают. Да у него организм был как швейцарские часы! С вечной гарантией!

— Человек предполагает, а Бог располагает. Значит, пришло время часам сломаться.

— Значит, пришло, — нехотя согласился Савицкий, разливая водку по рюмкам. — Давай, Витек, за упокой его души.

Выпили. Закусили. Помолчали. Солонин прищурился:

— Слушай, Антош, я же вижу, что у тебя на душе неспокойно. Может, хватит в себе эту тяжесть таскать? Если есть подозрения — расскажи какие. Помочь не обещаю, но выслушать могу.

— Да какие там подозрения. Так, фантазии одни.

— Рассказывай, — потребовал Солонин.

Однако капитан отмахнулся:

— Нечего рассказывать.

Солонин прищурился еще больше.

— Антон, — серьезно и медленно сказал он, — расскажи, не ломайся. Или ты считаешь, что друзья нужны, только чтобы водку вместе глушить?

— Я этого не говорил.

— Вот именно, — кивнул Солонин и посмотрел приятелю прямо в глаза.

Капитан секунду спустя сдался, отвел глаза.

— Ладно, черт с тобой. Все равно ведь не отстанешь. В общем, генерал Абрамов был кое с кем на ножах. Вернее, Абрамову-то было плевать, он в интригах никогда не участвовал. А вот тому, второму, было совсем не все равно.

— О ком это ты?

Савицкий нервно и презрительно дернул щекой, словно ему было противно даже думать об этом человеке:

— Полковник Прохоренко его зовут. Он был заместителем Абрамова и давно уже метил на его место. Сейчас он всего лишь исполняет обязанности своего покойного начальника, но со дня на день возглавит управление. Видишь ли, Прохоренко — человек гордый, а Абрамов с ним не церемонился — иногда такие разносы устраивал, что стены тряслись. И все это при посторонних. Скажу тебе точно: Прохоренко не из тех, кто прощает обиды.

— Одно дело — не прощать, а другое — человека на тот свет отправить, — резонно заметил Солонин. — Не каждый на такое способен.

— Это верно, — согласился капитан, — но Прохоренко — способен. Если бы ты с ним работал, ты бы мне поверил. Между ними была настоящая борьба за власть. Не то чтобы Абрамов воевал, нет, но он чувствовал, что Прохоренко его подсиживает.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением в голосе протянул Солонин. — Пойти на убийство шефа, чтобы сесть в его кресло, слишком уж это по-книжному. Да и доказательств у тебя никаких нет. Одни только домыслы.

— Домыслы, говоришь? — Капитан хмыкнул: — Смотря что считать домыслами, Витя. Не знаю, в курсе ты или нет, но полковник Прохоренко был последним, кто видел Абрамова живым.

— Да ты что? — «изумился» Солонин. — А это точная информация?

— Еще бы. Доказано следствием! — Капитан положил локти на стол и заговорил, понизив голос. — В тот вечер Прохоренко и Абрамов ужинали в ресторане «Белое солнце пустыни». Я как адъютант Абрамова не мог об этом не знать, да и столик я им сам заказывал. Ресторан, кстати, выбирал Прохоренко. У них намечался какой-то деловой разговор, Прохоренко и предложил поговорить в ресторане — как он сказал, «совместить приятное с еще более приятным».

Однако на Солонина эта информация, похоже, не произвела впечатления.

— Ну и что? — пожал он плечами. — Мало ли кто с кем ужинал. Я не понимаю, к чему ты клонишь?

Капитан откинулся на спинку стула и посмотрел на приятеля с явным сожалением:

— Вить, раньше ты вроде не был тугодумом. Подумай сам. Здоровый мужик ужинает с человеком, который желает ему смерти, потом приходит домой и — аллес капут, пишите завещание!

— Намекаешь, что Прохоренко мог его…

— Тс-с! — перебил его Савицкий и оглянулся по сторонам. — А почему бы и нет? Прохоренко раньше работал в химической лаборатории. Так что в ядохимикатах он разбирается. К тому же остались старые связи, а возможно, и коды доступа…Соображаешь теперь?

Солонин задумчиво потер пальцами подбородок:

— Н-да… Если все твои предположения верны, то… — Он вновь пожал плечами. — Доказать все равно ничего не получится. Сейчас разработаны такие яды, что умелому химику и эксгумация не помеха.

— Да в том-то и дело, — с глухим отчаянием махнул рукой Савицкий. Затем пристально посмотрел на Солонина и спросил: — Слушай, Вить, а твои ребята не могут взять Прохоренко в разработку?

— Ты что? — опешил Солонин. — Каким образом?

Савицкий улыбнулся:

— Брось, Вить. Я ведь знаю, где ты работаешь. Да и тебя самого давно знаю. Думаешь, я не понял, к чему ты завел весь этот разговор? Ладно, замнем. Я свое дело сделал. Главное, чтоб ты мои слова запомнил, а там поступай как знаешь. Давай-ка лучше выпьем, пока я еще в состоянии произносить тосты.

— Давай, — согласился Солонин.

Мужчины переглянулись и усмехнулись: Солонин — добродушно, капитан Савицкий — лукаво.

Из рюмочной старые приятели выбрались, будучи здорово навеселе. Капитан Савицкий, обняв Солонина за плечи, пел ему в ухо, отчаянно фальшивя и запинаясь:

— Если друг оказался вдруг…

— И не друг и не враг, а так… — задушевно поддержал его Солонин.

— Если сразу не разберешь… плох он ли хорош… — хором продолжали они.

Савицкий хлюпнул носом:

— Черт, как же хорошо… Надо чаще встречаться, Витя!

— Надо, Тошка!

В конце концов приятели поймали такси, обнялись, крепко пожали друг другу руку, расцеловались и расстались, весьма довольные прошедшей встречей.

Посадив капитана Савицкого в такси, Виктор Солонин достал из кармана мобильник и набрал номер Грязнова:

— Алло, Вячеслав Иваныч… — Солонин старался, чтобы его голос звучал трезво, однако это у него плохо получалось. — Вячеслав Иваныч, я обработал адъютанта генерала Абрамова…

— Судя по твоему голосу, это он тебя обработал, — иронично заметил Грязнов.

— Так точно… То есть никак нет. Пришлось изрядно принять на грудь. Но все это исключительно в интересах дела.

— Понимаю. Переходи прямо к делу, майор.

— В общем, адъютант считает, что Абрамова убил его заместитель — полковник Прохоренко. Точнее — отравил.

— Основания?

— Незадолго до своей смерти Абрамов ужинал с Прохоренко в ресторане «Белое солнце пустыни». Прохоренко копал под своего шефа, хотел занять его место. Абрамов не упускал случая, чтобы унизить полковника, а тот — мужик с ан… с ам… бициями. К тому же Прохоренко раньше работал в химлаборатории. Сразу оговорюсь, что я не верю в то, что Прохоренко отравил генерала, чтобы занять его место. Я думаю, что тут все гораздо сложнее. В свете последних событий и… и все такое. В общем, я считаю, что нужно установить за полковником Прохоренко «наружку».

— Согласен, — отреагировал Грязнов. — Ты когда протрезвеешь?

— Да я уже…

— Отставить пререкания. Я спрашиваю: когда ты будешь в форме?

Солонин подумал и сказал:

— Товарищ генерал-майор, мне бы поспать часика полтора, а потом под холодный душ. И буду как огурчик.

— В таком случае, езжай домой и спи. Как только протрезвеешь, — звони мне. Начну без тебя, потом подключишься.

— Да я мог бы и…

— Выполнять приказание!

— Слушаюсь, — неохотно подчинился Солонин.

Грязнов отключил связь.

Солонин постоял немного у стены дома, пытаясь определить степень своего опьянения, но степень эта не поддавалась определению; тогда майор махнул рукой, сказал «ничего, просплюсь» и, легонько пошатываясь, потопал к остановке троллейбуса.

Глава пятая Логово

1

Полковник Прохоренко свернул в укромный тихий дворик, остановил машину и заглушил мотор.

— Ну вот, — сказал он, не поворачивая головы. — Здесь мы можем поговорить спокойно.

Владлен Владленович Альхаров посмотрел на резкий профиль полковника, на его маленькую голову с покатым лбом, острый кадык, похожий на голову цыпленка, и сказал:

— Да, Степан Сергеич. Мы можем поговорить.

Прохоренко повернулся, на фоне белого окна его лицо было темным, блестели лишь влажные белки глаз.

— С генералом все прошло гладко, — тихо сказал он. — Позволю себе напомнить, что я сделал все сам, на свой страх и риск, не прибегая к вашей помощи.

— А я позволю себе заметить, что, решая проблему с Абрамовым, вы убивали двух зайцев сразу, — парировал Альхаров. — Вы ведь и сами давно хотели занять место генерала, правда?

Прохоренко ответил холодно:

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

— Возможно, никакого, — ответил Альхаров. — Мы, как и обещали, выполним свою часть договора. Как вы предпочитаете получить деньги?

— Десять процентов наличными, остальное — на счет в банке.

— Идет.

Прохоренко прищурился и сухо уточнил:

— Сумма вознаграждения не изменилась?

— А почему она должна была измениться? — поднял брови Альхаров.

— Ликвидацию удалось провести, не привлекая общего внимания. Абрамов умер своей смертью, у себя дома. Никаких подозрений, никакого расследования.

— Да, мы и не рассчитывали на такое везение, — признал Альхаров.

— Везение тут ни при чем, — вновь возразил полковник. — Я думаю, что вправе рассчитывать на премиальные.

— Может быть, может быть… Я поговорю об этом с Копыловым.

— Поговорите, Владлен Владленович. Это и в ваших интересах. Нам ведь еще работать вместе. От меня зависит, насколько гладко пройдет запланированная вами операция.

— Вы правы. Я свяжусь с вами завтра утром. А теперь — поехали.

2

— Александр, это ты? — прорезал треск эфира далекий голос Питера Реддвея.

— Да, Питер.

— Ты хорошо меня слышишь?

— Нет, какие-то поме…

В трубке зашуршало и затрещало. Затем треск прекратился и голос Реддвея четко произнес:

— Алло, Александр!

— Да, Питер. Теперь я тебя слышу.

— Слава Богу. Ты можешь сейчас разговаривать?

Турецкий ответил:

— Да.

— Тогда слушай. Мы только что получили информацию от наших коллег из Европы. Они перехватили разговор террористов. Речь шла об Аймане аль-Аделе. Помнишь, я вам о нем рассказывал?

— Помню.

— Так вот. По полученной нами информации, Айман аль-Адель или уже в Москве, или вот-вот прилетит в Москву. Думаю, он собирается непосредственно руководить операцией.

— Так, — сказал Турецкий.

— Это еще не все, — продолжил Реддвей. — С ним должны прибыть какие-то специалисты. Не знаю, в какой области, но уж точно не в мирной. И будут они не арабами, а европейцами. Ты слушаешь?

— Да, да, продолжай.

— Черт, все время какие-то помехи… Мы уточнили информацию на этого Аймана. Так вот, выяснилось, что двадцать лет назад он учился в Москве, в Институте Дружбы народов. Помнишь мой рассказ о лагере в Крыму? Не исключено, что мы с ним тогда встречались. Как тебе это? Забавно, правда?

— Если ты имеешь в виду вашу возможную встречу, то да. А если его приезд в Москву, то не очень.

— Аймана очень трудно выследить. У него стопроцентно настоящие документы. Кроме того, с ним работают лучшие гримеры, так что, у нас даже нет возможности опознать его по фотографиям. Но на всякий случай я пошлю тебе все снимки, какие у нас есть — на них он брюнет, блондин, с бородой и без.

— Он говорит по-русски?

— Думаю, что да. У этого парня талант, он знает пять или шесть языков и на всех говорит практически без акцента. Настоящий полиглот!

— Ты как будто восхищаешься им? — усмехнулся Турецкий.

— Глупости, — раздраженно отозвался Реддвей. — Я просто констатирую. Ты должен знать, с кем имеешь дело. Айман хитер и умен. Он трижды делал пластические операции. У него два высших образования, медицинское и юридическое. Кроме того, братец щедро снабжает его деньгами. Он — очень опасный противник! Александр, не мне вам указывать, и все-таки… Усильте контроль в аэропортах. Расставьте людей. В общем, отнеситесь к моему сообщению максимально серьезно. Да, и еще. По нашим данным, Айман должен прилететь рейсом из Франции. Возможно, он уже в небе.

Двадцать минут спустя Светлана Анатольевна Быстрова сидела в кабинете Турецкого. Вид у нее был несколько растерянный.

— Не знаю, я не уверена, — задумчиво произнесла она. — Вообще-то опытный гример может определить, загримирован человек или нет. Есть определенные признаки, но… Поймите, Александр Борисович, если бы вы показали мне конкретного человека, я бы, конечно, справилась. А так…

Она неопределенно пожала плечами.

Турецкий, стоявший с сигаретой у приоткрытого окна, затушил окурок в пепельнице, закрыл окно и вернулся к столу.

— Светлана Анатольевна, — заговорил он, — задача трудная, что и говорить. Но другого выхода у нас нет. Мы не знаем, каким конкретно рейсом и когда прилетит Айман. В ближайшие дня три вам придется дневать и ночевать в аэропортах. Шанс призрачный, но нам нельзя его упускать.

Быстрова вновь взяла со стола листы с изображением Аймана аль-Аделя, а также лист с его антропометрическими данными, внимательно их просмотрела и вздохнула:

— Не знаю, не знаю. Шанс, конечно, есть, но ничтожный. Когда нужно выезжать?

— Первый подходящий рейс будет через два часа. Вы еще успеете пообедать.

— Хорошо, — кивнула Светлана Анатольевна, — через час я буду готова.

3

Первый день не принес никаких результатов. Проведя бессонную ночь, Быстрова вновь была в здании аэропорта. Прибытие самолета рейса «Париж — Москва» ожидался с минуты на минуту. Светлана Анатольевна беспрестанно зевала. Оперативник Володя Яковлев услужливо поднес ей пластиковый стаканчик с горячим кофе.

— Спасибо, Володя, — поблагодарила его Быстрова и снова зевнула. — Ой, прости, ради Бога.

— Ничего. Бессонная ночь? — вежливо поинтересовался Яковлев.

— Да, знаешь ли… Никак не могла заснуть. Слишком много кофе вчера выпила.

— Знакомая ситуация.

— Что значит — знакомая? — усмехнулась Светлана Анатольевна. — Ты ведь вчера говорил мне, что кофе не пьешь.

— Не пью, — согласился оперативник. — Но кока-колу люблю. А там знаете сколько кофеина? Побольше, чем в вашей чашке.

Быстрова улыбнулась:

— Ой, Мишаня, здоров ты заливать. Во все эти лимонады, кроме сахара да вкусовых добавок, давно уже ничего не кладут.

— Это вы как дилетант говорите. Потому что колу не любите. К тому же…

— Тише! — Светлана Анатольевна подняла палец.

Утробный, гнусавый голос из динамика объявил о прибытии рейса.

— Ну вот, — сказала Быстрова, — конец нашим тоскливым ожиданиям. По крайней мере на ближайшие полдня.

Светлана Анатольевна зорко вглядывалась в толпу прибывших. Оперативник Яковлев — тоже, не теряя из виду и саму Светлану Анатольевну, чтобы, если придется, мгновенно среагировать на ее знак.

Лицо Быстровой было бледным и сосредоточенным. Но вот веки ее едва заметно дрогнули.

— Вижу, — тихо прошептала она одними губами.

— Который? — так же тихо спросил оперативник.

— Белый свитер, черные вельветовые брюки, пегая бородка. Молодой. В руке — темно-синяя сумка.

— Засек, — отозвался Яковлев. Он достал из кармана телефон и нажал на кнопку соединения.

Пока оперативник докладывал коллегам, дежурившим у выхода из аэропорта, приметы «подозрительного», Светлана Анатольевна встала с кресла и двинулась «подозрительному» навстречу, чтобы разглядеть его лицо поближе. Пробираясь сквозь толпу, она вдруг столкнулась с каким-то светловолосым мужчиной и выронила из рук сумочку.

— О! Сорри, мэм! — Мужчина быстро наклонился, поднял сумочку и всучил ее Быстровой. — Сорри, — повторил он с вежливой улыбкой.

— Ничего, я сама виновата, — пробормотала Светлана Анатольевна, взяла сумочку и, почти не удостоив блондина взглядом, двинулась дальше, машинально потирая ушибленную руку.

Поравнявшись с подозрительным парнем, она пошла с ним рядом к выходу, глядя краем глаза на его лицо.

Грим был неплохим, но долгий перелет не пошел ему на пользу.

На улице накрапывал дождь, и парень остановился, чтобы достать из сумки зонт и раскрыть его. Подав знак такси, он терпеливо дождался, пока машина развернется и остановится перед ним.

— В центр, — коротко сказал он таксисту.

— Куда именно? — переспросил водитель.

— Дмитровский шоссе, дом тридцать, — уточнил парень.

Водитель кивнул, и мужчина, стряхнув с зонтика дождевые капли и сложив его, забрался в машину. Тут же к машине с двух сторон подошли два оперативника. Открыв дверцы, они сели внутрь, расположившись по обе стороны от парня, сильно потеснив его.

Тот вытаращил глаза и открыл от удивления рот:

— What is the hell of…

— Милиция, — коротко объяснил один из оперативников и сунул мужчине под нос раскрытое удостоверение.

Парень посмотрел на удостоверение, перевел испуганный взгляд на оперативника, потом вздохнул и опустил усталые глаза.

4

Можно было подумать, что на допрос привели совсем другого человека. Глаза парня из синих превратились в карие, кожа на щеках посмуглела, лицо осунулось, резче обозначились скулы.

Допрос, проводившийся на английском языке, длился уже полчаса. И все это время парень только и твердил, что «не знаю» да «не понимаю», изредка разбавляя эти фразы требованиями предоставить ему адвоката.

Время от времени Турецкий прикрывал веки и, болезненно морщась, потирал пальцами виски. Он по-прежнему мало спал, и днем бессонные ночи напоминали о себе пульсацией в висках.

На столе у Турецкого зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Ну как? — поинтересовался с другого конца провода Меркулов. — Твой злоумышленник еще не раскололся?

Александр Борисович посмотрел на задержанного парня и сухо ответил:

— Увы.

— Слушай, Сань, я тут вспомнил… Года полтора назад мне довелось допрашивать одного террориста. Вывел он меня тогда из себя — страшно сказать как. А потом, в паузе, вдруг спросил: «А правда, что в русских тюрьмах мусульман одной свининой кормят?» Это его так командиры запугали, чтобы он живым не давался. Понимаешь? Я тогда дал слабину и сказал, что нет. Потом пожалел, но было поздно.

Меркулов замолчал.

— Ну? — нетерпеливо спросил Турецкий.

— Чего нукаешь? Попробуй со своим, вдруг сработает. У террористов в бригадах много впечатлительных парней и девчат. Им ведь в лагерях сутками вдалбливают про жестокости «неверных» и про то, что в России «неверные» мусульман угнетают. Сам ведь знаешь.

— Хорошо, я понял.

— Ну бывай.

Александр Борисович положил трубку и продолжил допрос. Когда на очередной вопрос Турецкого парень ответил заученным «Я ничего не знаю, меня задержали незаконно», Александр Борисович вдруг резко сменил тактику и жестко прорычал:

— Чушь! Где ты видел, чтобы неверные судили кого-нибудь законно? — Турецкий взял со стола Уголовный кодекс и помахал им перед носом у парня: — Вот видишь? Это не Коран, а Уголовный кодекс. Шариатом он даже не пахнет. — Александр Борисович резко шлепнул кодексом о стол, так, что парень даже вздрогнул, и сказал загробным голосом: — Того, что мы о тебе знаем, достаточно, чтобы упечь тебя в тюрьму лет на десять!

— Я… не боюсь, — сказал в ответ парень. Однако голос его звучал неуверенно, и Турецкий продолжил нажим.

— Зря, — сказал он с садистской усмешкой. — Твои братья по оружию наверняка тебе рассказывали, что в России мусульманам приходится несладко. Им и на воле-то страшно по городу ходить, а уж про тюрьму и говорить нечего. Ты сгниешь в русской тюрьме, Ахмет. Ты будешь сидеть в камере с десятком неверных. О намазе можешь забыть сразу. Нравы в русских тюрьмах жестокие, тебе не позволят стучать головой об пол по пять раз в день. И это еще не все. Еду в наших тюрьмах подают два раза в день. Утром — свиную похлебку, вечером — кусок вареной свинины. Иногда мясо заменяют салом. А если заключенный отказывается есть, его кормят принудительно. Не можем же мы допустить, чтобы заключенные умирали от голода. Как тебе такое меню?

— Не пытайтесь меня запугать, — бледнея, пролепетал парень.

— Запугать? — Турецкий посмотрел на парня в упор немигающими, стеклянными глазами. — А зачем мне это? Я просто описываю ситуацию. Даже если тебе удастся выжить в тюрьме в первую неделю, дольше месяца ты там все равно не протянешь. Неверные разорвут тебя на части.

— Я не боюсь смерти! — гордо вскинул голову парень.

— Верю, — кивнул Турецкий. — Думаешь, после смерти твоя душа отправится к Аллаху? А знаешь, как у нас в тюрьмах поступают с мертвыми мусульманами? Нет? Ну так я тебе скажу. Перед тем как похоронить, их зашивают в свиные шкуры!

В глазах парня появился ужас.

— Это… неправда, — пролепетал он.

— Неправда? — Турецкий взял со стола Уголовный кодекс, раскрыл его и шмякнул перед парнем. — Вот! Статья пятьдесят шестая, часть первая. «Зашивание мусульман в свиные шкуры в качестве профилактических мер, направленных на искоренение терроризма»! Прочесть ее целиком?

— Но ведь это… варварство, — прошептал парень.

Турецкий холодно рассмеялся.

— Ва-арварство! — протянул он, затем резко оборвал смех и сухо произнес: — А чего ты ждал от неверных? Вы ведь не церемонитесь с врагами? Ну а мы и подавно.

Он закрыл Уголовный кодекс и отложил его в сторону. Затем сказал заметно смягчившимся голосом:

— Так что решайте сами, Ахмет. Либо мы становимся друзьями, либо вы еще при жизни превращаетесь в грешника, а после смерти будете тухнуть в свином жире.

Парень поднял взгляд и испытующе вгляделся в лицо Александра Борисовича. Лицо это было бесстрастной маской. Парень поежился.

— Я должен подумать, — тихо сказал он.

Турецкий покачал головой:

— Нет. Вы должны решить прямо сейчас.

Паренек неуверенно посмотрел на «важняка» и сказал:

— Я не…

— Тем лучше, — оборвал его Турецкий и снял телефонную трубку. — Ты мне надоел. Пусть с тобой поработают уголовники и тюремные повара. А после этого мы продолжим беседу.

Александр Борисович отвел от парня взгляд, словно и вправду потерял к нему всяческий интерес, и принялся набирать номер.

— Постойте, — тихо сказал парень.

Турецкий продолжал жать на кнопки.

— Подождите! — повысил парень голос.

Турецкий посмотрел на него так, словно впервые увидел, и недовольно произнес:

— Что еще?

— Я… я расскажу вам все, что знаю.

— Сдается мне, что вы ничего не знаете, — холодно возразил Турецкий. — Поэтому и морочили мне голову целых полчаса. Я больше не хочу с вами возиться. Я вызываю охрану.

— Подождите! — умоляюще взвыл парень и схватил Александра Борисовича за руку.

Турецкий молча посмотрел на его пальцы. Парень поспешно отдернул руку.

— Извините, — быстро проговорил он. — Меня зовут не Ахмет Рошаль, а Ахмет Фарух. Я — подрывник. Специалист по взрывчатке.

— Почему вы были в гриме?

— Меня разыскивает Интерпол.

— За что?

Парень потупил взгляд.

— Два года назад я сотрудничал с ИРА1 в качестве приглашенного специалиста. Меня арестовала английская полиция, но мне… помогли уйти. Мой портрет висит на сайте Интерпола, поэтому я вынужден был подстраховаться.

— Для чего вы прилетели в Россию?

— Мне… трудно об этом говорить. Мне позвонили месяц назад, сказали, что потребуются мои знания.

— Кто позвонил?

— Человек, который назвался секретарем Аймана аль-Аделя. Он предложил мне работу за приличное вознаграждение. Я должен был срочно вылететь для переговоров во Францию. Во Франции мне устроили встречу с Айманом аль-Аделем. Но лица его я не видел! — поспешно добавил парень. — Он был в шляпе и темных очках. Да и говорили мы в темной комнате.

— Вы должны были заложить взрывчатку?

— Да.

— Где?

— В московском театре. Я не знаю, как он называется. Мне дали схему театра. Я вел расчеты только по этой схеме.

— При вас не было никакой схемы, — заметил Александр Борисович.

— Она при мне. Она — здесь! — Парень коснулся пальцем лба.

— Сможете набросать ее на бумаге?

— Конечно.

Турецкий выдал парню несколько листов бумаги и ручку, закурил. Парень взялся за работу, попутно отвечая на вопросы.

— Где взрывчатка, с которой вы должны были работать?

— Не знаю. Я не принимал участия в доставке. Я только сказал, какие материалы мне понадобятся и в каком количестве. Меня заверили, что я получу все здесь.

— Куда вы направлялись? И кто вас должен был встретить?

— Я должен был доехать до Дмитровского шоссе, дом тридцать. Потом расплатиться с таксистом и выйти из машины.

— Дальше!

— Это все.

— Вам даже не дали ни одного номера телефона?

Парень, продолжая чертить, покачал головой:

— Нет.

Турецкий нахмурился. Значит, террористы вели парня от самого аэропорта. И теперь они знают, что Ахмет арестован.

— Вас кто-нибудь сопровождал в самолете?

Ахмет поднял на Турецкого удивленный взгляд:

— Конечно!

— Кто?

— Я не знаю его имени. Знаю только, что он очень хороший специалист.

— В какой области?

Ахмет пожал плечами:

— Этого я тоже не знаю. Нам запрещено было об этом говорить. Люди Аймана подвели нас друг к другу в аэропорту и сказали, что мы полетим одним рейсом. Нам даже имен друг друга не назвали. Да и летели мы в разных концах салона.

— Где он сейчас?

— Как? — еще больше удивился Ахмет. — А разве вы его не арестовали? Я ведь сам видел, как та женщина столкнулась с ним. Я тогда еще подумал, что это может быть знак.

Сигарета Турецкого застыла на полпути к губам.

— О какой женщине вы говорите? — спросил он ледяным голосом.

— Как о какой? Да о той, что смывала с меня грим! Высокая, с белыми волосами! Она налетела на него в аэропорту!

Александр Борисович глубоко затянулся сигаретой и медленно досчитал до десяти, после чего спокойно произнес:

— Дорисовывайте план. Потом займемся приметами вашего спутника.

Ахмет вздохнул и вновь взялся за ручку. Через несколько минут он закончил работу и протянул лист Турецкому:

— Вот. Примерно так.

Александр Борисович взял лист, внимательно в него вгляделся и нахмурил брови. На бумаге был изображен Кремлевский дворец съездов.

5

Галя Романова попробовала пошевелиться, но тут же застонала — затекшие мышцы рук и ног отозвались на движение болью. Рот ее был заклеен куском скотча. Глаза были открыты, но Галя мало что видела: в помещении, где она находилась, царил полумрак, пахло застоявшейся пылью и чем-то гнилым.

Галя не помнила, что с ней произошло. В памяти стоял лишь тошнотворный запах эфира. Откуда появился этот запах? Что с ней сделали и где она теперь? Ничего этого Галя не знала. При каждой попытке сосредоточиться у Гали начинала кружиться голова. Романова решила не забивать голову вопросами. Сейчас нужно вернуть телу подвижность.

Руки девушки были заведены за спину и прочно стянуты скотчем. Ноги были свободны, но Галя их не чувствовала. Превозмогая боль, она начала осторожно шевелить руками и ногами, разгоняя кровь. Чтобы не привлечь стонами внимания своих мучителей (где-то ведь они притаились!), Галя начала ритмично читать про себя стихи Цветаевой:

Там, на тугом канате,

Между картонных скал,

Ты ль это, как лунатик,

Приступом небо брал?…

Острая боль иглой пронзила запястье. Галя полежала немного, дожидаясь, пока боль утихнет, станет не такой острой, затем начала все сызнова.

Новых земель вельможа,

Сын неземных широт —

Точно содрали кожу —

Так улыбался рот…

Постепенно — движение за движением — чувствительность стала возвращаться к ногам и рукам.

Грохнули барабаны.

Ринулась голь и знать

Эту живую рану

Бешеным ртом зажать…

Вдруг скрипнула дверь. Галя вскинула голову. Узкая полоска света ослепила ее. Затем дверь закрылась, и Галя увидела, что в комнату вошел человек. Он подошел ближе, и Галя увидела, что это мсье Селин.

— Прошу простить меня за то, что я обошелся с вами так грубо, — вежливо сказал мсье Селин. Причем — вот чудеса! — в его речи не было и намека на грассирование. — Но вы поставили меня в безвыходное положение.

Француз сел на стоявший у стены стул и закинул ногу на ногу, внимательно посмотрел на Галю и снова заговорил:

— Признаю, я был неосторожен, оставив тетрадь с планом на книжной полке. Но мне и в голову не могло прийти, что вы туда полезете. Женщины обычно заглядывают в шкафы и серванты, но никак не в книжные шкафы. Вы оказались оригинальнее, чем я думал.

Галя лежала спокойно; о ярости, пылающей в ее душе, француз не догадывался.

— Сейчас я уберу скотч с ваших губ, — вежливым, спокойным голосом продолжил мсье Селин. — Но предупреждаю, если вы станете кричать, мне придется прибегнуть к самым решительным мерам, чтобы вас успокоить. А мне этого не хочется. Если вы согласны вести себя спокойно — кивните.

Галя кивнула.

— Отлично, — похвалил француз, затем ухватился за край скотча пальцами и резким движением оторвал его от Галиного лица.

Галя хрипло вдохнула воздух ртом, сплюнула и коротко произнесла:

— Сволочь!

Мсье Селин улыбнулся.

— Очень экспрессивно. Итак, Галя, я хочу поговорить с вами о вашей работе.

— Развяжите руки! Мне больно!

— Увы, не могу. Будь вы простой девушкой, я бы, конечно, развязал вас. Но вы — милиционер, и в этом есть элемент непредсказуемости. Я не хочу рисковать.

— Тогда помогите мне сесть на кушетку. У меня болит спина.

— А вот это охотно.

Мсье Селин встал со стула, наклонился, обхватил Галю за плечи и одним сильным движением пересадил ее на кушетку. Галя застонала.

— Простите, я не хотел, — сказал мсье Селин. Он убрал челку с Галиных глаз, пригладил ей волосы и вернулся на стул.

— Теперь мы можем поговорить?

— Теперь — да, — сказала Галя.

Несмотря на страх, боль в запястьях и клокочущую ярость в груди, она решила вести себя смирно, по крайней мере, до тех пор, пока не выяснится, что здесь происходит.

— Мне не нравится, когда меня принимают за дурака, Галя, — продолжил мсье Селин. — Ваш коллега, Александр Борисович, пришел ко мне в офис, представившись сотрудником строительной компании. Признаюсь, он вел себя вполне уверенно и естественно. Не знаю, чем бы все кончилось, если бы не моя природная осторожность. На всякий случай я установил за вашим коллегой слежку. Да-да! По роду своей деятельности я должен быть подозрительным даже тогда, когда нет никаких видимых причин. И на этот раз моя подозрительность себя оправдала. Знаете, что я выяснил? Что ваш коллега Козловский вовсе не Козловский! Он — Турецкий! Понимаете, о чем я?

— Не совсем, — тихо сказала Галя.

— У меня много полезных знакомств в Москве. — Мсье Селин неприятно усмехнулся: — Поверьте мне, деньги открывают любые двери.

Галя молчала.

— Отчего же вы молчите? Турецкий — следователь Генеральной прокуратуры! Как только я выяснил это, мне стало любопытно, чем я мог его заинтересовать. Я продолжил слежку и вышел на вас. Признаюсь, ваша красота произвела на меня впечатление. Но еще большее впечатление на меня произвела ваша ложь: вы так неумело и простодушно лгали, что я даже умилился. Поверьте мне, дорогая моя, я не хотел причинить вам зла. Я просто хотел воспользоваться вашим простодушием и кое-что у вас… выведать. Вас погубил не я, вас погубило собственное любопытство. Впрочем, не все еще потеряно.

Галя усмехнулась.

— Почему вы смеетесь? — насторожился мсье Селин.

— Вы смешно разговариваете, — сказала Галя. — Как герой романа.

Мсье Селин кивнул:

— О, да! Пока я изучал ваш язык, я прочел много русских книг. Возможно, поэтому я и говорю немного по-книжному.

— Вы ведь не француз, — сказала Галя.

Мсье Селин покачал головой:

— Нет.

— Где вы изучали русский язык?

— Вы все так же любопытны. Извольте, я отвечу. Начал у вас в стране — давно, очень давно, вы тогда, наверное, еще не родились. Я учился в Москве в институте. Потом, у себя на родине, я продолжил изучение русского языка. Это великий язык! Можете мне поверить как эксперту. Я свободно говорю на английском, французском и немецком. Но говорить на вашем языке для меня — огромное удовольствие!

Галя пошевелила руками, и это движение заставило ее поморщиться от боли. Она закусила губу, потом посмотрела на мсье Селина, прищурилась и резко спросила:

— Кто вы?

Мсье Селин усмехнулся:

— А вы?

— Вы ведь знаете…

Он покачал головой:

— Не совсем. Какое дело вы расследуете вместе с Турецким? Почему он пришел ко мне? Как далеко вы продвинулись?

— Я не знаю, — ответила Галя. — Я не работаю с Турецким. Правда. Он просто ухаживает за мной.

— Что вы говорите! — улыбнулся мсье Селин. — Ладно. По-хорошему вы не понимаете. Тогда, может быть, поймете по-плохому? — Он повернулся к двери и крикнул: — Хасан!

За дверью послышались тяжелые шаги, затем дверь открылась, и в комнату тяжелой поступью вошел широкоплечий мужчина.

— Хасан, — обратился к нему мсье Селин, — наша гостья не хочет говорить откровенно. Пожалуйста, поговори с ней ты, у меня не получается.

Широкоплечий мужчина, не говоря ни слова, подошел к дивану, на котором сидела Галя и вдруг, не размахиваясь, влепил ей звонкую пощечину. Голова Гали мотнулась в сторону. Она повалилась на бок, больно ударившись головой о подлокотник дивана, и застонала.

— Это только начало, — сказал Хасан. — Будешь упираться — получишь еще.

Галя выпрямилась, прямо и смело посмотрела в темное лицо злодея и сказала:

— Что, приятно быть сильнее связанной женщины? Ты не мужчина, а ишак позорный!

Второй удар оказался сильнее первого. У Гали зазвенело в голове, а рот наполнился горячей, солоноватой кровью. На этот раз она даже не застонала.

— Будешь продолжать — буду бить, — коротко сказал Хасан.

Галя выплюнула кровь себе на колени и хрипло проговорила:

— Иди к черту!

Она зажмурилась, ожидая нового удара, но в этот момент мсье Селин произнес:

— Пока достаточно. Спасибо, Хасан.

Галя открыла глаза и невольно с благодарностью взглянула на мсье Селина. Тот перехватил ее взгляд и, безусловно, понял его значение.

— Вы готовы говорить, я угадал? — мягко произнес он.

Галя кивнула:

— Да… Готова.

Мсье Селин развел руками:

— Дорогая моя, можете начинать.

Галя разлепила окровавленные губы и заговорила:

Жив, а не умер

Демон во мне!

В теле — как в трюме,

В себе — как в тюрьме.

Мир — это стены.

Выход — топор.

«Мир — это сцена», —

лепечет актер…

— Заткнись! — рявкнул вдруг кавказец и замахнулся.

— Нет! — сказал ему мсье Селин.

Кавказец скрипнул зубами и опустил руку.

— Наша гостья устала, Хасан, — сказал мсье Селин с тонкой улыбкой. — Оставим ее на часок. Пусть она отдохнет.

— Она же над нами издевается, — сказал кавказец.

Мсье Селин покачал головой:

— Нет. Она читает нам стихи. И неплохо читает.

Звон в голове у Гали утих, волна тошноты откатила. Она вытерла окровавленный рот о плечо и тихо сказала:

— Мне нужно в туалет… Развяжите руки.

Кавказец вопросительно посмотрел на мсье Селина. Тот с усмешкой поднял ладони и сказал:

— О, это без меня. Когда управитесь, свяжи ей руки снова. Только смотри без баловства.

Мсье Селин встал со стула, повернулся и вышел из комнаты. Как только дверь за ним закрылась, кавказец повернул голову к Гале, посмотрел на нее своими маленькими недобрыми глазами и медленно растянул губы в усмешке.

— Будь хорошей девочкой, — глухо сказал он.

6

— Ах! — тихо вскрикнула блондинка и уронила сумочку на пол.

— Сорри, мэм! — Марк Миллер нагнулся, поднял сумочку и протянул ее женщине. — Сорри, — повторил он и вежливо улыбнулся.

— Ничего, я сама виновата, — сказала блондинка, сморщилась от боли и потерла ушибленный локоть.

Будучи по натуре вежливым и обходительным, Марк хотел поинтересоваться, не может ли он ей чем-нибудь помочь, однако женщина уже забыла о его существовании и быстро зашагала дальше.

Марк Миллер проводил ее взглядом. Женщина была в его вкусе: высокая, худощавая, порывистая. Было бы неплохо с ней познакомиться, да и повод есть. Подумав об этом, Марк улыбнулся, но тут же одернул себя: «Ты на работе, парень. Не время заглядываться на девушек».

Марк вздохнул и направился к выходу. На улице он поймал такси и назвал водителю условленный адрес:

— Дмитровское шоссе, дом тридцать.

Последние полгода Марк усердно учил русский язык по новейшей методике, разработанной, как ему сказали, в ЦРУ. Учил ежедневно, по два часа в день. Теперь он мог более-менее сносно изъясняться по-русски, правда с акцентом, но это его не сковывало. Марк Миллер слышал, что русские девушки воспринимают иностранный акцент на ура — в их глазах он придает мужчине особый шарм.

Погода стояла отвратительная. Накрапывал мелкий дождь, и улицы, по которым ехал Марк, были серыми и неприглядными. Однажды Марк Миллер уже был в Москве. Это было несколько лет назад, и с тех пор Марк частенько вспоминал русских девушек, с которыми ему довелось провести пару восхитительных ночей.

— Дождь идет, — сказал Марк водителю по-русски, наслаждаясь собственным произношением. И добавил: — Плохая погода.

— Да уж, — ответил таксист, — погода дрянь. Третий день дождит. Нет бы хороший ливень, а то кап-кап… Моя жена третий день мигренью мучается.

Марк с интересом прислушивался к чужой речи. Его неискоренимое любопытство вместе с прекрасной памятью, высоким интеллектом и железными нервами сделало Миллера весьма востребованным и высокооплачиваемым специалистом в той области, которую он избрал для себя много лет назад.

— У моей подруги тоже бывают мигрени, — сказал Марк. — Она горстями глотает аспирин.

— Не-е, — протянул водитель. — Аспирин — дрянь. Ни черта не помогает. Вот цитрамон — другое дело, или парацетамол… — Он усмехнулся: — Блин, с ее мигренями я скоро врачом стану!

Марк засмеялся.

— Это точно! — сказал он. — Останется только пройти аттестацию.

Водитель, ухмыляясь, покосился на Марка и спросил:

— А вы откуда будете-то?

— Из Франции, — сказал Марк.

— Работаете там или учитесь?

— Работаю.

Водитель понимающе кивнул. Потом спросил:

— А сами-то из русских, что ли, будете?

Марк покачал головой:

— Нет.

— А родственники?

— Тоже нет.

— Ну, извините. А то я смотрю, по-нашему здорово шпарите, а на вид вроде иностранец.

— Я изучал русский язык в школе, — сказал Марк.

— Надо же, — качнул головой водитель. — Изучают, значит. Ну-ну.

Некоторое время они ехали молча, затем водитель спросил:

— А что, во Франции к русским хорошо относятся?

— Неплохо, — ответил Марк.

— А я слышал, не очень. За Чечню нас много ругают.

— Это есть, — согласился Марк.

Водитель цыкнул языком и сказал:

— Зря. Это наше внутреннее дело, и французам в него соваться не стоит.

— Полностью с вами согласен, — заверил таксиста Марк.

Таксист покосился на него и сказал с явным одобрением:

— А ты ничего, соображаешь. Хоть и француз.

Вскоре они приехали. Марк расплатился с таксистом и вышел из машины. Дождь кончился, но небо все еще было серым. Марк поставил кейс на асфальт, достал из кармана сигареты и закурил. Не успел он спрятать зажигалку в карман, как услышал у себя за спиной негромкий голос.

— Марк Миллер? — спросил его этот голос.

Марк повернулся. Перед ним стоял крепко сбитый мужчина — небритый, взлохмаченный.

— Да, это я, — сказал Марк. — С кем имею честь?

— Руслан Гатиев, — представился мужчина.

Марк протянул было ему руку для рукопожатия, но кавказец повернулся, быстро проговорил:

— Идите за мной и не отставайте. — И быстро зашагал в сторону двора. Марк подхватил кейс и двинулся за ним.

Они свернули во двор и несколько минут шли молча. Наконец Руслан остановился возле черной подержанной «мазды», хищно огляделся по сторонам своим волчьим взглядом и сказал:

— Садитесь в машину!

Марк послушно забрался в «мазду», Руслан сел за руль. Некоторое время Руслан в молчании петлял по дворам, затем выехал на шоссе и лишь тогда заговорил:

— Вы понимаете по-русски?

— Да, — кивнул Марк. — Я учил русский.

— Я вынужден быть осторожным, — объяснил Руслан. — В последние дни происходит много странного.

— Что вы имеете в виду?

— Не важно, — ответил Руслан и тут же безо всякого перехода спросил: — Как добрались?

— Нормально, — пожал плечами Марк.

Руслан усмехнулся:

— Вам повезло. А вот вашего напарника взяли прямо в аэропорту.

— Напарника? — удивился Миллер. — Но у меня не было напарника.

— Он летел с вами в одном самолете. Он — взрывник.

— Гм… — нахмурил лоб Марк. — Я ничего об этом не знал.

— Теперь знаете, — сухо сказал Руслан.

Марк Миллер огляделся.

— Мы что, едем за город? — спросил он.

Гатиев кивнул:

— Да.

— А мне говорили, что я буду жить в городе, — не без сожаления заметил Марк, планировавший посещения местных клубов и публичных домов.

— Мне рассказывали, что вы любите веселиться, — с суховатой иронией сказал на это Гатиев. — Но в городе стало опасно. Вчера вечером я заметил за собой «хвост». Пришлось спешно заметать следы. Возможно, ничего серьезного, у наших ментов нынче каждый чеченец на прицеле. Разбираться будем потом, а пока нужно быть настороже.

— «Хвост»? — Марк недовольно дернул щекой. — Вы ушли от него?

— Да.

— Вы уверены?

Гатиев прищурился:

— Я не первый день живу на свете, парень. Все вижу, все замечаю. Иначе бы меня давно уже не было в живых.

— Будем надеяться, что ваше чутье вас не обманывает, — сказал Миллер. — Меня известили, что я буду пользоваться в Москве влиятельной поддержкой.

— Поддержка будет. У нас есть свои люди в ФСБ и в МВД.

— На каком уровне?

— На самом высоком.

Миллер нахмурился:

— А что насчет боевой группы?

— Порядок. У меня есть несколько крепких бойцов. У Аймана тоже.

— Оружие?

— Хватит и для прикрытия, и для нападения. — Гатиев посмотрел на Марка и криво ухмыльнулся: — Вам не стоит волноваться, господин Миллер. Мы все предусмотрели. Просто делайте свою работу, и все.

— А как насчет оплаты? В Париже я получил только часть аванса.

— Вторая часть будет перечислена на ваш счет сегодня же. Остальное — после выполнения работы. Подробнее вам об этом расскажет Альхаров. Это человек, с которым вы встречались во Франции.

— Да, я помню.

— Финансами ведает он.

— Ясно.

Машина пересекла МКАД и выехала за город.

7

Высокий темноволосый мужчина с красивым, как у киноактера, лицом быстро поднялся с кресла навстречу Марку.

— Господин Миллер! — сказал он по-английски и с приветливой улыбкой протянул Марку руку. — Наконец-то мы познакомимся лично. Я — Айман. Айман аль-Адель.

Миллер немного опешил, но ничем не выдал своего удивления.

— Марк Миллер, — представился он. — Рад встрече.

Пожатие у Аймана было твердым. В длинных смуглых пальцах чувствовалась недюжинная сила. Айман сделал широкий жест рукой:

— Присаживайтесь! Сожалею, что приходится встречать вас в таких скромных… апартаментах. — Он улыбнулся. — Дом старый и запущенный, но зато здесь безопасно. Да и жить вам здесь придется недолго. Как добрались? Надеюсь, без проблем?

— Спасибо, все в порядке. Я слышал, что со мной летел еще кто-то…

— Летел, — кивнул Айман. — Но местная полиция действует на редкость профессионально и оперативно. Признаюсь, я этого не ожидал.

— И что теперь? Операцию придется отложить?

— О, нет, — покачал головой Айман. — Ничего откладывать мы не будем.

— А как же тот человек? Тот, которого арестовали?

— Это был запасной вариант, — ответил Айман. — Нам не стоит волноваться на его счет. Операцию мы проведем, как и запланировано, через два дня. Снаряжение получите сегодня вечером. Мы достали все, что вы просили.

— Это хорошо, — сказал Марк.

— Еще бы! Нам стоило больших трудов разыскать для вас это снаряжение. Вы ведь даже фирму-производитель в списке указали.

— Я предпочитаю работать с оборудованием, к которому привык.

— Да-да, я понимаю, — кивнул Айман. — Заминка вышла только с защитным костюмом, но его должны доставить сегодня. Ориентироваться на месте будете с помощью спутниковых систем навигации и гидролокационных изображений.

— Должно быть, это стоило вам немалых денег, — заметил Миллер.

Лицо Аймана окаменело.

— Когда речь идет о борьбе с неверными, деньги не имеют значения, — сухо сказал он.

— Да-да, конечно, — поспешно согласился Миллер.

Черты лица Аймана вновь смягчились.

— Думаю, теперь, когда у вас есть все необходимое, прокола быть просто не может. Так ведь?

— Я сделаю все, чтобы этого не случилось, — сказал Марк.

— Уж постарайтесь, уважаемый. Постарайтесь.

8

Виктория Андреевна Болдина была крашеной блондинкой с сочными, алыми губами и насмешливыми зеленовато-голубыми глазами. На вид ей было лет тридцать пять — тридцать семь. Беседуя с Турецким, она то и дело поправляла тонкими пальцами волосы и кокетливо взмахивала длинными накрашенными ресницами, считая, видимо, что эти ужимки могут покорить любого мужчину.

— В тот вечер мы справляли юбилей «Мосводоканала» в ресторане «Яр». Фомин принялся ухаживать за мной. Но я отвергла его притязания. Олег Иванович был приятным мужчиной, но большой ловелас. Вам меня, конечно, не понять. Ведь вам, мужчинам, доставляет особое удовольствие нас мучить. Но если б я знала, что все так обернется, возможно, я бы… — Она скромно потупила глаза и вздохнула. — Простите.

— Ничего. Продолжайте.

— Многие женщины у нас в отделе имели на него виды. А как иначе? Импозантный, разведенный, при квартире и машине. Фомин был очень выгодной партией. И он этим пользовался. Я уверена, что он и погиб из-за своей невоздержанности.

— Как это — из-за невоздержанности? — не понял Турецкий.

— Очень просто, — улыбнулась Виктория Андреевна. — Я уверена, что его убили из-за его амурных похождений. Ведь он буквально прохода не давал нашим сотрудницам. А у многих из них мужья, любовники… Ой, простите!

Она улыбнулась пухлыми губками и ковырнула воздух ресницами.

— У вас есть конкретные подозрения? — спросил Турецкий.

— Увы, нет. Но я слышала, что его убил какой-то… кавказец?

— Да, есть такая версия.

— Вот видите, — с доверительной улыбкой сказала Виктория Андреевна, словно Турецкий подтвердил ее подозрения. — Кавказцы — народ горячий. Я не удивлюсь, если это был ревнивый ухажер, который увидел, как Фомин любезничает с его пассией.

Она закатила глаза и томно вздохнула.

— Вы ушли с банкета вместе, не так ли? — спросил Турецкий.

Виктория Андреевна опять вздохнула, ясно давая понять, что любое воспоминание о том вечере ранит ее нежную душу, и сказала грустным голосом:

— Все верно, мы ушли вместе. Было уже поздно, Олег Иванович вызвался проводить меня. Абсолютно естественное желание, не так ли?

— Что было потом? — спросил Турецкий, не обращая внимания на томные придыхания своей собеседницы.

— Потом Олег… то есть Олег Иванович поймал такси и мы поехали. — Виктория Андреевна приподняла одну бровь и добавила: — Не смотрите на меня так, в этом не было ничего особенного. Нам с Фоминым просто было по пути, вот и всё. Я живу неподалеку от Киевского вокзала, а он уезжает оттуда домой на электричке.

— Он набивался к вам в гости?

— Нет, что вы! — Виктория Андреевна кокетливо улыбнулась. — Он, конечно, делал намеки, но я быстро их пресекала. Видите ли, я все равно не могла пригласить его к себе. Я живу с мамой и сыном. В тот вечер они оба были дома.

— Что было дальше?

— Дальше машина остановилась возле моего подъезда, и мы с Олегом Ивановичем расстались. Вот, собственно, и всё.

— Хорошо, — задумчиво произнес Турецкий.

— Вы находите? — иронично осведомилась Болдина.

Тут дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшемся проеме показалась розовощекая мужская физиономия.

— Виктория Андреевна, — сказала голова, — вы заняты?

— Да.

— Хорошо, я зайду позже.

Дверь стала закрываться, но Виктория Андреевна вдруг крикнула:

— Сан Саныч!

Дверь снова приоткрылась:

— Да, Виктория Андреевна?

— Зайдите, пожалуйста.

— Хорошо.

Дверь открылась шире, и в кабинет вошел невысокий полный мужчина с жизнерадостным лицом.

— Вот, — сказала ему Болдина, — познакомьтесь, это Александр Борисович Турецкий, следователь из Генеральной прокуратуры.

— Очень приятно, — сказал розовощекий мужчина.

— Взаимно, — ответил Турецкий, привставая со стула и пожимая толстяку руку.

— Сан Саныч, — обратилась к толстяку Болдина, — вы ведь, кажется, были с Фоминым приятелями?

— Да, был. А что?

— Господин Турецкий расследует его дело.

— Правда? — Белесые бровки Сан Саныча взлетели к корням взъерошенных волос. — А я думал, что его дело закрыто.

— Как видите, не закрыто, — сказал на это Турецкий. — Присоединитесь к нашему разговору?

— Почту за честь, — сказал толстяк. Он поискал глазами свободный стул, не нашел и сел на диван, подобрав короткие пухлые ноги. — Итак, чем я могу быть вам полезен?

Александр Борисович достал из кармана пачку фотографий и протянул ее толстяку:

— Сан Саныч, посмотрите, пожалуйста, на эти физиономии. Может, вы видели кого-нибудь из этих людей рядом с Фоминым?

Сан Саныч взял пачку и стал внимательно разглядывать снимки, раздумчиво шевеля белесыми бровями. Турецкий и Виктория Андреевна наблюдали за ним молча.

— Вот этот, — сказал он наконец и показал пальцем на фотографию Альхарова. — Его я пару раз видел.

— Вы уверены? — спросил Турецкий.

— Абсолютно, — заверил важняка Сан Саныч. — На зрительную память я никогда не жаловался. Да что там, я даже имя его запомнил. Э-э… Владимир Владимирович, кажется? Нет, не так. Постойте-постойте, сейчас вспомню… Владислав Владиславович? Да, что-то в этом роде.

— Владлен Владленович, — поправил Турецкий.

Толстяк кивнул:

— Точно! Владлен Владленович! Я еще подумал: имя-то какое дурацкое. Это ведь, кажется, сокращение от Владимира Ленина, да?

— Да, — кивнул Турецкий. — Где вы видели Владлена Владленовича?

— В кабинете у Олега. Помню, они что-то бурно обсуждали. Я зашел, и они тут же оборвали разговор. Меня это даже немного обидело. Олег представил нас друг другу, но, по-моему, сделал это чисто машинально.

— Вы с ним о чем-нибудь говорили?

— С этим-то? Нет, что вы. Я отдал Олегу графики работ и вышел из кабинета. Потом я встретил его еще раз, в баре. Знаете, мы с друзьями иногда собираемся в спортбаре, поболеть за любимую команду, попить пивка. Дома-то у всех жены, а они футбол не слишком жалуют. Зашел я в спортбар и вижу — сидят. И опять что-то обсуждают. Вид у обоих озабоченно-деловой. Я кружечку пива у барной стойки выпил, да и ушел.

— Больше вы его не встречали?

— Нет.

— И никаких странностей за Фоминым не замечали?

— Да нет. Хотя… — Сан Саныч задумчиво дернул себя за нижнюю губу. — Знаете, вот я сейчас подумал… Не знаю, важно это или нет…

— Вы скажите, а я решу.

Сан Саныч кивнул:

— Хорошо. Дело в том, что в последнее время Олег стал жить… как бы это сказать… не совсем обычной для него жизнью.

— Что вы имеете в виду?

— Например, недели за три до смерти Олега я увидел у него на руке новые часы. «Ролекс», кажется. Помню, я тогда посмеялся — дескать, наверняка китайская подделка, а как настоящие! Олег как-то странно усмехнулся и говорит: «А что, так бросаются в глаза?» Я говорю: «Еще бы!» На следующий день он пришел на работу в своих обычных «Командирских».

— Так может, это и правда была подделка? — спросил Турецкий.

Сан Саныч мотнул головой:

— Не думаю. Потому что через два дня у него на пальце появилась золотая печатка с бриллиантом. У меня жена ювелир, я понимаю толк в таких вещах. Камушек был дай боже. Тысячи на две тянул, не меньше.

— Рублей?

— Рублей! — усмехнулся Сан Саныч. — Долларов!

— Да-да! — вмешалась в разговор Виктория Андреевна. — Печатку и я помню! Олег показывал мне ее в машине, когда… — Она не договорила и стыдливо покраснела.

— А раньше за ним ничего подобного не наблюдалось? — поинтересовался Александр Борисович.

Сан Саныч и Виктория Андреевна переглянулись, затем посмотрели на Турецкого и хором ответили:

— Нет!

В тот день у Турецкого состоялся еще один важный разговор — с одним из помощников Лескова, покойного коменданта Кремлевского дворца.

— Сергея Игнатьевича я всегда уважал, — солидно сказал помощник. — Некоторые злые языки поговаривали, что ему пора на пенсию, а я всегда говорил: такого коменданта, как Лесков, днем с огнем не сыщешь.

— Что же в нем было особенного? — поинтересовался Александр Борисович.

— Как вам сказать… Вы когда-нибудь видели схемы и планы Кремлевского дворца? Нет? Это настоящий муравейник! Помните, фильм такой был — «Чародеи»? И там один командировочный по коридорам НИИ несколько дней бродил, всё выход не мог найти. Так вот, тот НИИ в сравнении с Кремлевским дворцом — детская песочница. А Лесков, царство ему небесное, знал Дворец как свои пять пальцев.

Турецкий покивал головой, а потом спросил:

— Скажите, а в последнее время он не был взволнован или напряжен? Может, спорил с кем-нибудь? Ссорился?

Помощник наморщил лоб.

— Да был один случай, — задумчиво начал он. — Не знаю, правда, имеет это отношение к делу или нет. Было это, если мне не изменяет память, — дня за два до его гибели. Они стояли на крыльце Дворца и о чем-то спорили…

— Кто?

— Лесков и этот… как его… фамилия еще такая смешная… — Лоб помощника стал еще морщинистей. Затем внезапно разгладился. — А, вспомнил. Тихий! Майор ФСБ Эдуард Тихий! Он сюда по делам службы приезжал, коммуникации проверять. Так вот, этот Тихий что-то выговаривал Лескову. И строго так, знаете, как воспитатель ученику. А ведь Сергей Игнатьевич был человеком властным, перед ним все трепетали. Вот я и удивился.

— А что же Лесков?

— Он тоже спорил. Но как-то устало. Как будто устал говорить одно и то же. Я далеко стоял и разговора не слышал. Расслышал только последнюю фразу Лескова. Он сказал: «Нет, нет и нет! И не смейте ко мне больше с этим подходить!» Громко так сказал, почти крикнул.

— А что Тихий?

— Тот нахохлился и так посмотрел на Сергея Игнатьича… Как будто хотел увидеть его мертвым.

— Понятно, — сказал Турецкий и сунул в рот сигарету.

Имя майора ФСБ Эдуарда Тихого было ему известно. Он работал в команде полковника Рыцарева.

Картина получалась просто замечательная!

Теперь у Турецкого не осталось никаких сомнений, что недавние четыре убийства были прочно связаны между собой. Если принять все допущения за истину, то расклад получался следующий.

Генерал Абрамов возглавлял Управление ГУВД по охране правительственных и высотных зданий, к числу которых относится и Кремлевский дворец съездов. По словам коллег, Абрамов имел репутацию честного и неподкупного служаки. В итоге — его убрали. Отравили, если верить капитану Савицкому. А кто отравил? Полковник Прохоренко, который после смерти Абрамова тут же занял его место! Первое убийство.

Идем дальше. Коменданта Дворца съездов Лескова убили в лифте. Он тоже был не слишком сговорчивым человеком. И у него был явный конфликт с майором ФСБ Эдуардом Тихим, который, в свою очередь, работал и работает на полковника Рыцарева. Наверняка Рыцарев и отдал приказ о ликвидации старого коменданта. Второе убийство.

Далее. Старший лейтенант ФСБ Валентин Смирнов. Ревность и жажда наживы толкнули его на отчаянные действия. Он наверняка что-то «раскопал» на своего начальника — полковника Рыцарева. И наверняка пытался его шантажировать. И его, так же, как и генерала Абрамова и коменданта Лескова, тоже отправили на тот свет. Третье убийство.

И, наконец, четвертое убийство — убийство сотрудника «Мосводоканала» Олега Фомина. Этот, вероятно, слишком много знал. Или слишком много запросил. Попробовал красивой жизни, вошел во вкус и…

— Я вам хоть немного помог? — прервал размышления Турецкого его собеседник.

— Думаю, да, — ответил Турецкий.

9

Дверь тихо скрипнула, и Галя открыла глаза. Темный силуэт приблизился к ней. Галя испуганно вжалась в диван. Темный силуэт остановился рядом.

— Все в порядке? — раздался негромкий, хрипловатый голос Хасана.

Галя слабо усмехнулась и ответила:

— В полном.

— Я ослабил скотч, — сказал Хасан. — Руки не должны болеть.

— Наверное. Только они об этом не знают.

— Что? — не понял иронии Хасан.

— Ничего, — сухо ответила Галя.

Он немного постоял над ней молча, затем повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился, снова повернулся к Гале и неуверенно спросил:

— Слушай, а что ты там про тюрьму говорила? Тело — это тюрьма. Ты сама это говорила.

— Я тебя… не понимаю, — испуганно прошептала Галя.

— Ты Айману сказала: в теле — как в тюрьме, в себе — как в трюме. Ты же говорила!

— А, ты об этом. — Галя облегченно вздохнула. — Это были стихи.

— Стихи… — повторил за ней Хасан. — А еще можешь?

— Что?

— Стихами разговаривать.

Галя выпрямилась, тряхнула головой, чтобы убрать с глаз непослушную челку, и проговорила негромко, с величавой торжественностью:

Высокой горести моей

Смиренные следы.

На синей варежке моей —

Две восковых слезы.

В продрогшей церковке — мороз,

Пар от дыханья — густ

И с синим ладаном слилось

Дыханье наших уст…

Галя замолчала.

— Еще! — потребовал Хасан.

Она продолжила:

Отметили ли вы, дружок,

Смиреннее всего

Среди других дымков — дымок

Дыханья моего?..

Тут в горле у Гали запершило, и она закашлялась. Хасан подождал, пока ее перестанет душить кашель, и спросил:

— Что, больно дышать?

— Да, — кивнула Галя. — Все болит.

Некоторое время Хасан молчал, стоя над Галей и разглядывая ее. Потом задумчиво сказал:

— Я бы тебя развязал, но нельзя. — Он помолчал, и, не дождавшись ответа, спросил: — Айман говорил, что ты в милиции работаешь. Это правда?

— Да.

Хасан усмехнулся:

— Что, у «черных» на улицах прописку проверяешь?

— Бандитов и убийц ловлю. Чтобы без страха по улицам ходили.

Хасан снова помолчал, обдумывая ее слова. Следующий его вопрос был совершенно неожиданным.

— Это ты сама? — спросил он.

— Что? — не поняла Галя.

— Стихи сочиняешь?

— Да, — неожиданно для себя соврала Галя.

Хасан вздохнул.

— Хорошо у тебя получается. И слова нужные находишь… А трудно это — стихи сочинять?

— Для этого нужен талант, — сказала Галя, — а он — от Бога.

— Это правда, — согласился Хасан. — Все от Аллаха. Коран тоже стихами написан. Я думаю, Аллах стихами разговаривает, и людей этому научил. А без стихов и обезьяна разговаривать умеет.

— Я тоже так думаю, — согласилась Галя, пугаясь и недоумевая, к чему весь этот разговор.

Хасан присел на край дивана рядом с Галей, сгорбившись и положив руки на колени — пружины дивана отчаянно скрипнули под тяжестью его большого тела.

— Ты это… — тихо заговорил он, поглядывая на Галю искоса, — ты расскажи Айману всё, что он просит. Все равно ведь он правду из тебя выбьет.

— Ты хочешь сказать — ты выбьешь?

— Ну я, — равнодушно признал Хасан. — Какая разница?

— Я бы сказала, но ничего не знаю. Он случайно увидел меня со следователем из прокуратуры и решил, что я с ним заодно.

— А ты?

— А я даже не понимаю, о каком деле он говорит.

Хасан приблизил к Гале лицо, будто хотел получше рассмотреть ее глаза.

— Это правда? — спросил он.

— Да, — кивнула Галя.

— Не знаю… Может, ты и врешь, но глаза у тебя смотрят хорошо. Скажи еще. Стихами.

И Галя прочла:

Бумагу и огонь, зерно и жернова,

секиры острие и усеченный волос —

Бог сохраняет все. Особенно слова

прощенья и любви, как собственный свой голос…

— Красиво, — растроганно пробормотал Хасан.

Он помолчал. Потом спросил каким-то странным, утробным голосом:

— А смерти боишься?

Вопрос его прозвучал так зловеще, что у Гали заколотилось сердце.

— Очень, — прошептала она.

— Да, — задумчиво проговорил Хасан, — все ее боятся. И я боюсь.

— Бог позволяет человеку родиться, чтобы он жил, а не чтобы умирал, — быстро сказала Галя. — Если мы кого-то убиваем, мы идем наперекор Богу.

Хасан кивнул тяжелой головой:

— Я тоже так думаю. — Он оторвал руки от колен, перевернул их и посмотрел на свои широкие ладони. — Эх, руки мои, руки… Ты знаешь, я в горах пастухом был. Вот это была жизнь! Зимой в горах снег лежит. И блестит, как стекло! — Он перевел взгляд на Галю: — Ты была когда-нибудь в горах?

— Да. В Абхазии.

Хасан вздохнул:

— Некоторые море любят, но горы лучше. Я вот что думаю: Аллах в горах живет, а не в море. А в море только холодные рыбы. И глаза у них пустые, как у мертвецов.

Хасан протянул руку к Галиному лицу. Девушка вздрогнула.

— Не бойся, — сказал Хасан.

Он осторожно провел ладонью по ее щеке, погладил ее волосы, наслаждаясь их мягкостью. Улыбнулся и сказал:

— Ты похожа на чеченку — у тебя в глазах огонь. Обидно будет, если твои глаза станут холодными, как у рыбы.

Галя поежилась.

— Холодно? — заботливо спросил Хасан.

— Руки замерзли, я их почти не чувствую.

— Дай посмотрю!

Галя повернулась к Хасану спиной. Он наклонился, взял ее руки в свои, легонько помассировал пальцами.

— Больно?

— Не знаю. Я ничего не чувствую, — ответила девушка.

— Это из-за того, что они связаны. Кровь не поступает. Если сильно стянуть, руки могут совсем умереть. У моего друга так было.

И вновь при звуках этого монотонного зловещего голоса Галю забил озноб.

— Прости, — сказал Хасан, — я не хотел тебя напугать. Я ослаблю скотч, чтобы ты могла немного двигать руками. Но если ты захочешь его растянуть, он как леска вопьется в твои запястья. Тогда твои руки умрут, и я ничем уже не смогу тебе помочь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

— Хорошо.

Хасан занялся ее руками. Было больно, и Галя до крови закусила губу.

— Ну вот, — сказал Хасан. — Пошевели пальцами.

Галя пошевелила.

— Теперь все будет хорошо, — сказал Хасан. Он встал с дивана. — Мне нужно идти. Если хочешь в туалет, я…

— Нет! — резко сказала Галя, которая сгорала от стыда при одном воспоминании о том, как Хасан помогал ей «сделать дело» полтора часа назад.

— Ладно, — спокойно сказал Хасан. — Айман сейчас занят. Как только он освободится, мы придем и будем с тобой говорить. Постарайся его не рассердить. А пока поспи. — Он улыбнулся мягкой, почти отеческой улыбкой.

Закрыв за собой дверь, Хасан поднял руку, сжал ее в кулак и крепко впился зубами в костяшку сустава. Подождал, пока выступит кровь, потом вынул кулак изо рта, удовлетворенно кивнул и двинулся дальше.

Айман аль-Адель сидел на диване с тетрадью в руке и что-то писал в ней. Вид у него был сосредоточенный. Хасан подошел к дивану и остановился. Айман оторвался от работы и поднял взгляд на Хасана.

— Чего тебе? — недовольно спросил он.

— Слушай, Айман, эта девушка… — медленно начал Хасан, но Айман его быстро перебил:

— Что с ней?

— Похоже, она и правда ничего не знает.

— Да ну?

— Да, — сказал Хасан. Затем криво ухмыльнулся и добавил: — Я только что был у нее.

Айман вскинул черные брови:

— Ты с ней разговаривал?

Хасан посмотрел на свой окровавленный кулак, облизнул губы и угрюмо ответил:

— Да.

Айман тоже посмотрел на кулак Хасана. Усмехнулся:

— Я вижу. Что же она тебе сказала?

— Она сказала, что ничего не знает. Она сильно напугана, поэтому говорит правду.

— Ты что, бил ее? — с усмешкой спросил Айман.

Хасан пожал широкими плечами:

— Так, немного. Она упиралась.

— И я ее понимаю, — все тем же ироничным голосом заметил Айман. — Любишь русских девушек, да, брат?

— Всяких люблю, — просто ответил Хасан. — Но она ничего про расследование не знает. Это точно, Айман.

— Это уже не имеет значения, — махнул рукой Айман. — Если она тебе так нравится, можешь с ней еще часок поразвлечься. До темноты.

— А потом? — спросил Хасан.

— Потом уведешь ее в лес и сделаешь так, чтобы она уже никогда и никому ничего не рассказала.

— Я? — растерянно переспросил Хасан.

Айман с усмешкой кивнул:

— Да, Хасан, ты. Возьмешь с собой Апти Вашаева. Надеюсь, справитесь вдвоем? Или мне пойти с вами?

— Справимся, — выдохнул Хасан.

— Вот и хорошо. А теперь иди. Операция через два дня, у меня много работы.

И Айман вновь углубился в расчеты.

10

Полковник Рыцарев открыл дверь в квартиру Ники своим ключом. Ему было приятно чувствовать себя человеком, возвращающимся с работы туда, где его ждет любимая женщина.

Ростислав Вадимович терпеть не мог слова «любовница». В нем звучало что-то пошлое, приземленное; так можно было называть девку, которой удовлетворяешь сексуальный голод. Но к Нике Рыцарев относился совершенно иначе. Ника никогда не позволила бы себе спутаться с мужиком из-за денег. Она была слишком горда для этого. Девушка иногда дразнила Рыцарева тем, что уйдет к другому, побогаче и посолидней его, но Ростислав Вадимович знал, что это только слова.

«А вот тот мальчишка, похоже, так не думал, — внезапно пришло Рыцареву в голову. — Он ведь, дурак, думал, что достаточно будет осыпать Нику золотом, как она тут же, забыв обо всем, завалится с ним в постель».

Ростиславу Вадимовичу было противно вспоминать о Смирнове. В тот вечер парень вел себя нагло и бесцеремонно. Он забрался к Рыцареву в машину и стал оскорблять его, причем старлей Смирнов в нарушение всяческой субординации мгновенно перешел на дерзкое «ты».

— Ты ей не нужен, понял? Она встречается с тобой только из-за твоих сраных денег и из-за твоего надутого живота.

Насчет денег было все понятно, но при чем тут живот? И с чего это он надутый? Слова о животе задели Ростислава Вадимовича за живое. Он был здоров и мускулист, и при желании мог в два счета скрутить этого наглого парня в морской узел. Старлей Смирнов, восприняв его молчание как проявление слабости, продолжил свою бесцеремонную трескотню:

— В общем, так. С Никой ты больше не встречаешься. Если я еще хоть раз увижу тебя возле ее дома, я сделаю так, что ты сядешь на нары. Всерьез и надолго. Я ясно выражаюсь или разжевать?

— Разжуй, если зубы позволят.

— Позволят, не волнуйся, — с усмешкой парировал Смирнов. — А вот тебе, старику, самое время о зубах побеспокоиться. Пока еще они на месте.

— Резкий ты парень, Валентин. А не боишься, что я надаю тебе по морде и выброшу из машины? А завтра выкину тебя из отдела ко всем чертям с понижением в звании!

— Полковник, ты не первый день меня знаешь. И должен понимать, что у меня на тебя кое-что есть. Я следил за тобой всю неделю, полковник. Я прослушивал твои телефонные разговоры. Я знаю о твоих отношениях с Гатиевым и Альхаровым.

Рыцарев задумался. Дерзость парня не вывела его из себя — и не такое приходилось выслушивать. Неприятность состояла в том, что парень и в самом деле мог узнать много лишнего. Он умел работать с аппаратурой, умел вести наружное наблюдение. Он знает о встречах с Гатиевым и Альхаровым, а значит, не блефует. Но для чего ему все это? Неужели только из-за Ники?

— Чего ты хочешь? — прямо спросил парня Ростислав Вадимович.

— Чего я хочу? — Смирнов нагло усмехнулся. Он явно считал себя победителем. — А разве я не сказал? Во-первых, я хочу, чтобы ты оставил в покое Нику.

— Это я понял. А во-вторых?

— А во-вторых, пятьдесят тысяч долларов наличными.

Рыцарев ухмыльнулся:

— А задница не слипнется?

— О моей заднице не беспокойся. Побеспокойся лучше о своей. На зоне для нее найдется много работы.

Рыцарев посмотрел на парня и усмехнулся:

— Пятьдесят тысяч — большая сумма.

— Только не для тебя. Я думаю, Альхаров заплатит тебе в десять раз больше.

— Все-то ты знаешь, — холодно произнес Рыцарев. — Не пойму, почему такие скромные запросы? Почему не сто тысяч и не двести?

Смирнов зевнул и лениво ответил:

— Не хочу тебя разорить.

— Какое благородство! — насмешливо восхитился Ростислав Вадимович. — Что ж, хорошо. Допустим, мы договоримся. А что я получу взамен?

— Как что? — вскинул брови парень. — Мое молчание! Разве этого мало?

Рыцарев задумчиво постучал пальцами по рулю.

— В любом случае, я не могу принять решение сразу. Мне нужно тщательно все обдумать.

— Думай, — милостиво разрешил Смирнов. — Только недолго. На днях я отчаливаю в отпуск. И, само собой, мне понадобятся деньги. Так что, ответа я жду… м-м… послезавтра утром.

«Ты его дождешься», — усмехнулся про себя Ростислав Вадимович.

— Ну все, пока! — весело сказал Смирнов. — Руки не подаю — негде будет помыть. — Он открыл дверцу и змеей выскользнул из машины.

После этих слов Рыцарев уже не рассуждал. Он принял решение еще до того, как захлопнулась дверца машины. Гаденыш не должен жить. Даже если ему заплатить, он не успокоится. Правда, непонятно, успел ли он кому-нибудь рассказать о том, что знает, но скорей всего — нет. Информация — деньги, а такой хлыщ не захочет ни с кем делиться.

Смирнов был обречен.

Даже теперь, спустя несколько недель, воспоминание о том разговоре приводило Ростислава Вадимовича в бешенство. Успокаивал лишь один факт: Смирнов был мертв. Его обугленный труп лежал сейчас под кустом боярышника под этим противным, мелко накрапывающим дождем, который никак не превращался в настоящий ливень.

11

— Ты? — удивленно спросила Ника.

Она вышла из ванной в легком расстегнутом халатике, наброшенном на голое тело. При виде Рыцарева руки ее машинально скользнули к пуговицам.

— Не надо, не застегивайся, — сказал Рыцарев, обхватил Нику за талию, привлек к себе, погладил губами ее шею и улыбнулся. — Ты чудесно пахнешь.

— Почему ты не позвонил? — сердито спросила Ника.

— Забыл.

— Но меня могло не оказаться дома!

— Но ведь ты дома, — сказал Рыцарев, касаясь губами ее щеки. — И хватит об этом. Я немного устал. Сделай мне, пожалуйста, кофе.

— И все-таки ты должен был позвонить, — укорила любовника Ника, высвобождаясь из его объятий. — Иди в комнату. Я сделаю кофе.

Пока Ника варила кофе, Ростислав Вадимович сидел в кресле и листал журнал. Просматривая колонку светских новостей, он вдруг вспомнил, что забыл позвонить Айману и отчитаться за проделанную работу.

Рыцарев отложил журнал и пододвинул к себе телефон.

— Котенок, ты скоро? — крикнул он Нике.

— Еще пара минут! — услышал он в ответ.

Рыцарев кивнул и снял трубку. Айман был лаконичен и сух, как всегда. Он не слишком доверял телефонам и поэтому отвечал на реплики Ростислава Вадимовича предельно кратко и коротко — «да», «угу» или «понял». Когда Рыцарев закончил отчет, Айман коротко спросил:

— Это все?

— Да, — ответил Рыцарев. — Остальное при встрече.

— Тогда — пока.

Ростислав Вадимович положил трубку, и тут же из коридора послышались легкие шаги Ники. Она внесла в комнату поднос с двумя чашками кофе и поставила его на журнальный столик.

— Спасибо, радость моя, — устало поблагодарил Рыцарев. Он шлепнул ладонью себе по коленке: — Сядешь?

— Что-то не хочется, — сказала Ника, усаживаясь на диван.

Рыцарев смотрел, как девушка устраивается в углу дивана.

— Что-то не так? — настороженно спросил он.

— Все так, — ответила Ника. — Пей кофе, пока не остыл.

И Рыцарев стал пить кофе. Ника молчала, бросая на него быстрые взгляды. Рыцарев тоже молчал, пытаясь сообразить, что он сделал не так. Стыдно признаться, но в последнее время Ростислав Вадимович все чаще ловил себя на мысли, что побаивается Нику. Почему — он и сам не знал. Возможно, всему виной была любовь Ники к алкоголю: чем больше она пила, тем яростнее и неуправляемее становилась.

— Почему ты молчишь? — не выдержал Рыцарев.

— А что, тебя это раздражает?

Ростислав Вадимович покачал головой:

— Нет. Просто, когда ты молчишь, мне кажется, что я чем-то тебя обидел.

— И что? — усмехнулась Ника, кривя рот.

— Ничего. Просто неприятно.

— Это у тебя от больного желудка. Все потому, что ты любишь бифштекс с кровью.

Фраза была настолько нелепой, что Рыцарев замер с чашкой в руке и уставился на Нику в полном недоумении.

— При чем здесь бифштекс? — спросил он.

— Ни при чем, — ответила девушка. — Просто когда ты ешь полусырое мясо, у тебя с губ стекает кровь. Ты даже не представляешь себе, как отвратительно это выглядит.

Пока Рыцарев пытался осознать услышанное, Ника встала с дивана и подошла к бару. Вернулась она с бутылкой виски и двумя стаканами.

— Ты перешла на виски? — удивленно спросил Рыцарев.

— Купила в супермаркете. На нем такая красивая этикетка, что я не смогла устоять.

Ника разлила виски по стаканам, сунула один Рыцареву и сказала:

— Пей!

Ростислав Вадимович послушно взял стакан.

— Ты меня любишь? — спросила вдруг Ника.

— М-м… Конечно. Я…

— Вот уже и замычал! — со смешком сказала Ника. — А Валентин не мычал. Он все время говорил, что любит меня. И знаешь… я ему верила. В отличие от тебя. Давай выпьем за любовь!

Девушка резким жестом влила в себя виски, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на Рыцарева:

— Что же ты не пьешь, котик? Слишком крепко для тебя?

Рыцарев замер со стаканом в руке:

— Ника, что случилось? Почему ты так разговариваешь со мной?

Аккуратные бровки девушки стремительно взлетели вверх:

— Тебе не нравится мой тон? Ах, простите! Может, мне еще реверанс перед тобой сделать?

— Просто перестань кривляться, — угрюмо сказал Ростислав Вадимович.

Ника внимательно посмотрела на него, потом закинула голову и звонко рассмеялась.

— Вот ты тут сидишь, называешь меня котенком, — начала она ядовитым голосом, — думаешь, как бы поскорее забраться ко мне в постель. А постели-то и не будет!

— Не понимаю, что на тебя нашло, — раздраженно сказал Рыцарев. Шанс насладиться домашним уютом и покоем делался для него все призрачнее и нереальнее. — Ты что, выпила больше, чем обычно?

— А ты меня не попрекай, — грубо сказала Ника. — Я пью на свои.

— Это точно, — усмехнулся Ростислав Вадимович.

— Да, на свои, — повторила Ника. — Я их заработала тяжелым трудом. Думаешь, валяться с тобой в постели — такое уж удовольствие?

Рыцарев помрачнел.

— Ты пьяна, — спокойно сказал он. — Ты не соображаешь, что говоришь.

— Прекрасно соображаю! Тебе удобно считать меня дурочкой. Но, уверяю тебя, с мозгами у меня все в порядке! Так же, как с ушами и глазами! У Вальки Смирнова с мозгами тоже все было в порядке. За это ты его и у…

Ника внезапно оборвала фразу и инстинктивным движением закрыла рот ладонью. Глаза у нее стали испуганными.

В комнате воцарилось гнетущее молчание.

— Что ты сказала? — медленно и спокойно спросил Рыцарев.

Ника понимала, что спокойствие это обманчиво, но ничего не могла с собой поделать.

— То, что ты слышал! — язвительно воскликнула она. — А если проблемы со слухом, иди и промой уши! И в следующий раз не обсуждай свои бандитские дела с моего телефона!

— Что? — тихо спросил Рыцарев. Глаза его налились кровью, на широких смуглых скулах проступили розовые пятна. — Ты подслушивала?

— Это моя квартира. И это — мой телефон. И кстати, самое время им воспользоваться.

Ника соскользнула с дивана и быстро подошла к телефону. Взяла со столика визитку и, поглядывая на нее, принялась крутить диск телефона.

— Куда ты звонишь? — быстро спросил Рыцарев.

— Следователю, — спокойно ответила Ника. — Он просил меня позвонить, если я что-нибудь узнаю. Я узнала.

— Отойди от телефона, — прорычал Рыцарев.

Ники усмехнулась:

— Не дождешься!

— Отойди от телефона! — повторил Рыцарев, повысив голос почти до крика.

Ника топнула ногой.

— Не ори на меня, подонок! На следователя будешь орать, понял? Алло, это прокуратура? Могу я поговорить со следователем Ту…

Рыцарев прыгнул к девушке, его пальцы железным кольцом охватили мягкую шею Ники. Она захрипела и выпустила из рук телефонную трубку. Объятый звериной яростью, почти ничего не соображая, Рыцарев еще крепче сжал пальцы на горле Ники. Она вскинула руки и, хрипя, стала бить его ногтями по лицу, как кошка. Рыцарев усилил нажим. С посиневших губ Ники сорвались брызги слюны, руки вскинулись еще раз — и беспомощно обвисли. Тело девушки обмякло в руках Рыцарева. Он разжал пальцы, и Ника мешком рухнула на пол.

Рыцарев схватил телефонную трубку и быстро прижал ее к уху.

— …на дневные сеансы студентам и школьникам скидка. Мы рады будем видеть вас в нашем кинотеатре. Всего вам доброго!

В трубке раздались короткие гудки.

Рыцарев швырнул трубку на рычаг и схватил визитку.

КИНОТЕАТР «ГАВАНА»

Ул. Шереметьевская, д. 2

Тел. 971-44-86

Пальцы Рыцарева задрожали сильнее, и он уронил визитку на пол.

12

Стараясь не глядеть на труп Ники, Рыцарев сел на диван и закурил. Сигарета была слишком легкой. Ростислав Вадимович вмял сигарету в пепельницу, взял со столика бутылку виски и начал пить прямо из горлышка. Обжигающая жидкость лилась ему в рот и горло, стекала по подбородку. Он закашлялся и поставил бутылку на стол.

Пальцы по-прежнему дрожали. В голове царил сумбур. Сердце сдавила тоска.

Ростислав Вадимович сжал ладонями виски, словно боялся, что голова расколется на части, и прошептал подрагивающим голосом:

— Нужно успокоиться… Взять себя в руки…

Но спокойствие все не приходило. Рыцарев вынул из шкафа одеяло и накрыл им тело Ники. После этого он пошел в ванную, открыл кран и подставил голову под струю холодной воды.

Голова остыла, мысли прояснились.

Ростислав Вадимович насухо вытер волосы и аккуратно причесался. Монотонность и обыденность этих действий помогла Рыцареву успокоиться — по крайней мере, его руки больше не дрожали. Он вернулся в комнату.

Сев на диван, Ростислав Вадимович стал размышлять. Тело, накрытое одеялом, не волновало его — это была уже не Ника, это было препятствие, осложнение, проблема. И проблему нужно было решать.

Скрыть убийство скорей всего не удастся, думал Рыцарев, рано или поздно следственные органы выйдут на него. Нужно оттянуть этот момент. Как? Инсценировать исчезновение Ники. Избавиться от тела. Айман назначил операцию на послезавтра. Если все пройдет как надо, Ростислав Вадимович получит солидное вознаграждение. С этими деньгами можно будет спокойно переправиться за рубеж, купить особнячок на берегу моря и безбедно прожить в нем до старости.

Рыцарев совсем уж было успокоился, как вдруг вспомнил о жене. А она-то как — со своими больными ногами, слабым характером и склонностью к депрессиям?

Ростислав Вадимович нетерпеливо дернул щекой — ничего страшного. Со временем он найдет способ вывезти ее из страны. Главное — решить насущные проблемы. А самая насущная проблема — тело, лежащее возле телефонного столика.

Нужно поскорее браться за работу!

Ростислав Вадимович встал с дивана и подошел к телу, накрытому одеялом. В его голове звучал голос Ники.

«Я буду ждать тебя».

«Ты знаешь, как сильно я люблю тебя. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Но если ты когда-нибудь мне изменишь…»

«Знаю! Ты убьешь меня. Зарежешь ножом, а потом утопишь в ванне. А труп выбросишь с балкона. Только я не доставлю тебе такого удовольствия. А если ты сам когда-нибудь изменишь мне, я продам квартиру и найму на вырученные деньги киллера. И скажу ему, чтобы он убивал тебя медленно-медленно. Чтобы ты понял, какую страшную боль мне причинил. Идет?»

«Идет».

От этого воспоминания Рыцареву вновь стало нехорошо. Ростислав Вадимович еще немного постоял, глядя на одеяло и задумчиво хмуря брови, потом вздохнул и тихо произнес:

— Эх, Ника, Ника… И зачем только тебе понадобилось устраивать сцену? Видит Бог, я не хотел тебя убивать.

Несмотря на нахлынувшую тоску, Рыцарев и в самом деле ни в чем себя не винил. Ника спровоцировала его. Все получилось само собой. Как знать, может быть, Ника хотела умереть? Так или иначе, в их отношения вмешалась судьба, а значит, так тому и быть.

«Хорошо, что нет крови», — подумалось вдруг ему. Рыцарев отчего-то застыдился этой мысли, кашлянул в кулак и, резко повернувшись, направился к шкафчику, где раньше видел моток скотча.

Упаковать тело Ники в одеяло и крепко перевязать скотчем было несложно. Ростислав Вадимович выпрямился и оценивающе оглядел длинный сверток. В нем могло быть что угодно — гардины, лыжи, ковер, да мало ли что пакуют в такие свертки! На улице темно, дует ветер, накрапывает дождь. Кто станет шляться по двору в такую мерзкую погоду? К тому же фонарь перед подъездом Ники давно разбит, и если кто и встретится по пути к машине, то наверняка ничего не поймет. Да и не захочет понимать, думая лишь об одном — поскорее шмыгнуть в подъезд и подняться в свою теплую квартиру.

Рыцарев надел тонкие шерстяные перчатки, которые всегда носил в кармане плаща, взял в ванной тряпку и принялся стирать с вещей отпечатки своих пальцев. Это казалось нелогичным — наверняка есть люди, которые знают о том, что он бывал у Ники; но жизненный опыт научил Ростислава Вадимовича одному простому правилу: чем меньше следов ты оставляешь, тем сложнее припереть тебя к стенке.

Закончив с отпечатками, Рыцарев выбросил тряпку, оделся, подхватил сверток с телом Ники, закинул его на плечо и направился к двери. Девушка была легкой, почти невесомой.

Он вдруг вспомнил, как неделю назад она встала при нем на весы — тоненькая, в прозрачной ночной сорочке, с босыми узкими ступнями.

«Вот, смотри! Видишь? Сорок восемь килограмм! И не говори потом, что я толстая!»

Рыцарев грустно улыбнулся своим воспоминаниям, повернул ручку замка и вышел из квартиры.

Заперев за собой дверь, двинулся вниз по лестнице.

Как и следовало ожидать, по пути он никого не встретил.

На улице по-прежнему моросил мелкий холодный дождь.

Теперь тело Ники не казалось Рыцареву таким легким. Дыхание с тяжелым хрипом вырывалось из груди Ростислава Вадимовича. Он чувствовал себя усталым, разбитым и опустошенным и думал только о том, как бы быстрее дойти до машины и сбросить свою страшную ношу.

Возможно, не чувствуй себя Рыцарев так скверно, он бы заметил, как из тени старого клена, стоявшего возле соседнего подъезда, выглянула на мгновение и снова спряталась в тень высокая человеческая фигура. Однако Ростислав Вадимович был слишком занят тем, чтобы восстановить дыхание и не споткнуться о высокий бордюр. Он смотрел не по сторонам, а себе под ноги.

13

Когда Хасан Байсугуров и Апти Вашаев вошли в чулан, Галя Романова спала. Однако от топота тяжелых ботинок Апти она тут же проснулась, вскинула голову и уставилась на двух небритых, мрачных мужчин перепуганными глазами.

— Вставай, — сказал ей Хасан. — Пора идти.

Галя переводила непонимающий взгляд с одного лица на другое.

— Куда? — спросила она. — На допрос?

Хасан покачал головой:

— Нет, допроса не будет.

— Тогда куда? — Ресницы Гали дрогнули. — Куда ты меня поведешь, Хасан?

Хасан не выдержал ее взгляда и потупил глаза.

— Хасан, хватит болтать! — грубо сказал Апти. — Бери ее за шиворот и тащи к двери!

Хасан не двинулся с места.

— Ладно, — сказал Апти, — не хочешь тащить — не надо. Я сам справлюсь.

С этими словами Апти двинулся к Гале. Девушка сжалась в комок и задрожала — Хасан услышал, как у нее застучали зубы. Апти протянул к Гале руку и схватил ее за плечо.

— Подожди! — сказал ему Хасан.

Апти обернулся:

— Чего?

— Не делай ей больно. Я не выношу женского крика.

— Ладно, не буду. — Апти повернулся к Гале: — Ну? Встанешь сама или тебя поднять?

— Куда вы меня поведете? — испуганно спросила Галя.

— Домой, — пошутил Апти и весело ухмыльнулся: — Ты нам больше не нужна. Мы тебя отпускаем.

Галя перевела взгляд на Хасана:

— Это правда?

— Правда, правда, — ответил за него Апти. — Давай вставай. А то последний автобус пропустишь, придется домой пешком идти.

Галя с трудом поднялась на ноги, покачнулась — Апти поддержал ее за локоть.

— Мне… нехорошо, — пролепетала Галя.

— Ничего, пройдет, — успокоил ее Апти. — Туфли надень!

Галя послушно обулась. Апти посмотрел на ее стройные ноги и прицокнул языком:

— Где такие ножки взяла, э? Скажи, я своей жене такие куплю!

Он покосился на Хасана, ожидая от него поддержки, и засмеялся. Хасан, однако, на шутку не отреагировал.

— Красивая девочка, — все тем же веселым тоном сказал Апти. — В воскресенье приду к тебе в гости. Напоишь чаем?

— Да… — неуверенно прошелестела Галя.

Апти засмеялся:

— Видишь, Хасан. Напоит! Русские девушки любят кавказцев, я тебе всегда это говорил.

— Руки развяжете? — тихо спросила Галя.

— Развяжем, а, Хасан?

— Да, — кивнул Хасан. — Надо развязать.

Апти достал из кармана нож, нажал на кнопку. Лезвие с сухим щелчком выскочило из рукоятки. Галя вздрогнула. Заметив ее испуг, Апти качнул тонким блестящим лезвием у Гали перед лицом и сказал развязным тоном:

— Не бойся, дэвочка. Я тебя не больно зарэжу. Чик — и все!

Он запрокинул голову и загоготал. Хасан презрительно поморщился.

— Режь скотч, — коротко приказал он Апти.

Тот схватил Романову за плечо, резко развернул ее и принялся ловко орудовать ножом у девушки за спиной. Через несколько секунд руки девушки были свободны, и она, морщась от боли, стала растирать пальцами запястья — сперва одно, потом другое.

— Будешь плакать — снова свяжу, — с угрозой сказал ей Апти.

Галя с трудом сдержала всхлип.

— Пошли, — сказал Хасан и повернулся к двери.

Галя и Апти двинулись за ним: она — впереди, кавказец замыкал шествие.

На улице было темно. Моросил мелкий дождик. Галя в нерешительности остановилась под козырьком веранды.

— Чего ждешь? — спросил Апти.

— Холодно, — сказала Галя.

— Ничего. Дома согреешься.

Апти толкнул ее в спину.

— Подожди! — сказал Хасан. Он снял куртку и набросил ее на плечи Гале. — Так будет лучше.

Апти смерил его насмешливым взглядом, но ничего не сказал.

Галя шагнула под дождь.

Они дошли до железных ворот, Апти отодвинул засов и открыл скрипучую калитку.

— Чего ждешь? Иди!

— Но ведь там… лес.

— Там в лесу машина, — соврал Апти. — Довезем тебя до станции.

Галя шагнула в темноту и неизвестность.

Под ногами чавкала грязь и хрустели сучья. Галя шла рядом с Хасаном. Ей хотелось взять его за руку, но девушка не хотела его сердить. Они перешли через небольшую полянку, отделявшую дом от леса, и ступили под мрачную крону деревьев. Апти зажег фонарик. Желтый луч фонарика выхватил хворост под ногами, влажные черные кусты и скользнул дальше, уткнувшись в стволы сосен. Тьма вокруг желтого луча сгустилась еще больше.

— Почему мы идем в лес? — спросила Галя.

— Там тропа, — ответил ей Апти. — Ведет прямо до станции. Ты, главное, иди.

И Галя пошла дальше по тропинке — настолько узкой, что, если бы не фонарик, ее невозможно было бы заметить.

Вдруг Галя остановилась.

— Чего встала? — сердито окликнул Апти.

— Я дальше не пойду, — сказала Галя.

— Не пойдешь?

— Нет.

Апти направил луч фонарика ей в лицо:

— Почему не пойдешь?

— Эта тропа ведет не на станцию, — сказала Галя, пугаясь своих резких слов. — Она ведет в лес!

— Это короткая дорога, — сказал Апти.

Галя заслонилась от луча рукой:

— Я по этой тропе не пойду. Идите в дом, а я сама найду дорогу.

Фонарик дрогнул в руке Апти.

— Сама найдешь? Хасан, ты слыхал, она сама найдет! Слушай, сучка, или ты пойдешь вперед, или я вырежу тебе кишки прямо здесь!

Апти начали надоедать тьма и сырость, ему не терпелось вернуться в теплый дом. На бледном как полотно лице Гали выделялись черные блестящие глаза.

— Вы хотите меня… убить?

— Если не будешь слушаться — убьем, — пригрозил Апти. — А теперь — иди!

— Подожди, — сказал ему Хасан. — Видишь, она боится. Послушай, девочка, — обратился он к Гале, — надо идти вперед. Не бойся, все будет хорошо. Я тебе обещаю.

Галя вгляделась в его темное лицо долгим, испытующим взглядом.

— Я верю тебе, — сказала она наконец и двинулась в глубь леса.

Так они шли минут десять, после чего Апти скомандовал:

— Сворачивай в лес!

Галя остановилась как вкопанная.

— Сворачивай, — тихо сказал ей Хасан.

Галя зябко передернула плечами и, секунду поколебавшись, сошла с тропы на мокрую, пожухлую тропу.

— Ай, шайтан! Тут сапоги нужны, а не кроссовки, — в сердцах проворчал Апти.

— Перестань жаловаться, — строго сказал ему Хасан по-чеченски.

Апти хмыкнул и ответил товарищу на родном языке:

— Легко тебе говорить, брат, у тебя на ногах ботинки. А у меня гляди что… — Он кивнул на носки своих белых кроссовок.

— Так и сидел бы на даче.

— Да я бы сидел, если бы Айман не погнал. Не знаю, какого хрена я поперся? Эту сучку и одному завалить можно. Можно было ее вообще во дворе закопать.

— Не говори чепухи, — отрезал Хасан.

Галя не понимала чужой речи, но интонация голосов мужчин не предвещала ничего хорошего.

«Господи, только бы не убили. Только бы не убили», — думала она, прижимая руки к груди. Но смотрела в темный лес, который становился все чернее и чернее, и понимала: из этого леса не выходят. Все происходящее казалось ей нереальным. Ночь, лес, мокрый хворост под ногами, глуховатые звуки чужой речи и холод, сковавший тело, — все это было как кошмарный сон. Вот только проснуться никак не получалось.

— Вот заболею завтра и испорчу всё дело, — продолжал ворчать Апти.

— Не заболеешь.

— Легко тебе говорить, — не сдавался Апти. — А я температуру плохо переношу. Меня сразу колотить начинает. Вот и представь себе: у меня в руках «калаш», а меня колотит и из стороны в сторону качает. Хороший я буду боец, нечего сказать!

— Все, стоп! — Хасан остановился.

— Чего? — не понял Апти, тоже остановившись. — Здесь, что ли? Айман велел к реке увести!

— Уведу. А ты иди обратно, на тропу.

— Ты серьезно? — не поверил своему счастью Апти.

— Да. Надоел ты мне своим нытьем.

— Вот спасибо, брат, удружил. — Апти посмотрел на замершую Галю и с усмешкой сказал: — Только на куски ее не режь. Ударь разок в сердце — и в воду. А то знаю я тебя. Вечно после тебя крови, как на бойне.

— Не волнуйся. Всё аккуратно сделаю.

— Давай! — Апти повернулся и, не обращая больше внимания на Галю, зашагал обратно.

Вскоре шаги Апти затихли во тьме. Хасан и Галя остались одни.

— О чем вы говорили? — тихо спросила Галя. — И почему он ушел?

— Ноги промочил, — просто ответил Хасан. — Ты-то как, сильно замерзла?

— Есть немного, — сказала Галя и поежилась.

— Ничего, — прогудел Хасан. — Ты крепкая, не заболеешь. Я сильного человека сразу вижу. Ты — сильная.

— Спасибо, — улыбнулась Галя. Оставшись наедине с Хасаном, она немного успокоилась. Апти она боялась больше, он был для нее черной тенью, а не человеком.

Хасан, словно прочитав мысли Гали, сказал:

— Ты мне больше доверяешь, чем Апти, да?

— Да, — сказала Галя.

— Зря, — сказал на это Хасан и сухо добавил: — Мне приказано тебя убить.

У Гали подкосились ноги, и она ухватилась за ствол дерева.

— Если я не выполню приказ, мне будет плохо, — продолжил Хасан.

— А если выполнишь, будет плохо мне, — обреченно произнесла Галя.

Хасан улыбнулся:

— Ты очень смелая. Я думал, ты будешь плакать и кричать, а ты шутишь. Я никогда еще такого не видел.

— Все, кого ты убивал… плакали? — еле слышно прошептала Галя.

Хасан кивнул:

— Да. Плакали и просили отпустить их.

— И ты кого-нибудь… отпустил?

Он покачал головой:

— Нет. Ни разу. Мужчина, который плачет, ползет за тобой, как собака, и лижет тебе руки, недостоин жить. Солдат должен умирать спокойно и гордо.

— Как же ты можешь убивать, Хасан? Помнишь, Аллах позволяет человеку родиться, чтобы он жил, а не чтобы умирал.

— Иногда грешнику лучше умереть, чем жить, — ответил Хасан. — Ладно, пойдем.

Галя отпустила ствол дерева, покачнулась, но устояла на ногах и пошла вперед — в темноту и холод. Она сама не заметила, в какой момент начала читать стихи. Должно быть, Хасан был прав, когда говорил, что если Бог разговаривает, он разговаривает стихами, и душу человеческую этому научил. И сейчас, за пять минут до смерти, этим рифмованным шепотом Галина душа навсегда прощалась с жизнью.

Страстный стон, смертный стон,

А над стонами — сон.

Всем престолам — престол,

Всем законам — закон.

Где пустырь — поле ржи,

Реки с синей водой…

Только веки смежи,

Человек молодой…

В жилах — мед. Кто идет?

Это он, это сон.

Он уймет, он отрет

Страстный пот, смертный пот…

Впереди заблестела, замерцала река. Галя не чувствовала ни холода, ни сырости — ничего. На нее накатило какое-то сонное оцепенение, словно сырой воздух с реки был пропитан дурманом.

— Все. Стой, — сказал Хасан.

Галя остановилась. Угрюмый голос бандита вывел ее из оцепенения. К горлу подкатила тошнота, сердце захолонуло от ужаса. Дрожа всем телом и прижав руки к груди, Галя повернулась к Хасану:

— Хасан, я не…

Что-то страшное и обжигающее ударило ее в грудь. Она еще успела вскрикнуть, но тут земля ушла у нее из-под ног, и Галя полетела с крутого берега в воду.

Всплеск воды был таким громким, что оглушил Хасана. Он вздрогнул, выдохнул, нагнулся и вытер окровавленный нож о траву.

На воду он не глядел — не было сил.

— Аллах акбар, — хрипло прошептал Хасан, повернулся и быстро зашагал прочь от проклятого места.

Глава шестая Бешеные псы

1

Турецкий гнал машину по мокрому пустынному шоссе, как сумасшедший, рискуя потерять управление и разбиться. Въехав в больничный двор, он едва не врезался в мусорный бак. Заглушил мотор, выскочил из машины и стрелой взлетел по мраморному крыльцу клиники.

Врач, встретивший его в приемном покое, был похож на мультяшного Санта-Клауса или доктора Айболита. Седая бородка веером, пышные седые усы, красноватый нос и лукавые глаза за стеклами круглых очков в черной оправе. Белая шапочка подчеркивала сходство, да и имя у него было соответствующее — Ганс Вольфович.

Турецкий озабоченно спросил:

— Что с ней?

Перед тем как ответить, врач задумчиво пошевелил седыми бровями и по-стариковски тяжело вздохнул:

— Колотое ранение в грудь и руку. Вдобавок переохлаждение и сильнейший стресс. По всей вероятности, убийца метил девушке в грудь, но она подставила руку и смягчила удар. Лезвие ножа прошло сквозь ладонь. Вот так!

Врач приложил ладонь к груди, другой рукой сжал воображаемый нож и ударил себя в ладонь:

— Удар был нанесен очень сильным человеком. И профессионалом своего дела.

— Почему вы так решили?

Ганс Вольфович посмотрел на важняка с сожалением, как профессор смотрит на нерадивого студента, и объяснил:

— Лезвие ножа вошло аккурат между ребер. Если бы не ладонь… — Врач закатил глаза к потолку и красноречиво вздохнул.

— Если бы он был профессионалом, он бы проверил — жива она или нет, — хмуро сказал Турецкий.

— Вы правы, — нехотя согласился доктор. — Хотя… в жизни всякое бывает.

— А что насчет переохлаждения? — спросил Турецкий.

— Судя по всему, девушку бросили в воду — в реку или озеро. А вода-то в нынешнее время года сами знаете какая. Ума не приложу, как она вообще сумела выбраться. Хотя своим спасением она отчасти обязана и воде.

— В смысле? — не понял Александр Борисович.

— Холодная вода замедлила кровотечение, — объяснил врач. — Только благодаря этому она не потеряла много крови.

— Осложнений не будет?

Ганс Вольфович задумчиво подергал себя за бородку:

— Не знаю, голубчик, не знаю. Завтрашний день покажет, но я думаю, что пневмонии ей не избежать. Хотя — dum spiro, spero, как говорили древние. — Он посмотрел на Турецкого, усмехнулся и перевел: — «Пока дышу, надеюсь».

— Я могу с ней поговорить? — спросил Турецкий, не обращая внимания на интеллигентские ужимки доктора.

Врач кивнул:

— Можете, конечно. Она ведь сама вас вызвала. Только осторожно. Если увидите, что девушка волнуется, прекращайте беседу и прощайтесь.

— Хорошо, я буду осторожен, — пообещал Турецкий и, порывисто кивнув доктору, направился в палату.

Ганс Вольфович проводил его взглядом и задумчиво произнес:

— Facile omnes, cum valemus, recta consilia aegrotis damus2…

Галя лежала в постели, перевязанная бинтами, укутанная в теплый белый халат. На голове у нее была белая шапочка. Лицо Гали было бледным, как у манекена, губы посинели.

Увидев Турецкого, Галя попыталась приподняться на локте, но Александр Борисович поспешно сказал:

— Лежи, лежи!

И она обессиленно опустилась на подушку. Александр Борисович сел на стул возле кровати, ласково погладил девушку по руке и улыбнулся:

— Как ты?

— Могло быть и хуже, — срываясь на хриплый шепот, ответила Галя. — Дышать немного… трудно. А так — ничего.

— Кто это сделал?

— Хасан… — прошелестела губами Галя. — Чеченец… Он работает на Аймана.

— На Аймана? — поднял брови Турецкий.

— Да… Айман — это Селин. Помните, тот… в ресторане…

Лицо Турецкого побелело. Он шевельнул обескровленными губами, но ничего не смог вымолвить. Мсье Селин — Айман аль-Адель?! Галантный французик с безобидным лицом и повадками парижского интеллигента-ловеласа на самом деле знаменитый арабский террорист?

Только сейчас Александр Борисович стал припоминать, что в поведении «француза» были странности. Например, неприятная суетливость, проглядывающая порой в его взгляде, странноватый акцент с пропадающим вдруг грассированием (тогда Турецкий не придал этому большого значения, посчитав, что «француз» намеренно старается заретушировать свой акцент, как это любят делать в беседе с русскими многие иностранцы). Да что там! Признаков была масса! Но дело в том, что Турецкий еще до похода в «благотворительный фонд» исключил Селина из списка подозреваемых. «Увлекся более интересными версиями и пропустил самую очевидную», — как сказал бы Меркулов. Ошибка оказалась роковой и чуть не стоила Гале жизни.

«Тупица! Идиот! — яростно клеймил себя Турецкий, бледность на щеках которого сменилась взволнованным румянцем. — Таких, как ты, надо гнать из Генпрокуратуры к чертовой матери! Выметать поганой метлой! Тоже мне, „профессионал“!..»

Галя тем временем перевела дыхание и продолжила:

— Я… читала его ежедневник. Там план операции… В Кремлевском дворце…

— Да, я знаю, — сказал Турецкий, горестно вздохнув. — Они собираются его взорвать. Но мы держим ситуацию под контролем. Главного взрывника мы уже арестовали.

Галя посмотрела на Турецкого.

— Взорвать? — прошептала она. Потом едва заметно усмехнулась и качнула головой: — Нет… Это только уловка… У них есть… специалист. Марк… Я слышала их разговор через… стенку.

Галя хрипло, прерывисто вздохнула и закрыла глаза. Турецкий молчал, не зная, как поступить — продолжить разговор или уйти, как велел доктор. Девушка явно устала, но на карту было поставлено слишком много. Александр Борисович еще немного помолчал, затем спросил, чуть повысив голос:

— Галя, ты слышишь меня? Что они собираются сделать?

Девушка медленно открыла глаза. Казалось, опухшие веки были слишком тяжелыми, и Гале приходилось прикладывать максимум усилий, чтобы удержать их раскрытыми. Она покосилась на Александра Борисовича и прошептала:

— Слушайте…

2

Ростислав Вадимович Рыцарев сидел в машине и, прикладываясь к бутылке водки, тупо смотрел в окно на неоновую вывеску бара. Руки его были перепачканы засохшей грязью, под ногти набилась земля. Волосы были всклокочены, широкий лоб и мускулистая шея блестели от пота.

Мимо проезжали машины, проходили люди. Рыцарев не обращал на это никакого внимания. Он просто смотрел на неоновую вывеску и пил.

Ростиславу Вадимовичу было плохо. Последние два часа стали для него сущим кошмаром. Нику он закопал в лесу, на полянке. Когда-то, несколько месяцев назад (Господи, как давно это было!), они с Никой устроили там пикник. Они были вдвоем, и больше никого. Ника в тот день много смеялась. Им было так хорошо вместе.

Кроваво-красная неоновая вывеска замерцала, издавая тихое потрескивание. Рыцарев поморщился.

Лишь теперь, вернувшись в город и вроде бы успокоившись, он начал осознавать весь ужас происшедшего. Ники больше не будет. Никогда! Не будет ее тонких ласковых рук, не будет ее озорного смеха (Ростислав Вадимович с тоскою вспомнил, как Ника запрокидывала голову, когда смеялась), не будет стройного гибкого тела, отзывающегося трепетом на каждое прикосновение его пальцев и губ.

Там, в лесу, Рыцарев не испытывал ничего, кроме досады: земля была слишком мокрой и плохо ложилась на лопату. Когда работа была закончена, Рыцарев испытал страшное облегчение — все прошло гладко. Гладко? Гадко!

Вернувшись в город, Ростислав Вадимович затосковал так, как не тосковал никогда.

Водку он купил в ночном мини-маркете, и она оказалась дрянной. Она обжигала рот, горячей волной скатывалась в желудок, но облегчения не приносила. Только горечь.

В кармане у Рыцарева зазвонил телефон. Рыцарев машинально поднес трубку к уху:

— Да.

Трубка ответила ему тишиной, разбавленной тихим фоновым потрескиванием. Затем далекий глуховатый голос произнес:

— Куда ты ее отвез?

Рыцарев почувствовал, как у него каменеет лицо.

— Что? — тихо переспросил он.

— Я спрашиваю: куда ты ее отвез? — четко произнес голос.

— Я не пони…

— Понимаешь. Ты закопал ее в землю? А может, утопил? Или бросил гнить на мусорной свалке?

— Подождите… — Ростислав Вадимович отложил телефон и глотнул водки. Снова приложил телефон к уху: — Я слушаю, продолжайте.

— Так что ты с ней сделал? — повторил странный голос.

— Я ее… закопал.

По онемевшему лицу Рыцарева потекли слезы, но он этого не заметил.

— Где? — спросил голос.

— В лесу. На полянке… Ей нравилась эта полянка.

Повисла пауза. В телефоне не было слышно даже дыхания. Наконец голос сухо спросил:

— За что?

— Так получилось, — ответил Рыцарев. В ожидании ответа он снова отхлебнул из бутылки.

— Ты должен за это ответить, — глухо произнес голос.

Рыцарев кивнул:

— Я знаю. Чего ты хочешь? Денег?

— Нет.

— Хочешь отправить меня в тюрьму?

— Нет.

— Тогда чего?

— Двор ее дома, — сказал голос. — Там, где гаражи смыкаются с глухой стеной. Через полчаса.

— Хорошо, я подъеду.

— Я буду ждать.

Рыцарев отключил телефон.

Три часа ночи. Во дворе — ни души, только фонари и машины. Рыцарев с трудом нашел свободное место, чтобы припарковать свой «опель». Перед тем как выбраться наружу, он достал из бардачка пистолет и запихал его за брючный ремень, потом допил остатки водки, бросил бутылку на заднее сиденье, пригладил волосы и вышел из машины.

Было сыро и ветрено. Рыцарев с удовольствием вдохнул холодный вязкий воздух улицы. У него слегка закружилась голова: выпитая водка давала о себе знать. Волнения Рыцарев не чувствовал, только нетерпение и злость. Он еще раз пригладил ладонью волосы, одернул куртку и двинулся туда, куда не доходил фонарный свет, туда, где железные коробки гаражей смыкались с глухой стеной дома.

С каждым шагом Рыцарев пьянел все больше и больше. Его развозило. Он чувствовал это и злился на себя. Именно сейчас, когда разум должен работать четко, а организм точно и быстро выполнять приказы разума, именно в этот жизненно важный момент руки и ноги отказывались слушаться его.

— Черт бы тебя побрал! — тихо выругался Рыцарев, глядя на свою бледную, пошатывающуюся тень.

— Эй! — услышал он у себя за спиной.

Рыцарев остановился и оглянулся. Незнакомец стоял спиной к свету, и лица его было не разглядеть. Только силуэт, и тот не очень отчетливый. Рыцарев незаметно тронул пальцами пояс, проверяя, на месте ли пистолет. Пистолет был на месте. Рыцарев приободрился.

— Это ты мне звонил? — спокойно спросил он.

— Да, — ответил незнакомец.

Рыцарев помолчал, оценивая ситуацию, потом спросил:

— Чего ты хочешь?

— Чтобы тебе было больно, — ответил незнакомец. — Так же больно, как и ей, когда ты убивал ее.

Рыцарев удивленно поднял брови:

— Ты хочешь убить меня?

— Да.

Рыцарев усмехнулся:

— У тебя есть оружие?

— Нет. У меня есть только это… — Незнакомец поднял руки ладонями вверх.

— Вот как. Значит, ты хочешь убить меня голыми руками? Что ж, это очень по-мужски. В таком случае — нападай.

Не успел Рыцарев договорить фразу до конца, как незнакомец ринулся на него. Рыцарев быстро отшатнулся от надвигающейся тени, но незнакомец успел задеть его плечом. От сильного толчка Рыцарев отлетел в сторону, но тут же развернулся, чтобы встретить новую атаку незнакомца. Однако реакция подвела Ростислава Вадимовича, и тяжелый, как гиря, кулак противника врезался ему в переносицу. Голова Рыцарева отозвалась дикой болью, глаза ослепли, ноздри наполнились бурлящей кровью. Он почувствовал, что падает, и попытался сгруппироваться, чтобы, коснувшись земли, сразу вскочить на ноги.

Однако незнакомец оказался проворней. Он прыгнул на Рыцарева, как пантера, и вцепился ему в горло. Рыцарев захрипел, хватая воздух ртом. Он попытался оторвать пальцы незнакомца от своего горла, но хватка у того была крепкой. Продолжая ломать противнику пальцы, Рыцарев несколько раз ударил его коленом в живот. Но и это не помогло. Противник лишь зарычал, как раненый хищник, и усилил нажим, навалившись на голову Рыцарева всем корпусом.

Ростислав Вадимович судорожно забился в агонии. Он чувствовал жаркое дыхание противника на своем лице, и это дыхание обжигало ему глаза, забивалось в нос и рот, как вата, мешая дышать.

Почти теряя сознание, Рыцарев высвободил правую руку, выгнувшись дугой, вытащил из-за пояса пистолет и изо всех сил ударил противника рукоятью по голове. Потом еще. Он продолжал бить, чувствуя, как постепенно слабеют пальцы, сжимающие его горло. Еще и еще. Рука Рыцарева, сжимающая пистолет, стала мокрой от крови. Тело противника обмякло, и Рыцарев с усилием сбросил его с себя.

Незнакомец застонал и попытался привстать, но Ростислав Вадимович ударил его рукоятью пистолета в висок. Раздался хруст, незнакомец коротко дернулся и затих.

Рыцарев, тяжело дыша, откинулся на спину. Каждый вдох отзывался у него в горле острой болью, а окровавленное лицо болело просто нестерпимо. Ростислав Вадимович посмотрел на своего противника — тот лежал неподвижно; Рыцарев протянул руку и приложил палец к его шее — пульса не было.

«Мертв», — констатировал Рыцарев и принялся обшаривать его карманы. В одном из них он нашел водительское удостоверение — на фотографии был широкоскулый, коротко стриженный парень с колючими глазами. Большие, по-детски оттопыренные уши не гармонировали с суровым выражением его лица. «Олег Иванович Штырев», — прочел Рыцарев рядом с фотографией и спрятал карточку в карман. Затем он тяжело поднялся на ноги и огляделся — двор был по-прежнему пуст.

Заметать следы Рыцарев не стал — теперь это уже не казалось необходимым. Главное, чтобы операция, к которой они готовились целый год, прошла успешно, а там… Белый самолет, мягкий климат, пальмы и трехэтажный особняк на берегу моря.

Возле ближайшей лужи Рыцарев встал на колени и тщательно вымыл лицо холодной водой, потом вытер его носовым платком. К тому моменту, когда Ростислав Вадимович взялся за руль машины, он снова был в форме.

3

Александр Борисович говорил нервно, теребя в пальцах так и не зажженную сигарету:

— В общем, Кость, как я уже докладывал, Айман и часть его команды сидят в загородном особняке. Мы держим его под наблюдением, но проникнуть внутрь нет никакой возможности. С «прослушкой» тоже глухо, они заблокировали все известные нам номера — похоже, перешли на экстренную связь. Это может говорить только об одном: операция пройдет совсем скоро. Вчера зафиксировали последний звонок — Гатиев звонил Эдуарду Тихому.

— Это еще кто? — спросил Меркулов, сидя в кресле с хмурым видом и постукивая карандашом по столу.

— Эдуард Тихий — майор, работает в шестнадцатом управлении ФСБ. Занимается электронной разведкой. Помнишь, я тебе про него рассказывал?

— А, тот самый майор из ФСБ, который угрожал коменданту Лескову?

— Он. К сожалению, разговор прослушать не удалось. Мы и номер-то определили с трудом.

— Так-так. — Меркулов задумчиво потер подбородок пальцами. — Попахивает скорой развязкой, а?

— Я тоже так думаю. Более того, я уверен, что операция пройдет завтра вечером.

— Почему?

— Во-первых, интуиция…

— Весомый аргумент, — усмехнулся Меркулов.

— А во-вторых, — продолжил Турецкий, не обращая внимания на подначку, — завтра в Кремлевском дворце балет. «Лебединое озеро». Народу по случаю праздника будет уйма. В такой толпе, как ты сам понимаешь, легко раствориться. Да и вообще, под шумок такое дело провернуть проще всего.

— Что ж, в твоих словах есть резон, — сказал Меркулов, потирая подбородок. — Ты уже отдал все необходимые распоряжения?

— Да. Спецназ в курсе.

— Удалось что-нибудь узнать об этом таинственном Марке?

Турецкий покачал головой:

— Нет. У нас на него нет никаких данных. Реддвей тоже впервые слышит это имя.

— Айман не стал бы приглашать неизвестно кого, — заметил Меркулов. — Специалистов такой высокой квалификации не так уж много, и все они где-нибудь и когда-нибудь засветились.

— То-то и оно. А об этом — никакой информации.

— Может, из молодых?

Александр Борисович покачал головой:

— Да нет, вряд ли. Слишком уж ответственная и сложная операция. Есть у меня одна идейка…

— Излагай.

— По данным ЦРУ, в последние два года в Америке и Англии засветился один спец по кличке Ниндзя. Информации по нему — кот наплакал. Собственно, только кличка и известна, а кто за ней скрывается — неизвестно. Да что я тебе рассказываю, сам почитай!

Турецкий сунул руку во внутренний карман пиджака, достал два сложенных пополам листка бумаги и протянул их Меркулову:

— На-ка вот, познакомься. Это то, что прислал Реддвей.

Константин Дмитриевич деловито пробежал по тексту взглядом.

— Н-да, — сказал он, снимая очки. — Если этот Ниндзя — не выдумка Реддвея, то он очень серьезный товарищ.

— Не то слово! — поддержал Турецкий. — Остается невыясненным еще один важный вопрос. Мы до сих пор не знаем, что они планируют сделать на объектах «Мосводоканала».

Меркулов снова взял со стола карандаш и принялся задумчиво покручивать его в пальцах.

— Есть какие-нибудь соображения? — спросил он.

Турецкий пожал плечами:

— Только самые нелепые. Взорвать водонапорные башни и оставить город без воды или…

— Или что?

— Или отравить воду, — закончил фразу Турецкий.

Меркулов усмехнулся:

— Ну ты хватил!

— Сам понимаю, что нелепость. Но ничего другого мне в голову не приходит. Надеюсь, со дня на день все прояснится. В любом случае, мы держим объекты «Мосводоканала» под наблюдением.

Зазвонил мобильник. Турецкий вынул трубку из кармана, поговорил пару минут, выключил телефон и пристально посмотрел на Меркулова:

— Ну что, Константин Дмитриевич, мои предположения подтвердились. Жена Рыцарева зарезервировала два места на завтрашний балет. Думаю, там будут и остальные бандиты.

Меркулов хмыкнул:

— Стало быть, развязка?

— Похоже на то, — ответил Турецкий. — Но это еще не все. Дело сильно осложняется тем, что завтра праздник. Седьмое ноября.

— Я в курсе. И что?

Александр Борисович поморщился.

— А то, Костя, что это не просто балет, а почти протокольное мероприятие. В зале будет присутствовать секретарь Совета безопасности Петров и его супруга. И это еще не все. Знаешь, кто еще там будет?

— Кто?

— Наш премьер-министр собственной персоной.

— О как!

Турецкий кисло улыбнулся:

— Ага. Вот уж свезло так свезло.

Меркулов задумчиво проговорил:

— Может, отговорить его от этого культпохода?

Турецкий решительно покачал головой:

— Нет. У террористов везде свои люди. Если они узнают, что Фрадкин и Петров не поехали на этот чертов балет, они могут заподозрить неладное, и еще, чего доброго, отменят операцию. И тогда мы не сможем взять их с поличным.

— Но ведь это огромный риск, Сань, — неуверенно сказал Меркулов.

— Да, Кость, риск. Только он и без премьера риск. Ребята из спецназа ГРУ знают свое дело. Да и мы свое дело знаем. Прорвемся.

4

На улице опять моросил дождь, и в уютном кабинете главного инженера «Мосводоканала» Вячеславу Ивановичу Грязнову было чрезвычайно приятно. Полированный стол блистал чистотой и новизной — ни одной пылинки, ни одной трещинки. Кремовые шторы на окнах висели аккуратными, ровными складками. Книги на полке были расставлены по цвету корешков, а на стенах в продуманном порядке висели почетные грамоты и дипломы в красивых рамках.

Сам главный инженер, Петр Сергеич Полонский, полностью соответствовал своему кабинету. Он был благообразен, аккуратен и ухожен, имел красивые серебристые волосы, безукоризненный галстук и розовые ногти, над которыми, вне всякого сомнения, потрудился искуснейший мастер маникюра. От лоснящихся, дородных щек Полонского пахло дорогой туалетной водой.

Он покачал головой и сказал:

— Нет, Вячеслав Иванович, ваш вопрос совсем не кажется мне праздным. Меня, как и других специалистов, давно уже беспокоит плачевное состояние трубопровода Сходненской ГЭС. По этому трубопроводу вода перекачивается из Химкинского водохранилища в Москву-реку, — пояснил он. — Чтобы вы поняли всю серьезность вопроса, замечу, что вода, поставляемая Сходненской ГЭС, наполняет Москву-реку на восемьдесят процентов!

— То есть, если с трубопроводом что-то случится, уровень воды в Москве-реке понизится? — уточнил Грязнов.

— Не просто понизится, а катастрофически упадет. Если на трубопроводе случится авария, Москву-реку можно будет перейти вброд.

— И чем это грозит столице?

— Чем грозит? — Полонский нахмурился. — Большинство предприятий в черте города лишатся водозабора и встанут. Авария коснется и теплоэлектростанций, снабжающих москвичей теплом и горячей водой. Кроме того, судоходство будет прекращено.

— Скажите, а могут подмосковные водохранилища подвергнуться… биологической атаке террористов?

Грязнов специально выразился «поизящней». Вячеслав Иванович боялся, что, если он спросит напрямую, можно ли отравить воду в водохранилищах, Полонский поднимет его на смех.

Однако главный инженер и не думал смеяться.

— Если вы имеете в виду возможность отравления воды, то это вполне возможно, — сказал он. — Администрация города не верит в реальность такой угрозы. А зря. Наша вода и сейчас-то не идеал. На станциях существуют огромные запасы ядовитого хлора. Представляете, что будет, если произойдет масштабный выброс этого хлора? Апокалипсис! Тут даже яды будут не нужны.

Грязнов покачал головой:

— Нда. И что, ситуацию никак нельзя исправить?

— Ну почему же? — пожал плечами Полонский. — Можно. В течение двух лет «Мосводоканал» планирует перевести все водоочистительные станции Москвы с ядовитого хлора на менее опасный гипохлорид. Гипохлорид по качеству очистки воды не отличается от хлора. Попав в атмосферу в чистом виде, он вызывает лишь легкий химический ожог, тогда как вдыхание паров хлора приводит к смерти. За счет использования гипохлорида мы полагаем уменьшить опасность диверсионных актов на водоочистных объектах.

— Я вижу, вопросы защиты от террористов не чужды и вам, — заметил Грязнов.

— Они нынче никому не чужды, — сказал на это Полонский.

Едва Грязнов покинул кабинет главного инженера, как в кармане у него зазвонил телефон. Это был майор Солонин.

— Вячеслав Иванович, наблюдение за домом продолжаем. Все по-прежнему, за исключением того, что Гатиев выехал в город. Между прочим, он заказал столик в кафе при гостинице «Северная».

— И что из этого следует?

— Помните, я шутил насчет того, что было бы неплохо взять «языка»? Теперь у меня есть идея получше.

— Какая?

— Рассказываю все по порядку. Помните оперативника Ахмеда Бероева? Ну, того, который чип к пиджаку Гатиева в ресторане прикрепил?

5

Шашлыки в баре при гостинице «Северная» по-прежнему были вкусны. Гатиев подцеплял сочные обжаренные кусочки и отправлял их в рот, закусывая свежими овощами.

Появляться в публичных местах было опасно, но Руслан Шамильевич ничего не мог с собой поделать. Он и так отказал себе в удовольствии навестить знакомых «девочек», хотя тело Гатиева истосковалось по женской ласке.

Не давало покоя Гатиеву и еще одно желание — поквитаться с подонком сутенером, который в последнее посещение так бесцеремонно выставил его из квартиры. Однако это могло подождать. Чем дольше ожидание, тем приятней будет акт расправы.

Официант поднес уже вторую порцию шашлыка, когда Гатиев обратил внимание на молодого черноволосого парня, усаживающегося за соседний столик. Лицо парня показалось Руслану Шамильевичу знакомым. Жилистый, с небритыми щеками, маленькими, глубоко посаженными глазами и суровой складкой между бровей. И тут Гатиев вспомнил!

«Ты сейчас как русский говоришь, Ибрагим, а не как мужчина! Завтра я поеду и сам с ними поговорю! Увидишь, они меня послушают. А не послушают, я им все кишки наружу выпущу, этим псам!»

Да, это был тот самый парень, который грозился выпустить русским кишки наружу. Как же его зовут?.. Ахмед, кажется? Да, точно, Ахмед.

Руслан Шамильевич отставил недоеденный шашлык, взял свой стакан с минералкой, выбрался из-за стола и подсел за столик к парню. Тот внимательно на Гатиева посмотрел, но ничего не сказал.

— Слушай, брат, — дружелюбно по-чеченски заговорил Гатиев, — тебя случайно не Ахмед зовут?

— Ахмед, — угрюмо ответил парень. — Мы знакомы, брат?

Гатиев кивнул:

— Почти. Я тебе визитку дал здесь же, в баре. Помнишь?

Ахмед прищурился:

— А, помню, помню. Только плохая у тебя визитка, брат. Телефон не работает.

— Да, я знаю. Я сменил номер. А ты, значит, звонил?

Парень усмехнулся:

— Звонил, раз говорю.

— А зачем звонил? Проблемы?

— Есть немного.

— Расскажешь?

— Нечего рассказывать. Я свою «точку» на рынке потерял. Русским не понравилось, что дела у меня идут лучше, чем у них. — Ахмед грубо ухмыльнулся и добавил: — Свиньи.

Гатиев отпил из своего стакана, вытер рот рукой и спросил:

— Так зачем звонил? Хотел, чтобы я с русскими этими разобрался?

— С ними я сам разобрался, — гордо ответил Ахмед. — А тебе звонил — спросить хотел. Думал, вдруг у тебя для меня работа найдется?

Руслан Шамильевич смерил Ахмеда задумчивым взглядом, посмотрел на шрам, украшающий шею парня, и хмыкнул.

— Значит, говоришь, разобрался? Помнится, в кафе ты грозился кишки им всем наружу выпустить.

— Я и выпустил, — без обиняков ответил Ахмед. — Одному. Всем не смог, времени не хватило.

Взгляд Гатиева стал теплее:

— Не любишь русских-то, э?

Парень фыркнул:

— А за что мне их любить? Они моего брата расстреляли, дом сожгли. А я теперь, вместо того чтобы глотки им резать, разговариваю с ними.

— Да-да, все так, — задумчиво проговорил Гатиев, отхлебнул воды, помолчал, потом вдруг спросил: — А как у тебя сейчас с работой?

— Никак, — ответил Ахмед.

— А с деньгами?

— Также.

— Хочешь заработать десять тысяч долларов, а заодно отомстить за брата?

— Смотря сколько работать, — резонно ответил Ахмед.

— Один день.

Ахмед прищурился:

— Ты ведь вроде в банке работаешь?

— Ну.

— Хочешь, чтобы я деньги перевез, так?

Гатиев качнул головой:

— Нет.

— А, — догадался парень, — значит, нужно выпустить кишки банкиру-конкуренту? Я бы готов, но за десять тысяч ты и профессионала найдешь.

— Опять не угадал, — сказал Гатиев. — Со своими конкурентами я так же, как и ты, разбираюсь сам. Работа, которую я хочу тебе предложить, Ахмед, гораздо сложней. У тебя есть время для подробного разговора?

— У меня полно времени, брат. Я ведь теперь безработный.

6

В тот вечер Хасан был молчалив и угрюм. Он и Апти лежали на кроватях в своей комнатке. Апти листал журнал «Авторалли», Хасан молча смотрел в потолок. Несколько раз Апти пытался разговорить его, рассказывал анекдоты, забавные истории из жизни, но все было тщетно. Апти недоумевал — что случилось с его товарищем? Неужели он боится предстоящей операции? Сам Апти чувствовал себя великолепно. Настроение у него было нетерпеливо-приподнятым, как у коня перед скачкой, поэтому мрачность Хасана изумляла его.

— Хасан, — сказал он тогда, — скоро мы будем богаты! На что ты потратишь свои деньги?

— Отстань, — угрюмо отозвался Хасан.

— А все-таки? На что ты их потратишь?

— Куплю алмазный кляп и вставлю его тебе в рот.

Апти ухмыльнулся:

— А почему алмазный?

— Чтоб ты его сожрать не смог.

Апти был вспыльчивым человеком, но ввиду предстоящей совместной операции он решил не ссориться с братом по оружию.

— Грубишь, брат, — с тихим укором сказал он. — А ведь нам с тобой вместе идти на дело. Ты об этом не забыл?

— Забудешь о таком, — сказал Хасан и сплюнул на пол.

Апти раздражал его одним своим присутствием. Хасан никак не мог забыть тот черный мокрый лес, по которому несколько часов назад они вели Галю, и непреложность приказа, которого Хасан никогда бы не смог ослушаться.

Нож, которым он ударил Галю, лежал в тумбочке. Хасан не смотрел на тумбочку, словно боялся, что нож оживет и, извиваясь, подобно языку Апти, разболтает обо всем Айману.

О том, что нож не так глубоко вошел в грудь девушки, как того требовал приказ. О том, что в воду она падала еще живой. О том, что Хасан не добил ее, как делал это всегда. И даже о далеком всплеске, который услышал Хасан, отойдя от реки шагов на двадцать.

«Я зарезал ее, — сказал себе Хасан. — Она упала в ледяную воду. Даже если она не умерла от раны, она утонула. Так?»

Да, так. Иначе и быть не могло. Однако в глубине души Хасан надеялся, что она жива.

Неугомонный Апти между тем продолжал трепаться.

— Кстати, — снова заговорил он, — расскажи, как там прошло? Чисто сработал с этой девчонкой?

Хасан впервые за последние полчаса отвел взгляд от потолка и с мрачной сосредоточенностью посмотрел на Апти, и было в его взгляде что-то такое, от чего Апти поежился.

Наконец Хасан разлепил темные губы и медленно проговорил:

— Хорошо все прошло. Отрезал ей голову. Теперь ты от меня отстанешь?

— Голову? — растерянно повторил Апти. Он нисколько не жалел «неверных», будь то даже женщина, старик или ребенок, но он никогда не зверствовал. Убийство было для Апти работой, а не удовольствием, поэтому от кровавых проделок Хасана его зачастую мутило. Вот и сейчас он смотрел в черные, ничего не выражающие глаза товарища и не мог понять, шутит тот или говорит правду.

— Ты что, серьезно? Ты отрезал ей голову? А… зачем?

— Понравилась она мне, — глухо пророкотал Хасан. — Решил оставить себе на память. Хочешь посмотреть?

Не успел напарник ответить, как Хасан быстро нагнулся, достал что-то из-под кровати и швырнул Апти на живот. Тот с криком подскочил на месте:

— А-а! Шайтан!

И увидел, что Хасан швырнул в него старым, потрепанным футбольным мячом.

— Идиот! — зарычал Апти. — Сволочь!

Хасан глухо, гортанно рассмеялся. Смех его был похож на карканье вороны или на лай старого пса. Апти слетел с кровати и бросился на Хасана. Тот мгновенно вскочил на ноги и встретил его ударом в челюсть. Удар был очень сильным, однако Апти был дюжим парнем и удержался на ногах. Он схватил Хасана борцовским захватом за торс и швырнул на кровать. Затем перехватил его руку и попытался взять ее на болевой прием.

— А-а, шайтан! — взревел Хасан.

Жилы на его руках вздулись от напряжения. Он вцепился зубами Апти в плечо и начал рвать его, как собака рвет тряпичную куклу. Апти взвыл и изо всех сил ударил Хасана локтем в челюсть. Хасан разжал ушибленные зубы. После этого они сцепились и рухнули на пол, осыпая друг друга градом ударов.

Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге появился Гатиев. Мгновенно оценив ситуацию, он подскочил к дерущимся и принялся загонять их ударами тяжелых ботинок в разные концы комнаты, как сцепившихся псов.

— Хватит! — кричал Гатиев. — Прекратить! Убью обоих!

Хасан и Апти отвалились друг от друга, Гатиев тут же встал между ними. Противники лежали на полу, тяжело дыша и бешено вращая глазами — окровавленные, взъерошенные, в порванной одежде.

— Встать! — рявкнул на них Гатиев.

Апти и Хасан, постанывая, поднялись на ноги.

— Сволочи! — заорал Гатиев. — Посмотрите на себя! Вам завтра идти в театр а вы выглядите, как бандиты!

Апти вытер с губ кровь и прохрипел:

— Он первый начал.

Хасан выплюнул на пол выбитый зуб и молча усмехнулся. Гатиев внимательно оглядел их взмыленные физиономии, определяя степень увечий. Несмотря на жестокость схватки, увечий было немного.

— Приведите себя в порядок, — жестко сказал им Гатиев. Он мотнул тяжелой головой в сторону двери: — Это Ахмед! Он пойдет на операцию с нами. Спать он будет здесь.

Хасан и Апти оторвали друг от друга полные ненависти взгляды и посмотрели в направлении двери. Возле дверного косяка, скрестив на груди жилистые руки, стоял высокий худощавый мужчина. Лицо его было спокойно, как будто он не видел перед собой ничего необычного.

Апти заметил на шее новичка шрам и сказал:

— Я — Апти. А этот чертов ублюдок — Хасан.

Высокий разжал губы и представился:

— Ахмед Сурганов.

7

Телефон зазвонил в два часа ночи. Александр Борисович включил настольную лампу и поспешно снял трубку, боясь разбудить жену, и тихо сказал:

— Слушаю.

Ирина заворочалась и застонала во сне.

— Сань, — раздался в трубке бодрый голос Грязнова, — расшифровка разговора Ахмеда с Гатиевым готова. Я тебе ее переправлю, а пока слушай вкратце. Во-первых, ты был прав. Эти ублюдки задумали отравить водопроводную воду. Они уже доставили из лаборатории в Иране яды под видом мирного груза. Там и цианистый калий, и синильная кислота, и еще что-то новое… название забыл, сам посмотришь. Короче, это ядохимикат, который не подвержен распаду и не превращается в безвредные соединения.

— Когда пройдет операция? — покосившись на спящую жену, шепотом спросил Турецкий. — Кто ею руководит?

— Операция назначена на завтра. Все начнется на Рублевской водонапорной станции, а потом перекинется и на другие объекты «Мосводоканала». Руководит операцией Руслан Гатиев. Пришлось изрядно попотеть, чтобы уточнить детали. Нам уже известны имена некоторых его сподвижников. Это Хасан Асланбеков, Апти Вашаев и Хасан Байсугуров. Все трое — с богатой биографией. За ними кровавый след от самой Чечни тянется. Кроме того, террористам помогают несколько служащих «Мосводоканала», подкупленных Альхаровым. Их личности еще предстоит установить. С помощью Ахмеда мы надеемся узнать точное расположение террористов на объекте, чтобы ребятам из спецназа ГРУ было легче действовать.

— Ахмед тоже пойдет на дело?

— Да. Гатиев пригласил его в качестве боевика. Он уже за городом, в особняке.

— Хорошо. Главное, чтобы его не раскусили.

— Не должны. Мы приготовили ему хорошую легенду, если начнут проверять — легенда подтвердится.

Ирина снова заворочалась. Турецкий выключил лампу и тихо сказал:

— Дай-то бог, Слава. Дай-то бог.

Глава седьмая Конец «Русской бригады»

1

— Ростик, посмотри, вон, в ложе, — прошептала жена, обдав ухо Рыцарева своим горячим дыханием, в котором Ростиславу Вадимовичу всегда слышался слабый привкус молока. — Ты видишь?

Рыцарев дернул щекой и сухо ответил:

— Вижу.

— А в жизни он лучше, чем по телевизору, правда?

Жена говорила о премьер-министре, который восседал в ложе в компании секретаря Совета Безопасности Петрова и его супруги.

— Не знаю, тебе видней, — так же сухо ответил Ростислав Вадимович, и добавил, увидев, что жена опять хочет что-то сказать. — Родная, балет начинается.

Занавес был еще закрыт; оркестр заиграл увертюру. Полковник Рыцарев принадлежал к тем людям, у которых музыка вызывает отторжение на физиологическом уровне, будь то классическая симфония или модный шлягер. Музыка раздражала Ростислава Вадимовича, а мелькание десятков ног в белых чулках и трико вызывало тошноту. Все это казалось совершенно неуместным.

Ростислав Вадимович не был чувствительным человеком, скорее наоборот. Однако даже у самой черствой и непробиваемой души есть свой предел цинизма, и полковник Рыцарев был близок к этому пределу.

Еще два дня назад Ростислав Вадимович разбил в кашу затылок человека, еще два дня назад он собственными руками задушил любимую женщину. А теперь он сидел в концертном зале, полном людей, и на нем был смокинг, и по сцене прыгали балерины, и он вынужден был слушать эту дурацкую музыку и смотреть на девок в колготках и пачках.

Рыцарев сидел и внимательно смотрел на сцену. До начала операции оставалось десять минут. На душе было неспокойно, но к беспокойству примешивалась и радость — скоро! Скоро придет конец всему этому бреду. Скоро он будет сидеть на берегу моря, смотреть, как пенные волны ласкают песок, и знать, что никто в мире больше не сможет помешать ему смотреть на эти волны, на безупречно ровную линию горизонта… И больше никаких убийств. Покой…

Рыцарев незаметно для жены посмотрел на свои руки. На мгновение ему показалось, что на ногте большого пальца правой руки запеклась кровь. Он вздрогнул, перевернул ладонь и яростно потер ногтем о брючину.

— Что случилось? — услышал он у себя над ухом тихий голос жены.

— Ничего. Смотри спектакль.

Прошло еще несколько минут. Рыцарев смачно зевнул, прикрыв рот рукой. Наклонился к жене и прошептал:

— Настена, извини, я выйду.

— Что-то не так? — мгновенно встревожившись, спросила жена.

Ростислав Вадимович поморщился: у жены была дурная привычка паниковать по любому поводу, а он терпеть этого не мог. Нервы были напряжены до предела, но Рыцарев сумел взять себя в руки.

— Нет, родная, все так, — спокойно и ласково сказал он. — Ты ведь знаешь, я не очень люблю балеты. Пойду немного посижу в буфете.

— Но буфет, наверное, закрыт.

— Ничего, для меня откроют.

— Мне это не нравится. Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет.

— Но…

— Родная, мы мешаем людям. Успокойся, я скоро вернусь.

Ростислав Вадимович встал с кресла и стал аккуратно пробираться к выходу. Выйдя из зала, он остановился и посмотрел на часы. Едва он отвел взгляд от стрелки часов, как дверь снова открылась и выпустила наружу майора Эдуарда Тихого, сотрудника шестнадцатого управления ФСБ, занимающегося электронной разведкой. Они кивнули друг другу. Тихий наклонился, чтобы зашнуровать ботинок, а Рыцарев двинулся в сторону туалета.

Туалет был пуст. Издалека доносились звуки бессмертной музыки Чайковского, от которой Рыцарева по-прежнему мутило. Он вошел во вторую слева кабинку, дважды осторожно стукнул в стену соседней кабинки. Ему ответил такой же тихий стук.

Рыцарев спустил воду, затем вышел из кабинки и подошел к умывальнику. В этот момент дверь открылась, и в туалет вошел майор Тихий. Он также подошел к умывальнику, открыл кран, смочил ладони и аккуратно пригладил черные глянцевитые волосы.

— Вторая кабинка слева, — тихо сказал ему Рыцарев. — Через пару минут.

Он закрыл кран и вышел из туалета.

Проходя мимо капельдинера театра, Рыцарев дал ему знак. В ответ тот едва заметно кивнул, так же, как это сделал несколько минут назад майор Тихий.

На следующем повороте полковник Рыцарев увидел еще одного служителя театра. И тоже сделал ему знак, получив в ответ утвердительный кивок.

В это же самое время в одном из подсобных помещений театра Александр Борисович Турецкий сказал:

— Они начали. Кирилл Васильевич, пусть ваши люди приготовятся.

Генерал Афанасьев, руководитель специального отряда ГРУ, кивнул и взялся за рацию. Выслушав ответ, генерал Афанасьев сообщил:

— Мои парни готовы. Они ждут приказа.

— Хорошо, — сказал Турецкий, повернулся к остальным коллегам и принялся тихо обсуждать с ними предстоящие действия.

Звонок телефона оторвал Турецкого от важного разговора. Он извинился перед коллегами, достал из кармана мобильник и недовольно буркнул:

— Да!

— Саша, это Ира.

— Какая Ира?

— Действительно, какая Ира?

— О, Ириш, прости! — Турецкий бросил карандаш и перехватил телефон правой рукой. — Я просто заработался.

— Это точно, — печально сказала жена. — Турецкий, я стою в прихожей одетая и обутая.

— Ты откуда-то пришла?

— Нет… Наоборот, я ухожу.

— Ясно, — сказал Турецкий. — Во сколько будешь?

— Ты даже не поинтересовался, куда я ухожу, — с упреком сказала Ирина.

— Как куда, к подруге. — Александр Борисович встал из-за стола и подошел к окну.

— К Светке, — продолжил он, понизив голос, чтобы не мешать обсуждению, которое продолжалось у него за спиной. — Ты ведь вроде собиралась… Э-э… Рассказать ей о своих родах, чтобы она не слишком пугалась. Разве не так?

— Саша, Светка уже две недели, как родила.

— Правда?.. Ну да, у меня совсем вылетело из головы!

— Скорее не влетело, — мрачно сказала Ирина. — Ладно, не хочу с тобой больше разговаривать. Я ухожу. Совсем. Дочь поживет у бабушки, пока я не устроюсь. Потом я ее заберу.

— Что за бред? — изумился Александр Борисович. — Подожди, ты что, правда? Ты не шутишь?

— Прощай.

Турецкий некоторое время держал трубку в руке, затем сунул телефон в карман, посмотрел в окно и рассеянно прошептал:

— А ведь она не шутит.

Он вернулся к столу…

После того как полковник Рыцарев дал знак капельдинерам, те направились в туалет. А еще несколько минут спустя они вышли из туалета, но уже не в своей форменной одежде, а в черных смокингах; и направились они гордой поступью не на свои служебные места, а прямо в зал.

Вскоре из туалета вышли майор Тихий и Марк Миллер, переодетые в форменную одежду капельдинеров. Миллер держал в руке кейс, Тихий — аккуратный черный чемоданчик с металлическими защелками. Выйдя из туалета, они двинулись в сторону служебного лифта. Шли они молча и уверенно. Майор Тихий бросал по сторонам быстрые взгляды, оценивая обстановку. Марк Миллер, напротив, был сосредоточен и смотрел строго вперед, словно переложил на плечи своего спутника все заботы об обеспечении собственной безопасности.

Служебного лифта они достигли без происшествий. Перед тем как сесть в кабину, майор Тихий поднял руку и нажал на маленькую кнопку на своих наручных часах.

Вскоре служебный лифт с тихим жужжанием скользнул вниз. Достигнув самого нижнего уровня, он остановился.

2

Турецкий сидел за столом и деловито хмурил брови. У стены навытяжку стоял офицер спецподразделения ГРУ с указкой в руке.

— Продолжайте, — кивнул ему Турецкий.

— Таким образом, мы продолжаем отслеживать передвижение террористов, — сказал офицер. — Под видом капельдинеров Миллер и Тихий попали в служебный лифт. Вот сюда! — Офицер ткнул указкой в уголок схемы, висящей на стене. — На нем они спустились в нижний ярус Дворца съездов. — Указка вновь проехалась по схеме. — Здесь они переоделись в специальные костюмы и вошли в тоннель, — продолжил офицер. — Насколько удалось выяснить, при себе у них имеются компьютерная система управления, воздушные фильтры и гидролокационные карты московского метрополитена. По ним они и ориентируются.

— Где они сейчас? — поинтересовался Турецкий.

Офицер нахмурился и снова ткнул указкой в карту:

— Здесь. В коллекторе. Из него они попадут в закрытую ветку метрополитена.

— А потом? — прищурился Турецкий.

— А потом им прямая дорога в секретный тоннель — и так до самого пункта назначения.

Передвигаться в полной темноте при помощи фонарика Марку Миллеру было не впервой. Перед началом операции он тщательно изучил переданные ему Айманом аль-Аделем схемы. И теперь он был уверен, что, даже если бы у него не было всех этих компьютерных «примочек», он добрался бы до пункта назначения вслепую, руководствуясь только памятью и собственным чутьем.

— Мне кажется, мы сбились с дороги, — сказал вдруг майор Тихий, таращась на тихо мерцающий дисплей монитора.

Миллер качнул головой:

— Нет. Мы идем правильно.

— Вы уверены?

— Да. Ошибка здесь. — Миллер показал пальцем на монитор. — Видите? Здесь небольшой отклонение. Я с таким уже сталкивался.

Майор Тихий облизнул пересохшие губы.

— Корректировка возможна? — тихо спросил он.

— Разумеется.

Десять секунд у Марка ушло на то, чтобы сделать корректировку; затем он всмотрелся в монитор, удовлетворенно кивнул и сказал:

— Вот как. Теперь можно двигаться дальше.

И они двинулись дальше.

Миллер шел легко и непринужденно, словно он находился не в секретном тоннеле, а в собственной квартире. Видно было, что эта работа доставляет ему настоящее удовольствие. Майору Тихому приходилось труднее: мало того, что он тащил всё оборудование, так еще и пистолет, стесненный защитным костюмом, ужасно натирал майору бедро.

— Скоро доберемся до коллектора, — сказал Миллер. — Кстати, майор, вам пистолет не мешает?

— Мешает, — ответил, обливаясь потом, майор Тихий. — Но что делать.

Миллер усмехнулся и качнул головой:

— Я вам говорил, что зря вы его с собой потащили. Здесь мы с вами в полной безопасности. А на выходе нас подстрахуют ваши коллеги.

— На коллег надейся, а сам не плошай, — сухо отозвался майор Тихий. — А в полную безопасность я не верю.

— Мрачный у вас взгляд на жизнь, — сказал Миллер.

— Какой есть, — в тон ему ответил майор.

Миллер остановился:

— По моим расчетам, коллектор совсем рядом. Давайте сверимся со спутниковым навигатором…

3

На первый взгляд операция началась нормально. Два служащих театра, подкупленные Альхаровым, благополучно поменялись с Миллером и Тихим одеждой и заняли их места в зрительном зале. Вскоре после начала операции на запястье у майора Рыцарева тихо пискнули часы. Это был сигнал от майора Тихого, означающий, что он и Миллер благополучно добрались до служебного лифта. И вот тут неизвестно почему душу Рыцарева охватили сомнения. Он не знал их точной причины — роль играли тонкие нюансы: и слишком отвлеченные и незаинтересованные взгляды служителей театра, и знакомое выражение на незнакомых лицах некоторых зрителей (у Рыцарева и его коллег-оперативников бывало такое же выражение лиц, когда они участвовали в важных операциях), и многое другое.

Стараясь не обращать внимания на музыку и балерин, Ростислав Вадимович стал анализировать факты и конкретизировать ощущения. И вот тогда он забеспокоился по-настоящему.

Рыцарев стал бросать по сторонам незаметные и быстрые взгляды, стараясь определить, где затаились враги и с какой стороны ему ждать неприятностей. Никто из соседей-зрителей не заметил ни этих взглядов, ни беспокойства, которое овладело Рыцаревым; но жена, Анастасия Васильевна, с которой Рыцарев прожил много лет, сразу обратила внимание на его суетливую тревогу. Она наклонилась к уху мужа и тихо спросила:

— Ростик, что случилось?

— Ничего, — быстро ответил Ростислав Вадимович.

Но чутье, на беду, у Анастасии Васильевны было не хуже, чем у ее мужа.

— Не ври мне, — тревожно проговорила она. — Я ведь вижу, что-то не так.

— Черт, да все в порядке! — сердито воскликнул Рыцарев и тут же пожалел об этом, поскольку своим громким голосом привлек внимание зрителей с соседних кресел, которые тут же завертели головами, определяя источник шума. Женщина с переднего кресла обернулась и бросила на Ростислава Вадимовича сердитый взгляд.

Анастасия Васильевна пугливо вздрогнула и выпрямилась, а Рыцарев натянуто улыбнулся женщине с переднего ряда и, превозмогая отвращение, прошептал:

— Извините.

Если для Марка Миллера передвигаться под землей было делом привычным и азартным, то майор Тихий не испытывал от этого приключения никакого удовольствия. Кожа под защитным костюмом зудела от пота, под ногами чавкало, на голову то и дело стекали ручейки грунтовой воды. Кроме того, его ни на миг не покидало ощущение, что земля может обрушиться и похоронить их под собой, хотя майор знал, что тоннель абсолютно надежен.

Наконец Миллер остановился, сверился с «навигатором».

— Мы на месте, — облегченно произнес он. — Дайте мне фонарь, майор.

Майор Тихий передал спецу фонарь, и тот стал тщательно осматривать коммуникационный узел, к которому они пришли.

— Well… — бормотал Миллер. — Very well… — Он покосился на майора Тихого, лукаво улыбнулся и сказал по-русски: — Никогда не думал, что когда-нибудь окажусь под Кремлем. И что поможет мне в этом человек из КГБ.

— Делайте свою работу, — сухо ответил майор.

— Да, вы правы. Подайте мне инструменты. Я начинаю!

Майор Тихий раскрыл чемоданчик. Миллер продолжал изучать коммуникации. Вот луч его фонарика метнулся по темному своду тоннеля. Вот он скользнул по стене, вот спустился ниже… Снова поднялся, выхватив из мрака странную, шевельнувшуюся тень…

Все дальнейшее майор Тихий проделал автоматически, вернее даже не он, а его тренированное тело, внезапно распрямившееся, как сжатая пружина. Боковым зрением Миллер успел заметить, что в руке у Тихого зажат пистолет. Когда раздались первые выстрелы, Миллер продолжал держать в руке фонарь. Он даже не успел испугаться, так внезапно все произошло.

— На пол! — крикнул ему Тихий и пару раз пальнул в темноту.

Пистолет гулко пролаял, как разъяренный пес, и темнота ответила ему таким же гулким хриплым лаем. Что-то свистнуло у Миллера над ухом. Майор Тихий вскрикнул и стал падать… Миллер видел все словно в замедленном кино. И желтые пальцы майора, зажимающие дыру в боку, из которой толчками сочилась черная кровь. И его подкашивающиеся ноги… И его искаженное гримасой боли лицо…

Миллер выронил фонарь, но в тоннеле не стало темнее. Вспышки мощных фонарей ослепили Миллера. Он вскрикнул и зажмурил глаза.

— Руки за голову! — услышал он громкий приказ.

Повинуясь страшному голосу, Миллер быстро закинул руки за голову. Рядом что-то зашуршало. Миллер открыл глаза и увидел майора Тихого, который привстал и, упираясь левой рукой в пол, правую протягивал в сторону ослепительного света, как будто просил у него помощи. Миллер не сразу заметил пистолет, который майор сжимал в руке. Громыхнул оглушительный выстрел — и майор Тихий упал лицом в черную грязь.

4

Жена секретаря Совета безопасности Петрова, Ольга Юрьевна, имела репутацию женщины твердой и решительной. Судя по тому, что узнал о ней Рыцарев, тщательно изучив ее досье, Петрова была из тех женщин, которые в момент опасности не паникуют, а, наоборот, мобилизуют все силы на борьбу с неприятностями. На это он и рассчитывал. И еще на то, что у нее будет включен телефон. Обычно члены правительства никогда не выключали мобильные телефоны во время «протокольных» спектаклей, просто отключали звонок.

После того как Рыцарев получил на свои часы сигнал о том, что операция провалена (Майор Тихий выполнил свою работу до конца, в последний момент, повинуясь выучке и чувству долга, он сумел нажать на «тревожную кнопку»), Ростислав Вадимович больше не мешкал и не колебался.

И теперь, прислонившись к стене туалета, Ростислав Вадимович напряженно ждал. Один гудок… Другой… Третий… И наконец:

— Да.

— Алло, Ольга Юрьевна?

— Да, — тихо, почти шепотом ответила Петрова. — Извините, я сейчас не могу…

Однако Рыцарев не дал ей договорить:

— Это очень важно! Речь идет о жизни вашего мужа!

Возникла пауза. «Сейчас она смотрит на мужа», — понял Рыцарев и быстро добавил, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и веско:

— Ведите себя спокойно, иначе ваш муж может пострадать. Это не шутка и не розыгрыш. Все очень серьезно. Вы понимаете меня?

— Д-да.

Голос Петровой чуть-чуть дрогнул. «Плохой признак», — подумал Рыцарев и, не давая женщине опомниться, продолжил:

— Под креслом у вашего мужа установлена бомба. Как только он встанет с кресла, сработает детонатор и раздастся взрыв. Поэтому вы должны вести себя абсолютно спокойно, чтобы не вызвать у него никаких подозрений.

Рыцарев сглотнул слюну, вытер рукавом потный лоб и продолжил:

— Сейчас вы скажете мужу, что вам нужно в туалет, и уйдете из ложи. Покинув зал, вы направитесь к женскому туалету. Имейте в виду, я буду следить за вами. Если мне покажется, что вы ведете себя подозрительно, я тут же приведу механизм бомбы в действие. Вы все поняли?

— Да.

— Тогда действуйте.

Рыцарев отключил телефон и посмотрел на свою руку. Ладонь вспотела, пальцы дрожали.

— Спокойно, — тихо сказал себе Ростислав Вадимович, — все будет хорошо. Такой исход мы обсуждали при составлении плана.

Затем он проделал несколько дыхательных упражнений, чтобы унять сердцебиение и успокоиться.

Когда Ростислав Вадимович выходил из туалета, он выглядел бодрым и спокойным.

Завидев приближающуюся Ольгу Юрьевну, полковник Рыцарев махнул ей рукой. Она остановилась и испуганно открыла рот. Рыцарев тут же прижал палец к губам, опасаясь, что женщина вскрикнет. Ольга Юрьевна справилась с волнением и кивнула.

Она была в двух шагах от Рыцарева, когда он, стрельнув глазами по коридору, увидел, как из-за угла вывернул человек в темном костюме. Человек шел слишком уж пружинисто и непринужденно, да и выправка у него была нехарактерной для штатского. Рука незнакомца скользнула к поясу, словно он хотел поправить ремень.

Моментально поняв ситуацию, Рыцарев прыгнул к Петровой, схватил ее за плечо и резко развернул спиной к себе, прикрываясь ею, как щитом. Женщина вскрикнула. Мужчина в темном костюме молниеносным движением выхватил из-за пояса пистолет и бросился к Рыцареву. Однако Ростислав Вадимович и на этот раз оказался быстрее. Его маленький дамский вальтер ткнулся дулом Петровой в щеку.

— Стоять! — крикнул Рыцарев.

— Пожалуйста, не стреляйте! — взмолилась Ольга Юрьевна, обращаясь одновременно и к Рыцареву, и к его противнику.

Незнакомец остановился, но тут же из-за угла вынырнули еще два человека в штатском.

Свободной рукой Рыцарев схватил Петрову за шею и заорал:

— Всем стоять!

Мужчины остановились. Один из них спокойно произнес:

— Бросьте пистолет, полковник. Все кончено.

Пот заливал Рыцареву глаза, он вытер рукавом пиджака мокрый лоб и усмехнулся:

— Нет. Это вы бросьте оружие. Бросьте, я сказал! Все!

«Спокойный» сделал было движение по направлению к Рыцареву, но Ростислав Вадимович сдавил шею своей жертвы так, что она вскрикнула. Затем приставил пистолет к ее виску и спросил:

— Хотите, чтобы я продырявил ей башку?!

— Бросьте, — тихо приказал коллегам «спокойный», и спецназовцы — в этом Рыцарев уже не сомневался — подчинились его приказу.

Пистолеты с глухим стуком попадали на мраморный пол.

— А теперь отойдите назад! — крикнул им Рыцарев.

Мужчины сделали шаг назад.

— Еще на три шага! — приказал Рыцарев.

Они молча подчинились. Рыцарев, продолжая прикрываться женщиной, двинулся к ним. Поравнявшись с брошенным оружием, он осторожно наклонился, поднял с пола пистолеты и распихал их по карманам.

— Ростислав Вадимович, не усугубляйте свое положение, — сказал ему «спокойный».

— Положение? — Рыцарев усмехнулся: — Да что ты знаешь о моем положении, щенок?!

— Бросьте, полковник. Для вас еще не все потеряно. — Должно быть, «спокойный» слишком верил в силу своего взгляда, потому что он вдруг пристально уставился на Рыцарева и повелительно-спокойно произнес: — Отпустите женщину и отдайте мне ваш пистолет.

— Ну все, парень! — рявкнул Рыцарев. — Ей крышка!

Он вдавил ствол Петровой в висок. И вдруг она закричала:

— Пожалуйста! Умоляю вас, делайте все, что он говорит! Под креслом у моего мужа бомба! Она сработает, как только он встанет! Передайте ему, чтобы он оставался на месте! Во что бы то ни стало!

Мужчины нерешительно переглянулись.

— Все слышали? — спросил их Рыцарев. — А теперь прочь с дороги!

5

Несмотря на суету вокруг него, Турецкий был деловит и собран. Подбежавшему оперативнику он сделал знак, чтобы тот пошел рядом с ним. И тот стал докладывать на ходу:

— Рыцарев только что заперся в кабинете директора Кремлевского дворца. Он по-прежнему удерживает в заложницах женщину. Мы вынуждены были отступить.

— Он выдвинул какие-нибудь требования? — быстро спросил Турецкий.

— Да. Он требует дать ему беспрепятственно выехать с территории Кремля.

— Это все?

— Пока да, — кивнул оперативник. — Остальные требования он выдвинет потом.

Александр Борисович ускорил шаг. Спросил:

— Что у него с оружием?

— Шестизарядный вальтер, — сообщил оперативник. — И три «макарова» с полным боекомплектом, которые он забрал у парней из ГРУ.

— Черт… — Над переносицей у Турецкого обозначилась глубокая жесткая складка. — Нельзя его с этим арсеналом выпускать на улицу. Он полгорода может положить.

— Верно, может.

Турецкий и оперативник подошли к директорскому кабинету. Здесь было пять или шесть спецназовцев в штатском и трое — в касках и бронежилетах. Все они были вооружены. Александр Борисович сделал им знак рукой, встал сбоку от двери и громко сказал:

— Ростислав Вадимович, советую вам выйти из кабинета без оружия и с поднятыми руками!

— Кто говорит? — послышалось из-за двери.

— Старший следователь Генеральной прокуратуры Александр Борисович Турецкий.

— Турецкий? — Пауза. — Я слышал эту фамилию. Вы руководите операцией по захвату?

— Да!

— Значит, мои требования вам известны. Я даю вам двадцать минут на их выполнение. Если мои требования не будут выполнены, через двадцать минут я застрелю женщину.

В глазах Турецкого замерцал холодный огонек.

— Ольга Юрьевна, с вами все в порядке? — громко спросил он.

— Со мной — да! — ответила женщина. — Что с моим мужем?

— Он в порядке. Никакой бомбы под его креслом не обнаружено. Через пару минут он будет здесь. Полковник, слышите меня?

— Да.

— Не делайте глупостей! Двадцать минут — это мало, вы сами это понимаете. В театре переполох. Мне может понадобиться гораздо больше времени.

— У вас его нет, — ответил Рыцарев. — Двадцать минут! И больше никаких переговоров! Время пошло!

Александр Борисович отошел от двери, на ходу доставая из кармана сигареты.

— Турецкий! — услышал он у себя за спиной.

Александр Борисович оглянулся. К нему быстрыми, нервными шагами приближался секретарь Совета безопасности Петров.

— Турецкий, где она?!

— Виктор Игоревич… — спокойно начал Турецкий.

— Я спрашиваю, где моя жена?

Александр Борисович кивнул на дверь. Петров устремился туда. Он встал прямо перед дверью. Один из спецназовцев попытался ему воспрепятствовать, но он отшвырнул его руку.

— Рыцарев, вы слышите меня?

— Виктор, я… — вскрикнула было из-за двери Ольга Юрьевна, но крик тут же оборвался. По всей видимости, Рыцарев заткнул ей рот.

— Рыцарев, слушай меня внимательно: если с головы моей жены упадет хоть один волос, я… — Петров захлебнулся собственной яростью.

Пока он говорил, Турецкий закурил сигарету и, наморщив лоб, погрузился в размышление. Через полминуты лоб его снова разгладился, он вынул изо рта сигарету и затушил ее в опустевшей пачке. Потом подошел к Петрову, положил ему руку на плечо и тихо сказал:

— Отойдем к окну.

Виктор Игоревич, сникший, с выцветшим лицом и посеревшими губами, послушно пошел за Турецким. Они подошли к окну.

— У меня есть идея, — сказал Петрову Турецкий. — Помните недавнее выступление генпрокурора в парламенте? Он сказал одну странную — по крайней мере для меня — вещь. А именно, что в России на законодательном уровне возможно введение такой меры, как контрзахват заложников из числа родственников террористов. Тогда мне это заявление показалось полной дикостью. Впрочем, как и сейчас. Однако…

Разговор Турецкого и Петрова продолжался не больше минуты, после чего Александр Борисович взял у одного из оперативников рацию и зашел с ней за угол.

Жена Рыцарева, Анастасия Васильевна, была женщиной крупной и дородной. Несмотря на полноту, она была очень привлекательной, даже красивой; а в ее изумрудных глазах с длинными темными ресницами было что-то, что делало ее хрупкой и ранимой. Такую женщину хочется защищать, даже не будучи ее мужем.

Александр Борисович вздохнул и сказал:

— Гражданка Рыцарева, ваш муж — убийца и террорист. Он заперся в кабинете с заложницей. Через десять минут он ее застрелит.

Анастасия Васильевна побледнела. Ее пухлые губы задрожали, как у ребенка, который вот-вот заплачет.

— Что… Что я должна сделать? — пролепетала она полным ужаса голосом.

— Анастасия Васильевна, постарайтесь уговорить мужа выйти. В противном случае мы захватим кабинет силой. Ваш муж при этом, скорее всего, будет убит.

Женщина пошатнулась, и Турецкий поддержал ее за локоть.

— Хо… рошо, — тихо сказала она. — Куда мне идти?

— Это здесь, за углом.

Они медленно двинулись по коридору. Александр Борисович по-прежнему поддерживал женщину за локоть, глядя на нее с тревогой, поскольку сознавал, что она в шоке и может потерять сознание в любой момент.

Возле окна нервно курил секретарь Совета безопасности. Его лицо было бледным, осунувшимся и растерянным, в глазах застыла пустота. Увидев Турецкого, он дернулся навстречу, но Турецкий знаками приказал ему оставаться на месте, а затем подвел Анастасию Васильевну к директорскому кабинету.

— Полковник! — крикнул Турецкий. — Здесь ваша жена. Она хочет поговорить с вами!

За дверью послышался шорох, но Рыцарев ничего не ответил.

— Говорите, — приказал Анастасии Васильевне Турецкий.

— Ростик… — слабо пролепетала женщина. — Ростик, ты слышишь меня?

И вновь за дверью раздался неясный шорох, но Рыцарев продолжал молчать.

— Ростик, это Настя… Ростик, поговори со мной.

И вновь ответом ей была тишина. Секретарь Совбеза, не выдержав напряжения, сделал движение по направлению к двери, но Турецкий взмахнул рукой и сделал такое зверское лицо, что Петров замер на месте.

— Скажите ему, что любите его, что не сможете без него жить. И чтобы отпустил заложницу, — зашептал Турецкий на ухо женщине.

— Ростик, я прошу тебя… отпусти эту женщину! — повысила голос Анастасия Васильевна. — Она ни в чем не виновата!

Турецкий видел, что Рыцарева с трудом сдерживает рыдание. Ресницы ее подрагивали, губы тряслись. Она медленно подняла руку и приложила ладонь к двери.

— Ростик, не делай ей больно, — сказала она, нежно поглаживая ладонью дверь, словно это была щека ее мужа. — Прошу тебя.

Голос женщины сорвался, из глаз потекли слезы. Турецкий понял, что пора действовать.

— Все! — рявкнул он так, что вздрогнули даже спецназовцы. — Хватит разговоров! Капитан, уведите задержанную!

— Куда ее, Александр Борисович? — спросил капитан, ничем не выдавая своего удивления.

— В СИЗО! Я подозреваю ее в пособничестве террористам, ясно?

Анастасия Васильевна вскинула ладони к лицу и зарыдала в голос.

— Не трогайте ее! — закричал из-за двери Рыцарев. — Слышите, сволочи! Уберите от нее свои поганые руки!

Турецкий холодно усмехнулся:

— Слышим, слышим. Капитан, поместите задержанную в камеру к уголовницам, и пусть они научат ее жизни. Мы не церемонимся с террористами.

— Вы не смеете! — взревел из-за двери Рыцарев.

— Смеем, — жестко и холодно произнес Александр Борисович. — Вы все равно не доберетесь до аэропорта. Ваша квартира будет конфискована. Банковские счета вашей жены будут заморожены. Даже если ваша жена избежит уголовного наказания или получит условный срок, она пойдет по миру с волчьим билетом. Ее не примут на работу даже посудомойкой.

— Чушь!

— Нет, не чушь. Вы знаете полномочия Генпрокуратуры. Помимо этого я воспользуюсь своими личными связями. Клянусь, я сделаю это.

Повисла пауза. Молчал Турецкий, молчал Рыцарев, молчали спецназовцы и секретарь Совбеза, в тишине раздавалось лишь тихое всхлипывание Анастасии Васильевны. Наконец Рыцарев подал голос.

— А если я выйду? — спросил он. — Вы не тронете ее?

— Нет, — веско ответил Турецкий.

— Обещаете?

— Обещаю.

За дверью послышался шорох.

— Хорошо, я выйду, — снова заговорил Рыцарев. — Но сначала я доделаю кое-какую работу.

Турецкий нахмурился:

— Рыцарев, я…

Послышался резкий, глухой звук — словно кто-то уронил на пол тяжелую книгу.

— Ломайте дверь! — крикнул Турецкий.

Спецназовцы бросились к двери, в пару секунд высадили ее и ворвались в кабинет.

Их взорам предстала жуткая картина. Ольга Юрьевна, бледная, трясущаяся, сидела на полу и полными ужаса глазами смотрела на корчившееся у нее в ногах тело. Полковник Рыцарев лежал на спине, ворот его белоснежной рубашки был залит кровью. Маленький шестизарядный вальтер валялся возле закинутой вверх руки. Из пробитого выстрелом виска сочилась кровь. Ноги полковника еще подергивались, но глаза уже остекленели. Через несколько секунд агония кончилась, и он затих.

6

Группа спецназовцев под руководством Виктора Солонина действовала быстро и решительно. Первый боевик, карауливший подходы к Рублевскому водохранилищу, упал на землю в тот самый момент, когда майор Тихий и Марк Миллер достигли коллектора. Сбитый с ног боевик попытался закричать, но черная перчатка плотно легла ему на рот. Сильные пальцы спецназовца сдавили ему сонную артерию. Боевик пару раз дернулся и затих.

В тридцати метрах от него еще один боевик ткнулся лицом во влажную землю, не успев даже понять, что с ним случилось. Он, так же как и первый, не издал ни звука.

Однако звериное нутро третьего часового, Хасана Байсугурова, почуяло опасность. В тихих синих сумерках, покрывших окрестности водохранилища, пистолетный выстрел рявкнул гулко и раскатисто. И вслед за тем безмолвный сумрак берега прорезала автоматная трескотня.

Апти Вашаев вскинул автомат и выпустил короткую очередь по черной фигуре спецназовца, выросшей перед ним словно бы из-под земли. Но уже в следующую секунду тяжелый приклад оперативника Ахмеда Бероева опустился ему на затылок. Апти крутанулся на месте, брызнув ошметками грязи из-под армейских ботинок, и повалился на колючий куст, царапая себе лицо и руки.

Ахмед Бероев — человек со шрамом на шее — почувствовал, как жаркая волна обожгла ему плечо. Он прыгнул на землю и замер, сжимая пальцами раненую руку. Погибнуть от пули коллеги-спецназовца не входило в планы Ахмеда.

Неподалеку от него Руслан Гатиев, укрывшись за деревом, отстреливался от спецназовцев. Поняв, что операция провалилась, он попытался добраться до машины, однако путь к спасению был отрезан. И теперь Гатиев палил по врагу, намереваясь дорого продать свою жизнь. Он бил на вспышки выстрелов, глухо рыча и сплевывая кровь, стекавшую ему в рот из разорванной щеки.

В отличие от Гатиева, неуловимый террорист Айман аль-Адель сумел добежать до машины. Он был цел и невредим, но душу знаменитого террориста объяла паника, а его сердце готово было вырваться из груди. Прерывисто дыша, Айман схватился за ручку дверцы, но дернуть ее не успел. Крепкий кулак Виктора Солонина с сухим хрустом врезался ему в лицо. Террорист взвизгнул от боли, отшатнулся и вскинул было руку с зажатым в ней пистолетом, но следующий удар свалил его с ног, а два других крепко припечатали к земле.

— Это тебе за Галю, сволочь, — услышал террорист жаркий шепот майора Солонина. — А это — лично от меня!

Перед глазами у террориста вспыхнуло и погасло. Он погрузился во мрак.

Еще пять минут продолжалась стрельба, а затем все было кончено.

7

За окном вечерело. С неба большими мягкими хлопьями падал снег — первый снег в этом ноябре. В комнате царил полумрак. Красные декоративные огни электрического камина бросали на стену розоватые отблески, рождая ощущение тепла и уюта.

— Красиво, — тихо сказал Александр Борисович, стоя у окна с дымящейся сигаретой в пальцах и глядя на медленно падающие хлопья. — И в кино не надо ходить.

— С каких пор ты стал таким романтиком? — весело спросил Вячеслав Иванович Грязнов, сидевший в кресле с бокалом коньяка в руке.

Турецкий отвернулся от окна:

— Я всегда им был, только вам не признавался.

— И не надо было признаваться, — кивнул расположившийся в другом кресле Меркулов. — Мы ведь сыщики и видим людей насквозь, от нас правду не скроешь. Не удивлюсь, если у тебя под подушкой спрятана тетрадка со стихами.

— Издевайтесь, издевайтесь, — с насмешливым упреком сказал Турецкий. — Поэта каждый обидеть может, ведь у него душа ранимая. А вот налить коньячку для вдохновения…

— За этим не заржавеет! — заверил его Грязнов и взял со стола бутылку. — Подставляйте бокал, «Александр Сергеевич». Вас ведь теперь, кажется, так зовут? Константин Дмитриевич, допивай, ждать не будем!

Турецкий вернулся в свое кресло, затушил сигарету. Грязнов разлил коньяк по бокалам.

— Как там дела у Солонина? — спросил Александр Борисович.

— Поправляется, — просто ответил Грязнов. — Рука уже начала действовать. Хорошо, что пуля угодила в левую. Витька и так-то расстроен, а если бы в правую, то вообще… — Грязнов вздохнул и покачал головой, давая коллегам осознать всю серьезность Витькиного положения. Затем улыбнулся и сказал повеселевшим голосом:

— Так, а я для кого вообще налил, а? Ну-ка хватайте бокалы!

Мужчины взяли свои бокалы. Вячеслав Иванович сказал:

— Вы знаете, я торжественных тостов произносить не умею, но… Давайте-ка выпьем за Витю Солонина и его парней!

Коллеги чокнулись и отпили из бокалов. Грязнов потянулся за лимоном, а Константин Дмитриевич посмотрел на Турецкого и спросил:

— Как у тебя с Ириной, Сань?

— Нормально, — усмехнувшись, ответил Александр Борисович. — У меня нормально, у нее тоже нормально. У нас у обоих все нормально, только по отдельности.

— Знакомая ситуация, — заметил на это Грязнов. — Кстати, Галя Романова просила передать тебе привет.

— Как у нее дела?

Вячеслав Иванович кивнул:

— Лучше. Раны затягиваются, да и кашель уже не душит. Поправляется, в общем. Врачи говорят, еще дней десять, и будет как новенькая.

— Ты смотри, береги ее, — назидательно сказал Александр Борисович. — Таких, как она, десять человек на весь земной шар.

— Это верно, — кивнул Вячеслав Иванович. — Если бы не она, мы могли бы все упустить.

Из прихожей донеслись мелодичные рулады электрического звонка. Александр Борисович поставил бокал на стол.

— Кто бы это мог быть? — удивленно проговорил он. — Так поздно. — Щеки «важняка» порозовели, на лице отразилось волнение.

Звонок повторился.

— Лучший способ узнать — это открыть дверь, — резонно заметил Меркулов.

Турецкий с деланным безразличием поднялся с кресла и вразвалочку направился в прихожую. Меркулов и Грязнов проводили его насмешливыми взглядами. Потом переглянулись и навострили уши.

Щелкнул замок, и дверь открылась. Услышав тихий женский голос, Меркулов улыбнулся и сказал:

— Ну что, Вячеслав Иваныч, по-моему, нам пора отчаливать, а?

— Да, — согласился Грязнов. — Теперь мы здесь явно лишние. Хлопнем по рюмочке перед уходом?

— Можно, — кивнул Меркулов.

И Вячеслав Иванович снова взялся за бутылку.

Эпилог

Александр Борисович обвел взглядом лица своих слушателей, невольно задержавшись на лице президента — тот слушал внимательно, делая пометки в маленьком блокнотике с золотым обрезом, — и продолжил доклад:

— Таким образом, Международный террористический интернационал, точнее, его «Русская бригада», решил установить под Кремлем высокотехнологическую систему подслушивания, чтобы следить за властями России. Прежде всего следить за президентом страны и Советом безопасности. Террористам стало известно о том, что у вас, Вадим Вадимович, была четкая договоренность на этот счет с председателем Организации Объединенных Наций и с переизбранным президентом США…

Президент кивнул, и Турецкий продолжил:

— Свою операцию террористы готовили долго. Для этого в Москву прибыл известный лидер террора Айман аль-Адель. Он привез с собой высококвалифицированных специалистов по подключению к подземным средствам коммуникации. Главным из них был Марк Миллер. В Москве Айману и Миллеру оказывали содействие сотрудники ФСБ во главе с полковником Рыцаревым и сотрудники МВД во главе с полковником Прохоренко. Боевой группой чеченцев командовал руководитель службы безопасности банка «Омега» Руслан Гатиев.

— Чтобы осуществить такую операцию, нужны немалые средства, — заметил президент.

Турецкий кивнул:

— Так точно. Деньгами бандитов ссужал бизнесмен Копылов. А тот, в свою очередь, получил огромную сумму от арабского миллиардера Халида аль-Аделя. Передавал деньги боевикам бывший полковник ФСБ Владлен Альхаров…

При каждом напоминании о продажности сотрудников ФСБ — бывших или нынешних — по лицу президента пробегала тень. Турецкий ясно это видел, но утаивать правду не собирался. Закончив свой рассказ об операции во Дворце съездов, он перешел ко второму плану террористов.

— Наряду с подключением к кремлевскому кабелю террористы планировали отравить московский водопровод. У преступников были специальные яды, доставленные из-за границы. Этой операцией руководил непосредственно Руслан Гатиев. Его сподвижниками были известные боевики: Хасан Асланбеков, Апти Вашаев и Хасан Байсугуров. В террористической операции участвовали и несколько служащих «Мосводоканала», подкупленные Альхаровым…

Историю об отравлении водопровода президент слушал с живым интересом. Турецкий поведал ему обо всех нюансах и закончил:

— Таким образом, зная точное расположение террористов, спецназовцы ГРУ, руководимые майором Солониным, предотвратили теракт. В результате операции три боевика убиты. Глава террористической организации Айман аль-Адель лежит в тюремном госпитале — при захвате ребята из ГРУ сильно его помяли, но он уже начал давать показания. Все члены «Русской бригады» арестованы. Сейчас с ними работают.

— Каковы наши потери? — быстро спросил президент.

— Два оперативника получили легкие ранения. Ранен и майор Солонин. В руку.

— Сильно? — участливо спросил президент.

— Кость не задета. Выздоравливает.

Президент улыбнулся:

— Ну, слава богу. Как у вас с доказательной базой, Александр Борисович?

— Все члены «Русской бригады» дают показания, — ответил Турецкий. — Так что никаких проблем с этим у нас нет.

Президент встал со стула и подошел к Турецкому.

— Александр Борисович, все участники операции будут отмечены. А вас я поздравляю особо! — Президент улыбнулся и протянул ему руку. — Я бы подарил вам часы, но такой подарок я вам уже, кажется, делал.

— Лишние часы в хозяйстве никогда не помешают, — пошутил в ответ Турецкий, пожимая сухую ладонь президента. Усмехнулся и добавил: — Особенно если они женские.

— Женские? — вскинул брови президент. — А, понимаю. — Он кивнул. — Я тоже постоянно ломаю голову над тем, что дарить супруге. Думаю, на этот раз вам ломать голову не придется. Я об этом позабочусь!

Content

Фридрих Незнанский
Объект закрытого доступа

Глава первая Четверо

1

2

3

4

Глава вторая Начало

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава третья Операция продолжается

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава четвертая Две девушки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава пятая Логово

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава шестая Бешеные псы

1

2

3

4

5

6

7

Глава седьмая Конец «Русской бригады»

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог