Фридрих Евсеевич Незнанский

Расчет пулей

Глава 1 Помолвка

Все складывалось на редкость счастливо. Пока машина мчалась вдоль Садового кольца, Влад Пухальский всерьез думал о том, что удача идет к нему в руки не случайно, как некоторым другим, а вполне закономерно. Он заслуживал ее тем, что с рождения был хорош, умен и расчетлив.

Оттого весь мир создан как бы для него. Марина прижимается легким плечом — для него. С большой стены смотрят физиономии популярных артистов, предлагающих натяжные потолки, — ему интересно! Летящая дорожка рекламных огней радует его взор. А сидящая у дороги нищенка с трясущимися руками как бы показывает ему весь мир в гигантском разломе — с вершиной и пропастью. В этом мире он с рождения занял определенное место. И если переделать к лучшему мир он не может, то свое выгодное положение должен осознавать и использовать на все сто.

Марина сдалась наконец после двух недель осады. Вот она рядом. А разыгрывала девичьи капризы с таким искусством, что он чуть было не поверил. Но это понимание пришло позднее, когда уже в памяти всплывала ослепительно прекрасная обнаженная фигура. У этой юной хрупкой девочки оказались прекрасно сформированные бедра зрелой женщины, приготовленной самой природой к продолжению рода. Вот только голова была устроена по-другому и нацелена исключительно на праздник и удовольствия. Впрочем, в этом они с Владом Пухальским были единодушны. И он, клятвенно заверив ее в стремлении жениться как можно скорее, теперь лениво обдумывал пути отхода. Зачем себе портить праздник? Марина и так принадлежит ему. И пока женитьба не связала по рукам и ногам, у него никаких обязательств — одни права. Под тихую мелодию, доносившуюся из приемника мчавшегося автомобиля, они в нежном порыве сплели пальцы, и Влад вдруг обнаружил, что его рука в запястье тоньше, чем у Марины. Да и вся она не такая уж хрупкая. И вчера проявила себя умной и зрелой, когда, устав от сопротивления, вдруг произнесла будничным тоном:

— Ну ладно! Пойдем…

У него почему-то сразу пропало желание, и он выглядел не самым лучшим образом. Ему даже показалось позднее, что она изображала любовь и удовлетворение от близости. Но женщины в любовных играх искусные актрисы. Однажды уяснив это обстоятельство, он не слишком занимал себя подобными вопросами. А одной из подружек, которая жаждала продолжения любовной игры, ответил спокойно:

— Я свое дело сделал. Теперь делай ты свое.

Он знал, что Марина влюблена в него без памяти, и никакие силы не могли изменить этого положения. Он и сам за ней охотился долго и настойчиво. И дело заключалось даже не столько в хороших внешних данных очередной приятельницы, но и в прямом расчете. Ее отец был начальником Научно-исследовательского института криминологии, изучавшего, по словам Марины, причины возникновения и роста преступности. А все связанное с криминалом, как полагал Влад, должно было обязательно иметь отношение к «кормушке». Марина же была единственной дочерью этого куркуля. Тут следовало хорошенько поразмыслить.

Отец Влада тоже был при деньгах, хотя занимался неизвестно чем. И держал сына на расстоянии от своих занятий, снабжал только деньгами, но в дела не пускал. Он выглядел всегда жалким, тощим человечком. В сознании же Влада Пухальского прочный официальный статус всегда очень много значил.

Машину занесло на повороте, и Марина прижалась к Владу. По его расчетам, это была десятая в его жизни звезда, но самая яркая. Они договорились о помолвке, и это событие, безусловно, следовало отметить.

Влад мысленно подбирал подобающий такому случаю ресторан. Наконец выбрал увеселительное заведение недалеко от Кольцевой дороги, где бывал однажды. Он еще не сказал Марине о своем решении. По пути она хотела заехать домой, чтобы представить Влада отцу, а главное — взять еще денег и чувствовать себя полностью независимой, как она любила.

Против этого Влад Пухальский никогда не возражал. Более того — поддерживал.

Не без интереса вступил Влад в квартиру Марины Викуловой, примериваясь к тому, что со временем может стать ее владельцем.

Домик был из тех, которые строились недавно, но современный дизайн его не успел коснуться. Подъезд убран небрежно, на скорую руку. Вестибюль с дежурным охранником показался унылым, как и сам дежурный. Почтовые ящики, домофон — старой конструкции, такой же, как в исчезающих пятиэтажках. Из двух лифтов работает один. Обычная российская действительность. Но все-таки не надо подниматься пешком на девятый этаж. А если бы на шестнадцатый?

Влад уже представлял себе планировку и не ошибся. Небольшой холл, тесная кухня. Комнаты, правда, изолированные. Владелец криминальных тайн мог бы, по мнению Влада, подобрать себе жилье и побогаче. Пройдясь по комнатам, Влад скептически отметил, что у него в квартире прихожая гораздо шире. И комнаты просторнее. И люстра, не в пример ученому-криминологу, из чистого хрусталя.

Самого Викулова не было.

Большой портрет отца Марины на стене сразил Влада. Квадратное лицо с бульдожьими скулами, напряженный взгляд, точно Викулов шел на съемку с пространным рассказом об организованной преступности, о бесконечных преступных цепочках, которые скрупулезно исследует вверенный ему институт. И хозяин для большей убедительности стискивал зубы, чтобы не разразиться криком: «Ну я вам еще покажу!»

Заметив ироничный взгляд гостя, Марина с улыбкой пояснила, что портрет заказывали специально, так как у папы грядет юбилей. Она обдумывает, какой сделать подарок, и приглашает Влада принять участие. А значит, как понял Влад, приглашает на юбилей. Да иначе, по его теперешнему положению, и быть не могло.

С некоторой завистью Влад подумал, какой правильной и обеспеченной жизнью жила в этом доме Марина, окруженная родительской лаской и любовью, приученная, очевидно, ощущать себя самой лучшей, самой счастливой и красивой. Влад до этих вещей додумывался сам. В своем доме он всегда ощущал себя одиноким и непонятым. Мать вообразила, что власть над сыном дана ей природой, если уж ничего другого не отпущено, поэтому была строга, непререкаема. И когда, особенно в младшем возрасте, Влад пытался настоять на своем, в глазах матери замечал холодное бешенство, точно она была не обыкновенной почтовой служащей, а египетской царицей, способной движением пальца послать ослушника на казнь. Это ощущение постоянно совершаемой казни Влад запомнил навсегда. И кто его после этого мог упрекнуть в холодности и злости?

А у Марины все было по-другому. В ее спальне, куда Влад еще раз заглянул перед отходом, все говорило о родительской заботе и любви, дышало порядком, к которому ее приучили и к которому она привыкла. Красивая, аккуратно заправленная кровать, чистые голубые шторки, школьный глобус на столе, удобное кресло и романтичная картинка в рамке на стене — белопарусная яхта на лазурной морской волне. Конечно, в отцовский юбилей она первая с радостью обнимет и поздравит его с благодарностью за всю ту заботу, которой он окружил ее.

Почему-то от этих мыслей Владу сделалось кисло, и в душе ворохнулась зависть, точно Марина была виновата в том, что он не мог вернуться в прошлое и заново прожить испорченное детство.

— Поехали! — раздраженно и жестко произнес он.

В «жигуленке», который они перехватили у дома, завистливые мысли у Влада постепенно улеглись, а верней, улетучились. Он посвятил Марину в свои планы — отметить помолвку в ресторане. И Марина благодарно прижалась к нему.

Увеселительное заведение, к которому они подкатили, пользовалось определенной известностью. В зале царил полумрак. А на освещенной сцене давались представления. В прошлый раз, когда Влад завалился сюда с шумной компанией, такая же темноволосая девушка, как Марина, демонстрировала стриптиз. Сейчас зрелище обещало быть покруче. Оттого и народу в темном зале прибавилось.

Марина с нескрываемым интересом огляделась. Ей понравился и ресторан, и столик, который был достаточно затемнен и укрыт за колоннами и в то же время близок к сцене. Влад заказал напитки и закуску, они даже успели выпить за помолвку, когда на сцену вышли две молодые женщины — блондинка и брюнетка.

— Обе крашеные, — сказала Марина.

На руках у молодых женщин были перчатки, предназначенные для поединка.

— Они что, будут драться? — спросила Марина. — Это ужасно.

— Если им так хочется, — с деланым равнодушием заметил Влад, хотя глаза его заблестели. В нем проснулся интерес.

Кроме купальников, на женщинах ничего не было. Брюнетка оказалась высокой и костлявой. Вид у нее был суровый, мрачный, настоящая гладиаторша. Зато блондиночка своей ладной фигуркой и веселым нравом притягивала как магнитом взгляды мужчин.

— Неужели тебе их не жаль? — спросила Марина. — Какая дикость.

— А ты посмотри вокруг. Люди приготовились. Им интересно, — констатировал Влад. — Вы сами долго боролись за равноправие. Вот и доборолись.

— Ничего мы не боролись. Нам навязывали это равноправие. Чтобы женщины, как слоны, таскали тяжелые шпалы на железных дорогах, стояли у станков до одурения.

— Слоны у станков не стоят, — с иронией заметил Влад.

— Ладно, не придирайся. А на войне сколько женщин было? Стыдоба! Раньше на Руси такого не допускали. У женщины было всегда главное предназначение, и оно труднее всех мужских забот. Рожать и растить детей. А с вашим равноправием женщины разучиваются это делать. Раньше-то в семьях редко было меньше трех детей. А сейчас одного бы ребенка дотянуть, и то ладно.

— А ты сколько хочешь? — скосил глаза Влад.

Женщины на сцене между тем разошлись в разные стороны. И какой-то вспотевший тип с усиками ударил в медную тарелку — сигнал к бою.

Блондинка смело бросилась вперед и заколошматила маленькими руками по плоской груди брюнетки, не дотягиваясь до лица. Потом получила сдачи и откатилась. Схватка выровнялась, женщины ходили друг перед дружкой, как рассерженные куры. Блондинка молотила много, но безрезультатно. А после резких чувствительных ударов брюнетки каждый раз отскакивала назад.

Но удары, как заметил Влад, были не самой главной целью. Каждый раз, пытаясь нанести удар, женщины как бы случайно срывали друг с друга клочки одежды, едва прикрывающей тела — бюстгальтеры и трусики. Очевидно, юные гладиаторши стремились не измолотить одна другую, а раздеть ее на глазах у публики. Блондинка первая сорвала лифчик с высокой гладиаторши, обнажив тощие болтающиеся груди. Затем последовала серия удач у брюнетки. Она не только заставила кубарем катиться свою занозистую противницу, но и сорвала наконец с нее бюстгальтер, обнажив маленькую прелестную грудь.

Красивый ротик блондинки стал еще ярче, и Влад понял, что у нее разбита губа. Затем ловким движением высокая брюнетка зацепила пальцем трусы, и две тонкие голубые полоски разлетелись в разные стороны. Некоторое время блондинка сражалась совершенно обнаженная. И у мужчин, сидевших в зале, затуманились глаза и свело скулы. Наконец ловким движением высокая гладиаторша опрокинула свою соперницу, и блондинка, раскинув ноги, перекувырнулась через голову.

У Влада екнуло сердце. Он подумал, что молодая женщина свалилась в беспамятстве, но скоро понял, что это вовсе не нокаут, а ловко отработанный трюк, вызвавший у наблюдающей публики сильное потрясение. Обнаженная блондинка как ни в чем не бывало быстро поднялась. И хотя победительницей объявили высокую чернавку, беленькая пухляшка вновь сияла, не сомневаясь в ошеломляющем успехе своего выступления.

У Влада пересохло горло. В таком же состоянии находилось большинство посетителей. Впрочем, за соседним столиком собрались бритоголовые крутые парни, которым это зрелище, по всей видимости, было не в новинку. А их плечистый предводитель, которому на вид было лет сорок, вовсе не смотрел на сцену, а все глаза проглядел, изучая вольно откинувшуюся в кресле Марину.

На сцене стали выступать полуобнаженные стриптизерши. Но после сражения юных гладиаторш это зрелище показалось пресыщенной публике пресноватым, малоубедительным. Гости за столиками вернулись к вину и закускам. И тут наконец Влад заметил жадный взгляд мужчины, устремленный на Марину. Он был по меньшей мере вдвое старше двадцатилетнего Влада. Во время стриптиза Влад достаточно принял на грудь, чтобы чувствовать себя независимо, и взглядом дал понять соседу, чтобы тот отвалил.

— Оставь и не связывайся! — произнесла, не поворачивая головы, Марина.

Назойливого соседа она заметила давно и не относилась к этому так легкомысленно, как Влад.

— Слушай, я ему врежу, если он не отстанет, — процедил сквозь зубы Влад, приняв перед этим полную рюмку «Завалинки».

— Я сказала, не связывайся. Их же много. Разве не видишь? — твердо повторила Марина, и Влад на некоторое время притих.

Он бы держался еще осторожнее, если бы знал, что крепкий мужик, которого он презрительно назвал про себя стариком, на самом деле известный уголовный авторитет по кличке Борец. И власть его простирается так далеко, что Влад и представить себе не может.

Девушка с короткой стрижкой, сидевшая напротив, словно магнитом притягивала Борца, а он не привык противиться своим желаниям. Окружавшие его крутые парни тоже почуяли добычу и напряглись.

— Хлюста убрать! — последовала короткая команда.

Когда стриптиз закончился и оркестр заиграл медленное танго, несколько пар вышли в круг. Борец поднялся со своего места, приблизился к Марине и протянул руку, приглашая на танец.

— Занята! Не видишь? — развязно крикнул Влад, отстраняя его руку.

Сильный удар сзади оглушил его. Марина не успела крикнуть. Двое бритоголовых поволокли Влада к выходу. Марина бросилась следом, крикнула: «Помогите!» Но из-за столиков не поднялся ни один человек. Какая-то девушка лихорадочно нажимала кнопки мобильника, чтобы вызвать милицию. Приученный к подобным вещам оркестр заиграл медленный вальс.

Влада продолжали бить на лестнице. Он уже не держался на ногах, а катался маленьким серым комочком от одного бритоголового к ногам другого. Марина попыталась подбежать к нему, но ее не пустили. На крики никто не отзывался. Жесткая ладонь запрокинула ей голову и перекрыла дыхание. Она забилась в истерике. Ее втащили в узкую полутемную комнату с широкой тахтой и маленьким ночником, бросили на жесткий ковер, устилавший тахту. Она почувствовала цепкие пальцы на плечах, на груди, на раздвигаемых ногах.

«Как это возможно?! Здесь?! Когда столько людей рядом?!» — мелькали обрывки нелепых мыслей. Кому-то она все-таки заехала коленкой. Услышала ругань. Затем последовал сильный удар, и она не смогла больше сопротивляться.

— Борец, начинай! — послышался хриплый голос.

— Не могу, видишь? Это вы готовы трахать все, что шевелится. А мне нужен настрой. Давай первым…

Тяжелое тело навалилось на нее. Марина вскрикнула. Стиснув зубы, закрыла глаза, призывая беспамятство…

— Вот! А теперь я!..

Отвалившись от Марины, Борец налил себе в стакан коньяку.

— Борец, я тоже хочу! — послышался новый голос.

— Валяй, — равнодушно разрешил тот.

— Ну девка! — восхитился первый голос. — Троих приняла — и хоть бы что. Может, по новой?

— Ишь ты! — прогудел Борец. — Давай ее в машину! Одна нога здесь, другая там.

Марина чувствовала, что встать нету сил. Между ног горело так, будто резали бритвой.

— Домой ее отвезите, — прогудел Борец. — И адрес узнайте. Хороша кобылка. Еще пригодится.

На свежем воздухе ее зашатало. Она беспомощно оглянулась, ища Влада.

— Увезли! Увезли его! — заботливо зашептал первый голос. — На «скорой». Но если пикнешь, тебе тоже не жить. Поняла?

Перед большим серым домом машина резко затормозила.

— Какая квартира? Говори, живо!

Марина назвала.

— Папаша где работает?

— Генерал милиции.

Последовала пауза.

— Ни хрена себе, — послышался голос первого. — Чего же раньше не сказала?

— Когда?

Сгорая от стыда, Марина прошла мимо дежурного, посмотревшего на нее с недоумением. Поднялась к себе на девятый этаж.

Через два часа к ресторану примчалась группа ОМОНа на двух машинах. Следом подъехала «Волга», из которой вышел потрясенный генерал Викулов.

Ресторан оцепили. Все подсобные помещения перевернули вверх дном. Но Борец со своими подельниками исчез. Директор ресторана и оркестранты, на глазах у которых все и произошло, твердили одно и то же:

— Не знаем… Не видели… Играем… Нас не касается. А что там, в зале…

— Когда началась драка?

— В половине восьмого.

— Почему так поздно вызвали милицию?

— Да милиция уже была. Какая-то баба по мобильнику позвонила.

— Она по мобильнику, а у вас под рукой десять телефонов, и вы не могли?

— Растерялись мои люди, — твердил директор.

— Чья была милиция?

— Я так разумею, что местное отделение. Приехали, осмотрели и ушли. Да тут уже никого и не было. Избитого парня бритоголовые уложили в целлофановый мешок — это чтобы, значит, салон не попортил — и в километре отсюда выбросили. «Скорая» подобрала.

— Вы откуда знаете, что в километре?

— Сказали…

— Ничего. Я знаю человека, который все раскопает и достанет главного мерзавца из-под земли.

Когда менты убрались, директор ресторана по мобильнику проинформировал Борца.

— Приезжали тут. С милицейским генералом во главе. Вы его дочку затрахали.

— Кто ж знал? — прогудел Борец.

— Сдалась тебе эта девка! — с досадой воскликнул директор, мысленно подсчитывая убытки. — Сколько баб не то что побегут, а приползут! И еще оближут всего. Только позови! А этот папаша тебя теперь достанет.

— Или я его, — послышалось в ответ.

Директор ресторана мгновенно умолк.

— Ну что молчишь?

— А то, что генерал грозился кого-то натравить на тебя. Говорит, этого мерзавца…

— Ну ты брось… Эти слова к себе примеряй. Фамилию называл?

— Да… Турецкого какого-то.

— Это тебе не «какого-то»! Это тип серьезный. Ну да ладно… Придется предупредить.

— Кого?

— Не твоего ума дело.

В трубке послышался отбой.

Глава 2 Прямой телеэфир

На телевидении всегда царит праздник. И этого ощущения не могут поколебать ни озабоченные лица сотрудников, ни всеобщая суматоха. Всякий раз, приезжая в Останкино, Борис Лукьянов испытывал праздничные ощущения, даже когда предстояла серьезная работа, которая требовала большой предварительной подготовки, нервов, сосредоточенности. Опытный тассовский журналист с двадцатилетним стажем, он прекрасно понимал, что и здесь, на телевидении, существует нервотрепка, нагоняи от начальства, ссоры, склоки, зависть, подсиживание или, лучше сказать, подсматривание, словом, как говорится, в каждом дому по кому. Но в ТАССе конфликты касались вполне определенных людей, известных ему, дружественных или, напротив, антипатичных, специфических ситуаций, о которых ему было доподлинно известно. Поэтому там за непрерывными заботами не чувствовалось праздника, а была вполне нормальная потогонная работа. Сиюминутное удовлетворение от прошедшей в печать заметки уравновешивало многочасовые, а иногда и многодневные хлопоты и писанину, которые забирали всю энергию и тут же забывались и переставали тяготить. Прожорливый телеграфный молох пожирал всю поступающую информацию, невзирая на количество, тут же выбрасывал в газеты телетайпные полосы и вновь требовал еще и еще. За этим стояли новые задания, знакомые люди со своими недостатками и прочей чепухой, страхи, обиды, удачи, везение.

На телевидении такой конкретики не было. Люди мелькали вокруг нарядные и, как Лукьянову казалось, улыбчивые. Потом эта улыбчивость выходила в эфир, приучая сидящего перед ящиком обывателя дорожить своим местом, здоровьем, спокойствием и отучая его думать, мечтать, к чему-то стремиться. Словом, как везде, во всем мире.

И однако, при всем понимании, являясь на телевидение, Лукьянов всякий раз бывал околдован этой фабрикой грез. Едва он ступал в вестибюль, ему начинало казаться, что должно произойти нечто значительное. И спешащие навстречу красивые женщины не пройдут просто так мимо, чтобы исчезнуть навсегда, но обязательно сыграют в его жизни какую-то важную, таинственную роль.

Скинув в раздевалке плащ и ощутив привычный радостный порыв, Лукьянов тут же вспомнил о задании, которое его привело сюда. Надо было сосредоточиться на предстоящем словесном поединке. Об этом вскоре напомнил и появившийся в вестибюле генерал милиции, будущий оппонент, с которым Лукьянову предстояло сразиться. Оба они должны были участвовать в известной передаче Савика Шустера «Свобода слова». Речь шла о борьбе с преступностью и отмене моратория на смертную казнь. На этот раз Лукьянову предстояло быть не безымянным корреспондентом ИТАР-ТАСС, а вполне конкретным человеком, выражающим свое личное мнение и мнение широкого круга людей.

Савик Шустер должен был представить его как известного журналиста. Несмотря на двадцатилетний стаж, Лукьянов серьезно волновался, потому что выступать от себя и высказывать публично собственное мнение он все еще не привык.

В его коричневом кейсе лежали важные бумаги. Он приготовился затронуть острейшие проблемы борьбы с преступностью и нисколько не сомневался, что его сегодняшний оппонент, милицейский генерал, постарается ему возразить и сгладить все острые углы.

Важно было не проиграть с первых минут и не показаться смешным и наивным. Сохранить собственное лицо и достоинство. А что он знал в действительности об огромной империи, именуемой Министерством внутренних дел? Зато генерал, по всей видимости, обладал необходимыми знаниями и поэтому в споре был опасен. К тому же передача шла в прямой эфир. И генерал, конечно, к этому приготовился. Он не простой служака, не солдафон, как уже сообщили Лукьянову, а директор Научно-исследовательского института криминологии. Значит, человек с научным складом ума, приученный вести долгие дискуссии на любую тему, затрагивающую честь милицейского мундира и репутацию самого мощного силового ведомства.

В себе Лукьянов склонности к спорам совсем не находил. И считал это недостатком. В пылу полемики, вместо того чтобы, не считаясь ни с чем, высказывать свою точку зрения и громить все кругом, он старался прислушаться к мнению собеседника и, главное, понять его. А это для полемики убийственно. И ничего, кроме поражений в споре, эта привычка ему не давала.

В набросках для выступления Лукьянов приводил вопиющие случаи дикого разгула преступности: убийства, пытки, бандитские разборки, похищение детей, рост наркобизнеса. В одной только Москве, было доподлинно известно, в минувшем году похищено с целью выкупа три тысячи малолетних детей. Какими их возвращают, если возвращают вообще, можно только догадываться. Принимая все это во внимание, он приготовился здорово покритиковать российскую милицию. Предъявить ей претензии в слабой раскрываемости преступлений.

Лукьянов не сомневался, что эти факты известны генералу и он найдет на них опровергающие, смягчающие и иные аргументы. В желтом портфеле генерала, который он держал твердой рукой, словно оружие, наверняка приготовлены соответствующие докладные, графики, цифры судебной статистики, повествующие об успехах милиции в борьбе с бандитизмом, экстремизмом и организованной преступностью и несомненных победах на этом фронте. Эти цифры и факты наверняка согласованы с могущественным министром, и, очевидно, одно это, судя по внешнему виду генерала, придает ему неколебимую уверенность в себе.

Лукьянов еще раз оглядел будущего оппонента: массивная фигура, загорелое крепкое лицо с бульдожьими квадратными скулами, твердый взгляд. Лукьянов не заметил бледности, таившейся под загаром, синевы под глазами. А взгляд, показавшийся ему твердым, был на самом деле устремлен в глубь себя.

Несчастье дочери, издевательство, которому она подверглась в ресторане, потрясли Василия Георгиевича Викулова. И он готовился произнести совсем другую речь. Отбросив согласованные с министром тексты, он решил напрямую выступить перед страной и объяснить, как все обстоит на самом деле.

Савик Шустер усадил гостей в кресла, призвал собравшихся в зале к вниманию и открыл передачу. Первым, как и было по сценарию, получил слово Лукьянов. Он произнес четким голосом несколько заготовленных фраз о росте преступности, недостаточном милицейском противостоянии и призвал мобилизовать общественные силы на борьбу с убийствами, бандитизмом, разбоями, кражами, хулиганством, наркомафией, беспризорностью, которая рождает на самом деле десятки тысяч новых беспощадных убийц.

В ответ на эти слова аудитория недовольно зашумела. Но Лукьянов уже овладел собой и не почувствовал паники перед напором толпы.

— Все новое — это хорошо забытое старое, — спокойным голосом произнес он. — На первый взгляд нам кажется, что только у нас возникла такая ситуация. А вспомните бразильский вариант. Милые крохотные дети, оставшиеся без родителей, вырастали озлобленными, жестокими, и в них уже нельзя было разглядеть прежних милых черт далекого детства. Подрастая, они вливались в ряды банд и в расправе с другими людьми не знали жалости, это выросло в страшную общенациональную проблему. В Бразилии были созданы так называемые «эскадроны смерти», которые, во избежание грядущих ужасов, как диких зверей отстреливали беспризорников, в том числе и малолетних. В полной мере объять умом эту общенациональную бразильскую катастрофу невозможно. Но и у нас скоро грядет такая же катастрофа, если не принять меры. А наши общественность и правоохранительные органы почему-то стараются эту опасность не замечать. Давайте задумаемся над таким обстоятельством: из трех миллионов беспризорников примерно одна треть сбежала из дома при живых родителях. Дети бегут от пьянства и жестокости в семьях и встречаются за пределами родного дома с еще большей жестокостью. Куда же им деваться? К сожалению, логика жизни такова, что несчастные дети, вызывающие сегодня жалость и сочувствие, завтра станут безжалостными грабителями, насильниками и убийцами. И я обращаюсь прежде всего к общественности: с этой проблемой шутить нельзя. Здесь любой перекос в демографии чреват большими осложнениями. Этого не надо забывать.

Шум в зрительном зале утих, и Лукьянов заключил увереннее:

— Указанный негативный процесс давно начался и ныне развивается полным ходом.

Только теперь Лукьянов перевел дыхание. Нельзя сказать, чтобы он сорвал аплодисменты, но зрители молчали сочувственно. Немного успокоившись, Лукьянов внимательнее разглядел трибуны и убедился, что первое впечатление было верным. Публика собралась солидная, тут были главные редакторы некоторых центральных газет, запомнившиеся лица шумливых деятелей периода первого наступления демократии, которые сейчас пребывали в неизвестности, не занимали высоких постов, но устроены были наверняка удобно и прибыльно.

Среди видных юристов Лукьянов заметил даже седоватого заместителя министра юстиции, у которого когда-то брал интервью. Мелькали чиновники, в недалеком прошлом занимавшие определенное место в президентском окружении, но потом исчезнувшие и потерявшие реальную власть. Теперь они подвизались на телевидении, вольно рассуждали о насущных проблемах, выстраивая их по-своему, что позволяло им сохранять некоторое влияние, а вернее, поддерживать влияние других, стоящих над ними и указующих чинов.

Все ждали выступления милицейского генерала. Хотя суть его речи заранее была ясна многим: наведение глянца на рыхлую, рвущуюся материю бытия. Одни готовились возразить и этим запомниться телезрителям, другие с равным успехом хотели защищать официальную точку зрения, и Савик Шустер знал, кому давать слово. Так что представление двигалось по строго выверенному сценарию.

Одиноко и неуверенно чувствовал себя генерал. Всего лишь три дня отделяли его от той пропасти, за которой началась новая, жуткая жизнь, связанная с несчастьем дочери, бессонными ночами, чувством неизгладимой вины.

Надругательство над Мариной потрясло его.

До сорока лет Василий Георгиевич Викулов мог своей жизнью вполне гордиться.

После окончания юрфака работал опером уголовного розыска. «Отметился» и в Афгане тяжелым ранением. После госпиталя женился на Любе, вернулся в систему МВД, но уже в новом качестве. Началась его научная карьера — аспирантура, диссертации — кандидатская и докторская. И все это не умозрительно, а со знанием той уголовной и социальной криминологической конкретики, которой не хватало многим научным умам. Год назад его назначили на должность начальника в милицейский научно-исследовательский институт. Совсем недавно ему стало известно, насколько напряженной была борьба между кандидатами на этот пост.

Словом, немало приходилось ударов выдерживать. На то и жизнь. Но трагедия с дочерью подкосила его. И главное — никаких концов, ни одной зацепки, хотя ведь все знают! И ресторатор, и обслуга. И местные оперы! Но все схвачено, все повязано. Никаких принципов, только деньги и страх движут людьми.

В недавней беседе с министром внутренних дел он обговорил в общих чертах тезисы своего выступления. В детали министр не вдавался. Ясной была главная задача — показать явные сдвиги и победы в борьбе с организованной преступностью, успокоить общество. Покончено с рязанской мафией, обезврежены люберецкая, солнцевская группировки. Очищен от преступников район Марьиной Рощи. Туда, в эту группировку, удалось внедрить своих людей — агентов. Работали лихие ребята, настоящие разведчики. До них контуры преступных организаций расплывались, центры перемещались. И в том, что удалось повязать главарей, большая заслуга этих бойцов невидимого фронта.

Этих фактов достаточно, чтобы успокоить народ. И Викулов назвал их в своем выступлении. Заявил, что это правда. Вернее, часть правды. Видимая ее сторона. Другая, невидимая, сказал он, заключается в том, что никакими усилиями не удается остановить расползание наркобизнеса. Как проницаема чеченская граница, через которую идет снабжение боевиков, так же, как через сито, переходят границу между Афганом и таджиками наркокурьеры. Оттуда поток героина наводняет среднеазиатские республики, ныне ставшие государствами, а главное — Россию. Первое слабое звено — солдаты и офицеры на границе. Они выступают посредниками и богатеют. На каком уровне, чья железная рука сможет порвать эту цепочку? Когда выражение «граница на замке» обретет прежнюю силу? В тени наркобизнеса растут, как поганые грибы, скопища новых банд. Где они? Куда засылать разведчиков?

И как это может быть, чтобы граница стала прозрачной, проникающей? Зелень доллара проникает сквозь любые заслоны. Солдат на афганской границе может получить пятьсот баксов только за то, что закроет один глаз, когда наркодельцы переправляют на север очередную партию героина. Пятьсот — за килограмм. Наркодельцы не мелочатся. Ведь на севере в России этот килограмм будет стоить уже восемьдесят тысяч долларов.

Среднестатистическому наркоману требуется в сутки героина на две тысячи рублей. Значит, в месяц — шестьдесят тысяч рублей. Это не считая еды и одежды. Много у нас людей с такими заработками? А в одной Москве, по данным ГУВД, наркоманов насчитывается шестьсот тысяч. В одном месте за доллары без помех пропускают героин. В другом за ту же цену — оружие. Государство с такой проницаемой границей немногого стоит. Вот откуда берется питательная среда для создания новых банд и укрепления старых.

Раньше трупы людей, расстрелянных в упор среди бела дня, приводили в волнение все общество. Сейчас этих трупов тысячи. К ним привыкли. Заказные убийства уже никого не волнуют. Банды растут как на дрожжах. И сломать эту систему могут только профессионалы. Но беда в том, что в государстве давно происходит сращивание коррумпированной части правящей верхушки с криминалом. Какова эта часть, можно только догадываться.

— Есть основания полагать, что в Москве существует организованная преступная группа, которая именуется «банковские». Никаких фамилий я сейчас не буду называть, — сказал Викулов. — Но здесь, — он похлопал по желтому портфелю, — имеются материалы, которые освещают эту проблему с достаточной полнотой. А также указания на тех, кто этих «банковских» держит под своим крылом. Вы думаете, общественность с ними справится своими силами? Нет! Но есть профессионалы высшей пробы, для которых мужество, честь, достоинство, судьбы людские, в конце концов, не пустые слова. Их мало, но они есть. Могу назвать поименно. И на их примере надо воспитывать молодежь, которая приходит в милицию, чтобы знали: не все продается и покупается. Без этого воспитания мы пропадем. Уже сейчас молодежь в своем подавляющем большинстве ничего, кроме силы и денег, не признает. Как говорят философы, менталитет народа ныне таков, что гитлеровские полчища за один месяц прошли бы сейчас от Балтики до Тихого океана.

«За эту фразу со мной, конечно, разделаются, — подумал Викулов. — Хорошо хоть на философов сослался».

— Надо поправлять менталитет, называть имена сегодняшних героев и гордиться ими. Примеры мертвых тоже воодушевляют, но по-другому. В недавнюю годовщину космонавтики, как всегда, вспоминали Королева. Конструктор космических кораблей, слава и гордость отечественной науки. Сейчас так говорят. А что ему, мертвому, эта слава? Когда был живой, он тратил нервы на изобретения, технологии, выбивание средств. А когда красавица ракета поднималась в небо, аплодисменты доставались другим. Больше всех Хрущеву, который в космонавтике разбирался еще меньше, чем в сельском хозяйстве. Слава мертвого героя учит живущих рвать что попало, лишь бы нахапать и уцелеть. Посмертная слава мало кому нужна.

Викулов перевел дыхание.

— Перехожу к организованной преступности и средствам борьбы с нею. Повторяю: вот говорят, что большую роль в борьбе с организованной преступностью призвана сыграть общественность. Что мой оппонент подразумевает под общественностью? Апелляция к общественности — это розовый мыльный пузырь, который красиво переливается на солнце. Мы с наивным упрямством надеемся, что следующий мыльный пузырь продержится дольше и не лопнет. Что такое общественность? Как она может повлиять на вооруженные до зубов бандформирования? Что, дядя Ваня или тетя Мила будут звонить главарям и говорить: не безобразничайте? Даже если сотни дядей и тетей начнут названивать, толку будет — нуль!

Отпив глоток из стакана, Викулов огляделся, не различая, впрочем, отдельных лиц. Брови его набрякли, взгляд сделался тяжелым, непримиримым.

— Борьбу с преступностью, — заявил он, — могут успешно вести только профессионалы, не завязшие в коррупции. Но их мало. В том-то и острота момента.

— А вообще-то они есть? — раздался голос с галерки.

Генерал утвердительно кивнул:

— Да, я могу их назвать. Это старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Турецкий Александр Борисович. Это генерал Грязнов из МУРа. Кто из широкой публики знает эти имена, пользующиеся авторитетом в органах правопорядка? А их должны знать. И других, достойных, тоже. Тогда молодежь, идущая охранять закон, сможет на них ориентироваться. А сейчас ориентир один — «капуста», как называют зеленый доллар, особенно если он в пачке.

Рассказывая о разгуле преступности в России, проникновении в государственный аппарат и подразделения охраны общественного порядка криминальных структур, Викулов не упомянул ни о каких смягчающих обстоятельствах, на которых настаивал министр. Картина получилась мрачная, — впрочем, такая, как ее себе и представляли профессионалы. Но для прямого телеэфира это было слишком.

«Это за тебя, Мариночка», — мстительно думал генерал, покидая растерянную аудиторию. Он представил разгневанное лицо министра, с иронией подумал, что на следующем конкурсе не пройдет на директорскую должность в милицейском НИИ.

Дискуссии не получилось. Отдельные выкрики и реплики погоды не сделали. Большинство присутствующих было подавлено.

Лукьянов не проиграл дискуссию, но и не оказался победителем. Все говорили про Викулова.

— Да он подписал себе смертный приговор, — бросил ему вдогонку кто-то.

Генерал даже не оглянулся.

Глава 3 Заговор

— Лялечка! Два кофе!

Заместитель начальника Главного управления внутренних дел города Москвы Игнатов, высокий полнеющий жизнелюб, неторопливо закурил и откинулся в кресле. Затягивался с наслаждением, выпускал дым неторопливо. Чувствовалось, что он все делает с наслаждением. Просыпается, завтракает, приходит на работу. С особым удовольствием расписывается на разных бумагах. Его крупный набрякший нос лоснился, розоватые склеротические щеки создавали впечатление избыточного запаса здоровья, высокий лоб с залысинами дорисовывал образ человека чрезвычайно ухоженного, обеспеченного, довольного собой и готового это довольство распространить на окружающих.

Его собеседник, Геннадий Павлович Борцов по кличке Борец, приземистый, широкоплечий, с темным плотным ежиком на макушке, горбоносый, отодвинул от себя предложенную пачку сигарет. Ноздри его хищно расширились.

— Не курю!

На его грубом, точно вырубленном лице, напротив, не было и тени довольства. Но он тут не играл первую скрипку и вынужден был подчиняться правилам хозяина.

— А я затягивался еще мальчонкой, на рыбалке, когда таскал уклеек на узенькой Сетуньке. Помню, река дымится ранним утренним паром. Солнце еще холодное, и на росистой траве, будто снегом покрытой, остается проторенным только один — мой — след. И первая затяжка от выпрошенной сигареты — что может быть прекраснее! С тех пор никогда не бросал. Утром, не раскрывая глаз, затягиваюсь сигаретой. Жена знает мою привычку, уже не ворчит. Ну, так ты слышал, что Викулов сказал про «банковских»? — Игнатов задал вдруг вопрос прямо в лоб.

— Слышал… — неохотно отозвался горбоносый. — Врет, поди…

Игнатов заерзал в кресле.

— Министр наш в гневе. На следующих выборах по конкурсу Викулов свой стул потеряет, это точно. Он вообще сошел с рельсов и закосил по шпалам. Сам какое-то следствие вздумал вести. Говорят, из-за дочки. Она вроде в больнице. Какие-то идиоты изнасиловали. Навалились, говорят, несколько жеребцов и покалечили. Представляешь? Викулов частным порядком дружков своих хочет подключить. А дружки у него не слабые. Генерал из МУРа Грязнов и знаменитый «важняк» Турецкий. Слышал? То-то!

— А помешать никак нельзя?

Игнатов взглянул с подозрением:

— Ты чего? Имеешь отношение?

— Да не хотелось бы, чтобы менты рылись в той забегаловке. Мало ли на что наткнутся!

На лице горбоносого не дрогнул ни один мускул. Собираясь на встречу, он меньше всего хотел, чтобы речь зашла об этой генеральской дочке. Игнатов никогда не вызывал по пустякам. Значит, предстояло большое дело. Но из-за девки он вполне мог отстранить группу Борца и обратиться к костоломам Гончара. Игнатов был всему голова. И горбоносый робел перед ним. Заместитель начальника Главного управления внутренних дел Москвы давал наводку, сам разрабатывал стратегию и прикрывал в критических ситуациях. Он же забирал и львиную долю добычи. Было за что. Мозг у него работал четко, несмотря на то что свои двести граммов в рабочий полдень он выпивал регулярно. Горбоносый не мог себе позволить такой роскоши. Расширенное спортивное сердце нередко давало сбои даже от малой дозы спиртного. Вот и вся награда за буйную молодость и бесчисленные победы: немного сноровки, позолоченные побрякушки да кличка Борец, которая с наманганской отсидки к нему прикипела.

Нет, время от времени он оттягивался от души, как в прошлый раз, с генеральской дочкой. Тогда выпито было море. Он давно заметил, что большие дозы для него лучше, чем малые, но часто нельзя. А тогда оттянулся редкостно. Конечно, плохо, что эта мормышка оказалась дочкой генерала. Но его команде случалось расправляться не только с генералами, но и с типами покруче.

Опознать Борца могут только двое. Этот хлыщ, которого забрала «скорая», и девка. Не повезло ей, что отец генерал. Так бы жила себе.

То, что Викулов высветил публично «банковских», было неприятно. Эта команда была создана самим Борцом. Он давно собирался затеять свой бизнес. Но связей, какие были у Игнатова, не имел. Обломись какой-нибудь солидный куш — вот тогда можно и заняться делом самостоятельно. А покуда приходилось терпеть.

Игнатов без причины к себе в кабинет не вызывал. Поэтому Борец теперь полагал, что в конечном счете речь пойдет именно о Викулове и его «досье», которые у того якобы лежали в желтом портфеле. Значит, придется решать вопрос кардинально. И люди, которым можно было это поручить, у Борца были.

Стальные парни, прошедшие Афган и Чечню, безработные, брошенные государством, озлобленные, утратившие жалость, они шли на любое дело хладнокровно, убивали безжалостно, а главное, выполняли любую команду Борца. Правда, у многих их же собственная безжалостность порождала панический ужас друг перед другом: человеческую природу ведь ничто не переделает. И там, где нарастает плюс, с другой стороны провалом зияет минус. Друг перед другом они быстро ломались. Зато скопом работали четко, выбивая долги из предпринимателей.

Однажды, правда, случился прокол, и ментура зацепила Борца. Тогда он и предстал перед Игнатовым. Но команде горбоносого неожиданно не тюрьма обломилась, а открылись новые перспективы. И счет пошел не на сотни баксов, а на тысячи и десятки тысяч.

Сейчас лишиться налаженного дела из-за сопливой девки было крайне обидно. Горбоносый посуровел, замкнулся, прикидывая жесткую схему расправы. Это дело он должен был закрыть сам. Но тревожная мысль стала опять сверлить в мозгу. Ведь была там еще бабенка, которая по мобильнику вызвала ментов. А вот как ее найти? Филя виноват. Зевнул.

Этого Филю бабы с трудом воспринимают: больно велик конец у жеребца. Вот пусть-ка он и займется этой проблемой. А попадется, дурак, значит, сам виноват. Или еще подключить к нему парней? А хлыща и генеральскую дочку надо убирать одновременно. И быстро.

— Пять миллионов евро, — произнес Игнатов со скучающим видом после некоторого молчания.

Борец повел носом, как хищный зверь, почуявший добычу. Но глаза его сохранили бесстрастное выражение. В отношениях с Игнатовым главное — покорность и спокойствие. Никаких явных страстей. Пусть делит как хочет, пусть назначает себе любую премию, важно, чтобы он не предпочел другую команду для выполнения своих проектов, ибо чья команда, у того и навар.

— Из Франкфурта-на-Майне перевозят пять миллионов евро в нашу Среднюю Азию. Бывшую нашу, — поправился Игнатов. — Охрана поручена мне.

И снова горбоносый мужественно выдержал паузу. Но некоторый интерес следовало проявить.

— Когда? — коротко полюбопытствовал он.

Это было в пределах нормы.

Игнатов шумно высморкался и вытер платком покрасневший нос.

— Будет специальное сообщение, — отозвался он. — В свое время.

Горбоносый кивнул, всем своим видом показывая готовность к работе.

— Смотри, чтобы все было чисто, — продолжил Игнатов. — Своим шаромыжникам не давай расслабляться. Команда может последовать в любой момент. У тебя на хвосте никто не сидит? Малейший сбой может все испортить!

Ответа не требовалось, и Борец промолчал.

— Гончара будем ставить в известность? Как думаешь? — продолжал испытывать Игнатов.

Горбоносый расплылся в улыбке и развел руками:

— Воля ваша…

Игнатов кивнул, хотя осталось неясным, что он сам считал по этому поводу. Во всяком случае, он любил неограниченную власть, и горбоносый старался потрафить ему в этом. А чего стесняться? Знай, сверчок, свой шесток. В кабинете такого высокого начальства он готов был расстелиться, превратиться в пыль, чтобы потом у себя вот так же твердой рукой наводить порядок и требовать беспрекословного повиновения.

Теперь, когда главная цель вызова прояснилась, Борца залихорадило. Он поначалу боялся все-таки, что звонок Игнатова как-то связан с генеральской дочкой. Но оказалось, что известен лишь сам факт, не больше. Значит, теперь надо действовать самому и быстро. С девкой ясно. А того балбеса следует поручить Ванечке. Этот сделает чисто, без суеты и шума. С женщинами он еще колеблется, а мужиков убирает без жалости. У каждого своя специализация.

План действий уже созрел в голове у Борца, и он лишь старался убедиться в том, что визит закончен, и выбирал минуту, чтобы откланяться с достоинством.

— Осени никак не дождусь, — размечтался вдруг Игнатов. — Хочу на охоту поехать. На пару недель. Кабана завалить. Целебная, скажу тебе, штука.

«Раз Игнатов заговорил об охоте, значит, он принял на грудь больше двухсот, — отметил про себя горбоносый. — Только бы не пошел вразнос».

Вошла сияющая, разодетая Лялечка, пятая секретарша, которую Игнатов опробовал в своей приемной. Все искал чего-то необычного. Толстеньких, тоненьких, высоченных, малюток. Лялечка была из последних.

— Ваш кофе, Семен Николаевич! — произнесла она, широко улыбаясь.

Игнатов поморщился.

— Не кофе мне хочется. Нам бы с Геннадием Павловичем что-нибудь посолиднее. Колбаску, икорку, балычок.

Лялечка счастливо улыбнулась, будто каждое поручение начальника было для нее самым большим удовольствием.

— Сию минуту!

Когда она вышла, Игнатов достал из шкафчика коньячную бутылку, где золотистая жидкость плескалась на донышке, недовольно встряхнул ее и поставил на место. Пошарив в глубине, нащупал другое горлышко, взвесил на ощупь и остался доволен.

— Оп!

С ловкостью фокусника он извлек пузатенький литровый коньяк, открыл его, понюхал и блаженно устроился в кресле.

— Такого ты еще не пил!

Борец изобразил готовность составить компанию, хотя выпивка сегодня не входила в его планы. Он потянулся к своему кейсу, щелкнул замками, достал сияющий медалями «Двин» и поставил на стол рядом с пузатой «хозяйской» бутылкой.

— Нет! Много, много! — запротестовал тот. — Убери.

— Не положено! — улыбнулся Борец. — Пусть останется в запасе.

Кровь уже заиграла в нем.

Игнатов разлил коньяк в небольшие фужеры. Другой посуды он не признавал.

Лялечка в один момент сервировала стол. Она уже не казалась маленького роста, а в самый раз, ладненькая, ловкая. В каждом движении — заманка и обещание. Борец даже тряхнул головой, пытаясь скинуть наваждение. С начальскими зазнобами вольностей себе он не позволял.

А Игнатов раскручивался вовсю. Шеф — начальник Главного управления — вместе с министром были на юге, а кому, кроме них, он мог понадобиться? Покуда начальство на югах, Игнатов сам себе голова. И, подчиняясь его настроению, Борец тоже все чаще хватался за фужер.

В сауне, куда они попали на исходе дня, Борец уже с трудом различал девочек. Да от него ничего и не требовалось. Аккуратные девичьи пальчики сами все делали. Приклеенные улыбки казались выражением самой глубокой заботы и доброты.

Глава 4 Странные проводы

В своих несчастьях Влад Пухальский винил Марину и страшился ее звонка.

Она позвонила первой. И застала его в движении, когда он выбежал с работы, чтобы в небольшой перерыв выпить пивка, купить сигарет. Мобильник закурлыкал, и Влад вынужден был остановиться.

Голос Марины пронзил его, словно током. Влад молчал. Марина спросила о самочувствии. Это она, которая находилась в больнице и которую он сам должен спрашивать о здоровье! Давно следовало бы навестить ее, но Влад не мог пересилить страха. Ему казалось, что за ним и Мариной будут следить. Может быть, уже прослушивают разговоры. Чтобы схватить наверняка. Временами чудился пристальный посторонний взгляд, и он в испуге оборачивался.

Иногда страх отпускал, и тогда Влад становился самим собой: самоуверенным, нагловатым, властным.

— Я заеду на днях, — сказал он, закурив последнюю сигарету и выронив пачку. — Навещу! Но сегодня не могу… Простужен. Зачем тебе лишняя инфекция? Правда? Вот выздоровлю и приеду.

Он надеялся, что случившееся отодвинет свадьбу. Но Марина как ни в чем не бывало заговорила об этом.

— А ты про двадцатое число не забыл?

Это был день, назначенный для регистрации.

— Что мы будем делать? — донесся далекий голос.

Это она после того, что с ней случилось, думала о свадьбе! Влад молчал. Возмущение и растерянность в одинаковой степени тиранили его душу.

— Не знаю, надо подождать, — сдавленным голосом проговорил он.

— А чего ждать? — долетело издалека.

Из ее слов он понял, что ей хотелось отпраздновать свадьбу до отцовского юбилея. Ничего не ответив, Влад дивился ее легкомыслию. Потом подумал, что она испытывает его, и согласно кивнул несколько раз, забыв, что она не может этого видеть.

— Молодой человек! Вы что-то уронили.

Он непонимающе глянул перед собой. Приветливая девичья улыбка. Серые глаза. Платье с белыми цветочками.

— А? Да!

Глянув под ноги, он увидел уроненную пустую пачку из-под сигарет.

— Спасибо! Ничего важного.

Девушка как будто не спешила уйти. И Влад вопросительно взглянул на нее. Она нисколько не смутилась.

— Не подскажете, — снова обратилась она к нему, — где тут можно дешево и быстро пообедать?

Влад посмотрел на часы. Было начало шестого. Он отлучился из фирмы на полчаса и должен был дежурить до семи. Но в крайнем случае можно будет попросить старушку Элечку. Ей было двадцать пять, но она не была замужем и даже не имела любовника. Поэтому молодые девчонки из компьютерного центра называли ее старухой. Одевалась она просто и скромно. В ней не было ничего отталкивающего, но не было и какой-то жизненной энергии, точно она, едва родившись, уже устала от жизни. И в глазах у нее застыла такая тоска, что ей можно было временами дать не четвертак, а сороковник.

Влад набрал по мобильному свой рабочий телефон. Поглядел на чистое небо, на шумящую зеленую листву, на девушку с яркими губами и серыми глазами, стоявшую перед ним.

— Алло! Это Элечка? Еще раз тысячу приветствий. Я тут сижу у стоматолога. Колоссальная очередь. Духота! Наверное, обратно в контору не успею. Подмени меня сегодня и объясни начальству. А я сделаю завтра все, что ты захочешь.

— Все, что захочу? — с несвойственной ей игривостью заговорила Элечка. — Ну ладно. Только не отказывайся от своих слов.

— Не откажусь, — пробормотал Влад, когда Элечка повесила трубку. — Надеюсь, это не будет общая постель…

Незнакомая девушка все еще не ушла, и этой удачей следовало воспользоваться. В широкой стеклянной витрине ее ладненькая фигурка отражалась со спины. Рядом с ней он увидел собственную — молодой длинный парень в джинсовых брюках и желтой куртке — чем не жених? И столько изящества, элегантности было в нем, по мнению Влада, что девичий интерес к нему был вовсе не удивителен. Следы недавних побоев еще виднелись на его лице. Но Влад решил, что объяснит это своими подвигами на ринге. Один из приятелей после первенства Москвы по боксу был в гораздо худшем виде.

— Пойдемте, я покажу, где можно перекусить быстро и дешево, — сказал он незнакомой девице. — Кстати, а почему обязательно быстро?

Мелькнул большой серый глаз, прикрытый пушистыми ресницами.

— Потому что сегодня я уезжаю.

— Куда?

— В Иркутск.

— Почему так далеко?

— Я там живу.

— А здесь, в Москве?

— Поступала в институт. Провалила экзамен.

— В какой, если не секрет?

— Ваш вопрос напоминает мне старую карикатуру. Помните? Старушка разбила банку с молоком, а проходящая женщина спрашивает участливо: «Почем брали молоко?»

— Я, между прочим, могу дать совет, — обиделся Влад. — Есть разные институты. Разные сроки сдачи экзаменов.

— Нет, я уеду, — последовал ответ.

— Где же вы там живете, в Иркутске?

— В центре.

— Рядом с озером Байкал?

— Нет, до Байкала надо долго ехать.

— На чем? На телеге?

— Зачем? На машине. Я хоть родилась в Иркутске, а была на Байкале всего три раза. В последний раз искупалась там и заболела. Вода очень холодная.

— Это ваши музыканты Овечкины когда-то угнали самолет?

— Пытались угнать.

— Зачем они это сделали? Ведь, кажется, все у людей было: и почет, и слава, и квартира. Словом, все блага.

Девушка не согласилась:

— «Блага» — это только с нашей точки зрения.

Влад искоса взглянул на склоненную девичью головку с длинной русой косой. Очевидно, девица была из тех, кто обо всем имеет собственное мнение. Даже косою своею вроде бы как хвастается. А мода-то на косы давно прошла. Эйфория, охватившая Влада при встрече с незнакомкой, слегка поутихла.

— Интересно, как вы себе это представляете? И сколько вам было лет, когда эти Овечкины погибли?

— Немного. Но мои родители знали их. И я сужу по их рассказам. Это была крепкая многодетная семья, каких сейчас уже нет. Отец, правда, был пьянчужка, зато мать великая трудяга. На шести сотках вместе с детьми она выращивала кучу продуктов и корма для коров, свиней, кур. Мать с сыновьями работали от зари до зари. Потом каким-то образом в их дом вошла музыка. Они создали ансамбль. Музыкальные инструменты покупали на свои собственные деньги. У всех от мала до велика обнаружился талант. Их стали показывать на разных фестивалях, на смотрах. А что такое фестивали? Там денег не платят. Похлопали, прослезились, облобызали, и — привет! Езжайте обратно. Средства для жизни давало по-прежнему только домашнее хозяйство, скотина, те несчастные шесть соток. Ну, конечно, начальство заметило. Шум-то на всю страну. И начали этих Овечкиных, что называется, душить в объятиях. Во-первых, уникальный ансамбль, где играли и старшие и малые, растащили по кускам. У чиновника ум узкий, мыслит он по шаблону: как лучше? Да так — учиться, учиться и учиться. Всех распихали по учебкам. Самых малых из Иркутска в Москву увезли. Мать одна осталась. Ни работы, ни музыки. Ну мать-то не семижильная, одной не справиться. Забрала она детей из учебок этих. Но играть им самостоятельно ради заработка не давали. Не положено было. Противоречило социалистическим принципам. Боялись, если так позволить зарабатывать, все станут богатыми. И некому будет варить сталь, грузить картошку. Это сейчас на любом углу встань с гитарой, поставь шапку у ног и собирай, сколько сможешь. А тогда запрещалось, преследовалось. Музыкантам Овечкиным аплодировали на смотрах и фестивалях в разных городах. Но не позволяли музыкой копейку добыть. Только скотиной и домашним хозяйством держалась семья. Но ведь как-то эту известную семью надо было отметить. А ну, если заявятся иностранцы поглядеть, как живут известные музыканты? А у тех одна бревенчатая клеть. Самим же чиновникам худо и будет. Иностранцев на Руси стали бояться с петровских времен. Если чиновничьему благополучию что-то грозит, он наизнанку вывернется, а выход найдет. Вот чиновники и учудили: дали многодетной семье две квартиры. Кто их упрекнет? А что квартиры на конце города — неважно. Чтобы коров подоить да скотину накормить, напоить, надо через весь город в четыре утра ехать, тоже неважно. Кстати, на чем? Переехали Овечкины в новые квартиры, стали приспосабливаться. И пришлось им постепенно ликвидировать скотину, хозяйство — единственную свою опору. И пришла нужда. Повезли их как-то в Японию народные таланты показывать. Там — снова успех, аплодисменты. А по возвращении, в родном доме, опять нужда. Они и решились рвануть за рубеж. Остальное известно. Годика три спустя им бы не пришлось никуда уезжать. Но они и подумать не могли, что все переменится и они смогут играть где угодно. Да и кто бы мог предположить?

Шагая рядом с девушкой, Влад едва вслушивался в ее слова. Его успокаивала неторопливая и складная речь. А главное, он все больше проникался сознанием, что ему повезло. Девушка оказалась на редкость интересна, чего он сразу не понял. Прошли несколько минут общения, и он уже не видел, хороша ли фигура, красивы ли глаза. Он чувствовал, что произошло событие, и это событие захлестнуло его.

— Значит, вы патриотка Иркутска? — спросил Влад.

Не отрицая, девушка взглянула на него с некоторым изумлением.

— С чего это вы взяли? То есть конечно. Я там выросла…

— Все одобряете, никого не осуждаете.

— Я не одобряю, а пытаюсь объяснить то, что поняла сама. Как можно одобрить, если была убита девушка-бортпроводница?

— Там, я читал, много народу было покалечено.

— Людей покалечили спецназовцы или, вернее, попросту солдаты, бравшие штурмом самолет. Штурм не удался, но Овечкины взорвали себя. И когда по аварийным трапам стали выбрасываться люди, солдаты устроили избиение и стрельбу, подозревая в каждом бандита. Ну, в общем, как обычно.

Они подошли к метро, и Влад задумался.

— И что же вас ждет в Иркутске? — повернувшись к девушке, спросил он.

Та улыбнулась:

— Не так уж мало. Мама, младший брат. И поиски работы, конечно.

— А почему бы не поискать работу в Москве? Здесь больше возможностей, — посоветовал Влад. Мысль о том, что девушка уедет через несколько часов, стала вдруг подтачивать спокойствие.

Пшеничная коса перелетела со спины на грудь, и тонкие девичьи пальчики забегали по ней, заплетая и расплетая пряди.

— Нет уж, — произнесла девица с убежденностью. — Надо отдышаться от Москвы. Может быть, на следующий год снова приеду поступать. А может быть, найду в Иркутске свою судьбу.

— Что, уже есть наметки? — с ревнивым чувством спросил Влад.

— А у кого их нет? — неожиданно рассмеялась она.

Влад старался выглядеть проще и раскованнее, а получалось, наоборот, сухо и напряженно. Он даже улыбки не мог выдавить, хотя завязавшийся разговор предполагал легкость и непринужденность.

— Знаете что? — неожиданно предложил он. — Поедем вместе на вокзал и поменяем билет, хотя бы на завтра? Идет?

Если бы девушка отказалась, свет бы померк. Но она неожиданно легко согласилась:

— Идет!

Наспех выпив по чашечке кофе в первой же забегаловке, они вдвоем доехали по кольцу до «Комсомольской». Не без проблем, с разговорами и доплатой они все же поменяли билет на следующий день и вышли из душного кассового зала на воздух, который показался чуть менее душным и раскаленным.

Тут они и познакомились. Влад назвал себя, девушка тоже представилась:

— Василина.

— Как? — поразился Влад.

Она смутилась, но ненадолго.

— Можно просто Лина, — сказала она с улыбкой. — Имя придумал батюшка, которого я не имела чести знать. Между прочим, он живет в Москве. Но я поклялась матери, что не встречусь с ним, и слово свое сдержала. А куда мы теперь?

— Ко мне, — просто сказал Влад, и вся площадь замерла в ожидании ее согласия.

Ответом был легкий наклон головы с расплетенной наполовину косой.

И все было так, как должно было быть. Влад привел ее домой, она разделась без какой-либо заминки, может быть, устала от бесконечного сдерживания или, наоборот, московское бытие научило ее всему. Она отдавалась с такой страстью, что Влад в некоторые моменты испытывал легкую озабоченность.

Потом, не одеваясь и изнывая от необычной московской жары, они пили вино, сидя друг против друга за маленьким столиком. И это были, пожалуй, лучшие минуты. Влад не мог не сравнивать свою иркутскую гостью с Мариной. И это сравнение не было в пользу последней. Марина всегда манерничала, на близость соглашалась после долгих уговоров, как будто впервые. И делала вид, что в человеческих отношениях самое главное — это «духовная сфера». Лина ни о чем таком не задумывалась, а просто наслаждалась счастливым моментом и не требовала от Влада никаких заверений и клятв. Но если бы спросила, он нашелся бы что ответить. Иркутская гостья нравилась ему все больше. Он даже подумал было махнуть вместе с ней в Сибирь, подальше от московских разборок. Но когда он сказал об этом, Лина удивилась и ничего не ответила. Он представил, что ей хотелось ровно противоположного — московской прописки и работы. На первых порах даже квартира не так уж важна. А коли есть, да такая, как у Влада… тогда чего уж желать лучшего?

Обо всем этом и он подумал. Она ничего этого не говорила. Но Влад был убежден в своей правоте. Поэтому по здравом размышлении он решил отправить иркутскую гостью одну, а наведаться к ней попозже, оформив отпуск, чтобы не терять хорошо оплачиваемую работу, которую найти в Москве вовсе не так просто, как представляется многим приезжим.

Пока гостья в прозрачной комбинашке расхаживала по квартире, осваивая роль хозяйки, снова позвонила Марина. Худший момент трудно было придумать. Влад, разозленный ее настойчивостью, разговаривал суше и резче обычного. В то время как перед ним под розовой блестящей тканью призывно светилось каждой своей частичкой обнаженное женское тело, ему предлагалось думать о свадьбе, которой он уже не желал. Он понимал, что Марине трудно в больнице, но, если принять во внимание все, что ему довелось пережить из-за нее, их положение несколько уравнивалось.

— Мы же не подумали о свидетелях! — донесся до него слабый голос. — Я хочу, чтобы ты позвонил Зюбиным. Оле и Мише. Третий день не могу с ними связаться. Может быть, что-то с телефоном? Пусть они приедут двадцатого на регистрацию.

— Хорошо, что ты не дозвонилась, — металлическим голосом отчеканил Влад. — Я уже отменил регистрацию. Как можно думать о свадьбе после всего, что случилось?

— Как отменил? Ты один?..

С генеральскими претензиями было покончено. Влад с отчетливостью ощутил это и впервые не испытал никакого сожаления. Визит иркутской гостьи уничтожил прежнюю влюбленность до конца. Да и в той прежней влюбленности главенствующую роль играли не женские чары, а расчет и престиж. Чары, однако, у другой женщины оказались сильнее. Она догадывалась о сути разговора и поглядывала изредка на Влада как бы невзначай. И он уже опять стремился к ней и вовсе не думал о страданиях и слезах Марины, отношения с которой сделались для него забытым вчерашним днем.

Спасением был Иркутск. И, провожая Лину, уезжавшую на другой день ночным поездом, он тревожился не шутя. В третий раз записал ее адрес, обещал приехать. Но она, как ему показалось, кивнула с таким безразличным видом, словно вовсе не была в этом заинтересована.

— Поди разбери женскую душу, — бормотал он вслух, подставляя лицо прохладному ночному ветерку и шагая к себе домой. Страхи вернулись, и Влад постоянно оглядывался. — Надо было ехать с ней! — сказал он себе, и совершенная ошибка вдруг представилась ему во всем ее исполинском масштабе.

Глава 5 Цепь загадочных убийств

Солнце нагрело кабинет так, что стало нечем дышать. Старший следователь по особо важным делам Александр Борисович Турецкий, или «важняк», как называли его между собой знакомые, хотел было закурить, но вместо этого открыл окно. И удивился, какое облегчение принесло легкое движение свежего воздуха. Грудь налилась силой, широкие плечи окрепли и потребовали движения. Он несколько раз взмахнул руками, чувствуя, как вместе с силой возвращается бодрость. Хотя разговор с начальником Московского уголовного розыска Вячеславом Ивановичем Грязновым был отнюдь не веселым.

Серия заказных убийств, прокатившихся по Москве, со всей очевидностью показывала, что на криминальном поле столицы появилась некая новая таинственная сила, найти которую пока никому не удалось. Многие полагали, что этой силы не существовало вовсе. По их мнению, шли обычные бандитские разборки. Особенно усердствовали в этом споре некоторые ученые мужи, от коих ждали научно обоснованного анализа. Они игнорировали новые факты разбоев, так было проще делать выводы и прогнозы. Но Турецкий своей обостренной интуицией чувствовал, что следственные органы встретились с неведомым. На этой почве он резко схлестнулся ни больше ни меньше как с начальником НИИ по изучению причин преступности Министерства внутренних дел генерал-лейтенантом Викуловым. Но того поддержал целый сонм его собственных научных сотрудников. Им-то, конечно, удобнее и проще было объяснить рост преступности старыми, привычными категориями. Пожалуй, только верный и надежный друг Славка Грязнов и разделял опасения Александра Борисовича.

Турецкий вдруг обнаружил, что заказные убийства, следовавшие одно за другим, касались определенной категории лиц — крупных банковских деятелей. Киллеры работали чисто, и никаких следов пока обнаружить не удавалось.

— Но ведь что-то должно быть особенным в деятельности тех банков? — спросил Грязнов.

— Проверка показала: ничего необычного.

— А что между ними общее?

— Правильный вопрос. И я тебе скажу, — вскинулся Турецкий. — Крупные кредиты! Я это и Викулову доказывал.

— А чего тебя, Саня, понесло-то к нему? Ты что, не понимаешь, что эти буквоеды…

— Да как-то получилось… По старой дружбе.

— Мы с тобой, Саня, вступили в пору, когда дружеские отношения лопаются словно мыльные пузыри. До сорока еще ощущаешь плечо друга, а потом… как будто распад старых дружеских связей. Не замечал?

— Но ведь не о дружбе речь! — поморщился Турецкий. — Я говорю о профессиональной интуиции. Ну, вот тебе цепь заказных убийств. Определенная категория лиц. Ничего необычного, как я сказал. Так кто же и почему их убирал? И заметь: чисто! Никаких следов.

— Значит, они где-то совсем рядом, — произнес начальник МУРа, и Турецкий даже вздрогнул от неожиданности. — А ты говоришь, что давно знаешь этого Викулова?

— С юрфака. Этот «большой ученый» всегда был занозистым малым. У меня почему-то складывалось ощущение, что я постоянно что-то ему должен. Вот умеет человек создавать вокруг себя такую… ауру. И все ему обязаны уже за то, что являются его современниками.

Грязнов хохотнул, потом сделался серьезен.

— Ты заметил что-нибудь особенное у этих «висяков»?

— Да! Каждый из этих погибших деятелей выходил на крупный кредит!

Турецкий прошелся по кабинету. Отодвинул занавеску, поглядел на улицу.

— Кредитование — основа банковской деятельности, — солидно отметил Грязнов. — Ну и что тут особенного? Обычная практика.

Со стороны казалось, что вид его выражает полнейшее благодушие. Но прищур глаз, наклон головы свидетельствовали о том, что он поймал мысль собеседника и обдумывает ее.

— Да, это так. Если кредит возвращается вовремя и с процентами. Тогда банк процветает, — сказал Турецкий. — А если долг задерживается? И живые банковские деньги с бешеной скоростью оборачиваются на стороне, обогащая необязательных клиентов, кого угодно, кроме банка? Ситуация меняется! Не согласен?

И он устремил ястребиный взор на приятеля.

— Как не согласиться? — усмехнулся Грязнов. — То есть ты имеешь в виду связанные с финансами обычные бандитские разборки?

Вячеслав Иванович откинулся в кресле.

— Ну, обычными я бы их не назвал, — сказал Турецкий уже спокойнее. — Хотя бы в силу масштабов мести. И высокой организованности этих новоявленных «эскадронов смерти». Ты ведь сам так их назвал однажды? Как видишь, я ничего не забываю и просто возвращаю тебе твою же мысль.

— Да, я помню. Хотя всякие аналогии здесь очень условны. Думаю, у нас действует небольшая, но хорошо организованная группа киллеров и руководят ими люди очень высокого ранга. Которых и арестовать-то невозможно без кричащих и прямых улик. А ты можешь назвать имена?

Турецкий прямо взглянул ему в глаза, точно собирался сообщить конкретные фамилии, но потом раздумал.

— Имена будут названы, когда появятся доказательства…

— Нет, все-таки жаль, что ты не слышал выступления своего приятеля по телику. Он, к примеру, достаточно внятно сказал, что у него имеются какие-то свидетельства там и прочее, а «крышует» вроде бы эту группу «банковских» серьезная публика. Чуть ли не из правительства, представляешь? И у него есть доказательства. Но если они имеются, почему бы тебе с ним не встретиться? Посмотрел бы его «секретные материалы». Если таковые действительно есть, а он не блефует по необходимости.

— Да тут-то какая необходимость? — почти возмутился Турецкий.

— Всяко бывает, — пожал плечами Грязнов. — Он, между прочим, и тебя, и меня упомянул в качестве… ну, примера для подражания нашей молодежи. Оно, конечно, лестно, но как бы от начальства по шее за такую рекламу не схлопотать…

— Не видел я и ничего не слышал, Славка. Совсем с этими проклятыми банкирами замотался. Вот смотри, называю подряд: Кульчицкий, Михельсон, Берулава, а теперь еще и Сотников. Все фигуры одного масштаба. А расправа быстрая и беспощадная. Ни одного следа. Ни единой зацепки… Просто не знаю, что делать. Теряюсь. Буквально в первый раз в жизни.

— Ну так поговори с этим Викуловым. Ведь его уверенность все же на чем-то должна основываться?

— Честно?

— А что, есть повод соврать? — улыбнулся Грязнов.

— Нет, я о другом. Я Стаса Пономарева уже послал к нему. Самому после той нашей стычки ехать как-то не захотелось. Все-таки поцапались мы основательно. А Пономарев — лицо тоже заинтересованное. Он же вел дело по убийству Сотникова, пока Костя не впихнул его мне. Вкупе со всеми остальными банкирами. Четыре «висяка», а? Ну я и сказал Стасу: будешь теперь по моей команде рыскать. Включил его в бригаду. Бегает. А вчера вдруг заявляет: ваш знакомый Викулов, оказывается, большой научный труд пишет о преступности в связи с расширением коммерческой банковской деятельности. И тоже про желтый портфель упомянул, о котором ты говоришь. Ну, а я чего? Езжай тогда, говорю, но пусть это будет твоя личная инициатива. А я к ней пока отношения не имею. И смотри, говорю, чтоб тебя этот бурбон за шкирку не выкинул, когда узнает, что ты в моей бригаде банкиров «раскручиваешь». Не знаю…

— Чего не знаешь? — удивился Грязнов.

— Не знаю, на кой черт нам это надо? Научный труд! Фигня это все, Славка, теория, а надо умнее жуликов ловить. Ладно, поеду к себе. Спасибо за то, что хоть ты утешаешь… От наших дождешься, как же!

— На дорожку не хочешь? — Грязнов потянулся к сейфу.

Но Турецкий отрицательно покачал головой.

— Там уж, поди, Стас вернулся.

— Так куда ты несешься? Позвони, прежде чем ехать! Есть же у него мобила?

— Есть… Верно, чего не позвонить-то?

И пока Турецкий набирал номер Пономарева, Грязнов добавил:

— А со своим приятелем ты постарайся сейчас как-нибудь помягче. Беда у него.

— Что такое?

— Да с дочкой, понимаешь… Уже вроде свадьба намечалась, а тут вляпались. Жениха избили, и он пропал. А девчонку какие-то мерзавцы изнасиловали. Теперь она в больнице.

— Это Маринка-то?! — ужаснулся Турецкий. — Да я ж ее вот такой помню! — Он показал рукой над полом. — Ой, мама, что творится!.. А кто? Нашли?

— Как же! Держи карман! Ищут пока. Уже несколько дней ищут. Но все безрезультатно.

— Да что это такое?! — вскипел Турецкий. — Грош нам всем цена, если мы такое элементарное дело распутать не можем!

Грязнов с сомнением покачал головой:

— Там, вообще говоря, какая-то темная история. Заявления от потерпевшей поначалу не было. Но по горячим следам ребятки из местного отдела внутренних дел порыскали, допросили, кого смогли, а потом будто бы поступила информация, что потерпевшая просит дела не возбуждать. В общем, время прошло, генерал как бы сам взялся за частное расследование, вспомнив свое оперативное прошлое. А ты знаешь, когда кто-то слишком на себя надеется, результат практически нулевой. Как правило. Потом к местным сыскарям пришло оттуда, — Грязнов поднял палец в сторону потолка, — указание дело об изнасиловании засекретить и проводить без огласки. А языки-то надо было раньше запирать, теперь же всем все известно. Словом, скажу тебе, Саня, обычный совковый бардак. Занимаются, конечно, но, подозреваю, через пень-колоду. Так что ты, зная ситуацию, не сыпь соль на рану… Ну, а я что? Инициатива, как тебе известно, наказуема. Мне нынче звонил твой драгоценный шеф и предложил, как всегда, в ультимативной форме, подключаться к твоему расследованию и взять на себя оперативно-розыскные мероприятия. Наверное, чтоб ты меньше бегал. Вот так. Считай, что я уже приступил.

Глава 6 Дачка на Пахре

Пономарев приехал от Викулова сердитый. Турецкий встретил его с поощрительной улыбкой.

— Ну давай, что сумел накопать у нашего теоретика?

— Да ничего!.. Общие соображения, не больше. То, что мы с вами уже не раз обсуждали насчет кредитов, их незаконного прокручивания и так далее. Все это — на поверхности. Не знаю, может, кому-то и будет польза от всех ихних «теорий», только нам, пашущим на земле, от них ни холодно ни жарко. Разве что как пример… Иллюстрация.

— А что конкретно? — настаивал Турецкий.

— Ну какие-то обобщения по всем этим последним, «банковским» делам. Во-первых, поразительная наглость нападавших. Попытку ограбления, к примеру, даже и не инсценировали. Киллеры, похоже, действовали под личиной врачей «скорой помощи». Были замечены белые халаты. В двух случаях из четырех известных. Я тут для себя выписал кое-что, если хотите, дам прочитать.

— Естественно, хочу. А сам Викулов как выглядит сейчас?

— Ну вы же в курсе, наверное?

— В курсе.

— Так и выглядит. Вами интересовался. Я понял, что хочет встретиться. Возможно, как раз по этому поводу. А вообще, скажу вам, Александр Борисович, меня во время разговора с генералом не оставляло ощущение, что все эти банкиры, труд этот его и остальное ему сейчас абсолютно до лампочки. И выглядел он таким растерявшимся опером, который парочку раз грандиозно сел в лужу. Но мне не отказал, ответил на все мои вопросы, позволил даже ксерокс снять с некоторых своих документов. Но, я повторяю, в основном общие соображения.

— Ладно, тогда продолжаем заниматься своими делами. Теория теорией, а нам нужны убийцы…

Впоследствии выяснилось, что Стас Пономарев был вовсе не далек от истины, характеризуя генерала как провалившегося опера. Викулов в какой-то момент, обуреваемый ненавистью к насильникам, а также почему-то повинуясь, вопреки всякой логике, просьбе дочери не поднимать шума, поскольку все равно никого наказать не удастся, а грязи на ее голову выльется предостаточно, решил взять бразды расследования в собственные руки. Казалось, он это сможет. Он был достаточно уверен в своих силах, в своем опыте, наконец. И потому уговорил Марину написать-таки заявление, которое и было передано в то самое отделение милиции, сотрудники которого примчались первыми по вызову из ресторана.

А в один из дней Василий Георгиевич, сменив генеральскую форму на обычный костюм, решил заняться личным сыском. Ему все казалось, что местные оперативники просто не умеют работать… Понимал, что поступает не совсем умно, но что-то его прямо-таки подталкивало действовать.

Он несколько раз посетил злополучный ресторан, где, как всегда, сражались гладиаторши, срывая друг с дружки узкие тесемки, которые лишь условно можно было назвать купальниками. И белокурая «Жизель», потеряв опору и последние лоскутья, ловко падала, раскинув ноги. И трюк этот неизменно вызывал шок у публики, которая стремилась тут же, немедленно и щедро, вознаградить пострадавшую.

За одним из столиков, где собрались бритоголовые хмыри, Викулов услыхал однажды обрывки фраз о «чувихе», которую здесь «трахали». И хотя ничто не указывало на Марину, он решил выследить одного из парней.

Стесняясь собственного легкомыслия и оставив машину, он сел в троллейбус. Только жуткая обида за дочь и непримиримость Марины заставляли его действовать таким образом. Он проехал несколько остановок, наблюдая за бритоголовым. Незамеченным сошел на остановке, где тот выскочил. Долго плутал между зданиями, стараясь не упускать его из виду. Когда, наконец, громады зданий сомкнулись, парень исчез. Викулов растерянно остановился, размышляя, как поступить дальше. Теоретически он понимал, как надо грамотно вести слежку, и готов был уверенно учить этому других. Но гнев и боль затуманили ему голову. А может быть, он никогда и не был расположен к сыскной работе? Во всяком случае, оставшись в одиночестве, он почувствовал себя беспомощным.

А когда повернул назад, бритоголовый как из-под земли вырос перед ним.

— За мной следишь, сука? Чего надо?

Поправив очки, Викулов хотел изобразить удивление, но от размашистого тычка полетел в канаву. И пока искал очки, бритоголовый как появился, так же внезапно и пропал из виду.

В местном отделении милиции Викулов представился, однако не стал рассказывать о своей позорной слежке. Но потребовал, чтобы ему показали все материалы расследования. Затем просмотрел картотеку преступников, втайне надеясь обнаружить в ней своего обидчика. Однако так и не нашел.

Тем не менее хорошо поставленным твердым голосом он потребовал отчета у местных пинкертонов. И убедился, что они так же далеки от разгадки, как и он сам. Но замначальника отделения седеющий майор Феклистов по кличке Лупатый вовсе не был намерен принимать обвинения в бездеятельности. И на все вопросы и упреки отвечал заученными фразами:

— Работаем. Стараемся…

Он запомнился глазами навыкате, выпирающим кадыком и вставными челюстями. А мог бы запомниться еще пристальным взглядом и неторопливыми движениями, которые свидетельствовали о его внутреннем спокойствии и благополучии.

Он вежливо проводил недовольного генерала, но при этом не потерял уверенности и достоинства. Вытянувшиеся в струну оперы понимали, что генерал не был их непосредственным руководителем. Однако не могли и не восхититься выдержкой своего начальника, старались брать с него пример.

Никто из молодых не предполагал, что спокойствие Лупатого происходило вовсе не от силы воли, а от сознания, что главная опасность кроется совершенно в ином.

Вечером того же дня Феклистов был настроен нервически, рычал на домашних, ожидая телефонного звонка. И когда в условленный час заговорил мобильник, он представил себе на другом конце Москвы широкоплечего горбоносого человека и ответил с волнением, прикрывая рукой телефон, чтобы кто-нибудь из домашних не мог его услыхать:

— Так точно… Бульдожку приводили. Предлагали купить. Нет… Про Филю не упоминали. Картотеку пришлось показать. Но там же… Да… Там никого нет.

Феклистов восхищался собственной изобретательностью. Поди догадайся, о чем беседуют два собачника. Зато горбоносый прекрасно знает, что под «бульдожкой» подразумевался генерал Викулов, внешне похожий на пса этой породы. А смысл его визита зашифрован в словах «покупка», «картотека».

По существу, важнейшая информация. За такую информацию горбоносый всегда платил щедро. Вот уже и домик на Пахре — в три этажа с гаражом и банькой — построен на эти «благотворительные пожертвования». И до сих пор никто ничего не заподозрил.

О том, что такая информация вызовет сразу несколько смертей, Лупатый привык не думать. Ежу понятно, что Борец немедленно примет меры. Но это не имеет отношения к заветной дачке майора Феклистова на Пахре.

Глава 7 Найти след!

Звонок Викулова застал Александра Борисовича в кабинете, когда тот собирался уходить. К его несказанному удивлению, давнишний приятель, оппонент, а в последнее время откровенный недоброжелатель, попросил о личной встрече.

— Готов прибыть, куда скажешь, — шутливо заметил Турецкий.

— Нет. Я сам приеду, — торопливо отозвался собеседник. — Скажем, через час. Можно?

— Буду ждать.

— Спасибо…

Турецкому даже показалось, что эхом пронеслось по проводам его имя… Саша… Так Викулов не называл его уже лет десять.

Поведение заносчивого Васьки, Василия Георгиевича, могло бы вызвать удивление, если бы Турецкий не отучил себя удивляться чему бы то ни было.

Осталось терпеливо ждать.

Викулов появился минута в минуту. Сильно постаревший, как показалось Турецкому.

— Кофе? — вопросительно глянул Турецкий.

Викулов помедлил с ответом.

— А чего покрепче не найдется? Запретил себе думать об этом в связи с некоторыми событиями. И вполне удавалось. А увидел тебя и понял, что необходимо ослабить узду. Тем более что рабочий день кончился.

— Если учесть, что у всех нас рабочий день не нормирован, можно ослаблять узду в любой момент. Ради хорошего настроения.

— Ну, хорошего настроения у меня, наверное, уже не будет никогда.

Турецкий взглянул с прищуром, потом неторопливо поставил рюмки и разлил коньяк.

Викулов опрокинул рюмку не поморщившись, будто выпил простую воду. К разломанной шоколадке не притронулся. Турецкий понял, что время шутливых реверансов прошло, и тоже молча выпил.

— А все-таки то, что ты в молодости занимался спортом, сказывается, — произнес неожиданно Викулов.

— Я и сейчас занимаюсь, — последовал ответ. — Разумеется, не так, как раньше.

— Да… Хорошо… — неопределенно произнес Викулов, смерив взглядом спортивную фигуру собеседника. Широкие плечи, обозначенная талия. После сорока это уже роскошь.

— Что хорошего?

Викулову хотелось сказать, что он оценил, наконец, мастерство Саши Турецкого как следователя. А сам, годами поучая других, не смог ничего добиться в простом на первый взгляд деле. Решил провести собственное расследование, чтобы уберечь дочку от лишних сплетен и треволнений, и запутался, оказался бездарен, как старый тюфяк. Такие мысли и чувства переполняли Викулова, но он никак не мог начать разговор. Мешали застарелые комплексы.

— А я вот видишь? Всегда пренебрегал физкультурой. — Викулов похлопал себя по животу. — Отсюда и расшатавшийся комок нервов. И сердце без нитроглицерина уже не служит.

Турецкий взялся было за бутылку, но не стал наливать.

— Вася, давай по делу, — попросил он. — Не для приятельских же разговоров ты приехал, я полагаю?

От этих слов Викулову заметно полегчало, и он мысленно собрался.

— Слышал, что случилось с моей дочкой? — произнес он медленно.

Турецкий кивнул:

— Да… Славка Грязнов говорил. Прими мое самое искреннее сочувствие.

Викулов почти сполз — так вдавилось в кресло его грузное тело. Он достал платок и вытер лоб.

— Плесни-ка еще… А себе чего?

— Нет, я пока послушаю.

Викулов тяжело вздохнул:

— Марина. Моя дочь… не хочет, чтобы возбуждали уголовное дело. Лишь бы не было огласки. Достаточно позора, говорит, и многое другое… Я попробовал сам найти мерзавцев. Казалось бы, плевое дело. В ресторане же, не в лесу происходило… Только где их теперь найти, свидетелей. А персонал?! Все происходило на их глазах. И никто не дал никаких показаний! Был я в отделении, на территории которого располагается этот вонючий ресторан. Читал протокол осмотра места происшествия в этом отделении милиции — пустота! Словоблудие! И не собрано ни одного факта, ни одного ясного свидетельского показания кого-либо из очевидцев. Мало того, когда я говорю с директором заведения, он просто бледнеет, потом покрывается какой-то синюшной сыпью от ужаса. Насиловали же Марину в том же ресторане, во внутренней комнате. Я там побывал. Ее тащили на глазах у официанток и бармена. Но те молчат как рыбы. И у всех выражение ужаса. Саша, кто хозяин в нашем городе?

— Ну уж не мы с тобой!

— Извини! До последнего времени я все же думал иначе.

— Чего ты хочешь?

— Хочу просить помощи. Я нутром чувствую, что тут засветились не хулиганы и даже не маньяки. Никто бы не бледнел так перед ними. Тут были такие авторитеты… или по крайней мере один авторитет, который перешибет все другие. Вот в чем моя догадка! Но доказать я не могу. Поэтому обращаюсь к тебе. Помоги, Саша…

Несколько мгновений Турецкий оставался неподвижен.

— Так ведь не делается, — с усилием произнес он. — Руководство прокуратуры должно поручить мне расследование этого преступления. В этом случае я возбуждаю дело и приступаю к расследованию.

— Но ведь дело уже возбуждено! А толку никакого. Без движения. Работаем… Стараемся… Врут, сволочи! И если я прав, если это не местная шпана, а серьезная банда типа солнцевской, которая могла просто по незнанию проколоться, то тогда Марине грозит смертельная опасность. Она же теперь свидетель! Хуже того — потерпевшая. И на свою беду дочь крупного милицейского чиновника. Не хочу преувеличивать, но недооценка ситуации в данном случае крайне опасна. Помоги, Саша! Если я ошибаюсь, хорошо. Но никто не даст гарантии, что не произойдет худшее.

Турецкий прищурился:

— Где она сейчас?

— В больнице.

— Давай съездим. Я с тобой, так сказать, неофициально.

Глава 8 Бегство

Влад Пухальский всю неделю страдал от головной боли. Видно, сотрясение мозга, которого не обнаружили врачи, на самом деле было. Чувство неуверенности прочно поселилось в нем, а последний звонок Марины поверг его в панику. После его отказа регистрировать брак она снова начала разговор о какой-то встрече. «Вот липучка! Мало того что я пострадал, теперь от нее и не отделаешься. Еще о какой-то встрече говорит… Все бабы — сумасшедшие. Надо уехать. В Иркутск. К Лине. Пусть отпуск не дали. Им же хуже!»

Вчера ему встретился Коротышка. Один из тех, кто бил его возле ресторана. Влад вполне допускал возможность ошибки, но чутье подсказывало ему, что память не обманывает. Уж очень ловко и безжалостно бил Коротышка. Там, где он наносил удары, боль вспыхивала нестерпимо. От одного этого воспоминания Владу становилось худо.

К вечеру он пошел продлевать бюллетень и, выйдя из поликлиники, опять заметил знакомый рыжий вихор, а под ним круглую добродушную простецкую рожицу со стальным взглядом.

Взгляд мог и почудиться. Но откуда столько совпадений?

Заметив недалеко милиционера, Влад с отчаянной решимостью пошел навстречу Коротышке, надеясь в случае необходимости позвать на помощь. Но приземистый парень с рыжим чубом глянул на него равнодушно, как в прошлогоднее объявление, и отвернулся. Влад поежился, рубаха прилипла к телу, но рядом с милиционером некоторое успокоение наконец наступило. И Влад, уже не оглядываясь, зашагал к автобусной остановке.

Он готов был поклясться, что Коротышки не было, когда он садился на заднюю площадку автобуса. Но в метро тот опять мелькнул впереди. И Влада охватил такой колотун, с которым он уже не мог справиться. В огромном городе, среди множества людей, спешащих, читающих, хмурых, улыбающихся, он был как в пустыне один на один со страшным монстром, ибо Коротышку наверняка сопровождали другие бандиты, или, иначе говоря, подельники. Хотя и без них он до ужаса боялся самого Коротышку. Кому сказать? Что делать? Куда бежать? Ненавистная мысль о Марине, которая стала изначальной причиной всех бед, мелькнула на мгновение и исчезла в хаосе ужаса, который забушевал в его душе.

Он даже подумал зайти в отделение или комнату милиции метрополитена. Но что дальше? Ведь не скажешь: «Дяденька, защити!» Просить охрану? А кто поверит и кто ее даст? Указать на Коротышку? Но тот исчезает ежеминутно и появляется только тогда, когда Влад остается в полном одиночестве. Позвонить Викулову? Попросить помощи? После того как он порвал с Мариной и она наверняка все отцу рассказала? Нет. Это не выход.

Домой идти нельзя. Умчаться за город? Но куда? В Очакове есть приятель, в Солнцеве, в Лукине. Но сперва надо избавиться от слежки, перескакивая из вагона в вагон, как делают разведчики. Где он такое видел? В какой кинокартине?

Дождавшись, когда двери поезда почти закрылись, Влад вставил ботинок между створками, раздвинул их и выскочил на перрон. Такую операцию он повторил дважды, пока не убедился, что окончательно сбил Коротышку со следа. Это звучало солидно и поднимало его в собственных глазах. Вполне успокоившись, он сообразил, что его домашний адрес бандюги наверняка знают, устроили слежку. Он засвечивался и в больнице, и в милиции. Значит, надо рвать из города. И там отсидеться. Завалиться к Сереге Мельникову и пить, пить, пить! До посинения. После таких стрессов наплевать на бюллетень, на работу, на все! Лишь бы сохранить жизнь…

На Киевском вокзале он купил билет до Мичуринца, рассчитывая сойти сперва в Переделкине, и прошел через турникет. Приблизившись к поезду, незаметно осмотрелся. Ничего подозрительного не обнаружил, благо людей на перроне можно было пересчитать по пальцам. Юркнул в вагон. Выглянул. Было спокойно, ничего угрожающего не наблюдалось.

В вагоне веселая компания возвращалась с какой-то свадьбы. Пели песни, вспоминали невесту и жениха. И что-то говорил такое, что время от времени дружная компания покатывалась от хохота, и тогда становились видны две премиленькие девицы, которые, очевидно, и заряжали парней буйствующей энергией.

Мир казался прочным и надежным. Влад Пухальский постепенно опять ощутил себя хозяином своей судьбы. Даже, достав из кармана мятую газету, попробовал читать. Но газета пугала убийствами, наркотиками. Глазам отдохнуть было не на чем. Чтение страшилок не успокаивало, а, наоборот, взвинчивало нервы. Но чтобы это понять, потребовалось как раз время, чтобы доехать до Переделкина.

Влад поднялся, скомкал газету и двинулся к выходу. Вдруг его качнуло. В переднем тамбуре мелькнула круглая физиономия. Новый приступ страха потряс его до тошноты. Убедить себя, что это не Коротышка, Владу не удавалось. Он стиснул зубы, чтобы унять дрожь, и как в тумане пошел к противоположному тамбуру. Там стояли несколько динозавров с бутылкой и сигаретами, которые не пропустили его к выходу.

— А тут двери не открываются! — хохотнул самый длинный.

Створки в самом деле не открылись. Перескочить в другой тамбур Влад не успел. Переходную дверь тоже заклинило. Вагон быстро проплыл мимо платформы. Влад заглянул в широкий проем на ряды пустых скамеек. Свадебной компании не было. Прямо по проходу шел Коротышка, перебирая крепкими пальцами по рукояткам скамеек.

Сковавший тело нарастающий ужас и был тем последним чувством, которое испытал Влад.

Глава 9 Поединок

Больничный режим расписан по часам. В десять — отбой. Большинство оперированных и выздоравливающих расселись возле телевизора. И будут наверняка просить строгую старшую сестру дать еще хоть несколько минут, чтобы досмотреть очередную мыльную оперу. Последние сладенькие минутки.

Раньше Марина презирала мыльные оперы. Здоровым и счастливым людям смешны выдуманные страсти бразильских «гуантонамос». Но в больнице, когда настроение, здоровье, а иногда и жизнь — на волоске, многое меняется. Марина запомнила старушку, которую трижды оперировали, неизвестно, в чем у нее душа держалась. Так эта старушка первая ковыляла к телевизору смотреть пустенький латиноамериканский фильм и, качая головой, резаная-перерезанная, мученая-перемученная, наблюдая за конфетными страстями на экране, говорила сочувственно:

— Какая сложная жизнь!

Значит, ей это было нужно.

Когда Марину охватывала хандра, она тоже смотрела мыльную оперу без претензий. Но теперь настроение изменилось, из глубины души поднимались энергия и злость. Когда что-нибудь не ладилось, она с привычным гневом думала об отце, точно он один был виноват во всех ее бедах — провале экзаменов, неправильном выборе института, несостоявшейся свадьбе, даже отмене собственного юбилея. Что бы он там ни говорил, будто сделал это из-за нее. Ей так хотелось посиять в лучах отцовской славы. А когда еще ухватишь эти лучи? Наверное, пришел бы его давний приятель Турецкий, в которого Марина в детстве была влюблена. Конечно, это смешно, но все равно интересно. Она бы и Влада показала. Пусть он не так эффектен, как когда-то Турецкий, — детская влюбленность не совсем прошла. Зато Влад — маг и чародей в информатике и может заработать за один день больше, чем Александр Борисович за месяц неустанного черного труда.

Марина остановилась в вестибюле, опомнившись. Какой Влад? Какая гордость? Ум за разум заходит. После того что случилось… Марина опять с неприязнью подумала об отце, будто он был виновником ее больничного заточения. Хорошо хоть в отдельную палату положили.

Мысль об отдельной палате настроила ее примирительно. Впрочем, и без всякого повода отношение ее к отцу менялось по нескольку раз в день. И дело было в нем, а не в ее характере. Ей удавалось видеть отца на работе собранным, энергичным, решительным. Лицо его подбиралось, розовело, глаза взирали сурово, и таким он больше ей нравился. А при ее появлении взгляд отца смягчался, сникал, казалось, им уже могла управлять любая секретарша. В такие минуты Марина не терпела любых отцовских замечаний или возражений. И говорила резким командным тоном, а он соглашался, пожимал плечами и затихал.

Ей казалось, она любила отца всяким, даже слабым. Но он ее не понимал, а она не прощала ему этого непонимания.

Думать про недостатки отца было легче, чем о предательстве Влада, и Марина еще раз подумала, что нужно как можно скорее «бечь» из родительского дома, чтобы обрести наконец самостоятельность и свободу.

Коридоры были пусты. В фойе, где стоял телевизор, слышался недовольный шум. Видно, старшая сестра не разрешила продлить телесеанс. Постепенно зрители разошлись и воцарился покой.

Марина стояла у занавески, почти невидимая со стороны, и наблюдала, как изредка дежурные сестры, врачи, запоздавшие посетители входили и выходили из лифта, обменивались какими-то фразами, иногда улыбками. А Марина рисовала себе жизнь каждого и этим развлекалась, прогоняя дурное настроение и предчувствие бессонной ночи.

Сон пропал после разговора с Владом, и Марина не могла ничего с собой поделать. Потрясение было слишком велико. Если бы не отец, она бы наверняка выбрала другой институт, а не Плехановку, не познакомилась бы с Владом и не переживала бы того, что переживает сейчас.

Представив еще одну мучительную ночь, она решила больше не бороться с бессонницей, тем более что из этих борений ничего не вышло, и попросить снотворную таблетку у сестры. Но сестру позвали в это время в соседний блок. Халатик ее мелькнул на лестнице, и каблучки застучали по ступенькам. Старшая сестра следила за фигурой и пешком поднималась с этажа на этаж.

Марина хотела уже покинуть свое убежище, свой удобный наблюдательный пункт, когда новый эпизод привлек ее внимание. Створки лифта с мелодичным звоном растворились, и на мраморные плиты вестибюля ступил молодой человек исключительно эффектной внешности. Марина никогда не была поклонницей мужской красоты, но тут не могла не залюбоваться. Вошедший был высок. Волнистая черная шевелюра была настолько хороша, словно ее только что заботливо уложили лучшие парикмахерские руки. Тонкое изнеженное лицо, орлиный профиль, горящий взгляд глубоких черных глаз, уверенная мужская поступь. На его плечи был небрежно, как будто наспех, накинут белый халат. Но это был явно не врач. Судя по ухоженной шевелюре, он мог быть, к примеру, композитором. Такими красивыми могут быть, конечно, исключительно композиторы. Наверное, он талантливый, избалованный успехом, но еще не утерявший привлекательных человеческих черт, свойственных молодым людям.

Он прошел из вестибюля в коридор, не заметив Марину. А ей вдруг нестерпимо захотелось узнать, куда идет этот красавец, кому так несказанно повезло. Ибо в такой поздний час может прийти только любящий человек. А охрана пропустила, потому что он, безусловно, человек со связями.

Ей не хотелось, чтобы он обнаружил наблюдение, это было бы глупо и как-то по-детски. Поэтому Марина постаралась незаметно проскользнуть за ним из вестибюля.

Незнакомец шел по коридору уверенно, правда почему-то бесшумно. Шагов не было слышно. Как будто, вытягивая ноги, он ступал на цыпочках. Изредка незнакомец поглядывал на номера палат и нигде не задерживался. По мере его продвижения оставалось все меньше кандидаток на тайное свидание, которые по молодости своей могли на это претендовать. Отпали Тоня, Люся, Валерия, молодые девчонки. Дальше была палата старушек.

Вдруг незнакомец остановился перед одноместной палатой, и Марина увидела, что он взялся за ручку двери, чтобы войти «к ней». Любопытство сменилось недоверием, а потом страхом. Не будь Марина дочерью милиционера, ничего другого, кроме недоразумения, она бы не могла вообразить. Но тут холодок ужасной догадки сжал ее сердце. Она попятилась неслышно, чтобы скрыться в вестибюле за портьерой или успеть вызвать лифт. И ноги сами понесли ее.

Незнакомец вышел из ее палаты и поймал взглядом мелькнувшее синее платье. Шаги его вдруг сделались громкими, оглушающими. Марина бежала, но незнакомец ее настигал. Она схватилась за портьеру, пытаясь защититься.

Дверь на лестницу распахнулась. Кто-то бежал на помощь. Ударившись о стену, звякнул нож. Кто-то прыгнул на незнакомца и тут же отлетел, отброшенный ударом ноги. Марина, не соображая ничего, увидела, как незнакомец прыгнул за своим ножом, но второй мужчина теперь сумел отбросить его ударом ноги. И они покатились по полу. У Марины вдруг прорезался голос, и она закричала. С лестничной площадки выбежал еще один человек, и Марина узнала отца. Сухо треснул выстрел. Марина наконец узнала мужчину, который бросился ей на помощь и дрался с незнакомцем. Это был Турецкий.

Викулов трясущимися руками прижал к себе Марину.

— Ты в порядке? В порядке? — спрашивал он, тормоша ее и приводя в чувство. Потом повернулся к Турецкому. — Ну что он?

Турецкий поворачивал из стороны в сторону голову незнакомца.

— Эх, Вася, Вася! Кто ж тебя учил так стрелять?

Поглядел на Марину, испуганно прижавшуюся к отцу, и ободряюще кивнул.

— Ладно! Слава богу, успели… Лучше так, чем никак. — Он дотронулся до белого халата на убитом. — Смотри-ка! Надо же, сплошные совпадения! Опять белый халат…

Викулов сокрушенно развел руками.

Марина смотрела на него во все глаза, осознавая постепенно, что произошло. Но Турецкий не дал ей опомниться.

— Быстро в машину, — скомандовал он. — Может быть, этот «доктор» пришел сюда не один. За твоими вещами мы пришлем, — обратился он к Марине.

Она подошла к нему, ощутила близость крупного мужского лица, небритость щек, мощное дыхание. Вынув из кармана платок, вытерла на его лице длинную ссадину. Можно ли было это сделать с большей любовью?

Глава 10 Выводы эксперта

Из рапорта оперуполномоченного угро:

«На двадцатом километре Киевской ж/д найден труп мужчины. Лицо обезображено. Документов нет. Одет: синие джинсы и черная вельветовая куртка. Особые приметы: родимое пятно на локте размером 1,5 см.

Старший уполномоченный уголовного розыска линейного отдела транспортной милиции капитан милиции В. Н. Силаев».

— Ознакомься! Тот, кого мы искали.

Грязнов протянул рапорт Силаева Александру Борисовичу. Турецкий прочитал и вернул бумагу Грязнову.

— Личность точно установлена?

Грязнов кивнул:

— Да. Потому что знали, кого ищем. А родимое пятно на локте — примета безошибочная. Убийцы про него не знали, когда кромсали лицо.

Турецкий помолчал.

— Вот от этого мы и уберегли дочку Викулова, — произнес он задумчиво. — И заметь: снова белый халат. Как в случае с Сотниковым.

— Ну, положим, халат для больницы — дело естественное, — возразил Грязнов. — Туда без халатов вообще никого не пускают. Поэтому прямой связи я здесь не усматриваю. Впрочем…

— Что ты хотел сказать? — вскинулся Турецкий.

— Да подумал, что связь-то все-таки может и оказаться… Не прямая, а как бы…

— Ну не томи, говори!

— Понимаешь, Саня, этот твой Викулов тряс перед телекамерой своим портфелем, утверждая, что в нем лежат доказательства против, условно говоря, тех, кто «мочит» банкиров и их «крыши». Может, за попыткой убийства его дочки, которая теперь является, по сути, единственной свидетельницей, знающей насильников в лицо, и стоит их желание узнать, что же в конечном счете известно генералу? Убили дочку, сломили отца, избавились таким образом сразу от двух напастей?.. Это в том случае, если между насильниками и убийцами банкиров существует связь. В чем у меня немало сомнений. Но как одну из возможных версий, разве что…

— Вот такая еще деталь, — задумчиво сказал Турецкий. — Когда Василий приезжал ко мне, ну, накануне этого покушения в больнице, он сказал одну любопытную вещь, на которую я как-то не сразу обратил внимание. А теперь думаю: в его наблюдении что-то все-таки есть

— Это ты о чем?

— Он говорил, что когда сам приезжал в тот ресторан, где разворачивались события… Там с ним, понятное дело, и ОМОН был, а перед ними местные сыскари все облазили, что могли… Короче, он говорит, что, едва речь заходила о том, кто в тот день «гулял» в кабаке, буквально все рты сами собой запирались на замок. Будь там, скажем, обыкновенный хулиган или даже бандит, такого страха бы не было. А обслуга боялась, причем сильно! Значит, там присутствовал кто-то из очень серьезных людей. И когда начинаешь сопоставлять… Нет, что-то в самом деле есть. Надо думать…

— Ну, предположим, у Сотникова хоть крутились огромные деньги. А на фига бандитам малолетки? Или просто эта банда, что называется, оттянулась по ошибке не с той девкой? Случай такой у них приключился…

— Все может быть.

— Как ты недавно говорил? Что объединяет все нераскрытые «банковские» убийства?

— Большие кредиты. Подчас огромные. Если бы можно было вскрыть все банковские операции в Москве и проанализировать их, я бы с большой точностью мог определить, кто будет следующей жертвой.

— Но зачем же им «мочить» банковских должников? Уж покойник-то наверняка не вернет взятое.

— В том-то и фокус! — словно обрадовался Турецкий. — Недобросовестный должник платит жизнью. Но остается его банк! И напуганный преемник — новый президент — исполняет все условия, отдает долги. Заметь, когда, например, устранили Берулаву, то сменивший его президент банка «Эксполес» Макаенок тут же вернул кредит банковской ассоциации, где его брал покойный Берулава. Правда, «Эксполес» при этом оказался на грани банкротства, зато в денежных отношениях все было чисто.

Грязнов потянулся к пачке сигарет и закурил.

— Все это интересно как версия. Другими словами, бандиты выбивают долги. Значит, есть интерес, проценты от сделки, верно?

— Вот кабы наш уважаемый доктор юридических наук не оказался таким шустрым и не убил, а ранил того «красавчика» в больнице, мы бы уже могли иметь хоть какие-то сведения о тех, кто его послал.

— Так бы он тебе и сказал! — усомнился Грязнов.

— А ты у нас на что, мастер допроса? — хмыкнул Турецкий. — Силен был паренек… Уж на что я тренированный человек, приемами кое-какими владею, говорят. Опять же черный пояс имел по самбо… А ведь он меня, Славка, едва не приделал! Профи… Причем высокого класса.

— Не огорчайся, Саня, — засмеялся Грязнов, — просто у него пояс совсем новенький, а у тебя малость поистерся.

— Насчет поистерся, это еще как сказать! — с некоторым вызовом произнес Турецкий. — Просто он готов был в тот момент лучше. Я ведь не шел на убийство. А он все знал и шел. Нас он расценил однозначно. Поэтому и опережал меня на доли секунды.

Грязнов, однако, не принял словесных оправданий и усилил напор:

— Надо было в те самые доли секунды быстрее соображать. Если бы ты справился с этим отморозком до выстрела Викулова, тот бы сейчас не оказался под следствием. На него ведь заведено уголовное дело в связи с убийством Умарова. Знаешь?

— Еще бы! Меня самого притянули свидетелем по этому делу. В шестнадцать тридцать вызывают на допрос.

Неторопливо закурив, Грязнов разогнал ладонью дым.

— Вот-вот! Закон есть закон. За убийство надо отвечать.

Турецкий кивнул:

— Даже если это убийство бандита…

— Надо еще доказать, что он бандит.

Они впервые расстались недовольные друг другом. Грязнов собирался предупредить Сашу по-дружески, чтобы тот всерьез отнесся к уголовному делу Викулова. Турецкий, как ему показалась, слишком легкомысленно это воспринял. Но, по привычке ерничая и подшучивая, они не поняли друг друга, и всегдашнее понимание сменилось у обоих чувством досады.

Возбуждение уголовного дела против Викулова в институте восприняли по-разному. Большинству, как и Александру Борисовичу, ситуация казалась яснее ясного. Но нашлись и такие, кто по злобе желал своему нынешнему директору или недавнему конкуренту еще больших неприятностей и бед.

Постепенно судьба раздала всем сестрам по серьгам. Первые еще крепче уверовали в свою правоту, вторые довольствовались тем, что директор НИИ изрядно настрадался.

Помимо Турецкого, следователь Широнин, ведущий это дело, допросил Марину, главного врача больницы и охранников, которым влетело больше всех за разгильдяйство. Ибо, как выяснилось, в период объявленного карантина и ограничения количества посещений Умаров проник в палату без всяких пропусков.

Большую, хотя и формальную роль сыграло то обстоятельство, что Турецкий зафиксировал в медкомиссии ранение Марины, нанесенное ножом Умарова. По существу, это была пустячная царапина. Но в уголовном деле сам факт выглядел значительным. В конце концов, как было ясно многим с самого начала, следствие подтвердило, что Викулов действовал в пределах необходимой обороны.

Зато во весь рост начала вырисовываться зловещая фигура Умарова. У следователя Широнина был соблазн предположить и отработать чеченский след, но он не позволил себе упрощать задачу.

Обыск в квартире Умаровых не дал никаких сведений, за которые можно было бы зацепиться. Происходил Умаров из благополучной, обеспеченной семьи. Отец его работал стоматологом в частной клинике и зарабатывал достаточно, чтобы жена могла заняться тем, что и положено женщине, — домашним хозяйством и воспитанием сына. Тот ни в чем не знал отказа, и его участие в банде стало для родителей чудовищным потрясением. Мать слегла с инфарктом. Отец разрывался между клиникой и больницей. Но следователь Широнин и эти моменты подвергал сомнению.

Покушение на Марину, по мнению следователя, было связано с убийством ее жениха Влада Пухальского. А значит, не изувер-одиночка, а какая-то банда их настойчиво преследовала. Видимо, дело было в том, что Марина оказалась дочерью высокопоставленного милицейского чиновника, и кто-то из бандитов заметал следы.

Проверка по картотеке ничего не дала: прежде Умаров в поле зрения работников правоохранительных органов не попадал.

Широнин понимал, что покушение на Марину не было подготовлено тщательно. Все произошло словно второпях. Может быть, сменили исполнителя в последний момент? И для Умарова предназначалась другая роль? Нож, которым он был вооружен, оказался необычной формы. Широнин отправил его на экспертизу и попросил обратить внимание на факты, имевшиеся в деле погибшего жениха девушки. Выводы эксперта его не удивили: «По характеру ранений убитого на 20-м километре Киевской ж/д не исключается участие Умарова в этом инциденте».

Докладывая начальству, Широнин отметил, что, судя по всему, Умаров нигде не работал. Возможно, однако, что он не хранил никаких бумаг, дабы в случае обыска скрыть всевозможные контакты и следы. Но дрался он профессионально, значит, где-то обучался. По этой тропочке Широнин намеревался пойти дальше и найти какие-нибудь связи, а может быть, действительно обнаружить чеченский след.

Глава 11 Юбилей

Пробираться по Москве в часы пик удовольствие ниже среднего, думал Турецкий, простаивая в скопище машин, которые медленно двигались по Бульварному кольцу. Хорошо, догадался позвонить Ирине и предупредил, что задерживается. Хотя не имел права: отмечалась годовщина свадьбы. Надо было явиться не позже девяти и обязательно с цветами.

Правда, цветы в последнее время Ирина запретила покупать. Очень, говорит, наживаются на нас цветочники. Простая травинка стоит дороже пяти буханок хлеба. Ну да ладно. Куда денешься? Одна роза, наверное, не помешает.

Не доезжая до дома, он остановил машину у цветочного киоска и купил три дорогущие розы. Решил устроить Ирине сюрприз. А едва переступив порог, понял, что реальные сюрпризы намного сильнее вымышленных.

Открыв дверь, он увидел в проеме празднично накрытый стол и услышал раскатистый мужской голос, чего совсем не ожидал. Ирина, метнувшаяся из кухни, успела шепнуть:

— У нас гости!

На ее лице отразились растерянность и желание как-нибудь подготовить мужа к шумному празднеству, которое они привыкли отмечать вдвоем. Тут же объявился и главный гость, которого Турецкий меньше всего хотел увидеть, — Василий Георгиевич Викулов, собственной персоной.

У окна стояла Марина.

— Долго! Долго задерживается главный юбиляр! — распелся басом Викулов, выходя навстречу Александру Борисовичу и раскинув руки. Но обниматься, однако, не стал.

— У нас сегодня два главных юбиляра, — улыбнулся Турецкий и кивнул на Ирину. — Она даже главней!

Потом повернулся к девушке:

— Марина! Это великолепный сюрприз.

Марина вспыхнула, шагнула к нему навстречу и, не ограничившись рукопожатием, пылко поцеловала в щеку. Этого ревнивая Ирина не могла бы выдержать при других обстоятельствах. Но тут сдержалась.

Сели за празднично накрытый стол, выпили за юбилей. И потекла беседа — о даче, о рыбалке, о парусах. Последовали взаимные приглашения, благодарности, обещания приехать в гости, которые никогда не выполнялись, но в дружеской беседе казались вполне осуществимыми.

— А я помнил! Я прекрасно помнил о вашей годовщине, — грохотал Викулов.

— Да? — изумилась Ирина.

— А вы помните тот дождливый день и невзрачного мальчишку, который случайно встретился вам на троллейбусной остановке. Вы ехали из загса. И помню, Ирина сияла так, что небу дождливому было жарко. Оно даже потом перестало дождить. А сегодня подсчитал и понял, что у вас юбилей. Дай, думаю, поздравлю. И Марина с радостью поддержала эту идею. Правда, Мариночка?

Взмахнув своими прекрасными длиннющими ресницами, Марина едва кивнула. На самом деле она была жутко против этой встречи и просто уступила просьбам отца. А настойчивость Василия Георгиевича тоже имела свои причины.

После трагической гибели жениха и покушения на нее, которые потрясли все ее существо, Марина была в шоке. Ее состояние иначе чем меланхолией нельзя было назвать. В охватившем Марину одиночестве отец оказался слабым подспорьем. Хотя именно он готов был пожертвовать для дочери всем, что имел, и даже жизнью. Но она, вспоминая вновь и вновь подробности того страшного дня, все чаще представляла себе счастливое появление Турецкого, его самоотверженный бросок. И драку, воспоминания о которой до сих пор наполняли ее страхом. Потом облик Турецкого стал все чаще возникать в ее воображении. И она постепенно влюбилась в отцовского ровесника. Стала спрашивать о нем, интересоваться.

Конечно, она не раскрывала своих чувств. Но Викулов все понял. И ужаснулся.

После смерти жены подраставшая и хорошевшая дочка стала главным смыслом в его жизни. Он всей душой желал ей добра и счастья. А судьба распоряжалась по-своему. И замужество, против которого он возражал, не состоялось совсем по другой причине, которой он не желал.

Но в отношении Саши Турецкого он принял твердое решение. Влюбленность дочери в его сверстника следовало сломать самым решительным образом. И союзником его, сама того не зная, стала Ирина. Он решил привести Марину в дом, в семью давних друзей, чтобы дочь своими глазами убедилась в прочности их союза. А зная красоту Ирины, ее умение выглядеть особенно восхитительно в нужное время, в назначенный час, Викулов не сомневался в успехе задуманного. Для этого годился любой повод, и годовщина свадьбы подходила более всего.

Ради дочери он решил пренебречь условностями и завалиться на сугубо семейный праздник без приглашения. И когда Сашина жена встретила их в легком открытом платье, модных туфлях, в полном блеске своей еще не вянущей красоты, Викулов понял, что его расчет оправдался. Во всем остальном он положился на провидение. Мнение самого Турецкого по поводу его собственной бесцеремонности Викулова мало интересовало. Он пил больше обычного, сыпал анекдотами и любопытными жизненными историями, которые в превеликом множестве держал в своем мозгу.

Да, расчет его оправдался. Несмотря на свою молодость и красоту, Марина была сражена блеском и притягательностью зрелой женщины.

Достаточно было одного слова и взгляда между мужем и женой, чтобы понять, что союз их прочен, любовь не ушла, а главное — любое покушение на нее со стороны уже представляется невозможным.

И хитрый Викулов, наблюдая за дочерью, видел, как смятение ее уходит, взгляд успокаивается и пламень, охвативший ее при появлении Саши Турецкого, постепенно гаснет.

Теперь можно было спокойно вернуться к любимой работе. Выпитое уже давало себя знать, и, когда хозяйка случайно упомянула Славу Грязнова как давнего друга дома, Василий Георгиевич с ней благосклонно согласился, но тут же вспомнил Игнатова и разразился бранной речью. Турецкий вовсе не хотел превращать семейный праздник в производственное совещание и пробовал остановить Викулова. Но того уже понесло.

— Он же прохиндей, этот Игнатов, хоть и генерал! — кричал Василий Георгиевич. — Я тоже генерал. Но я чист. А у него откуда миллионы? У него на трех дачах круглые сутки гудят экскаваторы. А знаешь, сколько по нынешним временам стоит один час работы экскаватора? То-то!

— А ты что? Бегаешь и смотришь? — спросил Турецкий.

— Я не бегаю! — вскричал обиженно Викулов. — Но мне говорят. Все же видят, что у этого замначглавка все рыло в пуху. Я мог бы назвать десятки примеров взяточничества, которые известны. Заметь! Но все молчат. Хотя знают. У него не только рыло в пуху, но и он сам!

— Пух — это не доказательство, — попробовал шутливым тоном урезонить его Турецкий.

— Вот именно, — согласился вдруг Викулов. — Попробуешь соскрести этот пух, так тебе руки оторвут прямо с мясом. Но у меня е-есть доказательства! Я прямо так и сказал Игнатову.

Несмотря на выпитое, Турецкий почувствовал легкий холодок в груди.

— Когда сказал?

— Сегодня, — Викулов опустил буйную кудлатую голову и присмирел. — У нас был крупный разговор.

Производственную тему удалось перебить только музыкой. Викулов широким жестом позвал танцевать Ирину. Турецкому ничего не оставалось, как пригласить Марину, хотя он знал, что Ирка будет жутко ревновать. В любом случае. Поэтому он старался не приближаться к молодой девушке, а галантно вел ее на расстоянии.

— Хорошо, что я пришла сегодня, — сказала вдруг Марина. — Я все поняла.

Александр Борисович с изумленным видом поднял брови, но ни о чем не спросил.

Глава 12 Последний шанс

Василий Георгиевич был доволен Мариной. В течение следующих дней дочка была спокойна и ласкова. Никаких всплесков эмоций, никаких депрессий. Сессию в Плехановском сдала на отлично. Как только закончились экзамены за четвертый курс, он купил ей путевку в Сочи, о которой договорился заранее. А вышло как будто экспромт, который Марина восприняла с благодарностью. Василий Георгиевич понимал, что, скажи он заранее, когда Марина была в депрессии, последовали бы слезы и отказ. А теперь все вышло как нельзя лучше.

Он, естественно, поехал провожать ее в аэропорт. Был солнечный день, и у Василия Георгиевича щемило сердце, оттого что он провожает такую юную, такую прекрасную дочь в неизвестность. И в то же время понимал, что против этого ничего нельзя поделать. Марине следовало развеяться, может быть, влюбиться чуть-чуть. А что может быть для этого лучше путешествия?

Марина была строга, собранна. Открытое летнее платье в маленький цветочек ей очень шло. С обстоятельностью истинной хозяйки она наставляла отца и просила его запомнить, где какие продукты лежат, какие блюда в холодильнике для него приготовлены. После смерти матери Марина всецело взяла на себя заботу об отце и, по существу, спасла его. Василий Георгиевич никогда не говорил с ней на эту тему, но всегда помнил.

Рейс отложили на два часа, и они смогли погулять вдвоем. Время пролетело незаметно. По просьбе Марины Викулов купил в буфете кофе, булочки, мороженое. И с нежностью глядел, с каким удовольствием дочка это все ела. У него ныло сердце, когда он думал о неудобствах, которые ее поджидают: перелет, устройство в санатории, штормы на море, может быть, дожди. И ухажеры, которым нельзя доверять.

Но люди вокруг были спокойны, самолеты ежеминутно взлетали с гулом и грохотом, и Викулов постарался взять себя в руки, чтобы также свободно и беспечно глядеть по сторонам.

Пока они ждали, подкатила машина прокуратуры, и из нее вышли Грязнов с Турецким. Саша улетал в Петербург в связи с заказным убийством важного чиновника, но Викулов никак не думал, что они здесь встретятся. Это произошло из-за задержки сочинского рейса. Встреча была нежелательной, но Марина оказалась на высоте. Ни тени растерянности, никакого намека на прежнюю влюбленность. Только легкая приветливость светской дамы. Викулову даже показалось, что Турецкий был слегка ошеломлен таким прохладным приемом. И поделом! Викулов торжествовал.

Объявили посадку на сочинский самолет. Регистрация билетов, прощания. Последние слова. И Викулов уже не видел никого — ни Грязнова, ни Турецкого, ни других, только любящие, грустные, слегка растерянные глаза дочери, которой эта разлука тоже давалась нелегко.

Маленький автобус увез ее на летное поле. И Викулов уже не мог различить свою дочь среди темных фигурок людей, поднимающихся по трапу.

Когда самолет взмыл в небо, Викулов стоял у летного поля, держась за чугунные решетки. В голове еще звучали мольбы за дочь. И нелепая мысль-угроза, обращенная к пилоту: «Ну, только попробуй не довезти!»

Под палящим солнцем, нагонявшим головную боль, поглаживая ладонью сжимающееся сердце, Викулов побрел к машине. И не заметил, что два человека, следившие за ним с утра, двинулись в том же направлении. «Волга» начальника НИИ рванула с места, водитель хорошо знал привычки своего шефа. Следом, немного поодаль, легкой тенью метнулась серая «тойота».

Викулов приехал в институт за полчаса до им же самим назначенного совещания. Эти мероприятия он любил. Природа, обделив его многими способностями, дала ему яркий дар. В отличие от очень многих ораторов, теряющихся перед толпой, Викулов как бы обретал силу, заряжался враждебностью скопища людей или же, напротив, скоропалительным непрочным одобрением.

В застольных посиделках он обычно прислушивался к мнению собеседника, но в публичной полемике не желал никого слушать и мог переговорить любого, а значит, склонить общественное мнение в свою сторону. Речи его обычно бывали ярки и убедительны. Правда, в печатном виде они почему-то теряли свою яркость и убедительность. Но это неважно. Нужен был первый эффект. Именно он доставлял удовлетворение. Поэтому Викулов обычно в начале каждого совещания чувствовал знакомый творческий зуд и необыкновенный подъем.

Теперь же, после проводов Марины, ему не хотелось не только выступать, но даже участвовать в совещании. Он знал, что не сможет успокоиться, пока не получит известие, что борт № 78542 благополучно приземлился в Адлере.

Вначале планировалось, что Викулов выступит сам. Но сегодня желания дискутировать совершенно не было. Поручив сделать короткий доклад своему заму Илье Крупнику, Викулов из президиума как сквозь сон слушал перечисление тем, которыми занимались секторы института и научные сотрудники. Естественно, доктор юридических наук Крупник в докладе привел цифры судебной статистики. А они свидетельствовали о росте организованной преступности. Убийств и ограблений только по одной Москве стало на тысячу больше по сравнению с тем же периодом прошлого года. Похищали людей. Количество изнасилований, драк, тяжких телесных повреждений непрерывно росло. Крупные банды контролировали рынки и мелкий бизнес. О крупном бизнесе была особая речь. Его решили пока не касаться. Как и в прошлый раз. Все эти цифры должны быть подвергнуты анализу докторами и кандидатами юридических наук, сотрудниками НИИ криминологии.

Со своего председательского кресла Викулов равнодушно оглядывал ведущих научных сотрудников института и приглашенных, в том числе ответственных министерских деятелей. И думал, что вот в зале сидят умные головы, около сотни умных, знающих людей, которые положили жизнь или полжизни на изучение причин преступности и мер борьбы с нею. А воз и ныне там. Даже хуже с каждым годом становится. Вон цифры, которые зачитывает хилый изможденный доктор Крупник. Они просто угрожающие. Однако никто не удивляется. Если бы, говорил себе Викулов, в зале не осталось ни одного равнодушного, может, дело и двинулось бы. А так три миллиона преступлений в год, сотни тысяч преступников, сотни тысяч заключенных, содержащихся в нечеловеческих условиях. А в Швеции, немаленькая страна, сидит в комфортабельной тюрьме всего сорок человек. Фантастика! Вот откуда здоровый дух в стране. А у нас… Цифры разбухают и разбухают. Число заключенных все увеличивается. А об условиях в тюрьмах и говорить нечего. Стыдоба!

Секретарша Лидочка, выполняя приказ, прошла между рядами президиума и вручила записку Викулову. Он развернул с непроницаемым видом, как будто записка касалась хода совещания и была поэтому чрезвычайно важна. Текст гласил: «Самолет долетел благополучно. Приземлился в Адлере в 16.45. Марина не звонила».

Не торопясь, чувствуя, как спадает тяжесть с сердца, Викулов обернулся и кивнул Лидочке. Она стояла возле дверей и ждала новых распоряжений. Викулов еще раз благодарно кивнул и дал понять, что новых распоряжений не будет. Лидочка без всякого выражения отступила назад и прикрыла за собой дверь. Викулов еще раз мысленно восхитился ее выдержкой, исполнительностью и каким-то внутренним благородством. Два года назад он взял Лидочку из сектора судебной статистики, где ее, младшего научного сотрудника, буквально загрызли улыбчивые коллеги и коллегши. Больше последние, хотя Лидочка была неплохим специалистом, вдумчивым аналитиком — Викулов читал ее отчеты по судебной статистике. Но обстановка в секторе на самом деле создалась нетерпимая. Викулов сделал несколько перестановок и взял Лидочку к себе. А она оказалась прирожденной секретаршей. Все у нее разложено по полочкам, исполнительна, преданна.

Впрочем, у него были и другие причины восхищаться Лидочкой. Она очень поддержала Викулова в тяжелейший для него период. Смерть жены ударила по нему внезапно, сокрушительно. Бывает, человек долго болеет, родственники готовятся. Но чтобы так?! Здоровые, жизнерадостные, они поехали стылым осенним днем смотреть международные гонки на крылатских горах. Оказались не одни, пришлось выпить вина. Да на беду, вино оказалось ледяное. От водки ничего бы не было. А от вина ледяного у жены взялось горло. Жутчайшая ангина, абсцесс. Приехавший врач начал оперировать на дому. Занес инфекцию, может быть. Заражение крови невозможно было остановить. В три дня жена сгорела. Даже быстрее. На третий день уже гроб стоял.

Викулов держался мужественно. Помнил, что надо оберегать дочку. А потом занедужил так, что знакомые перестали узнавать.

В один из дней было особенно тяжко. Мыслей о суициде не было, но желания жить дальше он тоже не испытывал. Марина уехала на каникулы в Питер к родственникам жены. И Викулов подолгу засиживался в кабинете, потому что сил возвращаться домой просто не было. В один из таких дней в десятом часу он с удивлением обнаружил, что Лидочка тоже не покинула свой пост.

Викулов раздраженно спросил:

— В чем дело?

Ответа не последовало.

Лидочка стояла перед ним, одетая, как всегда, скромно, но со вкусом. Не девочка уже, почти ровесница жене. Викулов рявкнул:

— Вы почему домой не идете?

Не обращая внимания на его тон, она медленно и просто сказала:

— Я думаю, Василий Георгиевич, что нам с вами просто необходимо пройтись по вечерней Москве.

И он подчинился. А потом было и все остальное. Без ломания, без претензий, без дальних расчетов, что было ценнее всего. Слово «любовь» почти не мелькало в их разговорах. Но Лидочка сделалась ему совершенно необходима, как воздух.

Для нее Викулов тоже был, пожалуй, последним шансом в этой жизни устроить, хотя бы временно, личную судьбу. После трех коротких браков детей так и не было, и она взяла воспитанника из детского дома. Жалкий тощий цыпленочек требовал в первые годы неустанного внимания и заботы. Весь букет детских болезней вместе с хрупким мальчишкой переживала и Лида. И также теряла здоровье, недосыпала ночами, брала бюллетени, бежала с работы сломя голову, чтобы накормить, укутать, сберечь маленькую кроху. И без всяких мужей, казалось ей одно время, жизнь можно наладить, и нечего больше желать. Своей собственной любви к маленькому мальчику, которого она мысленно называла сынишкой, ей вполне хватало.

Но, видно, характер у Лиды был слишком мягкий или наследственность у подростка сказывалась, но он, подрастая, начал грубить и вести себя агрессивно. Курил в комнате, хотя она просила не делать этого, отталкивал ее в сторону, когда ему надо было выбросить окурки из пепельницы. И все в квартире сделалось не по нем. Он сорил, мусорил и упрекал в отсутствии порядка приемную мать. Даже посуду, как выяснилось, она мыла хуже других.

— Пусти! — все чаще кричал он, отпихивая Лиду от раковины. — Кто же так моет?

Дальше — больше.

Лида плакала потихоньку, но ничего сделать не могла и с ужасом видела, как растет, крепчает приемыш, а у нее самой остается все меньше жизненного пространства.

— Одно скажу, — говорила она подругам в минуты горького бабьего откровения, — никогда не берите чужих детей.

Жизнь в доме уже была сплошным мучением, когда она заметила, что людям бывает и хуже, чем ей. Сама она старалась приходить на работу в приличном виде и выглядеть вполне уравновешенной и довольной. А ее начальник генерал-лейтенант милиции Викулов прямо на глазах совсем сник и потерял себя. В его глазах была такая неизбывная тоска, что было больно смотреть. В три дня он потерял жену и не мог с этим свыкнуться. Никакие утешения не помогали. Они просто не имели значения. В один из вечеров, когда Лиде показалось, что Василий Георгиевич не собирается дожить до утра, она решила действовать и взять ситуацию в свои руки. Тогда она и предложила вечернюю прогулку, за которую Викулов потом ее долго благодарил.

— Ты меня спасла! — не раз повторял он.

Прошло уже полгода, как они встречались урывками, украдкой. Но это была уже совершенно другая жизнь. Достигнув солидного положения, Викулов не мог объявить о своих чувствах. Стеснялся дочери. А Лида не хотела ставить в известность своего приемыша. В действительности она ни на что и не рассчитывала. Сама по себе неожиданная влюбленность уже была как божий дар, которого она не ждала. И Лидочка благодарила судьбу за каждый прожитый день.

С отъездом Марины немолодые влюбленные могли встречаться спокойнее и не прятаться. Подавая Василию Георгиевичу записку, Лида надеялась, что и он думает так же. И Василий Георгиевич взглядом дал ей понять, что это именно так.

Они заранее договорились, что Лидочка придет к нему в девять часов. Она поехала домой, чтобы переодеться, привести себя в порядок. И уже не слышала, как взбодрившийся Викулов взял заключительное слово. Выступил он блестяще, как всегда. И несколько веских ядовитых стрел пустил в адрес ведомства Игнатова.

Игнатов сам не приехал на совещание, прислал своего подчиненного. Тот огрызался по ходу викуловского выступления, но оказывался неизменно в проигрыше. И это все видели.

Приемыш запаздывал, задержался где-то на гулянке, и Лидочка была этому несказанно рада. Она надела новое белье, купленное для такого случая, перемерила несколько платьев, наконец выбрала синее с воланами, которое скрывало некоторую полноту и в то же время подчеркивало выгодные стороны фигуры.

Москва изнывала от жары, а Лидочке казалось, что воздух чист и свеж, когда она ехала к Викулову. Нетерпение ее сделалось так велико, что она не рассчитала и приехала раньше, чем условились. Перед домом старики играли в домино на лавочках. Возле детских грибков горланила пьяная молодежь, расшатывая эти самые грибки и вкопанные рядом качели. Словом, все были заняты своими делами. Но Лидочке казалось, что все смотрят на нее, видят незнакомую женщину и догадываются, зачем она пришла. Не помня себя, она поспешно вошла в подъезд. Открыла кодовый замок, поднялась на третий этаж. Позвонила, но никто не открыл. Насчет ключей они не договаривались, наверное, оба забыли. И Лидочка, почувствовав неловкость, замерла на лестничной площадке.

С лязгом стукнула наружная дверь. Лидочка поглядела сверху на головы вошедших — «Не он!» Вошли двое, рыжеволосая женщина в сваливающихся башмаках и низкорослый крепыш. Даже сверху было видно, какого он маленького роста.

Вошедшие не стали никуда подниматься. Может быть, поговорили. А скорее всего, обменялись жестами. Голосов она не слышала.

Время остановилось, и Лидочка не могла сказать, через сколько минут входная дверь лязгнула снова и появился спешивший наверх Викулов с желтым портфелем. Он не стал дожидаться лифта и начал подниматься по ступеням. Низенький крепыш отвлек его внимание белым халатом и вырвал желтый портфель. Рыжеволосая женщина выступила вперед и дважды выстрелила. Это были слабые хлопки, но кровь из головы Василия Георгиевича брызнула в разные стороны.

Убийцы — женщина и коротышка — тотчас скрылись. Сломя голову, Лидочка пронеслась четыре лестничных пролета и прижала к груди окровавленную голову Василия. Не пытаясь разобраться, почему это случилось, она поняла одно: это закончилась и ее жизнь.

Глава 13 По трупам — как по шпалам

Звонок был долгий. Игнатов поморщился. Допил коньяк, закусил шоколадной конфеткой. Дождался, пока тепло разольется по телу и боль утихнет. Десять лет врачи предполагали у него гастрит. А причина боли в боку оказалась другой — камни в желчном пузыре. Как будто раньше не могли догадаться. Специалисты! Коновалы! Наконец одна молоденькая врачиха высказала подозрение насчет камней, и оно подтвердилось. Правда, самому Игнатову от этого не легче. Надо делать операцию, причем полостную. А это не зуб выдернуть. Неизвестно, чем обернется. Пока врачи не «зарезали», он придумал собственный метод спасения — неполный стакан коньяка и маленькая шоколадка. Боль как рукой снимает. Лучше всяких лекарств. Пробовал закусывать лимоном, получается хуже. Наверное, какое-то раздражение происходит. А шоколадка в самый раз!

Игнатов убрал с полированного стола бутылку и стакан. Смахнул капли ладонью. В огромном кабинете было прохладно и сумеречно. Во всем управлении это был самый лучший кабинет. Солнце заглядывало только ненадолго, с утра. В остальное время можно было работать. Разноцветные телефоны сгрудились на маленьком столике, о который Игнатов вечно зацеплялся, когда доставал бутылку. Цепляясь, он думал: надо заменить. Но все оставалось по-прежнему.

Боль прошла, долгий звонок повторился снова.

— Как дела, Семен Николаевич? — услышал он низкий голос астматика, тяжело дышавшего в трубку.

— Ты откуда звонишь? — недовольно осведомился он.

Этого звонка он давно ждал.

— Из автомата.

— То-то тебя совсем не слышно. Перестань дышать в трубку.

Перебирая карандаши, лежавшие на полированном столе, с внезапным раздражением Игнатов подумал: «Все эти спортсмены одинаковы. В сорок лет — проблемы с сердцем. В пятьдесят уже одышка и пить нельзя. А потом и бабу не поиметь. Вот он, спорт. Уже тяжелое дыхание. Кому это нужно?»

— Не собираетесь на рыбалочку в выходные дни? — прохрипел далекий голос.

— А что? Есть на кого посмотреть?

— Сосед у меня вернулся с той самой речки. Клев, говорит, отменный. Наловил по полной программе.

— По полной программе, говоришь?

— Так точно.

— Ладно, подумаю. Если не разболеюсь.

Не прощаясь, положил трубку. Долго сидел неподвижно. С рыбкой, значит, получилось. Один из главных его врагов отправился в мир иной. По этому случаю можно принять еще. Там оставалось на донышке.

Игнатов потянулся за бутылкой.

Борец, сжав зубы, тоже положил трубку. Он испытал точно такое же раздражение, как Игнатов. Но подумал, что до поры до времени этого чванливого генерала придется терпеть. И ведь не скажешь «генералишку». Как «капитанишку». Нет. Магическое звание. Народ всегда робел перед ним, этим званием. Борец подумал о том, что и ему когда-то светило. И прозвище у него было другое. Не Борец, а Летун. А еще раньше Зуб. Потому что долго после драки ходил с выбитым зубом. Но это мальчишеские годы. А потом — осуществившаяся мечта. И он — курсант летного училища. Вон откуда начиналась генеральская дорожка. Он привык быть первым. В любой драке старался, чтобы непременно его был верх. И в училище других превзошел. В учебных боях никто не мог его переиграть. Уже рапортички о нем подавались командованием куда следует. Медальки вешали раньше, чем другим. И по званиям товарищей обходил. До того случая…

Спустя тридцать лет воспоминание о том случае вызывало злобу. Он хорошо помнил холодный промозглый день, когда здоровущие, румяные, они с приятелем Славкой — из той же эскадрильи — завалились после охоты в придорожную пивнушку, которая называлась громким иностранным именем «Бар». Охота оказалась неудачная. Раненый секач ушел от обеих двустволок. И чуть было не пропорол приятелю бок своим кривым аршинным клыком. Оба охотника все еще переживали случившееся, и потому настроение было злое и веселое. Надрались по этому случаю выше крыши. А тут компания подвернулась, с которой затеяли потасовку. Оказалось — высокие милицейские чины. Тоже, между прочим, не за водичкой пришли в пивную. Помнились наглые красные рожи, не желавшие ни в чем уступать. И драчка-то вышла на равных, хотя ментов было больше. Кто-то из них и вызвал патруль. «Летунов» повязали. Потом в милиции избили так, что оба летчика попали в больницу с сотрясением мозга. А дальше — пришили дело о нападении с оружием на трезвых высоких чинов. Оказывается, эта пьянь инспектировала участок. Срока, правда, не дали и до суда не довели. Видно, кому-то из ментов не хотелось засвечиваться.

Но обоих горе-охотников поперли из армии, из авиации. А что они еще могли делать? У Славки была семья, любимая жена, которая потом его бросила. А Генка оставался один. Ему было легче. Хотя лютая злоба с той поры доверху наполнила его сердце.

Несколько лет бывшие летчики мыкались на грошовых заработках. Просились на летную работу. Один раз дело чуть не выгорело. Не Славке, а ему пообещали взять в один «ящик» испытателем. Но послали запрос в старую часть. И друзья из полка, с которыми много хлеба-соли было съедено, дали такую характеристику, что завод тотчас прервал всякие контакты. Геннадий выдержал этот удар. А Славка сгинул. Устроился путевым обходчиком на железную дорогу. Уже после того, как ушла жена. И положил голову на рельсы.

Да… Цену мужской дружбы Борец узнал сполна. И никаких иллюзий на этот счет не питал. А потому и жалость ему стала неведома. И к своим, и к чужим. Когда работал дворником и собирал бутылки. Когда учил каратистов в спортивной школе, тоже внушал: больше злости! Злости! Злости! И послушание… Рафик Умаров эту науку хорошо превзошел, надежный был кадр. И он должен был «мочить» генерала с рыжим портфелем. Этот упертый гусь вздумал угрожать. А чем он лучше меня? — подумал Борец. Или Васьки-косого по прозвищу Крепыш. На этом гусе небось столько же смертей, сколько на Ваське. Даже еще больше. Поэтому Борцов не колеблясь послал Крепыша на дело. Вместо погибшего Рафика Умарова, как было сказано Игнатовым.

При воспоминании об Игнатове в нем все закипело. А чем он лучше, этот самый Игнатов? Самодур, чванливый тип. Делает то же, что солнцевская братва. Но оттого, что на нем мундир, выходит, что у него все законно. Эта туша разговаривает так, будто истина в последней инстанции находится у него в сейфе.

«Не дыши!» Я тебе покажу «не дыши!» — с мстительной злобой думал Борцов. — Наденьте вы любые мундиры, носите любые ордена, я всем вам знаю цену. Вы все мне писали характеристику, вы все, залезающие в государственный карман, как в свой. А потому никакой вам пощады. Тому же Игнатову. Этой затеей с пятью миллионами евро он опять повязал. Его колоколенка — полезная вещь. Далеко видать. Получится хорошо. А нет, еще поглядим. Надо будет — пройду по трупам, как по шпалам.

Борцов вздохнул, как человек, потрудившийся на славу. Осмотрелся по сторонам. Люди шли, занятые своими проблемами. Кто-то пил пиво прямо на тротуаре. Пошла такая мода. Дети радовались солнышку. Борцов подумал, что пора отдохнуть, и поехал на серенькой «тойоте» к себе, в Мытищи, где купил два года назад полдомика с садом. Соседка, безмужняя официантка Дуня с двумя детьми, делала намеки первое время. Хоть пьяненькие вахлаки таскались к ней ночь за полночь. А всякой женщине охота стабильности. Но Борцов, наглядевшись на ее ухажеров, откровенно говоря, побаивался иметь с ней дело. Дети к нему заходили. Детей он любил, особенно младшую девчушку. Для той никаких запретов не существовало. И конфеты она в подарок получала, и смородина поспевающая ей принадлежала.

Приехав домой и раздевшись, он улегся на чистую простыню с намерением отдохнуть от всего. Но звонок мобильника заставил подняться с кровати. Милый женский голос сообщил, что его просят срочно приехать на Волхонку. Это был пароль.

«Чего надо? — думал он с обычной злостью, одеваясь. — Ведь недавно разговаривали…»

Глава 14 Ищите женщину

Турецкий прилетел в Москву ночью. При всем том, что жизнь и работа давно лишили его всякой сентиментальности, внезапная гибель Викулова не укладывалась в голове, и он был потрясен как никогда.

Таксисты заламывали неприличную цену. Александр Борисович готов был согласиться, как вдруг заметил знакомый номер приткнувшейся на углу черной «Волги». Не веря своим глазам, подошел к машине со стороны водительской кабины и увидел спящего за рулем Грязнова. И так измучен был его мозг бесконечными размышлениями, что вместо радости испытал чувство тревоги: «Еще что-нибудь случилось?»

Он осторожно постучал по стеклу. Грязнов мгновенно очнулся и открыл дверцу.

— Случилось что-нибудь? — спросил Турецкий.

— Да, — ответил Грязнов. — Тебя дожидаюсь чересчур долго.

— Ну спасибо! — с облегчением произнес Турецкий. — Я уж думал, кроме Викулова, еще кто-то.

— Нет, брат, — ответил Грязнов, потягиваясь. — Но если мы с этим делом не разберемся, то грош нам цена.

— Это точно! — кивнул Турецкий. — Кому поручено следствие?

Вячеслав Иванович зевнул. Не мог еще прийти в себя после короткого, но тяжелого сна. Глянул пристально:

— Тебе.

— Ясно, — коротко ответил Турецкий.

— Меркулов велел тебе взять это дело на себя. Приказ получишь, как только явишься на службу, — продолжил Грязнов. — И меня обязали обеспечить оперативно-розыскные мероприятия. Так что мы опять в паре.

Турецкий обошел машину, уселся рядом с Грязновым. Тот включил скорость, и «Волга», с визгом оттолкнувшись от асфальта, ринулась в качающийся коридор, проложенный фарами. Грязнов хотел включить мигалку, но раздумал.

— Какие-нибудь зацепки есть? — спросил после некоторого молчания Турецкий.

Грязнов закурил.

— Нет. И это настораживает. Светлым вечером, при огромном стечении народа, в основном отдыхающего, доминошного, пенсионного, совершается заказное убийство. И ни одного свидетеля…

— Может, кто-то видел, но боятся сказать?

— Я думал об этом, — отозвался Грязнов. — Но здесь чую, народ бает правду. Сам посуди. На трех пенсионеров за столиком обязательно придется один малахольный пьяница. Атмосфера накаленная, хриплый мат-перемат. Это раньше пенсионеры играли тихо в домино. А сейчас орут так, словно вот-вот вспыхнет поножовщина. Ни на кого не обращают внимания. Как тут заметить что-нибудь?

— Резонно. Секретаршу допросили? Насчет последних распоряжений, телефонных звонков…

Грязнов отрицательно покачнул головой:

— Не успели. Она сама оказалась в больнице. Тяжелое сотрясение мозга.

— Любопытно.

— Нет. Простое совпадение. Приемный сын сказал, что она упала. Тот еще фрукт, хочу тебе доложить. Есть предположение, что он наркоман. Но про мать говорит с нежностью и беспокойством.

— Беспокойством за что? — спросил Турецкий. — Что она очнется и что-то расскажет?

— Похоже… И вот что странно: возвращаемся к Викулову. Сколько его ругали в последнее время! Как только не поливали! Он и то, и се… А умер — сразу пошли другие разговоры: и умный был, и чуткий, и талантливый. Это что? Национальный комплекс — хвалить только покойников?

— Надо учитывать, что он не умер, — жестко уточнил Турецкий. — Он погиб.

В знак согласия Грязнов с мрачным видом кивнул.

Они промчались по пустынным ночным улицам. Прошедший дождь сделал дома темными, а дорогу сверкающей и слепящей.

— И желтый портфель похищен, — вспомнил Вячеслав Иванович. — Помнишь, по телику показывали? Он все хлопал по нему: мол, есть доказательства. Конечно, не прав был Викулов, что замыкал все на себе. Непрофессионально. И как теперь уже ясно, непредусмотрительно.

— Чтобы выгородить генерала, скажу, что я посылал к нему Пономарева. И он с согласия Викулова ознакомился с документами, выкладками. Могу сказать с ответственностью: ничего конкретного там нет. Попытка научного анализа. Я тебе уже говорил.

— Да, но те, кто охотился за портфелем, могли не знать этого.

— Естественно, — кивнул Турецкий.

Они долго молчали.

— Зайдем ко мне? — предложил Александр Борисович, когда они уже подъезжали к его дому. — Выпьем водки, переночуешь у меня. Расскажу кое-что по питерскому делу.

— Нет, — отказался Вячеслав Иванович. — Потом расскажешь. А я не стану мешать нежной встрече мужа и жены.

— Какой там встрече? — поморщился Турецкий. — Меня всего трясет ото всех этих новостей. Уж я-то обязательно выпью, чтобы выспаться и завтра заняться делом.

— А вот мы и прибыли, — сказал Вячеслав Иванович.

«Волга» плавно затормозила у тротуара.

— У меня нет слов, чтобы выразить… — начал Турецкий, крепко пожимая широкую мощную ладонь Грязнова.

— Да брось! — отозвался тот. — Долг платежом красен. Когда-нибудь ты меня выручишь.

— Обязательно, — подтвердил Турецкий. — И даже два раза.

Грязнов рассмеялся в ответ.

На следующее утро, получив от секретарши Управления по особо важным делам Генпрокуратуры составленное заместителем генпрокурора Меркуловым распоряжение о расследовании дела по факту убийства генерал-лейтенанта милиции Викулова, Турецкий развил бурную деятельность. Истребовал из милиции и прокуратуры Москвы первоначальные материалы, познакомился с ними. Выехал с понятыми и молодым следователем Петуховым на место происшествия, внимательно осмотрел ступени нескольких этажей, а главное, ту площадку, где произошло убийство. Допросил в качестве свидетелей нескольких людей, бывших в то время во дворе.

С ним приехали два опера, подчиненные Грязнова.

Самым проницательным из допрошенных оказался местный бомж. В теплые дни он ночевал на скамейках, укрывшись газетами, иногда пробирался в подъезд. Ежедневный урожай пивных бутылок позволял ему кое-как существовать. Чем полюбился ему этот дом, он держал в тайне. Поговаривали, что тут жила дочь, выписавшая его из деревни. Будто бы она заставила продать сельский дом. Потом деньги забрала, а немощного отца выкинула. Надеялась, промается, болезный, с недельку — и конец. А он на холоде окреп, молодцом держался. И дочку не выдавал.

Эту легенду про него Турецкий узнал от других завсегдатаев местного двора. Бомж долго отнекивался, не хотел говорить. Александр Борисович поначалу решил ограничиться беседой на скамейке, а потом уже занес показания в протокол. Для этого им пришлось зайти в дом и расположиться за шатким столом, неизвестно зачем стоявшим в подъезде. Здесь он и продолжил расспрашивать заинтересовавшего его бомжа.

— Почему стараетесь ночевать именно в этом подъезде? Дочка здесь живет?

— Какая дочка?

Запрятанные в сеточке морщин маленькие бесцветные глазки смотрели настороженно и твердо. Серый пиджак, сделавшийся черным, такие же брюки, галоши на босу ногу. Даже оттенок кожи на лице и на руках у него был почерневшим, как от угольной пыли.

— Шахтером не работали? — спросил Турецкий.

— Какое там! — Несговорчивый бомж махнул рукой. — Я землю пахал, хлеб растил.

Теперь в нем все выдавало человека, переступившего крайнюю черту нищеты. И в то же время он совсем не напрашивался на сочувствие. Глядел вызывающе. В городе он, по-видимому, достаточно пообтерся и уже не выглядел растерянным сельским жителем. Очевидно, городские свалки по сравнению с дочкиным гостеприимством показались ему вполне сносным местом обитания. Обвальная ситуация приучила его к наблюдательности. Турецкий специально не стал расспрашивать его о жизни, чтобы не отвлекаться от главного. И этот бомж единственный из допрошенных оказался полноценным свидетелем. Он сказал, что в день убийства два незнакомых человека заходили в подъезд: коренастый низкорослый мужик и баба с рыжими волосами.

— Почему вы решили, что они здесь не живут? — спросил Турецкий.

— А я тут всех знаю! — последовал ответ.

— Допустим, они приходили в гости?

Зачуханный жалкий бомж очень убедительно изобразил изумление. Видно, человеческий стержень в нем был еще крепок.

— Кто же заходит в гости на одну минуту? Да еще вдвоем?

— Убедительно, — подтвердил, улыбнувшись, Турецкий. — А выстрелы?

Бомж замотал головой со слипшимися волосами:

— Не слыхал, не скажу.

— Словесный портрет смогли бы дать?

— Как это?

— Ну, например, длинный нос или короткий, круглые глаза или узкие?

— Не знаю, не скажу. А может, потом вспомню.

— Женщина была высокая? Низкая?

— Знамо, выше, если тот другой совсем коротышка.

Кратко заполнив протокол допроса свидетеля, Турецкий поднялся.

— Вспоминайте все детали быстрее. Я поручу своему помощнику допросить вас более детально.

Оставив важного свидетеля на попечение своего помощника, члена следственной бригады следователя Петухова, Турецкий подошел к группе жильцов дома, чтобы вручить им повестки о явке в прокуратуру.

Сознание к Лидии Петровне возвращалось медленно. Вместе с музыкой, которая била и неистовствовала, как в тот страшный день, когда убили Васю. Она потеряла сознание, поддерживая его окровавленную голову. Ее привезли в больницу, но она все время порывалась уйти и прямо из приемного покоя вернулась домой без документов, без денег и без ключей, которые остались в сумочке на столе у врача.

Дверь в квартире оказалась незаперта. И тогда ее оглушила эта музыка. «Малыш», как она по-прежнему называла в минуты нежности выросшего приемного сына, лежал на тахте со странным выражением лица. Полуголая девица, усевшись в кресло и не обращая на нее внимания, тоже ловила «кайф».

— Тише! — крикнула Лидия Петровна. — Сделайте тише музыку.

Отрешенное выражение на лице «малыша» сменилось осмысленным, жутким, звериным. Когда Лидия Петровна подошла к орущему «магу» и убавила звук, он ни слова не говоря бросился к ней и стал наносить удары по рукам, которыми она защищалась, по голове. Потом отшвырнул, и она почувствовала, каким он стал взрослым и мощным. Ударилась головой о тумбочку и распростерлась на полу. Остальное она не помнила. Очнулась в той самой больнице, из которой сбежала накануне.

Как ни странно, но собственное несчастье помогло ей легче перенести потерю любимого человека, и она не сошла с ума, когда убийство Василия Георгиевича Викулова восстановилось в ее памяти со всеми ужасающими подробностями.

Картина разгула, которую она застала в собственном доме, остервенелое выражение на лице сына, когда он принялся ее бить, тоже были страшны и этим как бы оттягивали, ослабляли главную боль. Она не могла понять, когда потеряла сына. Да и был ли он им? Или всю жизнь оставался чужеродным приемышем? А она отдала ему столько сил и любви, что вздрогнула, и не страх, а нежность овладела ею, когда в коридоре мелькнула знакомая фигура в халате, накинутом поверх старенького джинсового костюма. Сердце забилось в порыве благодарных чувств, но это оказался не он.

Зато на следующий день ее посетили две подружки с работы и с ними высокий плечистый человек очень приятной наружности. Светлые волнистые волосы, большие серые глаза. Излишняя мягкость выражения лица сменялась у него совершенно непредсказуемой твердостью. И Лидия Петровна мысленно назвала его про себя человеком с двойным дном, который ничего хорошего ей принести не мог. Он был ей не знаком, и Лидия Петровна решила, что, скорее всего, это был кандидат на место Викулова, который знакомился с секретаршей погибшего шефа с единственной целью — избавиться от нее как можно тактичнее и быстрее.

Но она и тут ошиблась.

Когда подружки ушли, незнакомец представился: следователь Александр Борисович Турецкий. Лидию Петровну залихорадило, он мягко взял ее за руку, чтобы успокоить. Это подействовало.

— Я не буду спрашивать вас о домашних проблемах, — сказал он доверительным тоном, — меня интересует все, что касается убийства Василия Георгиевича Викулова. Я веду это дело.

Лидия Петровна откинулась на подушки и прошептала едва слышным голосом:

— Я была там…

Она думала, что следователь раскроет глаза от изумления, но он только кивнул, ожидая продолжения разговора.

— Это зафиксировано в материалах дела. Есть соответствующий рапорт.

Турецкий раскрыл свой портфель, достал бланк протокола допроса свидетеля, приготовился зафиксировать на бумаге показания Лидии Петровны.

На самом деле он не многого ждал от этого разговора. В рапорте оперуполномоченного угро отмечалось, что она, сидя на ступенях, сжимала голову убитого Василия Георгиевича. Как и другие, Турецкий полагал, что она пришла на свидание — иначе и быть не могло, и застала страшную картину расправы с шефом. О том, что она могла появиться раньше, почему-то никому и в голову не приходило.

— Я видела их, — прошептала Лидия Петровна.

— Кого? — безучастно спросил Турецкий, но Лидия Петровна готова была поклясться, что он весь напрягся. И она произнесла, как будто выдохнула с воздухом остатки сил:

— Убийц!

— Сколько их было?

— Двое…

— Вы можете их описать?

— Да, конечно, я глядела на них сверху, с лестничной площадки третьего этажа. Один был маленького роста, но не слабый, а очень коренастый, как говорят, широкоплечий. Он быстро надел белый халат и стал как будто помогать женщине.

— Женщине?

— Да! Она и стреляла. Как только вошел Василий Георгиевич, она отстранилась от того, в белом халате, и выстрелила.

Лидия Петровна приподнялась на подушках и тут же упала без сил.

— Успокойтесь, — произнес Турецкий терпеливо, теперь ему не следовало спешить. Перед ним оказался важный свидетель по делу об убийстве Викулова. На такую удачу они с Грязновым не рассчитывали. — Как выглядела эта женщина?

— Рыжая… Очень рыжая… Скорее всего, крашеная. А может быть, парик? Чтобы сразу бросался в глаза. А остальное не запоминалось.

— Если захотите, мой друг генерал Грязнов возьмет вас в уголовный розыск. Когда выздоровеете, — улыбнулся Турецкий.

Взглядом она выразила благодарность.

— Нет, мне поздно менять профессию.

— Больше ничего особенного не заметили?

— Заметила. Но не знаю, как сказать.

— А вы смелее.

— Я убеждена… Не знаю. Можете мне не верить. Но это была не женщина!

В глазах следователя проснулся острый интерес.

— Почему вы так думаете?

Лидия Петровна задумалась. Турецкий не торопил. И она первая отозвалась:

— Знаете, природа создала женщину на особый манер. Когда на эстраде мужчина изображает даму, даже талантливо, над этим можно посмеяться. Но в жизни ни один мужчина по-настоящему женщину не изобразит. В той рыжей все было мужское. Когда она вошла, я еще ничего не подозревала, но уже почувствовала странность. Уж очень неловко у нее подвернулся каблук. И все движения были резкие, как это говорят? Мужланские, что ли… А когда она выхватила пистолет, то уже каждое движение выдавало ее.

Она задумалась.

— Ну почему? — осторожно вставил слово Турецкий, чтобы возобновить разговор. — Среди женщин есть непревзойденные мастера. И скорострельщики, и снайперы, и борцы. А теперь уже и боксеры.

— Понимаете, женщина все делает мягче. А та рыжая и ходила, и разворачивалась очень уж по-мужски. А когда бежала, потеряв туфлю…

— Потеряла туфлю?

— Но тут же вернулась и подобрала ее. Да нет, конечно же это был мужчина. Хотя… Вам виднее. Вы же больше знаете.

Подошла медицинская сестра, очень миленькая, в накрахмаленном белом халате, который она, как видно, носила с гордостью. Даже укол она сделала с удовольствием, как бы показывая всем своим видом, что работа в больнице доставляет ей подлинную радость.

— И долго будут вас лечить? — поинтересовался Турецкий.

Ответ его не интересовал вовсе, так как он уже знал, что бывшую секретаршу Викулова выпишут через два дня. Но важно было дать ей расслабиться, отвлечь ее, чтобы она не запамятовала из-за волнения какие-то важные детали.

— Последний укол! — сказала Лидия Петровна, повеселев.

Теперь можно было осторожно вернуть ее к главной теме.

— Вы смотрели на них сверху. И лица этой женщины, конечно, не могли разглядеть?

— Нет… Да… Женщину я не видела. Но коротышка один раз поднял голову. Мне даже показалось, что он заметил меня. Но женщина уже убегала, и он последовал за ней. Я бы его узнала…

— Кого?

— Коротышку.

— Скоро такую возможность будете иметь.

Лидия Петровна радостно вскинулась:

— Вы его поймали?

Турецкий пожал плечами:

— Нет, к сожалению. Но вы нам поможете составить фоторобот. А это уже кое-что.

Записав показания Лидии Петровны, Турецкий покинул больничную палату.

Глава 15 Марина

— Меркулов попросил меня приехать, — произнес Грязнов, появляясь в кабинете Турецкого. — А тебя не вызывал?

— Только что был звонок, — ответил Турецкий радостно, поднимаясь из-за стола и пожимая руку начальнику МУРа.

— Значит, по этому делу, — заключил Грязнов.

Турецкий не стал спрашивать, по какому. Ясно, что убийство Викулова.

— Ну что же? Пойдем держать ответ.

В просторном кабинете Меркулова все было знакомо до мельчайших подробностей. И все же Турецкий каждый раз внутренне мобилизовывался, входя в кабинет начальника. «Как говорится, дружба дружбой, а табачок — врозь».

Самое странное, что в этом чувстве некоторой зависимости ему признался недавно и Вячеслав Иванович Грязнов. А уж, кажется, сам занимает по положению одну из вершин.

Секретарша с улыбкой пригласила их войти. Они вошли и остановились. Кабинет был залит солнечным светом. Сам хозяин сидел в жестком кресле с невысокой спинкой и узкими подлокотниками. Был слух, что кресло изготовлено по личному проекту Меркулова. Но ни Грязнов, ни Турецкий никогда не решались об этом спросить.

— Что стали? Проходите! — грубовато пригласил Меркулов. — Если бы я был психоаналитиком, я бы сразу сказал, что ни черта у вас не клеится с этим делом. А между тем генеральный спрашивал. Вячеслав Иванович, и твой министр интересовался. На этом можете сгореть. Про тебя не говорю, — Меркулов кивнул в сторону Грязнова. — А тебе, Александр Борисович, грозит…

— Стараемся, — с притворным смущением произнес Турецкий.

— Вот об этих стараниях я бы и хотел услышать.

Меркулов в своем мундире всегда выглядел величественно. Даже речь менялась. Точно без мундира, в цивильной гражданской одежде он мог шутить, смеяться, называть друзей по именам. Но, надевши прокурорский темно-синий мундир с золотыми пуговицами, стремился только к одному — улавливать шевеление начальства, с нижестоящими обращаться как можно строже и повелевать.

Подхватывая игру и привыкнув к таким метаморфозам, Турецкий старался вести себя тише, изображал подобострастие, пока оба не начинали безудержно хохотать. Но сейчас было не до смеха. Хотя в любой ситуации командный тон Меркулова Турецкий без иронии не воспринимал.

— Допрошены два десятка свидетелей, — скромно сказал он.

— Это, конечно, ничего не дало? — догадался Меркулов.

— Ну почему же? — глядя в сторону, парировал Турецкий. — Один наблюдательный бомж видел двух незнакомых людей, заходивших в подъезд как раз в то время, когда был убит Викулов.

— Кто они? — загремел командирским тоном зам генерального прокурора.

— Мужчина и женщина.

Меркулов задумался, перевел дыхание. Потом произнес издевательским тоном:

— Ну, удивил, Санек! Как же их искать среди двенадцати миллионов? Или сейчас уже больше людей в Москве? Что еще удалось сделать нашему старшему следователю по особо важным делам?

Турецкий намеренно выдержал паузу, чтобы несколько изменить тональность разговора. Иногда Меркулов начинал давить без меры: сказывалась многолетняя привычка начальствовать. Александр Борисович тоже был не на последних ролях, но так и не научился командовать, вернее, приучил себя сдерживаться.

— Удалось побеседовать с бывшей секретаршей Викулова.

Меркулов поглядел на Грязнова, как бы приглашая его поучаствовать в разговоре.

— Представляю себе, какой кладезь информации. Пустая баба.

— А что так, Константин Дмитриевич? — невинно спросил Турецкий.

Меркулов, не заметив иронии, продолжал греметь:

— Из двух секторов института милиции ее выжили. Оказалось — не нужна. Один Викулов ее и держал.

— Чем держал?

— Известно чем…

— Так вот, Костя, — Турецкий перешел на жесткий тон, — эта пустая баба дала ценнейшую информацию. Она оказалась очевидцем убийства.

Глаза у Меркулова полезли на лоб.

— Одного из двух убийц она запомнила. И в ближайшее время мы будем иметь его фоторобот.

— В какое ближайшее? — с досадой произнес Меркулов, все еще недовольный собственным промахом.

— Дня через два, — сказал Грязнов.

— Да вы что?!

— Она находится в тяжелом состоянии. В больнице. Сотрясение мозга… — продолжил Вячеслав Иванович, уже знавший от Турецкого о ценной свидетельнице.

Но Меркулов уже поднялся и опять загремел:

— Да вы что?! Этих двух киллеров могут убить, заметая следы. Они могут залечь на дно, в конце концов. И ценность полученной информации будет сведена к нулю. Немедленно! Сегодня должен лежать у меня на столе фоторобот. И не только у меня — у всех сотрудников милиции Москвы и области. Нужно объявить их в федеральный розыск по всей матушке-России. Пусть врачи накачают секретаршу любыми средствами, чем угодно. Дорог каждый час.

— А если?.. — начал Турецкий.

Меркулов напрягся, вперив в него яростный взгляд.

— Знаешь, что такое указание вышестоящего руководства?

Турецкий вытянулся в струнку:

— Слушаюсь!

— Слава! — Меркулов повернулся к начальнику МУРа. — Очень тебя прошу. Возьми это на себя. И сделай так же быстро, как сделал бы Турецкий. У него куча недостатков, но некоторые достоинства, несомненно, есть.

Грязнов крепко сжал ему локоть, показывая этим, что соглашается со всеми доводами.

— А для тебя, Саша… — Меркулов погрустнел и сник. — Одно очень деликатное поручение. Надо встретить Марину.

Всего ожидал Александр Борисович, только не этого.

— Костя! — взмолился он. — Я не хочу быть черным вестником для этой бедной девочки. Пусть встретит кто-нибудь другой.

— Она уже знает обо всем, — сухо прервал его Меркулов. — Оттого и прилетает. Ее самолет приземляется через час. И, кроме того, другой достойной кандидатуры у меня просто нету. Ты же у нас самый большой знаток женской души.

— Костя, сейчас не надо об этом, — попросил Турецкий.

— Как раз надо, Саша, — серьезно ответил Меркулов. — Чтобы ободрить немного, уменьшить боль у девочки. Тут нужен не только ум, но и опыт.

Марине хотелось, чтобы самолет летел бесконечно и не приближался к Москве. Но объявили посадку. Запретили курить. Она нарочно не пристегнулась ремнями, но и тут обошлось благополучно. Выходили в наступившей духоте на белые раскаленные плиты, между которыми непостижимым образом пробивалась зеленая трава. Марина попыталась взглядом зацепиться за траву, чтобы сдержать поток отчаяния. Но он все нарастал, захлестывал. И когда ей показалось, что она никогда не дойдет до здания аэровокзала, где недавно ее провожал отец, в толпе встречающих показался человек, который больше других напомнил о недавнем счастливом времени. Турецкий махнул рукой. Марина ответила. Отчаяние не уменьшилось, но прибавилось каких-то внутренних сил. И Марина, протянув руки, дошла до первых поручней и ухватилась за них.

— Я нашел одного убийцу, — сказал Турецкий. — Скоро найду и второго. И они расплатятся за все. Ты мне поможешь?

Он сознавал, что безмерно преувеличивает. От фоторобота до поимки преступника дистанция огромная. Но ему важно было успокоить Марину.

— Что нужно делать? — еле слышно спросила она.

— Потом объясню. Это очень важно.

Ощущение своей полезности, необходимости помогло ей справиться с навалившимся горем. Всю дорогу она плакала, ожидая скорбной встречи с отцом. Но поняла, что выдержит.

Грязнов сдержал свое слово. А еще большим молодцом оказалась Лидия Петровна. Она мужественно перенесла поездку в ГУВД и ЭКУ — экспертно-криминалистическое управление. Ее сопровождала лечащий врач, но никаких экстренных мер не понадобилось. К вечеру сотрудники ЭКУ изготовили фоторобот одного из киллеров. Фоторобот был напечатан в типографии ГУВД и разослан во все отделения милиции города. Одним из первых его получил генерал-майор милиции Семен Николаевич Игнатов. И Борец, или, как его называли, Горбоносый получил второй раз за последние дни «приглашение» на Волхонку. Это значило, что в известном ему отделении милиции следовало взять важное сообщение.

И незамедлительно.

Глава 16 Беглец

У Крепыша было нежное домашнее имя — Алик. Но так его никто не называл уже много лет. Он и сам начал забывать свое имя. Ни отец, ни мать так ни разу и не вспомнили о нем с тех пор, как он убежал из дому.

Сколько он помнил себя мальчишкой, отец все время собирал бутылки. И, набирая после выходных целый брезентовый мешок пивной тары, говорил с гордостью:

— Во! Урожай…

На стене в комнате, это отчетливо помнилось, висел портрет отца в военной форме. Но это, наверное, было так давно, что Крепыш даже представить не мог отца в таком виде. Отец в сильном подпитии часто разговаривал с портретом, как с живым человеком. А после этого принимался плакать или бить посуду.

Иногда, остервенев, гонялся за сыном. Маленький Алик, еще не бывший крепышом, даже лежал в больнице после побоев, и бедняцкие ступинские палаты казались раем после постоянного семейного кошмара. Кормили в больнице плохо, он все время испытывал чувство голода и таскал хлеб у болящих старух.

И все же, когда пришла пора возвращаться домой, Алика охватил такой ужас, что он забился под кровать и долго не отзывался на голоса искавших его людей.

За время, пока он пролежал в больнице, мать тоже приохотилась к бутылке. И если раньше она его защищала от отцовских побоев, то теперь в ответ на крики сына только полнее наливала себе стакан, чтобы отцу не досталось.

— Где водка? — отбросив плачущего сына, орал тот.

Иногда в минуты просветления он обнимал Алика и приговаривал:

— Последыш мой! Кровиночка…

Старшего брата Алик никогда не видел. Тот сел в тюрягу надолго и неизвестно за что. По крайней мере, Алику не говорили. Но слово «последыш» всегда напоминало ему о старшем брате.

Отцовские ласки Алик ненавидел даже сильнее, чем побои. Потому что они приносили ему еще больше страданий и обид.

Однажды, когда мать с отцом не поделили водку, досталось Алику. Сын прятался от отца на кухне, в сарае, на чердаке. Но отец везде находил и догонял его. Размазывая по лицу слезы и кровь, Алик помчался через дорогу. Юркнул в кювет перед фарами мчавшейся машины. Он слышал только визг тормозов и крики. А отец, протянувший было руку за сыном, был сбит легковушкой и рухнул в тот же кювет.

Забыв про побои, Алик подполз к нему. Но отец, очухавшись, первым делом стал выкручивать ему руки. А может быть, просто бессознательно искал опору. Алика охватил тогда такой страх, что, вырвавшись, он убежал и больше не возвращался домой. Переночевал на станции возле баков, где разогревали асфальт. Утром, чумазый, с запекшимися царапинами, сел в электричку. В пустом вагоне ехать боялся и пошел в голову поезда, где наткнулся на компашку таких же беспризорников. Там ему дали хлеба, и в Москву он приехал уже не один, а в стае брошенных волчат, которые лютовали везде, где можно поживиться.

Он поселился в каком-то подвале, где пахло псиной и мокрыми тряпками. Ошеломленный, раздавленный, но в то же время полный необычных впечатлений и надежд. Кто хотел, мог его ударить, отнять какую-нибудь вещь или еду. Он все сносил покорно. Через неделю с него сняли башмаки. Потом постепенно отобрали штаны, курточку, рубаху.

Он плакал и просил отдать одежду обратно. Ответом был смех. И он перестал плакать.

До октября ходил по Москве босиком. Как-то в холодину его, почерневшего и голодного, окружила толпа сострадательных теток, которые ахали, охали, выспрашивали адрес, чтобы вернуть домой, призывали милицию, но ни одна не догадалась купить тапочки. Так и держали дотемна босиком на морозе, пока он чуть не околел от ихнего сочувствия. Из последних сил прыгнул, расталкивая чужие растопыренные пальцы, и был таков.

А с обувкой решилось просто. И вскорости. Притащился к ним парень старше Алика и худющий, как скелет. Он тяжело дышал, кашлял кровью, и Алик, сузив глаза, ударил его кирпичом. Отнял башмаки. Постепенно добыл и другую одежду для зимы. И больше никогда не плакал.

Смерть ходила за ним по пятам, но он научился чувствовать ее приближение и, сузив глаза, успевал нырнуть в сторону.

Однажды он все-таки угодил в облаву. Его поместили в детский приют, директрису которого он ненавидел. Но бежать, как другие, не пробовал. За несколько лет превратился в крепкого приземистого паренька, который умел постоять за себя. Ростом только не вышел — ниже отца с матерью. В армию, однако, взяли. Потом был Афган. То, что вожди трепались про интернациональный долг, до него не доходило. Зато там были взаимовыручка и честность. Он дважды был ранен, но не покинул часть. Солдатская дружба тогда многое значила.

Потом начался внезапный позорный вывод войск при Горбаче. Поражение в юродивом колпаке благочестия. А чего было ждать от человека, который вскоре променял могучую державу на придурочный Горбачев-фонд? И они, «интернационалисты», отдавшие Родине лучшие годы, получили одну компенсацию за потерянное время и обманутые чувства — запойный бред. Оказались брошенными своим государством. Как женщины, воевавшие, не щадя своей жизни, в Великую Отечественную. Это он знал по своей бабке.

В запойном бреду он попал в команду Борца, где собрались такие же отпетые вояки, которых обучили единственному делу в жизни — метко стрелять. И они стреляли, не задумываясь о последствиях и повинуясь только приказу. Это хорошо оплачивалось. Они научились не оставлять следов и на любое дело шли без колебаний. А кого жалеть? Разбогатевших выскочек, которые обманом наживались на других? Так объяснил командир. И этого было достаточно. Что делать, если такая страна? Не они ее выдумали. Главное, платят хорошо. А прессе уже проскочило название «банковские». Крепыш знал, что это звучало всякий раз, когда упоминались заказные убийства, выполненные командой Борца. А у него имелась мохнатая рука в самых верхах милиции. Значит, он действовал правильно. Хотя в последнее время начал присваивать себе чужую долю.

За убийство Толстяка и доставку желтого портфеля Борец обещал пачку баксов и даже помахал ею. Но, получив портфель, исчез. Тогда в первый раз Крепыша пронизала тревога. А он привык доверяться своим чувствам.

Борец сильно преувеличивал свою власть, если думал, что Крепыш слепо подчиняется ему. Умаров — да! Тот готов был с камнем на шее броситься в омут по приказу шефа. А Крепыш научился глядеть шире. В последнее время и у него тоже объявилась в милиции своя мохнатая лапа. По существу, он чувствовал себя готовой заменой Горбоносому. И случись что с тем, встал бы на его место. Но покуда надо было держаться на стреме. Не хотелось сгинуть по-глупому, как Умаров. Поэтому Крепыш тихо выскользнул из старой занюханной пятиэтажки, где квартировал, доехал до центра и, сев на скамейку возле Большого театра, позвонил по мобильнику.

— Дежурная часть? Можно старшину Вашкина?

— Старшина Вашкин слушает.

— Ты? Здорово, Бурбон. Тебе привет из Раменок.

Повисла пауза. Ответное слово «спасибо» означало бы «все в порядке, новостей нет». Но на этот раз «спасибо» не последовало.

— Вместо привета лучше бы ягод прислали, — послышался хриплый голос, Бурбон закашлялся. — Черная-то смородина небось в самом соку? На рынке, чай, рублей тридцать берут за килограмм?

— Ладно, передам.

— То-то! — отключился Бурбон.

Несмотря на то, что Крепыша залихорадило, он не мог не восхититься Бурбоном. Этот косноязычный рязанский малый оказался удивительно изобретательным. Косноязычие было формой его приспособления к окружающим. Дураков не боятся, а значит, любят, если вообще это слово можно применить к нищей спившейся толпе. Не хочется говорить слово «народ». Придуриваясь, закосив под простака, Бурбон на самом деле был цепок и умен. Успевал вложить обширную информацию в минимум слов. В коротком разговоре Бурбон, или, как он числился в отделении милиции, старшина Вашкин, успел ему сообщить, что на тридцатом столбе от метро «Кутузовская» по нечетной стороне прилеплена какая-то бумажка, имеющая для Крепыша чрезвычайно важное значение. Кроме того, Бурбон дал понять, что пора кинуть ему положенные баксы. Иначе налаженная цепочка может сломаться. И Крепыш с готовностью передал, что понял намек.

Теперь требовалось с величайшей осторожностью добраться до «Кутузовской». Крепыш оглянулся незаметно. Надев защитные темные очки с зеркальными стеклами, успел проверить, что у него за спиной слежки не было.

В метро ехал с пересадками, дважды выскакивал из вагонов в последний момент, чтобы оторваться от слежки, если та была. Но ничего подозрительного не заметил.

Медленно, прогулочным шагом прошелся по проспекту. В темных очках и с усами, которые он успел приклеить, его бы сам Горбоносый с первого взгляда не узнал.

Дойдя до тридцатого столба, он неторопливо оглянулся и потом начал просматривать объявления. Со стороны проезжей части, в самом неудобном для чтения месте, был приляпан фоторобот с надписью: «Обезвредить преступника». И физиономия из точек и запятых точь-в-точь повторяла личность стоявшего перед столбом человека.

Крепыш оцепенел от неожиданного оглушающего удара. Публикация фоторобота означала для него смертный приговор. Горбоносый рисковать не любил. И как ни страшна была минута, ошеломленный Крепыш подумал, что Бурбону не дождаться заработанных денег. Потому что отныне для Крепыша начинается другая жизнь, где смертельная опасность будет подстерегать на каждом шагу. Если можно еще успеть сделать такие шаги.

Как бы в подтверждение его догадки зазвонил мобильник. Крепыш нажал кнопку, но не отозвался.

— Але! Ты где? — раздался вкрадчивый голос, и Крепыш вдавил мобильник в ухо, чтобы не пропустить ничего. Он узнал Горбоносого.

Мимо прогремел грузовик с какой-то пустой железной тарой, и Крепыш не расслышал несколько слов.

— …есть важное дело, Алик! — продолжал Горбоносый. — Приезжай к пяти часам. Ты где?

Крепыш подумал, что лучше отозваться.

— В Текстильщиках.

— Чего занесло?

— Хотел Верку достать. Но она не пришла. У нее, по-моему, новый хахаль. Хочу проверить.

— Чего ты к ней прилип? Девок, что ли, хороших мало?

— Хороших немало. Да все они разные, — отозвался Крепыш.

— Ну ладно, этот вопрос решай сам. Мешать не стану, — гнул свою линию Горбоносый. — А к пяти жду.

Крепыш решил прикинуться дурачком — великое дело на Руси!

— Так я от Текстильщиков не успею. К семи если? Можно?

Горбоносый помедлил с ответом:

— Ну, давай в семь.

Крепыш выключил телефон. И представил, что по обе стороны от шефа стоят, ухмыляясь, дуболомы-жмурики. На дело их не пошлешь, мозгов на двоих меньше, чем у крысы, зато они готовы вывернуть потроха кому угодно по первому знаку шефа. «Черта лысого! — с бешенством подумал Крепыш, направляясь в сторону метро. — Имечко, гад, вспомнил. Чтобы заманить!»

Итак, он выторговал два часа передышки. Но не факт, что за его домом еще не установлена слежка. А проникнуть на квартиру ох как надо. Нужно забрать две тысячи баксов, припрятанных на черный день. Вот — этот день наступил. Можно потрогать, пощупать, нанюхаться, а потом застрелиться. Лучше, чем ждать каждую минуту днем и ночью ножа или пули. Горбоносый пойдет на все, чтобы себя обезопасить. Пытать они вряд ли будут. Если только Ворон в качестве премии не попросит. Хлебом не корми, дай поиздеваться — такой ублюдок. Давненько Крепыш дал себе слово закатать лысого Ворона в бетон при первом удобном случае. Да все не получалось. Теперь уже такой возможности не представится. Ворону велено судьбою жить и заниматься пыточным делом. А ему, бывшему городскому беспризорнику, хорошо, если удастся спасти свою шкуру. И то вряд ли.

А ноги сами несли к Мазиловским прудам. Мозг напряженно работал, выверяя способы выявления слежки и пути бегства. Напротив дома, как раз под его окнами, росло несколько кустов. Беспрестанно оглядываясь и не замечая слежки, Крепыш забрался внутрь маленькой рощицы, чтобы понаблюдать за своим окном, прежде чем попытаться проникнуть в дом. Ощущение смертельной опасности сдавило голову и сердце.

Слабый, едва уловимый шорох послышался за спиной. И когда Крепыш резко беспамятливо обернулся, над ним нависло заросшее черной щетиной лицо азербайджанца Мурзы. Этот не знавший пощады афганец отряжался Горбоносым на самые рискованные дела. Все знали, что у него нет ни сердца, ни ума, ни памяти.

Значит, на ликвидацию Крепыша Горбоносый послал самого злобного и безжалостного громилу. Только он не знал, что Крепыш готов ко всему, к любым поворотам. Он ничего не успел сообразить, а мысли про Мурзу пролетели, как молнии. Но еще быстрее сработала рука. Выбросив нож, рука полоснула по животу Мурзы, отчего лицо у него сделалось удивленным, а губы серыми. Мозг, прежде чем отключиться, выдал последнюю мысль, которую держал в себе.

— Горбоносый тебя ищет… — прошептал Мурза, — не ходи к нему. Ворон…

О повалился со стоном, ломая ветки и корчась в судорогах. Крепыш окаменел, но пронзительный женский крик привел его в чувство. Он бросился бежать, стремясь затеряться в толпе, и понял, что если в этом мире под небом он еще может просуществовать какое-то время, то только не в Москве.

Глава 17 Южный магнат

Максим Витальевич Талызин, президент крупной банковской ассоциации, отмечал свой юбилей дважды. В первый раз собралась вся элита, ждали поздравления от президента. Поздравления не последовало, и Максим Витальевич подумал, что никогда этого не забудет.

Во второй раз съехалась публика поменьше калибром, но были и высокие военные и милицейские чины. Максим Витальевич уделял гостям меньше внимания, временами исчезал для сложных телефонных переговоров и приватных бесед, позволил себе прилечь в разгар всеобщего веселья.

День рождения у него приходился на прекрасную июльскую пору. И он считал это добрым знаком своей судьбы. С детской поры в самые трудные времена к июлю как-то все устанавливалось, благополучие какое-то приходило, пусть временное. У братьев — слякотный февраль, промозглый апрель, студеный ноябрь. Всегда нужда, всегда надрыв, всегда ощущение долгого, непроходящего беспокойства. Папаша их бросал много раз, иногда появлялся и дарил что-нибудь. Максим Витальевич помнил желтые леденцы и сломанный самокат, который не раз чинил ему сторож из соседнего гаража. Мать-поломойка часто болела, особенно мучилась радикулитом. И ей ли было возражать против появления или ухода отца, против вечной нервозности, которая возникала во время его визитов, против грошовых даров, которые хоть ненадолго, но скрашивали жизнь ребятишкам и создавали иллюзию благополучия.

Но как бы ни было худо в слякотном феврале, промозглом апреле, как бы они ни бедствовали и ни голодали на грошовую зарплату матери, к июлю все налаживалось. Обязательно наступала теплынь, приходило успокоение. И Максимов день рождения получался настоящим праздником.

Вот и сейчас в саду под разноцветными бумажными фонарями, развешенными между деревьев, гости веселятся, не особенно нуждаясь в хозяине, потому что красивые девушки в теремках под яблонями подают им всевозможные напитки и угощения. Тихая музыка заставляет забыть обо всем и наслаждаться отдыхом. А для любителей «клубнички» тоже есть места для уединения. И все это его царство, все это создал он, у которого от прежней жизни остались только имя и фамилия — Талызин.

Уже давно нет братьев, которые ушли в небытие сравнительно молодыми. Слабая, скрюченная радикулитом и женскими болезнями мать пережила их, но и она ушла, однако. Сгинул и папаша-ходок, много раз бросавший своих кровных детишек в отчаянии и нужде.

В каком-то сказочном и судьбоносном раскладе, где по людским жизням раскидываются роскошь и бедствия, оставшемуся от всей семьи Максиму выпало в смутное время перестройки ведущее положение в одной из центральных газет, вхождение в правление банков, когда начался передел собственности. И именно он оказался в нужное время в нужном месте, когда решался вопрос о главе банковской ассоциации. Нет, все не так просто. И не за чей-то счет он поднялся на такую высоту, что может запросто высказывать претензии президенту. Пускай пока что за глаза, а настанет время — и прямо в лицо! И не аленькими цветочками был усеян его путь в жестоком финансовом мире. Его могучая банковская корпорация могла бы давно рассыпаться и обанкротиться, если бы он сам не придумал жесточайшую систему ее сбережения. О которой не знает, пусть и догадывается, ни один из многочисленных замов. А какие другие меры могли спасти банковскую ассоциацию в жуткую эпоху беспредела, когда у людей разом исчезли совесть и стыд, ответственность друг перед другом.

— Что ты мне тычешь своими проблемами? — хищно ощерясь, цедил южный банковский воротила, захвативший у ассоциации львиную долю кредитов с благословения одного из вице-премьеров. — У меня своих проблем выше крыши. И не плачься, и не стони. Если я сейчас верну кредит, то завтра пойду по миру. А это мне невыгодно. И еще кое-кому в стране. Нет! И подобных процентов по долгам платить не буду, а только в тех размерах, что обусловлены в договоре. Хочешь, продлим договор? Не хочешь, пусть останется как есть. Совсем платить не буду. В правительстве, кому надо, знают. Так что не проси и не угрожай. Сам будешь тонуть, скажу: счастливый путь! Ты из меня слезу не выжмешь, хоть камнем на Красной площади пробьешь себе башку. Понял? Мне до тебя дела нет! Погибай! Но кредита я не верну.

Максим Витальевич знал, что «кое-кто» в правительстве поддерживает южный банк вовсе не бескорыстно. Но взятки чиновникам — это капля в море по сравнению с кредитом, который южане не собирались возвращать. Потому так уверен в себе и безжалостен его глава. Потому такой наглый тон, будто это Максим Витальевич должен ему катастрофически огромную сумму, а не наоборот.

Южный магнат гордо повернулся к Талызину спиной, уверенность распирала его. И каждый шаг говорил о праве на своеволие и беспредел. Он готов был подмять всех под себя. И был уверен, что это ему под силу. Но только не рассчитал, что Максим Витальевич унаследовал от папаши такую же, если не большую, безжалостность. И южный воротила, подписав, как он думал, смертный приговор банковской ассоциации, отмеривал сейчас свои последние шаги.

Конечно, было судьбоносное знамение в том, что, прежде чем решать свои проблемы, Максим Витальевич посоветовался с Игнатовым, тогда еще начальником отдела в главном управлении уголовного розыска Министерства внутренних дел, моложавым, подтянутым. Встреча произошла случайно, и разговор начался как бы невзначай. Но это только на первый взгляд сомкнулась цепь случайностей. На самом деле Игнатов давно искал эту возможность и даже подготавливал ее. Это выяснилось гораздо позже. А тогда Максим Витальевич Талызин воспринял это знакомство как перст судьбы.

На одном из правительственных приемов Максим Витальевич заслушался моложавого щеголеватого человека в штатском, имевшего массу любопытных сведений в сфере криминальных событий страны. Оказалось — полковник милиции.

При первом знакомстве, не называя имен, Максим Витальевич пожаловался на разбойное поведение должников, разоряющих банковскую ассоциацию. Игнатов согласился поговорить на эту тему. Он выбрал для беседы пустынный участок дороги, соединявшей рижскую магистраль и Волоколамское шоссе. Для разговора Игнатов предложил пройтись.

— Даже собственная машина не гарантирует от прослушки, — улыбаясь, объяснил он. — «И все же, все же, все же…» Помните это знаменитое стихотворение? Я как-нибудь вам прочту.

— Почему же? — сухо отозвался Максим Витальевич. — Помню хорошо. Но, по-моему, сейчас оно не к месту.

От Игнатова потянуло дорогим парфюмом. Он весь благоухал, и казалось, никакие сомнения не смогут поколебать его уверенности.

— Все стихотворение — может быть, — согласился он. — А вот эту присказку я часто произношу. Даже забывая порой первоначальный смысл. И все же, все же, все же… — почти пропел он. — Простите! Я бы хотел еще раз услышать от вас суть проблемы. На приеме, сами понимаете, многое можно было упустить.

Максим Витальевич снова рассказал о своих делах, но уже с подробностями. Мягко глядя на него своими карими глазами, Игнатов спросил без обиняков:

— Сто тысяч вам не покажутся обременительной суммой?

Как ни готов был к такому повороту событий президент банковской ассоциации, цифра все же показалась чрезмерной. Он изобразил ужас на своем лице, но тень папы-ходока ясно подсказала ему: делай стойку!

— А что взамен? — резко спросил он.

Игнатов улыбнулся:

— Отсутствие проблем. — Он говорил мягко и неторопливо, в то же время заинтересованно, словно приглашал на воскресную рыбалку и для пущей убедительности рисовал манящие пейзажи. — Спокойная жизнь! Ваш обидчик исчезает загадочным образом. Или, напротив, очень явственным и объяснимым. И все будут гадать: отчего и почему?

Максим Витальевич долго молчал, как витязь на распутье, понимая, что направо пойдешь — гибель, налево — то же самое. И только впереди туманная неизвестность, которую трудно на первых порах просчитать. Речь шла об умышленном убийстве.

Вот где сказались гены папаши. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ему даже, наоборот, захотелось улыбнуться, как улыбался отец в стародавние времена, покидая свою малолетнюю голытьбу.

— Деньги, конечно, вперед?

— Вовсе не обязательно.

Игнатов расплылся в добродушной улыбке. Только глаза смотрели неподвижно и пристально, как у крокодила.

После нескольких точных вопросов и не менее точных и обстоятельных, хотя и кратких, ответов Максим Витальевич понял, что имеет дело не с мстителем-одиночкой, не с энтузиастом-убийцей, а с хорошо налаженной системой, или, проще сказать, группой, повинующейся определенным высшим чинам, как мановению волшебной палочки. В этой группе — отборные бойцы, прошедшие Афганистан, Чечню. Вояки, спецназ, отдавшие государству все, кроме здоровья: мастерство, смелость, боевой опыт и еще самую малость — несколько лучших лет жизни, прожитых в крови, боли и огне, без женской ласки и любви. Отдавшие все и не получившие ничего взамен. А потому озлобленные, лишенные гражданских комплексов, способные служить командиру, главарю, словом, тому, кто платит. Обученные убийству, они могут незаметно, безо всяких следов уничтожить любого, на кого им укажут. Что-то вроде «эскадрона смерти» в Бразилии или еще какой-то латиноамериканской стране.

Очевидно, такие бляшки неизбежны в проводящих сосудах любого государственного организма. Но хорошо, когда они скрыты. Видеть их противно. Государственный организм вообще вещь довольно грязная. Истерические призывы граждан к свободе означают лишь замену одной кабалы на другую. Возможен только передел собственности. Никакой свободы не было и не будет.

А как поступить сейчас? Использовать этот «спецназ» для решения финансовых проблем самым простым путем? Или отступить? Тогда банкротство, разорение… Но все же не смерть… Зато теперь, когда ему известно об «их» существовании, не попадет ли он, в случае отказа, на острие пера? Этот крокодил в синем мундире уже не выпустит его из своих зубов. Недаром он столько времени вел охоту. Теперь это ясно.

— А какой мне смысл? — произнес Максим Витальевич с расстановкой. — Ну убьете вы этого южного магната… Разве я получу деньги от мертвеца?

На гладко выбритой щеке Игнатова задергалась непослушная жилка. Как будто от нервов. Но выглядел он вполне респектабельно и спокойно.

— Объясняю для непонятливых. Допустим, генеральный директор некоей фирмы «исчезает». Всем ясно, почему. Но деньги ведь остаются на счету фирмы? Остаются! И новый преемник генерального, напуганный зловещей гибелью предшественника, мгновенно платит по всем векселям.

И Максим Витальевич после некоторого внутреннего борения дал согласие. Впрочем, борение это касалось уже не жизни южного магната, а жизни самого Талызина. Ибо крокодил в синем мундире сказал ему слишком многое и уже никогда не отпустит добром. Кому известно, на каком километре его будут поджидать снайперы? Махнет Игнатов платочком или передаст по мобильнику — дадут проехать президенту банковской ассоциации Талызину. Если он заупрямится, маленькая дырочка в бензобаке или в голове — исход один. И пожаловаться некому в этой банке с пауками. Разве что побежать к министру? Тот обязательно примет и отечески пожурит. Завтра его самого снимут. А эти чины сидят гораздо крепче. Они и составляют костяк. Нет, надо принимать условия. Лучше посадить этого крокодила на золотую цепь, нежели ежечасно ждать пули.

Внешне Максим Витальевич ничем не выдал своих колебаний. Чувствуя, что молчание затягивается, произнес коротко:

— Согласен!

Расстались без рукопожатия. Игнатов на взвывшей «Волге» уехал первым.

Максим Витальевич еще прогулялся, подышал чистым воздухом и тоже пошел к машине.

Ничего не случилось за всю следующую неделю, в течение которой петля еще туже затянулась на шее Максима Витальевича или, вернее, банковской ассоциации, что было почти одно и то же.

А в воскресенье вечером жена позвала к телевизору. Проскочила информация, что в подъезде своего дома застрелен президент какого-то крупного южного банка. Максим Витальевич знал — какого! Убийство, как объяснил телекомментатор, было, несомненно, заказным. По всему городу объявлена операция «Перехват». Но убийц пока не нашли. Известно лишь, что среди них была женщина. Вице-премьер объявил во всеуслышание журналистам, что это расследование под контролем на самом верху.

Максим Витальевич просидел до утра за остывшим кофе, ожидая с минуты на минуту ареста и допросов. Утром взял себя в руки и, бледный от нервов и недосыпа, поехал на работу.

До конца месяца Игнатов не напоминал о себе. За это время новый президент южного банка вернул все долги. И на голом месте остался сидеть, ожидая катастрофы. Но судьба южного банка уже не интересовала Талызина. Они еще раз встретились с Игнатовым, но в другом месте. И Талызин без лишних слов вручил ему оговоренную ранее сумму.

Прошло несколько лет. Банковская ассоциация безо всяких опасений щедро раздавала кредиты под любой процент. Время от времени объявлялся Игнатов. Он пошел на повышение, стал заместителем начальника главка милиции столицы. Раздался, не в плечах, а главным образом в талии. Лицо залоснилось. Испарина то и дело покрывала его все увеличивающуюся плешь — сказывалась чрезмерная выпивка. Но он не терял бодрости и генерал-майора милиции получил в то время, в которое и ожидал, — без задержки.

Он уже бывал на приемах в доме у Талызина. Дни рождения и другие праздники были удобными поводами для деловых встреч.

Музыка в саду сделалась громче, видно, гости принялись танцевать. Это было хорошим знаком. Максим Витальевич тряхнул головой, сбрасывая остатки дремоты. Он вроде бы не спал, а прокручивал в памяти старую ленту. Но почувствовал себя посвежевшим и отдохнувшим.

По селектору внутренней связи секретарша Наточка приятным грудным голосом, как у Эдиты Пьехи, сообщила, что Максиму Витальевичу давно и настойчиво звонит председатель правления банка «Эрмитаж» Виткевич.

— Почему «давно»? — рявкнул недовольно Талызин. — Разве ты не сказала, что меня нет?

— Сказала, что нет и не будет сегодня, — виноватым голосом оправдывалась Наточка. — А он продолжает звонить. Спрашивает, не приехал ли…

«Чтобы вернуть долг, не надо долгих разговоров», — подумал Талызин. Он знал, что Виткевич будет просить об отсрочке платежей. А подобные поблажки не входили в его планы. Максим Витальевич их пресекал. «Работать надо, — чуть не сказал он вслух. — Тогда не придется клянчить с протянутой рукой».

Помолчав, бросил Наточке твердо:

— Меня нет. Поняла?

— Конечно! Конечно, Максим Витальевич, — испуганно сказала Наточка.

Талызин представил ее пухлые ручки, мягкую на ощупь талию, которую не так просто было определить. А ведь пришла тонюсенькой невинной девочкой. Какое там невинной? Знала, на что шла. Такие деньги на дороге не валяются.

Резко поднявшись с дивана, Талызин подумал, что, если не пить больше до конца вечера, можно будет пригласить Наточку в сауну. Или поплавать в подогретом бассейне. Это лучше, чем полбутылки коньяка. «Гости мешают, — подумал Талызин. — А то можно было бы позвать ее уже сейчас».

Он спустился в сад к гостям, прошелся по рядам, как будто и не уходил вовсе. Пригубил по рюмочке с наиболее важными людьми.

Музыка играла, фонарики блестели. Максим Витальевич незаметно сделал знак Игнатову, намекая на важный разговор. Того, видимо, тоже ждали любовные утехи, потому что был он достаточно трезв. И кивнул понимающе.

Поднявшись на веранду, Талызин велел принести кофе и подумал о том, что они с Володей Виткевичем когда-то были друзьями. И казалось, та дружба — навек!

До сих пор удерживалась в памяти картинка, как шли они, изрядно выпив в той волшебной мере, которая дается только в молодости, когда возможно единство душ, мыслей, устремлений. Был такой же теплый июльский вечер, улица Герцена, ныне Никитская, просматривалась далеко. Вокруг по чистым тротуарам шли нарядные парочки. Володя Виткевич в отсутствие женского общества развел философию. Ругал писателей, артистов, ученых за разные промахи. Особенно вождей. Осуждая крайности большевистского режима, говорил мечтательно:

— Какая прекрасная могла быть страна.

И так казалось. И Максим, тогда начинающий журналистик, решительно с ним соглашался и думал, что друг его мыслит глубоко и масштабно. Если выпьешь, всегда появляется масштаб. Особенно в молодости. Теперь далекой, невозвратимой. Насколько же переменился мир, если сейчас муравьи и гамадрилы лучше понимают друг друга, чем они с Володей?

Широкая полнеющая фигура, затянутая в мундир, появилась у входа на террасу. В генеральской форме Игнатов выглядел внушительно. Вид его говорил о том, что любой человек, взявший с него пример в доблестном и честном служении своему ведомству, достигнет такого же почета и положения. Если будет обладать тем же умом, волей, знаниями. Но Максим Витальевич давно раскусил его и знал, что такие люди, несмотря на их важность и монументальность, на самом деле трусливы и податливы, как воск. Стоит сломаться служебной лесенке, и эти монументальные дутые величины превращаются в ничтожества, в прах. Потому что там нет личности. А есть холуйское рвение, как самоцель. И жадность, не знающая меры.

Максим Витальевич поднялся и молча прошел в кабинет. Игнатов последовал за ним. Теперь он брал плату вперед. Такая форма отношений обоих устраивала. Талызин вынул из сейфа пачку долларов и передал генералу. Тот деловито спрятал деньги и уселся в кресло.

— Банк «Эрмитаж» нарушает договор. Злостный неплательщик. Нарушает все договоренности. Все средства убеждения, по-моему, исчерпаны.

Игнатов кивнул.

— Помню, речь шла о Виткевиче… — начал он.

— Я не люблю повторять! — закричал Талызин, теряя самообладание.

Не моргнув глазом, генерал поднялся и вышел.

Глава 18 Сражение в роще

Наглых, подвыпивших подростков Нина Боярская заметила возле метро. Потом вспомнила, что они увязались за ней уже от сберкассы, где она сперва получила деньги, а потом платила за квартиру. Сначала был один, потом к нему присоединились трое. Теперь их стало уже пятеро.

Собственно, подростками назвать их можно было лишь с натяжкой. Каждый ростом выше Нины. А самый длинный вообще был уже призывного возраста. Пока рядом крутился кое-какой народ, Нина не слишком беспокоилась. Но потом люди куда-то подевались. И на автобусной остановке она оказалась одна в окружении пяти «динозавров». Они как будто не интересовались ею, галдели, курили, пили пиво из горлышка — гнусная привычка, почему-то вошедшая в моду, а вернее, молчаливо принятая обществом. Но кто-нибудь нет-нет да и взглядывал на нее по-хозяйски. И Нина со страхом поняла, что они ее «пасут».

Страх пульсировал. То уходил, то нарастал снова. И уже не покидал ее, когда она заметила высокого мужика, который пристально смотрел на нее. В сумочке у нее была зарплата и премия, деньги немалые. И эта уличная шпана вела себя так, будто ей было точно известно, что в сумке. Конечно, поняла Нина, эти наглые подростки не могли обходиться без главаря. И рослый светловолосый мужик наверняка имел к ним отношение. А что еще делать такому красавцу? Не зарабатывать же деньги, как все люди.

Нина лихорадочно начала думать. Если подойдет автобус, то он довезет эту шпану как раз до ее подъезда. Тогда получится, что она сама их туда привела. Можно дойти пешком, через рощицу. Цепочка людей уже тянулась по дороге. И Нина, сорвавшись, побежала следом, заметив с облегчением, что «бандитская группа» осталась на остановке.

На какое-то время забывшись, она вошла в зеленую тень вместе с другими людьми. Но потом вдруг те разбрелись по тропинкам, и Нина осталась одна. А когда ей удалось добежать до середины рощицы, затянутой тонким болотцем, неожиданно появились те пятеро с автобусной остановки и начали обходить ее с разных сторон. За стволами берез мелькнул светлый пиджак их главаря.

Нина не закричала, силы вдруг оставили ее, когда высоченный детина-призывник вырвал сумочку. Наверное, ее мучения не должны были на этом закончиться. Но она не могла даже пошевелиться — так оцепенела от ужаса. Корявые пальцы схватили ее сзади, прошлись между ног. Она хотела выдохнуть воздух для крика и не смогла.

Потом не поняла, что произошло. Жесткие ледяные пальцы разжались. Она упала, не устояв. Перед пятью бандитами оказался тот рослый мужик, которого Нина приняла за главаря. Он был ниже самого длинного из парней, который, набычившись, остался на месте. Остальные отошли в сторону. Длинный кинул им сумочку. В руке у него появился нож. Четверо других подростков стали окружать незнакомого мужика в светлом пиджаке. Тот переместился немного, став спиной к солнцу. Не теряя его из виду, длинный сощурился от солнечных лучей, выставил нож. И в тот же миг страшный удар ногой в грудь отбросил его к березе. Длинный ударился о ствол и медленно сполз на землю. Остальные сыпанули в разные стороны.

Неожиданный спаситель подал Нине Боярской руку и крикнул зычным голосом:

— Сумку!

Один из бежавших бросил черную сумочку, и Нина ее подобрала.

— Посмотрите, там все на месте? — властным голосом произнес спаситель. — Деньги целы?

Нина со страхом прижала сумочку к себе.

— А почему вы думаете, что там должны быть деньги?

— Полагаю, что они следили за вами именно поэтому.

Длинный поднялся и проковылял несколько шагов. Пятеро подростков опять сгрудились вместе.

— Ловко вы их, — пробормотала Нина.

— Солнышко помогло, — отшутился спаситель. — Однако они не уходят. Вот стервецы.

— Скорее стервятники, — слабым голосом отозвалась Нина. — Представляю, что бы они сейчас наделали.

— Боюсь, что мне придется вас проводить. Пусть думают, что я ваш муж или родственник. А значит, вы под защитой.

— Тогда хотя бы скажите, как вас зовут…

— Александр Борисович.

— Даже Борисович? — улыбнулась она. — Если я и моложе вас, то совсем не вдвое.

— Можно просто Саша, — согласился он.

С уверенностью мужа он поднял молодую женщину и стряхнул листья с ее тонкой юбки, пройдясь ладонью по тугому бедру. Она отшатнулась.

— Теперь все в порядке, — объявил Александр Борисович. — Ну что? Двинулись?

Они вышли к серой пятиэтажке, которая одним углом вклинивалась в рощицу.

— Вот мы и пришли, — сказала Нина.

— Так этот дом мне и нужен!

— Вы здесь живете? — искренне изумилась она.

— Нет, здесь мой друг живет, который тяжело болен. И я пришел его навестить.

— Наверное, из двухсотой квартиры?

— Да! А вы откуда знаете?

— Мы все тут знаем друг друга. Вернее, не всех. Появилось много приезжих. А вашего друга выносят в кресле к рощице. Он сидит и наблюдает. Может быть, и сейчас еще сидит? Нет…

Александр Борисович остановился в сомнении.

— Хотелось бы, честно говоря, позвонить в милицию, чтобы взяли этих наглецов. А при больном человеке такие разговоры затевать неудобно.

— Позвоните от меня, — предложила Нина, глядя на своего спасителя ясными глазами.

— А это удобно?

— Конечно, удобно, если я одна.

— Мне кажется, наоборот.

— Пойдемте!

В квартире, убранной образцово-показательно, Александр Борисович снял туфли, чтобы подойти к телефону. Нина заметила это с опозданием.

— Не снимайте! — закричала она. — Проходите так. Мужских тапок, к сожалению, нету.

— У вас пол блестит, как в Эрмитаже, — оправдывался Александр Борисович, проходя.

— Все равно.

— А телефон милиции у вас есть?

— Где-то был. Вот!

Скорчившись в кресле, Александр Борисович позвонил.

— Алло! Милиция? Говорит Турецкий, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры. У вас за метро, в роще, примыкающей к сорок четвертому дому, орудуют малолетние преступники. Ну, не такие уж малолетние. Главарь под метр девяносто, желтая куртка, синие джинсы, потертые. Волосы светлые, глаза серые, на тыльной стороне правой ладони выколот меч со змеей.

Александр Борисович подробно описал других участников группы.

— У меня с ними была сейчас стычка, которую они, надеюсь, запомнят, — заключил он. — Но, по-моему, они не успокоились и попытаются еще кого-нибудь ограбить. Ладно… Позвоню.

Он положил трубку и вздохнул глубоко. Теперь можно было направляться в двухсотую квартиру.

— Как много вы запомнили, — искренне восхитилась Нина. — А я, честно говоря, подумала сначала, что вы главарь.

— Ну вот видите, — отозвался Турецкий, собираясь уходить, — ошибки бывают не только горькие, но и приятные.

На лице ее появилась решимость.

— Вы позвоните мне, когда уйдете от… друга.

— Я не знаю ни вашего телефона, ни даже вашего имени.

Она со смехом склонила голову.

— Поскольку я знаю теперь ваше имя, фамилию и даже должность, то представлюсь по всей форме. Нина Сергеевна Боярская. Для вас просто Нина. Вот моя визитка с телефонами.

Турецкий взял протянутый картонный квадратик, тисненный золотом.

— Так… домашний… служебный. О! Банк «Эрмитаж». Какое совпадение! А я сказал, что в квартире у вас пол блестит, как в Эрмитаже. Кем же вы там работаете?

— Оператором.

Решительность еще раз сверкнула в ее глазах.

— Я сейчас накрою стол по случаю моего спасения. И жду вас. Сколько вам надо для беседы с другом?

Турецкий развел руками:

— Не знаю, честно говоря. А потом… удобно ли?

— А вы об этом думали там, в роще? Ну вот и я не стану думать. А буду ждать столько, сколько необходимо.

— Ну хорошо, — пробормотал Александр Борисович. Сомнения не покидали его. — Что-то я слышал о вашем банке…

— Об этом поговорим, — успокоила она его. — Если вам будет интересно. Однако сомневаюсь. Дела там плохи…

— Ладно! — согласился он.

— Жду! — отозвалась Нина.

Встречу с Арсением нельзя было назвать легкой. И Саша Турецкий мысленно к ней готовился. Приходили на память картинки далекого детства и юности. Помнилось, как в классе у них появился высоченный парень, который быстро сделался признанным лидером. Сашу Турецкого он едва отличал среди других. И если их отношения можно было назвать дружбой, как хотелось Саше, то лишь в том, что в шутливых ребячьих свалках Арсений валил его с большей яростью. Благодаря своему росту, он прекрасно играл в баскетбол и, еще не закончив десятилетки, имел первый юношеский разряд. Саша безо всяких спортивных секций делал по утрам километровые пробежки, махал гантелями. И сделался высоким и сильным незаметно для себя. Помнился, однако, эпизод, когда прыгнувший на него по старой привычке Арсений вдруг оробел, и Саша без труда свалил его. Это была победа.

Почему-то считалось, что они дружат. И Саша в этой дружбе играл роль ведомого. Арсений как бы считал себя по привычке самым главным и сильным, хотя давно перестал быть таковым, но крепко держался за этот имидж. И все время давал Сашке понять: знай сверчок свой шесток. Хотя все чаще получал щелчки по носу от «младшего по чину». Их дружба-соперничество перешла в новое качество, когда Арсений окончил общевойсковое училище, стал пехотным офицером.

Афган поставил точку на его карьере. Вместе с орденом Мужества он получил тяжелейшее ранение в позвоночник.

Лечение стоило больших денег. А их не было. Да и не в деньгах заключалась суть. Если бы сказали, что за две тысячи Арсений будет чувствовать себя лучше, чем за одну, Турецкий был убежден, средства бы нашлись. Но врач, с которым Турецкий беседовал, прямо сказал, что никакой надежды нет, будет только хуже. Тут от медицины ничего не зависит. И в скором времени Арсений с костылей пересел на инвалидную коляску. И последние пять лет больше не вставал. Все это время его навещал только Турецкий. Но делал это все реже и реже.

Когда он приходил, глаза Арсения загорались лихорадочным блеском, точно он хотел сказать: «Я еще всем вам покажу!» В разговорах язвил, подсмеивался, и от этого встречи оставляли тяжкое впечатление.

Турецкий не был у него полгода, когда позвонила мать Арсения и сказала, что сыну стало плохо. Александр Борисович готовился к худшему, но то, что он увидел, потрясло его.

В коляске сидел огромный костистый скелет. Ноги были неподвижны, длинные клешнятые руки казались немощными. Только глаза на высохшем стянутом лице смотрели живо и лихорадочно.

— Что, брат? Не ожидал? — произнес Арсений испытующе, выдавливая из себя веселость. — Ну я вам еще покажу!

Мать Арсения суетилась изо всех сил, подавала чай с пирожными. Арсений не пил, только пригубливал. Жена давно бросила его. Была одна приходящая Мавра. Турецкий подозревал, что у нее было другое имя. Но Арсений с каким-то неистовым удовольствием называл всех приходящих женщин Маврами. И ведь находились! Мало ли их, бесправных и бездомных, на Руси? Испокон веку бабы мучились. А теперь стало таких еще больше.

К столу Мавра не вышла, и Арсений пренебрежительно махнул рукой:

— Пусть будет там.

Турецкий хотел спросить о здоровье, чем помочь.

Но Арсений перебил:

— А-а… ерунда. Организм сам должен справиться. Если бы афганская пуля чиркнула на миллиметр влево, мне бы совсем не жить. А если тогда бы не ранило, то погиб бы сейчас в Чечне. Вся моя рота полегла при штурме Урус-Мартана. Видишь, меня никто не навещает, потому что никого не осталось. А я живу и радуюсь. Расскажи лучше о себе. Все там же работаешь? В прокуратуре?

По его тону можно было понять, что прокуратура самое недостойное, гиблое место на земле, откуда следует бежать как можно скорее. И только по недомыслию своему отдельные недотепы продолжают оставаться там.

Турецкий пожал плечами.

— Ловишь преступников? — продолжал бодро Арсений. — Не надоело?

Турецкий вздохнул:

— А что делать?

— Ты бы хороших ловил! — ответил Арсений. — И выставлял бы их напоказ: вот, мол, смотрите и учитесь. Гораздо больше было бы пользы.

— Думаю, что хорошие от такой показухи отказались бы.

Арсений лихорадочно забарабанил пальцами по подлокотнику. Любое несогласие приводило его в неистовство, но вид приятеля, который давил своим цветущим видом, заставлял Арсения сдерживаться.

— Ну, как живешь? — повторился он, лихорадочно блестя глазами. — Как Ирина?

— К родителям уехала. У нее же отпуск.

— Не ревнуешь ее больше?

Турецкий не сразу нашелся, что ответить.

Живо помнилось, как пять лет назад он получил подметное письмо с Ирининой работы, будто бы она сошлась с коллегой, профессором Гнесинского училища, и они запираются у него в классе после занятий… Письмо было злым и издевательским. Ирина плакала, Турецкий злился. Но отыскать подлеца-анонима так и не удалось.

Непонятно, откуда была известна та история Арсению.

— А это письмо моя Мавра сочиняла, — сказал вдруг Арсений, и глаза его ярче заблестели. — Не эта, а предыдущая. Черненькая смуглянка-молдаванка. С ней когда-то с самой учудили подобное, и она решила над тобой пошутить. Уж больно ты ей понравился.

— И ты об этом знал? — не веря своим ушам, спросил Турецкий, хотя уточнять это было совершенно не надо. — Как ты мог?

Он вспомнил, сколько слез и нервов стоил им с Ириной тот девятый вал, на котором они едва удержались. И как все просто разъяснилось. И хотя простота эта была ужасающей, Турецкий вдруг вместе с накатившей обидой почувствовал некоторое облегчение. Потом обида накатила вновь и уже не отпускала.

— Ты не придешь больше? — крикнул Арсений.

— Не знаю! — бросил Турецкий уходя.

Мать Арсения словно поджидала в передней и с готовностью открыла дверь. И в этом ее быстром движении Турецкому почудилась такая отчужденность этих людей, что он подивился своему долготерпению и подумал, что надо поскорее забыть дорогу в этот дом. Мать Арсения давно уже превратилась из пышущей здоровьем уверенной женщины в немощную старуху. Турецкий подумал, что они никого из прежних знакомых Арсения не видят в упор, что для нее и он и все остальные были такими же чужаками, как любой прохожий с улицы.

Он не видел затаенных слез на глазах, спекшейся в груди огненной, неостывающей раны. Только какое-то колебание испытал, когда старуха, быстро протянув маленькую кошачью лапку, тронула его за плечо.

— Не покидайте его! — прошептала она. — Приходите! Ему так трудно.

— Да, конечно! — бросил в ответ Турецкий. — Обязательно!

И все же настроение было крайне смурным. Покидая квартиру друга, теперь уже бывшего, Турецкий выглядел мрачнее тучи. Мысль о том, чтобы посетить новую знакомую, отпала сама собой. Нина Боярская… Банк «Эрмитаж», вспоминал он. Отчего-то банк «Эрмитаж» запал ему в память и был связан с какой-то новой информацией. Но все эти банки и сведения были пустяком в сравнении с тем, какой привлекательной показалась новая знакомая. Если уж женщина хороша, то в ней все прекрасно. Тугие бедра, красивые ноги, высокая грудь, девичья талия. Хотя для девицы ей уже многовато лет, а вот как женщина — еще молода и привлекательна, самый расцвет. Удивительные глаза, а главное, выражение доброты в них. У большинства в минуты интима появлялась настороженность, точно их хозяйка думала, как бы не уступить, как бы не продешевить. А взгляд у Нины был сама приветливость.

Однако думать о новом визите после посещения двухсотой квартиры не хотелось. Турецкий направился знакомой рощицей. Заметил недалеко от дома группу людей и среди них — одну прехорошенькую женщину.

Она оглянулась, и оказалось — Нина Боярская! Значит, нарочно вышла, чтобы подкараулить. Наверное, догадалась, что он не позвонит.

— А у меня стол накрыт, — сказала она с беспечным выражением. — И нас ждет.

Глаза ее сияли ожиданием и не готовы были принять отказа.

— Как будто праздник, — удивился он, входя в комнату с красиво накрытым столом.

Нина улыбнулась с лукавством:

— Вы осуждаете меня?

— За что же вас осуждать?

— Ну как… С ходу, как говорится, пригласила незнакомого мужчину. И, не надеясь на его звонок, даже вышла, чтобы встретить. Вон как много поводов для осуждения.

— У нас с вами были некоторые обстоятельства, которые многое объясняют, — напомнил он.

— Да, это так, — быстро согласилась она, скользнув взглядом по столу. — А все-таки мне надо было быть скромнее. Вы не находите?

— Я нахожу, что мне жутко повезло, — парировал Турецкий.

— А как мне вас называть? Александр Борисович? Или можно просто… Саша?

— Если я вам не кажусь чересчур старым, зовите по имени.

— Что вы, даже наоборот, — поспешила ответить она.

— Ну вот, бальзам на сердце, — шутливо сказал Турецкий, проведя ладонью по груди.

— Курите! Курите! У меня подруги всегда курят, — торопливо сказала Нина, заметив пачку сигарет у него в руках.

— Только подруги? — Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Чаще всего… — отозвалась она. — Не смотрите на меня так… Я не женщина-вамп. Давайте присядем. И я смогу наконец поднять тост за своего спасителя.

На столе были водка и непочатая бутылка кагора. Но Нина предпочла рюмку водки.

«Эта девушка не из робких», — подумал Турецкий, и в душе его прозвенел предупредительный сигнал. Он представил себе, сколько ухажеров посещают это уютное гнездышко. Тем более что хозяйкой здесь очаровательное существо. А в любовном мире, с его непредсказуемой экологией, наличие большого количества соперников не воодушевляло.

Нина положила Александру Борисовичу салат, осетрину горячего копчения, сыр и маслины.

Он шутливо поднял руки, защищаясь от обилия, но улыбка у него вышла не веселая, скорее настороженная.

Нина уже заметила, как погас его жадный ищущий взгляд, и мысленно попыталась разгадать причину.

«Если хочешь заинтересовать человека, прояви интерес к нему сама», — вспомнила она совет матери.

— Ну, как ваш друг? — спросила она, взглянув на гостя внимательнее. — Его уже несколько дней не вывозят к роще. Наверное, стало хуже? Может быть, можно чем-то помочь?

— Да, ему, видимо, хуже.

— Почему вы так думаете?

Турецкий помолчал.

— Есть некоторые моменты, — уклончиво ответил он.

Разговор об Арсении был ему неприятен. К тому же еще раз напомнил об издевательской откровенности. Если бы он знал, чего им с Ириной стоили сочиненные, наверняка при его участии, анонимные письма. Наверное, только стоя на краю могилы, можно решиться на такую откровенность.

— Но женщины у него бывают, — сказала Нина. — Несколько месяцев жила одна, теперь другая. Значит, не все так плохо?

— Откуда была та, первая, женщина?

— По-моему, из Молдавии.

— Ну вот, видишь! Бедняге некуда податься. Главное, по-моему, начался распад личности.

— Неужели нельзя помочь? Может быть, за деньги?

Турецкий закурил.

— Да нет. Я разговаривал с врачами. Тупик. И не только он страдает, но и мать.

— Вы совсем не пьете, — сказала она. — У вас плохое настроение?

— Да… как-то… Разрешите я вам налью?

Он взялся за водочную бутылку, но она протестующе подняла руку:

— Нет-нет! Мне теперь чуть-чуть кагору. Вот штопор.

Пришлось открывать кагор.

— А не боитесь смешивать? — пошутил Турецкий.

Она весело помотала головой:

— Мой отец, трезвенник, говорил: мешать можно все. Вот теперь я проверяю.

— Часто?

— На моей работе нельзя часто. Голова хуже соображает.

— Да, кстати, вы обещали рассказать о работе. Банк «Эрмитаж»? Так, кажется?

— Обещала? Когда? Нет! Это жутко неинтересно. Ну можно попозже? Ладно? Вот у вас на работе сплошные приключения! Верно? И все секрет? А вы ловко разделались с этими… «лесными братьями»… Вас обучают этому?

— Специально никто не обучает. Прежние навыки. Спортивное студенчество. А перед этим немного в армии. Нет, в армии, пожалуй, немало. Там и была основная закваска. В студенчестве я только совершенствовался.

— Наверное, у вас был черный пояс? Как у Ван Дамма?

— У Ван Дамма нет черного пояса. Но чемпионом Москвы я был.

Нина покачала головой:

— Фантастика! И я сижу с вами, как с самым обыкновенным человеком? А вы — чемпион!

— Ниночка, это было давно, — устало сказал Турецкий.

Она подняла пальчик:

— Подождите! Попытаюсь угадать. Не так уж давно. Мне, наверное, было лет десять.

— Из чего я заключаю, что вы — женщина бальзаковского возраста. И так милы и очаровательны. Я бы ни за что не дал.

— Ну что вы! Тридцать лет — это прелесть. Я считаю, это самый расцвет. А я в девятнадцать думал: ну зачем Бальзак выбирал таких старых. Не мог взять помоложе? А сейчас смотрю на вас и любуюсь. Действительно расцвет.

Нина оживилась, глаза ее заблестели.

— В девятнадцать-двадцать почему-то разница в возрасте особенно ощутима. У нас в общежитии, в институте, жила девочка старше нас на три года. В одной комнате. И мы ее звали «старуха». Причем искренне.

— Почему вы жили в общежитии?

— Я не москвичка.

— А эта квартира?

— Мужа.

— И где же муж?

Нина продолжала говорить оживленно, но по ее лицу словно пробежала тень.

— Он у меня очень богатый человек. Вернее, теперь уже не у меня. Мы с ним покупали эту квартиру. И он оставил ее мне. У него сейчас нет проблем. Любые девочки к любым услугам. Но, видимо, вам, мужчинам, нужен некий якорь в виде жены. Поэтому он женился на семнадцатилетней. Думаю, она ему покажет.

— Значит, любовь все-таки осталась? — поинтересовался Турецкий.

— Нет, я уже сделала тот шаг, который отделяет любовь от ненависти.

— Все-таки, когда не видишь человека, наверное, чувства притупляются?

— Когда не видишь, может быть. А я своего бывшего лицезрею каждый день. Он же мой начальник. Президент банка. Виткевич Владимир Ильич.

— Ну да, — кивнул Турецкий. — Раньше если отец Илья, то сына непременно нарекали Владимиром.

Нину уже завело. И хотя губы ее по-прежнему улыбались, в глазах была нешуточная обида. «Все-таки она умная, порядочная женщина, — внушал себе Турецкий. — Возможно, даже одинокая. Хотя как можно быть одинокой с отдельной квартирой и такой привлекательной внешностью?»

— Фифочка его бегает каждый день, — мстительно продолжала Нина. Как понял Турецкий, речь шла о новой жене Виткевича. — Видно, ей нравится высокое положение мужа. Но самое главное, он до сих пор меня ревнует. Стоит обозначиться какому-нибудь поклоннику, как Виткевич кидается коршуном.

«Нет, она хорошая, порядочная женщина», — вновь подумал Турецкий, а вслух спросил:

— А вы и раньше называли мужа по фамилии?

— Как когда… А что?

— Нет, просто.

Александр Борисович поглядел на часы и подумал, что пора уходить. Хотя и квартира была отдельная, и женщина симпатичная, и дома его никто не ждал, но настроен он был на пуританский лад. Он видел, что она отчаянно пытается задержать его, задает пустячные вопросы о работе, о спорте, о привычках. Но возможно, он все это себе напридумывал, а очаровательная хозяйка просто поддерживает светскую беседу. «Надо будет позвонить, — думал он, — и еще раз встретиться».

Когда Александр Борисович поднялся, Нина погрустнела. Вид у нее был растерянный. Бутылки с водкой и вином остались почти нетронутыми, стол заставлен закусками. А вечер закончился. Турецкий вообразил себе, как она огорчена, колебался в душе. «Вот уж точно, — ругал он себя, — мужик что бык, втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттуда не выбьешь… А где гарантия, что она во второй раз захочет встретиться, а не отошьет меня жестко и холодно за то, что я так просто ухожу сейчас. У нее свое самолюбие, свои нервы. Есть вещи, которые женщина не прощает. Скорее всего, никаких телефонных звонков не будет. И ничего не случится. Просто я никогда больше не переступлю этот порог».

А она была очаровательна в своей растерянности. И когда уже в прихожей, вместо того чтобы обнять, он поцеловал ей ладонь, холодную, безжизненную, она произнесла дрожащим голосом:

— Ты должен что-то сделать…

Его колебания улетучились. Он привлек ее к себе, и она потянулась с такой готовностью, словно роднее человека не было для нее на всей земле. И весь его пиджак покрылся зеленым пухом от ее новой кофты. Она воскликнула: «Ой!» — и стала лихорадочно очищать светлую ткань. Но Турецкий скинул пиджак, потом бережно снял с нее кофту, и они, целуясь и лаская друг друга, вернулись в комнату.

Глава 19 Звено из цепочки

Один из двух киллеров, участвовавший в убийстве Василия Георгиевича Викулова, канул как в воду. Видимо, лег на дно. В картотеке он не значился. Турецкий лично просмотрел несколько тысяч фотографий. Распорядился послать фоторобот не только в Московскую, но и в соседние области.

— Ну как дела? — встретил его Меркулов.

— Пока ни одной зацепки.

— Да? — Меркулов помедлил. — Ну заходи, подумаем.

Турецкий зашел к нему в кабинет вместе с группой коллег, которых Меркулов тоже пригласил для беседы. Но с ними он быстро переговорил и отпустил. Турецкий остался.

— Кофе будешь? — спросил Меркулов.

— Да, не отказался бы.

Меркулов распорядился.

— Значит, говоришь, ни одной зацепки? — задумчиво проговорил он.

— Пока ни одной, Костя.

— Полагаю, что это работали «банковские», — задумчиво произнес он. — И нам их надо вычислить в самое ближайшее время. Не исключено, что этот Коротышка, или Крепыш, вовсе не москвич. А, скажем, рязанский. Или туляк. Или бывший беспризорник, выросший вдали от дома. Так что никто из домашних или даже органы на местах его физиономию не помнят или не видели. Поэтому нету данных на него.

— Я попросил разослать фоторобот в соседние области, — сказал Турецкий.

— Вот это правильно!

Затрезвонил мобильник.

— Да. Турецкий, — произнес обычные слова Александр Борисович.

Послышался далекий голос Нины:

— Ты сегодня приедешь?

— Да. Во сколько?

— Между прочим, уже восьмой час.

— Где ты? Дома?

— Возле твоей прокуратуры.

Турецкий взглянул на часы:

— Минут через пятнадцать я спускаюсь. Можешь подождать?

— Конечно, — послышался вновь голос, который за несколько дней стал близким и любимым. — Вечер чудесный… Вместе поедем.

— Хорошо.

Мобильник отключился.

Меркулов изучающе посмотрел на приятеля.

— Жена-то скоро приезжает?

— Послезавтра, — отрывисто бросил Турецкий.

— Хорошо отдохнула?

— Пишет, что много дождей.

— Одному-то тяжело? — не без иронии произнес Меркулов.

— Знаешь, Костя, очень! — в тон ему ответил Турецкий. — У меня какое-то предчувствие, что дня через два поступит какой-нибудь сигнал, и мы возьмем Крепыша. Не может быть, чтобы такая удача с фотороботом не сработала в конце концов.

— Да… пора бы, — сказал Меркулов, и непонятно было, кого он корит: себя или Турецкого?

Вскоре Александр Борисович покинул прокуратуру. Подойдя к своему «жигуленку», оглянулся и в первый момент не увидел Нину. Вечерняя нарядная толпа текла по обе стороны улицы. Возле перекрестка он различил ладненькую девичью фигурку в белом платье и, успев мимолетно восхититься, узнал Нину. Но теперь это восхищение почему-то перемешалось с тревогой: слишком уж большую часть души забрала в короткий срок эта молодая женщина. А всего неделю назад он и не подозревал о ее существовании.

— Хочешь повести машину? — спросил он.

Желание и растерянность отразились на ее лице.

— Да… — произнесла она с запинкой. — Но я забыла права.

— Тогда опыт отменяется.

— Лучше скажи: переносится на следующий раз.

Турецкий кивнул.

— Мой бывший родственник, — сказала она, — квартиру оставил, но машину забрал. Все по справедливости. Хотя у него уже три машины.

— И по-прежнему ревнует тебя? — спросил, повернувшись, Турецкий.

Нина махнула ладошкой:

— Сейчас ему не до этого. Банк переживает трудности.

— Кстати, я давно хотел спросить: почему ты не поменяешь место работы?

— Не так-то это легко. С такой зарплатой места не найдешь по объявлению.

Вырулив на Кутузовский проспект, Александр Борисович помчался на предельной скорости. На сигнал гаишника остановился, вышел из машины. Нина увидела, как постовой дважды козырнул. Турецкий вернулся немного раздосадованный, но сдержанный.

— Все в порядке? — спросила Нина.

Турецкий кивнул.

Дальше домчались без остановки. Вечер получился лиричный, ласковый. Были и любовь и праздник. И снова возник разговор о банке.

— Что ты говорила про «Эрмитаж»? Какие трудности?

Нина улыбнулась:

— Ты не можешь не работать даже сейчас? Мы потеряли на офшорных операциях большие деньги. И теперь не можем вернуть огромный кредит одной банковской ассоциации.

— Насколько это серьезно?

— Я же не вхожу в правление. Но мне кажется, что Виткевичу поставили очень жесткие условия.

— А как велик кредит? Знаешь?

— Что-то около двадцати миллионов.

— Долларов?

— Ну, не рублей же.

— Я думаю, что жизнь твоего бывшего родственника под угрозой.

— Лет пять назад была такая же ситуация, и он вывернулся с легкостью циркового жонглера.

Зазвонил мобильник. Александр Борисович вынул из кармана плоскую коробочку:

— Да, Турецкий.

— Ты что, отключался? — загудел голос Грязнова.

— На два часа.

— Это стоило нам больших нервов.

— Что-нибудь случилось?

— Можешь себя поздравить. А заодно и меня. Фоторобот сработал. В Ступинском районе старенький, но мудрый опер обнаружил в одном парне некоторое сходство с фотороботом. Но уверенности пока нет.

— Через полчаса буду. Ты на работе?

— А где же еще. Мы здесь уже целый час стоим на ушах.

— Его надо брать живым. По-умному, — сказал Турецкий. — Трупы нам не нужны.

— В том-то и дело, — прогудел Грязнов. — Приезжай.

Нина с потерянным видом стояла в прихожей.

— А я думала, ты хоть сегодня останешься. А послезавтра… — Взгляд ее горестно погас.

— Послезавтра жизнь не кончается, малышка! — Турецкий умел исчезать мгновенно, когда требовалось. И она это поняла.

— Как же ты сядешь за руль?

— От ста граммов коньяка ничего не будет. Я тебе позвоню.

По установившейся традиции она не вышла его провожать и грустно стояла у окна.

В кабинете Грязнова сидел его заместитель Гончар Андрей Алексеевич, которого Турецкий недолюбливал. По всей видимости, это чувство было взаимным. Но приходилось терпеть. Невысокий, с брюшком и круглой, как у кота, головой, только лысой, он всегда глядел напряженным взглядом, точно хотел успеть опередить всех. И только нерасторопность начальства мешала ему переловить всех бандитов в Москве.

Но сейчас и он показался Турецкому немного расслабленным и довольным.

— Сработало! Сработало! — радостно повторял Грязнов. — Конечно, такая удача, что нашлась свидетельница, не могла не сработать. А этого оперативника я представлю к медали.

— Это хорошо! — произнес жестко Турецкий. — Только бы не посмертно. И свидетельницу надо сохранить.

Грязнов враз остыл.

— О свидетельнице знаем только мы, — сухо сказал он. — А оперу я наказал беречься и не встревать. Только следить, да так, чтобы никто не заметил.

— Мне бы хотелось самому поехать, — сказал Турецкий. — На месте сориентироваться и допросить.

Гончар осклабился. Лицо его сделалось мягким и добрым.

— Куда же на ночь-то? Этот тип живет там две недели. Если сейчас брать, он большого шума наделает, не дурак. Если это тот, кого мы ищем. У него там небось и автомат, и пулемет. К нему надо артиста посылать, чтобы молока спросил, грибков. Это же не само Ступино, а деревня за десять верст. Он же от любой машины в ночи шарахается, прячется. В ночном бою его трудно взять. Нужно на утро отложить.

— Да, я думаю, утро вечера мудренее, — согласился Грязнов. — Из Ступина его уже не выпустят. Вся местная милиция стоит на ушах. Если мы хотя бы одно звено зацепим, мы и всю цепочку вытащим.

Глава 20 В отчем доме

Крепыш вышел на опушку и увидел за узкой речкой всю деревню на взгорье. Сердце сделало два лишних удара. Остановилось, потом заработало медленнее, с перебоями. Он вспомнил, как пятилетним мальчишкой вот так же шел из леса с отцом. У отца был полный короб с грибами, а он последние рассыпал из корзинки в кустах, когда они спасались от разъяренного лося. С тех пор Крепыш не уважал лосей. Если бы не тугой кустарник, который отец разглядел на маленькой лесной полянке, рогач закатал бы обоих. А сквозь кустарник он не мог пробиться и рыл землю копытами, поглядывая на спрятавшихся людей кровавым глазом. Кто-то из людской породы, видимо, поранил его, и злобный зверь сводил счеты со всем человечеством.

В тот же день возле другой, соседней деревни лось закатал насмерть пьяного мужика, и отец был убежден, что это был тот самый, их «знакомый».

Крепыш перешел речку по шаткому мостику, поглядел на плавающих рыбок, стайками разлетавшихся от любого ветерка или упавшего листика.

Поросший ракитником берег бросал тень на заводи, где раньше, по слухам, водились сомы. Но теперь, кроме двух небольших щурят и полутора десятка окуней, Крепыш ничего не поймал за всю неделю.

Правда, он и рыбачить стал недавно. До этого отсыпался. После бегства из Москвы он понял, что самое безопасное для него место на земле — это родной дом. В деревне, откуда он сбежал девятилетним пацаном, его уже никто не помнил. К матери, которую не видел пятнадцать лет, явился под видом дачника.

Старую Макаровну он заметил во дворе первым и успел слегка приготовиться к встрече. Он чуть было не разнюнился. Но память о Горбоносом и его ищейках завернула его нервы обратно в комок и заледенила душу. Надо было спасать свою жизнь, и раскисшее нутро для этого не годилось.

— Слышь, бабаня! — обратился он к матери, застывшей в дверях с ополосками для кур. — Ты комнатку не сдашь на месячишко? Отпуск у меня. А тут, говорят, и грибы и речка. А значит, рыба…

— Речка вон! — мотнула головой старуха. — Да только рыба вышла вся. Травят ее, кому не лень.

— Так что насчет комнаты?

— А ты у других хозяев поспрашивай, — был ответ. — У них дома покрепче и площади поболе.

— А мне нравится твой домишко, — бодро сказал Крепыш. — Он крайний, к лесу поближе. До девок я не охоч, беспокоить не буду. Тысячу рублей даю в залог.

— Это как это?

— А так. Не понравлюсь — выгонишь. А тысяча рублей у тебя останется.

— Почему же ты до девок не охоч?

— Устал я… Мне бы отоспаться.

— Как звать?

Крепыш помедлил.

— Сеня! Семеном кличут…

— А меня Галина Макаровна.

Крепыш чуть было не сказал «Знаю!» и, робея, взошел на крыльцо. Дом помнился просторным и светлым. Весь он пропах свежим хлебом, который мать пекла по утрам. Теперь же показалось темно и мрачно. Запах пыли, старого отсыревшего тряпья и прокисших щей рубанул в ноздри. На черном простенке, отделявшем большую «залу» с русской печкой посередке от маленького закутка, были налеплены фотографии соседей, родственников, молодой матери, которая показалась ему носастой и некрасивой. Папашу узнал — сухонькое обезьянье лицо с вылупленными злыми глазами. Себя, мальца, под забором справляющего нужду. Кто-то снял из озорства.

— Хозяин-то где?

Мать показала ему на закут, который отец соорудил еще при нем.

— Помер хозяин, — ответила мать. Буднично так сказала, словно и не переживала вовсе.

— Давно?

— Да, милок…

— А чего помер? Небось еще не старый был? — продолжал свои расспросы Крепыш.

— Кабы вина пил поменьше, может, и прожил бы дольше, — последовал ответ. — Ему бы не пить совсем, а он пил как заводной. Дня без бутылки прожить не мог. К тому же он угодил под машину. Потом долго болел. Аккурат в тот год, когда сын убег.

На этот раз голос матери дрогнул.

«Значит, все же от того автомобиля, когда гнался за мной», — подумал Крепыш, а вслух сказал:

— Закут этот мне даешь?

Мать откинула замусоленный полог, висевший вместо двери, и поглядела обеспокоенно.

— Живи, коли подойдет. А деньги возьми обратно. Потом отдашь.

— Нет, мать! — воскликнул Крепыш, и его самого пробрало: «Ан догадается? Но называют же матерями даже незнакомых старух». А вслух сказал: — Уговор дороже денег. Оставь эту тысячу себе. А на еду я особо дам. Закуток мне нравится. Отдельное окно, три стенки, койка и стол под окном, как в железнодорожном вагоне.

— А хозяин одно время на железной дороге служил. Оттуда и приволок.

Галина Макаровна постелила новое белье на койку, вымыла пол в избе. И квартирант поселился. За долгие годы одиночества она отвыкла от близкого общения с людьми. И многое в квартиранте ей казалось непонятным. Был он немного странный. Больше молчал, редко расспрашивал и часто глядел, не мигая, словно чего-то ждал. И тогда у Галины Макаровны начинало колоть под сердцем, и она до первых петухов лежала, не сомкнув глаз, чего раньше с ней никогда не случалось. Иногда в некоторых чертах он напоминал ей исчезнувшего сына Алика. Но кто бы угадал в заматерелом мужике хилого тощего подростка? После бегства сына ей долго чудились его черты в незнакомых подростках, а затем и взрослых мужиках. Она уже не удивлялась этому.

Квартирант и вправду первые дни валялся в койке до полудня, никак не мог отоспаться. Но потом привычный сельский ритм взял свое. Он начал рано вставать. Выкосил лужок за околицей. Поправил покосившийся забор, залатал крышу, которая протекала третий год. Несколько раз задавал корм скотине, потом наладился за грибами, да так помногу приносил, что Галина Макаровна измаялась чистить.

И вдруг запил. Три дня влежку лежал, правда, не буянил, не ругался. Один раз Галина Макаровна вошла к нему в закуток поправить подушку, прикрыть одеялом. Пустая бутылка стояла на столике вместе с куском хлеба. Квартирант спал непробудным сном. И так уж поворотом головы и вихрастой макушкой он напомнил ей сына, что слезы полились сами, она присела на кровать и позвала тихим голосом:

— Алик… Алик…

Квартирант перевернулся на спину, закрыл глаза рукой и пробормотал хрипло:

— Сеня я… Семен…

Галина Макаровна думала, что парень совсем пропадет. Но он проспался, очухался и, зеленый от перепоя, наконец выполз на крыльцо. Долго сидел на приступочке, курил. Глядел, как сосед налаживает качели. Соседом был его давний приятель Валька Телятников. Крепыш его сразу узнал. И крыльцо знакомое, и дом, и участок. Сколько вместе бегали они, лазили, бедокурили. Ему даже казалось, что Валька мало изменился за пятнадцать лет. Но тот при встрече даже ухом не повел, из чего Крепыш заключил, что может неузнанным ходить свободно по всей деревне.

До пьянки он даже хотел признаться матери — настолько размяк, рассиропился. Но потом опамятовался и ожесточился. Чутье подсказывало ему, что надо рвать когти, двигаться дальше. Но теплые ступени отчего дома держали как магнитом. И за действиями Вальки Телятникова он глядел с любопытством, позабыв обо всем.

Телятников притащил два столба и вырыл ямы. Но ставить и вкапывать позвал Крепыша:

— Пособил бы! А? Сосед…

Крепыш пособил. Однако сперва поинтересовался:

— Чего делаешь?

— Качели хочу соорудить, — отозвался Телятников, прямо глядя на Крепыша и не признавая в нем давнего приятеля.

— Для кого?

— Сыну.

— Сколько ему?

— Уж три годика.

— Упадет с качелей.

— А я оградку сделаю, подсмотрел в детском саду.

— Каком саду?

— А за «Высоткой». Я там вахтером числюсь.

— Молодой, здоровый мужик! И сторожем? — попенял Крепыш. Ему вдруг стало обидно за давнего приятеля. — Вахтеры — это должность для стариков.

— А погляди вокруг! — окрысился вдруг Телятников. — Ты тут дачник. В городе у вас небось работы хватает. А здесь? Я трактористом был. Хоть заработки и упали, а все же кусок хлеба. Теперь председатель землю продал неизвестно кому. Вишь? Пустует. Себе набил карман, а нам шиш! Только детсадом и спасаюсь. Закроют его — не знаю, куда идти.

— Сад-то для кого? — изумился Крепыш. — По всей деревне детей раз-два и обчелся.

— А из Москвы привозят, — сказал назидательно Телятников. — Тут воздух целебный.

Стукнула калитка. Крепыш весь подобрался, готовый к прыжку. Прямо к нему шел старенький опер в милицейской форме. Он уже давно болтался в деревне и чаще всего без мундира, в цивильном. А на сей раз старенькая гимнастерка и галифе были на нем вместе с запыленными сапогами.

Телятников, ни о чем не подозревая, пожал руку старого мента. Протянул свою и Крепыш, но заметно было, как желваки заходили на скулах.

— Слушай, Акимыч! — приветствовал его Телятников. — У тебя участок до самого Ступина тянется? Правильно? А почему ты в нашей деревне ошиваешься? Уже который день!

Крепыш напрягся.

Акимыч сел на расколотый чурбак, достал пачку сигарет. Закурил и огляделся.

— Я у своего начальства отпуск просил, — мягко произнес он, как будто для него не было большей заботы, чем пускать дым в небо. — Меня не пустили. Так я решил сам себе отпуск устроить. Подальше от начальства. А то прошлый год гулял только зимой, и то неполный. И в позапрошлом. До понедельника доживу, а там придется возвращаться.

Акимыч докурил, побалагурил немного за рыбалку. И пошел дальше на кривых негнущихся ногах. Телятников опять принялся мастерить качели.

Они закончили, когда смеркалось. Мальчишка уже спал, и Крепыш не успел посмотреть, как он качается на качелях. Они даже не выпили с Валькой, потому что тот ушел дежурить в ночь. А Крепыш в добром настроении растянулся на койке в своем закутке и задремал.

Сквозь дрему услыхал, как стукнула наружная дверь и жаркий девичий голос зашептал матери:

— Квартирант твой дома?

— А чего тебе? — спросила Галина Макаровна.

— Дрова мне привезли. Может, помог бы? А то соседей нету.

Крепыш узнал голос Верки Найденовой, бойкой девицы, жившей в избе-развалюхе на другом конце деревни. Он помнил ее тощенькой малолеткой с испуганными глазами и никогда не думал, что из нее выйдет такая крепкая разухабистая деваха, которая в любом деле даст сто очков вперед любому мужику.

— А где ж они, соседи-то? — спросила жестко Галина Макаровна. — И с энтого боку, и с другого? Куда они подевались?

— Витька Мосалев в Ступине калымит уже вторую неделю. А Клавка, сама знаешь, на сносях. Я бы ему бутылку поставила, квартиранту твому.

Мысль про бутылку, видимо, не понравилась Галине Макаровне, и она, помолчав, заговорила угрожающе:

— Про бутылку забудь. Он едва очухался от запоя. Два дня влежку лежал.

— И этот пьет? Я думала, культурный дачник. Третьего дня видела: из лесу с грибами идет. Так чинно — и не подумаешь…

Крепыш лежал в темноте. Сквозь занавеску едва пробивался слабый вечерний свет. Он не мог видеть лица матери и угадать по ее выражению, о чем та думает. Однако молчание затягивалось.

Галина Макаровна исподлобья глядела на Верку, которая от смущения до того заулыбалась, аж светилась вся. И наряд продуман, не абы как. Новая юбка, правда мятая, пролежавшая небось в сундуке не один год, была надета наспех и криво. Зато бедра, округлые, крепкие, рисовались вызывающе. Кофточка сверху не застегнута на одну пуговицу, чтобы виднелась ложбинка между грудей. Галина Макаровна точно знала, что никакие не дрова ей приспичили, а мужик нужен. Даже по деревенским понятиям Верка считалась лихой девахой, не было парня, считая заезжих, приезжих, который бы с ней не переспал. Она зазывала соседей и проезжих как бы на минутку и оставляла на вечер или на ночь, отчего ей дали в деревне кличку Верка-минутка. Из-за частых абортов и выкидышей уже беременеть перестала. Другая от этих перемен давно бы зачахла. А в этой сидел какой-то неуемный здоровый дух, в самом соку была девка, ничего ей не делалось.

Глядя на ее цветущий вид с извечным ревностным бабьим чувством, Галина Макаровна готовилась сделать ей от ворот поворот, плюнуть в ее распахнутые бесстыжие глаза. Но вдруг в ее душе что-то переменилось. Знанием более глубоким и мудрым, чем бабья ревность, она вдруг поняла, что Верка с ее женским умением и ловкостью может удержать квартиранта и не сбежит он из деревни, как грозился, после первого дождя. Похож он на давно потерянного сына или нет, а Галина Макаровна страшилась его отъезда. Только что она готова была метать громы и молнии, чтобы спровадить дерзкую деваху, и вдруг сделалась тиха, слаба и даже присела на скамью со словами:

— Выпей чаю, Верунчик! А я его покличу. Може, еще не спит.

На зов матери Крепыш вышел хмурясь, будто нехотя. Но следом за Веркой отправился в охотку. Перед ее покосившейся избенкой у дороги действительно лежали несколько бревен, которые Верка выменяла за бутылку водки у знакомого лесника.

За час, к ночи, Крепыш управился. Перетащил и перекатил бревна к Верке на участок. Она зазвала в дом, выставила бутылку самогонки, которую выменяла у старухи-соседки на видавший виды шерстяной платок. Пригласила к столу Крепыша, но у них все сладилось еще до бутылки. До первых петухов Крепыш все-таки отправился ночевать в свой дом, сколько его Верка ни упрашивала.

— Тебе отчет, что ли, держать перед Макаровной? — досадуя, шутила она.

Ее разгоряченное лицо со спутанными волосами нависло над ним, грудь касалась его груди, тугое горячее бедро прижалось к животу.

— Будто родной матери боишься?

— Боюсь, — серьезно отвечал Крепыш.

Покинул Веркину покосившуюся избенку, когда прямо в конце деревенской улицы край неба посветлел. Сады, отяжелевшие от росы, не могли пошевелить ни одним листом. Белая пыль на дороге слежалась пластами и почти не поднималась под сапогом. Воздух, напоенный травами, цветами и свежестью, казалось, с каждым шагом прибавлял сил. Дома необитаемо чернели окнами, не пропуская с улицы ни единого звука. Крепышу казалось, что он один двигался, как в заколдованной пустыне, и что не было лучшей минуты за всю его жизнь. А уже не одна пара глаз видела, как он вышел от Верки-минутки и топал к дому Макарихи. И уже ахали и охали завидущие старухи и бабы, удивляясь легкому норову и удачливости деревенской почтальонши.

Крепыш тем временем неслышно открыл калитку, толкнулся в свое окно и отворил створки. Ловко подтянувшись, взобрался на подоконник и проник в свою комнату.

Как убитый проспал до полудня. А выйдя в кухню и увидев готовый завтрак — картошку с мясом, салат из капусты на блюдце и банку соленых грибов — застыдился своего безделья и, глянув искоса на вошедшую мать, сказал нехотя:

— В сарае крыша прохудилась. Надобно починить.

Галина Макаровна вздохнула:

— Надо-то надо. А где рубероид взять? Не в Ступино же ехать.

— Я достану, — коротко ответил Крепыш.

Мать кротко потупилась.

— Ну что? Много ли дров перетаскал вчера?

Крепыш виновато склонил голову.

— Досталось, — только и проговорил он.

— Ну и с Богом! — послышалось в ответ.

После завтрака Крепыш исчез. Галина Макаровна была благодарна ему уже за одно намерение починить крышу в сарае. Сама-то она давно ни на что не надеялась. А квартирант и вправду куда-то съездил, с кем-то договорился. И к вечеру Галина Макаровна заметила на сарае незнакомого мужика, с которым квартирант раскатывал по крыше рулон рубероида.

— Ты уже оставался бы тут жить, — расчувствовалась вечером Галина Макаровна. — За крышу мне с тобой теперь не расплатиться. Денег брать с тебя не буду.

Мельком глянув на нее, Крепыш отозвался не сразу:

— Посмотрим.

С наступлением темноты он опять отправился к Верке-минутке. И, глядя ему вслед, Галина Макаровна тихо порадовалась и подивилась заботе и внимательности квартиранта.

Большую часть заботы и внимания квартирант уделил и Верке Найденовой. Через несколько дней он раздобыл откуда-то машину кирпичей, нанял бригаду шабашников из соседней деревни. Те подняли опустившийся край Веркиной избы, выложили крепкий кирпичный фундамент по всему периметру, заменили подслеповатые окна новыми. И, главное, провел водопровод в избу Верки Найденовой. До этого, кроме трех крайних изб, водопровод имелся во всех домах. Крепыш пригнал трактор, прорыл траншею, на которую у Верки никогда не хватило бы денег. Нашлись трубы, объявился мастер, который врезался в общую сеть. И скоро Верка, не веря себе, полоскала белье в новой раковине.

Ошеломленная, в один из вечеров она прибежала к Галине Макаровне почаевничать. Квартирант куда-то отлучился, и они, каждая скрывая в душе свою тайну, принялись говорить обо всех новостях, не затрагивая самого важного и сокровенного, что случилось у них в жизни. Пересуды касались строительства новой дороги, которая обошла деревню, к великому сожалению всех ее жителей, а также засухи, которая вредно сказывалась на овощах и картошке. Но потом Верка, как-то тайно засветившись, сказала, что у нее задержка месячных уже на две недели. И теперь каждый день она просыпается со страхом, что это чудо пройдет. Потому что, в больницах говорили, для нее беременность невозможна.

— Чего же ты? Получается, с первого раза залетела? — недоверчиво спросила Галина Макаровна. — Так-то не бывает…

— Эка невидаль! — Верка отмахнулась с веселостью. — Чего тут мудреного? Зойка Поломошнова только потерлась возле Кольки Гульнова. Ничего он не сделал, а она забрюхатела. А твой-то квартирант — орел!

Галина Макаровна поджала губы, и непонятно было, одобряет ли она случившееся событие или осуждает Верку-минутку за легкомыслие.

— Правда, што ль, он водопровод тебе провел? — спросила она, хотя сама проходила и видела комья земли у разрытых траншей.

— Правда! — Верка наклонила голову, чтобы поближе видеть Макаровну. — И за все деньги платит! Деньги! Мужики по первому его слову бежать готовы. — Верка еще понизила голос: — А кто он? Кто у него в городе? Жена? Дети? Может, у него семеро по лавкам?

Галина Макаровна пожала плечами:

— А я почем знаю? Насчет «по лавкам» не похоже. Одинокий он…

— Вот и я так думаю! — вскинулась Верка. — По моему прикиду, также выходит. Никого у него нет.

Галина Макаровна опять испытующе глянула на нежданную гостью.

— Теперь что же? Замуж будешь проситься? — спросила она.

Верка вскинула темные густые ресницы к светлым тонким бровям:

— Если возьмет, пойду! Не возьмет — так пробуду… Только дитя я оставлю, чего бы ни стоило. Пусть одна, пусть нищая! Это же счастье! Доктора мне, вишь, твердо сказали: детей не будет. Не жди! А Бог услышал мои молитвы.

Глава 21 Выстрелы в ночи

Потрепанное такси с московским номером остановилось на окраине Мытищ возле дома, наполовину сложенного из кирпичей, а наполовину из бревен. Коренастенький мужичок, по виду дачник, с круглой лысой головой и двумя пакетами в руках, уверенно прошел по тропинке между яблонями, поднялся на крыльцо.

Охранник, выдвинувшийся из темноты, уперся автоматным дулом ему в грудь. Коренастенький глухо сказал:

— Погода портится.

Это был пароль, охранник обмяк. Отодвинув ладонью дуло, коренастенький прошел в комнаты. Обнаженная девица, ничуть не смутившись, кинула на плечо полотенце и исчезла за дверью. В глубине комнаты с дивана поднялся Горбоносый. Лютый, недовольный взгляд его сменился подобострастным, когда он узнал вошедшего.

Такого еще не было, чтобы сам Гончар явился в дом! Заместитель начальника МУРа! Значит, случилось что-то неординарное. Девица, так и не надевшая ни одной тряпки, выглянула из-за двери, посмотрела на мужчин долгим зовущим взглядом. Но Горбоносый махнул рукой, и она исчезла.

Гончар выкинул на стол две бумаги. Горбоносый взял первую. Это был уже знакомый ему фоторобот Крепыша.

— Узнаешь? — зло прозвучал вопрос.

— Да. Мы всю Москву перевернули. Чтобы найти гаденыша. Как в воду канул!

— Нет, не в воду. — Гончар порвал листок с фотороботом, сложил бумажки в пепельницу и поджег. — Он здесь!

Гончар показал второй листок. Это была карта Ступинского района Подмосковья. Гончар ткнул пальцем в отмеченную деревеньку.

— Сегодня получили. По секретной связи.

Горбоносый разлил коньяк по рюмкам. Одну, испачканную помадой, взял себе. Чистую пододвинул гостю.

— Значит, завтра возьмем, — удовлетворенно произнес он.

— Завтра? — Гончар задел рюмку, и она разбилась. — Я для чего рискую? Немедленно! Сейчас! В прокуратуре есть «важняк» Турецкий.

— Слышал.

— Ему поручено дело об убийстве Викулова. Чуешь?

Горбоносый кивнул и тоже не стал пить.

— Он хотел рвануться сегодня, прямо из МУРа. Я насилу отговорил. Если только они с Грязновым не разыгрывали сцену, что вняли моему совету. А ты — завтра! Нет! Немедленно! Сейчас! И сам! Лично! И еще. В той деревне целую неделю пасется опер. Неизвестно, что он накопал. И его — тоже! Чтобы все дотла!

Из полукаменного дома вышел тот же дачник, сел в ожидавшее его такси и доехал до Кривоколенного переулка.

А из мытищинского дома через полчаса скользнула серая «тойота» с пятью вооруженными людьми и устремилась по Каширскому шоссе в сторону Ступина.

Турецкий не успел раздеться, как зазвонил телефон. Показалось, что характерный трезвон межгорода, но оказалось, опять Грязнов.

— Слушай! — загудел он. — Я подумал, что ты прав. Нельзя терять времени. И велел Гончару брать этого типа. Он уже звонил в Ступино.

— Думаешь, те справятся?

— Начальник там вяловат. Но в управлении есть хорошие ребята.

— А ты с кем говорил?

— С начальником.

— Вот то-то и оно!

— Ну ладно! Доверься мне…

— Хорошо. Еще одну мысль хочу с тобой застолбить, — сказал Турецкий.

— Слушаю внимательно.

— По моим расчетам, следующей жертвой «банковских» может стать директор банка «Эрмитаж» Виткевич Владимир Ильич, для точности.

— Откуда такая уверенность?

— Подробности при встрече.

— Значит, надо за ним пускать наружку?

— Думаю, да.

— Пятница на исходе. Если в понедельник?

— Может быть поздно. Если только я прав. Утром я буду у тебя.

— Договорились.

Шорох подъезжающей машины Крепыш различил сразу. И по отсутствию огней понял, что «надежные друзья» нашли и прибыли за ним. Он, как чувствовал, лег не раздеваясь и сразу, бесшумно поднявшись с постели, был готов к бою. Босиком, чтобы не шуметь, поднялся на чердак. Открыл подслеповатое окошко, которое смазал предварительно, чтобы не скрипело, и затаился. Первые выстрелы удобно было произвести сверху. Борцовская «тойота» была как на ладони.

«Они» всегда готовились капитально. Крепыш в этом не сомневался. Он подумал, что Лешка Щербатый обязательно будет вооружен автоматом. У этого амбала нервов нет. Он прошел Афган, попал к моджахедам в лапы. У него на спине уже начали вырезать ремень, когда свои ворвались в глиняную саклю и отбили его, истекающего кровью. С тех пор он не знал жалости. Когда пили до рассвета после удачных дел, становился злым и откровенным. «Для меня главное — приказ! — говорил он своим рокочущим басом. — Я убью всякого по приказу! Тебя! Тебя! И тебя!» — он указывал пальцем на других собутыльников, в том числе на Крепыша, которому первое время покровительствовал.

Другой, Ханурик, предпочитает действовать ножом с близкого расстояния. Любит резать, дуреет от запаха крови. Не надо ему ни водки, ни женщин. Лишь бы дымилась кровь. Его посылают при разборках обычно приканчивать жертву. Когда они ломали в прошлом году павелецкую группировку, Ханурик вдосталь натешился. Покуда те собирались базарить, Лешка Щербатый и Борец открыли огонь на поражение. Главных выбили, а Ханурик довершил дело. Крепыш готов был поклясться, что глаза у него горели в темноте, когда они покидали поле боя. Ментам досталась работа подбирать трупы и замерять протекторы машин, на которых команда Борца умчалась с Павелецкой площади.

Сейчас наверняка прибыли еще Командор и Зацепа. Крепыш был такой же, как они. Казалось, их взаимовыручка будет продолжаться вечно. Однако фоторобот, составленный неизвестно кем, поставил Крепыша в бандитской шайке вне закона. Кто же его мог продать? Неужели свои? Какой-нибудь ханурик, на самом деле предатель? Хотя вряд ли. Был недавно момент, когда Крепыш почувствовал тревогу. Да! Когда они кончали толстяка в подъезде дома. Неужели выше этажом был кто-то? Наверное… Он это почувствовал и хотел взглянуть. Одна минута — и все было бы кончено. Но бывший подполковник спецназа, переодетый рыжей бабой на время «замочки», потянул его за руку. Теперь та упущенная минута боком выходила Крепышу. Хотя он и под любой пыткой никого бы не выдал, Горбоносый не хочет рисковать. И это понятно. Но у них не должно быть сомнений, что его голыми руками не возьмешь.

От «тойоты» отделилась длинная тень и крадучись, какой-то развинченной танцующей походкой направилась к дому. Через калитку, цивилизованно. Крепыш узнал Ханурика.

Две машины или одна?

Луна зашла в тучу, и сделалось совсем темно. Потом лунный свет снова залил улицу. Ханурик затаился где-то на крыльце. И Крепыш уже мысленно разбирался с ним. Главная опасность таилась в Щербатом. И тот наконец вылез из машины, выставив автоматное дуло.

Крепыш начал первым. «Они» пришли за его жизнью. Он, естественно, отбирал их. Главное было — нейтрализовать Лешку Щербатого. Поставив локоть твердо на подоконник, выстрелил, целясь в шею, не защищенную бронежилетом.

Эхо выстрела прокатилось по серебряным крышам. Ни одна собака не отозвалась, только стая птиц взметнулась на другом конце деревни. Несколько мгновений свалившийся как куль Лешка Щербатый неподвижно лежал возле открытой задней дверцы «тойоты». Затем его втянули внутрь машины, и «тойота» убралась с воем, точно ее ранили. С отключением Лешки Горбоносый остался без своего главного прикрытия. Теперь можно было заняться Хануриком.

В родном доме известна каждая мелочь. Бесшумно спустившись с чердака, Крепыш проник в избу и глянул через щель в подоконнике. Ханурика на крыльце не было. Посреди комнаты белым столбом, как восковая свеча, стояла мать.

— Вы, маманя, лягте на пол, — деловито посоветовал Крепыш и, так как Галина Макаровна не шелохнулась, потянул ее вниз. Она согнулась, и вовремя. По окнам хлестнула автоматная очередь, и Крепыш подумал, что он рано ушел с чердака. Там был удобный обзор, хотя очень узкий. А его дом, судя по всему, окружен.

Словно в подтверждение его догадки, послышался звон разбитого стекла в горнице. Крепыш метнулся туда и снял выстрелом чью-то тень. Но, зная методу «банковских», подумал, что, скорее всего, это муляж. И он поддался обману, обнаружив себя. И тотчас через окна и тонкие доски полетели пули. В одиночку на всех фронтах Крепыш действовать не мог. Поэтому он подпер дверь в горницу толстой доской, лежавшей в сенях, и отрезал тем самым дальний участок.

Пробравшись в хлев и разобрав часть крыши, он увидел наступающих и меткими выстрелами уложил двоих. Ханурика среди них не было, и Крепыш все время держал его в уме, хотя опасался меньше других.

Деревня затаилась, хотя Крепыш был уверен, что кто-нибудь, хотя бы сам опер Акимыч, уже сообщил по телефону в Ступино о стрельбе. И оттуда наверняка мчится милицейский наряд. Значит, надо продержаться не больше получаса. И рвать когти, потому что для него, Крепыша, появление ментов означает то же самое, что и налет «банковских».

Если Горбоносый почует опасность и уведет своих, а менты еще не приедут, настанет самое время исчезнуть. Один шанс из тысячи. Другого не будет.

За деревней в поле послышались выстрелы. Крепыш подумал было, что явились менты и отобрали у него последний шанс, но скоро все стихло.

На самом же деле решалась судьба оперуполномоченного Ивана Акимовича Веселова.

Он уже почуял опасность и стал пробираться задами, через сады к лесу. Тут его и настигли. Акимыч бежал, отстреливаясь на ходу. Но сердце не выдержало, разорвалось раньше, чем настигли пули. Расстреливали его уже мертвого. Для верности.

Когда настала тишина, Крепыш догадался, что теперь еще круче возьмутся за него. Он хотел подобраться к разбитому окну и оценить обстановку. Но автоматная очередь вновь прошила оконные переплеты. Он отпрыгнул в другой угол и увидел на участке новые движущиеся силуэты. Значит, Борец прислал из Москвы не меньше двух машин.

Пока Крепыш прислушивался, с треском вылетела наружная дверь. Но в проеме никто не появился. Крепыш в прыжке преодолел сени, перевернулся, сжимая пистолет в руках. И выпустил несколько пуль по метнувшимся теням.

«Банковские» сжимали кольцо. Крепыш выстрелил несколько раз, считая патроны. Дверь, ведущая в горницу, дернулась. Доска держала крепко, потом начала сползать. Крепыш выстрелил в наметившуюся щель для острастки, чтобы пощекотать нервы. Возня в горнице прекратилась.

— Выходи! — донесся властный голос Борца, и хрипоток потоньше заверещал, как будто из-под руки: — Сожжем! Сожжем!

Материнский дом было жаль. Менты не подъезжали, «банковские», как стая волков, могли успокоиться только его смертью. Крепыш чувствовал, что они уже сидели на крыше, проникли на чердак. Как ни экономил Крепыш, а в двух пистолетах остался один патрон. Стрелять в себя не хотелось. Пробиваться с одним патроном было безумием. И все же он, сжимая пистолет в руке, вышел на крыльцо. Разве вся его жизнь до этого не была сплошным безумием? В полной тьме он дошел до забора. Прямо до калитки, за которую он так любил выбегать в детстве. На него уставилось автоматное дуло. Правая рука его, сжимавшая пистолет, дернулась, но выстрелить он не успел. Автоматная очередь прошила насквозь. В тот же миг с треском открылась дверь из горницы и, распластавшись в прыжке, на упавшее тело Крепыша рухнул с поднятым ножом Ханурик. Крепыш еще дышал, когда лезвие ножа вошло ему в сердце. А Ханурик в исступлении продолжал наносить удары еще и еще.

Кончилось все так же внезапно, как началось. Гул моторов, скрип тормозов и непроглядная темнота. Точно луна, удостоверившись в низости человечества, решила навсегда покинуть землю. Тучи не пропускали ни капельки света. Дождь с ветром смыл и затянул глиной оставшиеся следы.

Спрятавшись в ельнике, машины Горбоносого переждали, когда проедет наряд милиции. Телефон Горбоносого работал только на прием, и голос недавнего дачника, затянутого на этот раз в полковничий мундир, передавал ему точные координаты пути следования милицейского кортежа.

Дом Галины Макаровны уцелел. Когда милиция, уже никого не опасаясь, вошла на участок, слепящий свет фонарей выхватил распластанного на земле мужчину и ползающую вокруг него старуху.

Крепыш выглядел спокойным. Лицо после смерти обострилось, черты его сделались тоньше и беззащитнее. Теперь уже мать не могла обознаться и, ползая вокруг, обнимала сыновнее тело и повторяла беспрестанно:

— Алик!.. Алик!..

Глава 22 Подозрительное совпадение

Результаты неудачного рейда в Ступинский район уже были известны, когда Турецкий приехал в МУР и поднялся к Грязнову.

Вячеслав Иванович встретил его с грустным видом. Махнув рукой, произнес:

— Стоило нам потянуть за нужную ниточку, как ее тут же оборвали.

Турецкий после утренней зарядки и двух чашек кофе чувствовал себя гораздо бодрее друга.

— Может быть, эта ниточка ничего бы и не дала, — ответил он. — Тот киллер мог и не вывести нас на след. Гораздо важнее сейчас другое.

— Что?

— Совпадение рейдов. «Банковских» наверняка кто-то предупредил. Они ведь не двигались, пока мы не получили шифровку из Ступина. Заслуга того старого опера, которого придется награждать посмертно. И тут же «банковские» сорвались с места. Они знали и о времени нашей акции. И убрались восвояси. Кто-то их информировал. И я тебе скажу…

Грязнов даже весь подался вперед, боясь пропустить слово.

— …какой-то милицейский чин, — спокойно закончил Турецкий.

На лице Грязнова выразилась досада. Он откинулся в кресле.

— Уф! Пинкертон… мать твою…

Турецкий закурил и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

— Ты не дослушал, — произнес он наконец. — Да, милицейский чин. Но где его искать? Пойдем простым логическим путем, как в известном фильме.

— Пойдем вместе, — согласился, пряча усмешку, Грязнов.

— Могли им сообщить из Ступина? — спросил Турецкий.

— Да, — согласился Грязнов.

— Нет! — сказал Турецкий. — Вряд ли… Тогда надо думать, что это всероссийская организация с разветвленной сетью агентов по всей стране. Такой вариант я исключаю. Скорее всего, предупредили местные осведомители. Московские. И следует искать их в недрах МУРа и прокуратуры. Значит, надо танцевать от печки: кто знал о донесении ступинского опера? Что делал каждый из них по часам и минутам?

По мере того как он говорил, огорченное лицо Грязнова вытягивалось, теряло грустное выражение, становилось тверже, суровее.

— Когда? — спросил он, когда Турецкий сделал паузу, чтобы закурить.

— Мне нужны эти сведения сегодня.

Грязнова буквально заколотило.

— Может быть, завтра утром? А? — попросил он. — Люди в разъездах. За ночь в Москве семь убийств и три изнасилования. Это не считая квартирных краж, драк и прочих мелких преступлений. Группы подростков схлестнулись у бара на Никитской. Покалечено несколько человек. Трое при смерти. Называется, выпили пивка.

Турецкий понял, что его приказной тон обидел товарища, начальника МУРа, и мысленно поругал себя. За важностью задач не надо забывать простых человеческих отношений. Он мягко сжал безвольно лежавшую на кресле руку приятеля и произнес просительным тоном:

— Сегодня, Слава! А в прокуратуре попробую деликатным образом разобраться сам. Пока мы не найдем предателя, или как сейчас их называют? Зарабатывающие господа? Мы будем проигрывать в сражениях с «банковскими». Как вышло в Ступинском районе. Согласен?

Грязнов мрачно кивнул.

Глава 23 Маленькая хозяйка большого дома

Два самосвала, тяжело разворачиваясь, въезжали на дачный участок. Андрей Алексеевич Гончар в длинных футбольных трусах с вывалившимся голым животом бегал от одного к другому с хмурым видом и показывал, где следует разгружаться. Он каждый день думал о том, что самосвалы стоят бешеных денег. А еще нужны тракторы и подъемные краны. Мысленно он досадовал на жену, которая сперва внушила ему, что нужен двухэтажный коттедж, а потом ей взбрендило в голову достраивать третий этаж. А это значило, по существу, ломать уже построенное и возводить все заново. Стены, конечно, пригодились, но крышу и пристройки пришлось ломать. А если учесть, что на строительстве дома и благоустройстве участка работали еще шесть человек, то ежедневные затраты вырастали поистине в крокодильскую сумму, пожирали с необыкновенной быстротой все денежные запасы, и Андрей Алексеевич не успевал их восполнять. Хотя деньги текли немалые помимо зарплаты. И тоже каждый день. Игнатов следил за этим строго, так как львиная доля доставалась ему. К слову сказать, и то, что доходило до Андрея Алексеевича, оказывалось немалым. Он уговаривал жену Алену поездить на эти деньги по белу свету: на Канары или Сейшелы например, но Алена твердо сказала — дом!

Из пяти сестер, владевших деревенским «планом» после смерти родителей, Аленка выделялась своим умом и властностью. Остальные сестры выросли довольно блеклыми. А его Алена и черноброва, и фигуриста, словно других кровей. Андрей Алексеевич не усматривал в этом ничего удивительного. Мамаша жены — бабища поперек себя шире — в молодости была слаба на передок. Всей деревне известно. Может, другие сестры и от отца — колченогого доходяги. А его Алена не только красотой, но и умом взяла. Росла бедной деревенской девчонкой, а сейчас главный бухгалтер в одной из столичных фирм. А эта фирма чем только не зарабатывает! И все это проходит через Аленкины руки, превращается в стройные столбики цифр, в которых сам черт ногу сломит. Андрей Алексеевич, у которого с математикой всегда было плохо, очень уважал таланты жены. И все, что она говорила, старался выполнять. И это совсем его не тяготило. Она ведь и моложе. Отсюда и власть. Ее же была идея — после раздела имущества скупить земельные доли у сестер и сделаться хозяйкой большого участка. Землю она обеспечила. А его дело строить.

— Куда? Куда? Идиот! — заорал он, словно очнувшись. И побежал, тряся животом и размахивая руками. — Скотина!

Самосвал разворачивался в том месте, где Алена успела сделать огуречную грядку. Во всем повинуясь жене, Андрей Алексеевич с рабочими свирепствовал.

— Осел! Сказано было: сгружать в другом углу.

По мере того как росли стены, деревенские мужики, поглядывая в ту сторону, говорили недобро:

— Ворует! Откуда у майора милиции такие деньжищи?

Такие разговоры доходили до Андрея Алексеевича и были, естественно, неприятны. Тем более что он давно уже не майор, а полковник. Но народу почему-то запомнилось — майор.

Поговаривая про воровство, мужики тем не менее здоровались почтительно. И поэтому Андрею Алексеевичу было наплевать на народное мнение. Он давно усек, что в той большой игре, которая шла кругом, народное мнение ничего не значило. «Народец привык, чтобы им помыкали и управляли, — думал Андрей Алексеевич. — И кроме как дурашливой улыбкой никак не реагирует на любые притеснения. Чего с ним считаться?»

— Пошел! Давай! Разгружай! Скотина! — заорал Андрей Алексеевич и пошел в сваливающихся тапочках к другому самосвалу, который прижался задом в угол высокой железной ограды.

Лицо его при этом принимало такое свирепое выражение, что водители и рабочие побаивались. Андрей Алексеевич считал, что таковыми и должны быть нормальные отношения между хозяином и работниками. А что ему рабочие? Сегодня одни, завтра другие. Детей, что ли, с ними крестить?

Субботу и воскресенье, если не выпадали дежурства, Андрей Алексеевич старался проводить на даче, руководил строительством. Но и в его отсутствие работа кипела. Алена тоже выбиралась на неделе, чтобы понаблюдать.

Для охраны, помимо своих подчиненных, Андрей Алексеевич завел молодого огромного пса, посадил его на цепь. И теперь рыжий лохматый образина, обалдев от грохота и скрипа машин, метался на цепи возле своей наспех сколоченной будки, пугаясь и озлобляясь вместе с хозяином.

Несмотря на успешные дела, Андрей Алексеевич не мог отделаться от беспокойства. Строительство дачи требовало все больше средств. И через Аэрофлот должны были прийти огромные деньжищи. Пять миллионов евро выделяют западные державы для развития среднеазиатских республик, теперь государств, чтобы покрепче отделить их от России. Охрана денег поручена Игнатову, который и собирается их взять руками «банковских» киллеров. Естественно, что в эту схему будет встроен Гончар, который получит свою долю. Пока денежки в Германии, но, когда дойдет до дела, надо будет все обдумать до мелочей.

Андрей Алексеевич все время просчитывал в уме разные аспекты собственной безопасности. Еще недавно он был абсолютно спокоен. Однако в последний месяц это чувство улетучилось. Нарушилось несколько обязательных правил безопасности. Хорошо, что успели покончить с Крепышом. Покуда этот малый ходил на свободе и мог быть схвачен органами правопорядка в любой момент, они все висели на волоске. Андрей Алексеевич перестал спать. Теперь Крепыш мертв и уже ничего никому не скажет. Обдумывая его судьбу в связи со своей собственной, Андрей Алексеевич пользовался мысленно воровскими кличками. Хотя уже было известно, что Крепыш — это Алик Алтухов, уроженец ступинской деревушки, бежавший из дома от отца-алкоголика, скитавшийся с бомжами, попавший в банду Борца и им же уничтоженный. Но оставалась еще Марина Викулова, которая этого самого Борца могла опознать. И эта опасность, висевшая постоянно, тяготила Андрея Алексеевича. Девчонка была опасна, как заряженная бомба.

По настоянию Турецкого начальник МУРа Грязнов приставил к Марине охрану. И это правильно. Если бы вслед за отцом разделались с ней, случился бы такой скандал, что не усидеть ни Грязнову, ни самому Андрею Алексеевичу. Как заместитель Грязнова он и должен был следить, чтобы охрана работала без сбоев, оберегая Марину от киллеров Борца. Как в пословице — рубить сук, на котором сидишь. Потому что с самим Борцом — Геннадием Павловичем Борцовым, законченным убийцей, — Гончар Андрей Алексеевич, заместитель начальника МУРа, был очень даже тесно связан.

Вывод напрашивался сам собой. Борца следовало убрать. В деле с Аэрофлотом он еще понадобится. Кому же, как не ему, брать европейские денежки. Пусть получит свою долю. И сразу же — точка! Промедление смерти подобно, как сказал римский император, переходя Рубикон. А может быть, и еще ранее.

Мимо дома проехал кортеж свадебных машин. У кого-то в деревне гуляли. Андрей Алексеевич, как был в трусах, вышел поглядеть. Через дорогу кто-то из молодежи, а также, видно было, пожилых, протянул веревку. Кортеж остановился. По обычаю, собравшиеся потребовали с жениха выкуп — несколько бутылок водки. Жених с невестой вышли из машин. Невесту тотчас окружили подружки, жених пошел расплачиваться. Музыка и веселье разносились по всей деревне.

Получив водку, деревенские убрали веревку, и свадебный кортеж получил возможность двигаться дальше. Среди подружек невесты Андрей Алексеевич вдруг заметил Марину Викулову и обомлел. Успел подумать, как тесен мир, и тут же в стороне обнаружил приткнувшуюся к обочине черную машину. Охрана, назначенная им, делала свое дело. И Андрей Алексеевич, только что переживший несколько неприятных минут, восхитился собственной значимостью.

Ближе к вечеру на своем «ситроене» появилась Алена. Не могла не поинтересоваться делами, хотя фирма ее работала в выходные.

Алена привезла с собой карбонат, фрукты, крепкий чай в двух термосах.

Она была за рулем и о выпивке не думала. Но Андрей Алексеевич сам обо всем позаботился. Когда на голых досках Алена соорудила нечто вроде обеденного стола, Андрей Алексеевич сбегал за коньяком. Ему не страшна была никакая ГАИ. Себя он знал. Однажды после выпитой бутылки коньяка он провел машину из загорода до самого центра Москвы, и дорожная милиция только успевала отдавать честь.

— Делаю третий этаж, как ты просила, — сказал Андрей Алексеевич, налив себе коньяк и чокнувшись с бутылкой. Не любил пить не чокаясь.

Алена рассеянно кивнула. По ее глазам было видно, что она просчитывает какие-то одной ей ведомые варианты. В такие минуты Андрей Алексеевич перед ней робел.

Несмотря на свои годы, Алена была еще очень хороша! Дивный цвет лица, огромные глазищи. И фигура, как у двадцатилетней. Да кто ей даст тридцать семь?

Дом был записан на нее, потому что она была хозяйкой земли. И Андрей Алексеевич иногда с робостью думал, что, когда он достроит дом, Алена его просто выгонит поганой метлой. Сын не вступится. У него свои проблемы. К тому же он обожает мать.

«Это же надо! Марину Викулову занесло в эту самую деревню», — с внезапным раздражением подумал Андрей Алексеевич и почувствовал, что для него это совпадение крайне неприятно.

Глава 24 «Щипачи», «кроты» и прочие

Турецкий спустился в буфет, чтобы перекусить, и здесь его нашел нарочный с пакетом из МУРа. Это был список людей, посвященных в ступинскую операцию. И расписан с точностью до минуты рабочий день каждого. Вячеслав Иванович выполнил свое обещание.

Углубившись в бумаги, Турецкий продолжал размышлять над тем, кто мог выдать донесение ступинского оперуполномоченного Ивана Акимовича Веселова. Упомянутый в списке Грязнова полковник Ермилин вряд ли. С девяти часов был на работе. С двенадцати до трех — на совещании. Затем находился в обществе генерала Белова. Изучали документы к очередной министерской коллегии. Потом были замечены в бильярдной. После работы оба — в семейном кругу. Досуг посвящен детям и внукам. В общем, организованная преступность мало ощутила на себе воздействие этих высоких милицейских чинов.

Капитан Гуков, видимо, сам писал рапорт о своем времяпрепровождении за день. И Вячеслав Иванович, не утруждая себя чтением, вложил объемистую писанину в пакет для отправки Турецкому. Капитан подробно описывал беседу с оперативниками из центрального ОВД, которые прибыли к нему в конце рабочего дня со своими жалобами. Оперы жаловались на судей. Они приговаривают карманных воров к штрафу. После чего «щипач» освобождается из-под стражи и снова идет воровать. До тех пор, пока не проколется на богатом клиенте. А много их, богатых, ездит в общественном транспорте? В основном это бедная часть населения или гости. У каждого из них больше трехсот рублей не возьмешь. Вот «щипач» и процветает. А ведь чтобы поймать его, нужно высочайшее мастерство и терпение.

Кольцевой линии метро достается больше всех: здесь расположены семь вокзалов. Статистика показывает, что большинство «щипачей» в автобусах, троллейбусах, метро — жители Подмосковья. На втором месте по численности — выходцы из кавказских республик. Сильная школа карманников была в Подольске, в Люберецком районе. Сейчас уверенно лидирует город Королев. Из десяти «щипачей», или «кротов», как их еще называют, девять — наркоманы.

Турецкий с интересом читал присланную бумагу, хотя она и не имела прямого отношения к делу, ради которого он ее заказывал.

Оказалось, что, по статистике, жертвами «кротов» в общественном транспорте становятся гости столицы. Попадая, к примеру, в подземку, они теряются, застывают перед указателями и схемами. Карманники ловят такие моменты и делают свое черное дело.

Толпа у эскалатора, давка при входе и выходе из вагона, очередь возле билетной кассы — тут для «кротов» полное раздолье. В толпе они способны выбить бумажник из кармана куртки или брюк, прощупать содержимое сумки и вытянуть оттуда любую ценную вещь. В конце концов, в толпе можно незаметно разрезать бритвой или заточенной монетой одежду человека «до самих денег».

Виртуозы среди карманников способны при входе в вагон «выудить» у пассажира кошелек, а при выходе вернуть на прежнее место уже пустым, без денег.

Оказалось, что особенно интенсивно карманники «работают» в метро с конца октября до середины апреля, когда люди тепло одеты. Плотная верхняя одежда позволяет «кроту» даже при недостатке мастерства обчистить чужие карманы. Жертва и не почувствует, как ее грабят.

Охота на «кротов» требует от милиционера предельной наблюдательности, находчивости. По негласной статистике, из пяти молодых работников только один — в будущем — способен эффективно действовать против «кротов». Причем научиться этому нельзя. Можно либо чувствовать вора, либо нет. Значит, тоже талант нужен, как и везде.

Поймать «крота» за руку — большое искусство. Раньше за такие дела операм давали премии. Теперь это делают в редких случаях. А сейчас молодые воры стали беспредельщиками. Меры не знают. Прежде, например, в церковные праздники никогда не «щипали», чтобы Бога не гневить. Теперь это делают. В давние времена «щипач» не лез в карман к женщине с ребенком, к старушке, к нищему в шапку. Сейчас — сплошь и рядом. Какая-нибудь тетенька начнет сопротивляться, могут и ножом пырнуть.

Турецкий дочитал рапорт капитана Гукова и грустно задумался. Подумал, что надо запомнить этого Гукова. Честных ментов, болеющих душой за дело, не так уж много. Он даже решил позвонить ему.

— Капитан! — сказал он дружески. — По долгу службы я прочитал ваш рапорт и нахожу его любопытным. Скажите, неужели нельзя уберечь свое имущество от карманника? Даже если едешь и знаешь, что тебя могут обокрасть?

— От опытного — нет! — отвечал капитан милиции обрадованным голосом. Наконец-то наверху кто-то заинтересовался его мнением. — На моей памяти опытные «щипачи» доставали деньги из бюстгальтеров, из-под застежек женских чулок, из внутренних карманов и даже из сапог. Но думается, что таких умельцев сейчас нет. Мы их всех позакрывали. То есть арестовали. Конечно, остались их ученики. Чтобы избежать неприятностей, надо знать несколько простых правил. Если везете деньги, не надо их засвечивать. Бумажник следует держать ближе к сердцу. Опытный щипач редко работает лицом к лицу. Если сумка на правом плече, правая рука должна быть свободна. И наоборот. Сумку или портфель с ценностями лучше держать перед собой, прижимая руками к животу. Туда не полезут с бритвой. А если деньги или бумажник в заднем кармане, считайте, что их уже нет. Мобильники на поясе лучше не носить, крепить к внутреннему карману. Но это рекомендация для тех, кто в цивильной одежде. Так вот. В целом.

— Спасибо, капитан, — сказал Турецкий. — Желаю удачи.

Он положил трубку.

Дальнейшее изучение списков не принесло ничего нового. Все упомянутые в нем люди имели отношение к ступинским событиям, в том смысле, что обладали информацией. Но на первый взгляд никто из них никуда не отлучался по необъяснимым причинам и, следовательно, не должен был ничего никому сообщить. Турецкий закрыл папку с чувством человека, выполнившего свой долг. И все же беспокойство его не покидало. Он принялся просчитывать разные варианты и вдруг обратил внимание на то, что в списке не упомянут Гончар Андрей Алексеевич, заместитель Грязнова. Если он и намечался для изучения, то, скорее всего, Грязнов его вычеркнул, ибо любое подозрение относительно Гончара бросает тень на самого начальника МУРа. В этом смысле Грязнов поступил правильно. Само собой пришло на ум, что до семи часов они были вместе. Это Турецкий и сам мог бы подтвердить. В десять часов вечера они вместе с Грязновым выходили из МУРа. Если Андрей Алексеевич последние часы находился в своем кабинете, вопросы, как говорится, излишни. И все же, повинуясь привычке отрабатывать все мыслимые версии, Турецкий решил позвонить Зое — секретарше Гончара.

Она не могла быть не рада его звонку, так как у них с Турецким уже полгода продолжалось нечто вроде платонического флирта. Турецкий знал, что это никогда не перейдет в настоящий флирт. Но Зоя, очевидно, надеялась, потому что женщина по природе своей умнее и практичнее любого мужика. И пустословие его принимает только тогда, когда видит цель.

Он набрал телефон Гончара, нарочно не прямой. Зоя откликнулась тонким мелодичным голосом:

— Ой, Саша! Как я рада.

Рассыпавшись в комплиментах, Турецкий спросил ее про жизнь и про любовь.

Она упрекнула его в том, что он редко звонит.

— А я звонил вчера, — сказал Турецкий наугад. — Часов в девять. И никто не ответил.

— Андрей Алексеевич уезжал вчера с восьми до половины десятого. А я, очевидно, вышла куда-нибудь. Как жаль! Но сейчас он у себя. Вас соединить?

— Ни в коем случае! — схитрил Турецкий. — Я же вам вчера звонил. У меня были дела в МУРе, и я хотел повидать вас. Но может быть, завтра? Во второй половине дня. Как?

— Только обязательно позвоните, — мелодично ответила Зоя.

Положив трубку, Турецкий забарабанил пальцами по столу. «Не факт, что Гончар уезжал, чтобы сообщить „банковским“, где скрывается беглый киллер. Не факт! Потому что само по себе это невероятно. Однако и отмахиваться от этого нельзя. Надо искать объяснение. А главное, нельзя сразу сообщать Грязнову, он взорвется и подумает, что я намеренно подкапываюсь под Гончара. А ему он безгранично верит. Вот в чем штука!»

Однако не поехать к Грязнову он не мог. Вячеслав Иванович был занят, слушал сообщения оперов по делу об убийстве на Москве-реке. Увидев Турецкого, он кивнул, как бы приглашая поучаствовать в обсуждении. Дело было громкое. О нем уже написали газеты. Внучок-наркоман заколол свою бабку, которая его вырастила, и сбросил труп в реку. Убийство было совершено с особой жестокостью. Естественно, внучок плакал и клялся, что это сделали другие. Но теперь против него были найдены неопровержимые улики.

Когда совещание закончилось, Грязнов еще долго не мог забыть об услышанном.

— Вот так растишь, растишь детишек, — задумчиво произнес он. — А получаются, как говаривал незабвенный Аркадий Райкин, кто?.. Вот то-то и оно.

— Слава, ты сегодня на все смотришь мрачно, — заметил Турецкий. — Есть разные детишки.

— Я понимаю, — согласился Грязнов. — Интересно, а ты ко мне пришел с хорошими сообщениями?

Турецкий утвердительно кивнул:

— Да. Все твои работники вне подозрений.

— Как будто я сомневался… — буркнул Грязнов.

Закурив и затянувшись с удовольствием, Турецкий бросил как бы невзначай:

— А почему ты, хотя бы для формы, не вставил в список фамилию Гончара?

Грязнов глянул исподлобья:

— Если подозреваешь Андрея Алексеевича, подозревай и меня.

Сбросив пепел с сигареты, Турецкий пожал плечами:

— Я никого не подозреваю. Просто спросил, почему?

Грязнов набычился, хотя тон речи был спокойным и ровным.

— Если между вами пробежала черная кошка, я не обязан вас мирить. Это, так сказать, факт вашей биографии. Гончара надо знать. А я знаю его давно. Он, брат, не всегда был такой пузатый колобок. Это ты у нас строен, как Давид. Наверное, твоя Ирина знает какое-то средство. Но и Андрей Алексеевич когда-то был стройным юношей с орлиным взором. И женщины у него были красивейшие. Лет пятнадцать назад его внедрили в одну рязанскую банду. И там он действовал успешно. А выдал один «крот», бежавший из колонии. Он усек Андрея в составе оперативно-следственной группы, еще раньше. Всего не предусмотришь. Бандиты схватили его и собирались распять в подземелье. Мы едва спасли. Я в этом участвовал. Если бы не одна его запутанная история с женщиной, он бы сидел на моем месте. А я был бы у него заместителем.

Грязнов помолчал.

— Так что, брат, у Андрея героическое прошлое. И такой человек не может перемениться.

— Ну, Слава, ты меня прости! — Турецкий даже вскинул руки вверх от возмущения. — Это из какой-то старой школьной программы. История нашего государства, даже в самом недалеком прошлом, показала столько перевертышей, что пора уже перестать удивляться и благоговеть перед собственными выдумками. Сперва создаем себе кумира, затем начинаем причитать: ах! ах! Как же так?

— Ты просто плохо относишься к Гончару. Причем, повторяю, незаслуженно! — повысил голос Грязнов. — А я не собираюсь отказываться от друзей и забывать их прошлое. Заслуженное, скажем так.

— Я не плохо отношусь, — Турецкий сбавил тон, понял, что Вячеслава не переубедить. — Просто возникает сразу симпатия к человеку. Доверие! Или, наоборот, антипатия. Я не знаю, как объяснить. Флюиды, наверное.

— Вот! Вот! И разберись со своими флюидами. Кстати и насчет Виткевича. Уж заодно. Тоже разберись! По моему поручению выяснили, что банк «Эрмитаж» держится прочно. Это опять к вопросу о флюидах. И твои опасения напрасны.

— Странно, что никто не помнит об огромном невозвращенном кредите.

— Да кто тебе сказал?

— Женщина. Даже больше скажу — бывшая жена председателя правления банка.

— А, ну тогда понятно.

Глава 25 Старые счеты

Объездив с молодой женой Италию, Францию, Испанию, остановившись проездом в Лондоне, председатель правления банка «Эрмитаж» Владимир Ильич Виткевич посчитал, что Европа им и достаточно изучена, и к тому же разорительна весьма.

Причем эти путешествия вовсе не сблизили его с женой Эльвирой. Даже наоборот. Раньше платные девочки постоянно им восхищались, Эльвира же была вечно недовольна. И к тому же завистлива. У других жен, ей казалось, и драгоценности были крупнее, и гостиничные номера получше, и машины подороже. В любовных развлечениях она была ненасытна, и Владимир Ильич часто терялся. Эльвира и тут первенствовала. Начав развлекаться с мальчиками в тринадцать лет, она приобрела к двадцати огромный опыт, которому бедный Виткевич далеко не всегда соответствовал. После скоропалительной женитьбы постепенно у них выработался прочный стереотип отношений: безапелляционные суждения Эльвиры по любому вопросу — от колготок до большой политики — и полная подчиненность ей во всем Владимира Ильича.

Вспоминая прежнюю жизнь с Ниной, он удивлялся своему тогдашнему спокойствию и благополучию. Но не торопился вернуться. Вернее, вовсе не собирался. Эльвира его ослепляла.

Когда приблизился очередной отпуск, ему захотелось отвязаться от надоевшей Европы и поехать на Селигер, в места, связанные с молодостью, когда всего было вдоволь, кроме денег, — и здоровья, и любви, и приключений.

Там, на лодочной станции, оставался знакомый дед, можно сказать приятель, который обещал все устроить. Пока Виткевич из бедного работника сберкассы на Суворовском бульваре превращался во всемогущего председателя правления банка, колесил по Европе, наблюдал закаты над Атлантикой, дед сидел на одном месте, смазывал свои скрипучие уключины. Тоже, может быть, наблюдал закаты. Только на Селигере. По воспоминаниям Виткевича, это было не так уж плохо. А если покопаться в памяти и в чувствах, так даже лучше.

Одним словом, пригодился дед.

Виткевич послал одного из доверенных охранников, Степу, на разведку. И тот все обеспечил — и палатку, и яхточку, и современную надувную лодку с моторчиком. Захотелось хоть раз вернуться к юношеским привычкам и ощущениям — ближе к земле, к воде, к лесу. Конечно, с охраной, которой были обеспечены палатки.

К великой радости Владимира Ильича, Эльвира не стала высмеивать эту затею, а даже, наоборот, поддержала. Только поставила условие — не больше недели. Остальное время в Неаполе, где Владимир Ильич в прошлом году чуть не умер от жары и духоты. Северному человеку юг противопоказан. Но он согласился с Эльвирой, как согласился бы в любом случае, позови она его даже в середину пустыни Сахары. «Женщина все определяет, — частенько говорил он себе, — безо всякого большевистского равноправия. Не нуждается она в этой туфте. А сколько по этому поводу было шума! Теперь остатки его разлетаются во вселенной. Их уже не догнать. Только чувство досады по поводу почти векового обмана».

Не только в нищей молодости, но даже в том, что у Владимира Ильича не складывались отношения с Эльвирой, были виноваты большевики.

Он крутился перед ней на задних лапках, пока не получил согласие на сборы. Путевки в Италию были куплены, билеты заказаны. После этого Эльвира села в одну из четырех машин с охраной, направлявшихся на Селигер. Утро выдалось прохладным, и главный охранник Степан, белобрысый, круглоголовый, накрыл ей ноги большим пуховым платком.

В отличном расположении духа главный человек всей команды Виткевич расположился на заднем сиденье за женой. Идея недельного отдыха на Селигере казалась ему очень удачной. Не новые дорогостоящие отели, которые по сравнению с европейскими все равно будут напоминать хрущобы, сколько звезд на них ни наклеивай, а первобытное существование, в котором мы ни от кого не отстали. Палатка, трава под ногами, песчаные плесы, байдарка или маленькая лодочка под парусом — все это возвращало его ко временам далекой юности. Думал ли он тогда, собирая грошики на черный хлеб, что страна так круто переменится? Бедняки в большинстве так и остались бедняками, как тот селигерский дед. А его судьба сделала могущественным, богатым человеком. И он едет на отдых в сопровождении мощной охраны, потому что от него лично зависит жизнь очень многих людей.

— Степа, а сколько спиннингов мы взяли? — спросил он у главного охранника.

Владимир Ильич любил задавать Степану вопросы при жене, так как тот отвечал всегда с готовностью, сияя толстогубой улыбкой и как бы уверяя этим всех окружающих в большой значимости председателя правления банка.

— Восемнадцать! — осклабился Степан.

— Это хорошо! — кивнул Виткевич, хотя ему неведомо было, много это или мало. И зачем восемнадцать? Он посмотрел на жену. Эльвира сидела с таким торжествующим видом, словно ехала в сопровождении нескончаемого кортежа из золотых карет.

«Баба есть баба», — мысленно выругался Владимир Ильич неизвестно к чему. Ему нравилось иногда ощущать свою независимость.

По прибытии, несмотря на идеальную организацию, было много суеты. И дед-лодочник был на месте, и яхточки готовы для переправы, а все равно обстановка была какая-то нервозная.

— Где моя сумка? — кричала Эльвира надрывно. — Где моя сумка?

— Степа найдет! — успокаивал жену Виткевич.

И Степан действительно приволок через какое-то время длинную полосатую сумку, напоминавшую убитую тигрицу.

Чистая вода громадного озера, упиравшегося в горизонт, ласковый песок и теплый солнечный ветер постепенно принесли всем успокоение. Вещи погрузили на лодки и начался переход к намеченному месту стоянки, в нескольких километрах от главного причала. Он прошел без приключений.

Было тепло. Пока ставили палатки и разжигали костер, Эльвира гуляла по песочку возле воды в испанском купальнике — две поперечные ниточки на загорелой фигуре. Пятеро охранников не отрывали от нее глаз, а у Владимира Ильича зарождалось ревностное пугливое чувство, которого не было в Испании. Там Эльвира терялась среди множества людей, а тут на необитаемом берегу была одна среди шестерых мужчин. И очевидно, всей кожей чувствовала свою притягательность.

Главная надежда была на Степу.

— Где Степа? — кричал Виткевич, едва главный охранник пропадал из его поля зрения.

— Я тут!..

— Он тут! Он тут! — отвечали разом несколько голосов.

Костерок под водочку успокоил все страсти. К тому же Эльвира надела к вечеру теплый длинный халат и перестала своим обнаженным видом дразнить мужчин.

— А дров не хватит, — говорила она, жмурясь и протягивая руки к огню.

— Степа нарубит! — ответил тотчас Владимир Ильич и стал под очередную рюмку выволакивать из памяти теплую приятную мысль, длинную, как пожарная кишка, о том, как он из бесправного и нищего клерка в той же конторе, в том же банке сделался всевластным хозяином. И начиналось все тут, на берегах Селигера, в дружбе, в связях, во взаимовыручке. Когда начались перемены, он оказался в нужном месте в нужное время.

— На этом берегу, — мечтательно произнес он, — мы были с Максимкой Талызиным пятнадцать лет назад.

Владимир Ильич разгорячился и даже поднялся с пенька.

— Вон там! — он указал. — За камышами берег обрывается на глубину. Сразу метров на пять. Там я поймал огромную щуку. Плыл на байдарке и бросил спиннинг на дорожку. И вдруг — зацеп! Думаю, о камень зацепился или за корягу. Оглянулся — а позади бурун. Значит, рыбина. Уж я с ней боролся. Несколько раз выбрасывал леску за борт, чтобы она не порвала. Наконец подтянул к самому борту. И всплыл рядом настоящий крокодил, в полбайдарки. В азарте плохо соображаю, хочу сверху взять за жабры, маленьких щук я так запросто вытаскивал. А эту пальцами ухватить не могу. Только коснусь, она, как кашалот, хвостом ударит и опять уходит на глубину. Максим Талызин увидал с берега, что я что-то странное делаю, примчался на своей байдарке с подсачком. И тогда мы ее взяли. На четырнадцать человек была уха и жареха. Вот так!

— Это какой Талызин? — спросила недоверчиво Эльвира. — Максим Витальевич? Президент банковской ассоциации?

— Да, это он, — мечтательно ответил Виткевич. — Могли ли мы думать тогда? Хотя пути разошлись, но дружба осталась.

Охранники слушали почтительно, Эльвира скривила губы.

— Нету ничего такого, — капризно произнесла она. — Ты помнишь о дружбе, потому что от него зависишь. А он, я думаю, давно забыл и ваши байдарочные походы, и щуку. Нету в мире дружбы. Есть выгода, зависимость, страх, заискивание. А дружбы нет, ни мужской, ни женской. У меня на работе лучшая, так называемая, подруга все время наровит влепить мне какую-нибудь гадость. А у мужчин и того хуже.

— Ты не права, — сказал, понурившись, Виткевич.

— Я права! — гордо взглянула Эльвира. — Бывают в детстве разные привязанности, которые мы называем дружбой. И вот потом мы тащим через всю жизнь это понятие. Ах, дружба! Ах, друзья! Да ни на одной работе я не видела двух мужчин, про которых можно было бы сказать: это друзья. Зависть — и больше ничего. И пьянка.

Эльвира презрительно сощурилась, но от этого сделалась еще красивее. Возраст юной девы наделял прелестью любые ее движения, мимику, слова. Даже если бы она молола чепуху, мужчины внимали бы ей с восторгом. Даже сейчас на их лицах отразилось несогласие, но в глазах пылал скрытый восторг. Одна женщина… среди нескольких мужчин… на необитаемой земле… Иногда Владимиру Ильичу казалось, что охранники вот-вот выйдут из повиновения. Чтобы сбросить наваждение, он заговорил резким властным тоном:

— Без обычных человеческих чувств нельзя вести дела. А дружба — это обычное чувство. Как голод или любовь. Мой банк должен вернуть огромный кредит. Мне, в свою очередь, тоже. На моих должниках я зарабатываю. Мои кредиторы проигрывают. Скоро я верну кредит и останусь с прибылью. Мои кредиторы никакой прибыли от меня не получат. Но я знаю, что главный мой кредитор понимает меня по-человечески. Это и есть та самая дружба. Поэтому, какой бы кипеж ни создавался вокруг, я спокоен: друг не выдаст…

Эльвира взяла пустой чайник и состроила легкую гримаску. И непонятно было, к чему это относится — к пустому чайнику или к словам Владимира Ильича.

— У этой пословицы есть продолжение. Ладно, не буду договаривать. Мне водички бы…

— Степа принесет.

На ночлег в палатке Эльвира укладывалась со страхом и всякими предосторожностями. Прошел дождичек. Вверху шумели деревья, и Эльвире казалось, что одно из них непременно упадет на палатку.

Зато утро было необыкновенно ясным и чистым. Синяя озерная гладь простиралась от песчаного обрыва в неоглядную даль. «Красотища неописуемая, — промелькнула у нее мысль. — Не океан, конечно, зато есть уверенность, что никакая жужелица тебя не продырявит, не укусит, не отравит. Акула не утащит на дно. В российских пейзажах есть особая благодать».

Сбежав по откосу к воде, она умылась, увидела рыбу в прозрачной воде и подумала, что не такой уж большой ошибкой было ее согласие приехать сюда.

Владимир Ильич тоже встал и оглядывал окрестность с таким видом, будто она принадлежала ему, и он никого не хотел сюда пускать. Однако недалеко в стороне Эльвира увидела чужую лодку и поняла, что они здесь не одни. Неожиданное чужое вторжение показалось ей зловещим.

Владимир Ильич собирался утром рыбачить, но проспал. А Степа нашел недалеко от лагеря крепкий нарядный подосиновик с красной шляпкой. Поэтому после завтрака решено было идти за грибами.

Пищу готовили в основном на «Шмелях», бензина хватало. Но костерок для кайфа разжигали каждый раз. Поэтому все охранники, кроме Степана, остались на хозяйстве, в том числе на заготовке дров. А Владимир Ильич с Эльвирой и Степаном углубились в лес.

— Только чистить грибы я не буду! — воскликнула Эльвира.

— Степа почистит.

Глянув на разновозрастных супругов, Степан растянул в улыбке толстые губы.

Подосиновики стали попадаться с первых шагов, но не в таком количестве, как хотелось. Поэтому трое туристов продолжали медленно углубляться в чащу. Эльвира с Владимиром Ильичом двигались рядом, Степа держался в отдалении. Хозяин оценил эту деликатность. Вдыхая полной грудью чистый лесной воздух, Владимир Ильич оглядывался по сторонам с чувством невыразимого облегчения. Он никому бы не мог сказать, что на Селигере впервые немного расслабился и отдохнул душой. Перестал терзаться нависшей угрозой банкротства своего банка. Осенью экспортеры нефти должны были вернуть большой долг. Но до этого надо было дожить. А каждый день приносил новые испытания. Потому что банк висел на волоске и мог в любую минуту лопнуть. Ситуация сделалась опасной, грозной. Он это знал, как никто, и понимал, что ему понадобятся до осени все силы, чтобы выстоять. Если нефтяники не обманут, прибыль будет получена благодаря ему, председателю правления, который взял на себя всю ответственность. Но в случае краха виноват будет тоже он один. И ему этого не простят.

Внезапно Эльвира схватила мужа за руку.

— Ой! Белка… — прошептала она.

— Где?

— Вон там. Под деревом.

Среди травы действительно виднелись длинные ушки. Виткевич улыбнулся.

— Это не белка… Заяц! — шепнул он.

Заяц подпустил их так близко, что казалось — его можно было схватить. Эльвира уже нагнулась. Но заяц неожиданно прыгнул в сторону и стал улепетывать. Эльвира вскрикнула и рассмеялась.

Скоро стало ясно, отчего в грибных местах их корзинки оставались полупустыми. В чаще Виткевич заметил несколько теней. «Тоже поисковики, — шутливо отметил он, но что-то заныло в груди. — Откуда могли взяться люди в такой глуши? Так, наверное, пугался первобытный человек, заметив чужака», — сказал себе Владимир Ильич, чтобы приободриться.

Один из чужаков приблизился. Это был невысокий лысоватый мужичок, вероятно из местных. Возможно, где-то недалеко располагалась деревня. Одежда, однако, на мужике была городская, сапоги новые.

Что-то мучительно знакомое мелькнуло в его чертах, но Виткевич не мог припомнить, где он видел этого человека. Незнакомец тоже взглянул на него пристально, узнавающе.

— Мы где-то встречались? — спросил Виткевич.

Мужичок кивнул:

— Возможно. В девятом доме. В Москве.

— Так мы соседи? — с облегчением изумился Виткевич. — Как тесен мир.

Облегчение, однако, было недолгим. Еще раз взглянув на грибника, он увидел наведенный на него ствол пистолета.

Он хотел позвать Степана и задохнулся от ужаса. Хотел защитить Эльвиру, но не мог оторвать взгляд от направленного дула.

Обернувшись на выстрел, Эльвира увидела падающего мужа и дико закричала. Плешивый мужичок приблизился, и она, забыв о муже, забилась от охватившего ее ужаса.

Вынырнувший из кустов Степан не выказал удивления и цепко обхватил Эльвиру руками. С трудом раздвинув стянутые от нестерпимого желания губы, просипел:

— Мне… эту… сперва!

Плешивый кивнул.

Степан опрокинул Эльвиру на землю, стал сдирать с нее одежду, разорвал трусы и начал скрюченными пальцами раздвигать ноги.

Подождав немного, плешивый выстрелил дважды, сперва в спину Степана, а когда бывший охранник сник, в обезумевшее лицо Эльвиры. Смягченные глушителем выстрелы не слишком потревожили природу, и спустя несколько минут лес зажил прежней жизнью, каковой она и была тут до прихода людей.

Глава 26 Киллеры и жертвы

Следователь межрайонной прокуратуры Игорь Самойленко понимал, что в его руки попало дело необычное — убийство крупного банкира и его жены. Виткевич Владимир Ильич… Жена Эльвира… Сдерживая нетерпение, Самойленко долго обдумывал, как построить расследование. В случае успеха это сулило быстрый путь наверх.

Он всегда думал об этом пути. В школе, побеждая на олимпиадах, был уверен, что все его успехи неспроста. И хотя эти олимпиады ничего не дали, от них рождалось ощущение, что он непрерывно движется вверх. Одолев институт, сказал себе, что это важный этап перед новым прыжком. И хотя место следователя межрайонной прокуратуры делало его существование более чем скромным, он выполнял свои обязанности чрезвычайно старательно, стремясь не допустить никаких погрешностей не только в делах, но и в разговорах с подчиненными, и, что самое главное, с начальством.

В годы учебы он был маленьким карьеристом, в прокуратуре тоже стал карьеристом, но большим, хотя уровень благополучия все это время оставался примерно один и тот же. Но этот бесконечный контроль и стремление к совершенству не могли не сказаться не только на внутреннем складе ума, но и на внешнем облике. Тон его речи сделался ровным в любых, даже критических, ситуациях. Взгляд оставался внимательным и пристальным, даже если он шел по коридору в полном одиночестве.

Годы никак не отразились на его внешности, он был по-прежнему сухощав. Круглое лицо с правильными чертами казалось даже несколько маловато для высокой спортивной фигуры. Но по прошествии некоторого времени взгляд привыкал и любой посторонний наблюдатель мог сказать только то, что повторяли другие: какой симпатичный, обаятельный и милый человек. Ни одного слова из тех, что характеризуют сильного мужчину, а тем более сильную личность, не приходило в голову. Но Игорь втайне чувствовал себя и тем и другим. Если бы кто-нибудь сказал, что Игорь Самойленко обожает себя и бережет, как драгоценный сосуд, над ним бы посмеялись. А между тем это было так. И Самойленко безотчетно берег себя и холил, как если бы по долгу службы холил и берег какую-нибудь высокопоставленную особу. Он как бы сам себе прислуживал и не позволял появиться на людях небритым, хмурым, неопрятным. Костюм на нем всегда сидел как с иголочки, чистые рубашки были старательно выглажены. Сперва этим занималась мать, потом жена, для которой чистая мужнина рубашка была стократ важнее всех других дел. Никакие потрясения и катаклизмы, никакие болезни ее самой и детей не могли поколебать одного непреложного правила — утром мужа должна ждать ослепительно чистая рубашка и старательно подобранный галстук. За это муж ей платил верностью, скучными вечерами и частыми назидательными разговорами.

— Ребенок должен отвечать за свои поступки, — непрерывно повторял он, находя поведение трехлетнего сына лишенным какой бы то ни было сознательности.

Малыш, похожий на отца как две капли воды, с таким же маленьким аккуратным личиком, ломал игрушки, пытаясь узнать, как они устроены. Из грязного велосипедного колеса делал автомобильный руль.

— Пока он не прекратит ломать игрушки, не куплю ни одной новой, — говорил Игорь Николаевич, помахивая пальцем перед лицом жены. — Ребенка надо приучать к порядку.

Появившись на службе в ослепительно белой рубашке с вишневым галстуком в светлых сиреневых разводах, Игорь Самойленко снял пиджак и вызвал очередного свидетеля.

За неделю перед ним прошли четыре охранника, каждого из которых он допрашивал по нескольку раз. Они были разного роста, неодинакового телосложения. Но было что-то едва уловимое общее в облике этих людей. Одинаковые каменные загривки, оловянные глаза. И наглое выражение лица у слуг, отвыкших думать и слепо выполняющих любой хозяйский приказ.

Старший охранник — Степан Бескровный — был найден мертвым. Из четырех оставшихся самое благоприятное впечатление производил совсем молодой, Беглов. Он казался более простым и искренним. Хотя глаза у него были тоже оловянные. И с ним Игорь Николаевич беседовал чаще, чем с другими.

Самое загадочное в трагедии, случившейся на берегу Селигера, было появление неизвестной лодки. Все связанные с нею обстоятельства следовало незамедлительно выяснить.

Беглов сидел, держась руками за табуретку, и внимательно глядел на следователя. Видно было, что он всеми силами старается помочь и в то же время не упустить свою выгоду. Выгода заключалась в том, чтобы не потерять работу в банке, и рекомендация следователя, по его мнению, могла сыграть положительную роль.

— Кто первый заметил лодку? — спросил Самойленко.

Лицо Беглова изобразило напряженную работу мысли.

— Я!..

— И вас не насторожил этот неожиданный визит? Не удивил?

— Чего же удивляться? Когда накануне мы причалили и разбили лагерь, мимо нас шли команды одна за другой. По пять-шесть байдарок.

— А тут одна.

— Нет, не насторожило.

— В котором часу вы заметили непрошеных гостей?

— В четыре — начале пятого.

— Сколько человек было в лодке?

— Т-трое… Д-да, трое!

— Опишите их, пожалуйста.

— Двое с бородками. Один повыше, так, метр восемьдесят. Другой примерно метр шестьдесят, как я. Третий плешивый. Он, кажется, и был самый главный. Его слушались.

— В чем это выражалось? — спросил Самойленко.

— Когда ставили донки, он, что называется, указывал. Потом, когда отплыли ставить сети, слышался только его голос. Утром была тишина. Если отплыть по озеру в такое время даже на километр, слышно вот как вас.

— А почему вы разрешили ставить донки рядом с вашим лагерем? — спросил Самойленко.

— Они не рядом, — заторопился Беглов. — Метров за сто. Причем не шумели, костров не разводили. Словом, придраться было не к чему. Мы поначалу порадовались было такому соседству. Лучше, чем другие, например. Нажгут, намусорят. Потом песни примутся петь. Какая уж тут рыбалка.

— А разве Виткевич с вами раньше выезжал на рыбалку?

Беглов кивнул:

— Да. Но не так далеко. На день, на два.

— Значит, никого из вас не насторожили гости?

— Нет. А чего?

— Старшим в охране был Степан Бескровный?

— Да. А чего?

— Какие отношения у них были с Виткевичем?

— Самые нормальные. Владимир Ильич к нему чаще, чем к другим, обращался. Только и слышалось: Степа, подай… Степа, принеси… Степа, почисти…

— Чего чистить-то?

— Картошку… Рыбу.

Самойленко помолчал и вспомнил недавнюю свою поездку на Селигер. Мертвого Степана нашли в самом непристойном положении с разорванными трусами Эльвиры, зажатыми в руке. В том, что он пытался совершить с ней насильные действия, не было сомнений. Не на глазах же у мужа! Где же находился Виткевич? Значит, к этому времени директор банка был убит. Из этого следует, что Степан знал о подготовке убийства и был заодно с киллерами.

— Как вы думаете, кто убил директора банка?

Беглов пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Выстрелы кто-нибудь слышал?

— Я лично — нет! Смирнягину вроде что-то почудилось. Но и он махнул рукой. Рядом сучок под вороной треснул, и то слышней было.

— Степан Бескровный мог быть связан с убийцами?

— А как?

— Сам он мог застрелить человека?

— Смотря кого! Если надо, он не церемонился. Но чтоб на хозяина руку поднять? Не-е-ет…

— Выходит, что так и было.

— Это какие же деньжищи надо было ему заплатить?

— А если не деньги, а любовь и ревность? Как он относился к жене Виткевича — Эльвире?

Беглов заерзал на табуретке, стараясь подобрать самое точное слово.

— Культурственно…

— Другие охранники так же относились к Эльвире?

— А что? Нормально. Не девка она какая-нибудь. Жена хозяина. Один раз по пляжу днем прошлась в купальнике. А купальник что? Две нитки поперек. Ребят и закрутило. Глухомань. Будто вокруг на тыщу верст женщин нету. Но чтобы кто слово сказал…

— Кто первым нашел убитых?

— Данила… То есть Смирнягин. Когда на обед они не пришли, мы побежали туда, где ему почудился выстрел. Ну и… нашли.

— Вас удивило, в какой позе лежал Степан?

— Да… Эта… — Глаза у Беглова заметались. — Думаю, может, подстроили. Чтобы на Степана стали думать… Как это?… Ложный след.

— Ничего необычного не заметили вокруг? Какие-нибудь следы…

— Как тут заметишь? Кругом папоротники. Я хотел Эльвиру оттащить от Степана, чтобы не так срамотно было. Но Смирнягин не дал. Говорит: следствию понадобится.

— А вы не соображали?

— Не-а… Растерялся.

— Куда лодка подевалась?

— Уплыла.

— Сама? Без людей?

— Когда мы вернулись, лодки не было. Может, плешивый ждал специально, когда мы уйдем.

— Вы думаете, он убил?

— А кто же еще? Других людей мы не видели.

— За что?

— Почем я знаю? Может, из-за Эльвиры. Одна женщина на столько мужиков… Это же какую смелость надо иметь? Тут Владимир Ильич не рассчитал. С огнем шутил. Вот… и получилось.

— Значит, считаете, из-за женщины получилось?

— А то… Вот и на Степана затмение нашло…

— «А то, а то», — передразнил с досадой Самойленко, подписывая Беглову пропуск. — Ладно, свободен. Помни про подписку о невыезде.

Беглов по-военному козырнул.

Вечером Самойленко вызвал Данилу Смирнягина. Широкоплечий амбал с утиным носом и маленькими злыми глазами, он был себе на уме и, без сомнения, знал больше, чем говорил.

Следователь беседовал с ним больше двух часов, повторяя примерно те же вопросы, которые перед этим задавал младшему охраннику убитого банкира. Необходимо было точно выяснить, кто находился в сговоре с убийцами. В том, что Степан Бескровный выполнял поставленную ими задачу, Самойленко не сомневался. Но видимо, смерть Степана напугала других охранников. Во всяком случае, упоминание о Степане вызывало у них настороженность. Особенно у Данилы Смирнягина.

Он пришел в своей обычной спецформе, ладно сшитой, с нашлепками охранной фирмы «Беркут». На вопросы отвечал отрывисто и точно.

— В котором часу вы услышали выстрелы? — задал вопрос Самойленко.

— В десять тридцать пять.

— Сверили по часам?

— Привычка.

— Почему не отреагировали сразу? Не побежали?

— Первый выстрел меня насторожил. Но когда последовали еще три, я подумал, что Виткович в своем репертуаре. Забавляется.

— А что значит «забавляется»?

— Хозяин любил пострелять. Если на вольном воздухе, где-нибудь в лесу, на даче или в поле, обязательно норовил подстрелить сороку или ворону. Я как-то подошел: сорока подстреленная лежит. Еще шипит из последних сил, еще живая. И такая красивая. Белая вся, только бусинки крови на груди. А крылья не черные, а с каким-то зеленым отливом. Наверное, самая красивая птица в наших краях. Как-то жалко ее стало. Я говорю: «Зачем, Владимир Ильич?» А он мне в ответ: «Руку тренирую». Вот и я, когда услышал четыре выстрела, подумал: забавляется. Мне и в голову не пришло, что их там положили всех троих. Перед этим к рыбакам прибывшим я пригляделся, но ничего особенного не заметил. Причалили они деликатно, метрах в пятидесяти от нас, чтобы не помешать. На Селигере места много. Особенно в диких местах. А когда в два часа директор не явился, мы и рванули туда, откуда слышались выстрелы.

— Почему только в два часа? — спросил Самойленко.

— Контрольное время, — ответил Смирнягин. — Так договаривались.

Полагаясь на свою интуицию, Самойленко решил, что сидевший перед ним охранник либо не имел сговора с убийцами, как Степан Бескровный, либо искусно притворяется.

— Значит, председатель правления банка Виткевич, его жена и охранник ушли в лес в половине восьмого? Так?

Смирнягин кивнул.

— Примерно через полчаса причалила лодка с тремя неизвестными? Так?

— Да.

— Откуда? Она повторила ваш путь от пристани или пришла с противоположной стороны?

Смирнягин задумался.

— Не помню, — ответил он наконец. — Когда я заметил их, лодка шла уже перпендикулярно к берегу в сотне метров.

— Откуда у вас такие точные определения: пятьдесят метров… сто метров… Наугад?

— Нет, почему? Точно! Привычка. Тренировки. В коридоре, например, от лестницы до вашего кабинета примерно семьдесят шагов. Можете проверить.

— Хорошо. Если будет время, посчитаю. Но вернемся на Селигер. Как же вы так прошляпили? Увидели неизвестную лодку, на ваших глазах трое незнакомцев, едва причалив, сразу ринулись в лес. А вы, персональная охрана, и ухом не повели?

Что-то похожее на обиду промелькнуло на лице плечистого охранника.

— Нет, почему? — заторопился он. — Те, неизвестные, не сразу в лес ушли. А сперва поставили сеть. Как заправские рыбаки. Правда, близко от берега. Но я подумал, может, место знают. Я даже крикнул: «Чего близко-то?» А мне плешивый ответил: «Нормально».

— Вы уверены, что плешивый?

— Он даже обернулся и посмотрел.

— Опишите его.

Смирнягин замялся, отыскивая нужные слова.

— Ну, главное, плешь. Остальное, как у людей. Нос короткий. Глаза немного раскосые. Может, обрусевший азиат. Невысокий. Плащ старый, каких уже не носят. Резиновые сапоги. У двух других болотные сапоги. А у плешивого легкие, короткие. Кажется, на липучках.

— Смогли бы его узнать?

— Конечно.

— Что еще можете сообщить?

— Они даже костер развели. Правда, не на берегу, а за кустами. Нам не видно, сидит там кто-нибудь или нет. Еще одного запомнил. В шляпе старой и мятой, как будто на ней кто-то сидел. Нос у него с горбинкой. И борода, как у Карла Маркса. Закрывает лицо так, что не разглядеть.

— Однако за пятьдесят метров ты горбинку увидел? Стало быть, не все закрывала борода? Что он делал, когда лодка подплывала? Сидел на веслах? Ставил сети?

— Нет, просто сидел на корме.

— Может, он и был главный? Главные обычно не гребут.

Смирнягин старательно потер переносицу.

— Может, и так. Только больше распоряжался плешивый. Мы так и подумали, что он командир.

Отпустив Смирнягина, Игорь Николаевич долго крутил в пальцах карандаш. Это иногда помогало думать. Допросы охранников со всей очевидностью показывали ему, что следы плешивого надо искать на Селигере. И в то же время он был убежден, что команда киллеров прибыла из Москвы. Значит, им был известен маршрут Виткевича. Место стоянки лагеря. Кто мог снабдить их такой подробной информацией? Безусловно, там действовал Степан Бескровный, от которого уже ничего не добьешься. Но только ли он один?

Глава 27 След найден!

— Саша! Зайди.

Голос Меркулова звучал устало. И немудрено. Утром совещание, которое он сам провел, потом вызов в Кремль. «Один этот вызов чего стоит, — подумал Турецкий, спускаясь по лестнице вниз. — И главное — нервы, можно сказать из ничего. В Кремле сидят такие же люди, как везде. Разве сам Костя глупее кого-нибудь из Администрации? Да он один из умнейших, начитаннейших людей столицы. И значит, можно сказать, всей страны. А едет в Кремль, как в святая святых, как будто там заседают небожители, мудрейшие из мудрых. Отсюда и нервы, и сердце, и давление. А кто запомнился из прежнего президентского окружения? Да никто. Когда развалили Союз, Бурбулис кричал в восторге: „Над нами никого нет!“ Ну и что? Насладился? Где он сейчас, сам Бурбулис? И чем наслаждается? Как только лишился должности, сразу превратился в нуль. А ведь и к нему с волнением ехали честные работяги. Силен все-таки у нас верноподданнический комплекс. Интересно, а как американцы?»

В кабинете у Меркулова сидел Грязнов. Увидев Вячеслава Ивановича, Турецкий всплеснул руками:

— Слава! Вот это сюрприз. Можно сообразить на троих.

Грязнов тоже с добрым радостным чувством пожал ему руку.

— И я рад! — приветливо произнес он.

Меркулов встал с кресла и прошелся по кабинету.

— Если каждый раз соображать на троих, работать будет некогда, — ворчливо произнес он.

Турецкий обошел стол и уселся напротив Грязнова.

— Ладно! Отставим, — бодро согласился он. — Сообразим на двоих.

Невинным взором уставился на своего начальника.

— Мне кажется, ты забыл, что такое субординация, — продолжил Меркулов тем же тоном.

— Никак нет! Я примчался по первому вашему слову. И весь внимание. Трудным оказался визит в Кремль?

Меркулов опять уселся в кресло и сцепил пальцы рук.

— В нашем деле без нервотрепки нельзя, — сказал он миролюбиво. — Помнишь старый анекдот? Выпивают два мужика. Уже дошли до ручки. Один другому говорит: «Иван Иванович! А если еще стакан выпьешь, сможешь работать?» Тот отвечает: «Смогу!» — «А если два стакана?» — «Смогу!» — «А четыре? Пять?» Мужик подумал и отвечает: «Нет. Работать нет. Но руководить смогу». Дайте-ка тоже закурить. Все собираюсь бросить. Но, глядя на вас, кажется, что не сумею.

Выбрав сигарету из двух предложенных пачек, Меркулов с удовольствием закурил.

— Так вот! Что касается визита, — продолжил он. — Досталось нам правильно. Скоро предстоит новый разговор. Вот мы с Вячеславом Ивановичем тут подводим некоторые итоги. Он рисует радужную картину, а я все это выворачиваю наизнанку. И говорю ему: гляди! Он мне: из восьми убийств раскрыто пять по горячим следам за последнюю неделю.

— Так это я для отчета, — улыбнулся Грязнов.

— А я ему говорю, — как бы не обращая внимания, продолжал Меркулов, — смотря какие убийства. Два — по пьянке. Одно — бытовое. Чего бы тут не раскрыть «по горячим следам»? Еще два убийства потребовали, правда, искусства, ловкости, расчета. Ничего не скажешь. Но смотри, какие не раскрыты и грозят превратиться в «висяки». Это явно заказные убийства. Чего стоит наглый откровенный расстрел семьи Виткевича? Скорее всего, это опять «банковские». Мы знаем, что они существуют. Но у нас еще нет ни одной зацепки. В этой связи очень важным представляется твой прогноз насчет убийства банкира «Эрмитажа». Расскажи еще раз.

Турецкий с подробностями поведал о том, что было ему известно со слов Нины Боярской. Но имени ее не назвал. Поэтому Меркулов захотел уточнить.

— Откуда эти сведения?

— Я уже говорил Вячеславу Ивановичу, — с заминкой произнес Турецкий. — Женщина.

Повисла пауза.

— Дело в том, что система дебет-кредит — обычное дело в банковских операциях. Так можно подозревать любого банкира. Как же отделить случайность от истинной опасности?

Грязнов снова закурил. Предложил сигарету Турецкому, и они вместе задымили.

— Прежде всего величина кредитов, — сказал Турецкий. — И сроки.

После некоторого молчания Меркулов согласился.

— Да. Это правильно. Но нам ведь никто не позволит вскрывать всю систему банковских отношений, чтобы определить, откуда исходит опасность. Саша узнал о критическом состоянии банка «Эрмитаж» совершенно случайно. От любовницы, как я понимаю. Нельзя же предположить, что все следующие его случайные подружки окажутся бывшими женами крупных банкиров?

Грязнов потянулся так всем своим мощным телом, что суставы в плечах хрустнули.

— Зачем замахиваться в таком глобальном масштабе? — Возразил он. — Давайте ухватимся за одно звено, которое виднеется в этой болотной тине. Или скажем так: более или менее обозначено. Я имею в виду банковскую ассоциацию, которой «Эрмитаж» не вернул еще тот самый крупный кредит.

— Уже вернул, Слава! — поправил его Турецкий.

Грязнов ухмыльнулся:

— Да? Значит, у меня устаревшие сведения. Интересно, что мешало им сделать это раньше?

— Именно то, чего опасался прежний глава банка. Преемник Виткевича, напуганный жестокой расправой с ним, а именно так расценивают работники банка гибель Виткевича, повторю, напуганный преемник мобилизовал все ресурсы, подчистил все запасы и выплатил долг. В результате теперь сам «Эрмитаж» на грани банкротства. Введено внешнее управление со всеми вытекающими отсюда последствиями. То есть преемник Виткевича превратился в марионетку, лишенную какой бы то ни было власти.

— Интересно ты вооружен, Саша! — одобрительно кивнул Грязнов. — А кто ведет дело Виткевича там, на Селигере?

— Прокурор Тверской области доложил мне, что расследование проводит следователь местной прокуратуры Самойленко. Говорит, опытный прокурорский работник, — пояснил Меркулов. — Но я полагаю, что — убийства и Викулова, и Виткевича — дело рук «банковских». Поэтому ты, Саша, подключайся к делу, которое ведет следователь межрайонной селигерской прокуратуры Игорь Самойленко. Создадим бригаду. Ты — руководитель, а Самойленко — у тебя в подчинении.

— Хорошо, — сказал Турецкий.

— Вот! Вот! — кивнул Меркулов. — Поскольку ты зацепил ниточку с кредитами, раскручивай ее дальше. Тебе надо встретиться с главой банковской ассоциации Максимом Витальевичем Талызиным. Либо с его заместителем Аркадием Семеновичем Липкиным. Думаю, все-таки предпочтительнее глава ассоциации. Ибо, если оттуда тянется ниточка к «банковским», она несомненно должна идти с самого верха. Мы просто обязаны найти этих «банковских». Иначе будет еще не одно убийство.

Глава 28 «Боинг» готовится к взлету

На «Боинге-707» прогревали моторы. Механикам не понравился мимолетный сбой у правого движка. Причиной мог быть случайный воробей. Его перышки были уже перетоплены в адском пламени турбины, а механики все еще никак не могли увериться в полной безопасности.

На «Боинге» из Франкфурта-на-Майне должны были перевезти большую сумму денег — через Москву в новейшие государства, бывшие среднеазиатские республики. И хотя это пытались сохранить в строжайшей тайне, о секретном грузе знал даже самый последний механик, готовивший самолет к полету. Расходились только в предполагаемой сумме — от трех до пяти миллионов евро. Запад неустанно заботился, чтобы как можно более прочно и быстро экономически отделить бывшие республики от метрополии. Безвозмездная, бескорыстная помощь — кто же против нее будет возражать?

Полицейские дважды провели «репетиции» доставки крупной суммы на борт лайнера. Машина с мигалками мчалась в сопровождении вооруженных до зубов мотоциклистов. Въезд на аэродром осуществлялся со служебного входа. Лайнер для этого подогнали ближе, и он стоял недалеко от здания аэровокзала.

Бронированный «фольксваген» въезжал на территорию аэропорта. Многочисленная охрана занимала свои места, и несколько ящиков вносилось в пустое чрево лайнера. Вся операция повторялась дважды, пока ее не отработали до автоматизма. День и час вылета никто из работников аэропорта не знал.

Глава 29 Неожиданный визит

— Вы прекрасно выглядите! — сказал Талызин, выходя из-за стола и пожимая руку Игнатову. — И наверное, самочувствие соответствующее? Вот что такое разница в какой-то десяток лет. У меня уже и печень не та, и поджелудочная ремонта просит. А вы все больше крепчаете, словно входите в пору расцвета. А? Скажите свой секрет!

На самом деле вид Игнатова ему не понравился. Это был уже не тот моложавый полковник, который встретился ему на одном из приемов. Лицо его раздалось вширь, фигура оплыла. Шея набухла, и губы растянулись, словно он все время с трудом закрывал рот.

«Жадность, жадность довела тебя», — думал он про Игнатова, передавая пачку зеленых банкнот.

— Тут все, — коротко пояснил он.

Игнатов кивнул. И, как показалось Талызину, небрежно, даже с некоторой обидой взял крупную сумму в долларах, которую сам же назначил. Надутый, спесивый, он, однако, выглядел внушительно, словно каждое мгновение с наслаждением сознавал свою власть. Словно веяло властью от каждого взгляда, каждого поворота головы, вернее, всего туловища, потому что голова и шея фактически срослись.

Но мысленно, отдавая должное Игнатову, председатель банковской ассоциации его не переоценивал. Таких деятелей за последние десять лет он немало повидал. Все они, несмотря на их внешнюю монументальность, податливы как воск. И тот же Игнатов мгновенно расквасится при плохом повороте судьбы. Он чиновник, у него нет своего дела. И вся его власть зависит от чина, а если по-простому сказать, от кресла, которое он занимает. Лишись он кресла — и ничего не останется от этой монументальности.

Подойдя к окну, Талызин распахнул одну створку, чтобы впустить больше воздуха. Хотя от нагретого солнцем асфальта пахнуло так, что он поморщился.

— В отпуск скоро? — спросил он Игнатова, чтобы снять гнетущую напряженность, возникшую при его появлении.

— Как шеф решит, — бодро отрапортовал Игнатов, намекнув этим тщедушному банкиру, что за ним сила и власть целого государства. — Я же себе не принадлежу, — улыбаясь, добавил он.

И эта улыбка, по его мнению, дорого стоила.

Едва склонив налитый тяжестью корпус, повернулся и вышел. Поймал восхищенный взгляд секретарши и улыбнулся ей приветливее. Занятый своими думами, уселся в автомобиль и уже не помнил, как очутился на Петровке, 38, продолжая размышлять о своем. Талызин заметил небрежность, с какой Игнатов принял деньги за ликвидацию бывшего теперь главы банка «Эрмитаж». Но истолковал ее неправильно. Небрежность происходила оттого, что Игнатову «засветила» несравнимо более крупная сумма, которую следовало взять.

Европейские воротилы должны были в ближайшее время переправить в среднеазиатские государства — бывшие республики — пять миллионов евро. Этого хватило бы на обеспеченную старость не только ему, но и внукам. Причем охрана этой валюты была поручена ему. Он понимал, что второй раз в жизни такой удачи не будет. Но и такого риска тоже. Надо было сделать так, чтобы всю валюту взял Горбоносый со своими людьми. Для этого надо в последний момент убрать охрану, а всю вину возложить на Грязнова как начальника МУРа.

Легко сказать, а как это сделать? И справится ли Борец со своей командой? Пусть сыпятся вопросы со всех сторон. Главное — охватить все мелочи. Чтобы комар носа не подточил. А для этого над всеми вопросами надо думать, думать и еще раз думать! Тогда этого тощего банкира можно будет послать по Волге-матушке. И больше ничем никогда не рисковать. Период первоначального накопления капитала закончился. Пора становиться Рокфеллером по-московски. Но для этого нужны те самые пять миллионов евро, которые скоро загрузят в «Боинг» и перебросят на московскую землю на один миг. И в этот миг их надо схватить. Судьба горбоносого Борца ему была ясна более или менее. Его уже становилось опасно держать возле себя. Слишком много знает. Но и операцию с пятью миллионами евро никто, кроме него, не сможет провернуть. Пусть Гончар продумает, кто сможет дать ложную команду снять охрану при перегрузке валюты с одного самолета на другой. И пусть сымитируют голос Грязнова. Пусть это останется на пленке. Словом, пусть Гончар думает. И сегодня же надо вызвать Борца. Надо готовиться и разведать на месте, что и как? Счет пошел на часы!

После ухода милицейского генерала глава банковской ассоциации Максим Витальевич Талызин никак не мог отделаться от дурного настроения. Поправив на тонкой высохшей руке золотые швейцарские часы с браслетом, который стал в последнее время великоват, он позвал секретаршу Наточку и велел ни с кем его не соединять. Наточка — одна из многих женщин — умела возбуждать и возвращать ему жизнерадостность. Зато он и платил ей по-королевски.

Но вместо ожидаемой элегии вышла новая нервотрепка. Наточка сообщила ему, что прибыл следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры и просит аудиенции. Фамилия — Турецкий Александр Борисович.

Талызин подумал, что таким визитерам не принято отказывать. Но у него тут же началось сердцебиение. Однако он справился с собой, проглотил таблетку и велел пригласить важного гостя.

Турецкий появился с беззаботным выражением на лице, как будто ему предстояла ничего не значащая встреча, а не попытка любыми способами выявить связь между главой могущественной банковской ассоциации и злодейским убийством в лесу близ озера Селигер троих людей. Из которых двое хотя бы ощущали какую-то тревогу. А женщина вообще была ни при чем и погибла, как от случайного удара молнии. Правда, перед этим испытав весь ужас свершавшейся расправы.

Александр Борисович не надеялся, что Талызин преподнесет ему какую-либо нить к разгадке. Но понимал, что связь здесь существует. И трудной беседы с банкиром было просто не избежать.

Еще в вестибюле он поразился тому, какой роскошный дизайн можно сделать внутри заурядного в общем-то здания на Арбате. Золотые тиснения на стенах под потолком, роскошные зеркала, сверкающие отраженным светом линии в прозрачной шахте лифта, который поднимался посреди сияющего зала и возносил посетителей и служащих на верхние этажи. Все напоминало о том, что здесь проходит главный стержневой нерв державы. А все остальное, включая гениальные изобретения, картины, пьесы, стихи, музыку, — не более чем суета сует, которую главный стержневой нерв прижмет или перекупит с потрохами в любой момент.

Сам Талызин наверняка не предполагал, что так высоко занесет его судьба, и не готовился к этому. Столичный журналистик с легким пером и удобным для начальства веселым и покладистым нравом должен был пожинать плоды и переживать издержки второй древнейшей профессии, которая больше, чем любая другая, учит холуйству и приспособленчеству.

Ан нет! На каком-то этапе, во время первого передела собственности, пользуясь газетными связями, вошел в правление банка. Сначала был десятой спицей в колеснице, потом второй и, наконец, — первой.

Его досье Турецкий внимательно изучил перед посещением главы одного из могущественнейших столичных банков и теперь, после знакомства с множеством фотографий, с интересом изучал оригинал. Дорогой костюм, крупные золотые часы на тонкой сухощавой руке, модный галстук, дорогая рубашка — весь этот роскошный дизайн, как главная составляющая имиджа преуспевающего человека, ничего не значили в сравнении с выражением глаз и уверенности на лице. Как будто перед ним сидел потомок знатного рода, который на протяжении столетий владел богатыми замками и поместьями и оказывал немалое влияние на внешнюю политику государства.

Между тем Турецкий знал точно — он старался досконально знать все, что так или иначе касалось его профессии, — что мать Максима Витальевича была прачкой, отец — пожарным. А вся эта «родовитая властность» — качество приобретенное. «Ничего удивительного, — подумал Турецкий. — Видимо, человек в течение одного поколения способен вознестись так, будто ему тыща лет. Ведь смог же безродный артиллеристишка за несколько лет пройти путь от капитана гвардии до императора Франции. Да при этом еще завоевать полмира. И ему не надо было говорить, что императорская корона должна передаваться по наследству. Он сам был свой высший суд и носил корону так, словно был ее достоин ничуть не меньше, чем римский император Веспасиан, наследник древнего рода… А чем, в таком случае, хуже Талызин?»

Офис главы банковской ассоциации, однако, был скромен, ничем выдающимся не отличался. Хозяин офиса, видимо, знал себе цену.

— Я вас слушаю, — негромко произнес Талызин.

Турецкий достал пачку сигарет и спрятал ее обратно, поняв, что хозяин не курит. Это было даже к лучшему. «Сигареты надо курить во время задушевной беседы, — подумал он. — Или приятных размышлений. А в состоянии стресса курение наносит только вред».

— Мне бы хотелось узнать, — мягко сказал он, — в каких отношениях ваша ассоциация находилась с банком «Эрмитаж».

Ответ не замедлил себя ждать:

— В прекрасных отношениях.

Глаза Максима Витальевича смотрели искренне и дружелюбно.

— Но ведь «Эрмитаж» брал у вас крупный кредит…

— Это обычная практика в банковских делах, — отчеканил Талызин, и глаза его стали менее дружелюбными.

— И насколько нам известно, «Эрмитаж» просрочил выплату кредитных сумм?

Талызин развел руками, как будто хотел сказать: «Что же вы от меня хотите? Я руковожу в своем офисе».

— А почему «Эрмитаж» тянул с выплатой долга? Как вы думаете? — задал следующий вопрос Турецкий и почувствовал, что его визит начинает тяготить хозяина кабинета. Лицо у него делалось все строже и строже.

— Откуда мне знать. Банковская система — это большая игра. Это в советское время все было просто и работники банков сидели с постными лицами, ожидая, когда схлынут последние посетители. А в рыночной экономике взаимоотношения банков, зависимость их друг от друга — это большая игра. Кто-то захотел больше заработать и не вернул вовремя долг, кто-то, напротив, терпит убытки из-за эгоизма и хитрости другого. И в этой игре в полный рост встает человеческий фактор.

— Значит, бывший директор «Эрмитажа» хотел подзаработать денег с невыплаченного долга? — спросил Турецкий.

Взгляд Талызина сделался еще более жестким, а тон ледяным.

— Вы настолько осведомлены в банковском деле, я чувствую, что сами могли бы ответить на этот вопрос. Хочу добавить, что «Эрмитаж» сам был в некоторой зависимости от другого должника.

— Значит, это в какой-то мере извиняет Виткевича?

— Можно сказать и так, — кивнул Талызин. — Только из-за этого разгильдяйства вся налаженная цепочка рушится. Один подвел кого-то, другой, глядя на первого, начинает подводить третьего человека, и так далее… Ведь выплатил же весь кредит полностью преемник Виткевича. Значит, имелись возможности. Жаль, конечно, что случилась такая трагедия с Владимиром Ильичом. Мы с ним были в некотором роде на дружеской ноге. И все же надо сказать, что он вел дела в последнее время спустя рукава. Может быть, молодая жена была тому причиной, не знаю. Во всяком случае, его преемник повел себя принципиально.

— Да, но после возврата кредита банк «Эрмитаж» объявлен банкротом. Вам ведь это известно?

Ни один мускул не дрогнул на лице Талызина.

— Это, молодой человек, жизнь! — пояснил он, лениво потягиваясь. — Даже скажу больше: ее самая высокая сфера — финансы. Что же вы хотите? Погорел могущественный Инкомбанк, пошатнулся и пошел ко дну Менатеп, который, казалось, будет существовать десятилетия. Я уже не говорю про скорую кончину Тверьуниверсалбанка, с которым я чуть было не связал свою жизнь, но вовремя одумался.

Хотите, продолжу? В мире, куда мы вступили, все не так, как при советской власти. Там страховало государство, но оно же и месило сапожищами ту болотную трясину, в которую мы постепенно погружались. Сейчас не так: проиграл — уходи! Но поступательное движение вперед должно сохраняться. Я не знаю подлинных причин трагедии, случившейся на берегу Селигера, но Владимир Ильич как банкир исчерпал себя. Это я вам точно говорю.

— А вы не пробовали ему дать совет? Сказать, что он сильно рискует? И может лишиться головы? Нет?

Взгляд Талызина источал уже просто могильный холод.

— Во-первых, у нас уже давно не «страна советов». Вы не заметили? А во-вторых, вы что? Хотите сказать, что я его убил?

Турецкий намеренно выдержал паузу, не стал торопиться с возражениями. Но отвечать все-таки пришлось.

— Нет. — Он поглядел на Талызина с обезоруживающей прямотой. — Но ведь вы лучше, чем тот… ваш друг… просчитывали ситуацию и знали, насколько она опасна. Я имею в виду только это. И ничего другого.

Талызин вздохнул с явным облегчением. Беседа со следователем явно шла к завершению, и Талызин вновь вспомнил про Наточку. Если бы он в этот момент взглянул на Турецкого, он бы мог прочесть на его лице свой будущий приговор. «Я-то знаю, что ты заказал убийство, — явно говорили глаза Турецкого. — И сделаю все, чтобы это доказать».

А Талызин еще не знал, что Александр Борисович привык выполнять все обещания, которые давал самому себе. Размышляя, Турецкий немножко расслабился, пока Талызин стоял, отвернувшись к широкому окну. Когда банкир обернулся, лицо и фигура следователя изображали абсолютное согласие с мнением собеседника.

К облегчению хозяина кабинета, гость поспешил откланяться. Но после его ухода Талызин долго сидел, опершись лбом на руки. Наточку он так и не позвал.

Обдумывая итоги непрошеного визита и вопросы гостя, банкир все более тревожился. Он решил снова позвать Игнатова и спросить, как быстро тот сможет закрыть пасть этому зверю. Пусть потребуются любые деньги — игра стоит свеч!

Глава 30 Бандиты сговариваются

Выходной подвернулся как нельзя более кстати. Игнатов выехал за город и назначил встречу Борцу в лучшем месте, которое только можно было вообразить, — на рыбалке. Время пошло на часы. «Боинг» с пятью миллионами евро вылетал в среду. Надо было обговорить еще раз всю операцию в мельчайших подробностях. А где это лучше было сделать незаметнее, не вызывая подозрений? Только на рыбалке. Поди докажи, кто к тебе подошел и подсел. У Игнатова уже давно выработался такой метод. И он еще ни разу не давал сбоя.

До своего генеральства, еще молодым капитаном, он подружился с одной крестьянской семьей в деревушке, расположенной на самом берегу Истринского водохранилища. Занесла его нелегкая, а точнее, трудное служебное дело в то местечко. В деревеньке убили тракториста. За время расследования он пожил в многодетной крестьянской семье, и дружба с ней получилась на десятилетия. Хозяин избы, отец семейства, приохотил Семена Игнатова к настоящей рыбалке. Раньше Семен радовался любой уклейке, пойманной на берегу узкой Сетуньки, и, очутившись на просторах водохранилища, просто обалдел. Там и рыба пошла другая.

Назначив Борцу встречу в бухточке, поросшей лесом, которую тот уже знал, Игнатов приехал накануне к своим деревенским друзьям, переночевал, чтобы затемно выплыть на лодке и порыбачить всласть. Кто его заподозрит? Кому взбредет в голову следить? В предвкушении рыбалки настроение было хорошим.

В четыре утра он поднялся самостоятельно, хозяева еще спали. Выпил стакан горячего чая, чтобы унять утреннюю дрожь, влез в сапоги, накинул телогрейку и, захватив из сарая весла, спустился к воде.

Хозяйская лодка качалась на волне залива. Дул, как всегда, северный ветер. Он почему-то всегда дул здесь с севера. Игнатов подумал, что клев в такую ветреную погоду будет плохим. Но рыбалка имела для него прелесть сама по себе. Он отомкнул тяжелый замок хозяйским ключом, освободил цепь, которой лодка была прикована к замшелой коряге, и выплыл на водный простор, чувствуя, как всегда, восторг и трепет.

Туман висел над волнами, отслаиваясь от воды. По мере того как Игнатов приближался к нему, он отступал, поднимался, цепляясь за ветви прибрежных осин и берез. Приезжая на водохранилище, Игнатов любил удить только в одном месте, напротив маленького заливчика. Это место, по-видимому, любила и рыба. И Игнатов никому не выдавал свой секрет.

До заливчика надо было грести не меньше двадцати минут, и он приналег на весла, постепенно согреваясь и приходя в отличное настроение. Среди удовольствий жизни он испытал, наверное, все и гордился тем, что соблюдает при этом должную меру и осторожность. Коньячок потягивал не спеша и не усердствуя. Даже сейчас в телогрейке булькала фляжка, но он не собирался ее открывать до первой рыбацкой удачи. Бабы тоже его интересовали. Платные девочки могли устроить любой массаж. Иногда и задаром — власть давала такое преимущество. Но Игнатов никогда не переступал грань. Единственной его страстью, где он не знал удержу, была рыбалка. И сейчас, приближаясь к заветному месту, испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение.

Оставив позади залив и выгребая против ветра, он бросил наконец якорь и стал разматывать снасти. Немецкий дорогой спиннинг, подарок нижних чинов к юбилею, он оставил на дне лодки про запас, а две телескопические удочки забросил по обеим сторонам лодки, установил на держателях и принялся наблюдать за поплавками. Пошло наконец самое дорогое время, которое, судя по народным прибауткам, не входит в отмеренную судьбой продолжительность жизни, а как бы дается сверх этого. В такие минуты все остальное словно отступало. То, что Игнатов, исполняя приказы банковского воротилы, лишал жизни других людей, то, что он присутствовал у себя в кабинете при избиениях, а по существу пытках, никак не относилось к рыбалке. Тут, в природном естестве, он становился другим — милым, добрым, компанейским мужиком, готовым прийти на помощь, поддержать шуткой, поделиться последней сигаретой. Он бы сам ужаснулся, если бы ему рассказали в этот момент о нем самом. Он умел отключать свою память, пока были вода и рыбалка. Когда он сидел один в лодке, время двигалось совсем по-другому. Поплавок прыгал на волне, чайки кружились, солнце поднялось над черной полоской дальнего леса и ослепительной дорожкой пробежало по воде.

Прошел час. Рыба плескалась вокруг. В черных стылых недрах плотвичка спасалась от щук, одержимый голодом окунь пожирал молодь, выскакивая в пылу охоты над водой, где-то крался могучий судак. Игнатов нутром чуял его присутствие. Но ни одна рыба не брала приманку. Поплавки весело прыгали на мелкой волне, которую по-прежнему гнал холодный северный ветер.

Наконец Игнатов не выдержал и взялся за спиннинг. Рыба бурлила вокруг, как в супе, и надо было ее взять любой ценой. Первые попытки ничего не дали, кроме удовольствия подержать в руках изящную немецкую игрушку. Он взял ее с собой на водохранилище в первый раз. Немецкие дизайнеры были, конечно, хороши. Но узел на леске образовался так же быстро, как и на наших отечественных спиннингах. Дальность забросов пришлось сократить. Но Игнатов уже вошел в раж и не унимался. Наконец ему повезло. Он почувствовал удар в руке — в блесну вцепилась крупная рыба. Игнатов попробовал наматывать катушку, но рыба дергала рывками настолько сильно, что эту затею пришлось оставить. Он отпустил леску и позволил рыбе походить в относительной свободе, чтобы она успокоилась. «Щука или судак?» — билось в его мозгу. Он давно мечтал поймать судака, но из крупных рыб попадались только щуки. Даже подлещика, которым можно было бы похвастаться, ни разу не поймал. Судака видел только однажды, в «телевизоре». Так именовалась рыбацкая снасть площадью в квадратный метр с натянутой сеткой. При нем хозяин вытащил «телевизор» из глубины, и в одной из ячеек застрял маленький судак. А другим рыбакам попадались особи до шести килограммов.

Когда рыба успокоилась, Игнатов стал потихоньку наматывать леску на катушку и подтягивать рыбу. Наконец она всплыла рядом с лодкой. Это была почти метровая щука. Игнатов разочаровался тем, что опять щука, но поразился ее размерам и подумал, что борьба предстоит нешуточная. Выждав момент, он хотел испытанным приемом схватить щуку пальцами сверху за жабры. Но рука соскользнула с огромной рыбины, и та, ударив хвостом, опять ушла на глубину. Он едва успел выбросить леску, потом, выждав, так же аккуратно стал подтягивать ее обратно. Она еще трижды уходила, пока наконец он изловчился и все-таки вытащил ее. Пока он сжимал пальцами жабры, щука безжизненно висела на вытянутой руке, шлепая его хвостом по груди. А он беззвучно орал в немыслимом торжестве, как, наверное, орал бы первобытный человек, радуясь своей добыче.

Никто не видел его торжества. Берег и водная гладь были пусты. Но он беззвучно и радостно орал, обращаясь к румяной утренней заре, к деревьям, к холодному, пустому, бесцветному небу.

Такого торжества ему не доставляла ни одна радость на свете. Но радость, как известно, одна не любит долго ходить. Крепенько стукнув щуку головой о борт лодки, Игнатов бросил ее на дно и только тут сообразил, что не видит спиннинга. Очевидно, в пылу борьбы с рыбиной он не заметил, как выронил его. И теперь пришло чувство горькой потери. Он уже успел влюбиться в новую игрушку, и мысль заменить ее другой не вызывала никакого удовольствия. Сознание того, что немецкого спиннинга хватило на одну-единственную щуку, пусть даже такую большую, вызывало чувство досады. Пока лодка дрейфовала на якоре, он долго сидел, пригорюнясь, уговаривая себя не обращать внимания на потерю. Но все слова были бесполезны. В следующий момент, склонившись над водой, он увидел свой спиннинг спокойно лежавшим на песочке. Казалось, до него рукой подать, глубина не больше метра. Конечно, были студеные ночи, вода резко похолодала. Не было и мысли купаться в такую погоду, недаром пляжи были пусты. Но спиннинг… Чтобы его достать, надо только прыгнуть. «Да! — подумал он. — Потом сидеть мокрым и дрожать от холода, дожидаясь горбоносого Борца?»

«Но ведь никого рядом нет, — сказал он себе. — Можно прыгнуть голышом». Эта мысль его захватила. И когда в очередной раз, дрейфуя под ветром на якоре, лодка прошла рядом со спиннингом, который по-прежнему лежал на желтом песочке, только протяни руку, Игнатов больше не раздумывал. Содрав с себя одежду, он как бы увидел себя со стороны: голым, с узкими плечами и отвисшим животом. Но чувство неловкости быстро прошло. Смотреть было некому. Он наступил на борт лодки, едва не перевернув ее и не вывалив все содержимое, и плюхнулся в воду.

До желтого песка достать не удалось. Он стремительно падал в черную морозную глубину, охватившую его со всех сторон и вызывавшую судорогу. Он чувствовал, что погибает. Вцепившись ногтями в судорожно закаменевшую икру, он разогнул ногу и попытался подняться на поверхность. На последнем глотке воздуха это ему удалось. Бешено заработав руками, он попытался догнать лодку, но пустой облегченный челн сделался игрушкой ветра и уплывал быстрее, чем Игнатов мог его нагнать. Если бы не якорь, Игнатов в конце концов выбился бы из сил и пошел ко дну. Чтобы добраться до берега в такой холодной воде, не могло быть и речи.

Все-таки якорь удерживал лодку, и она скользила по кругу. Наконец, выбрав направление, Игнатов настиг ее и уцепился за борт. Но залезть в лодку ему так и не удалось. Легкий челн наклонялся, один раз даже черпанул бортом воды. Но оставался по-прежнему непокоренным. Почуяв приток холодной воды, щука начала биться, что еще более усугубило положение Семена Николаевича. Наконец Игнатов сообразил и, подплыв сзади, стал взбираться на корму. Задача оказалась не из легких, руки ослабели и дрожали от напряжения. Но, по крайней мере, лодка не переворачивалась. Наконец, ободрав живот и коленки, Игнатов взобрался в лодку и тяжелым кулем свалился на дно, где плескала вода. Щука неистово билась, грозя вцепиться в незадачливого рыбака. Немного отдышавшись, Игнатов оделся во все сухое, еще раз тюкнул щуку головой о борт, и, наконец, оба они успокоились.

Глубина в этом месте была больше двух метров, а желтый песочек казался близким оттого, что в воде преломлялся свет. Только теперь Игнатов это сообразил. Мысленно, теперь уже безо всякого восторга, он переживал эпизоды борьбы с гигантской щукой, которой, судя по зеленой слизи на спине, было, наверное, не меньше трехсот лет.

Способ ловли других, более мелких ее сородичей он отрабатывал много раз. Схватив рыбу за жабры, он обычно вытаскивал крючок, обрывая губы. Цеплял крючок острием за борт лодки и разделывался с рыбой. Стоп! А где крючок? Не поднимая головы, он ощупал пальцами ветхий бортик и, не веря себе, нащупал крепкий трезубец. От него тянулась в воду тонкая леска. Игнатов вспомнил, что на спиннинге образовался узел, мешавший катушке разматываться. Значит, если потянуть за леску… можно вытащить спиннинг? Еще не веря в эту удачу, Игнатов нащупал леску и начал постепенно вытягивать. Вот ведь как пригодился машинальный навык. Голова перестала соображать, а память делала свое дело. Леска шла легко, но ее натяжение было довольно странным. Наконец из воды показался спиннинг. Не веря себе, Игнатов схватил его, помахал над головой и бережно положил на дно лодки рядом со щукой.

Несколько минут наслаждался душевным покоем и ощущением двойной удачи. Нащупал в телогрейке фляжку с коньяком и отпил половину. Сразу согрелся, кровь забурлила. Показалось, что рано заканчивать рыбалку. Тем более что Горбоносый еще не появился.

Перекурив, Игнатов сменил наживку на удочках, которые по-прежнему бездействовали, оглядел спиннинг, блесну и сделал новый заброс. Уже устала рука и был выпит до конца коньяк, когда Игнатову показалось, что блесна намертво вцепилась в корягу и вряд ли ее можно будет достать. Но вскипевший в том месте бурун быстро показал ему, что это не коряга, а сильная рыба, побольше той щуки, которая лежала в лодке.

Ощущение удачи вновь нахлынуло на него. Он сильно потянул, рыба ответила таким мощным рывком, что спиннинг выгнулся дугой, только хваленое немецкое качество спасло его от поломки. Игнатов стал с остервенением накручивать катушку. Кто кого! От азарта ли, усталости, а может быть, от выпитого коньяка весь его опыт куда-то подевался. И он, позабыв нерушимые рыбацкие постулаты, самозабвенно мерился силами с неведомым жителем озерных глубин. В какой-то момент рыба ослабила хватку и всплыла в нескольких метрах от лодки. Показалась ее широченная спина, нацеленный вверх боевой плавник, длинный хвост. «Судак!» — ахнул Игнатов. Вместо того чтобы выбросить леску и дать рыбе некоторую свободу, как было со щукой, Игнатов перехватил удилище, которое готово было сломаться, и взялся за леску твердой рукой. Пружинящего момента не стало, и новый мощный рывок крупной рыбины положил конец борьбе. Леска вмиг ослабла. Не веря себе, Игнатов вытащил пустую блесну. Один из толстых крюков трезубца был обломан, исчез вместе с рыбиной. Это как же она, не жалея себя, рвалась! Трезубец был сделан из качественной немецкой стали, его нельзя было щипцами разогнуть. А судак сломал своей живой плотью.

Совершенно оглушенный неудачей, Игнатов долго сидел неподвижно. Такого шока он давно не испытывал. Ну что ему стоило выбросить леску и поводить судака, пока бы он обессилел и покорился? Зачем было мериться силой? Ведь не новичок зеленый, а мастер… Как можно было так забыться?

На всем свете не было несчастнее человека. И не осталось ни капли коньяка, чтобы залить горе. Если в жизни и на службе он привык сваливать ошибки на других, то тут, на рыбалке, выходил иной счет. Свою опрометчивость на судака не свалишь. Поэтому и горе выходило долгим, искренним.

«Что я себе думаю? — мысленно ругал себя Игнатов. — Жалею о какой-то рыбе. Позор! Позор!» — но ничего не мог с собой поделать.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — послышался глухой басок, и в приближающейся лодке Игнатов заметил горбоносого Борца. Глянул на часы: точно восемь!

— Выпить есть? — едва шевеля опухшими губами, просипел Игнатов.

Борец достал бутылку водки, два стопарика, бутерброды с икрой и красной рыбой.

Разлил. Выпили.

Игнатов вцепился зубами в бутерброд. Появление Борца напомнило ему о важнейшем деле, ради которого он приехал сюда. Дело это может перевернуть всю его жизнь. И все же он не сразу сумел подавить огорчение. «Ведь дело! Дело прежде всего, — думал он. — Пять миллионов евро. А я переживаю из-за какой-то рыбы. Пускай себе гуляет. Нет, не могу!»

— Если бы ты видел, какую рыбу я упустил, — глухо сказал он Борцу. Тот непонимающе поглядел на него и ничего не сказал.

После этого Игнатов вдруг протрезвел и завел разговор о деле.

«Боинг» из Франкфурта-на-Майне прилетал в среду. Наготове стоял российский самолет «антей», который должен был доставить всю валюту в Ташкент. Из «Боинга» ее должны были перегрузить в бронированный автомобиль, и водитель-инкассатор, проехав какие-нибудь двести метров, останавливался возле «антея». Охрана сосредоточивалась главным образом у самолетов. Двести метров броневик преодолевал на глазах у всей охраны. У «антея» азиатская охрана действовала совместно с российской.

И только на одном отрезке пути — от самолета к самолету — деньги можно было взять. От «антея» и «Боинга» инкассаторский броневик должны были закрыть два «Урала». Всего на одну минуту. Нашей охране будет приказано остаться у «Боинга». С инкассатором в кабине может оказаться максимум один охранник. Ни тот ни другой не должны быть свидетелями.

Горбоносый кивал: «Ясно! Ясно! Так точно!»

Помолчав и выслушав несколько уточнений и замечаний, Борец доложил сам о плане операции, которую предполагалось провести на тех самых двухстах метрах. Сказал, что все проверено и люди готовы.

Все эти сообщения Игнатов выслушал молча, сжав губы. Не надо было большого воображения, чтобы представить, какой начнется переполох после пропажи пяти миллионов в новой европейской валюте. Игнатов уже свыкся с мыслью, что его понизят, скорее всего, в должности. А Грязнова попросту снимут с работы. Но судьба Грязнова его не интересовала. На подходе к должности начальника МУРа был Гончар.

Это самый благополучный расклад. А если провал?

Холодок впервые прошелся по спине Игнатова. До этого ему казалось, что он обезопасил себя со всех сторон. А тут представил себе крах, представил, что он теряет. Уверенность вдруг покинула его, и слепящее небо показалось страшным. Они молча допили водку и поплыли обратно. Расстались, не обмолвившись ни единым словом.

После того как Игнатов вышел из лодки и поднялся на косогор, волоча щуку, Борец еще долго качался в лодке, имитируя рыбную ловлю и размышляя о своем. Если бы Игнатов мог знать обо всех мыслях своего подручного, он бы вернулся и в исступлении разрядил в него всю обойму. Но ровный голос, всегдашняя непоколебимость горбоносого Борца и подобострастный тон верного пса ни разу не вызвали у него подозрений.

Глава 31 Нападение

Из города в аэропорт бронированный «фольксваген» мчался в сопровождении пяти полицейских машин. Над Франкфуртом висела тяжелая туча, там громыхала гроза и шел проливной дождь. А на половине пути как будто ножом отрезало дождевую полосу. Стало солнечно. Дорога лежала чистая и прямая, как стрела. Стекла машин быстро высохли. Аэропорт сияющей громадой встретил их. Ворота в условленном месте были распахнуты. Затянутые в мундиры полицейские откозыряли промчавшемуся эскорту и проводили его взглядами. «Фольксваген» лихо подкатил под огромное серое брюхо «Боинга».

Заместитель начальника полиции города Генрих фон Клейст доложил начальству, что груз доставлен в аэропорт и погружен в самолет.

Погрузка в это время заканчивалась. Каждый ящик с валютой охраняли двое полицейских. Наконец двери были захлопнуты, люки задраены. Пассажирский салон ярко осветился. В дальнем конце его, слегка затемненном, возле ящиков с валютой застыла охрана.

«Боинг» тяжело пробежал почти всю взлетную полосу, нехотя оторвался от земли и взял курс на восток.

Водитель-инкассатор Иван Мостовой в эту ночь спал плохо. Ссора с женой и дочерью окончательно доконала его. Они не смогли найти общий язык по простому вопросу, хотя два эти существа составляли смысл его жизни. Нет, была еще внучка. Как раз из-за нее и разгорелся спор. Получалось, что вся женская часть семьи ополчилась против него.

Дочка в третий раз выходила замуж. Если два первых мужа были соотечественники, правда один азербайджанец, но осевший в Москве, то третий вообще оказался французом. Дочка от первого брака, пятилетняя Настенька, унаследовала от погибшего в Чечне отца-лейтенанта пронзительно синие глаза, светлые курчавые волосы и добрый, спокойный нрав. Как уж там он сражался в Чечне со своим спокойным характером и неторопливой повадкой, Ивану Мостовому было неведомо. Наверное, дома проявлялись одни стороны характера, а в бою — другие. Потому что орден Мужества остался в семейной шкатулке. Что теперь о нем?

Француз уезжал в Париж и хотел забрать не только жену, но и Настеньку. Действовал он, конечно, по указке дочери, которая умела крутить мужиками и заставляла выполнять все ее прихоти. Как ей это удавалось, Мостовому было непостижимо. Иногда, глядя в родное, знакомое до мельчайших подробностей лицо дочери, он вдруг улавливал такую отчужденность, словно общался с совершенно незнакомым человеком. Вот за этой неведомой чертой и лежала та загадочная часть ее души, которая позволила ей не сломаться от горя, когда погиб первый муж, закончить образование, вертеться в непонятных ему сферах бизнеса, откуда неожиданно явился второй муж, а после короткого перерыва — и третий.

Мостовой не так переживал предстоящий отъезд дочери, хотя и было грустно. Но потеря внучки для него вообще была невообразима. Что такое не общаться с ней ежедневно, а видеться раз в пять лет? Конечно, потеря. Настенька будет другая, и жизнь другая. И он сам выйдет в тираж и уже не сможет так чувствовать и любить, как сегодня. Не признаваясь никому, он внутренне считал, что знает об очередности предстоящих событий до мельчайших подробностей. И его ужасала картина, когда он, дряблый и немощный, будет встречать из Парижа повзрослевшую внучку, которая уже не одарит его ни солнечной улыбкой, ни ласковым словом, а будет с удивлением взирать на ставшего чужим старика.

Поэтому он решительно воспротивился тому, чтобы дочь забирала в Париж Настеньку. Говорил, что ей надо жить и учиться в Москве, а Европа от нее не уйдет. Жена и дочь стояли на другом, говорили о европейском образовании и европейской культуре, о необходимости жить по-человечески, как будто собственную нынешнюю жизнь они человеческой не считали. Жена почему-то тоже поддерживала дочь и говорила, что семья должна быть единой.

— Подумай о будущем Настеньки! — кричала она.

Желание самой Настеньки при этом не учитывалось. Ее даже не спрашивали. Мать привыкла разговаривать с ней ледяным тоном и требовала безусловного повиновения, как многие молодые мамаши, жаждущие власти и подчинения. С мужиками у нее это получалось хорошо. А вот за внучку Иван каждый раз переживал. В конце концов, в разгар спора с женой и дочкой он тоже сорвался на крик. А вечером Настенька подкралась к нему и прошептала:

— Дедушка! Я тоже не хочу уезжать. Я спрячусь.

Иван погладил жесткой ладонью доверчивую светлую головку и проговорил тихо от защипавших в носу слез:

— Как же ты спрячешься?

— А я закроюсь одеялом с подушками, и они меня не найдут.

Утром дочь, придав своему голосу примирительные нотки, сказала отцу, что будет присылать ему каждый год вызовы, чтобы он приезжал в Париж и мог видеться с Настенькой. Иван этому не поверил и поэтому махнул рукой напоследок:

— Не нужны мне ваши Парижи…

В девять часов он был уже за рулем. Жена в этот раз не смогла проводить его и не сказала своих обычных напутственных слов:

— Береги себя.

Она считала профессию Ивана очень опасной и говорила, что не дождется, пока он выйдет на пенсию. А чего ждать до пенсии, когда надо жить сегодня и не лишать себя радости. И не увозить Настеньку в другой, неведомый мир.

Сам он считал, что опасность его профессии сильно преувеличена. За все время работы в качестве инкассатора он перевозил немалые суммы — и ничего. Было всего одно нападение. Правда, при этом осталось на мостовой пять трупов. Но ведь однажды. И было это давно. Сегодняшний рейс был связан с небывалым количеством денег — пять миллионов евро. Но уже в силу этого охрана и защита были задействованы в таком объеме, что гарантировали безопасность. Гораздо опаснее перевозить малые суммы практически без защиты. А тут от самого большого милицейского начальника до самого малого — все нацелены на обеспечение безопасности. Ведь престиж московской милиции здесь задействован, да и генералы из министерства держат руку на пульсе событий.

Жена еще не пришла с ночного дежурства, и Мостовой сильно пожалел, что они не смогли перекинуться на прощание ни одним словом. У них было правилом не возобновлять ссоры на другой день. Но может быть, к лучшему, что они не встретились. Вечером легче будет найти правильное решение. А теперь — вперед!

От Москвы до аэропорта его сопровождал только один милицейский «уазик». Иван Мостовой слегка удивился, но подумал, что основная часть охраны уже сосредоточена в «Шереметьево». Подъезжая к аэропорту, еще раз проверил оружие.

Жизнь аэропорта всегда загадочна. Если в одной мудрой песне очень точно говорится: «Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда», то уж в небо провожать — это совсем особая статья. И волнений и тревог тут в миллион раз больше. Взлетают и садятся самолеты, иногда падают. Упадет один из тысячи, а страхов и слухов — не перечислить. Хотя все тут зависит от возраста, привычек, сердечных отношений. Иван в молодости собирался идти в летное училище. И ничто его не пугало. Не вышло, ну что же. Здоровье подкачало. Почему-то у молодого парня вдруг поднялось давление, которого он сроду не чувствовал. Медицинская комиссия не пропустила. Пришлось переквалифицироваться в управдомы. Как Остапу Бендеру. Ну не совсем в управдомы. Охранник, самая модная профессия начала девяностых, водитель-дальнобойщик, тренер по самбо, инкассатор. Все — на пределе возможностей. И поездить пришлось, и полетать. А что бы пожелал из своего опыта другу или сыну? Да ничего. И сына судьба не дала. Одна дочь. Второй ребенок родился, но не уберегли в роддоме. Тоже была девочка.

Иван Мостовой въехал в открытые ворота и остановился в условленном месте. «Боинг» из Германии должен был прилететь через четверть часа, то есть, можно сказать, с минуты на минуту.

Пока валюту не погрузили в инкассаторский броневик, можно было расслабиться. И Иван Мостовой стал наблюдать за тем, что завораживало его всегда, с детских лет, — взлет и посадка самолетов.

Вот начал рулежку тяжелый «антей». Четыре пропеллера — четыре сверкающих диска — едва тянут эту махину по бетонным плитам. А ведь надо еще и в небо поднять! Как?

Тем временем зашел на посадку древний «Ил». Уже давно в Европе барражируют более современные машины. Да и отечественным конструкторам пора бы выдать что-то новенькое. Но даже по сравнению с современными моделями на «Ил» приятно смотреть. Такой же стройный, такой же изящный, как был. Кажется, может сам, без двигателей, держаться в воздухе, в отличие от «антея». Говорили, будто зарубежные фирмы пытались купить планер самолета, именно планер. Двигатели у них самих хороши. Но наши почему-то не захотели продавать. Наверное, военную тайну берегли, известную даже диким папуасам. Теперь, наверное, жалеют.

Иван закурил и поморщился. От дикого звона и воя заложило уши. Стоявший неподалеку другой старик-красавец «Ту», Иван видел его на том же месте неделю назад, включил двигатели и начал рулежку. А Иван, глядя на истертые знакомые формы, подумал было, что этот изящный «старичок» уже предназначен на металлолом. «Хороши были наши самолеты, — подумал Иван, — но пора бы дать миру и что-то новенькое».

Впрочем, и на новеньких самолетах Иван уже не захотел бы летать. Давно прошли азарт и тяга к небу. И слишком много аварий. Может, их и раньше было столько же, но пресса не писала, телевидение не показывало. А теперь чуть что, сразу известно всем.

Когда Ивана спрашивали про его отношение к Аэрофлоту, он любил рассказывать один и тот же старый анекдот: «Пассажира, который со страхом летит в самолете, успокаивает джентльмен, сидящий в соседнем кресле: „Вы напрасно волнуетесь, — говорит он. — В наше время летать гораздо безопаснее, чем ездить, например, в автомобиле. Недавно мой знакомый ехал по пустынному шоссе и погиб. Потому что ему на голову свалился самолет“.

Этот анекдот опять вспомнился Ивану, когда он наблюдал муравьиную суету аэропорта. «Пусть летают и пусть садятся. Но без меня, — с какой-то отрешенной легкостью подумал Иван. — А я поживу подольше тут, на земле, спокойненько».

Пройдясь для разминки вокруг машины, Иван продолжил свои наблюдения за аэропортом. Вот взлетел игрушечный «Як-40», свечой пошел в небо. Зашел на посадку надежный «Ил». Иван даже испереживался. Показалось, что «старик Ильюшин» клюнул носом и с трудом выровнялся. Может быть, показалось? Вибрация воздуха над раскаленным аэродромом? Но Иван с трепетом проследил, как самолет скрылся за возвышенностью. Может, и упал? Но на аэродроме никакой паники не наблюдалось. Потом «Ильюшин» появился благополучненько на посадочной полосе с раздутым парашютом и медленно подрулил к зданию аэропорта.

Докуривая третью сигарету, Иван Мостовой еще пару «тушек» отправил в полет и посадил парочку «антеев». У третьего — маленькой «Аннушки» — на взлете явно задымил двигатель. Иван не поверил своим глазам. Но пузатенький самолетик, уменьшившийся в размерах, вдруг покачнулся, как тяжело раненный зверь. И, свалившись на крыло, стал медленно падать.

Иван не заметил, что кричит, не слыша себя. Издали до него долетел грохот взрыва, и поднялся черный столб дыма.

Завыли сирены, помчались машины, забегали люди. Только после этого Иван Мостовой опомнился и перестал кричать. Мозг его отказывался представить масштабы случившегося. Но он почувствовал, что стал свидетелем необычайного события. Чернущий дым над местом катастрофы поднялся до самого неба, и в туче дыма появился долгожданный «Боинг» из Германии. Наперекор всему он шел на посадку.

Многолетняя привычка сработала. Иван Мостовой забыл обо всем, что не было связано с работой. Проверил оружие, сел за руль. Потянулись томительные минуты. И вот «Боинг» огромным своим бортом загородил полнеба. Подали трап. Подъехала на «уазике» сопровождавшая Ивана охрана. Выстроились как на параде.

Метров за двести подрулил и остановился трудяга «Ил», на борт которого следовало доставить иностранную валюту. Куда-то в Среднюю Азию. Все мимо… мимо…

Мостовой уловил знак охранника, подъехал и развернулся боком у трапа. Маленькая по сравнению с туловищем «Боинга» дверца распахнулась. Появились полицейские в иностранной форме, очевидно немецкой. Они выстроились наверху, как и наши, в ожидании драгоценной поклажи. Затем вынесли один ящик, потом второй.

Выйдя из кабины, Мостовой отомкнул замок задней дверцы своего пикапа и проследил за погрузкой.

Российский охранник, подписав какие-то документы, козырнул немцам. Те ответили приветствиями, которых Мостовой насмотрелся в кино.

Резко открыв дверцу, рядом с ним уселся старший в охране белоголовый парень с пышной кудрявой шевелюрой. С начальственным видом кивнул. Получив команду, Мостовой развернул машину с такой быстротой, что взвизгнули шины. Умел себя показать. У охранника сбилась фуражка набекрень. Он ее поправил и поглядел на водителя. Мостовой дал газ и погнал машину к старенькому «Ильюшину». Еще отъезжая от «Боинга», он заметил промелькнувший трехосный «Урал», который загородил на какое-то время охранников от охраняемого груза. Потом точно такой же грузовик с наращенными бортами появился у «ильюшинского» трапа, где ждали машину с валютой. В тот же миг невесть откуда взявшаяся «Волга» стала поперек пути, и Мостовой едва в нее не врезался.

В момент появления «Уралов» он догадался, что это явление незапланированное. Вынул пистолет. А когда перед носом мелькнула черная «Волга», понял, что налет. Увидев нацеленный в грудь автомат, выстрелил первым. Нападавший вывалился под колеса. Начальник охраны судорожно лапал кобуру, пытаясь достать оружие. Мостовой выстрелил несколько раз в стекло, защищавшее водителя черной «Волги». Затем в заднюю часть салона. Он знал: кто бы там ни был, в ней находятся враги. В тот же миг из вражеской машины на него обрушился такой шквал огня, что его сознание светилось не больше секунды. Он уже не видел, как из «Волги» выскочили грабители в черных масках. Вихрастого начальника охраны выкинули на окровавленную аэродромную плиту. И пикап Мостового вместе с валютой рванул на площадь. Следом скользнула черная «Волга». Послышались запоздалые выстрелы. Но они уже ничего не могли изменить в судьбе Ивана Мостового, вихрастого начальника охраны и грабителя в черной маске, который лежал, неловко подвернув руку и уткнувшись лицом в раскаленную бетонную плиту.

Глава 32 Первый свидетель

Таким Вячеслава Ивановича Грязнова Турецкий еще не видел. Неподвижные глаза, белая восковая маска. Как будто не живой человек, а гипсовая статуя, затянутая в мундир, восседала в чужом кресле, словно для каких-нибудь художественных съемок.

— Очнись, Иваныч! — произнес Турецкий с осторожностью. — Что случилось?..

— Да уж случилось, — хриплым голосом произнес Грязнов. — Закуривай!

Усталым движением он бросил пачку сигарет. Прокрутившись несколько раз на полированном столе, сигаретная пачка остановилась возле пальцев Александра Борисовича. Тот закурил и вернул пачку. Грязнов тоже достал сигарету, но переломил, раскрошил. И, собрав крошки в ладонь, рассыпал над корзиной.

— Накурился так, что режет глотку, — пояснил он. Потом коротко сообщил о событиях в аэропорту «Шереметьево» и похищении пяти миллионов евро.

— Есть подробности? — вскинул брови Турецкий.

Грязнов качнулся в кресле и все-таки взял сигарету.

— Погиб хороший человек, инкассатор Иван Мостовой. Хладнокровный, мужественный, твердый. Начальник охраны, кстати тоже убитый, не успел кобуру расстегнуть. А Мостовой встретил грабителей огнем. Благодаря ему мы знаем одного из нападавших. Уже провели дактилоскопическую проверку и сверились с фотографией, хотя лицо изуродовано. Это вор-рецидивист Храпунов по кличке Каленый. Сидел за ограбление магазина, за разбой. Был связан с очень опасным типом, неким Борцовым Геннадием Павловичем по кличке Борец. Я дал указание проверить: тот умер от рака три года назад. Значит, надо искать другие связи.

Грязнов смежил веки и откинулся на спинку кресла.

— Команду спецназовцам остаться возле «Боинга», — твердым голосом произнес он, — подал как будто бы начальник МУРа, то есть я, Вячеслав Иванович Грязнов. Это подтвердили все оставшиеся в живых.

Турецкий внимательно вгляделся в осунувшееся лицо друга и сказал:

— Крепко организовано. Сейчас подражателей-имитаторов развелось больше, чем артистов. Оказывается, это просто делается. И смешно. Конечно, не в нашем случае. Если сохранилась пленка, надо провести экспертизу.

— Уже делают, — кивнул Грязнов. — Конечно, бандитам помогла эта авария с самолетом. Поднялась паника. Какие-то «Уралы» промчались. С ними сейчас разбираются.

Пронзительный звонок «вертушки» заставил обоих насторожиться. Грязнов снял трубку.

— Да! — произнес он. — Слушаюсь!.. Есть!

Осторожно положил трубку и отодвинул телефонный аппарат с российским гербом вместо обычного диска.

Турецкий терпеливо ждал, пока Вячеслав Иванович соберется с мыслями. Наконец Грязнов шумно вздохнул:

— Звонил помощник. Вызывают к министру.

С прищуром отогнав облачко дыма, Турецкий погасил сигарету.

— Как он сказал? «К министру»? Или по имени-отчеству?

— По имени-отчеству.

— Это уже хорошо. Слушай, может, мне поехать с тобой? Подожду в приемной, схожу в буфет.

— Я что? Похож на ребенка? — Грязнов взглянул гневно, в упор.

— К сожалению, нет… — развел руками Турецкий.

— То-то!

Грязнов впервые усмехнулся и встал с кресла. Турецкий поднялся вслед за ним.

— Только, Слава, никаких инфарктов и инсультов! Ты меня понял? Жизнь еще не кончилась. Помни! Найдем и деньги, и бандюг.

Вместе они вышли из кабинета, прошли по коридорам. Спустились к машине. Пожали молча руки.

«Волга» укатила, увозя лучшего друга на тяжелейшее испытание.

Турецкий остался.

Бесцельно оглядываясь, он потоптался на месте, приводя в порядок свои мысли и чувства. По тротуару густо текла толпа. Он вспомнил, что конец рабочего дня, и подумал тут же, что народу на улицах бывает густо и в середине дня, и утром. Одним словом, Москва.

Пройдя к своей машине, он сел за руль, выехал на середину улицы и поехал в прокуратуру.

В Столешниковом переулке вообще было не протолкнуться. Оставив машину, Турецкий прошелся по улице, размышляя о своем. «Убийство Викулова в тот момент, когда он держал в руках какие-то нити, о которых не успел рассказать… Потом гибель того, условно говоря, ступинского киллера, на след которого бандитов навели очень осведомленные люди. Если бы того киллера успел взять Грязнов, многое сейчас уже было бы ясным. Кто же опередил начальника МУРа? Наверняка кто-то из окружения. Из ближайшего окружения. Кто?.. И наконец, это ошеломляющее наглое ограбление. Пять миллионов евро. Международный скандал! А ведь об этих деньгах знали считанные единицы наверху. Неужели же из Западной Европы пришел сигнал? Нет, надо искать здесь, — сказал себе Турецкий. — И чудится мне, все это звенья одной цепи.

Толпа на улице потекла еще гуще, огибая, как водный поток тонкие тростинки, влюбленную парочку и одинокую женщину, которая стояла к нему спиной. Что-то в ее облике было ему знакомо. Он двинулся к ней, но женщина, словно почувствовав это, быстро пошла вперед. Турецкий не привык путаться в догадках. Едва не потеряв женщину в толпе, он быстро ее нагнал и узнал прежде, чем она обернулась. Увидел глаза, полные слез, и в следующий миг обнял Нину.

— А я часто приезжаю сюда, — сказала она, смеясь сквозь слезы. — Стою и плачу. Думаю, почему он не хочет бросить свою жену и прийти ко мне навсегда? Почему я так поздно родилась и не встретила его раньше?

Настроение у Александра Борисовича было далеко от лирического. Но все же слова Нины Боярской поразили его. Обнявшись, они прошли несколько шагов.

— Ниночка! Я сам думаю о тебе каждый день, — сказал Турецкий, и как ему показалось — искренне. Маленькое преувеличение можно было себе простить.

— А где же выход? — тихо спросила она.

— Но я же не могу все бросить. Прожитые годы ведь «с белой ручки не стряхнешь и за пояс не заткнешь», как говорил мой великий тезка.

— Но мы можем хотя бы чаще встречаться? — спросила она.

— Конечно! — сказал Турецкий с решительностью, но, впрочем, не был в этом уверен.

Зато она обрела некоторое спокойствие и расцветала на глазах.

— Сегодня ровно месяц, как мы встретились. Я помню твое чудесное появление.

— Да?

Он совсем запамятовал. Но теперь неудобно было сразу расставаться. Мужской престиж требовал, чтобы женщине было доставлено какое-нибудь удовольствие. Если не постель, то хотя бы ресторан.

— Я предлагаю отметить эту дату, — быстро заговорил он. — Есть небольшой, но весьма приятный ресторанчик, куда мы с тобой поедем. Ладно?

Глаза ее засияли.

«Интересно, когда вернется Грязнов? — подумал Турецкий. — Наверное, через час можно будет позвонить». А вслух сказал:

— Отлично! Мне потом придется вернуться на службу. Такой день…

Она живо обернулась к нему:

— Слышала, в «Шереметьеве» разбился лайнер. Или во «Внукове»? Словом, где-то под Москвой.

— Вот в том-то и дело, — машинально ответил Турецкий.

Ресторанчик, возле которого он остановил машину, был примечателен вдвойне. Во-первых, по наблюдениям Турецкого, здесь не бывал никто из знакомых. А во-вторых, что более существенно, здесь произошла памятная история с Мариной Викуловой, а значит, была завязка и на самого Василия Георгиевича.

Допросы обслуги ничего не дали. «Обслуга… обслуга… — подумал Турецкий. — Была прислуга, стала обслуга. А что изменилось? Все возвращается на круги своя».

Нина заметно занервничала, когда они вошли в полутемный зал.

— Зачем мы сюда приехали? — спросила она. — Если бы я знала, что сюда, я бы тебя отговорила.

Турецкий закурил и немного удивился:

— Почему? Здесь очень мило.

— Ты здесь не первый раз? — спросила она.

— Конечно… — ответил Турецкий.

Нина фыркнула.

— Хочешь поглядеть, как местные гладиаторши раздвигают ноги? — проговорила она с досадой. — Я умею это делать не хуже.

— Но пока же на сцене никого нет, — отозвался Турецкий рассеянно. — Чего ты нервничаешь?

Он огляделся как бы невзначай и понял, что замечен обслугой. Его присутствие на допросах не прошло бесследно. У них мгновенно взяли заказ и быстро обслужили.

— Ты обладаешь магнетизмом, — усмехнулась Нина.

— Конечно, — согласился Турецкий, не вдаваясь в объяснения.

Он еще раз подумал, что допросы обслуги по делу Марины ничего не дали, потому что у следствия не нашлось ни одной зацепки. А надеяться на добросовестность торговой мафии было, по меньшей мере, наивно. «Зацепку эту следует искать. И немедленно, — размышлял он. — Сейчас же!»

Нина подняла бокал.

— За этот день! — произнесла она, и глаза ее заблестели.

Они чокнулись и выпили. Но Нина тут же спохватилась:

— Ты же за рулем!

Турецкий кивнул.

— Давай, тосты буду поднимать я, а ты только чокайся.

Турецкий снова наполнил бокалы.

— Ко мне милиция не будет придираться за сто граммов, — сказал он. — Если я, конечно, не нарушу правила. А у меня есть привычка их не нарушать.

На сцену вышли полуголые гладиаторши.

— Ну вот, ты дождался, — сказала Нина с досадой. — Что, интересно, у них есть такое, чего у меня нет?

— Я на них не смотрю, — сказал Александр Борисович. Он с нежностью взял руку молодой женщины, поднес к губам и стал внимательно разглядывать каждый пальчик. В это время гладиаторши на сцене тузили друг друга, и слышны были хлесткие удары.

— Расскажи мне историю этого перстенька, — попросил Турецкий.

— О! Это от мамы, — живо отозвалась Нина. — Тут настоящий бриллиант.

— Вижу! — отозвался Турецкий. — Мне это не надо доказывать.

Нина поправила перстенек на пальце: золотая веточка с крупным, по обычным понятиям, бриллиантом.

— Первый раз я его надела, когда мне было шесть лет, — сказала она. — Потом я выпрашивала его у мамы на каждый день рождения, на все праздники. А когда закончила институт, мама подарила его насовсем.

Турецкий поцеловал пальчик на узкой ладони.

— Вот он, оказывается, какой загадочный перстенек, — произнес он. — Должен тебе сказать, что сейчас он весьма дорого стоит. Я бы не советовал его носить, когда идешь от своего метро через рощу.

— А я его прячу в сумку, если приходится поздно возвращаться. Между прочим, моя подруга приехала из Сирии. Она вышла замуж за сирийца. Всю жизнь мечтала выйти за иностранца, но лучше сирийца не нашлось. Англичане и французы как-то проносились мимо. Так вот она говорит, что у них в Сирии такой перстенек стоит чуть дороже килограмма мяса. Представляешь? Наверное, поэтому они там в большинстве вегетарианцы.

— Тогда тост за Россию, — предложил Турецкий.

Они чокнулись и пригубили вино. Чтобы развлечь подружку, Турецкий ловко вызвал ее на воспоминания о детстве и о матери. Нина разговорилась.

Голые гладиаторши, выполнив свои трюки, ушли со сцены. Зазвучала тихая музыка. Нина и Александр Борисович переглянулись.

— Может быть, потанцуем? — спросил он.

— С удовольствием, — отозвалась она. — Только не быстро.

Они дождались, когда оркестр заиграл танго, и вышли в круг вместе с другими парами.

Нина прижалась к нему всем телом с такой истосковавшейся откровенностью, что Александр Борисович порадовался полумраку, царившему в зале. Когда они вернулись к столику, Нина сказала веселым голосом:

— Если ты еще когда-нибудь пригласишь меня в ресторан, я все равно попрошу в какой-то другой.

— Чем тебе тут плохо? — недоуменно поднял брови Турецкий.

— Не люблю, и все! — просто сказала Нина. — Раньше я тут бывала. Но месяц назад стала свидетелем жуткой сцены. Какой-то мерзкий тип со своими подручными потащил молоденькую девчонку к выходу. Такое впечатление, что ее собирались насиловать. Кавалера избили до бесчувствия. И думаешь, кто-нибудь вступился? Я по мобильнику вызвала милицию. Та примчалась и, как всегда, никого не нашла.

У Турецкого от напряжения заломило шейные позвонки. Он медленно повернул голову и спросил невинным тоном:

— Ты сама это все видела?

— Я же говорю! Мы зашли с подружкой. Была середина дня.

— А этого главаря-заводилу не помнишь?

— Я его отлично видела. Седые волосы ежиком. Нос с горбинкой. Они сперва сидели совсем недалеко. Вон за тем столиком.

Турецкий знаком подозвал официанта:

— Рассчитайте. Быстро!

Официант услужливо склонился, полистал записную книжку и назвал сумму. Турецкий расплатился.

— Мы уходим? Так быстро? — разочарованно произнесла Нина.

— Но есть же другие рестораны, моя любовь! — улыбнулся Турецкий.

Вальяжной походкой, взяв под руку свою очаровательную даму, он вышел из ресторана. Церемонно открыл дверцу машины и помог Нине устроиться. Не торопясь, обошел свою «Волгу», уселся за руль. Улыбнувшись, тронул машину с места. И только промчавшись пару километров и не заметив за собой слежки, вновь сделался жесток и прост.

— Слушай меня внимательно, Ниночка! — произнес он. — Сейчас мы поедем на Петровку, тридцать восемь. Тебе дадут тысячу фотографий, и ты, не торопясь, попробуй найти того типа, который затеял в ресторане историю с девчонкой. Весь уголовный розыск ищет его уже много дней. Но у нас не было ни единой зацепки. Обслуга и музыканты со страху молчат. Хотя, конечно, знают, о ком идет речь. Но до сих пор никого не раскололи. Если ты нам поможешь, весь уголовный розыск и вся прокуратура станут перед тобой на колени. И я буду первым.

Нина мельком взглянула на водителя.

— Мне достаточно тебя, — шутливо-озабоченно произнесла она.

Они приехали на Петровку, 38, прошли в оперативный отдел. Александр Борисович объяснил задачу дежурному офицеру. Тот принес кипу фотоальбомов. Турецкий, сняв пиджак и засучив рукава, принялся вместе с Ниной рассматривать карточки разных типов, в большинстве своем знакомых, известных своим богатым уголовным прошлым.

Они работали вместе примерно час. Потом о приезде Турецкого стало известно, и его попросил подняться в кабинет вернувшийся из Министерства внутренних дел Грязнов. Александр Борисович поручил опекать свою даму дежурному офицеру, а сам поднялся к Вячеславу Ивановичу.

— Ну что, Слава?

По ответному быстрому взгляду Грязнова понял, что оправдались надежды на благоприятный исход.

— Получил взбучку. Если не сказать грубее. Но пока оставлен в должности. До особого распоряжения. С Игнатовым разбираются. Но формулировка о неполном служебном соответствии над ним висит. А чего вернулся ты?

— Во-первых, за тебя волновался.

— А еще? Главное?

— Боюсь сказать. Но кажется, нашел свидетельницу в деле Марины Викуловой.

— Ну ты по женской части всегда был мастак.

— Не сглазь!

— Ладно.

— Я думаю, история с Мариной и убийство Викулова — одна цепочка.

— Мы думаем много. А нужны доказательства.

— Слушаюсь, товарищ генерал. Будем работать.

— Копай! Копай!

Грязнов заказал кофе. Они выпили по чашке, выкурили с десяток сигарет. Вячеслав Иванович подробнее поведал о разговоре с министром внутренних дел.

После этого Турецкий отправился в оперотдел, где была сосредоточена информация о профессиональных преступниках города Москвы.

На столе было разбросано множество фотографий. Дежурный офицер покинул Нину. Она сидела расстроенная.

— Нет ничего, — с убитым видом призналась она.

— Ты внимательно смотрела? — мягко спросил Турецкий.

— Конечно. Я же помню про твое обещание, — слабо улыбнулась она.

Он погладил ее по волосам.

— Мое обещание остается в силе, — признался он. — Несмотря ни на что.

И все же скрыть разочарование ему не удалось. Слишком разыгралось воображение, полагаясь на случайную удачу. Разгадка представлялась слишком близкой. Требовалось заново возводить карточный домик.

Плохое настроение он сорвал на дежурном офицере. Тот появился с новой кипой альбомов с фотографиями. Одного взгляда было достаточно, чтобы узреть — это были снимки давно погибших уголовников.

— Что вы несете, лейтенант? — рявкнул Турецкий. — Это же все из прошлого.

— Простите! Это было рядом. Виноват, — пролепетал молоденький лейтенант, выронив пачку из рук. Несколько карточек веером разлетелось по столу. — Разрешите все убрать? — спросил лейтенант.

Нина стремительно поднялась:

— Постойте! Вот!..

Она держала в руках карточку с мятыми уголками. На ней был изображен горбоносый, с хищным выражением лица человек, еще крепкий, хотя уже сильно изможденный тюремным режимом.

— Вот!

Турецкий мягким, но быстрым движением взял фотографию.

— Нина Сергеевна, тут написано в справке, приколотой к фотографии: этот человек умер три года назад, — ровным бесстрастным голосом произнес он. — И диагноз указан: рак желудка.

Ему казалось, что вопрос исчерпан. Но Нина ловко вырвала из его рук фотографию.

— Да нет же! Именно его я видела в ресторане. Такой же нос с горбинкой, такое же выражение глаз… Как бы это лучше сказать… безжалостное. На карточке волос нет, но они могли подрасти. Я точно помню плотный седоватый ежик.

Несколько мгновений Турецкий оставался неподвижен. Затем протянул фотографию дежурному офицеру:

— Быстро размножить.

Повернулся к Нине:

— Мое обещание остается в силе, дорогая. Но сегодня мой рабочий день продлится далеко за полночь.

Она поняла. Кивнула:

— Вижу!

— Тебя отвезут на машине. Я дам указание. Потом созвонимся. Хорошо?

Последние слова он произнес машинально. И она снова кивнула, понимая его состояние. Они успели поцеловаться и проститься до того, как вошел дежурный офицер.

Глава 33 По следу

Вартан Амазаспович, коммерческий директор ресторана, с облегчением вздохнув, покинул надоевший офис. Перебирая короткими ножками по ступеням, он спустился к машине, выключил сигнализацию. Машина ответила радостным всполохом всех огней. Это была хорошая минута. Пожалуй, единственная после тяжелейшего дня, худшим моментом которого было появление прокурорского «важняка». На этот раз он был с дамой и, кажется, по сугубо личным делам. И, наконец, безо всяких допросов убрался подобру-поздорову.

— Добрый вечер, Вартан Амазаспович! — прозвучал знакомый голос, и директор вздрогнул, опять узрев перед собой «важняка», следователя по особо важным делам из прокуратуры.

— Вы… К нам? — не сдержался Вартан Амазаспович. — Неужели недостаточно всех тех сведений, которые мы вам уже дали?

— Не так уж много вы дали. Если не сказать — просто ничего, — пропустив колкость, с безмятежным видом ответил Турецкий. — Нет, я сейчас по другому поводу. От меня сбежала дама. И я подумал, что она опять у вас. Это ее любимый ресторан.

— Да, кажется, я теперь вспоминаю ее лицо, — проговорил Вартан Амазаспович, и холодок неприятно пробежал по его спине. — Так вас что? Подвезти?

— Будьте любезны, — с рассеянным видом ответил «важняк». Похоже, он все еще искал свою даму и явно был навеселе. Хотя после него осталась недопитой бутылка сухого вина. Но видно, «добрал» свое где-то.

— А как же ваша машина? — спросил Вартан Амазаспович.

— У моего «жигуленка» пробило цилиндр, — ответил Турецкий. — Оказалось, я ездил на трех, пока умные люди не подсказали.

Перегнувшись, Вартан Амазаспович открыл дверцу, приглашая «важняка», и тот плюхнулся на кресло, откинувшись и неестественно запрокинув голову, как человек, плохо координирующий свои движения.

Досадуя на нелепую ситуацию, из которой ему не удалось выпутаться, директор ресторана осторожно вывел свой «мерседес» на сияющую, омытую легким дождем улицу и, перестроившись в крайний левый ряд, начал набирать скорость. Немного погодя он с удивлением обнаружил, что «пьяненький важняк» сидит уже совершенно прямо, не развалясь, смотрит трезво и сосредоточенно.

— Вам куда? — опасливо косясь, задал вопрос Вартан Амазаспович.

— На любом повороте прижмитесь к тротуару и остановитесь, — прозвучал твердый голос.

Выполняя указание, директор при первом удобном случае повернул с проспекта и, прижавшись к тротуару, затормозил.

— Пожалуйста!

Но «важняк» не собирался выходить.

— Слушайте внимательно! — прозвучал его твердый голос. Во всей фигуре от вальяжности не осталось и следа. — Ваша машина пишет?

— Что? А? Нет! — заблеял директор.

— Тем лучше для вас, потому что, если бы запись разговора попала вот к этому человеку, я бы не дал за вашу жизнь ни полушки. Так, кажется, раньше говорили.

В руке у Турецкого была фотография человека, которого Вартан Амазаспович боялся больше всего. Тем не менее у него хватило духу спросить:

— Кто это?

— Вы мне сейчас его назовете сами и скажете, где найти! В противном случае вы пойдете под суд как соучастник в изнасиловании женщины, которая вам известна, и убийстве ее отца, крупного ученого, генерала милиции. Я вам гарантирую длительный срок заключения, если только этот главарь не выпустит вам потроха, пока мы будем его искать. А что найдем, не сомневайтесь. Всю нужную информацию о нем мы уже имеем.

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Зато он сегодня же будет знать, что я сел в вашу машину. И я не уверен, что вы доживете до воскресенья. Даже если будете молчать, как рыба об лед. Где он живет?

— Не знаю.

— У вас, кажется, есть жена, дети, внуки. Я думаю, воскресший рецидивист Борцов разделается и с ними тоже.

Вартан Амазаспович слабо взмахивал ладонями. Губы его тряслись.

— Не знаю…

— Как его найти?

Глаза Турецкого застыли на нем, как два выстрела.

— Где он?

Казалось, коммерческий директор вот-вот потеряет сознание.

— Где?

Вартан Амазаспович откинулся назад, не в силах держать трясущуюся голову.

— В Мытищах…

Назвал улицу и дом.

Турецкий оглядел маленького скрюченного человечка и, перед тем как выйти из машины, сказал жестко:

— Теперь спасайтесь сами. У вас есть запасной вариант на три дня? Скажем, инфаркт, инсульт, камни в печени.

— Камни в печени не бывают, — просипел Вартан Амазаспович. — Только в желчном пузыре. А его у меня уже удалили.

— Ну придумайте еще что-нибудь. Главное — попасть в больничную палату. Охрану мы вам обеспечим.

Вартан Амазаспович несколько раз зевнул, как вытащенная из воды рыба и, собравшись с силами, ответил наконец слабым кивком.

Глава 34 В сетях мафии

Природным своим чутьем Борец улавливал малейшие изменения в окружающей обстановке. И безошибочно фиксировал события нейтральные, настораживающие, помогающие или, наоборот, мешающие его безопасности и благополучию.

Пять миллионов евро были запрятаны в тайнике. И теперь, вглядываясь и вслушиваясь, он пытался разузнать, как мир отзывается на это.

В газетах заметки были, равно как и об аварии самолета. Конечно, эта авария помогла. Лучше не придумаешь. Когда началась жуткая паника на аэродроме, он наконец уверовал в успех. Так и вышло.

О тайнике не знали ни Гончар, ни Игнатов. Все было предусмотрено, потому что Борец не собирался делиться ни с кем. Он принял решение об этом еще тогда, на рыбалке.

Эти серопогонники могут здесь и дальше процветать. А ему оставаться в Москве, да и, пожалуй, в России, становилось небезопасно. Когда-то он сделал себе свидетельство о смерти, ушел благодаря этому от всероссийского федерального розыска. Но теперь тучи опять стали сгущаться. Слишком много зацепок разбросал он вокруг себя в последнее время. Осталась жива дочь того милицейского генерала, которого он убрал по заданию Гончара. Получив желтый портфель, полковник щедро расплатился. Не давала покоя неизвестная девица, которая вызвала по мобильнику милицию, когда Филя и он сам забавлялись с генеральской дочкой. Чего его потянуло к ней? И чего он получил? Так, пустяки. Зато цена потом оказалась непомерно велика. И хлопот, и тревог не оберешься. Да… Россия тесновата. Пусть где угодно. Пусть какой-нибудь Люксембург. Но с деньгами. И с чистого листа. Осмотреться, вложить деньги в прибыльное дело. Гончар с Игнатовым под своими звездами еще тут немало заработают. Им дармовые деньги рекой текут и помимо Борцова. А для него, Геннадия Павловича, это последний шанс.

Поэтому внимание и еще раз внимание. Тревожных событий пока не прибавилось. А вот нейтральный случай есть. Прибытие соседского племянника из армии на побывку.

Чего особенного?

Но почему сейчас?

На рассвете Геннадий Павлович видел, как уверенно вошел во двор солдат. Как выскочила навстречу ему соседка Зоя Поливанова. Обычно Геннадий Павлович очень учтиво с ней раскланивался, потому что Гончар проверил ее вдоль и поперек. Опасаться ее не следовало, и приезд солдата не должен тревожить.

Но почему сейчас? «Не нравится мне это электричество». Откуда эти слова? Из какой забытой пьесы? Застряло в мозгу, как осколок, с незапамятных детских лет. Ладно. Требуется выяснить, откуда этот хлыщ? Имея на руках пять миллионов, нельзя пренебрегать любой мелочью.

— Эй, товарищ! Молодой человек!

Подойдя к забору, Борцов помахал рукой, зазывая молодого племянника, появившегося на крыльце.

Тот зыркнул молодым голодным взглядом, расправил широкие костистые плечи, не обросшие мускулами по причине ранней молодой поры. Но в будущем волчиной обещал быть матерым.

— Чего? — угрюмо спросил он, растягивая красные, будто напомаженные губы.

Эта угрюмость показалась Борцу добрым знаком. Если бы был подосланный, сам бы улыбался, искал бы контакта. Но жгучее желание убедиться в собственной безопасности не давало покоя Горбоносому, словно тяжкая болезнь.

— Помог бы вишенку спилить.

Солдат нехотя обогнул забор, нашел лазейку, приблизился, зевая.

— А чего ее пилить? Пускай бы росла.

— Да она самосевом. Ягоды мелкие, горькие.

— А-а…

С лексикой у него было небогато. Но пила в клешнятых руках вошла в дерево, как нож в масло. Борец оглянуться не успел, а уж вишня стала заваливаться.

— Куда ее теперь?

— А вон, оттащи к забору.

И в этом у молодого крепкого парня не было проблем. Сила из него так и перла. Наверное, и до баб такой же охочий, как Филя, подумал Борец, пристально вглядываясь в молодого хмурого парня.

— Выпить хочешь?

— Не-а… Я еще спать пойду.

И это понравилось. Не навязывался. Но следовало выявить еще несколько моментов.

— Давай! Сто грамм не помешают.

Изображая приветливость, провел в дом, налил стопку водки. Вынул из холодильника огурец.

Солдат обиженно отстранился:

— А сами?

— Мне нельзя. Сердце. Поэтому водку для гостей держу. Или вот для таких… помощников. Давай! Давай! Я себе плесну, чокнусь, но пить не буду.

Чокнулись. Солдат выпил стопарь с удовольствием, как водичку. Взял предложенный огурец, хрустнул крепкими зубами.

— Еще?

Подняв голову, солдат заметил немигающий взгляд хозяина и отодвинулся от стола.

— Нет, будет… Курить тут можно?

— Кури-кури! Надолго приехал?

— На неделю.

— Далеко служишь?

— Под Архангельском.

— Как же тебя отпустили? — поинтересовался хозяин.

— На стрельбищах занял первое место. Дали отпуск как поощрение.

— Метко стреляешь? Учился где-нибудь?

— Нет… Само. Как стрельну, так в точку. Могу пулями гвозди заколачивать.

— А что же к родителям не заехал? Не захотел?

— У меня одна мать в Сухиничах. Калужская область. Там я три дня побыл.

— У тетки, значит, интереснее?

В первый раз солдата слегка прорвало. Растянул губы в дурашливой улыбке, еще бы немного, и лязгнул зубами. Волчина — он и есть волчина.

— Тут у меня девчонка. В продуктовом работает. Я ей обещал.

— В нашем продуктовом? Как звать ее?

— Танька…

— Черненькая?

— Не-ет. Белые такие пышные волосы. Прямо как проволока. Она волосы красит белым, брови черным. А мне нравится.

— Давно ты с ней знаком?

— Как дала, так и знаком, — опять хохотнул солдат.

Чтобы не насторожить его, Борец не стал больше расспрашивать. Но в продуктовый магазин решил непременно заглянуть.

Выпроводив солдата, Борец крепко задумался. По всему выходило, что парень здесь появился случайно, как случайно происходят тысячи вещей. Но беспокойство почему-то не проходило. Он вспомнил Игнатова, вспомнил Гончара. Небось они и в ус не дуют, ждут денежек. А из-за них рисковал своей шкурой и добывал сокровища он один. Те милицейские чины прибегут на готовенькое.

Между ними существовала железная договоренность: после операции «Аэродром» не выходить на связь по меньшей мере месяц. Но Борец решил для острастки побеспокоить своих начальников. Набрав по мобильнику телефон Гончара, он подождал терпеливо, пока тот взял трубку, все еще продолжая кричать кому-то из подчиненных:

— Вы мне ответите!

Узнав по телефону Борца, он даже заговорил другим голосом от неожиданности:

— Мы же договаривались…

— Рядом со мной вчера поселился солдат. У соседки Поливановой. Говорит, что родители в Сухиничах Калужской области. Служит под Архангельском. Отпуск дали как премию. Проверь, Андрей Алексеевич. Дело срочное. Если это подстава, надо бечь!

— Ладно! Отбой.

«Ни тебе здрасте, ни до свидания. Собачьи отношения, по существу, — подумал Борец. — Нет, Игнатов повнимательнее».

Спрятав мобильник, Борцов гуляющей походкой вышел на улицу. Продуктовый был открыт. Из трех продавщиц две были беленькими.

— Танечка! У вас какой хлеб свежий? — обратился он к первой блондинке.

— Она Таня… — ткнула пальцем вбок неразговорчивая блондинка.

Борцов повернулся к ее подружке. «Девчонка» оказалась по меньшей мере на десять лет старше своего солдатика. «Может, так и надо? Для молодого-то, начинающего? Такая и потерпит, когда надо, и покажет. Научит, одним словом».

— Танечка, свешайте граммов триста вот этой колбаски, — попросил он.

— Спрашивает про хлеб, покупает колбасу, — фыркнула первая блондинка. Вторая не моргнув глазом взвесила то, что просил Борец.

— Вам привет от моего соседа, — произнес Геннадий Павлович с загадочным видом.

Блондинка непонимающе хлопнула чернущими накрашенными ресницами.

— Солдатик приехал на побывку, — добавил Борцов.

Блондинка вспыхнула, покраснела, как будто застыдилась. Хотя уж чего стыдиться в таком возрасте — радоваться надо.

— Ему тоже привет, — мягко произнесла она.

Борцов вышел из магазина с куском ненужной колбасы и медленно побрел по улице. «Значит, и тут правда, — сказал он себе. — Отсюда опасности нет. Можно сказать, выверено до мелочей».

После этого он мгновенно потерял интерес и к солдатику, и к блондинке.

Вечером позвонил Гончар. Голос был такой слабый, будто он говорил с Камчатки или из подземелья. Может быть, из собственного погреба на даче.

— Все совпадает, — коротко пояснил он. — Парень служит под Архангельском, мать в Сухиничах. На стрельбах первое место взял. Отпуск получил как премию. Алло! Слышишь?

— Слышу! — ответил Борец.

— Как сам?

— Твоими молитвами.

Отключился, не ожидая ответных слов от Гончара. «Как же! — зло подумал он. — Ты уже давно спишь и видишь, как от меня отделаться. Ну, я вам покажу!»

Глава 35 Разоблачение

«Выпить хочешь?»

«Не-а… Я еще спать пойду».

«Давай! Давай! Сто грамм не помешают».

.

«Надолго приехал?»

Меркулов напряженно слушал. Грязнов и Турецкий выжидательно смотрели на него. Когда закончилась запись, Меркулов шумно вздохнул.

— Ну что же? Это уже подвижка. Причем немалая. Кто этот Борец?

— Это вор в законе. Борцов Геннадий Павлович. Трижды судим. Разбой, грабежи. Находился в розыске за убийство. Затем скончался от рака. Я сам видел вчера свидетельство о смерти. Поднимали дело. В связи со смертью розыск отменили. Поэтому след был потерян. А он оказался живехонек.

— Любопытно! — произнес Меркулов. — Как на него вышли?

— Связи Турецкого, — произнес Грязнов. И непонятно было, осуждает он эти связи или, наоборот, одобряет.

— Случайная свидетельница, — пояснил Александр Борисович. — А вот последний перехват. Извини, Вячеслав Иванович, я даже не успел показать тебе.

Турецкий включил запись. В кабинете воцарилась мертвая тишина. Потом из динамика долетел слабый голос: «Мы же договаривались».

Ему ответил уже знакомый по предыдущей записи энергичный голос Борца: «Рядом со мной вчера поселился солдат… Если это подстава, надо бечь!»

— Ответ есть? — спросил Меркулов.

— Да, вот он!

Опять в записи возник далекий голос: «Все совпадает»…

— Почему такая слабая запись? — спросил Меркулов.

— Через платок говорит, чтобы голос изменить. Но первую запись мы можем дать на экспертизу.

— Кто этот Андрей Алексеевич?

Оба — и Меркулов и Турецкий — одновременно посмотрели на Грязнова.

Вячеслав Иванович сидел весь белый. Он узнал голос Гончара. То, что к бандитским разборкам имеет отношение полковник милиции, его заместитель, заместитель начальника МУРа, казалось невероятным и бросало тень на него самого.

— Этого не может быть! — глухо произнес он.

Александр Борисович отреагировал спокойнее:

— От всех операций, связанных с «банковскими», Гончара следует отстранить. Если экспертиза подтвердит, что это голос полковника, значит, от него и пошла информация в Ступино. По его указанию московские бандиты ликвидировали ступинского киллера. Не исключено, что по его наводке совершен налет в аэропорту и похищены пять миллионов евро. Значит, он связан с кем-то внутри МВД. Персонально за безопасность отправки валюты из Москвы отвечал генерал Игнатов Семен Николаевич. Я допускаю, что информацию о доставке денег «Боингом» Гончар получил от него.

— Ты к Игнатову всегда плохо относился, — вставил Грязнов.

— Я и к Гончару плохо относился, — спокойно парировал Турецкий. — Но до получения этой пленки я, как говорится, ни сном ни духом не ведал о его делах и ни в чем не подозревал.

— Но мы же с ним брали разбойную группу вора в законе по кличке Колька Рваный, — простонал Вячеслав Иванович. — Там, в Приусадебном тупике, было море огня. И Гончар вел себя с подобающей выдержкой. Как могло случиться, что он?..

— Слава, прекрати! — мягко посоветовал Меркулов. — Саша, продолжай.

Турецкий погасил сигарету, размял в пальцах новую и, немного подумав, закурил.

— Я не знаю, вольно или невольно Игнатов передал информацию Гончару о пяти миллионах евро. Но мы обязаны допустить худший вариант — что они заодно. Поэтому не только у Гончара, но и в кабинете Игнатова надо установить прослушку.

— Разрешение министра извольте получить в отношении Игнатова, — мрачно изрек Меркулов, — а официальное разрешение должен дать суд!

Александр Борисович повернулся к нему с самой благожелательной улыбкой:

— Тебе и карты в руки, дорогой Костя. Лучше тебя это не сделает никто.

Нависла пауза, в продолжение которой каждый из собравшейся троицы думал о своем. Грязнов о заместителе Гончаре и о дружбе, а вернее, ее видимости, которая складывалась в последние годы; Турецкий — о том, что если Игнатов причастен к «банковским», то у этой банды в последнее время были поистине фантастические возможности. А Меркулов думал о молодом парне, мужество и артистичность которого позволили добыть неожиданно столь ценную информацию.

— За Гончара тебе, Слава, конечно, придется ответить, — сказал Меркулов. — Но с этим парнем ты придумал гениально. Вся операция проведена блестяще.

— Она еще не закончилась, — напомнил Грязнов.

— Да, — кивнул Меркулов. — Я имею в виду начало. Откуда вы этого молодца выкопали?

— Не выкопали, а готовили, — поправил Грязнов. — Помог случай и так далее. Но главное, что парень безусловно талантлив.

— Как он блестяще провел эту встречу, — продолжал восхищаться Меркулов. — Без сучка и без задоринки. Как будто на него работала вся разведка России.

Турецкий улыбнулся:

— Разведчики, как и поэты, творят чудеса в самом юном возрасте.

— А ты уже никуда не годишься? — с иронией произнес Меркулов.

Турецкий ничуть не смутился:

— Это уже идет накат. Отдача накопленного опыта.

— И с любовницей этого парня вы здорово придумали, — продолжал восхищаться Меркулов. — Ну молчу, молчу. Значит, ждем технической экспертизы пленки. И я иду к министру. Но, не дожидаясь разрешения, надо прослушивать Гончара день и ночь.

Глава 36 Аэропорт

В полдень поток машин на Тверской сделался особенно плотным. Быстро меняющаяся обстановка на дороге требовала внимания. И все же, несмотря на это, Турецкий издали увидел Марину Викулову с каким-то худощавым высоким попутчиком или кавалером. Он успел перестроиться и подъехать к тротуару в тот момент, когда оживленно щебечущая парочка уже двинулась дальше по тратуару. Турецкий окликнул ее:

— Марина!

Краска смущения и досады, стыда и нетерпения волшебно преобразила лицо девушки. Улыбка была ответом, хотя Турецкий так и не понял, рада ли она, в конце концов, этой случайной встрече? А ему давно хотелось повидать ее. Он был уверен, что все идет как надо и охрана ей обеспечена. Однако одно дело думать, другое — видеть наверняка. Отрываясь временами от текучки дел, он давно мысленно искал повода для встречи. Но его визит к ней домой мог быть истолкован неправильно. Равно как и телефонный звонок. Это дало бы ей надежду, а он исключал в их отношениях всякий интим. Она была мила, юна и свежа. Но это был совершенно другой мир, который казался ему неинтересным. Ему хотелось сохранить с Мариной чисто дружеские отношения, тем более что память перед Василием, ее отцом, обязывала. Поэтому случайная уличная встреча подходила больше всего.

— Это Леонид, — уверенно представила Марина своего спутника, и Турецкий порадовался тому, что она не одна. Значит, уже отошла немного от тех трагических событий, которые на нее навалились. Спутник Марины при виде Турецкого сделался неразговорчив и хмур. Цветущий вид девушки казался полной ему противоположностью. «Странно, — подумал Турецкий, — что ей нравится один и тот же тип мужчин, слабых, неуверенных в себе, каким, очевидно, был и ее трагически погибший друг Влад Пухальский. Кстати, надо проверить, не подослан ли этот хлыщ кем-нибудь из подручных Борца или же им самим? Может быть, не Марина, а они сами выбрали для нее подобие Пухальского? На всякий случай должна быть охрана… Указания о ее личной безопасности пока никто не отменял».

Турецкому не надо было оглядываться, чтобы понять, что никакой охраны нет и в помине. Об этом надо срочно поставить в известность Вячеслава Ивановича. А что делать сейчас?

— Рад встрече! Могу вас подвезти, — великодушно предложил Турецкий.

Растерянность отразилась в лице Марининого попутчика, но она быстро согласилась:

— Мы хотим поехать в Парк культуры. У нас выходной.

— Хорошо, мне по пути, — мгновенно перестроился Турецкий, хотя путь его лежал на другой конец Москвы, в «Шереметьево». Злое выражение на лице у спутника Марины ему сразу не понравилось. Хотя он вполне мог быть недоволен вторжением Александра Борисовича. И это многое объясняло.

В кармане у Турецкого лежала фотография Борца, и Александр Борисович хотел проверить, не потянется ли оттуда ниточка. Но пока с этим можно было повременить. В данный момент важнее была Марина. Турецкий не сомневался, что «банковские» продолжают охоту на опасную для них свидетельницу. А посреди Москвы, к удивлению Турецкого, девушка оказалась совершенно беззащитной. Кто же снял охрану? Если Гончар связан с «банковскими», тут и гадать нечего. Но один ли Гончар? Вот в чем вопрос…

В Парке культуры били фонтаны, в тенистых аллеях оказалось достаточно прохлады. И все равно Турецкий удивился выбору молодых людей. Современные тусовки предполагают несколько иное времяпрепровождение.

Втроем они прошлись по дорожкам, посыпанным красным толченым кирпичом, прокатились на колесе обозрения, выпили апельсинового сока. Платил Турецкий. Молодой человек, встретивший его на Тверской весьма хмурым взглядом, все более, кажется, проникался к нему неприязнью. Чем веселее и беспечнее вела себя Марина, тем злее становился высверк его искоса брошенного взгляда. А Турецкий продолжал как ни в чем не бывало расспрашивать его о житье-бытье.

— Вы, наверное, вместе учитесь? — с интересом спросил он.

— Нет! — воскликнула Марина. — Я в такой институт ни за что бы не пошла. Во-первых, трудно, во-вторых, безденежно в перспективе.

— А что это за институт? — спросил Турецкий.

— Леня, скажи!

Попутчик молчал.

— Авиационный! — торопливо объяснила Марина, чтобы исправить неловкость. — Ужас, какой институт.

— Ну почему же? — возразил Турецкий. — Я сам когда-то туда мечтал поступить. Строил модели, которые летали, кстати.

— А что же не пошли?

— Это долгий разговор. Показалось скучно. Возраст был такой. Хотелось летать или водолазом опускаться на дно морское. А тут со скамьи на скамью. Скучное сопротивление материалов, чертежи бесконечные вместо реальной жизни. Вот и повело меня. А как у вас с сопроматом? — обернулся он неожиданно к спутнику Марины.

Тот пробормотал нечто невразумительное, но Турецкий этого как бы не заметил.

— Потом я еще один институт бросил, прежде чем попал на юридический, — с беспечностью врал он.

— Что же так долго выбирали профессию? — спросила Марина.

— А чтобы в нужное время, в нужном месте встретить свою будущую жену, — серьезно сказал Турецкий. — Мы с ней потом каждую подробность в наших жизнях обсуждали и поняли, что во всем была воля провидения.

Спутник Марины опять замкнулся, и Турецкий вторично попытался его растормошить.

— А вы, по-видимому, рядом живете? — обратился он к молчаливому Леониду.

Тот неопределенно кивнул.

— Через два дома, — пояснила Марина. — Познакомились в булочной.

«Ну, естественно, не в пивной, — мысленно произнес Турецкий. — Где еще можно встретить милую девушку, с которой очень надо познакомиться? Кино и театры по нынешним временам отпадают. На московские пляжи рассчитывать трудно. Остается магазин».

Он уже был уверен, что Маринкин ухажер никакой не студент и, скорее всего, не сосед. По злому выражению глаз и откровенной погруженности в себя Александр Борисович определил в нем начинающего наркомана. И его интерес к Марине, скорее всего, каким-то образом связан с этим обстоятельством. И до тех пор, пока обстоятельства оставались невыясненными, бросать Марину было нельзя.

Спутник Марины выглядел уже не просто замкнутым, а откровенно хмурым и злым. Он не рассчитал дозу, и ломка началась раньше, чем он ожидал. Требовалась срочно новая подкачка.

До него доносились расспросы щеголеватого, пугающего своей решительностью мужика, с которым его подруга оказалась знакома. И тот навязывался к ней в компанию с такой откровенностью, словно готов был отбить ее у Леонида. Кроме того, настойчивые расспросы об учебе и о жилье становились пугающими.

Леонид мог бы назвать свой настоящий адрес в районе Медведково. Десяток одинаковых панельных домов, выстроенных друг против друга, образовывали нечто вроде раздолбанного двора без кустов, без зелени, с одними помойками. Сзади вонючая бензоколонка, шоссейка, за ней гаражи. Дальше — промзона с вечными дымом и туманами. За гаражами — лавочки, на которых привыкли собираться компашки. Леонида всегда бил колотун, когда он туда собирался. Но не идти не мог. И случалось это чаще не по своей воле, тащился вслед за дружками. Хотя редкий день там обходился без драки, кровищи и чьих-то воплей. Один раз после пьяного дебоша гаражный «Шанхай» даже подожгли. И на удивление всем, сошло это с рук главным поджигателям — Саньке Сохатому, Петьке Зубилу и Лешке, кличка которого получилась от его роста и тупости — Шкаф.

Лешка взял как бы шефство над Леонидом — почти тезки. Сперва не давал в обиду. Потом приучил к травке. И наконец посадил на иглу. С тех пор Леонид исполнял безоговорочно все Лешкины приказы. Потому что только от него он мог получить по дешевке дозу и, главное, в любой момент. Чаще всего в долг. И долг этот рос-рос и вырос почти до неба. А Лешка по-прежнему был щедр, правда, требовал беспрекословного повиновения. А это было легче всего. Хлюпенький Леонид уже давно сказал себе, что Лешкины дела — это такая высокая материя, куда лучше не соваться и не задумываться. Главное — угадать любое его желание и сделать так, как он хочет. Зато награда, которая всегда следовала за этим, сулила Леониду оглушительное счастье и забрасывала его за облака.

Лешка сам указал ему на Марину и велел с ней познакомиться. Поскольку девичий мир давно перестал всерьез интересовать Леонида, у него выработался особый жесткий, бесцеремонный стиль разговора с женской половиной. И это почему-то сильно нравилось слабому полу. Наверное, за жесткостью и цинизмом девчонкам чудился огромный опыт и сказочные возможности.

Знакомство с Мариной прошло без сучка без задоринки. Лешка же выделил ему временно чью-то пустую квартиру рядом с Маринкиным домом. И велел сегодня привезти ее в район «Шанхая» на заветную скамеечку. Может, он сам нарочно уменьшил дозу, чтобы поторопить Леонида. И все складывалось блестяще, пока не появился этот занудливый тип, который прилип как банный лист и поломал все планы. Маринка согласилась было ехать в «Шанхай», где, по словам Леонида, их ждала хорошая компания. Но вмешался этот тип, и она сдуру захотела в Парк культуры, в который они и потащились.

Чем больше мучила подступающая ломка, тем больше Леонид ненавидел красные дорожки, посыпанные битым кирпичом, палящее солнце и «чертово колесо», откуда он не знал, как выбраться.

Они прошлись еще по аллеям, попили соку. Когда Маринкин знакомый предложил еще покататься на лодке в грязной луже, от которой пахло тиной, Леонид совсем взбесился. Еле сдерживаясь, он сказал, что должен срочно уехать. Это в общем-то соответствовало действительности. Он уже не чаял, как добраться до Лешки и выпросить очередную дозу. Не исключалось, что Лешка сперва угостит его затрещиной, помучит вдоволь. Зато потом наступит благодать, ради которой Леонид готов был стерпеть все муки и унижения.

Проследив узкоплечую удаляющуюся фигуру, Турецкий взглянул на Марину и поразился выражению ее похудевшего и побледневшего лица. Она огорчилась. Турецкий хотел было возмутиться и прочитать ей мораль, чтобы она научилась наконец понимать, что такое хорошо и что такое плохо. Но потом подумал, что не слишком здорово строить из себя сверхумного мужика и растолковывать бедной девушке, каков на самом деле ее новый избранник. Будь жив отец Марины и не случись с ней та ресторанная беда, не останься она в одиночестве, ей, может быть, и в голову бы не пришло обратить внимание на такого жалкого типа, как Леонид. И уж если она такого нашла, значит, ей худо.

Он взял без очереди лодку, заботливо усадил Марину, взялся за весла, и они поплыли. И хотя озерцо было маленькое, а лодка большая, которая едва не сталкивалась с другими такими же рассохшимися ковчегами, приключение удалось на славу.

— Не обращай внимания на тесноту, — сказал Александр Борисович. — Представь, что мы пираты в открытом море. Даже океане! И готовим нападение на Картахену, где захватим много золота.

Марина рассмеялась. Близость воды, какая-то новая форма бытия, напомнившая книжные пиратские набеги, изменили ее настроение. Она развеселилась и уже смотрела на Александра Борисовича без скованности и отчуждения.

— Можно вам задать вопрос? — спросила она.

— Конечно, в любое время! — ответил он.

— Что вы думаете о Леониде?

— Если откровенно?

— Только так.

— Вам не следует встречаться с ним, хотя бы в ближайшие три дня.

— Интересно!

Лицо Марины опять посмурнело.

— И не соглашаться ни на какие уговоры, — спохватился Турецкий. — Я имею в виду, не ехать туда, куда он позовет. Других предложений, я думаю, от него не последует.

Она широко открыла глаза, поразившись его откровенности, и Турецкий решил договорить.

— Главный его интерес заключается не в женском обществе, а в наркотиках.

— В наркотиках? — поразилась Марина.

— Неужели ты не заметила этот сухой блеск в глазах?

— Я думала, это от ума, от характера.

— От ума? — воскликнул Турецкий. — Милая Марина! Ты думаешь, куда он побежал? По делам? Нет, за новой дозой. Неужели ты не заметила, как его ломает? Придется взять тебя в помощницы и кое-чему научить. Пойдешь ко мне в помощницы? — напрямик спросил он.

И она бесстрашно ответила:

— Конечно! Если ты будешь во всем таким настойчивым, как сегодня, пойду!

У него хватило духу сохранить серьезное и многозначительное выражение на лице. Из лодки оба вышли с ощущением, что в их отношениях наметился какой-то труднообъяснимый, непозволительный перелом.

Турецкий довез Марину до дома и взял с нее слово, что она хотя бы три дня не будет встречаться с Леонидом.

— Договорились?

Он пожал на прощание тонкую нежную ладонь.

— Да, если ты обещаешь мне звонить, — заявила она бесстрашно.

— Конечно! Если буду в Москве, — он оставил себе возможность к отступлению.

— Ты уезжаешь?

— Возможно. Несколько дней будут очень напряженными.

Марина взбежала по ступенькам, помахав рукой на прощание.

Тревожась за нее, Турецкий подумал, что можно было бы взять ее в аэропорт. Но тогда пришлось бы при ней показывать служащим фотографию Борца. А это могло бы вызвать у Марины новый нервный срыв.

Выбравшись на Ленинградское шоссе, Турецкий позвонил по мобильнику Грязнову.

К счастью, начальник МУРа был на месте.

— Привет! Ты где? — отозвался Грязнов.

— Все еще не могу доехать до «Шереметьева», — сказал Турецкий. — Были обстоятельства. Потом объясню.

— Тогда чего же звонишь попусту? — ворчливо отозвался Грязнов.

— Не попусту! А по делу! — Александр Борисович не любил даже пустячных упреков. — Помню твой приказ послать охрану за Мариной Викуловой.

— Да! Точно.

— А кто его отменял?

— Что? Нет никого?

— Абсолютно. Если это распорядился твой зам, ни в коем случае не говори ему. Распорядись, пожалуйста, так чтобы об этом никто не знал. Есть такая возможность?

— Естественно.

— За ней начали плотную слежку. Распорядись сегодня, пожалуйста.

— Где она сейчас?

— Дома.

— Через пятнадцать минут там будет охрана. А ты после «Шереметьева» сразу ко мне. Ладно? Есть разговор.

— Слушаюсь! — серьезно-шутливо отозвался Турецкий.

Жара давила. Турецкий включил примитивный кондиционер, установленный в машине. Однако это мало помогло. Подумалось, что в такую погоду лучше всего сидеть в кабинете под вентиляторной струей. Впрочем, и там довольно тяжело. Но все же легче, чем в железном кузове, который нагрелся под палящими лучами, как консервная банка. «Иногда сетуем, — подумал Турецкий, — на суровость российского климата. А попробуй поживи в такую жару где-нибудь в Месопотамии, в Неаполе, в Лиссабоне. Живут же люди. Но не мы. Нам подавай свежесть и прохладу».

Идея с поездкой в аэропорт принадлежала ему. Ни Меркулов, ни Грязнов в нее не верили. А он сказал себе, что должен проверить и это предположение.

Итак, что известно про Борца, то есть Борцова Геннадия Павловича? Преступник-рецидивист. Был в федеральном розыске. Сделал фиктивную справку о смерти и на несколько лет пропал из поля зрения. Его ресторанная история известна. Одного этого достаточно, чтобы на длительный срок засадить его в тюрьму. Но если он главарь «банковских», то эту цепочку упускать нельзя. Какую там «цепочку»! Эту якорную цепь надо вытащить целиком. Какие доказательства, что он главарь «банковских»? Или, по крайней мере, один из главарей? Его участие в убийстве Викулова вполне вероятно. В расправе над одним из банкиров обозначены типы, похожие на Крепыша и рыжеволосую женщину. Это зафиксировано в деле. Крепыша убирал он. Расстрел ступинского киллера произведен по наводке Гончара. То, что Гончар связан с Борцом, доказывает имеющаяся у следствия пленка.

К убийству Виткевича Борец тоже предположительно имеет отношение. Когда следователь Самойленко предъявил его фотографию в числе иных, охранники банкира Борца не опознали. Но когда на мониторе ему приделали усы, бороду и шляпу, трое в один голос воскликнули, что это он. Если бы кто-то из аэропортовских служащих опознал его фотографию, это значило бы, что след пяти миллионов похищенных евро найден. Круг тогда замкнется.

Эти мысли крутились в голове Турецкого медленно, неторопливо, когда он бешено мчался по дороге в «Шереметьево». И подъехал совершенно взведенный, нервы были натянуты как струна. Этого никто бы не мог подумать при взгляде на вальяжного элегантного мужчину в белых брюках и в белой колониальной курточке из чистого хлопка, который со скучающим видом направился к справочному бюро.

Выстояв очередь, он поприветствовал молоденькую девушку с крашеными волосами и маленьким злым лицом. Потом показал фотографию.

— Я должен был встретить друга, но мы разминулись, видимо. Этот человек не спрашивал обо мне?

— Некогда мне вглядываться в ваши лица, — резко ответила та. — Думаете, вас я вспомню через пять минут?

— А я вас запомню, — зло сказал Турецкий.

Он обошел все киоски, не пропуская ни одного: бижутерия, подарки, сигареты, печать. Побеседовал с буфетчицей и даже взял стакан сока. Обошел другие аэродромные службы.

Никто не помнил Борцова. И надежда связать воедино цепь преступлений таяла как дым. Но он понял также, что продавщицы и «справочники» работали в разные смены. Поэтому для полной ясности следовало приехать еще несколько раз, чтобы охватить своими вопросами всех работников.

Перед отъездом он вновь подошел к справочному. На этот раз там помимо злой белобрысой девицы сидели еще двое, о чем-то шушукались и смеялись, в то время как очередь ждала. Турецкий встал последним и, когда наконец придвинулся к окошечку, достал вместе с фотографией Борца свое удостоверение. И представился по полной форме:

— Я старший следователь Генеральной прокуратуры Российской Федерации по особо важным делам. Мы ищем преступника. Посмотрите внимательно на фотографию: встречался вам когда-нибудь этот человек?

Две новенькие девицы поочередно разглядывали снимок и качали головами. Наконец его опять взяла белобрысая злючка.

— Я видела этого человека, — поджав губы, надменно произнесла она. — Только не сегодня, а в день, когда упал самолет. Он стоял возле «Урала». Знаете, такой большой грузовик?

В следующий миг Турецкий ощутил себя в машине, которая на высокой скорости мчалась к Москве. Автомобильная пробка возле Кольцевой дороги охладила его пыл. Едва не врезавшись в белый «мерседес», он сбавил скорость.

Перед красным светофором позвонил Меркулову:

— Костя! Будь другом, пригласи Грязнова. Я приеду через полчаса. Есть важная информация.

— Меня вызывает генеральный. Сколько я там задержусь, не знаю, — как обычно, ворчливо отозвался Меркулов. Потом добавил мягче: — Славе я позвоню.

Когда раньше срока Турецкий входил к Меркулову, хозяин кабинета и начальник МУРа его уже ждали.

— Что стряслось? — недовольным тоном спросил Меркулов, словно хотел сказать, что для этой встречи он отменил свой визит к генеральному прокурору и не позволит себя тревожить по пустякам. Однако сообщение Турецкого насторожило его, а Грязнов, при всей своей невозмутимости, даже подался вперед.

— Вот они, денежки!

— Ну что же, — резюмировал Меркулов. — Это самая важная информация на сегодняшний день. Каковы же выводы?

— А вывод такой, — Турецкий раскрошил сигарету над пепельницей, но не стал закуривать. — Считаю необходимым дела об убийстве Викулова, убийстве Виткевича и других банкиров, а также похищении пяти миллионов евро объединить в одном производстве. Прокуратура на воздушном транспорте, расследующая дело о похищении пяти миллионов и убийстве инкассатора, будет, конечно, артачиться. Но они до сих пор не продвинулись в расследовании ни на шаг. А делиться с ними информацией я не намерен. Там нет гарантии. А любая утечка информации может спугнуть «банковских». Главари залягут на дно, и пиши пропало!

— Резонно, — заметил Грязнов. Он уже успокоился и, пыхтя сигаретой, с невозмутимым видом слушал выкладки Турецкого.

— Нам надлежит действовать, пока похищенные деньги жгут им руки. Не исключаю, что Борец не намерен делиться со своими подельниками. А значит, в ближайшие дни он попытается исчезнуть. Объединив все дела в одно, мы сконцентрируем усилия.

Повисла долгая тяжелая пауза, в течение которой каждый размышлял по-своему. Наконец Меркулов шумно вздохнул:

— Согласен! Но при одном условии: эту оперативно-следственную группу должен возглавить ты.

Турецкий ответил коротко, как мог:

— Естественно.

Молчавший с хмурым видом Грязнов насупился еще больше.

— Каковы бы ни были высокие соображения руководителя следственной бригады насчет ликвидации «банковских», деньги надо вернуть сегодня же. И заглушить международный скандал.

— А как? — повернулся к нему Турецкий. — Да Борец под пытками не скажет, где спрятаны деньги.

— Саша прав, — заметил Меркулов.

Грязнов еще больше нахохлился.

— Саша всегда прав, — мрачно отозвался он. — А что делать?

— Я буду говорить с генеральным по поводу ареста Гончара, — сказал Меркулов. — Но его нельзя брать, пока мы не узнаем, где деньги. Надо, чтобы Борец сильно забеспокоился. Может быть, он рванется сам? И тут большая надежда на твоего юного гения разведки, — повернулся он к Грязнову.

Вячеслав Иванович кивнул.

— Игнатов временно отстранен от должности, — заметил он.

— Вот если бы так пошевелить Гончара, — оживился Меркулов. — Тогда наверняка Борец забеспокоится.

— Как?

— Думай, Вячеслав Иванович.

— Хорошо.

— Полчаса хватит?

— Многовато.

— Можешь считать это шуткой, в которой, как говорят, пять процентов правды. Нет, не пять, а пятьдесят пять, — жестко заключил Меркулов. — Надо чем-то спугнуть этого зверя — главаря «банковских». Сделайте, чтобы он забеспокоился о денежках. И не спускайте с него глаз. Скажи своему юному гению.

— Этот юный гений ежесекундно рискует жизнью, между прочим, — хмуро отозвался Грязнов. — У «банковских» своя агентура.

— Ладно, ладно, — остановил Меркулов. — Сантиментов не надо. Завтра в четыре — у меня!

Глава 37 Подельники

Жена Андрея Алексеевича Гончара Алена была первой красавицей всюду, где бы ни появлялась. По крайней мере, она сама так считала. А собственное мнение было для нее превыше всего.

Она не могла простить Андрею Алексеевичу, что была значительно моложе его. Хорошо пела и танцевала, что совсем не пригодилось в скучной и однообразной жизни с престарелым полковником. Ее голос отмечали даже в консерватории. Она могла сделаться модной певицей и зарабатывать такие же бешеные деньги, как Пугачева или Королева. Но в какой-то момент от пустячной простуды у нее пропал голос, и она испугалась. В консерваторию так и не пошла, выбрала модный по нынешним временам экономический институт и сделала ставку на выгодное замужество.

«Кто в молодости не делал ошибок?» — сказала она самой себе, без сожаления расставаясь с первым мужем, который пытался сделать бизнес на издательском деле и позорно прогорел. Она стала осмотрительнее, решила ответить согласием на предложение стареющего полковника милиции, к которому деньги текли рекой. Но счастья от этого не прибавилось. И пока в ее жизни не появился Сева Бородулин, компьютерщик-программист, сшибавший в банках приличные деньги за отработку защитных систем, до их первой ночи жизнь казалась ей временами совершенно невыносимой.

Их связь продолжалась пятый месяц, ровно столько, сколько строился их новый загородный дом. Алена записала дом на свое имя и настояла на том, чтобы Андрей Алексеевич надстроил третий этаж.

Он старался выполнять все ее требования, и однако, она временами не могла смотреть на его покорно склоненную лысину, особенно после свиданий с Севой Бородулиным. Она не стеснялась выказывать мужу при других свое презрение, и это странным образом увеличивало ее значимость в семье. У Андрея Алексеевича росли два сына от первого брака, и Алена строго контролировала его редкие контакты с детьми. После них Алена подолгу не разговаривала с мужем, и тот ходил с виноватым видом, покуда каким-нибудь щедрым подарком не ухитрялся смягчить суровость своей молодой красавицы-жены.

Сейчас Алена мчалась в загородный дом. Сверкающий «мицубиси» покорно подчинялся женским рукам. И она, не особенно отвлекаясь на управление, думала про Севу. Опустошенная, вялая после пронесшейся бури чувств, она дала себе слово убедиться в том, что деревянную баньку будут строить в правом дальнем углу, как она хотела, а не в левом, как хотел первоначально полковник. Когда Алене хотелось настоять на своем, она так и говорила, глядя прямо в упор:

— Полковник!

Это действовало.

Она смирилась с тем, что встретит на участке мужа. Перед ней пронеслась милицейская «Волга», и, подъезжая к своему дому, на ступеньках рядом с мужем, который топтался по случаю воскресенья в драных спортивных брюках, она увидела высокого импозантного генерала, перед которым робела. Это был Игнатов Семен Николаевич, заместитель начальника ГУВД, который явно благоволил к Гончару.

Однако на этот раз лица мужчин показались ей мрачными. Но едва Алена вышла из машины, выражение лица Игнатова переменилось, как она и ожидала. С самого начала знакомства у них как бы продолжался затейливый флирт, который, по всей видимости, ничем не мог окончиться, зато требовал определенной собранности и внутренней дисциплины.

В отсутствие своей жены Игнатов встречал ее одними и теми же словами:

— Самая очаровательная и привлекательная! — ничуть не смущаясь, что эти слова напоминают какое-то старое посредственное кино.

На этот раз он встретил ее другими словами:

— Какой сюрприз!

На лице мужа выразилась досада, точно он ее не ждал. Хотя они договаривались. Алена быстро взглянула в правый угол участка и убедилась, что фундамент для баньки закладывают именно там, где она хотела. Резкая неприветливость мужа показалась ей более чем странной. Она подумала, не узнал ли, часом, Игнатов что-нибудь про Севу Бородулина и не сообщил ли мужу? Несколько раз, подходя, взглянула ему в лицо. От этой милиции всего можно ждать. Генеральский мундир давил ее своим великолепием. И она подумала, что ее Гончар никогда не поднимется до этой высоты, потому что возраст его уже вышел. Поэтому Игнатову она особенно симпатизировала. И теперь, опасливо взглянув, по доброму выражению его глаз поняла, что ничего страшного не случилось и флирт, удобный для обоих, продолжается.

Не обращая внимания на сновавших по участку работников, она выкатила на еще не застекленную террасу уютный столик на колесиках, живо поставила рюмки, початую бутылку коньяку, что считала хорошим тоном, принесла на блюдце тонко нарезанный лимон, балык, икру, фрукты. И сама первая провозгласила тост:

— За настоящих мужчин!

При этом она поощрительно взглянула на мужа, как бы подразумевая, что и он входит в число настоящих. После бурной встречи с Бородулиным она могла себе позволить такую щедрость.

Только с третьей рюмки Гончар немного успокоился и начал осмысленно глядеть по сторонам. Внезапное появление Игнатова его ошеломило. Это было нарушением строжайших конспиративных правил. А тут еще некстати прикатила Алена. Мужчины не успели даже перемолвиться словом. Один — чтобы понять, другой — чтобы объяснить.

Но коньяк все равно оказался кстати. Алена говорила без умолку, главным образом про строящийся дом: сколько в нем будет комнат, какая для любви, какая для распития веселящих напитков, чем они будут отличаться и сколько гостей смогут разместиться одновременно в остальных комнатах.

Наконец, наговорившись вволю и выпив при этом изрядное количество коньяка, Алена утеряла нить разговора и удалилась в «апартаменты».

Некоторое время мужчины молчали, приходя в себя после нескончаемой женской болтовни. Гончар отдавал себе отчет, что перед ним вышестоящий начальник. Причем намного вышестоящий. Однако напряжение последних минут было столь велико, что он позволил себе несдержанность и зло сощурил глаза:

— Что произошло?

Игнатов откинулся в мягком соломенном кресле и вдохнул чистый деревенский воздух, прежде чем закурить.

— Как запомнилось в каком-то старом рассказе: «Чудес на свете не бывает. Первая пуля сразила пулеметчика». Согласно приказу освобожден, но думаю, что временно. Теперь я лицо неофициальное. Могу передвигаться безнадзорно, бесконтрольно.

После паузы, быстро оглянувшись, добавил:

— Меня волнует, что наш общий друг перестал выходить на связь. Мне предстоит зарубежная поездка. Я мог бы взять часть денег. Но он пропал.

Гончар отозвался не сразу. Он подумал, что у Борца не хуже агентурная связь, чем у них в управлении. Об отстранении Игнатова тот узнал раньше и, возможно, переориентировался на него, Гончара. Теперь неизвестно, кто из них будет главный.

Игнатов напряженно ждал. Но Андрей Алексеевич ответил не сразу, негромко, с ленцой:

— Мне докладывали сегодня. Борец на месте. Кстати, ты едешь один?

— Нет. Рыжуху возьму с собой. Он давно просится. Как ты помнишь, мы обещали ему… после истории с банкиром. А пока пусть он последит за Горбоносым.

— Только пусть не вздумает надевать свой рыжий парик. Горбоносый не любит таких вещей. А ты знаешь, он скор на расправу.

— Надо взять у него деньги. И немедленно, — произнес Игнатов с упрямством.

— А как? — Гончар развел руками. — Он их уже перепрятал. Очевидца убрал на старом месте. Как капитан Флинт. Помнишь неопознанный труп под Волоколамском? Это Рябой. Мне-то известно. Он сопровождал Борца с деньгами до нового тайника. Вот и поплатился за свое геройство. А на старом месте, Рыжуха проверял, — муляж.

— После того как возьмем деньги, Борца тоже надо убрать. Все! Свое отработал и получил. Пусть другие поживут.

Глаза Игнатова недобро заблестели.

— А если и он так думает? — улыбнулся Гончар.

— Пусть все следят за ним. Чтобы он никуда не делся. Не утек!

Гончар согласно кивнул:

— Вот это верно.

Он хотел напомнить Игнатову, что договаривались не трогать европейскую валюту хотя бы полгода. И желание отставного генерала увезти часть денег за рубеж нарушает эту договоренность. Но решил промолчать, подумав, что время все расставит по своим местам. Только спросил хмуро:

— Когда ты едешь?

— Путевки с пятого, — беспечно ответил Игнатов.

«Значит, туристом, — подумал Гончар. — Вот почему нужны деньги. Каждый молотит свою копну, и никто не хочет думать о ближнем».

— Куда?

На этот раз Игнатов задержался с ответом, но все же не стал скрывать:

— В Карловы Вары.

Гончару, как и многим другим высокопоставленным чинам, было известно, что в Карловых Варах находится тайный центр преступного синдиката. И никто его не трогал. По-видимому, информация, поступавшая оттуда, представляла для полиции немалый интерес. Может быть, Игнатов тоже решил податься туда и заодно попить целебной водички? Кто знает? Риск велик. Но не менее велики и важны могут быть связи. И может быть, Игнатов еще не израсходовал весь свой потенциал?

В одно мгновение Гончар сделался вновь сама любезность и предупредительность.

— Я напомню Борцу, кто есть кто. Можешь не сомневаться.

— Вот и хорошо…

— Еще коньяк? Или кофе?

— Нет! Нет! — Игнатов протестующе поднял руку. — Я еще за рулем! Не забывай. Иди к своей милой женушке и удели ей внимание.

Однако «милая женушка» сама пришла к ним и с бесцеремонностью сильно выпившей женщины завладела Игнатовым, повела его по участку. Путала облепиху с крыжовником, сливу с вишней, потому что посаженный сад еще не давал урожая. А может быть, причина заключалась в том, что Алена приняла тайно еще коньяку в своих «апартаментах». Конечно же, она была пьяна не от той скромной порции, которую выпила на террасе вместе с мужчинами.

Возле строящейся баньки она особенно разошлась, расписывала прелести парилки, отдых обнаженного тела, крепкий березовый веничек. Рабочие, уложившие на кирпичный фундамент первый бревенчатый венец, с угрюмым любопытством поглядывали на хозяйку.

Но на них можно было не обращать внимания. Игнатов давно понял, что есть элита и серое быдло, так называемый трудовой народ. На прославлении его коммуняки долго держались, сколачивая гвоздиками свое благополучие и привилегии. Когда-то Фадеев, пренебрегая писателями, здоровался подчеркнуто только с уборщицами. Таков был стиль. Но теперь все в прошлом. И этому быдлу никогда не стать богатым, сколько бы чувства и ума ни хранилось в его натуре. Кто их измерит? Важно другое. Разделение произошло. И весь этот «трудящийся» народ оказался по другую сторону кирпичной стены, которая длиннее китайской.

Алена была из его круга, и он посмотрел на нее с интересом, не обращая внимания на работяг, ползавших по новостройке.

— Хотел бы я с вами попариться в баньке, — сказал он, глядя на Алену. В платье, облепившем ее на ветру, она, несмотря на сильную выпивку, была очень хороша, потому что молода.

Последние слова Игнатова дошли до нее, и она, слегка протрезвев, сказала с легким смешком:

— Я тоже!

И хитро сощурила глаза. Игнатов внимательно посмотрел на нее.

— Хорошо, — сказал он негромко. — Когда баньку построят, я напомню.

Глава 38 У последней черты

«…Наш общий друг перестал выходить на связь… Я мог бы взять часть денег…»

Скрипучий голос словно сорвался с пленки и умолк.

Три остывшие чашки кофе стояли на огромном полированном столе, и Меркулов попросил их заменить, когда очередная запись закончилась и они с друзьями выкурили еще по сигарете.

Чтобы избежать любой утечки информации, он приглашал Грязнова к себе. В МУРе Гончар еще числился его заместителем и рыл землю, стараясь выслужиться. Каким-нибудь образом наличие тайных записей могло стать ему известно. Поэтому на прослушивание собирались в прокуратуре, в кабинете, специально отведенном для этой цели. Третьим на прослушке всегда был Турецкий.

Грязнов уже не бледнел и не удивлялся. Ошеломляющее открытие относительно Игнатова, который оказался вовлеченным в банду «банковских», отнюдь не поразило его. Тяжелее всего он пережил предательство Гончара, с которым в молодости ловил бандитов. Его веселый прищур даже в самые трудные моменты помнился до сих пор.

— К сожалению, — сказал Меркулов, — мы все еще не собрали достаточных улик для суда. Какой друг? Какие деньги?

— Но сами для себя мы уже можем восстановить картину? — спросил Турецкий.

— Я полагаю, что пять миллионов евро взяли «банковские» под началом Борца. А наводку, безусловно, дал Игнатов. Водителям «Уралов» было велено встать на погрузку у трапов «Ила» и «Боинга». Я выяснил, что к «банковским» они не имеют отношения и согласились «срубить по-быстрому» за большую мзду. И Костя прав: пока мы не взяли те самые пять миллионов, расследование закончить мы не можем. Я думаю, что отставка Игнатова спугнет главаря «банковских». И это то, что надо. Не исключаю, что он в ближайшие дни попытается уйти, забрав весь куш. Безусловно, активизируется Гончар. Но вот должны ли мы препятствовать отъезду Игнатова, мне не ясно.

— Пусть едет, — после некоторого размышления сказал Меркулов. — Эти двое скорее сцепятся. Как только деньги будут найдены, я дам санкцию на арест Игнатова. Раньше нечего и соваться. Можно все испортить. Это тот случай, когда у стен есть уши.

— А кто такой Рыжуха? — как бы самому себе задал вопрос Турецкий. — Помнится, Игнатов говорил о нем, как об особе мужского пола. В убийстве Викулова участвовала «рыжеволосая женщина», в которой свидетельница подозревала переодетого мужчину. Может быть, это он?

Ему никто не ответил, но Турецкий понял, что друзья думают точно так же.

— Ты лучше скажи, как там наш «отпускник», юный гений разведки? — обратился Меркулов к начальнику МУРа, который держал с «отпускником» связь.

— По всей видимости, главарь «банковских» намеревается дать тягу и срочно ищет новых помощников. Он уже предлагал нашему юному другу сопровождать его в какой-то поездке на два дня. Скорее всего, у него есть надежное лежбище. Никому из прежних своих подельников не доверяет, потому что любой из них может быть страхом или деньгами подкуплен тем же Игнатовым. У нашего друга солдатский отпуск заканчивается. Поэтому главарь, если захочет воспользоваться его помощью, будет торопиться. И скорее всего, достигнув лежбища, попытается убрать свидетеля. Так что риск велик. Но без риска, как говорят… не выловишь рыбку из пруда.

Меркулов вдруг шумно вздохнул:

— Честно говоря, сам бы пошел, чтобы не подставлять молодых.

Турецкий не позволил себе усмехнуться, только сощурил глаза.

— Нет, Костя! Теперь это их время. У нас с тобой уже силы не те, быстрота, реакция не та. Я это почувствовал во время стычки с тем «арабским наемником», как я его называю.

— Который хотел заколоть прямо в больнице Марину Викулову?

— Да! — кивнул Турецкий. — Надо сказать, я был в превосходной форме. Не пил несколько дней, курил в меру. А чувствовал, что не успеваю. Что ни задумаю, он уже видит. И опережает меня, опережает. В ударах и нырках.

— Но ты же все-таки одержал верх, — нетерпеливо вставил Меркулов.

— Да! Если бы Викулов не выстрелил, неизвестно, как бы все повернулось. То есть я бы, конечно, его не упустил. А Викулов своим выстрелом все испортил, потому что убил наповал. Долго не тренировался. Но сейчас дело не в этом. То — уже прошлая история. Я хотел этим сказать, что здесь неизмеримо важнее твоя голова. И совесть! И честь!

— А «отпускник», о котором ты волнуешься, хорошо тренирован, — вставил Грязнов. — И главарю банды голыми руками его не взять. Железный парень.

Меркулову такая уверенность не понравилась.

— Что вы заладили? Железный… Сколько таких железных под крестами… в гробах… Должно быть обеспечение операции. Вот об этом сегодня и доложите.

Заместитель генерального прокурора по следствию Меркулов имел чин государственного советника юстиции первого класса, что соответствовало воинскому званию генерал-полковник. И об этом он жестко напоминал друзьям, когда считал нужным.

Допив остывший кофе и аккуратно загасив сигарету, Грязнов поднялся.

— Задание будет выполнено, — произнес он без иронии. — Но позвольте высказать еще одно соображение.

— Валяй! — коротко ответил Меркулов.

— В деле «банковских» мы подошли к последней черте. Как и когда мы перейдем ее, неизвестно. Считаю, что наши соображения относительно Игнатова надо доложить генеральному прокурору, и немедленно. Затем, по согласованию с ним, может быть, и министру внутренних дел. Перехваченные записи достаточно характеризуют генерал-майора Игнатова как одного из организаторов «банковской мафии». Потому что никем иным он быть не мог уже в силу своего служебного положения. Пусть мы не обладаем пока полными данными, но и то, что имеем, свидетельствует против него весьма красноречиво.

— Ты, Саша, тоже так считаешь? — вскинул голову Меркулов.

Турецкий словно ждал этого вопроса и ответил твердым прямым взглядом:

— Да, Костя! Неизвестно, что с нами завтра будет. А эта информация не должна пропасть.

Глава 39 «Тонкий» убийца

Известие об отстранении генерал-майора милиции Игнатова наделало много шума и в стенах МВД, и за его пределами. Еще вчера могущественный властитель, позволявший себе многое из того, что недоступно так называемым простым людям, оказался не у дел. И это сразу переменило к нему отношение окружающих. Его слово сразу потеряло вес, его просьбы ничего не значили. Для него самого это было удивительное состояние, смешное и трагическое одновременно. Смешное потому, что вчерашние сослуживцы, раболепно склонявшиеся в его кабинете, теперь норовили пройти мимо и не поздороваться. Распустили слух, что он рвач, жадина, бабник. Что в его кабинете бывают девочки, и он, наглотавшись «Виагры», буйствует с ними в рабочее время, вместо того чтобы служить государственным интересам.

Он иронически воспринимал эти слухи, особенно в отношении девочек. Про них вспомнили только тогда, когда он был снят. Оказалось, что должность первого заместителя начальника московского милицейского главка значила неизмеримо много и надежно сдерживала злые языки. Теперь его с легкостью упрекали в самых ужасных вещах — грубости, хамстве, рукоприкладстве. Как будто раньше этим болтунам мешали говорить! Вон как боялись. Теперь поразинули рты. А кто в милиции обходился без рукоприкладства? То-то же! Каждый должен знать цену подобным упрекам. Но разраставшиеся, подобно снежному кому, слухи еще не составляли всей беды.

Главная трагедия, которую он начал постепенно осознавать, заключалась в том, что вся эта улетевшая мишура и позолота, а следовательно, и почет оказались для него гораздо важнее денег, ради которых он ими пожертвовал. Потери оказались неизмеримо больше, чем приобретения. Собственно, и главное приобретение, ради которого он все отдал, оказалось весьма призрачным.

Его обижали доходившие до него суждения бывших подчиненных, что на своем генеральском месте он был бездельником и лизоблюдом, продвигавшимся по служебной лестнице исключительно благодаря хитрости и подхалимству. Сам-то он считал, что у него многому можно было поучиться. А левые денежные потоки, которые текли рекой и многократно превышали его генеральское жалованье, были так же естественны и обыкновенны, как смена времен года. Он числил себя в обойме, которой дозволено все. И выпадение из этой обоймы ощутил крайне болезненно.

Два человека, не относившиеся к милицейскому ведомству, особенно панически восприняли потерю Семеном Николаевичем крупного поста: председатель банковской ассоциации Талызин и главарь «банковской мафии» Борцов. Если первый затаился, опасаясь всевозможных последствий, то второй решил немедленно действовать.

Игнатов был не страшен. И Борец еще раз убедился в правильности своих намерений — не делиться с высшими чинами тем, что добыто его потом и кровью. Кровь на этот раз пролилась чужая, но рисковал, как всегда, он сам. Как и в случае с Виткевичем, за что Игнатов заплатил меньше обещанного, сославшись на «тревожную обстановку». Жадность фраера сгубила. Теперь он получит шиш от пяти миллионов. Оставайся Игнатов на своем посту, Борец не посмел бы так поступить — нагло, бесцеремонно. Еще был Гончар со своим мощным муровским аппаратом. Но, во-первых, Гончар — не Игнатов. Сейчас он тоже растерян. Да и не было никогда в нем той силы и возможностей, которыми веяло от Игнатова. Перед коротеньким и плешивым Андреем Алексеевичем Борец никогда не робел, а чувствовал себя как бы на равных. А теперь свысока он ему отказывал в доле. Тем более что Гончар тут играл последнюю скрипку. Наводку давал сам Игнатов. С ним Борец и операцию разрабатывал.

От Гончара можно было избавиться двояким путем — скрыться или расстрелять. Второй вариант мог бы поднять большой кипеж. А он крайне нежелателен, пока не пристроены денежки.

В России не скроешься, а на Украине можно. Другое государство. Другие порядки. Ищи-свищи!

До рассвета Борец ворочался, не мог уснуть. Поднимался, курил. Пил нарзан. Уже перед рассветом выпил стопку водки, проверил, бодрствует ли охранник, и заснул как убитый. Последней его мыслью была та, что в переправе денег на Украину не должен участвовать никто из «банковских». Филя заложен-перезаложен. Все они куплены. И все на учете у Андрея Алексеевича. Охранника Сиплого ему дал лично Гончар. Достаточно иметь хотя бы одну извилину, чтобы понять: каждый шаг в «борцовском подворье» известен заместителю начальника МУРа.

Но и сам хозяин «подворья» не лыком шит. Если понадобится, он найдет другую подставу.

С этой мыслью Борец поднялся с больной головой еще до полудня. Сивого в прихожей сменил Бредун. Тугой, как резина, бывший штангист с коротко стриженным затылком и узким лбом. Этого учил уму-разуму сам Борец. Но много ли надо, чтобы такого переманить. Бабы из него давно веревки вьют. И эта особенность Бредуна очень хорошо известна Андрею Алексеевичу. С помощью любой бабы он заставит Бредуна скакать по крыше голым, выкрашенным желтой краской.

Слегка опохмелившись, Борец почувствовал, что окреп, а мысли оживились. В саду пахло мокрыми розами. Борец уселся на скамеечку понаблюдать за улицей, поразмышлять не торопясь.

Хлопнула соседская калитка, пришел солдатик. Как всегда, под хмельком. На приветствие ответил хмуро, что-то буркнул в ответ для порядка. Зря, что ли, Геннадий Павлович несколько дней подряд к нему в друзья набивался.

— Последние деньки догуливаешь? — крикнул Геннадий Павлович.

В ответ опять какое-то нечленораздельное рычание. Ну что же. Его бабенка подолом крутит. Это переживание можно понять. Отпускной солдатик для бабы — не вечная забава. Вот она о завтрашнем дне и думает. Солдатик с ней спит, а она уже новых ухажеров высматривает. Борец подсылал к ней Филю. И та на первый контакт очень даже отреагировала. Солдатик придрался к Филе, и тот его чуть было не прикончил. Геннадий Павлович не позволил. Такой заводной и подвыпивший солдат очень даже был нужен Борцу для осуществления тайных планов.

— Дима! Иди на лавочке посиди. Покурим! — крикнул он, когда стриженая голова появилась снова над забором.

Солдатик нехотя, забросив полотенце через плечо, протиснулся в калитку. Подойдя, уселся рядом на скамью. Чем только не пахло от него — винищем, табачищем.

— Как на любовном фронте?

Крупная стриженая голова качнулась, косой взгляд скользнул по собеседнику с нешуточной злостью.

— Какой там фронт. Б…ство одно.

— Не оставляет тебя девка? Выпроваживает?

Солдат смял сигарету грубыми пальцами, порвал, выбросил.

— Ей деньги нужны. Все, что накопил, что мать присылала из пенсии, — все ушло.

Геннадий Павлович мельком оглядел собеседника.

— Деньги надо не копить, а зарабатывать.

Хмельная голова солдата, видно, плохо работала. Он чиркнул спичкой, закурил и, не ответив, поднялся и пошел к себе.

«Готов!» — с ленцой подумал про себя Борец.

Стало припекать. Он хотел уйти в дом, но набежавшее облако принесло спасительную прохладу. В середке облако было темноватым, а по краям ослепительно белым, как будто кусочек снега таял в голубой удаляющейся бездне.

Резкий вой милицейской сирены заставил его очнуться. Несколько милицейских машин, внезапно примчавшись, развернулись напротив. Замелькали серые мундиры. Борец напрягся с одной-единственной мыслью: «Как уходить?» И понял, что опоздал. Скорее всего, участок оцеплен со всех сторон. Деньги он успел перепрятать. О втором тайнике знает, пожалуй, один Бредун, который помогал перевозить валюту. Второго помощника Борец прикончил там же: показался ненадежным. Но Бредун сразу признается, если менты накинут ему узду. Загодя Борец организовал третий тайник, никому не известный. Но теперь уже было поздно.

Вой сирены еще продолжался некоторое время. Потом все смолкло. Никто не ломился через забор. Зато калитка в доме напротив непрерывно хлопала. И когда шок прошел, Борец понял, что милиция приехала к хозяину дома напротив. Там жил директор продуктового магазина.

Крики, шум, отчаянный женский вопль уже не относились к Борцу, но он тем не менее внимательно прислушивался и глядел. Вот с крыльца по ступенькам свели хозяина дома, узкоплечего старика в майке, с всклокоченными волосами, подтяжки волочились по ступеням, и у него не было возможности их поправить, потому что два дюжих мента вели его под руки. Перед самой калиткой он споткнулся от увесистых подзатыльников, когда хотел поправить подтяжки. И с жалким видом оглянулся на воющую родню. Вот и все, что осталось от его обеспеченного независимого состояния. Жена на крыльце простирала руки, растерянные домочадцы толпились за ней.

Шум и вой продолжались еще некоторое время. Наконец хозяина увезли. Геннадий Павлович посидел на скамеечке, хотел было подняться, но увидел, как в раскрытую калитку входит еще один посетитель, которого Борец опасался больше всего.

Невзрачный, серенький, с маленькими серыми глазками и оттопыренными ушами он производил самое жалкое впечатление и мог затеряться в любой толпе. Если не знать, что это был самый беспощадный и безжалостный убийца среди «банковских», если слово жалость вообще могло быть к ним применимо в какой-либо степени.

Когда Крепыша послали на ликвидацию Викулова, этого серенького человечка Игнатов дал ему в подкрепление. Именно он и убил генерала двумя выстрелами.

Переодевшись женщиной, нацепив рыжий парик, он уходил вихляющей походкой на любые задания и возвращался, оставаясь неузнанным. За свой парик получил кличку Рыжуха. Никогда полностью он не подчинялся Борцу. Бывший подполковник спецназа, уволенный без выходного пособия и пенсии за излишнюю жестокость и издевательство над собственными солдатами, Рудник Степан Матвеевич тяготел, однако, к органам, сохранял к ним какую-то странную привязанность и был у Игнатова в темных делишках правой рукой.

Жена с ним развелась, дети от него отказались, может быть даже по его настоянию, так как, по наблюдениям Борца, он сохранял с бывшей семьей какую-то тайную связь. Если говорят: чужая душа потемки, то это в самой большой степени относилось к Руднику. Хотя вряд ли у него была душа.

Он подошел и сел на скамеечку без рукопожатия, без приветствия, чему Геннадий Павлович искренне порадовался, потому что руки у Рудника всегда были холодными и липкими.

Ветер шевелил на его макушке редкий серый волос, оттопыренные уши торчали настороженно.

— Как тебе спектакль? — негромко спросил он.

Геннадий Павлович пристально поглядел на отставного подполковника.

— За этим старым хмырем ничего нет, — сказал негромко Рудник. — И его скоро отпустят. Возможные инфаркты или инсульты, а также лишние тумаки здесь не в счет. Ментов прислали Гончар с Игнатовым специально для того, чтобы ты понял, на какой тонкой ниточке держишься. Ради тебя затеяли этот спектакль. Вник?

С пересохшим от страха горлом Борец не сразу нашелся что ответить.

Понял только, что бывший спецназ еще не получил установку на ликвидацию третьего лица в иерархии «банковских». Значит, у него есть еще шанс облапошить двух других. Но спектакль, надо сказать, получился впечатляющим, и Борец еще не вполне оправился от шока.

— Что надо от меня? — хрипло выговорил он.

Серый человечек долго наблюдал за воробушком и, казалось, присел на скамейку только для этого. Потом наконец соизволил ответить, лениво поглядывая на небо:

— Не прятаться, докладывать начальству о своей готовности выполнить любой приказ. И к завтрашнему дню приготовить «лимон».

— Будет! — выдавил Борец севшим вконец голосом.

От сердца отлегло. Значит, Рудник не выстрелит из-под мышки, из-за плеча, с колена, с локтя. Пока с ним денежки, они его не тронут.

— Отдать я могу только Игнатову. Лично. Или Гончару, — немного осмелев, произнес Геннадий Павлович.

Рудник согласно кивнул:

— Они будут.

Поднялся. И все той же неторопливой гуляющей походкой направился к выходу. Взглядом Борец прожег ему спину. Но Рудник этого не почувствовал и даже не оглянулся. Он был умен и тонок и умел просчитывать ситуацию на много ходов вперед. Еще не доложив Игнатову и Гончару о встрече с Борцом, он предчувствовал, что следующий визит будет связан с ликвидацией бывшего вора в законе, третьего главаря «банковских». Так как тот уже исчерпал свой ресурс. Степан Матвеевич не любил смотреть в глаза своей будущей жертве. Хотя он и знал, что за ним закрепилось прозвище «отморозок», но его «тонкая» душа имела свои пределы лицемерия.

Глава 40 Захват

Солдат Дима лежал на койке в узкой комнатке, которую тетка когда-то соорудила специально для него. Теперь тут прибавились две табуретки и шкаф. Для стола места не нашлось.

Тетка сновала из кухни в большую комнату, готовилась пойти в церковь на вечернюю службу. А Дима изображал тяжкое похмелье. Возле кровати на полу стояла початая бутылка водки и стакан. Как же тетка любила своего племяша, если не упрекнула ни разу за всю неделю. И даже радовалась иногда, когда он появлялся и смотрел осмысленным взглядом. И ведь ничего не скажешь, ничем не отблагодаришь.

Осталось два дня отпуска. Можно сказать, что он выполнил свою задачу. И в доме у Борца, и в саду под окнами сидели «жучки», и вся информация шла Грязнову и Турецкому. Для Димы это были такие большие начальники, что он даже боялся о них думать. Турецкому он доверял, а Грязнова больше почитал. По их команде операция «Отпускник» была закончена. Но Дима чувствовал, что Борец топчется вокруг да около и хочет подвигнуть соседа на какое-то дело. Об этом он сказал Турецкому, получил на сей счет через Соню железный инструктаж. А все равно оставалась такая тьма неизвестности, что Диму иногда брала оторопь.

На улице через дорогу опять послышались крики. Но милицейских сирен уже не было. Прибежавшая тетка сказала, что директора магазина Михаила Васильевича отпустили из милиции, но по дороге он умер от инфаркта.

Дима взглянул на тетку осмысленными глазами и ничего не сказал. На крыльце послышались тяжелые шаги, и сердце Димы забилось.

— Племяш твой где? — раздался хриплый голос соседа.

— Лежит, — отозвалась тетка.

Дима прополоскал рот водкой и откинулся на подушке в полном изнеможении.

Резкий стук в дверь заставил его пошевелиться.

— Войдите! — отозвался он.

В проеме возник Борцов.

— Все пьешь?

— А чего делать? До вечера далеко… — буркнул Дима.

— Заработать не хочешь?

— Нет.

— Даже не спросишь сколько?

Дима повернулся на бок.

— Сколько?

— Сто баксов.

— За что?

— Отвезти кое-какой груз. Сперва надо съездить за ним, потом отвезти.

Потянувшись, Дима сел на кровати.

— Я свободен только до девяти. В девять у меня это… свидание.

— До девяти управишься.

— А если не управлюсь?

— Набавлю еще пятьдесят. А куда ты без денег? Кому ты нужен?

— Ладно. Когда ехать?

— Сейчас!

Дима потянулся за бутылкой. Но Геннадий Павлович решительно его остановил:

— Нет! Это потом. Успеется.

Дима пожал плечами и вышел следом. Брякнул с порога, почесываясь:

— Теть Сонь! Если кто спросит, в девять я буду.

— Передам!

«Он не приедет в девять, и нечего передавать», — мысленно произнес Геннадий Павлович.

Тетка с благосклонностью посмотрела на него: серьезный, положительный. Может, делом каким бедного солдатика увлечет? А то эти девки ненасытные совсем собьют его с толку, бедненького. Она таким его и видела — бедненьким и слабеньким — всю жизнь.

Пока они шли по улице, из гаража серой тенью выскользнула «тойота». За рулем был тот самый парень, с которым Дима чуть не подрался на дискотеке. Тот будто бы приревновал Диму к какой-то девице. Но так как ничего не случилось, Дима понял — проверяют.

— Ты машину водишь? — спросил Геннадий Павлович, обернувшись с переднего сиденья.

Дима приткнулся в углу позади.

— Прав нету, а водить могу, — сказал он. — В полку там разные машины. А внутри части прав не требуют.

Быстро поняв, что подробности не интересуют Геннадия Павловича, он умолк.

«Тойота» выбралась на Кольцевую дорогу и помчалась к юго-западу. Повернула на Волоколамку. Дима, прищуриваясь и как будто засыпая, смотрел на дорогу.

«Ничего на свете не бывает идеального», — говорил себе Дима, настраиваясь на деловой лад. По идее, их уже должны были вести и докладывать Грязнову или, по крайней мере, Турецкому. Но ничего похожего Дима не наблюдал. Ни одна машина дважды не появлялась с начала их движения. Значит, произошел какой-то сбой.

Перед отправкой на задание ему показали, как могут быть упакованы европейские деньги. Но ничего похожего Диме заметить не удалось. Конечно, появление долговязого Фили оказалось неожиданным. «Уравнение с двумя неизвестными», как сказал бы Грязнов. Но к сюрпризам надо привыкать. Похоже, Соню ему сегодня не видать. А за несколько дней они привыкли друг к другу.

Центральную улицу Красногорска Дима помнил хорошо. Но так как Филя закрутил, добираясь до окраины города, сориентироваться было трудно. И Дима решил положиться на волю случая, чтобы не попасть впросак.

Борец в это время думал, как ему наверняка завербовать солдатика. Потому что какое-то время помощник ему был нужен, а с Филей следовало кончать. Неизвестно какая игрушка спрятана у него в рукаве и как он может связаться с Игнатовым. А в том, что менты давно перевербовали верного Филю, Борец почти не сомневался. Косвенные свидетельства были.

Если бы он не взял с собой Филю, тот бы сразу сообщил о бегстве Борца.

Как ни странно, ему совсем не было жаль этого заматеревшего громилу, хотя ни разу кошка не пробегала между ними. Так или иначе, в последнее время Филя явно отдалялся и прежней веры уже не было.

«Хватит ему! — думал Борец, взглядывая иногда исподлобья на верного и давнего помощника, который переметнулся к ментам. — Ишь волчина вырос, хватит ему гулять-пировать, девок портить».

Шутки шутками, а он завидовал дурной Филькиной удали и потому с особенной безжалостностью смотрел на его затылок.

— Подъезжай вон к тому крайнему дому, — сказал он Филе. — И поставь машину за углом.

Вслед за Борцом и Филей Дима вошел в квартиру на первом этаже. За окном виднелась серая «тойота», на которой они приехали.

В большой комнате стоял высокий, в рост человека, железный сейф. Борец достал ключи, повернул ручку и вынул пакет с валютой. Точно такой показывал Диме Турецкий перед началом операции. Значит, деньги были здесь.

«Скоро Борец начнет нас убивать, — подумал Дима, наблюдая за неторопливыми движениями Геннадия Павловича. — Но не сразу. Ведь зачем-то мы ему нужны. Иначе бы он не привез…»

В этот момент страшный удар обрушился на него. Дима рухнул, но перевернулся, чтобы не повредить голову, и в следующий миг разглядел у Фили пистолет, направленный в сторону Геннадия Павловича. Грохнул выстрел, но чуть раньше Дима успел дотянуться ногой и толкнуть Филю. В следующий миг, продолжая движение, он свалил Филю отработанным приемом. Чемпион по карате оказался ловчее здоровенного, но необученного рукопашным хитростям Фили. Вырвал пистолет и ударил по вихрастой голове, чтобы слегка оглушить.

Геннадий Павлович держался на ногах, но был ранен. Тому, что в комнату ворвались люди и среди них Грязнов, Дима не удивился. Вместе с начальником МУРа вбежал следователь Турецкий, который выхватил у него из рук горячий пистолет, провел дымным стволом по губам Борца. Того уже скрутили.

— Кто убил Викулова?

Борец с искаженной физиономией молчал.

— Не ты же рыжей бабой переодевался? Зачем тебе чужой грех на себя брать? Говори! Ну? Сотрудник милиции?

— Бывший…

— Кто?

— Подполковник.

— Фамилию спрашиваю!

— Ру-Рудник…

Турецкий усталым движением передал пистолет молодому парнишке в штатском и отошел от Борца.

— Он уже в воздухе. Вместе с Игнатовым, — сказал парнишка в штатском.

— Ничего, достанем!

Протерев лоб платком, Грязнов закурил.

Глава 41 Прощание

Андрей Алексеевич всегда чуял, когда Алена ему изменяла, хотя ничего не знал наверняка. Но ревность сжигала его душу, когда Алена становилась мягкой, задумчивой, нежной. На близость в такие минуты она никогда не шла, но проявляла заботу о нем и полное равнодушие к домашним делам. Зато в промежутках между изменами, которые Гончар только предполагал, она была колючей, нетерпимой, встревала во все хозяйственные тонкости. И, как ни странно, в такие минуты Гончар чувствовал себя спокойнее.

Эта молодая женщина делала с ним, что хотела, а он безропотно подчинялся и не мог ей ни в чем отказать.

На работе неистовствовал, стараясь утвердиться, с подчиненных снимал стружку. Человеческую жизнь и судьбу не ставил ни в грош. Во время допросов частенько пускал в ход кулаки, за что получил у арестантов прозвище Лютый. А дома был тише воды, ниже травы и старался уловить любое желание своей ненаглядной.

Алена потребовала для дачи дорогущий гарнитур, и Андрей Алексеевич дал команду разыскать и доставить. Деньги для него не имели значения. Важно было, чтобы жена осталась довольна. Слыша, как она распоряжается на участке и командует рабочими, Андрей Алексеевич приходил постепенно в благодушное настроение.

По приказу Игнатова он показал горбоносому Борцу, кто хозяин в этом мире. И завтра должен был получить свой законный миллион. Конечно, можно было не шевелиться еще долго. Но у Игнатова возникли подозрения по поводу Борца.

А нюх у него был изумительный, как и внутреннее зрение, — на метр под землей видел. «Они» еще попросят его вернуться обратно. Таких ухватистых спецов на все министерство — раз-два и обчелся.

К числу ухватистых Андрей Алексеевич относил и себя. Даром, что ли, его не только арестанты, но уже и сослуживцы называют Лютым. Сам себя он назвал бы Отважным. Сколько бандитских разборок он пресекал, скольких преследовал! При этом почему-то количество бандитов не только не уменьшалось, а, наоборот, росло. Но он работал с упоением, не слишком отдавая себе в этом отчет.

Когда же начался передел, когда вдруг он с внезапным бессилием увидел, что мимо скользят несметные богатства, не задевая и не одаривая его, на Андрея Алексеевича напал столбняк. Он оцепенел, потом начал злиться. И стал хапать подвернувшуюся деньгу сперва пугливо и осторожно, потом нагло, ухватисто, со все большим и большим остервенением. А потом уже не мог в себе узнать того озорного паренька, который со слезами на глазах слушал гимн на выпуске из училища.

С грохотом въехавшая на участок машина свалила доски. Андрей Алексеевич вновь увидел молодую жену, хозяйку этого разросшегося бунгало.

Поднявшись на террасу, Алена прошла в дом быстрым энергичным шагом. Полосатая трикотажная юбка распахнулась до середины обнаженного бедра.

Затем в комнате послышался крик. Раздраженная Алена появилась в дверном проеме и выпихнула ногой низкий столик на колесиках, который еще недавно так ей нравился. Сейчас одно колесо у него было сломано и болталось на каком-то гвозде.

— Вот она, твоя мебель! Месяц не прослужила. Сколько раз говорю, не покупай ничего без меня!

Пока Гончар соображал, столик, катившийся от сильного толчка, перевернулся. Одна деталь привлекла внимание Алены и его самого.

— Это что? — вскричала жена.

Под крышкой, в центре столика была приклеена какая-то пластмассовая деталь. Гончар сковырнул ножом клейкую ленту. Под ней оказался маленький обыкновенный «жучок».

Гончар был ошеломлен, поняв, что его разговоры прослушивались, по крайней мере, неделю. Столик был куплен недавно. Значит, были зафиксированы визит Игнатова и его рассуждения насчет украденной европейской валюты? Его указания Борцу и Руднику тоже перестали быть тайной?

По мере того как эти соображения приходили на ум, Андрей Алексеевич делался белым как мел. Даже Алена испугалась.

— Давай простимся, — просто сказал он.

— Да что случилось?

Не в силах что-либо вымолвить, он показал ей «жучок».

Она не поняла. И Андрей Алексеевич не стал объяснять. Но когда, на ночь глядя, к дому подъехала милицейская «Волга» и из нее вышел Грязнов в сопровождении двух человек, Гончару не надо было объяснять, зачем тот пожаловал. Андрей Алексеевич сделал два шага по террасе и без сил упал в кресло.

Глава 42 «Быстрый финиш»

«Ил-62» мягко приземлился и затрясся на бетонных плитах взлетной полосы, постепенно смиряя свой бег и успокаиваясь. Огни на табло, запрещающие курить и передвигаться по салону, погасли. Невидимая бортпроводница по селекторной связи поздравила всех с окончанием рейса, и пассажиры потянулись к выходу.

Одна стюардесса была красавицей, цветущей, рослой. Ее напарница, напротив, маленькая, неказистая, бледная. «Кто же нас поздравлял с окончанием рейса? Красивая или неказистая?» — думал Игнатов, чтобы занять свои мозги, пока бестолковая очередь, дергаясь и замирая, совершала свое движение к открытому самолетному люку.

Наконец вышли последние пассажиры. Из прохладного салона, еще насыщенного студеным воздухом из кондиционера, они шагнули в сияющую светом и раскаленную солнцем печь. Каждый пассажир, слегка ошарашенный, останавливался на выходе, чтобы перевести дыхание и привыкнуть. Игнатов оглянулся на пустой салон. Проводницы-красавицы не было. Он подумал, что при его прежних возможностях ничего не стоило разыскать ее в Москве. Но какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что в Москву он больше не вернется. А если приедет, то на очень короткий срок для завершения визовых и валютных дел. Нужен был новый качественный скачок, выход на зарубежный игорный бизнес, а еще лучше — наркобизнес. Чтобы основать и закрепить в России собственную олигархическую династию, нужны были деньги, много денег. Чтобы потомки наращивали финансовую мощь клана и добрым словом вспоминали его основателя.

В Праге у него была назначена встреча с одним из магнатов подпольного бизнеса, оговорено время и место беседы. Номера заказаны в той же фешенебельной гостинице, где жил магнат. Рудника, как личного телохранителя, Игнатов оставил при себе.

Маленький серый человечек семенил рядом, и свысока Игнатов посматривал иногда на его лысеющую макушку. «Вот ведь, вместе начинали, — подумал вдруг Игнатов. — И он мог стать уже генералом, если бы не характер. Вернее, если бы не случайность, обнаружившая излишества в характере. Собственного сотрудника, капитана, он приковал наручниками к батарее и пытал раскаленным паяльником, как самый заправский палач. Капитан тот утаил большую часть взятки. Казалось бы, ничего особенного. Но были и другие случаи. В конце концов все всплыло. Какие разные судьбы, разные жизни. Интересно, задумывается ли он об этом?»

Рудник казался оживленным и явно радовался тому, что Игнатов взял его с собой в Чехию.

— Хоть и говорят: курица — не птица, Болгария не заграница, а как ни верти, и Болгария заграница, и Чехия, — сказал он Игнатову, когда они шли от самолета к зданию пражского аэропорта. — Другая публика, другой менталитет. Европа!

Игнатов ничего не ответил, обдумывая предстоящие визиты и саму неожиданно свалившуюся возможность побывать в Праге. Ему давно казалось, что какая-то сила его ведет. Без этой силы он так и остался бы, как Гончар, в полковничьем звании. Или того хуже, как Рудник. Тот ведь тоже рассчитывал на многое. Но, не получая этого «многого», неистовствовал и рвал постромки.

А он, Игнатов, оказался избранником. Теперь, набравшись мудрости и жизненного опыта, он понимал, что удачные ситуации складывались для него не сами по себе, а были словно кем-то организованы. Какой-то силой, благосклонной к нему. Теперь эта сила привела его в Прагу, подготовила встречу с одним из теневых, но могущественных людей Запада. Которому он, Игнатов, оказался нужен. И эта его постоянная востребованность означала богатство и власть. Не исключалось, что его опять вернут в Москву, но уже на новую должность, начальника Главного управления внутренних дел Москвы или даже выше. Все зависит от того, в какой мере он будет востребован той самой силой.

Как и ожидалось, Игнатов был встречен в аэропорту, когда проходил таможенный досмотр. Препровожден в шикарный номер пятизвездочной гостиницы. Рудник был ошеломлен и, казалось, ходил как потерянный. Игнатов заставил его встряхнуться.

Вечером в ресторане его познакомили с тем прибывшим из Португалии могущественным боссом, с которым через день была назначена беседа. Им оказался высокий худощавый джентльмен с холодным взглядом. Раздвинув квадратную челюсть, он посетовал насчет жаркой погоды. Игнатов ответил ему поговоркой относительно того, что все времена года хороши.

Когда Игнатов вернулся в гостиницу, полный сознания возросшей собственной значимости и достоинства, Рудник сообщил ему, что кто-то звонил из ведомства Гончара. Но было так плохо слышно, что он, Рудник, попросил перезвонить. Однако нового звонка не последовало. Игнатов с раздражением подумал, что Гончар подлаживается к нему, надеясь получить равную долю. Но этому коротконогому полковнику следует указать место, выше которого он никогда не поднимется. Даже если ему, Игнатову, суждено будет стать министром, он первым делом снимет Грязнова с должности начальника МУРа. Но никогда не продвинет на это место его зама — Гончара. Просто потому, что Гончар знает слишком много о его слабостях и пристрастиях. И числит себя почти что равным. А это не нравилось еще никому из небожителей.

Ночью телефон трещал опять, но Игнатов, выпив в посольстве изрядное количество коньяка и добавив еще у себя в номере с Рудником, не хотел никак реагировать. Телохранителю тоже было приказано не отзываться на звонки. А он бы и не смог, если бы даже хотел. И начальник, и подчиненный расслабились по полной программе.

Это был редчайший случай, который Игнатов позволил себе, потому что все складывалось слишком хорошо.

— Я всех могу раздавить! — говорил он Руднику, покачивая над бутылками тяжелым кулаком. И Рудник, что очень нравилось Игнатову, согласно кивал.

Утром в условленный час по условленному номеру Игнатов позвонил, чтобы подтвердить время встречи с теневым магнатом. К его удивлению, телефон молчал. А он знал по собственному опыту, что в таких делах и на таком уровне небрежность не допускается.

Он вызвал Рудника и велел в точности передать вчерашний разговор с Москвой.

Путаясь с похмелья и ссылаясь на плохую слышимость, телохранитель пытался пересказать отдельные фразы пустячного, как ему казалось, разговора.

— Сначала был женский голос. Потом мужской. Какую-то ерунду городили. Повторяю, что плохо было слышно. Единственную фразу помню более-менее, что «черную икру не надо привозить». Чушь какая-то…

Игнатов как-то сильно переменился в лице и попросил повторить фразу. Рудник это сделал. Генерал долгое время оставался неподвижен. Это был условный сигнал бедствия. Все встало на свои места, а главное — прокол с теневым магнатом. «Они» узнали об этом раньше.

У Игнатова были свои источники. Но обратная связь действовала только в полдень, не более пяти минут. Оставалось терпеливо ждать. Рудник, почуявший неладное, затих.

— Если у нас еще не отобрали машину, — негромко сказал Игнатов, — приготовь ее. И все, что надо для дальнего путешествия. Дальнего и опасного.

Рудник склонил голову, чтобы не тратить слов. Оружием он запасся в первый же день приезда. После его ухода, дождавшись условленного времени, Игнатов позвонил в Москву. Тайный канал связи еще действовал. Ему было доложено о захвате раненого Борца, изъятии европейской валюты и аресте Гончара. Грязнов отбыл в Прагу два часа назад.

Костистый лоб генерала так напрягся, что кожа вот-вот должна была лопнуть. С минуты на минуту ожидалось приземление самолета с муровцами, чтобы его, Игнатова, взять. Грязнов, конечно, никому не уступит подобной чести.

Отключившись от связи, Игнатов уставился в одну точку. Все, что надо, ему сообщили, вопреки всяческому противодействию. Железная система, налаженная им, продолжала действовать, хотя главные части начали отваливаться. Мелькнула мысль, что, если бы он не польстился на те пять миллионов евро, может быть, ничего и не произошло бы? И он заработал бы еще больше денег, в конце концов, другими способами. Но, как говорили древние: «Даже боги не могут сделать, чтобы бывшее стало не бывшим».

Мысль генерала продолжала напряженно работать.

Если начальник МУРа уже летит с целью ареста, значит, это согласовано по линии Министерств иностранных дел двух государств. И не исключено, что чешская охрана уже «пасет» гостей из России.

И все же надо прорываться. На Западе нет пока надежных привязок. Зато они есть на Украине. Там родня, там друзья и подельники. Он, конечно, свалится как снег на голову, но они быстро разберутся.

Через несколько минут к парадному входу в пятизвездочный отель спустился гражданин, лишь внешне напоминавший вполне добропорядочного человека. Внутри него все выгорело до черноты, и он был как головешка, облаченная в цивильный костюм. Под белой кожей на лице таилась чернота. Глаза из-под прикрытых век горели неистребимым огнем, словно головешка еще догорала и заряжала этого оглушенного зомби необходимой энергией для движения.

Чем хорош был Рудник — так это своей сообразительностью. Все понял из нескольких слов. И так же, как Игнатов, догадался, что спасение на волоске. Завел мотор, включил скорость, вывел сверкающий лимузин на главную улицу и плавно влился в мчащийся поток бунтующих, покладистых, норовистых автомобилей.

На выезде из Праги Игнатов заметил белый «фольксваген», который упрямо следовал за ними от городского центра. Может быть, он прицепился раньше, но Игнатов приметил его возле здания телеграфа. Рудник тоже все время поглядывал в боковое зеркальце. Значит, обратил внимание.

— Да? — спросил Игнатов.

Рудник кивнул.

После Праги уже не одна, а три машины следовали за ними. Пролетел вертолет. Оба преследуемых понимали, что это означает, но Рудник не снизил скорость, а даже прибавил газа. С будничным видом достал автомат, точно приготовился съесть шоколадку.

— Лучше будет, если вы возьмете руль, — вполголоса обратился он к генералу, будто их могли услышать. — А мне придется стрелять.

— На ходу? — изумился Игнатов.

— Держите руль. Так! Я опрокинусь назад, а вы занимайте мое место.

Игнатов едва удержал руль, когда Рудник, опрокинувшись резко, как цирковой артист, прыгнул на заднее сиденье. Игнатов пристроился за рулем. Машина несколько раз дернулась, но сохранила скорость.

Однако преследователи приблизились.

Когда мчащиеся автомобили оказались на пустынном участке шоссе, сзади раздались одиночные выстрелы. Преследователи проявляли нетерпение.

Выбив заднее стекло, Рудник ответил им автоматной очередью. Белый «фольксваген», начавший эту гонку, завилял, накренился и слетел с полотна дороги.

Скорее всего, там не осталось живых. Приподнятые брови стрелявшего выразили удовлетворение. Теперь их преследовали только двое. Вернее, две машины. А сколько там народу набито, можно было только догадываться.

Игнатов вполне сносно справлялся с автомобилем, и Рудник приготовился к новой атаке. Когда машину подбросило и загорелся бак, Рудник все же подобрался к разбитому окну и выпустил очередь.

Из преследующих машин тоже стреляли профессионалы. Через минуту, с простреленным плечом, изуродованным окровавленным лицом, Рудник, уже ничего не видя, продолжал стрельбу. Потому что ничего другого в жизни ему уже не оставалось.

Когда Игнатов был ранен, машина влетела в бетонный пролет моста, прочертила бортом по бетону и, высыпав на дорогу целый сноп искр, наконец остановилась. Окровавленные тела преступников вытащили из машины подбежавшие полицейские.

Через несколько секунд уже пустая машина взорвалась.

Лежавший на обочине Игнатов, как и ожидал, увидел над собой каменное лицо Грязнова. Но тело и речь ему уже не повиновались. Однако слух не повредился, и он слышал.

— Быстрый финиш! — сказал Грязнов. — Этот подонок умер. — Носком ботинка он шевельнул лежавшего на обочине Рудника: — Жаль, легкая смерть. Наверное, он ее и искал. А тебя мы вылечим, — обратился он к Игнатову. — Будем судить и заставим ответить за все смерти, в которых ты виновен. Больно, говоришь? Другим тоже было больно. Тем, кто погибал по твоей милости. Даже еще больнее…

Рудника быстро увезли на одной из машин, запрятав в специальный целлофановый мешок. А с Игнатовым долго возились в ожидании «скорой помощи».

Наконец она показалась, суля исцеление страдающим и болящим. И пока «скорая» не остановилась, лежавшему Игнатову казалось, что на ее белой крыше прочно утвердился тускнеющий солнечный диск.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Расчет пулей

Глава 1 Помолвка

Глава 2 Прямой телеэфир

Глава 3 Заговор

Глава 4 Странные проводы

Глава 5 Цепь загадочных убийств

Глава 6 Дачка на Пахре

Глава 7 Найти след!

Глава 8 Бегство

Глава 9 Поединок

Глава 10 Выводы эксперта

Глава 11 Юбилей

Глава 12 Последний шанс

Глава 13 По трупам — как по шпалам

Глава 14 Ищите женщину

Глава 15 Марина

Глава 16 Беглец

Глава 17 Южный магнат

Глава 18 Сражение в роще

Глава 19 Звено из цепочки

Глава 20 В отчем доме

Глава 21 Выстрелы в ночи

Глава 22 Подозрительное совпадение

Глава 23 Маленькая хозяйка большого дома

Глава 24 «Щипачи», «кроты» и прочие

Глава 25 Старые счеты

Глава 26 Киллеры и жертвы

Глава 27 След найден!

Глава 28 «Боинг» готовится к взлету

Глава 29 Неожиданный визит

Глава 30 Бандиты сговариваются

Глава 31 Нападение

Глава 32 Первый свидетель

Глава 33 По следу

Глава 34 В сетях мафии

Глава 35 Разоблачение

Глава 36 Аэропорт

Глава 37 Подельники

Глава 38 У последней черты

Глава 39 «Тонкий» убийца

Глава 40 Захват

Глава 41 Прощание

Глава 42 «Быстрый финиш»