Фридрих Незнанский

Героиновая пропасть

Глава первая ПЕРЕПОЛОХ В МИНИСТЕРСТВЕ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

Взрыв прогремел без четверти восемь. Это зафиксировано точно. Рвануло так, что в подъезде повышибало все стекла и сорвало двери с петель, а от дорогой иномарки представительского класса остался лишь раскуроченный и чадящий черный остов…

Каким-то образом сообщение о взрыве на Кутузовском проспекте успело прозвучать в утренней телевизионной сводке новостей. Но Турецкий телевизор не смотрел и ничего не знал об этом.

В настоящий момент его раздражала единственная мысль — о том, что кто-то с утра пораньше уже пытался прорваться к нему. Назойливые трели телефонного аппарата он отчетливо слышал сквозь запертую дверь своего рабочего кабинета.

Войдя к себе и с неприязнью взглянув на надрывающийся телефон, Турецкий наконец соизволил поднять трубку.

— Саня, срочно зайди!

Утро начиналось до банальности обычно и скучно.

— Мне прекратить беседу с человеком, которого я вызвал специально? Может, мне к черту его послать? — Турецкий накачивал себя, не скрывая раздражения.

Никого перед ним не было, но — человек должен был вот-вот подойти. И не так, чтобы кто-то важный. Обычный свидетель, один из многих. Суть в другом. Вчера Александр Борисович навестил Славку Грязнова, вернулся поздно, точнее, слишком рано, под утро, за что получил грозный втык от Ирины Генриховны и отправлен в «эмиграцию», то бишь на короткий кухонный диванчик, с которого полностью свисают ноги, отчего сон бывает обычно несвежим и прерывистым. И вот теперь именно эти частности складывались в картину общего неприятия жизни в целом, а также в отдельных ее противных аспектах. Но Меркулов был непрошибаем.

— Можешь и в самом деле послать его к черту, — спокойно заметил Константин Дмитриевич. — Если он и в самом деле находится сейчас в твоем кабинете. И вообще всех можешь послать. Чтобы затем немедленно явиться ко мне.

Короткие гудки…

Чего это он? Такое вот «срочно зайди» могло означать только одно: очередное чепе. Кого-то убили. Замочили. Шлепнули. Рванули. И не просто «кого-то», а о-го-го кого! В иных ситуациях срочности не наблюдалось бы.

— Тут появится Перехвалин, — сказал Турецкий, выходя, секретарше, — пусть сидит и ждет. Хоть до посинения. Я у Меркулова.

Интересно, кого же? Так думал Турецкий, проходя кривыми коридорами, минуя лестницы и поднимаясь на «хозяйский» этаж, где размещались кабинеты генерального прокурора и некоторых его замов.

Утром жена, естественно, не разговаривала, ибо никак не желала понять, что посиделки со Славкой — это не сплошные пьянки или, не дай бог, какие-нибудь «баб-кроллы», а продолжение все той же проклятой работы, только вынесенной за служебные стены. Известно же, о чем рассуждают мужики! На работе — о бабах, а с бабами исключительно о работе! Ира это знает же, а все равно не верит! Поэтому и не включил по утренней привычке телевизор и свежих новостей так и не увидел. А ведь наверняка что-нибудь и случилось. И теперь в кабинете у Кости с утра пораньше сидит какой-нибудь высокопоставленный хмырь и нудит, что дело это чрезвычайное, что оно на личном контроле… и так далее. Все давно и хорошо известно. «А ты, Саня, отложи дела, к которым ты позже вернешься, и займись-ка… поезжай-ка… допроси-ка!»

Вчерашняя усталость накладывалась на мерзкое настроение, и коктейль из этого получался — лучше не надо! Коктейль «Молотов»! Так может рвануть и обжечь, что мало не покажется.

Меркулов находился в своем кабинете в гордом одиночестве. И это была первая странность. Вторая заключалась в последовавшем вопросе:

— Башка болит, что ли? Только не ври, мне уже звонил Грязнов.

— Есть маленько, — сознался Турецкий, садясь.

— Могу на выбор — ношпа, баралгин, пенталгин… Нет, рюмки не дам, — покачал головой Меркулов. — Запах будет, а тебе ехать. Позже, Саня. А ты телевизор, конечно, не смотрел, газеты не читал.

— Не-а, — поморщился Турецкий. — Ладно, давай две таблетки этих, зелененьких, как они?

— Темпалгин, на, — Меркулов достал из ящика письменного стола облатку и протянул Александру. — Вон, боржомчик возьми, — показал на стол в углу кабинета. — Валяй лечись и слушай, а я пока буду рассказывать…

Обычно заместитель министра иностранных дел Егор Андреевич Каманин садился в машину ровно без четверти восемь, чтобы ехать на службу в Министерство иностранных дел на Смоленскую площадь. Об этой его пунктуальности знал водитель представительской «ауди», который возил заместителя министра, знала и консьержка в доме на Кутузовском проспекте, в котором уже бoлее десятка лет проживал Каманин, жена его знала, поскольку за все годы Егор Андреевич ни разу не нарушил своего правила, разве что в исключительных случаях, которые можно было пересчитать по пальцам. И это едва не сыграло с ним злую шутку.

Сегодняшнее утро не предвещало никакой грозы. Ни в прямом, ни в переносном смысле. И Егор Андреевич был готов, как обычно, к выходу из дому. Охранников он не имел, справедливо полагая, что уж если кому-либо и придет в голову устроить на него покушение, так никакая охрана не спасет. Поэтому всякий раз весьма сомнительную роль бодигарда выполнял при заместителе министра его шофер — щупловатый на вид, но достаточно грамотный и в этом деле Володя, прошедший в свое время Афган. А почему сомнительную? Да потому, что не верил во все эти глупости Каманин. И у него были к тому все основания, о которых он, правда, предпочитал не распространяться. Знал — и того достаточно.

Итак, он уже стоял в прихожей своей огромной пятикомнатной квартиры шикарного дома сталинской архитектуры, не сомневаясь, что Володя уже у подъезда. Оставалась малая деталь, привычная, как и постоянная Володина готовность выполнить любой приказ шефа. Шофер должен был сделать по телефону два условных звонка. Ничего говорить не требовалось: в Володиной трубке два длинных гудка, после чего отбой. Здесь, в квартире — два звонка.

Но время шло, а звонков не было. Каманин стал беспокоиться. Он подошел к балконной двери, открыл ее и выглянул во двор: «ауди» стояла там, где ей и положено. А телефон не звонил.

Каманин не то чтобы забеспокоился, нет, он подумал, что телефон просто отчего-то не срабатывает. Взял ближайшую трубку и поднес к уху. В ней раздавались короткие гудки. Черт возьми! Это значило, что кто-то где-то в одной из комнат не положил на место телефонную трубку! Кто?! Он же просил именно в это короткое время никому не трогать телефон, подождать! Неужели эта мелочь так трудна?

И Каманин, сдерживая нарастающий гнев, пошел по всем комнатам, проверяя трубки. И всюду звучали короткие гудки. Это уже напоминало какую-то дьявольщину. И вот наконец нашлась она, проклятая! Ну конечно! А что еще и можно было бы предположить? Внучка зачем-то именно в полутемной прихожей брала трубку, а опустила неправильно, под рычаг попал телефонный провод. Вроде и лежит на месте, а соединения нет.

Егор Андреевич расхотел ругаться — внучку он любил. А кроме нее и бабушки, то есть супруги Каманина, в этот час в квартире никого не было. Ясное дело, нет тут никакой диверсии. И он положил трубку правильно, проверил: появился длинный гудок. Ну вот, гудок, сейчас позвонит Володя и можно будет спускаться во двор. Но Володя не звонил.

Каманин с новой уже волной раздражения взглянул на часы — было без четверти восемь, и в настоящий момент он должен был войти в машину, кивнуть шоферу и сказать свое обычное: «Все в порядке? Тогда поехали».

Но звонка все не было, и Каманин почему-то решил не дожидаться и выходить к лифту. Он уже обернулся, чтобы крикнуть жене:

— Взгляни на балкон! И если этот олух увидит тебя, покажи, что я уже пошел!

И в этот момент громыхнуло с такой силой, что оконные стекла со стороны двора зазвенели, словно от взрывной волны разорвавшейся где-то поблизости бомбы.

Каманин и сообразить не успел, как сам оказался у балконной двери, перевесился через высокие перила и увидел…

Нет, такое и во сне увидеть страшно! Прямо под ним огромным факелом, извергающим пламя и черные клубы дыма, пылала его машина.

Вмиг забыв обо всякой опасности и отшвырнув в сторону свой неразлучный старый кожаный портфель с давней серебряной монограммой, Егор Андреевич бегом ринулся вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, которой ползал в этом доме тоже по старинке — степенно и со скрипом. Шесть этажей пролетели вмиг, Каманин даже и сам успел, правда, как-то отстраненно, подумать о собственной почти юношеской прыти, и это несмотря на его полувековой с хвостиком возраст.

Стеклянный подъезд первого этажа был разворочен так, будто в него и в самом деле угодил артиллерийский снаряд. Валялась copванная с петель железная входная дверь. Покорежена вторая дверь в холл подъезда. Под ногами хрустело битое стекло. А весь подъезд заполнял вонючий, удушливый дым с улицы от горевшего автомобиля. На полу ничком лежал водитель Володя, затылок его был в крови, темная лужица была и на полу, возле его лица. Рядом, тормоша лежащего за плечо, на коленях стояла консьержка и в голос причитала:

— Уби-или-и! Ох, уби-или-и-и!..

Наверху хлопали двери, и в холл сбегали жильцы дома, в основном, народ пожилой и перепуганный до смерти. Ничего подобного, сколько помнили себя, в этом доме не случалось, а ведь живут, поди, третий, если не больше, десяток лет! Ну и сразу предположения: кто да за что? Телевизор, слава богу, нынче все смотрят, да и газетки почитывают, знают, чем богата столичная жизнь…

Каманин резко отстранил консьержку от лежащего на полу своего шофера, сам опустился на колени, осторожно приподнял голову Володи, тот застонал. Жив!

— Давай звони в «Скорую»! — приказал Каманин женщине. — Ну, кому говорю! И милицию срочно вызывай!

Та будто очнулась от тяжкого бреда. Вскочила и кинулась в свой закуток, хрустя битым стеклом. Ее окно тоже было напрочь вынесено. Но телефонный аппарат странным образом уцелел. Однако шок у консьержки, видимо, еще не прошел. Она обернулась, посмотрела на Каманина совершенно бессмысленными глазами и растерянно спросила:

— Звонить-то кому-у?..

Народ с этажей прибывал. Каманин увидел и своего соседа, бывшего мидовца, а ныне заслуженного пенсионера. Махнул ему призывно рукой, а когда тот опасливо приблизился, быстро сказал:

— Помоги, Петрович, подержи парню голову, чтобы не на стекло. А я «Скорую» вызову! С этой нашей курицей, мать ее, только народ хоронить! — и снова выругался от собственной же несдержанности.

Через несколько секунд он уже объяснял дежурному по ноль два, что произошло в доме. И требовал, чтобы немедленно прислали «Скорую»: тут человек погибает, каждая минута дорога.

Но дежурный, узнав адрес, переключил на ближайшее отделение милиции, а новый дежурный стал сперва выяснять, кто звонит и по какой надобности. Ну тут уж Каманин вовсе сорвался с узды.

— Заместитель министра иностранных дел России говорит, твою мать! — просто заорал уже в трубку Каманин. — Немедленно сюда! И «Скорую», чтобы вам всем! Бошки поотрываю, мерзавцы! — Его несло, и он, понимая, что это нервы не выдерживают, что потом стыдно будет, извиняться придется, тем не менее никак не мог остановиться. И орал в трубку до тех пор, пока не услышал лающие звуки приближающейся милицейской сирены.

Но первыми, к их чести, все же прибыли медики. Двое крепких ребят в зеленых халатах живо отстранили посторонних от лежащего водителя, ловко уложили его на носилки и бегом потащили к выходу. В спецавтомобиле их уже ожидала докторша в таком же зеленом халате, которая немедленно занялась Володей. Сделала ему укол и приказала закрыть дверь и не мешать работать.

И вот тут подъехала милиция.

— Кто вызывал? — грозно спросил вышедший из «жигуленка» майор милиции.

— Я, — сердито обернулся к нему Каманин. — Вот мои документы.

Майор резко взял в руки красную ксиву, раскрыл ее, но через миг почтительно возвратил хозяину.

— Прошу прощения, Егор Андреевич, — он даже козырнул от усердия. — Кто пострадавший, не подскажете?

— Мой шофер, — устало сказал Каманин, — Владимир Сергеевич Pожков… А это, — он показал на окутанный клубами дыма развороченный остов машины, — моя бывшая «ауди». Как он уцелел, просто представить себе не могу!..

И вдруг Егор Андреевич подумал, что это ведь очень странно: Володя должен был находиться в машине, когда прогремел взрыв. Он обязан был в этот момент звонить наверх по телефону. Но он не звонил! Телефон же был странным образом отключен — провод на рычаге. И вдруг вовсе не Катькина в том вина? Тогда чья же? И почему взрыв? Кому это все было нужно? И каким образом, наконец, оказался в подъезде, а не в автомобиле Володя Рожков? Черт возьми, голова кругом! Нет, этим ребятишкам из милиции тут, конечно, не разобраться. А беседовать с ними, на что явно настроился этот комодообразный майор, Каманин совсем не собирался. Хотя и понимал, что это необходимо по закону. И он решил положить конец всей этой самодеятельности.

— Значит, так, молодой человек… Как вас? — обратился он к майору.

— Майор Дубакин! — кинул тот ладонь к козырьку. «И фамилия у тебя вполне подходящая», — чуть не сказал Каманин, который не забыл сладострастной улыбочки майора, когда тот вылезал из тесного для него «жигуленка».

— Значит, слушай, майор. Вы тут займитесь пока тушением машины. Но — аккуратно. Потому что я сейчас поднимусь к себе в квартиру и вызову техников из ФСБ, которые приедут и разберутся получше вас. Потом ты мне доложишь, куда отвезут моего водителя Рожкова Владимира Сергеевича и каково его состояние. Одним словом, занимайтесь пока своими необходимыми делами, а взрывом и остальным, связанным с ним, займутся те, кому положено: Федеральная служба безопасности и Генеральная прокуратура. Я пока буду у себя. Моя квартира — девяносто шестая. Только для экстренной надобности, для всего остального я занят. Можешь еще вот эту нашу консьержку допросить, возможно, она что-нибудь видела. Ее, кажется, Зинаидой зовут. Уточни сам.

И Каманин, заметив, что «Скорая» отъезжает, отправился к себе наверх. Самому в своих мыслях разобраться, успокоить жену, позвонить на службу, чтобы предупредить и наконец выполнить обещанное: связаться с ФСБ и Генпрокуратурой. То, что здесь была попытка покушения, у него не оставалось сомнения.

И опять Егор Андреевич видел перед собой лежащего ничком на полу, среди битого стекла, шофера Володю с окровавленной головой. Это было очень плохо. Чрезвычайно. Но еще хуже… Каманин вдруг подумал, что смерть Володи сняла бы сразу многие проблемы…

Нет, он не был кровожаден до такой степени. И очень, в сущности, неплохо относился к своему шоферу, умевшему выполнять разнообразные, порой довольно деликатные поручения хозяина. Но Егор Андреевич знал, что абсолютной верности не бывает в жизни, а значит не стоит на нее и рассчитывать. Можно крупно ошибиться однажды. Не так посмотреть, обидеть ненароком, а как собеседник отреагирует на твой косой взгляд, да на тот же нервный срыв, в конце концов, неизвестно. Все мы — люди, все — человеки, и у каждого собственная, индивидуальная защитная реакция…

Вот и к этому тоже надо быть готовым.

Каманин поднялся к себе, жестом успокоил супругу, на которой в буквальном смысле лица не было, потом прошел в ванную, где умылся, после чего перешел в свой домашний рабочий кабинет, закрыв дверь поплотнее, попросив жену не беспокоить его, скинул пиджак, сел к столу и взял телефонную трубку.

— Из всего тобой нарисованного, Костя, — сказал Турецкий, к которому постепенно возвращалось так до конца и нерастраченное здоровье (и это несмотря на все старания и рисковые попытки!), — я понимаю лишь одно: на замминистра — не бог весть какая шишка! — совершено покушение. А он — эта самая шишка — успел поднять на ноги все службы. Но ведь у нас же просто так сегодня никого не убивают, исключая действия отморозков. Тем более заместителей министров! Вероятно, кому-то это было очень нужно. Он сам не сказал, надеюсь, кому?

— Почему надеешься? — усмехнулся Меркулов.

— А потому, что, если бы он сказал, ты бы мне эту хреновину ни в жисть бы не поручил. Тогда ж тут и делать нечего. Кто-нибудь другой из новых твоих любимчиков успешно бы отличился.

— Не наглей, Саня, — продолжал улыбаться Меркулов. — Он, между прочим, не мне звонил, а генеральному. И указание я для тебя лично получил свыше. Еще рано утром, когда ты в полуразобранном состоянии двигал в сторону работы. Ирина мне, естественно, объяснила причину ее нежелания обсуждать твое поведение, а Вячеслав, тот настоящий друг, он и причины не скрывал, и предугадал следствия. Так что, как видишь, мне совсем не надо было играть в Вольфа Мессинга. Ларчик-то просто открывается, если не сказать — примитивно. Ладно, поболтали, и будет. Ты, я вижу, уже пришел в себя и обрел чувство равновесия. Поэтому для начала предлагаю тебе связаться с технарями из ФСБ и посмотреть, что они раскопали на Кутузовском. Я думаю, что эксперты-взрывники уже закончили там свою работу. Обратишься к Федотову, ты его знаешь. Располагаешь указанием от нашего генерального: все службы максимально облегчают твою работу. Как обычно. Вот такие дела, Саня.

— Еще вопрос можно?

— Давай, только побыстрей, не теряй времени. Меня уже к вечеру наш пригласит на ковер, так что пожалей старшего товарища.

— Он что, очень важная птица — этот Каманин? Почему такая спешка? Отчего переполох? Его ж все-таки не замочили, а ведь бывают фигуры и покруче, сам знаешь.

— Почему переполох в МИДе? Как тебе сказать? Ну, во-первых, все же заместитель министра. Во-вторых, сам по себе, на мой лично взгляд, интересная фигура. В восьмидесятых годах был советником нашего посла в Афганистане, и отношение к нему самое разноречивое. Чем вызвано, честно, не знаю. Но, впрочем, это вовсе и не моя, а твоя задача, Александр Борисович, узнавать, выяснять, вычислять и прочее. Cловом, почему я тебя должен учить? Ты и так уже большой мальчик.

— Ирония неуместна, Константин Дмитрич, — парировал Турецкий.

Когда Меркулов переходил на имя-отчество, значит, действительно пора завязывать с трепом. Но тем не менее последнее слово Александр хотел оставить за собой. Он поднялся и спросил:

— А при чем тут газеты… телевизор… о которых ты спросил вначале? Разве уже успели раззвонить?

— Нет, разумеется. Это ж случилось всего какие-то три… — Меркулов посмотрел на наручные часы и поправился: — Три с половиной часа назад. Откуда? А вопрос был задан просто для выяснения твоего общего утреннего состояния, способен ты хоть что-то соображать или еще нет. Я ответил? — И Меркулов беспечно ухмыльнулся.

И это тоже в порядке вещей.

Тем не менее голова больше не болела, хотя и особой свежестью в мыслях Александр Борисович тоже не мог бы похвастаться.

Итак, первым делом надо выяснить, кто выезжал на место происшествия, что дал первоначальный осмотр, чем порадуют эксперты-криминалисты и, наконец, что думают по этому поводу пострадавшие. Хотя среди таковых серьезно пострадал один — водитель, который, как сообщили Косте, находится в реанимации Института Склифосовского. И Турецкий для начала решил сделать звонок начальнику МУРа Вячеславу Ивановичу Грязнову, к которому стекались все данные о происшествиях в городе, своему вчерашнему компаньону.

— Привет, генерал. — Фривольные интонации Турецкого должны были означать, что ему известно о «предательстве» лучшего друга. — Ну а твое драгоценное здоровье, значит, не подкачало?

— А-а, Саня! — словно обрадовался Слава. — А я вот сижу и гляжу на аппарат: когда позвонишь? Что ж ты, друг, предупреждать надо!

— Это тебя?! Что я слышу, Грязнов?! Между прочим, постоянное общение со стукачами откладывает серьезный отпечаток на характер опера, не замечал?

Грязнов ядовито рассмеялся:

— Не лезь в бутылку, Саня. Костя, прежде чем поинтересоваться, куда мы вчера запропастились, предупредил, что дело, которое он тебе поручил, серьезнее некоторых амбиций. Я уже в курсе, поэтому бери-ка ноги в руки и кати ко мне. Куда ты без меня денешься?

— А-а, — удовлетворенно протянул Турецкий, — значит, он и тебя запряг? Это меняет дело, как говаривал наш бывший вождь и учитель. Соседи что-нибудь уже нарыли? — Он имел в виду Лубянку.

— Кое-что имеется, приезжай.

Внешний вид генерала милиции никак не говорил о том, что он cо своим другом, тоже генералом, но от прокуратуры, иначе говоря, государственным советником юстиции третьего класса Александром Борисовичем, старательно и достаточно стремительно — от одиннадцати вечера до почти трех утра — искажал свой моральный облик, как говаривали в добрые старые времена. Никаких следов ночной борьбы с собственным здоровьем. Турецкий искренне позавидовал цветущему виду Вячеслава, хотя тот был старше на целых пять лет. Ну, рыжие, когда-то непокорные кудри стали редкими и пегими, да еще погрузнел, вторая так называемая грудь раздалась, отчего пуговицы мундира сходились с трудом.

Но прежним блеском светились хитрые глаза. А вот Александр Борисович, если посмотреть со стороны, в настоящий момент вполне соответствовал бы юмористическому представлению об ожившем вопросительном знаке — такой же длинный и слегка изогнутый в верхней своей части.

— Вот почему, Саня, — встретил Турецкого Грязнов, вмиг оценив внутреннее состояние друга, — я уже давно не хожу замуж. В смысле не женюсь, понял? Никто не помогает мне жить и не следит ревнивым оком за моей нравственностью. Но я — это я, а ты — это ты, со всеми вытекающими. Ты когда ж уехал-то?

— Здрасте! Будем искать вчерашний день?

— Да нет, я все помню. Мы сидели, потом…

— А потом ты заявил: все, иду спать.

— Разве? — удивился Грязнов. — Скажите пожалуйста! Значит, сработала защитная реакция организма. А ты, надо полагать, явился домой и к Ирке полез? Она дала отлуп, и тогда ты, кровно обидевшись ушел в эмиграцию, так?

— И находился в ней до утра, — подтвердил Турецкий.

— А я всегда утверждал, что в эмиграции плохо, — сморщил нос Грязнов. — Ho дураки не понимают, думают, им там медом намазано. А там…

— Ноги на пол свисают, — с безысходным выражением на лице покивал Турецкий.

И оба расхохотались. Тема была исчерпана.

— У меня есть тут маленько, — кивнул на сейф Грязнов. — Если очень плохо?..

— Не, — покачал ладонью Александр, — Костя постарался, дал таблетки от головы. А вот кофейку покрепче, это я бы смог.

Грязнов немедленно дал команду секретарше Людмиле Ивановне приготовить пару чашечек, на что получил ответ:

— Вячеслав Иванович, уже несу.

Разговор велся по громкой связи, и Грязнов лишь молча развел руками, а Турецкий изобразил немое восхищение.

— Капнуть? — словно невзначай кивнул Грязнов, когда Людмила Ивановна, кокетливо поведя плечиком в сторону Александра Борисовича, вышла.

— Да капни уж, успокойся! — Турецкий скривился так, будто Вячелав предложил ему яду.

И Грязнов действительно капнул, влил буквально по чайной ложке из коньячной бутылки, которую сразу же вернул в сейф, бурча при этом:

— Можно ж ведь по-человечески… — и тяжко вздохнул от минувших воспоминаний. Затем он вернулся к столу, поднял свою чашку и сказал: — Ну давай… введу тебя в то, что мы имеем. А имеем мы пока следующее…

Незадолго до прихода Турецкого в МУР на имя Грязнова пришел факс из ФСБ. Акт взрывотехнической экспертизы представлял собой две странички, скрепленные степлером.

Александр пробегал его глазами, прихлебывая кофе и кивая при этом. При подрыве автомобиля марки «ауди» номерной знак такой-то, по утверждению эксперта-криминалиста, было использовано самодельное взрывное устройство, состоящее из тротиловой шашки, детонатора и часового механизма. Мощность устройства соответствует тремстам граммам. Найденные на месте взрыва фрагменты деталей указывают на их заводское происхождение, однако сборку производил профессионально грамотный специалист. Фрагмент таймера показал, что взрыв должен был произойти ровно в семь сорок пять.

Само взрывное устройство было заложено под днищем автомобиля, в районе заднего сиденья, справа, и закреплялось с помощью магнита. По заявлению хозяина автомашины, это было именно то место, где он сидит постоянно. И выезжает всегда в одно и то же время.

— Любопытно, Саня, — заметил Грязнов, — что наш потерпевший отказался вообще давать какие-либо показания этому майору из местного отделения. Там рапорт майора приложен, ты прочтешь. Но дело в том, что, по свидетельству и самого хозяина и по показаниям консьержки — это тебе еще предстоит проанализировать, — по нашему Каманину можно часы проверять. Пунктуальный до идиотизма, садится в машину ровно в семь сорок пять, за редчайшими исключениями, ни минутой раньше или позже. Бзик такой, надо понимать. Вот, похоже, именно на этом бзике его и захотели достать. Другими словами, пахнет заказухой. Терпеть этого не могу, — Грязнов даже засопел от возмущения.

— А с чего бы это Каманину в бутылку-то лезть? — удивился Турецкий.

— А хрен его знает. Читай рапорт, там какое-никакое объяснение. А скорее всего, я думаю, это у него от сознания собственной значительности. Майор, понимаешь, прибыл! Ему ж, видать, меньше генерала как-то и не к лицу! Вот мы с тобой — это еще куда ни шло!

— Да ладно, есть закон.

— А-а! — отмахнулся Грязнов.

Покончив с актом экспертизы, Турецкий перешел к рапорту майора милиции Дубакина И. Е. из ОВД «Кутузовское».

Как следовало из него, потерпевший, гражданин Каманин Е. А., категорически отказался дать свои показания ввиду того, что он собирался немедленно лично связаться с руководителями Федеральной службы безопасности РФ и Генеральной прокуратуры. Сам же майор, по его словам, должен был в ближайшие же часы получить конкретное указание из Министерства внутренних дел о том, как ему и в каком порядке предстояло действовать в дальнейшем.

Александр Борисович только головой качал да хмыкал от pacпиравших его чувств в отношении такого важного гражданина Каманина. Это ж надо такое придумать!

Далее майор указывал в рапорте, что, не желая бесполезно тратить драгоценное время и ввиду того, что водитель сгоревшей машины «ауди» был отправлен в реанимобиле в Институт «Скорой помощи» имени Склифосовского, он допросил в качестве свидетеля гражданку Шишкову З. П., работающую консьержкой, то есть дежурной по подъезду в доме, в котором проживает гражданин Каманин.

Протокол допроса прилагается.

Затем майор, опять-таки уже по собственной инициативе, связался с дежурным по городу на Петровке, 38, полковником Полыниным В. В., но тот оказался в курсе дела и приказал майору силами приданного ему экипажа в составе лейтенанта милиции Сурко Н. Г. и сержанта-водителя автомашины «Жигули» Буркина Г. Г. организовать охрану места происшествия до прибытия оперативной группы из Управления ФСБ. В указанное дежурным время оперативная группа, в составе которой находился и эксперт-взрывник, прибыла и приступила к работе. Старший группы полковник ФСБ Ливанов З. Л. сказал, что в дальнейшем присутствии майора Дубинина и его экипажа нет необходимости. После чего майор вернулся в ОВД «Кутузовское», где и составил данный рапорт, приложив также протокол допроса гр-ки Шишковой.

Далее был сам протокол.

После указания паспортных данных Зинаиды Павловны Шишковой и подписи, указывающей на то, что свидетель предупрежден об ответственности за отказ от дачи заведомо ложных показаний в соответствии со статьями 307 и 308 УПК, следовал допрос, произведенный Дубакиным, старшим оперуполномоченным.

«Вопрос. Расскажите подробно об обстоятельствах взрыва.

Ответ. По Егору Андреевичу, так у нас говорят, можно часы проверять. Никогда не опаздывает. Все у него тютелька в тютельку. И сегодня его шофер, мы его знаем, Володю этого, подъехал и стал ожидать. Я уж и на часы свои посмотрела, да так, больше для виду. Вижу, с минуты на минуту лифт заработает.

Вопрос. Во сколько это было?

Ответ. Я ж и говорю, почти в тютельку. Без нескольких минут.

Вопрос. А дальше что было?

Ответ. А дальше Егор Андреевич все чего-то не шел. То есть лифт не шумел, я же слышу. И вот гляжу, мне ж в окно-то все видно, Володя, шофер, значит, выходит вдруг из машины и прямо бегом в подъезд. Я и не открывала ему, у нас, которые проживают, сами все коды дверные знают. Ну а таким, как Егор Андреевич или его супруга Елена Сергеевна, им мы, конечно, отсюда, из своего закутка, и открываем. Ну и вижу, вбегает он, Володя, в холл, а я к нему, чтобы узнать, может, чего случилось? И тут как грохнет! И все кругом полетело! Володя упал. Его, видать, чем-то по голове стукнуло крепко. А меня Бог миловал, только отшвырнуло вон к той стенке и — на пол. Я вскочила, в ушах ничего не слышу, дым кругом, глаза сами плачут. А Володя лежит вот здесь, на полу, на стеклах, без всякого движения, и кровь у него из затылка так и хлещет! Так и хлещет! Фонтаном! Страх-то какой! Господи!..

Вопрос. Я прошу вас излагать только факты. Меньше эмоций. Ну что касается крови, то ее как раз вылилось совсем немного. Это у вас, наверное, от испуга?

Ответ. А как же! Да разве немного? Ой, мать моя, а я-то сослепу да в дыму том вонючем подумала, что… Ой, Царица Небесная! Не дай бог пережить такой страх!

Вопрос. Что было дальше?

Ответ. А дальше, гляжу, Егор Андреевич бегом бежит. И ко мне. «Звони!» — кричит, а куда звонить, не сказал. А тут уже и народ набежал. С этажей. Так Егор Андреевич забрал у меня телефонную трубку и caм, кому нужно, все обсказал. Ох и ругался же он!

Вопрос. Кого конкретно ругал?

Ответ. А я почем знаю! В телефон ругался! Министром грозил. Ну а пока кричал да ругался, тут и доктора прибыли. А следом и вы.

Вопрос. Что еще можете добавить?

Ответ. Так чего ж? Все, как было, я обсказала, а уж ты, милок, сам пиши, как тебе надо.

Вопрос. Вот как вы говорите, так мне и положено писать. Но меня интересует, почему это вдруг шофер Володя вдруг, буквально за миг до взрыва, выскочил из машины и кинулся в подъезд? Ведь так было? Вы ничего не напутали?

Ответ. Ну а чего мне путать-то? Стара я уже, мил человек, чтоб путать. Это тогда, когда звенело кругом и дым валил, я, может, чего и не запомнила, а сейчас зачем же путать? Сам посуди! Вон и Егор Андреевич… наорал кругом, дак и тебе малость перепало, но и его понять можно, ведь большой начальник, а после ушел к себе. Так ведь и не уехал на свою службу! Тоже понять надо — нервы!

Вопрос. Ладно, на этом мы пока давайте с вами и закончим, Зинаида Павловна, но у меня все никак в голове не укладывается. Он что же, этот ваш Егор Андреевич, получается так, что в первый, что ли, раз в жизни на минутку опоздал и случился взрыв?

Ответ. Почему опоздал? Он же сюда вовсе без портфеля своего прибег! Не было с ним портфеля. Может, и не хотел ехать, а?

Вопрос. Что ж, получается, он знал об опасности?

Ответ. А уж это дело ты сам, мил человек, думай. На то тебе форму дали и погоны важные.

Вопрос. Последний вопрос. Скорее — уточнение. Шофер Володя действительно бежал? Или вам показалось?

Ответ. В самом деле бежал. Я ж потому и вышла отсюда, чтоб спросить. А кабы не вышла, вчистую прибило бы. Вон как его самого — прямо по затылку. Я ж, говорю, даже и не поняла чем.

Вопрос. Может, вот этой деревянной дверью?

Ответ. Так дверь где сорвало? А он где лежал? То-то…

Вопрос. Может, его отбросило?

Ответ. Может, и отбросило… Мной прочитано. Записано с моих слов, все правильно, в чем подписываюсь. Шишкова Зинаида Павловна».

— Понял, сколько нам информации к размышлению подбросил этот майор Дубакин? Возможно, что и сам того не подозревая… — сказал Грязнов, увидев, что Турецкий с легкой улыбочкой отложил в сторону прочитанный протокол допроса, больше напоминавший литературное упражнение досужего милиционера.

— Ага, — кивнул Турецкий. — Я еще вижу, что у нас одаренные кадры подрастают. Но ты, Славка, не прав. Он четко уловил закавыку. Если, конечно, все это не фантазии тетки, которую основательно тряхнуло при взрыве. Она ж и сама утверждает, что долго не могла прийти в себя. Надо бы внимательно поглядеть, чем его все-таки задело, этого водителя… Нет, очень странно, что наших людей там не оказалось. Я имею в виду группу с Петровки.

— Так ведь указание поступило. Я проверил, действительно было сказано так: на происшествие уже выехала оперативная группа Федеральной службы безопасности, поэтому мешать им не надо. Не создавайте сутолоки. Тем более, что практически никто не пострадал. Вот так, Саня, было сказано Васе Полунину. Кем? Удовлетворю любопытство: заместителем нашего министра Захарьиным. Шофер — не в счет. Таким образом нас и отстранили. Ну а самодеятельность Дубакина, что ж, нам она только на руку. Ну, есть еще вопросы?

— Надо ехать туда, посмотреть самому.

— Зачем же тебе одному? Поедем вместе, поглядим. Поговорим с Каманиным. Он нынче на службе так и не появился. Значит, дома отсиживается. Возьмем тепленьким.

— Но отчего же такой переполох?

— А вдруг у него просто желудок слабоват?

— В каком смысле, не понял?

— В самом прямом. Медведя знаешь? Большой зверь! А уж опасный, не дай тебе бог! Но опытные охотники рассказывали, что если его, к примеру, испугать, когда он на тех же овсах жирует, бабахнуть над ним, скажем, то у мишки нашего от испуга жуткий понос начинается. И гадит он жидко до тех пор, пока иной раз не помрет. Представляешь? И это — царь наших лесов! Так вот я и подумал: а вдруг никто на самом деле не собирался убивать Каманина? Просто напугать хотели, чтобы в дальнейшем уже не бояться его, а?

— Занятно. Итак, мы имеем первую версию. Но зачем же ему-то самому было такой переполох поднимать? Ну, пошел в ванную, умылся…

— Сам говоришь, есть многое, чего мы не знаем, — философски переложил по-своему Шекспира Вячеслав Иванович. — Разберемся…

Глава вторая СПЛОШНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ

Егора Андреевича бил колотун. Не тот старый, комсомольский еще, чаще всего вызванный вчерашней неумеренной попойкой, о которой если и вспоминалось, то обязательно с теплой, ностальгической улыбкой, а самый настоящий, как правило, возникающий тогда, когда смертельная опасность благополучно тебя миновала. Кажется, что миновала. Вернее, ты сам себя уверяешь в этом, а все тело между тем колотит от странного озноба, хотя кругом сплошная жара и даже ни ветерка…

Он и на работу в министерство не поехал, сославшись на нездоровье. И его прекрасно поняли. Действительно, не каждый день взрывают твою машину, причем заранее зная, что в момент взрыва ты должен плюхнуться на сиденье, под которым и заложена мощная бомба.

Егор Андреевич, едва взглянул на пылающие, развороченные, черные останки своего сверкавшего прежде лаком автомобиля, как внутреннее зрение безо всякого снисхождения представило ему впечатляющую картинку того, что было бы с ним самим, окажись он в данный момент в салоне «ауди». И зрелище это было настолько страшным, что Каманин, вовсе и не считавший себя трусом и повидавший на своем веку, особенно в Афгане, такое, что не всякому доставалось лицезреть, вдруг словно потерял над собой контроль. Отсюда, теперь он понимал, и его грубость, и жуткая матерщина, явившаяся невесть из каких глубин, и абсолютная растерянность перед свершившимся фактом, и все остальное, за что ему теперь было стыдно и вообще безумно неприятно.

С отвращением к себе, граничащим с отчаянием, вспоминал он о своем совершенно недопустимом для дипломата высшего ранга тоне, которым он разговаривал с зампредом ФСБ, с министром внутренних дел, с генеральным прокурором. Нет, это и разговором-то назвать было нельзя, это была сплошная истерика. Ах, как стыдно!..

Оставалось думать лишь о том, что вышеозначенные государственные лица, облеченные высокими полномочиями, смогли понять его состояние и не судили строго. Но все равно нехорошо.

Откричавшись и откомандовавшись, Егор Андреевич рухнул в кресло, чувствуя, что у него прямо-таки раскалывается башка. Елена Сергеевна, супруга, немедленно принесла ему таблетки «от головы», а затем сделала холодный компресс из мокрого полотенца. Вода из махровой ткани тоненькими струйками сбегала по щекам, и могло показаться, что этот упитанный и ухоженный пожилой человек по-детски обиженно плачет.

Но Каманин даже и не собирался плакать. Именно теперь, когда отошла на второй план опасность и стресс ослабил свою хватку, он обрел способность тщательно обдумать самый главный для себя вопрос: кому это было нужно? Qui prodest — говоря по-латыни, кому выгодно? Кви продэст?

Вопрос был тем более нелегким, что он с ходу мог бы назвать добрый десяток имен людей, с которыми его профессиональная деятельность была связана более чем тесно. Однако это совсем не значило, будто каждый из этих десяти человек захотел бы, говоря современным языком, лишенным этических оттенков, заказать его. Но ведь так оно и случилось! И значит, он был, этот заказчик! Кто?..

Время шло, а он, отдыхая в глубоком кресле, все перебирал и перебирал в уме своих коллег, оглядывая каждого внутренним взором, словно ощупывая пальцами традиционные четки, к которым пристрастился еще в Афгане. Говорили — нервы успокаивают. Может быть.

Но когда Егор Андреевич встречал древних дервишей, наблюдал за медленным движением потемневших зерен четок между сухими коричневыми пальцами, ему казалось, что это сама вечность тихо капает в пустоту, и круг этого падения бесконечен, как и вера, может быть, в переселение души, в ее бессмертие…

Его пока не беспокоили. На немой вопрос, обращенный к жене, та тихо ответила, словно боясь спугнуть глубокие думы мужа, что внизу приехали и работают специалисты. Что она объяснила их старшему, как все тут, дома, было, и тот не счел необходимым немедленно начать допрос заместителя министра. Это никуда не уйдет, и всему cвое время, тем более что этой стороной дела будет заниматься исключительно Генеральная прокуратура. Вот приедут и займутся.

Да, конечно, приедут, думал Каманин, и станут подробно обо всем расспрашивать. Но о чем? И надо же будет что-то отвечать! Ведь так не бывает, чтобы с бухты-барахты взяли да и взорвали автомобиль! Автомобиль?! И эта новая мысль вдруг высветила ситуацию совсем с иной стороны.

Ведь Володя побежал из машины в тот самый миг, когда… Иначе почему бы он оказался в холле подъезда? Значит, что же, знал? Вот оно! И Каманин вернулся к той, первоначальной своей мысли, когда увидел лежащего Володю с окровавленной головой: лучше бы он умер. Ага, именно то самое! И теперь ответ на основной вопрос определенно лежал именно в этой плоскости. Только его требовалось сформулировать.

В принципе по большому счету жизнь Егора Андреевича Каманина складывалась достаточно удачно. Взлет, если так можно выразиться, происходил вовсе не стремительно, однако достаточно твердо и уверенно. И главное, нигде не случалось пока сбоев.

Основу своего будущего он заложил еще в школьные годы собственной комсомольской активностью. Его старания заметили, и после окончания десятого класса ударный комсомольский кадр, не без помощи товарищей из райкома комсомола, организовавших рекомендацию третьего секретаря райкома партии, несмотря на весьма средние баллы, поступил в Московский университет — на философский, естественно. И престижно, поскольку философия все же мать иных наук, и для карьеры дальнейшей совсем не хило — без марксистской философии ни одно начинание не происходило в стране. И следовательно, перспективно.

Конечно, нигде, никому и ничего преподавать Егор не собирался. У него имелись другие планы. Он не без успеха доказал, что тяга к знаниям действительно может горы своротить. И потому, освоившись с философией, поступил параллельно на истфак МГУ, грамотно рассудив, что наша история, то бишь прошлое, как позже сформулирует известный хохмач, штука непредсказуемая и, следовательно, в умных руках способна творить чудеса. Ну, к примеру, помочь защитить кандидатскую диссертацию на материалах сравнительной истории села Горюхина. А там, глядишь, и докторская замаячит, если ты будешь вкрадчиво настойчивым и доброжелательным к своим оппонентам. С философией тут похуже, все-таки что-то знать надо.

Шутки это все, разумеется, однако везде есть огромная доля правды. Егор усвоил и то, что касалось правды, и то, что определяло грамотные подходы к ней.

Совершенно естественно, что выпускник МГУ, сам коренной москвич с историческим и философским образованием, оказался истинной находкой для родного райкома партии, рекомендовавшего в свое время способного юношу в науку. И ведь, кстати, не ошибся. Заматеревший юноша охотно откликнулся на предложение секретаря поработать на пропаганде и агитации с перспективой дальнейшего роста. Здесь имелось в виду то обстоятельство, что Егор к этому времени завершал работу над кандидатской диссертацией и к тому же два года уже состоял в рядах Коммунистической партии. Словом, мог считаться очень перспективным партийным работником.

Инструктор, зам зав сектором, зав сектором, зам зав отделом — он честно и достойно прошел все нижние ступени партийной иерархии. Стал кандидатом исторических наук, поговаривал о докторской. И тут случился неожиданный, но вполне оправданный поворот в биографии. Горком партии давно приметил растущий кадр и в нужное время рекомендовал молодого человека в Дипломатическую академию. И три года спустя перспективный Каманин убыл на стажировку на Ближний Восток, с которым у него будет связана практически вся дальнейшая деятельность. Видимо учитывая его опыт, руководство МИДа и решало вопрос его назначения советником посла СССР в Афганистане, когда там началась война и ограниченный контингент советских войск осуществлял активную поддержку завоеваний афганской революции.

Надо заметить, что Егор Андреевич Каманин, по собственному убеждению, сам создавал свою судьбу. У него всегда в нужном месте и в нужный момент находились люди, которые могли помочь ему. Как говорится в известной присказке, вы мне дырочку помогите прогрызть, а уж сыр воровать я и без вас научусь. Мышка-норушка, одним словом. И в райкоме партии у него находились доброжелательные советники, и в городском комитете, и в Министерстве иностранных дел, куда он возвратился после завершения афганских событий. Он не делал вид, что постоянно управляет ситуацией, но так получалось, что в очередной ключевой момент он оказывался именно там, где на него немедленно обращали внимание. Это ведь большое умение!

И еще один немаловажный фактор. Большинство власть имущих четко знает, откуда и когда начался стремительный рост благосостояния многих окружающих ныне светлейший трон. Не был беден и Егор Андреевич, хотя старался никогда и ни при каких условиях не афишировать своего, скажем так, достатка. Источником которого, надо понимать, и явилась афганская эпопея.

Как уже замечено, Каманин умел подбирать себе не только покровителей, но и помощников. Одним из них был молодой — на четыре года моложе — и весьма деятельный заместитель заведующего консульским отделом посольства в Кабуле Марат Багиров. Консульский отдел — это ведь не только визы там и прочее, это обширные связи, это почти невероятные и неконтролируемые возможности. Именно в Афгане вспоминался не раз старый анекдот времен какого-то очередного египетско-израильского конфликта.

По Синайской пустыне мчится арабский танк T-34, за ним несется еврейский «шерман». Наконец оба останавливаются. Еврей высовывается из башни и кричит арабу: «Почему не стреляешь?» Араб отвечает: «Снаряды кончились!» Еврей снова кричит: «А ты у меня купи!»

Нет, не о том речь, что афганская оппозиция воевала с законным правительством проданным им советским оружием, там и американцы через Пакистан куда как старались. Но никуда не денешься от того факта, что на продаже оружия, медикаментов, на скупке золота и транспортировке в Советский Союз наркотиков делались поистине состояния.

Марат Багиров отличался повышенной предприимчивостью, как, впрочем, большинство рожденных на Кавказе. Каманин заметил старательного тридцатичетырехлетнего дипломата и включил его в список нужных себе людей. А ближе к концу освободительной, как писали мы, и позорной, как писали на Западе, афганской кампании Каманин, не без помощи Багирова, познакомился с одним из молодых противников Бабрака Кармаля, человеком, пользующимся большим авторитетом среди оппозиции, которую привычнее было называть мятежниками, этническим таджиком Рахматуло Назри-ханом. Политический расклад в государстве, как убедился скоро Каманин, интересовал Рахматуло гораздо в меньшей степени, нежели забота о своем экономическом благосостоянии. А под его контролем, как выяснилось, находилось производство опиума и героина в ряде северных провинций Афганистана, что и стало в дальнейшем основным предметом заинтересованного обсуждения и последующего довольно тесного сотрудничества.

Исход советских войск из Афгана нисколько не нарушил установившихся связей, разве что осложнил отдельные элементы контактов и транспортировки. А вот последовавший затем поразительно стремительный развал державы — этот да, едва не нанес непоправимого ущерба. Каждая бывшая республика, обретя самостоятельность, немедленно окунулась в омут собственной междуусобной войны, закрылись каналы, национальные амбиции вступили в конфликт с целесообразностью — как понимал ее Егор Андреевич, шагнувший на очередную ступень своей карьеры. И уже требовалось определенное время и немалые, в том числе его собственные, дипломатические усилия для того, чтобы восстановить, как говорится, почти утерянное статус-кво.

И сегодня заместитель министра иностранных дел Каманин курировал Управление Юго-Восточной Азии, в котором начальником отдела Ближнего Востока успешно трудился Марат Джафарович Багиров.

Опытные бильярдисты считают, что ни один толковый удар не пропадает даром. Каманин любил эту игру и, переводя смысл выражения на житейский язык, был уверен, что однажды созданная система, если она создана действительно грамотно, несмотря ни на какие сбои временного характера, все равно докажет свою состоятельность. Что в конце концов и произошло. Егор Андреевич знал, чем занимаются двое других братьев Марата Багирова, ценил их опыт, но предпочитал не общаться. Этим занимался сам Марат. Каманин же считал себя головой. Его идеи, его связи, его авторитет — разве этого так мало? Но если все оно действительно так, тогда почему возникли у Марата непонятные личные амбиции? Почему в его глазах все чаще читал Каманин какое-то скрытое недовольство? Вот, видимо, оно в чем дело!

А еще твердо знал Егор Андреевич, что по нынешним временам самое удобное решение любого конфликта — это ликвидация его первопричины. В физическом смысле. Ну что ж, кажется, теперь все и в самом деле становится на место.

Впрочем, вполне возможно, что даже и не Марат является конфликтующей стороной, а его братья, один из которых, бывший генерал азербайджанской милиции, был тесно связан с Али Гамидовым и после прихода к власти Алиева был просто вынужден бежать из родного Азербайджана в Россию, где занялся предпринимательством, и полностью, как уверял Марат, отошел и от политики, и от правоохранительных служб. Младший же брат, тоже московский предприниматель, контролировал Москворецкий и Лефортовский рынки, будучи директором одного из них.

Из своего опыта Каманин знал, что у людей, прошедших определенную школу, связи со своими «конторами» никогда не прерываются. И поэтому «предпринимательство» братьев Марата его абсолютно не волновало. Органы, торговля, контрабанда, оружие, наркота — это все было тесно увязано в единый узел, называемый торговой мафией, термин, может, и не совсем точный, но зато определяющий подлинное существо дела. Он не возражал против включения Маратом своих родственников в сам процесс наркобизнеса, который с каждым годом приобретал в России все больший размах и соответственно финансовую основу. Но — пятьдесят на пятьдесят, разве это неправильно? А если у Багировых объявятся новые родственники? Что же, заместителю министра брать на себя и их обеспечение? Нонсенс!

Марат, конечно, намекал, что, мол, неплохо бы пересмотреть некоторые старые договоренности, однако Каманин не видел в этом смысла, о чем честно и говорил давнему своему партнеру. Младшему партнеру! Ведь не сам в конечном счете Егор Андреевич принимал некоторые особо важные решения. А их своевременное принятие требовало больших средств. Иногда даже очень больших. Но этого не желал понимать Марат. Так, во всяком случае, ложилась карта…

Сперва Егор Андреевич подумал было, что с ним решил свести счеты кто-нибудь из верхних, кто вдруг, скажем, захотел бы попросту вывести из большой игры важное, но в отработанной системе, может быть, уже и не такое необходимое звено. Аппетит, известно, приходит иной раз уже во время еды. Когда перед тобой неожиданно открываются доселе скрытые в тумане перспективы. Прав был великий Маркс, утверждавший, что за триста процентов прибыли капитал пойдет на любые преступления. А тут за тысячу переваливает! Естественна и реакция…

Тщательный анализ заставил Каманина пройти весь путь предположений сверху вниз и остановиться на единственно реальном: заказ поступил, скорее всего, от Багировых. Причем, судя по всему, это было не покушение на убийство, а суровое предупреждение. То есть ему как бы давался последний шанс изменить свою точку зрения на процесс распределения средств.

Единственное, что пока не поддавалось логике — это поведение шофера Володи. Либо он был в курсе и даже, возможно, задействован в данной операции, либо спасся исключительно благодаря случаю. Но если брать за основу первое предположение, тогда откуда кровь? А если второе, то почему не звонил, почему не ждал в машине, почему вдруг выскочил и кинулся в подъезд? Словом, опять сплошные «почему». И нет на них четкого ответа. А Егор Андреевич ненавидел это состояние неопределенности.

И опять же, если заказ сделан Багировыми, то что ж они, полные идиоты? Не понимают, что следствие по такому громкому происшествию может выйти именно на них? Или жe это покушение произведено кем-то совершенно иным, но с расчетом, что следствие в результате выйдет именно на Багировых? Но тогда возникает еще одна, совершенно новая сила! Черт возьми, никакой ясности… А самое печальное в том, что не призовешь ведь сюда Mарата, не выложишь ему начистоту все, о чем думаешь. Да он никогда и не сознается, этот хитрый азербайджанец.

Значит, что же остается? Поразительная вещь! Жертва должна меньше всего желать тщательного расследования и всячески уводить следователей в сторону, как можно дальше от истинного положения вещей. Черт знает что, но ведь придется…

Да, кстати, на Смоленской известно об этом инциденте, а Марат, до которого, естественно, уже давно дошли сведения, пока так и не позвонил, не поинтересовался, хотя бы для виду, для проформы, как себя чувствует его шеф! Или и это молчание тоже входит в правила придуманной братьями Багировыми игры?

— Юрочка, — вошла взволнованная жена, она по-домашнему называла Егора только так, — там к тебе явились двое следователей. Ты как, готов их принять? Или тебе плохо и надо отлежаться?

— Я приму. Через минутку-другую. На, забери это полотенце. Неудобно все-таки, будто баба расклеился.

— Но может быть, ты…

— Никаких «но»! Приготовь нам по чашечке кофе. А мне дай-ка еще свою таблетку. Ты знаешь, кажется, действует. Руки, во всяком случае, ощущаю…

A про себя решил, что таблетку выпьет при них, при этих следователях, пусть видят, как ему плохо, и не лезут с назойливыми расспросами.

Вошли двое: оба рослые, но один — покрупнее и немного постарше. Он представился начальником Московского уголовного розыска генералом Грязновым, второй — старшим следователем по особо важным делам Турецким. Эти фамилии Каманин уже слышал, и, кажется, не раз.

Вообще-то получилось не очень хорошо. Требуя от руководителей силовых служб немедленной защиты, Егор Андреевич был уверен, что они по привычке пришлют кого-нибудь попроще, из тех, кому спервоначала все ясно-понятно, кто особо и копаться не станет, а вот щеки надувать от важности момента не преминут. С такими и говорить полегче. Безопаснее, во всяком случае. А с этими деятелями придется держать ухо востро, их на мякине не проведешь… К тому же именно Турецкий постоянно расследует — и небезуспешно — самые, пожалуй, громкие уголовные дела, это тоже известно.

Несколько напряженную ситуацию знакомства разрядила Елена Сергеевна, пришедшая с кофе. Причем Каманин заметил, что этот факт посетителями был воспринят с удовольствием.

Наконец расселись вокруг журнального столика, сделали по глотку. Грязнов доложил заместителю министра, что по решению Генерального прокурора и указанию его заместителя по следствию Меркулова создана оперативно-следственная группа, которую поручено возглавить Александру Борисовичу Турецкому, — жест в его сторону. В работе ее будет принимать самое деятельное участие и начальник МУРа — кивок Каманину. Грязнов замолчал и посмотрел на Typeцкого, как бы передавая ему слово.

Александр Борисович одним глотком опорожнил свою чашку, поставил ее нa блюдце, отодвинул и внимательно посмотрел на Каманина. Егору Андреевичу вдруг почудилась в этом нарочито проницательном взгляде какая-то непонятная, скрытая ирония. С чего бы это? Его чуть было в жар не бросило. Да, вы, ребятки, народ непростой, нет! И опять все смешалось в голове: о чем они станут спрашивать, понятно, непонятно другое — что им отвечать…

— Прошу прощения, Егор Андреевич, за, возможно, не самый умный вопрос, — начал Турецкий. — Вы никого не подозреваете?

— Я-а?! — Каманин сделал большие глаза.

«Чересчур большие», — отметил Турецкий. У него ж голова болит, только что продемонстрировал это с помощью проглоченной таблетки, как ее, ну, Костя же давал, а? Темпалгин!

— Почему вы решили, что мне может быть известен преступник? — Каманин не скрывал своего изумления.

— Извините за грубость, но обычно я знаю, кто и почему хочет дать мне по морде, — Турецкий хмыкнул, извиняясь жестом. — Но это, естественно, обо мне. Я многим, вероятно, крепко насолил, значит, есть за что. А вы? Какие могут быть проблемы подобного порядка у заместителя министра, — Турецкий возвысил указательный палец к потолку, — иностранных дел?! Не понимаю.

— Moжет быть, какие-то служебные сложности? — тактично поправил коллегу Грязнов.

— Вячеслав Иванович! — почти возмутился Турецкий. — Ну какой, извини, ишак станет подсиживать, к примеру, своего начальника таким варварским способом? Ты что, не в курсе, как это нынче делается?

— Вот раз ты заговорил, Александр Борисович, об «нынче», то тебе лучше других должно быть известно, каким образом чаще всего и решаются сегодня неразрешимые споры, — возразил Грязнов.

«Они что же, спектакль тут передо мной разыгрывают? — напрягся Каманин. — Дурака, что ли, валяют? С какой стати?!»

Он уже хотел было оборвать «спорщиков», указав им на полную неуместность их поведения, но почему-то так же быстро и передумал. Пусть поупражняются. Сам спрашиваю, сам и отвечаю! Во всяком случае, есть возможность проследить за ходом их мыслей.

— Но ты говоришь, Вячеслав Иванович, о совершенно определенной среде! — продолжал настаивать Турецкий. — А к ней, извини, я даже и в плохом сне не решился бы отнести Егора Андреевича!

— Да, это аргумент, Александр Борисович, — важно согласился генерал Грязнов, тоже отодвигая от себя пустую чашку. — Это — аргумент, ничего не скажешь. Однако… а?

— А что у нас с водителем? — снова повернулся к Каманину Typeцкий.

— Не понял, в каком смысле? Он же ранен, кажется, даже без сознания. Он находится в реанимации. Поэтому я ничего не знаю, а спросить, извините, пока не у кого.

— Нет, я не в плане его состояния, это мы уже знаем. Там наши товарищи позаботились, чтобы с ним ничего нечаянно не случилось.

— А что может еще случиться? — забеспокоился Каманин.

— Разное, — уклончиво ответил Грязнов.

Он переглянулся с Турецким, и следователь пояснил:

— Понимаете, Егор Андреевич, если ваш Рожков является одним из соучастников преступления, но, скажем, при этом просто пострадавший по собственной неосторожности, то обязательно найдутся люди, которые захотят на этом деле поставить точку. Иными словами, не дать ему возможности открыть рот. Замочить, проще говоря. А если у него нет компаньонов, а взрыв — это его собственная инициатива? Обида, к примеру за что-нибудь? Сами сказали ему что-нибудь не то или не так? Что вы думаете на этот счет? Он давно у вас? В смысле — с вами?

— Обидеть Володю?.. — задумчиво протянул Каманин. — Нет, не готов ответить на этот вопрос. Знаете, в жизни ведь всякое бывает. Нервы там, то, иное, бывает, и повысишь голос. И не от зла или желания оскорбить, обидеть, а просто по дурной инерции… Да, а Володя, между прочим, служил в Афгане. Ветеран, так сказать. Тут eсть своеобразный, если хотите, налет… Они очень непростые люди, эти бывшие «афганцы». Уж кому и знать-то, как не мне!

— Да, мы в курсе, — закивали Грязнов с Турецким. — А что, вы с ним и там были знакомы?

— Нет, познакомились гораздо позже. Здесь уже. Четвертый год пошел. Я даже обрадовался, когда узнал, что он служил в десантуре. Участвовал в Панджшерской операции… хотя вам это наверняка ничего не говорит. А ведь это как особая проба на драгметалле. Не думаю, что здесь может крыться основная причина. Хотя, быть может, ваши соображения и не лишены какой-то логики.

— А не основная? — спросил Турецкий.

— Простите, не понял.

— Вы сказали, что основная причина быть здесь не может. А не главная? Ну, такая, которая могла бы, скажем, спровоцировать подобные действия? Косвенная, например?

— Нет, по-моему, вы просто усложняете.

— Я согласен с вами, Егор Андреевич, истина чаще всего бывает на поверхности, просто мы не сразу ее видим. Или считаем, что столкнулись с явлением невероятной сложности, когда на самом деле оно и яйца выеденного не стоит.

— По-моему, вас качнуло в противоположную сторону, нет? — с легкой иронией спросил Каманин.

— Качели, ничего не поделаешь, — покивал согласно Турецкий. — А где ваша машина вообще-то обретается? Вам известно, в каком гараже? Обреталась, извините.

— В нашем, мидовском. Это здесь неподалеку, под эстакадой Kaлининского моста, я все по старой памяти, он же как-то иначе теперь называется?

— Возможно, не интересовался. А кто берет машину? Осматривает ее перед выездом? Там как, имеется хоть какой-нибудь контроль, вы не в курсе?

— Знаете, честно, не приходилось интересоваться ни разу. Это все лежало на Володе. И он был в этом отношении скрупулезен. Bсегда чист, заправлен под завязку, аккуратен, точен.

— Точность — это ведь и ваше коронное качество?

— Вы уже слышали? — довольно улыбнулся Каманин. — Да, дипломатам так положено. До мелочей.

— Но вот ведь что получается — не уследил?.. Ну хорошо, а теперь постарайтесь вспомнить всю последовательность ваших сегодняшних действий. Вы проснулись, умылись, позавтракали — это опускаем. А дальше?

Не видя в вопросе никакой для себя опасности, Каманин тем не менее осторожно и неторопливо стал вспоминать, точнее, делать вид, будто он вспоминает, хотя картина сегодняшнего утра уже прокрутилась перед его глазами едва ли не с десяток раз.

Сыщики слушали его, но, как казалось, без видимого интереса. А когда рассказ дошел до телефонной трубки и связанным с ней обычаем, известным водителю и его хозяину, вот тут сыщики задвигались. Каманин живо объяснил, что во всем случайная вина внучки, которая уже созналась, а сейчас она в школе, так что придется поверить на слово. Дальнейшее же его повествование подтверждали показания консьержки Шишковой. Никаких существенных расхождений. Разве что в эмоциях.

Оставался еще Володя, но допрашивать его пока не разрешали врачи. Травма оказалась серьезной: куском расщепленной деревянной двери его ударило по затылку. Рана была обширной, но не смертельной. В настоящий момент он находился в реанимации. Он, конечно, мог бы поведать, что произошло и почему он опрометью вдруг кинулся из машины. Будто чего-то смертельно испугался. И это — «афганец»?

У Александра Борисовича, конечно, уже наклевывалась своя версия, но делиться ею с Каманиным он не собирался. Да и фактуры, честно говоря, было пока все-таки маловато. Но кое-что, как говорится, наклюнулось.

А в общем, думал Турецкий, чем дольше господин Каманин «не понимал и не догадывался» о причинах происшествия, тем больше причин было подозревать его в неискренности. Однако прямо так, что называется, в лоб сказать ему об этом было бы абсолютно неправильно. Во-первых, не поймет, а значит, с ним немедленно нарушится установившийся контакт, а во-вторых, сам же и начнет всячески тормозить следствие.

Турецкий невзначай переглянулся с Грязновым и почувствовал, что Вячеслав, кажется, подумал о том же, что и он. Поэтому можно прекращать беседу. Истинных показаний от этого хитромудрого замминистра все равно не добиться. Эти дипломаты, как деликатесные копченые угри — хрен найдешь, а если и увидишь, так хрен купишь, не по карману…

Но и уходя, оставлять поле боя за этим самым деятелем Typeцкий тоже не собирался. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять элементарную истину: высший государственный чиновник, прошедший Афган, не может не иметь за собой «хвоста». Это все лишь разговоры о кристальной честности. Одни разборки ветеранов-»афганцев» чего стоят! Вот где-то в этой области и лежит, по всей вероятности, загадка неудавшегося или вообще несостоявшегося покушения.

Именно поэтому, уже стоя в дверях, Турецкий с особой присущей ему доверительностью, которая, впрочем, сильно действовала в основном на женщин, намекнул как бы Егору Андреевичу, что в любом случае факт покушения говорит о многом. Он словно предлагает к рассмотрению следующий план. Если это предупреждение, то надо немедленно предпринимать встречные шаги. Защищаться, элементарно говоря. Потому что в следующий раз ни предупреждения, ни ошибки не будет. Вот отчего ему, Егору Андреевичу, очень стоит еще раз хорошенько подумать, ибо «непонимание» совсем не в его интересах.

Турецкий заметил, как невольно дрогнуло лицо Каманина, и подумал, что, кажется, попал в самую точку.

И еще одно он понял, но это когда Славка уже на улице сказал, что крючок был заброшен довольно ловко, — это он так иносказательно как бы похвалил Александра. Так вот, понял Турецкий, что дело это наверняка очень грязное и необычайно сквалыжное. Но не стал говорить об этом Грязнову, чтобы заранее не расстраивать друга.

Словом, ничего здесь не ожидается хорошего, сплошные неприятности. Как будто своих не хватало…

Оставшись наедине с самим собой, Каманин понял со всей очевидностью, что в первоначальном своем предположении оказался, к сожалению, прав. Этих мужиков провести будет чрезвычайно трудно. Но и собственная дилемма казалась практически неразрешимой. Скажешь правду — можешь ставить крест на карьере, да и на всем прошлом и настоящем.

«Непонимание», как многозначительно заметил, уходя, этот ехидный следователь, может определенно подвести к трагическому финалу. И он, увы, недалек от истины. И этот вариант тоже хотелось бы исключить для себя. Значит, что же остается? Какой ответ он должен будет дать следствию — ведь не отстанут же?!

А ответ его будет, как в добром старом анекдоте про армейского старшину, уклончивым. Дипломатичным. Мол, идите, господа, идите и ищите сами, может, нароете. Иными словами, послать их подальше, ведь не осмелятся же брать за горло. Да к тому же и позвонить есть кому, чтобы не мешали работать.

А пока надо взять себя в руки, сделать вид, что ничего не случилось, и попробовать еще раз договориться с этим сукиным сыном Багировым. Объяснить, что, если корабль пойдет ко дну, спасенных не будет. Может, это заставит братцев маленько охолонуться? В любом случае попробовать надо.

Глава третья «САДЫ ПАДИШАХА»

Это было незадолго до описываемых событий.

Комсомолка кормила павлинов.

Красивые, но мерзко крикливые птицы распускали чудные веера своих хвостов, усыпанные изумрудами и сапфирами, и надменно поглядывали на Теймура Джафар-оглы, наблюдавшего за их кормежкой. Важные дураки! Вовсе и не они притягивали жадный взгляд пятидесятилетнего отставного генерала.

Там, в Баку, где он по известным причинам вынужден отсутствовать уже более пяти лет, на его собственной, тоже теперь бывшей, даче в Бильгя, на морском побережье, раскинулся такой же ухоженный сад с пышными кустами гранатов и персиковыми деревьями, и между ними по дорожкам, усыпанным золотистым песком, а вокруг, казалось бы, небогатого внешне, двухэтажного дома, выложенного еще и разноцветной керамической плиткой, расхаживали такие же вот самодовольные красавцы, которые презирали всех, кроме самих себя. Ну как и люди, вкусившие шальной достаток…

Да… было… И это тоже было.

И совсем не за глупыми птицами наблюдал Теймур Джафарович, а за комсомолкой. Впрочем, это слово давно было пора уже брать в кавычки. Как и все его прошлое, включая и генеральские звезды на погонах. Хотя с другой стороны… Он уже и позабыл, до каких лет тогда держали в комсомоле… Кажется, чуть ли не до двадцати девяти? Или умная молодежь раньше перетекала в партийные ряды? Он-то не был неумным. Тем более когда твой старший брат в самом МИДе, в Москве работает? Карьера заранее расписана, о чем тут думать!

А этой комсомолке, или медсестре Зое, как представил ее вчера вечером Рахмон, наверняка что-нибудь двадцать с небольшим. Ну конечно, самый нежный возраст.

Ужин вчера накрыли ввиду отсутствия почтенного гостя Рахматуло Назри-хана из Кабула не во Дворце приемов, а прямо в коттедже для высоких же гостей, где остановился Теймур Джафарович как лицо сугубо частное, но тем не менее весьма важное. И присутствовали на этом ужине всего трое — он сам, Рахмон, офицер из Министерства внутренних дел Таджикистана, и его шеф, заместитель министра Шухрат Разыков.

Однако последний пробыл недолго, выказал привычное гостеприимство и отбыл, оставив Рахмона, молодого и услужливого парня, выполнять желания господина Теймура Джафар-оглы Багирова, прилетевшего по весьма важным делам из самой Москвы. Впрочем, о чем говорить, если в ответственном деле, ради которого и прибыл в Душанбе Теймур, и он сам, и встречавший его Шухрат — промежуточные инстанции, не более. Скорее исполнительные, нежели решающие. Вот Назри-хан, который появится только завтра, или старший брат Теймура — Марат, который здесь не появится, но будет контролировать проблему в Москве, и чьим посланником, собственно, и является Теймур, — они и есть главные, хотя тоже выглядят исполнителями в руках еще более важных и видных персон. И вовсе не ради «прекрасных» глаз бывшего милицейского генерала поселили его в недавней еще резиденции ЦК Компартии Таджикистана, в райском саду размером в добрые двадцать гектаров, с дворцами и фонтанами, выложенными мраморными плитами арыками и бассейнами, за высокими мраморными же стенами, окружающими эту центральную часть оживленного города. Может быть, это была своеобразная демонстрация того, что вопросы, ради обсуждения которых собрались дорогие гости, имеют поистине государственное значение? Хоть и очень серьезная, но и скользкая это проблема. Скажем, у близких соседей, да хоть и в той же Турции, наркоторговля наказывается смертной казнью. Так зачем же эпатировать общественное мнение! Зачем вызывать гнев международных организаций? Зачем сознательно причислять себя к изгоям мирового общества? Есть большая политика, есть огромный исламский мир, не лишенный и собственных внутренних противоречий, есть, в конце концов, экономика — как супер-держав, так и слабых в хозяйственном отношении стран. Где-нибудь в Европе или Штатах героиновая доза — символ распада личности, а здесь, в глубинах Азии, она же единственная возможность выжить самому и прокормить худо-бедно свою нищую семью. Все относительно…

И вовсе не эти проблемы нравственности или совести собирались завтра обсудить те, на чьи плечи легла ответственная задача обеспечить транзитный путь чистейшего афганского героина от изготовителя до его потребителя, а исключительно деловые вопросы, и первый из них: как обеспечить полную безопасность наркоцепочки. Это было тем более важно, что, несмотря на все заверения заинтересованных чиновников среднего и высшего звеньев государственных структур Таджикистана в том, что наркопотокам их усилиями будут созданы условия максимального благоприятствования, практика показывала противоположное. Относительно недавно созданное в республике Агентство по контролю за наркотиками словно удила закусило. И по некоторым слухам, его действия если не направляет, то, во всяком случае, курирует сам президент. А его авторитет после окончания гражданской войны в республике и примирения сторон, происшедшего, кстати, как полагает население, исключительно благодаря его же усилиям, постоянно растет. Что опять-таки значительно усложняет процесс транспортировки наркотиков через республику. Хотя имеется и оборотная сторона медали. Ведь ни для кого не секрет, что таджикская оппозиция воевала, в сущности, на «наркотические» деньги, как, впрочем, и афганские талибы. И хотя формально примирение в стране состоялось, старая оппозиция по-прежнему связана с наркобизнесом. Словом, тут есть о чем всерьез говорить…

Однако все это завтра, завтра…

Сегодня же навалившаяся жара, не характерная для этого, уже осеннего времени года, никак не располагала к длительным и ответственным размышлениям. Эти павлины… эти приятные соблазны, до которых только руку протяни!..

Теймур вспомнил, как вчера, завершая ужин, он не то чтобы пожаловался, но просто заметил, как бы между прочим, что в своей Москве уже стал отвыкать от жаркого климата. Вот и сердчишко что-то стало пошаливать, щемит маленько и не всегда, как говорится, к месту. Рахмон — парень догадливый — посочувствовал, сказал, что в таких ситуациях на российское «авось» лучше не полагаться. А здесь, между прочим, есть вполне достойный медицинский штат. Целая команда наблюдает за здоровьем нечастых, надо правду сказать, гостей. Может, и в самом деле давление померить?

Ну отчего ж нет? Убедиться лишний раз в своем здоровье разве плохо?

Теймур распрощался с Рахмоном, и тот почтительно удалился, пообещав позаботиться о медицинской помощи. Вот тогда и появилась эта самая Зоя. В явно тесном ей и коротеньком хрустящем белом халатике и темных кружевных чулках. Остальной одежды, как быстро сообразил Теймур, на ней не было. Зоя, видимо, заранее знала, в какой помощи нуждается московский гость, но событий не торопила, и потому начала прилаживать на руке бывшего генерала допотопный аппарат для измерения кровяного давления. Но не в нем была прелесть воспоминаний о прошлом, о спецполиклиниках и прочем, а в том, как она это проделывала. Теймур был почти уверен, что, судя по ее хватке, она в медицине понимает ровным счетом столько же, сколько и он, старавшийся никогда не иметь с эскулапами дел. Зато она умеет многое другое и ждет только сигнала к действию. Он и сам решил не тянуть, а поэтому залез крупной своей волосатой кистью под ее хрустящий халатик. И убедился в своей догадке, тем более что и халатик этот странным образом держался на девушке с помощью всего двух пуговичек, которые даже искать не потребовалось — он сам распахнулся. И через короткое время великолепно сложенная медработница, подобно амазонке с развевающимся за спиной белоснежным плащом, сжимая его бока затянутыми в скрипящие шелка сильными ногами, мчалась галопом в хорошо известном им обоим направлении. Когда же она в изнеможении и хрипло дыша валилась на спину, взлетал в седло он и, вцепившись руками в длинную черную гриву, продолжал бурную скачку, а губы его впивались в ее полные губы и с сумасшедшей жадностью высасывали из них целительные силы…

Он изумлялся: давно уже не ощущал в себе такой неутолимой жажды! А в одну из сладких минут, когда сердце продолжало бешено колотиться, хотя тело отдыхало, вдруг рассмеялся. Вспомнил случайную реплику Рахмона по поводу местных обычаев, которые, по его словам, были целиком основаны на замечательном опыте прошлого и по сути ничего нового собой не представляли. Молодой человек шутливо заметил, что эти сады падишаха существовали и при советской власти, и эти же фонтаны били, и арыки журчали таинственно в мраморных своих ложах, и комсомолки на деревьях сидели — все давно было, ничего необычного под вечной луной.

Теймур засмеялся и спросил, почему именно комсомолки. На что Рахмон — а разговаривали оба по-русски, правда, у таджика был сильный акцент, но так ведь всегда случается, когда беседуют бывшие представители бывших же союзных республик, в которых общим языком, как ни крути, являлся русский, — да, так вот Рахмон напомнил стихи Пушкина, которого изучал давно, еще в младших школьных классах. Ну, про чудеса напомнил: где дуб стоит зеленый, черный кот ходит, комсомолка на ветвях сидит!

— Русалка? — обрадованно захохотал Теймур.

— Ну да, она. А какая разница?!

Верно, думал теперь Теймур, улыбаясь своим сытым мыслям, именно такие вот комсомолки-русалки и должны скрашивать нелегкую жизнь мужчинам, которые заняты не просто серьезным, но и очень опасным делом. Хорошая такая комсомолка… Совсем опытная девочка. А утром, проснувшись уже в одиночестве и ощущая лишь тонкий аромат приятных духов ушедшей русалки, он подумал, что все-таки умеют, хвала Аллаху, жить на Востоке. Неторопливо, без навязчивого сервиса, но со вкусом и поразительной мерой — как ее каждый для себя понимает.

Потом он вышел в сад и увидел павлинов. И Зою, которая хотя и говорила по-русски, но очень плохо. Впрочем, и того, что она знала, было более чем достаточно. Тут ведь слова ни к чему.

Зоя сыпала павлинам зерна и кокетливо отворачивалась от страстного взора Теймура. Она была в очень короткой узорчатой юбочке и таком же узорчатом топике, плотно облегавшем пышную грудь. Зоя легко наклонялась, приседала, поднималась, отчего юбочка игриво задиралась, с европейской откровенностью демонстрируя крупные бедра восхитительной восточной женщины. Странно, почему вчера не сумел до конца оценить эту зрелую красоту! Ах, ну да, вчера же была на первом месте медицина! Вчера он лекарство принимал…

Оценив наконец его пристальный интерес, Зоя отмахнулась от наглых птиц и присела на лавочку рядом с Теймуром. Поинтересовалась, как дорогой гость себя чувствует. Может, еще раз давление проверить? Заодно извинилась, что без врачебного халата, оказывается, ее дежурство уже закончилось. Но она, если надо… Ах, да конечно же надо! Вот только появится Рахмон, они уточнят программу и будут уже из этого исходить. Хотя, с другой стороны, какая еще программа, если Назри-хан прибудет только завтра!

Однако фривольным планам московского гостя сбыться сию же минуту не удалось. До него долетел издалека достаточно привычный звук милицейской сирены. Потом в дальнем конце аллеи он увидел уходящие в стороны створки высоких ворот, а в проеме мраморных стен появился большой черный автомобиль, явно принадлежащий какому-нибудь совсем высокому члену правительства. Зоя испуганно вскочила и тут же исчезла между увешанными зреющими плодами деревьями.

Длинный черный автомобиль свернул в сторону, за ним туда же поехали несколько джипов сопровождения.

Теймур вернулся к себе в ожидании Рахмона. И тот скоро появился, сообщив, что планы спешно меняются. Вопреки договоренностям, Назри-хан прибыл на целые сутки раньше. Видимо, у него были на то важные причины. И в этой связи переговоры начнутся немедленно после того, как господин Рахматуло сообщит о своем согласии. Сейчас он немного отдыхает после долгого пути, после чего совершит обязательный ритуал омовения — тахарат, а затем полуденный намаз — салят аз-зухр. Таким образом, совещание, скорее всего, состоится между салят аз-зухр и салят аль-аср, молитвой второй половины дня.

«Жаль, что девочка убежала, красивая такая комсомолка, — с легкой иронией подумал Теймур Джафар-оглы Багиров, вовсе не считавший себя ортодоксальным мусульманином, для которого общение с Аллахом и восхваление его величия и доброты являлось постоянным и обязательным многоразовым ежедневным ритуалом. — Пока этот старик будет молить Бога ниспослать благодать и помочь в земных делах движению „Талибан“, в коем сам Назри-хан занимает одно из главенствующих положений, вполне можно было бы совершить парочку дальних заездов на этой превосходной кобылке Зое…»

Все-таки, продолжал думать он, в советском воспитании с его законопослушным атеизмом было немало плюсов, поскольку человеческая жизнь поистине коротка и, если придерживаться всех предписаний ислама, совсем не останется времени для реальных дел. А именно об этих делах, ради которых он и очутился в райском саду посреди шумного, но ленивого Душанбе, размышлял теперь отставной генерал и бывший заместитель министра, а ныне известный предприниматель из столицы России. Помимо страстных и сладких объятий роскошной Зoи, разумеется. Ах, какая жаркая комсомолка…

Однако сейчас даже намек на эту тему в беседе с молодым Рахмоном был бы абсолютно неуместен. Хотя этот все понимающий юноша, судя по его интонациям и выражению лица, с изрядной долей скепсиса относился к обычаям предков. Но тем не менее, уважая их, а точнее, выказывая уважение, ты ставишь себя в равное со своими собеседниками и партнерами положение…

Затем был легкий завтрак, который московский гость разделил вместе с Рахмоном. Тот как бы невзначай поинтересовался, хорошо ли прошла ночь, и удовлетворился благодарным кивком. Меню было совершенно европейское, сообразно вкусам Теймура. А уж поздний обед, которым завершатся переговоры, будет состоять исключительно из национальных блюд. Такое желание изъявил господин Рахматуло. И в соответствующем обрамлении. Тут Рахмон лукаво подмигнул, вероятно намекая на восточный антураж — музыка, ласковые гурии вполне комсомольского возраста и прочие сюрпризы гостеприимных хозяев. Восток — одно слово.

Назри-хан, вопреки предположению Теймура, оказался совсем не стариком, напротив, он выглядел ровесником московского азербайджанца, хотя национальная афганская одежда и традиционный войлочный головной убор старили его, делали его жилистую высокую фигуру и иссеченное морщинами лицо, короче, весь облик каким-то тусклым, ординарным. Но темные, пронзительные глаза смотрели молодо, и в них светилась ирония.

Разговаривал с хозяевами Теймур, естественно, на русском. Но Рахматуло заговорил на фарси, и Теймур, который владел им практически в совершенстве, немедленно откликнулся, чем вызвал явное расположение именитого талиба.

А сама беседа, как и следовало ожидать, началась несколько издалека и, естественно, с политики. Третью сторону представлял Шухрат Разыков в качестве одного из руководителей Министерства внутренних дел. Теймур был несколько озадачен. Ему казалось, что хозяева должны были быть представлены более высоким уровнем, ну хотя бы самим министром или кем-то из высших госчиновников. Но он вспомнил, что государственный уровень в этой республике определяется не занимаемой человеком должностью, хотя отчасти и этим, а главным образом принадлежностью к кулябскому клану, к которому принадлежит и сам президент. Вероятно, и Назир-хан был в курсе этого. Ну что ж, Шухрат так Шухрат, не спорить же с хозяевами! Им и самим должно быть известно, кто имеет право вести подобные переговоры.

Несмотря на свое восточное происхождение, Теймур Багиров в принципе мог себя считать «восточным человеком» с достаточной долей условности. Ну да, родился в Баку плюс школьные годы. А дальше Омская школа милиции, работа в Москве, стараниями старшего брата — Академия МВД, после чего назначение в родной Азербайджан, уже на руководящий пост, стремительный взлет и практически побег после прихода к власти алиевского клана. Поэтому сам себя он более ощущал приверженцем безалаберно торопливого и многоликого Запада, нежели медлительного, подчиненного древним традициям Востока, со всеми отсюда вытекающими реалиями. Иногда — вплоть до мелочей.

Вот и сейчас он с тщательно скрываемой иронией наблюдал, как высокий гость из Афганистана с выражением глубочайшей мудрости на лице, обрамленном клочковатой с проседью бородой, повествовал достойно и важно о том, что было известно любому человеку, читающему газеты. Ну да, Теймур опять-таки все же имел в виду Европу, а не Азию. И к тому же он заметил, что для Шухрата Разыкова «откровения» талиба, возможно, и в самом деле представлялись таковыми.

А речь шла о том — и именно это подавалось Назри-ханом в качестве особо важной политической новости, в которую посвящены пока весьма немногие, — что в среде российских дипломатов и высокопоставленных военных уже давно зреет желание прекратить дальнейшую помощь антиталибской коалиции во главе с Али Шахом Максуди — помощь продовольствием, военной техникой, оружием и, что особо важно, военными советниками по линии Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны России. Аргумент? Такая помощь просто нерентабельна.

Нынешний министр обороны России, дни которого у власти, по некоторым данным из источников, заслуживающих доверия, сочтены, оправдывает постоянную помощь Максуди, по сути, лишь единственным apгументом: если главные силы антиталибской коалиции, сосредоточенные главным образом на севере Афганистана, в Панджшерском ущелье, будут разгромлены, немедленно начнется экспансия «Талибана» в бывшие советские республики Средней Азии — в Таджикистан, Узбекистан, Киргизию. К сожалению, такой ложной версии в России придерживаются многие ответственные государственные чиновники, включая и самого президента.

А вот Назир-хан, как один из виднейших руководителей движения «Талибан», со всей ответственностью уполномочен заявить, что ничего общего с истинными целями талибов подобные утверждения не имеют. И уж совсем безответственными он назвал бы утверждения отдельных политиков о том, что именно с территории Афганистана распространяется по всему Центрально-Азиатскому региону и всему миру исламский экстремизм и международный терроризм.

Значительное выражение на лицах собеседников высокого гостя подсказывало Назир-хану, что они полностью разделяют его точку зрения. «Ах, эта восточная самоуверенность! — думал между тем Теймур. — Он, вероятно, считает, что если я медленно киваю в такт его фразам, то, значит, я с ним согласен… Вечное заблуждение!»

Но это все — пена. Это — на поверхности. И вовсе не стоило гостю убеждать своего радушного хозяина и представителя самой Москвы в том, что планы талибов распространяются исключительно на установление мира и согласия в стране, где долгие годы полыхает война.

И позиция относительно Али Шаха Максуди тоже не требует особых мозговых усилий. Кость он им в горле, вот в чем все дело. И без российской военной помощи Максуди продержится ну самое большее три-четыре месяца. Ибо без этой помощи талибы с помощью Пакистана немедленно раздавят Максуди. И начнется террор. А пока поддержка Али Шаха Максуди является залогом относительной стабильности и в Центральной Азии, и в южных регионах России. И это точка зрения официального МИДа России и Министерства обороны. Ведь не просто послушать политические рассуждения одного из вожаков «Талибана» прилетел сюда бывший генерал милиции, а ныне крупный российский предприниматель. Нет, он был предварительно основательно проконсультирован своим старшим братом, ответственным работником Министерства иностранных дел Российской Федерации, относительно превалирующей в Кремле точки зрения. Да, у нее есть противники, связывающие свои надежды с возможными изменениями и в правительстве, и в силовых министерствах. Но это — дело не такого еще и близкого будущего.

Восточная велеречивость начала надоедать Теймуру, что было немедленно уловлено Назир-ханом. И он тут же ушел от высокой политики к конкретным делам. Разорительные войны полностью разрушили в его стране и без того слабую промышленность, подорвали традиционное сельское хозяйство. Впрочем, приблизительно такое же положение в настоящее время и в соседнем Таджикистане. Гражданская война принесла и Таджикистану разорение и хаос. Закрылись урановые рудники и производства, прекратились разработки золотых и серебряных месторождений, на ладан дышит хлопковая промышленность. Эмигриривало из этой маленькой бывшей советской республики — страшно подумать! — полтора миллиона жителей…

Что же остается людям, чтобы хотя бы выжить? Это очень серьезный вопрос. В Афганистане, к примеру, чтобы не умереть с голоду, люди вынуждены выращивать опийный мак и коноплю, производить героин. И занимаются этим в основном этнические таджики, у которых родственники по эту сторону Пянджа. Транспортировка идет с их помощью. И если бесстрашно посмотреть правде в глаза, то, по мнению Назри-хана, героин — это для гяуров «белая смерть», а для правоверных — единственный способ выживания. Оставленный им шурави…

Стараясь не сильно задевать самолюбие президента Таджикистана, на чьей земле в данный момент и в чьей, по существу, гостевой резиденции находился Назри-хан, он заметил, что в Кулябе, откуда, собственно, происходит и сам господин президент, и весь его клан, как известно, находится аэродром, на котором базируются самолеты Максуди. Да, не секрет также, что это российская 201-я мoтoстрелковая дивизия, которая охраняет вместе с пограничниками границы Таджикистана и базируется здесь, в Душанбе, и привела в конце концов президента Таджикистана к власти, поддержав его своими танками. И эти же военные, которые теперь через этнических таджиков в Афганистане сами закупают наркотики, сами помогают переправить его через пограничную реку Пяндж, после чего в собственных воинских эшелонах или на своей военной авиации доставляют товар в Россию, откуда он растекается по криминальному миру и уходит за границу, в Европу. Причем таможня, как известно, не имеет власти над военными. Вопрос: почему так делается, имеет самый простой и однозначный ответ: прибыль составляет более тысячи процентов. И в немалой степени именно Максуди мешает активному расширению наркобизнеса, хотя его люди нeплохо подрабатывают на героиновой торговле. Короче, давайте попробуем совместными усилиями убрать наконец Али Шаха — и поистине золотой дождь прольется на единоверцев-таджиков по обе стороны вечного Пянджа!..

Что для этого нужно? Утвердить общественное мнение Таджикистана и России, естественно, и Киргизии, и Узбекистана в том, что у талибов нет ни желания, ни необходимости осуществлять духовную агрессию на север. Перестать называть «Талибан» источником исламского экстремизма и терроризма. Прекратив военную помощь Mаксуди, всячески способствовать установлению мира и согласия в Aфганистане. Таковы политические задачи.

Ну а экономические будут по-прежнему заключаться в активной помощи населению беднейших государств мира, к которым надо отнести как Афганистан, так и Таджикистан, создать мало-мальски приемлемые условия для существования. К сожалению, на сегодняшний день наркоторговля, как ни горько это понимать, пока единственный способ поддержания жизни…

В принципе именно с этого и следовало бы начинать господину Назир-хану, а не с политических анализов и уверений в чистоте идеалов своего движения. Последнее, кстати, среди цивилизованных народов практически потеряло доверие и вызывает реакцию отторжения, что видно всем, кроме самих талибов и некоторых режимов, поддерживающих это движение. Вот о чем бы думать этим религиозным экстремистам. Это о политике. А экономику с политикой как раз путать не стоит. Тут совершенно другие проблемы и подходы.

Между прочим, заметил Теймур, когда речь зашла о конкретике, снулое и словно бы утомленное длительными «хаджами» лицо Рахматуло Назри-хана оживилось. И все сказанное им прежде обозначилось всего лишь как необходимая ему самому, но необязательная для его собеседников преамбула. Гораздо серьезнее показались Теймуру соображения Назри-хана по поводу маршрутов через Узбекистан, Киргизию и Казахстан. А в идеале оставались, разумеется, идеи использования транспорта Вооруженных сил России, расквартированных пока в Таджикистане. Вот с этого лучше всего и было бы начинать… А что касается позиции, к примеру, того же президента Узбекистана, видящего себя, по разным источникам, главной политической фигурой Центральной Азии, но избегающего любых соглашений, при которых его роль могла бы выглядеть второстепенной, то это совсем другой разговор. И к главному делу он никакого отношения не имеет.

Значит, давайте, не теряя дорогого времени, обсуждать вопросы количества, качества и способов транспортировки. Варианты задействованных сил. Стоимость их оплаты. Способы убеждения и давления. Вот чем должы заниматься деловые люди, а не лезть в ненужную политику.

И еще, ко всему прочему, Теймуру почему-то казалось, что божественная Зоя не дождется его возвращения и уйдет. Либо ей прикажут переменить клиента. Это было бы чрезвычайно обидно, и поэтому тем более не хотелось терять драгоценного времени…

Первая часть совещания завершилась как раз перед намазом второй половины дня — салят аль-аср. Но когда Назри-хан предложил собеседникам совершить совместный намаз, Теймур Багиров мягко, однако и непреклонно отказался, объяснив, что приучен совершать святую молитву исключительно в одиночестве. После чего раскланялся с восточной учтивостью и покинул комнату совещаний.

Естественно, никаких молитв Всевышнему он возносить не стал, зато очень внимательно проанализировал беседу и наметил для себя несколько важнейших тем, которые следовало еще обсудить до конца дня, после чего позвал Рахмона Сатарова и попросил того чисто по-дружески пригласить вчерашнюю Зою, чтобы она помассировала плечи и шею: что-то соли в последнее время замучили.

Рахмон понимающе кивнул, и через десяток минут шустрая Зоя, покрасневшая от приятного волнения, сидя уже безо всякой одежды верхом на пояснице Теймура, ловкими и сильными пальцами делала массаж, от которого у московского гостя буквально все пело и стонало внутри…

Какой тут к черту намаз!.. Давно пора отказаться от всяческих условностей. Тебе нужно? Ты собираешься именно таким образом поддерживать собственный имидж? Ну и валяй! А вот диктовать свою волю — это не надо…

И вдруг, в самый приятный момент, когда тело начало в буквальном смысле терять свой вес и словно возноситься в небеса, обожгла мысль, на которую во время разговора обратил внимание, но позже как-то она ускользнула. Чего это он, этот Назри-хан, будто взъелся за что-то на президента Узбекистана? Теймур попробовал снова сосредоточиться, восстановить логику талиба и, кажется, понял, в чем тут соль. Ну конечно, эти «афганцы» сильно обеспокоены потеплением отношений между Россией и Узбекистаном. А если Ташкент, ко всему прочему, еще захочет присоединиться к Договору о коллективной безопасности стран Содружества, тогда талибам придется крепко подумать, прежде чем решиться на открытую конфронтацию, поскольку теперь уже действительно возникнут проблемы самой высокой политики.

Нет, все-таки правильно нацеливал его и напутствовал старший брат Марат, провожая в эту командировку. «Ты, — сказал, — постарайся убедить их, чтобы они не стремились искать политическую подоплеку, хотя они вряд ли откажут себе в таком удовольствии. Не их это дело. Да, сегодня в Азии многое порушено, так вот и пусть oни восстанавливают свои старые связи, заводят новые и не забывают, что их неудачи будут им обходиться очень дорого. Время подачек давно закончилось…»

А он, Теймур, и не собирался играть с этими хитрыми ребятами в поддавки. Он видел, что за степенной восточной велеречивостью Назри-хана прежде всего стоит завуалированное желание показать себя и всех своих несчастными и обиженными, а потому рассчитывающими на определенное снисхождение. И в конце концов — на больший процент от сделки. Вот и вся политика. Но задачи Теймура, согласованные со старшим братом и теми, кто стоит над ним, были совершенно конкретны, а потому отступать от них он не собирался. Как и поддаваться гипнотическим чарам этого талиба. По части чар вот эта самая Зоя, которая так резво и искренне старается, вкладывая в свою заботу о нем всю чуткую и горячую душу, с легкостью даст сто очков вперед любому проповеднику ислама. Но это так, к слову, как говорится.

Теймур улыбнулся своим фривольным мыслям и взглянул на часы. Талиб, вероятно, уже завершил свой намаз. Значит, пора возвращаться к делам…

Выходя из апартаментов, Теймур подтянул к себе Зою за подбородок и прямо из губ в губы сказал, что был бы счастлив найти ее вечером здесь же.

— Кажется, я стал уже к тебе привыкать, — страстно вздохнул он, притягивая ее к себе за талию.

— Это хорошо? — полуутвердительно спросила она и улыбнулась.

— Это очень хорошо, — и он снисходительно пошлепал ее по слегка оттопыренным ягодицам. — Бархат! — произнес со значением и отправился продолжать прерванное совещание.

Глава четвертая СТРАСТИ ПО СКЛИФУ

Наташа Бероева была девушка красивая и прекрасно знала об этом. Поэтому ее совсем не смущали постоянно прикипающие к ее лицу, фигуре жадные мужские взгляды. Это стало привычным, потеряло остроту первого впечатления, и теперь Наташа, уже не стесняясь, сама разглядывала мужчин, обращавших на нее внимание. Все они были одинаковыми, и в их глазах светилась одна и та же мысль, довольно примитивная, кстати. Оно и понятно, когда перед тобой высокая, черноглазая шатенка с умопомрачительными ногами, смело открытыми гораздо выше половины бедер, и тесная кожаная юбочка больше напоминает игривые трусики с кружевными оборками, когда эта явная кокетка вдруг начинает сама в упор рассматривать тебя, а потом фыркает, будто кошка, и равнодушно отворачивается, — словом, когда уже распаленный нескрываемыми мыслями мужчина вдруг видит такую пренебрежительную реакцию в свой адрес, вполне возможен и взрыв. Что такое? Почему?! Но Наташа умела охладить слишком уж настырного таким ледяным взглядом, что тот попросту сникал.

Это умение ей приходилось постоянно применять на своей ежедневной работе. Медсестра в Склифе — работка иной раз не для слабонервных. И не только потому, что в приемное отделение постоянно течет нескончаемый поток увечных, окровавленных, дышащих в буквальном смысле на ладан. Мало того, почему-то каждый, кто появлялся в клинике — а народу здесь толчется немыслимое количество, и не только по медицинским делам, — так вот каждый мужик при виде симпатичной медсестры считает своим долгом намекнуть, что, мол, было бы неплохо, если бы девушка, закончив дежурство… Ну и так далее. В стандартном наборе: ресторан, ужин, а затем непременная койка. Так сказать, вечеринка в одноразовом исполнении. Как это все давно ей надоело!

Найти бы хорошего, порядочного, обеспеченного мужика, устроить наконец свою не шибко путевую жизнь, бывают же такие везения! Но ей, несмотря на все старания, замаскированные под коркой ледяного равнодушия к окружающим, не удавалось отыскать для себя что-нибудь поприличнее и понадежнее одноразовых «шприцев». Этих-то всегда хватало…

Вот вчера привезли симпатичного вроде бы парнишечку с головной травмой. Он долго был без сознания, ему сделали целый комплекс вливаний и положили в реанимацию, где он к концу дня пришел в себя. Открыл глаза, и по его взгляду Наташа увидела, что он уже освоился, понял, где находится, может, и вспомнил те обстоятельства, при которых оказался здесь. Во всяком случае, глаза его были осмысленные. Но что интересно, буквально через час с чем-то к палате, где находился этот парень — Рожков его звали, Владимир Сергеевич, — прибыла охрана. Крупный такой омоновец в форме и с пистолетом в открытой кобуре сел на стул перед дверью в палату, как говорят, в предбаннике, и на всех проходящих мимо смотрел, как на преступников. Прямо хоть документы ему предъявляй! Да кто ж их таскать с собой тут станет? Вот Наташа и рассказала ему, этому омоновцу, кто здесь имеет право проходить и находиться, а кто нет. Он, кстати, тоже уставился на Наташины ноги, прикрытые халатом, будто больше ему и думать было не о чем. Ну, мужики! Ну, кобели!

А этот Вова вдруг таким скромником оказался, что Наташа даже сперва и не поверила. Другой бы уж точно, когда она наклонялась над ним, помогая с капельницей или обтирая лицо влажной салфеткой, постарался как-нибудь половчее запустить пятерню свою к ней под юбку — ведь точно, заманчивое дело! Или грудь маленько «проверить», которая ну прямо так и рвется наружу из-за выреза кофточки. А этот — нет. Смотрел на нее внимательно, но думал, видно, о чем-то своем, причем напряженно. У него даже морщинки на молодом лбу собирались строчками. А потом вдруг произнес:

— Меня никто не спрашивал?

Наташа отрицательно покачала головой, подумала и спросила в свою очередь:

— А должны?

— Почему ты так думаешь? — Он слегка нахмурился.

— Сам же говоришь, — Наташа пожала плечами и добавила: — A там, за дверью, твой охранник, да?

— Какой охранник? — словно испугался он.

— Обыкновенный. Вот здесь, — Наташа провела пальцев у себя над левой грудью, — «ОМОН» написано. И с оружием. А ты чего, большой начальник?

— Не-а, — подумав, ответил Володя. — Просто я большого начальника вожу. Шофер я.

— А чего ж тебя тогда так защищают?

— А я знаю? — помрачнел Володя. — А тебя, сестричка, как зовут?

— Наташей.

— Слышь, Наташа, только между нами, да? Если кто-нибудь про меня спросит, ты не говори. А мне скажи сразу, ладно? Чтоб я знал, — он правой рукой, свободной от иглы капельницы, слегка потрогал перебинтованную голову и спросил: — А чего у меня?

— Совсем ничего не помнишь?

— Да так, местами…

— Чего было-то?

— Машину мою взорвали… — неохотно ответил Володя.

— Господи! А ты где был?

— А я вот как раз и вышел… Задело.

— Ну, парень, считай, в рубашке родился. Но ты много не болтай. Сотрясение у тебя, средней тяжести. Скорей всего. Но это тебя обследовать будут. И проникающее ранение задней части свода черепа. Хирург какие-то щепки вынул.

— А-а, понял, это меня деревянной дверью шибануло. Точно… Давно я здесь, Наташа?

— Вчера утром привезли.

— Ясно… А этот… давно сидит?

— Ну, сразу и сел. Ночью другой был, а сейчас опять он. Стерегут тебя, Вова. Может, ты сбежать хочешь? — Наташа кокетливо поиграла глазами.

— С тобой хоть на край света, — мягко ответил он и закрыл глаза.

И вот же гадство! Так сказал, что у Наташи прямо что-то колыхнулось в груди. И томительно-горячо вдруг стало, до дрожи. А он уже, кажется, спал. Она посмотрела внимательно: глаза были не зажмурены, а закрыты, как у спящего, и дышал ровно и тихо.

В другое время она, может, и не обратила бы внимания на этого парня, а тут поглядела его медицинскую карту и удивилась. «Парнишечка»-то оказался совсем не прост. Во-первых, было ему почти сорок лет, это он выглядел молодо. А во-вторых, успел в жизни повидать всякого. Был даже ранен в Афгане, а ведь это случилось лет пятнадцать назад, если не больше. И теперь про бывших «афганцев» рассказывают всякое — тут тебе и прямой криминал, и что хочешь. А те, которые успели устроиться, живут дай бог всякому. Наташа была девушкой неглупой и все это хорошо знала. И еще у Володи было явное преимущество перед многими другими — он был холост, а значит, при правильном раскладе — перспективен. Во всяком случае, для начала Наташа решила про себя не торопить событий, но и не упускать нечаянной возможности. А беспомощные мужчины, говорят, особо ценят ненавязчивую женскую заботу, что, между прочим, тоже входило в ее служебные обязанности.

О том, что пострадавший Рожков пришел в себя, Наташа, естественно, сообщила врачу. Тот, видимо, уже имел какие-то указания на этот счет, поскольку через короткое время в реанимационном отделении появился рослый и интересный мужчина, который представился старшим следователем Генеральной прокуратуры. Охранник при виде его поднялся, оторвал наконец свою задницу от стула и так и простоял все время, пока следователь находился в палате и беседовал о чем-то с Рожковым. И уже судя по одному этому, был он наверняка очень большим начальником.

Но ведь это кому начальник, а кому… ну да, просто симпатичный мужик, который не позволит себе руки там распускать или скабрезность какую между слов бросить, нет, такой только глянет, а у тебя прямо все опускается. Почувствовала на себе его мимолетный взгляд Наташа и вмиг позабыла о раненом своем пациенте. Да, если бы вот этот пригласил, она б, пожалуй, и не подумала искать причины для отказа. С ним, конечно, и в застолье не заскучаешь, а уж тем более в койке.

Наташа стояла в коридоре, прислонившись пылающим лбом к прохладному стеклу окна, и переживала от сонма мыслей, роившихся в ее голове. Вот он взглянул на нее, и она вмиг почувствовала какой-то совершенно непонятный стыд, будто оказалась полностью раздетой перед ним. Или это уже он сам про себя успел? Ну-у быстряк! А потом увидела его широкие запястья — это у сильных и страстных мужиков, с такими воистину можно куда угодно, да хоть на тот же и край света. Но на безымянном пальце правой руки блеснуло узкое золотое кольцо. Жаль, конечно, такой мужик — и окольцованный. Но с ума сводил его взгляд, прямо жгучий какой-то. Наташа будто носом чуяла, что и caма не оставила его равнодушным, а значит, он, закончив свои следовательские дела, наверняка сделает попытку завязать знакомство. И тут уже необходимо было решить: надо ли ей это? Все-таки Наташа считала себя девушкой достаточно практичной. С одной стороны, может наклюнуться холостой Bова, который недолгими ее стараниями определенно окажется у нее в руках, а с другой — этот журавль в небе. Ах, как к журавлям-то тянет! Но ведь по жизни синица — она надежнее. Когда в руках…

Вот так и размышляла Наташа, полагая, что мысли тех двоих, которые разговаривали в палате, тоже отчасти заняты ею. Хотелось так думать. На самом же деле все происходило с точностью до наоборот…

Турецкий с первого же взгляда оценил все преимущества этой медицинской сестрички перед теми, кого уже успел увидеть здесь, в Склифе, угадал, как ему показалось, и ее готовность пойти навстречу его безмолвному призыву, но все это в настоящий момент его совершенно не волновало. Может, сама по себе сработала привычка как-то по-особому выглядеть перед красивой женщиной, этакое павлинье желание распустить хвост. Но едва он увидел, что девушка, кажется, «поехала», инстинктивное охотничье желание так же быстро испарилось. В настоящий момент Александра Борисовича интересовал лишь человек, который лежал под капельницей и старательно, но не очень умело изображал, как тяжело ему говорить, как его общее состояние не позволяет ему сосредоточиться на вопросах, которые задает следователь. Хотя сами по себе вопросы были пока просты до примитивности, и ответить на них никакого труда не составляло. Но именно эта игра и подсказывала Турецкому, что пострадавший парень пытается уйти от правды, пробует пудрить следователю мозги своим крайним нездоровьем. А вот та сестричка, что в коридоре, на вопрос Александра Борисовича, как чувствует себя Рожков, ответила, ни секунды не задумываясь: вполне. И даже плечиками пожала: мол, зачем задавать вопросы, когда кругом полная ясность? Так он растолковал для себя ее ответ. А этот пробует изобразить, что едва ли не помирает. Вторая ложь — и от второго, участвовавшего в деле человека, — это уж слишком.

Цедя, как говорится, в час по чайной ложке, Рожков медленно рассказывал, часто при этом закрывая глаза и замолкая, о том, как протекал его предыдущий день. Наконец добрался до выезда из гаража.

— Вы машину постоянно осматриваете? — спросил Турецкий.

— А как же!

— Ничего, естественно, не заметили?

— Откуда же?

— Над ямой машину проверяли?

— Зачем?

— Послушайте, Рожков, — сдерживая себя от бесконечных его ответов-вопросов, заметил Турецкий. — Экспертиза утверждает, причем не предполагает, как это иногда бывает, а именно утверждает, что бомба с заранее установленным часовым механизмом на восемь сорок пять могла быть закреплена как в гараже, так и возле дома на Кутузовском. При условии, что вы никуда по дороге не заезжали. Вы утверждаете: не заезжали. Хорошо. В результате получается, что эту бомбу установили под днищем вы сами, а буквально за минуту до взрыва покинули машину, ибо знали все заранее. А вот ваш хозяин мог этого не знать и случайно опоздал. На какую-то минуту. Вам ясно?

— Это что ж, — перестал вдруг «болеть» Рожков, — получается у вас, что я сам себя, что ли?

— Ага, — кивнул Турецкий, поправляя диктофон. Он предупредил Рожкова, что допрос будет вестись с использованием аудиозаписи. Это чтобы тот не подумал, будто следователь пришел просто поговорить и забыть до лучших времен, до полного выздоровления. — А что вас удивляет? Вы ж не специально нанесли себе столь чувствительное ранение. Это — случай. А то бы вообще все обошлось. Кстати, почему вы не позвонили Каманину, как у вас условлено?

— Я звонил, было занято.

— Неправда, уже не было. Мы проверили по времени. Может, вы просто не хотели звонить? Может, вы нарочно тянули время?

— А зачем?

— В принципе этот вопрос должен задать вам я. Но раз спросили, отвечу. Вы не хотели убивать хозяина. Не исключаю, что кто-то вам приказал это сделать, а вы просто не решились. Или передумали в самый последний момент, отчего едва не стали жертвой собственной же акции. Вот такое у нас складывается мнение. Что скажете?

— Чепуха это все.

— Объясните.

— Не знаю я. Ничего не знаю. И говорить не могу, голова кружится. Медсестру позовите, Наташу.

— Медсестру вашу я позову, как только мы закончим, Рожков. Но хочу вас предупредить, что своим явным нежеланием сотрудничать со следствием вы ставите нас в довольно сложное положение. Поясняю. Если взрыв машины — ваша собственная инициатива, мы в конце концов и до этого докопаемся. Да и Каманин поможет. Но если вы не выполнили или выполнили неправильно чье-то задание, то обычно такие вещи практически не прощают заказчики. Исходя из последнего, мы установили возле вашей палаты охрану. Она здесь находится уже сутки. Однако, поскольку вы утверждаете, что ни с кем не связаны, ничьих наставлений не выполняли, я думаю, что дальнейшее присутствие здесь вооруженной охраны попросту нецелесообразно. Поэтому даю указание ее снять. В самом деле, чего вам и кого опасаться?

Турецкий взял диктофон и сделал вид, что собирается подняться.

— Погодите, — словно решился Рожков. — Я вам не всю правду сказал…

— Не всю? — удивился Турецкий. — А что, разве вы и правду тоже говорили?

— Про бомбу я в самом деле ничего не знал. А не позвонил наверх потому, что телефон был занят.

— Но я ведь сказал уже вам.

— Да не его — мой телефон! — с раздражением перебил Рожков. — Это мне был звонок. Голос сказал, что под сиденьем бомба, и сейчас взорвется. Я еле успел выскочить, как… сами знаете.

— И чей же это был голос?

— Не знаю, — мрачно ответил Рожков, но ответил слишком быстро, не задумываясь. Значит, врет, знает, но не скажет.

— Интересно, а почему мы должны верить этой вашей версии? — спросил Турецкий, глядя на Рожкова с откровенным недоверием.

— Потому что это правда.

— Не знаю, не знаю… Телефон сгорел вместе с машиной. Проверить, кто вам и откуда звонил, невозможно, так? Голос вы, конечно, узнали, иначе бы не вылетели из машины пулей, а усомнились бы, полезли в худшем случае проверять, так?

Рожков машинально кивнул.

— Не слышу вашего ответа! — строже сказал Турецкий. — Вы не кивайте, а говорите!

— Нет, не так, — возразил Рожков, опомнившись, чем вызвал откровенную насмешливую улыбку Турецкого. — Хотите верьте, хотите нет, но я правду сказал.

— Не всю, гражданин Рожков. Далеко не всю, — вздохнул Турецкий.

Минут тридцать ушло у него не заполнение протокола допроса потерпевшего. Закончив процедуру, Турецкий произнес:

— Ну ладно, отдыхайте. Охрану я снимаю. А вы все-таки подумайте теперь в одиночестве на досуге. Если успеете, — и Турецкий встал.

— Это почему? — вдруг почти со злобой воскликнул Рожков и даже сделал попытку привстать, но голова его рухнула на подушку.

— А потому что, я уже вам сказал, человека, не выполнившего задание или выполнившего его плохо, убирают. Эх вы, а еще афганец! Видно, крепенько ваш хозяин сумел кому-то насолить! И вы, Владимир Сергеевич, это хорошо знаете, но молчите. Потому что либо сами вместе с ним по уши увязли, либо просто боитесь за свою шкуру. Но если за вас уже взялись, то теперь обязательно достанут, можете мне поверить. На первый раз припугнули, а второго вы уже не увидите. Не сумеете.

— Мне надо подумать, — сказал Рожков.

— Сейчас хотите думать или потом?

— Я устал, потом.

— Хорошо, надумаете, скажите медсестре, чтобы сразу позвонила вот по этому телефону, — Турецкий положил на тумбочку свою визитную карточку.

— А это… — начал было Рожков и замолчал, пряча взгляд.

— Не понял?

— Охрана посидит еще?

— Если вы просите ее оставить, я оставлю, но вы сами понимаете.

— Я понимаю…

Выйдя в коридор, Турецкий направился прямиком к девушке, застывшей у окна. Приблизившись, строго спросил:

— Вас ведь Наташей зовут, так?

Она кивнула, и лицо ее почему-то вспыхнуло. Смутилась, опустила глаза.

— Где у вас здесь курят, извините? Вы-то курите?

Она опять несколько растерянно кивнула и заговорила:

— Что вы! Здесь нельзя! Мы это делаем на лестнице, на втором этаже, там место специальное.

— Пойдемте, — решительно сказал Турецкий и взял ее под локоть.

Возле мусорной урны, когда закурили, — Турецкий предложил свой «Давыдофф», который не столько курил сам, сколько угощал для престижа, — он, не меняя сурового выражения лица и сухого тона, спросил:

— У вас, Наташа, какой график дежурства?

«Начинается… — подумала она. — Все они одним миром…»

— Мои сутки закончатся сегодня в девять вечера… А что?

— Ага, значит, вы и вчера здесь были?

— Естественно.

— За прошедшее время кто-нибудь справлялся о Рожкове? Звонил там, интересовался здоровьем? Приезжал?

— При мне — нет, никто. А что-нибудь случилось?

— Пока, слава богу, нет… Он там xoчет вам что-то сказать… Ну, зайдете. А вот у меня к вам будет настоятельная просьба. Приказать, сами понимаете, не могу. Хотя это примерно одно и то же. Если кто-то появится или заинтересуется им, немедленно позвоните мне. Свой телефон я оставил в палате у Рожкова. И той девушке, которая вас сменит, тоже передайте мою настоятельную просьбу. Понятно?

— Ну вы прямо как генерал! — засмеялась девушка.

— А я и есть генерал, — с усмешкой заметил Турецкий. — Так не забудьте… Что ж я вам еще хотел сказать, Наташа?.. Ах да, — он проницательно посмотрел ей в глаза. — Вы прекрасно выглядите! Молодец! Умница! Всего хорошего.

И, бросив окурок в урну, Турецкий вежливо кивнул и легко сбежал по лестнице в нижний холл.

А вот теперь он мог уже точно сказать, что оставил девушку в большом раздумье. И она непременно позвонит. Даже если в том не случится большой нужды.

«Хорошая девочка», — сказал себе Александр Борисович, выруливая из Грохольского переулка на проспект Мира, чтобы, развернувшись у метро, ехать в центр. Движение было довольно плотным, и все его манипуляции заняли немало времени. А когда он выбрался наконец на Садовое кольцо, его достал звонок мобильника.

— Слушаю, Турецкий, — привычно отозвался он.

— Саня, ты где находишься? — услышал он голос Грязнова.

— Покинул Склиф и в данный момент качу в сторону Самотеки.

— Ныряй срочно под эстакаду и возвращайся! Сейчас туда же прибудет дежурная бригада.

— А что случилось? — И сердце почему-то тревожно заныло.

— Стрельба там, Саня, — не объясняя больше ничего, Грязнов отключился.

«Вот оно!» — мелькнула мысль. А руки автоматически кинули машину вправо, вызвав тревожно-истерические гудки клаксонов позади себя.

Наташа проводила глазами спускавшегося по лестнице следователя. Она не торопилась. Впереди еще почти целый день, успеется. И набегаешься, и напляшешься, как говорится. Не обратила она внимания на широкоплечего, бритого наголо парня в белом халате, который курил поблизости, поглядывая на нее. Он видел, как она курила со следователем, но тогда не обращал на нее внимания, а теперь словно прилип. И глаза его были какие-то напряженные, что ли, нехорошие.

Она пошла к лестнице, чтобы возвратиться в свою реанимацию. И тут парень неожиданно легко, почти молниеносно, оказался рядом с ней, крепко ухватил за локоть и зашептал в самое ухо:

— Слушай меня, сука, и молчи… Где Вовка лежит, в какой палате? Ну?!

— А… вы чего? — У Наташи от испуга даже ноги подкосились.

— Молчи, сказал! Охранник где сидит? Снаружи или внутри?

— В пред…баннике.

— Одно слово, откроешь пасть — и задавлю, сука! Веди тихо и спокойно, поняла? И башкой не верти по сторонам. Сделаешь, как говорю, останешься живой, ну!

И Наташа пошла. На онемевших, негнущихся ногах. А бандит — да кто же еще, это было уже пoнятнo! — подталкивал ее в спину. Локоть он отпустил, но девушка чувствовала между лопатками что-то твердое, будто ей в спину упирали чем-то железным.

— Говори, что я с тобой, — шептал ей сзади парень. — Пикнешь — убью!

Она уже ничего не понимала и не слышала. Ноги ее двигались сами по себе, помимо воли, она невольно сжалась, ощущая смерть позади, даже дыхание остановилось. Но толчки били в спину, и она продолжала идти, спотыкаясь и хромая.

А охранник, сидевший в тесной прихожей перед палатой, решил размяться. Ну устал сидеть на одном месте. Он и вышел в коридор. Развел руки в стороны, потянулся всем телом и вдруг увидел странную картину.

По коридору навстречу ему ковыляла миловидная медсестра, на которую он уже обратил внимание: совсем бы и ничего девочка, да больно гордая, много, видно, о себе понимает. Но это так, к слову. А сейчас видок у нее был непонятный — лицо будто мелом облило, и двигалась она как совсем больная. Однако не в ней и дело. За ее спиной будто прятался мужик в белом халате, и было такое впечатление, что это он и управляет ее какими-то кукольными движениями. И охранник вмиг насторожился.

Машинально обернулся: нет ли опасности сзади — и пропустил момент, когда тот, который был сзади медсестры, резким и сильным толчком буквально швырнул ее вперед. И она полетела на охранника, а следом раздались два выстрела — один за другим. Девушка вскрикнула и рухнула с раскинутыми в стороны руками, а лицом ударилась о линолеум пола.

Охранник уже потом стал рассуждать, что и в какой последовательности он сделал. Профессионально отклонившись от летящего на него тела, он выхватил из кобуры пистолет и, валясь на пол, на левый бок, уже не рассуждая и не думая ни о каких предупредительных выстрелах, положил пулю точно в грудь бандита, который, сделав два первых выстрела, присел и, держа обеими руками пистолет, вел стволом в сторону охранника, неожиданно для него оказавшегося в стороне на полу. Вот этим моментом, пока тот искал свою мишень, и успел воспользоваться охранник.

А в следующее мгновение он уже вскочил, словно большая кошка, и в одном длинном прыжке достал бандита, который все еще валился спиной на пол, отброшенный пулей. И задавил бы собой, но сразу понял, что нужды в том уже не было.

Тогда он кинулся к медсестре, лежащей ничком неподвижно. Приподнял голову, чуть повернул и вдруг увидел расплывающееся на спине, на выглаженном белоснежном халате, кровавое пятно. Пальцы на шею — никакого пульса…

А из глубины коридора уже бежали люди.

Охранник поднялся с колен и громко заявил, указывая на бандита:

— Его не трогать. Я вызываю команду, — и стал неловко доставать из глубокого кармана куртки трубку телефона. Это было трудно, потому что его колотила дрожь, наступила реакция.

Он сделал короткое сообщение и получил приказ все оставить, как есть, ничего не трогать и не двигать. Раненым оказать помощь, мертвых не осматривать. Это сделают следователь и эксперты. Но раненых, увы, не оказалось. Господи, девочку-то за что, за какие грехи?!

Охранник подошел к бандиту. Глаза того, белесые какие-то, неприятные, удивленно уставились в потолок. А рожа — простецкая, неприметная, сто раз увидишь — не запомнишь. Вот только бритая башка определенно указывала на его профессию. И толстая голда на шее, при падении завернувшаяся за ухо. Визитная карточка профессионального братана.

«Начнется теперь расследование, — думал охранник, — по поводу правомерности применения огнестрельного оружия… А что ж я, ждать должен был, пока он всю обойму не опорожнит?..» Впрочем, это его не особенно заботило. Задание, полученное им, было кратким и недвусмысленным: охранять, при особой опасности применять оружие. Oн и применил. Сообразить бы пораньше, глядишь, и девочка была бы жива…

Между тем коридор все больше заполнялся народом, главным образом больными с других этажей: всем было безумно интересно знать, что произошло и кто в кого стрелял. Чтобы навести мало-мальский порядок, охраннику пришлось даже немножко применить силу. Не в полную меру, конечно, но ведь не понимают же! Пока уговаривал уйти в свои палаты, пока изображал из себя Кинг-Конга, двигающего тупых обывателей, появились врачи, которые занялись покойниками. А что им оставалось? Констатировать смерть от огнестрельных ранений, больше ничего. Остальное уже не их дело. Но суета вокруг лежащих на полу тел, прикрытых белыми простынями, ничего, видно, сенсационного любителям острых ощущений больше не дала, и народ сам стал редеть, разбредаться.

Охранник заглянул в палату к своему клиенту и удивился: тот сидел на кровати, прижимая рукой шланг с иглой от капельницы, и почти безумными глазами смотрел на дверь.

— Чего вскочил? — очень даже неласково произнес охранник, не испытывая к своему клиенту ни малейшей жалости, ни уважения.

— Там… стреляли…

— Уже, — вздохнул охранник. — Отстрелялись. Два трупа. Поди, за тобой тот-то приходил? — Он качнул головой в сторону двери. — Увидишь еще, тебе наверняка покажут. А сейчас лежи. Не рыпайся без дела.

— Наташу позовите…

— Поздно, — опустил голову охранник. — Убил ее этот твой «приятель».

И Рожков медленно опустился на спину, зажмурил до боли глаза и вдруг жалобно заскулил, словно обиженный щенок. Это было так неожиданно для взрослого мужика, что охранник даже оторопел малость. Но, поглядев мрачно на Рожкова, махнул рукой, как на совсем пропащего, и вышел, захлопнув за собой дверь.

Но и в предбаннике его преследовал тонкий, скулящий вой, от которого хотелось крепко зажать ладонями уши.

Охранник снова выглянул в коридор и увидел наконец в дальнем его конце оперативников, спешащих к нему, а чуть позади крупную фигуру генерала Грязнова…

Потом охранник давал подробные показания примчавшемуся следом за муровцами следователю Турецкому. Причем он заметил, что, задавая вопросы и уточняя детали происшествия, Александр Борисович делал свою работу как бы машинально, механически думая при этом о чем-то другом. К тому же он был хмур и, когда встречался глазами с охранником, смотрел явно недоброжелательно. Может, он думал, что парень допустил серьезный промах? Но ведь генерал Грязнов, присутствовавший при начале допроса, тоже мрачно кивнул и заметил, что все было сделано правильно, а жертва? Увы, иногда, к великому сожалению, без них не обходится. И у охранника малость отлегло тогда от сердца.

Записав показания, Турецкий тут же, прямо в коридоре, провел как бы следственный эксперимент. Сам изобразил бандита, один из оперативников сыграл роль медсестры, а охранник показал, как все происходило.

Тем временем эксперт-криминалист из дежурной оперативно-следственной группы обнаружил наконец вторую пулю, выпущенную из ТТ бандита, после чего всем стало ясно, что бандит не имел своей целью застрелить девушку. Так получилось, что стрелял-то он в охранника, но медсестра, отброшенная им вперед, невольно стала щитом, который и закрыл собой нужную бандиту мишень. А вторая пуля ушла, попросту говоря, «в молоко», в выступ стены в коридоре. И когда определили директрису стрельбы киллера, стало понятно также, что, не окажись охранник, несмотря на грузную свою фигуру, быстрым и ловким, уж вторая-то пуля точно была бы его. И лежать бы ему в этом коридоре рядом с убитой девушкой.

Ну а все дальнейшее представить было несложно: остальные пули немедленно оборвали бы жизнь чудом спасшегося водителя. Это в том случае, если там, на Кутузовском, он действительно уцелел случайно.

И вот еще что обнаружилось любопытное.

Киллер, по всей видимости, был неквалифицированным. То есть не профи, а обыкновенным, судя по его действиям, уголовником, бандитом, «мокрушником». Ну, во-первых, никакой профессионал не отправился бы «на работу» в таком виде, как этот. Голда толстенная на шее, на запястье — золотой браслет, ни тебе традиционной маски, ни иных средств мимикрии. Даже паспорт в кармане на имя Бориса Михайловича Никифорова, проживающего на Госпитальном валу, в Лефортове. Иными словами, если случится облом, нате, берите меня! Из чего следовал и вывод соответствующий: заказ выполнял один из братков, который наверняка уже участвовал в разборках с «мочиловом» и привык палить, не особо рассуждая. То есть опять-таки обычная пехота.

Пистолет, взятый у убийцы, и его документ немедленно отправили в МУР, чтобы проверить и то и другое по картотекам. Грязнов пообещал охраннику замолвить за него словечко — комиссия-то все равно ведь будет еще разбираться и выяснять. Вместо него занял место вызванный сменщик. А вот с несостоявшейся жертвой киллера разговор обещал быть особым. Но Владимир Рожков, потрясенный происшествием гораздо больше, возможно, чем следовало бы, с трудом объявил, что показания кое-какие даст, но только не сейчас, не теперь, что ему надо прийти в себя, вспомнить…

И Турецкий, и Грязнов отлично понимали, что ничего тому вспоминать нет нужды, просто он хотел оттянуть время. Может, на что-то надеялся? Ну так, значит, его надо категорически лишить любой надежды. Что и было сделано, когда прибыл второй охранник.

Они втроем стояли в предбаннике и говорили достаточно громко, чтобы слышал лежащий в палате.

— Я разговаривал с врачом, — сказал Турецкий, — он смотрел показания приборов, которые контролируют состояние этого хрена… Говорит, что, наверное, уже сегодня переведут его в общую палату. Никакого смысла не видят держать в реанимации.

— А я с ним согласен, — подхватил Грязнов. — Только место занимает. Знаешь, Саня, по-моему, он очень грамотно всех нас за нос водит. Симулирует, а на самом деле чувствует себя довольно сносно.

— Я тебе скажу так, Славка, — Турецкий понизил голос, но продолжал говорить четко, — он здесь просто отсиживается…

— Отлеживается, — поправил охранник.

— Верно, Коля, — продолжал Турецкий. — Он боится, ребята, вот в чем дело.

— Ну и хрен с ним! — грубо заявил Грязнов. — А почему мы должны из-за этого мудака людьми рисковать? Вон какую девку убили! Я б ему, будь моя воля, сам бы все поотрывал!

— Ладно, не будем перебирать. Скажет он нам, не скажет, в сущности, разницы уже нет. Мы через киллера этого выйдем и на заказчика, убивец-то прокололся, при документе оказался. Но теперь я думаю, и Каманин молчать не захочет и примет, Славка, именно такую версию: мол, подготовил и осуществил взрыв этот самый Рожков. И сделает все, чтобы водила замолчал окончательно. Так, может, и не стоит ему в этом мешать?

— А что, тут есть своя логика, — сказал Грязнов. — Но тогда, Коля, стоит уточнить и твое задание. Гляди, чтобы этот хрен не сбежал отсюда — раз. Второе, и главное, нам теперь важнее не его охранять, а взять живым нового киллера.

— Точно, — вмешался Турецкий, — поэтому, если что с твоим подопечным случится, не бери в голову, уж тебя мы в обиду не дадим. Верно, Слава? А ты — запомни.

— Запомню, — негромко засмеялся охранник Николай.

— Ну вот и порешили, — закончил Турецкий. — Слава, у тебя есть дополнения?

— Я с тобой согласен.

— Тогда пошли?

— Ага. Ну, пока, Коля. Не лезь на рожон… Слушайте, а чего это там за звуки? — Грязнов услышал какое-то странное бульканье и хрипы. — Надо посмотреть!

Они заглянули в палату и увидели, что Рожков пытается встать с кровати — а иглу он выдернул, она болталась на шланге, — и сам больной, видимо от чрезмерного напряжения, тяжело и хрипло дышал, опираясь руками на высоко поднятую кровать.

— Эй, далеко собрался? — спросил Грязнов.

Но тот как заведенный лишь хрипел и пытался сползти на пол.

— Чего это он? — спросил новый охранник. — Сбежать, что ль, хочет? А ну-ка вали, парень, на свое место! — Он сказал это таким тоном, что у Рожкова будто сразу наступило просветление в мозгах. И он покорно лег на кровать и вытянулся.

— А может, он расколоться решил? — предположил Турецкий. — Коля, сходите, пожалуйста, за врачом, чтобы этому пациенту снова иголку вставили, куда надо… Ну что, надумал? — резко спросил у Рожкова.

— Скажу… — пробормотал тот.

— Видал, Славка? Во как его прижало-то! Ну давай, я сажусь и заполняю протокол дополнительного допроса потерпевшего. Включаю магнитофон. Только не ври больше, у меня нет ни времени, ни желания слушать твою туфту…

Рожков долго молчал, а потом заговорил вконец измученным голосом. Решил, возможно, что так его будут больше жалеть.

— Мне был звонок…

— Это я уже от вас слышал. И вы утверждали, что не знаете от кого, — снова стал вежливым Турецкий.

— Знаю, — выдохнул Рожков.

— Ну, это уже другое дело, — сказал Грязнов, беря стул и садясь с другой стороны кровати.

Звонок телефона раздался в тот самый момент, когда Володя взял в руки трубку, чтобы набрать номер хозяина, как обычно. Он даже вздрогнул от неожиданности. Егор Андреевич сам в эти минуты никогда не звонил ему. Он просто мог ответить, что задерживается по той или иной причине, и все.

— Кто? — несколько растерянно спросил Рожков и услышал сиплый и низкий голос. Он узнал сразу. Еще и по тому, как этот голос обратился к нему:

— Здорово, Рог…

Так звали Владимира его приятели-десантники еще там, в Афгане, сто, казалось уже, лет назад.

— Привет, — ответил он, оглядываясь. Было ощущение, что человек, которому принадлежал этот страшно знакомый голос, капитан Сиповатый, по прозвищу Сипа, находится где-то рядом, чуть ли не за спиной. — Узнал тебя, Сипа. А как ты нашел меня?

Тот натянуто рассмеялся, словно заскрипел несмазанными своими протезами, — он был однорукий и одноногий, этот крепко пострадавший капитан-десантник.

— Нужда, Рог, вот и отыскал снова. Слушай теперь сюда, земеля. Твой козел, которого ты возишь, нам прилично задолжал, сечешь? И пузырится, вместо того чтобы договориться по понятиям…

— Мне-то зачем это говоришь, Сипа? — недружелюбно спросил Рожков, потому что хоть и побаивался немножко этого неукротимого командира своего бывшего, а по-честному, и уважал мало: жестокий всегда был человек и часто несправедливый. Но — комбат, куда от него денешься!

— Затем говорю, Рог, что шкуру твою жалею. Там у тебя на кардане наш небольшой, но громкий привет твоему Егору, сечешь? И если у тебя нет желания оказаться двухсотым, вали бегом, а то не успеешь. Давай, Рог, не тяни, еще созвонимся. И помалкивай в тряпочку.

Дальнейшее уже известно. Рожков выскочил из машины и кинулся в подъезд. Не такой человек был Сипа, чтобы дурные розыгрыши устраивать. И почти ведь успел. Дверь деревянная подвела, щепкой рубанула по кумполу. Но этого уже Володя не видел, отключился.

Еще он утверждал, что после дембеля виделся с Сипой лишь однажды, когда в девяносто четвертом собрались ветераны полка. Хотели отпраздновать десятилетие своей «командировки», а закончилось все элементарной дракой. Стали вспоминать, что да как, всплыли старые обиды, добавилась полнейшая неустроенность одних и барское блядство других, пошел базар, что праведно, а что нет, и понеслась крушить Россия… Так после и не встречались больше.

Одно мог сказать Рожков: Сиповатый-то, в отличие от других многих, со своими протезами и амбициями успел пролезть в фонд ветеранов. Чем он там занимался, никому не говорил, но катался в крутом «мерине» с личным шофером, который таскал за ним его большую кожаную барсетку. И вообще было заметно даже невооруженным глазом, что на хороший бутерброд с икрой у бывшего комбата средств хватает.

Он, как бы между делом, а было это два года назад, позвал Рога к себе, сулил прилично устроить, но Володя не согласился, он уже возил Каманина, поэтому пообещал позвонить, но записанный на визитке телефон бывшего командира потерял. И не жалел об этом.

Все это Рожков и рассказал следователю Турецкому.

Добавил, что если надо, то можно проверить Сиповатого по ветеранским комитетам. Вроде он в Москве был, а может, и нет, возможно, в одном из областных филиалов.

Турецкий с Грязновым переглянулись.

Заманчивой показалась версия. Однако при всем желании доверия к Рожкову она не вызывала. Хотя и кое-что все-таки объясняла.

Получалось так, что заместитель министра иностранных дел был еще в Афгане завязан на каких-то черных делах. Что это могло быть? Оружие? Лекарства? Драгметаллы? Наркотики, наконец? Да любое и все, вместе взятое. Значит, взрыв — это действительно предупреждение. Но в таком случае «колоть» придется заместителя министра — ни ceбе, как говорится, фига! И кто же тебе такое позволит? Вот то-то…

Или — им обиженных. Которых еще надо найти.

Но это одна сторона вопроса. Потому что пока речь может идти о другой. Если этот самый Сипа предупредил Рожкова, тогда какого черта от него хотят избавиться?

Поставим вопрос иначе: кто от него хотел избавиться?

И тут уже простор для фантазий необычайно широк. Мог пожелать этого тот же Сипа, который и позвонил-то, может быть, чтобы услышать по мобильнику грохот взрыва. А предупреждение — это как бы малое очищение своей грязной и больной совести. Логично? Да.

А мог предпринять свои меры и господин Каманин. Почему бы нет? Исчез Рожков, исчезли и вопросы. Зато полная ясность: водитель сам подготовил взрыв, покушение и сам же стал его жертвой. Тоже логично.

Но, пожалуй, самое нелогичное — это то, что покушение произведено здесь, в Склифе. Просто дешевый какой-то детектив! Среди бела дня. Нагло. С расстрелом совершенно посторонних людей. Нет, это уж точно беспредел. И вряд ли тот же Каманин, даже при большой нужде, рискнул бы сотворить этакое представление. Сипа? A eму зачем светиться до такой степени? Ведь мог же обозленный Рог уже заложить его? Что он, кстати, в принципе и сделал…

— Ну? — спросил Турецкий у Грязнова.

Тот неопределенно пожал плечами.

— Страсти-то какие, а? — Александр Борисович явно не знал, что сказать путное.

— Страсти по Склифу! — многозначительно поднял указательный палец Вячеслав Иванович, объяснив источник своих сомнений. Но и не результат.

Турецкий покивал и добавил:

— Девочку жалко…

Глава пятая ЗА КРЕПОСТНОЙ СТЕНОЙ

Заведующий отделом Ближнего Востока в Управлении Юго-Восточной Азии Марат Джафарович Багиров в свои пятьдесят два года, в отличие от большинства людей, как говорится, южной крови, выглядел достаточно молодо и бодро.

В его семье вообще все получалось наоборот. Трех братьев разделяли по два года. Так вот младший, Джамал, внешне выглядел едва ли не патриархом. Толстый и грузный, с одутловатым лицом, украшенным тремя жирными подбородками и багровыми складками от лысого затылка до покатой спины, он мог бы олицетворять собой расхожий тип ленивого восточного владыки, владельца несметных богатств, хозяина грозной стражи, сластолюбца и не к месту жестокого самодура.

Ну, что касается несметных сокровищ, то тут еще как поглядеть, поскольку на самом деле вся его власть распространялась, в сущности, на Москворецкий рынок, где он был директором, и Лефортовский, который контролировал. Это немного, но и очень немало, даже по московским понятиям.

Имел он и соответствующую охрану. И собственный замок имел — краснокирпичный трехэтажный коттедж недалеко от Пушкино. И ездил он обычно в пятисотом «мерседесе» с усиленным корпусом и бронестеклами — не правительственный, конечно, но тоже не хилый, — в сопровождении джипа с охранниками. Однако самой лучшей его защитой пока оставались приятельские и, естественно, коммерческие связи с ореховским авторитетом Михаилом Григорьевичем Назаровым, в миру Боровом. Но тут, правда, как это чаще всего и случается, ситуация была идиотской — с точки зрения закона — и вполне приемлемой — с практической стороны дела.

Этот самый Боров уже три года числился в федеральном розыске по подозрению в убийствах. Не в одном и не в двух, а в нескольких, причем два из них он совершил собственноручно — если судить по показаниям задержанных его подельников, а в трех остальных выступал в качестве заказчика, что также охотно подтверждала переселившаяся в Бутырку парочка ореховских братанов, которым терять было уже нечего, поскольку взяты они были «на горячем». И добавлять себе хлопот в суде, где им наверняка отвели бы роль паровозов, не желали.

Так вот, Михаил Назаров официально находился в бегах. Фактически же проживал в неброском внешне, но вполне достойном внимания коттедже неподалеку от младшего Багирова, в том же Пушкинском районе Подмосковья. И строго держал в руках свою братву, охотно выполняя поручения Джамала Джафаровича, ибо тот платил щедро и позволял на местном уровне осуществлять полный контроль над вышеупомянутыми рынками. Конечно же не эта деятельность была главной для Борова, но зато она в первую очередь приносила постоянный, хоть и невеликий доход. Невеликий потому, что большую часть приходилось отдавать Багирову-младшему.

Из троих братьев именно Джамал, вероятно, в наибольшей степени обладал практической коммерческой сметкой. Но и вся его деятельность не складывалась бы так удачно, если бы не постоянная помощь среднего брата — Теймура.

Этот, как уже известно, бывший генерал-майор милиции и заместитель министра внутренних дел Азербайджана, уйдя со всех своих постов, тем не менее сохранил ведомственные связи, которые на его высоком уровне практически не прерываются. Это ведь все та же пресловутая советская номенклатура, когда от проштрафившегося деятеля легче всего было избавиться, переведя его на более высокую должность. Вот и у Теймура еще с советских времен остались ведомственные знакомства. И не в том дело, что занимался он теперь исключительно коммерческой деятельностью, возглавлял достаточно крупную фруктовую фирму, обеспечивающую Россию, но главным образом Москву, замечательными плодами юга, нередко даже и не известными при социализме, а также прочими мелочами, типа свежей зелени и круглогодичных роз и гвоздик, — главное же заключалось в том, что он легко, по старой памяти, выходил на руководство Министерства внутренних дел, где рассматривался как несправедливая жертва бесконечной клановой борьбы в бывшей советской республике Азербайджан. Отсюда и выводы: мы своих не бросаем! А сверху, как известно, гораздо легче идти вниз, нежели наоборот. И Теймур старался не злоупотреблять проверенными контактами, ему не надо было, к примеру, подлавливать на какой-нибудь хитроумный крючок начальника РУБОПа Московской области, его вполне устраивали добрые отношения с его замом. А пoтому он всегда был в курсе тех операций, которые могли бы нанести вред и его собственным многочисленным торговым точкам в Подмосковье, и рыночным делам младшего брата.

Но даже и это не являлось самой ответственной частью его широкой коммерческой практики.

Будучи старше Джамала на два года, Теймур, кстати говоря, выглядел гораздо моложе его. И седина едва-едва начала красиво пробиваться в его пышной иссиня-черной шевелюре. И весь внешний вид указывал на то, что крепости и здоровья ему не занимать. И красивые девки, до коих он был всегда большим любителем, охотно клевали на него. Да и помимо всего прочего не страдал он от того, что иной раз было просто необходимо сдерживать какие-то свои желания. Ну и не надо! Завтра наверстаем! А сдерживаться приходилось, ибо на нем, а вовсе не на Джамале лежала ответственная миссия, которую нередко поручал Теймуру старший брат — Марат. Дипломату ранга Марата Джафаровича совсем негоже было светиться во всякого рода не совсем этичных с точки зрения закона ситуациях. А Теймур? Что ему, коммерсанту! Да в общем, любая коммерция в конечном счете построена на риске, а значит, и на изрядной доле умолчания. То есть обмане, если угодно.

Марат выглядел моложе остальных братьев — вот парадокс! И ростом пониже, и потщедушнее, и на голове — не шевелюра, не лысина, а аккуратно зачесанные на четкий пробор короткие темные волосы. И весь его внешний вид, даже тип лица, пожилым людям мог бы напомнить портрет знаменитого Рашида Бейбутова, изумительного певца середины двадцатого века. Один «Аршин мал алан» чего стоил!

Но за скромной сладковатой внешностью прятался человек с железными нервами, стальной волей и весьма решительным характером. Прежде всего, Марат Джафарович не любил отменять уже принятых им решений. Однажды что-то решив, он включал в действие все имеющиеся у него в наличии силы. И в этом, в частности, всегда успешно помогали ему младшие братья.

Находясь в Афганистане в восьмидесятых годах и занимая в coвeтском посольстве должность заместителя заведующего консульским отделом, Марат не без успеха выстроил свое будущее не только в чисто практическом смысле — визы и прочие дела, лежавшие на плечах его, приносили весьма ощутимый доход, если этим вопросом грамотно распорядиться. Но подобно Теймуру, обеспечившему свою жизненную перспективу нужными знакомствами и связями в милицейской среде, Марат, осваивая дипломатическое поприще, уже думал о тех временах, когда советские войска из «ограниченного контингента» однажды без славы покинут чужую и негостеприимную для них землю, когда к власти придут иные силы, для которых вчерашние враги, шурави, в политическом плане останутся, вполне возможно, непримиримыми противниками, а вот в экономическом — заманчивыми партнерами.

Уже в те годы Афганистан в силу множества причин выходил на одно из ведущих мест в мире по производству наркотиков. Да, кстати, и возможности их транспортировки за границы собственного государства были куда предпочтительнее, нежели у наркобоссов южно-азиатского «золотого треугольника» или той же Колумбии, если иметь в виду в первую очередь необъятные географические пространства Советского Союза и естественно России, а также старушки-Европы, за рынки которой еще предстоит побороться.

Было бы несправедливо считать, что Марат действовал сам по себе. Нет, и у него была серьезная поддержка. Видимо, давно приметил нынешний заместитель министра иностранных дел, а тогда, в Афгане, советник посла Егор Каманин усердного и понятливого работника. И оценил его старания, поспособствовав назначению в консульский отдел посольства. А уже в девяностых годах, по сути, собственными стараниями вывел его в заведующие ближневосточным отделом управления, которое сам и курировал. Правда, все это, как говорится, не за так.

Егор Андреевич был и постарше — годика на четыре всего, — но у него был уже и соответствующий опыт, и связи в высоких сферах, и он также хорошо умел выстраивать отношения с нужными людьми, видя прежде всего собственные перспективы. И в общем, то, чем в настоящий момент занимается Теймур, находясь в Душанбе, также в немалой степени исходило от Каманина. Приводились в действие те пружины, начинали работать те механизмы, которые создавал с немалой, естественно, помощью Марата Багирова Егор Андреевич в ту пору, когда о выводе «ограниченного контингента» на Родину еще и не помышляли…

Да, времечко было нелегкое. Опасное время, поскольку от собственных стукачей не было никакого спасу. Однако и приз в случае выигрыша был так велик, что, ей-богу, стоило рисковать. Тем, кто умел. А Марат уже тогда понял, что он умеет. Но запасаясь и собственными связями на будущее, иной раз предпочитал «косить» под послушного и доверчивого середнячка, глядящего в рот советнику посла, а по существу, второму человеку в советском посольстве в Кабуле. И Каманин, по-видимому, привык к подобному распределению ролей. Настолько привык, что уже в Москве, постоянно протежируя своему растущему кадру, и в самом деле полагал, будто является уже на все дальнейшие времена его отцом и благодетелем. И, проводя в жизнь хитроумные комбинации, был искренне убежден, что сам Марат, собственными силами и умением, с подобными заданиями ни за что бы не справился. Отсюда и соответствующие выводы: да, трудно без рук, без верных, исполнительных рук, ну а мозги — их ведь не вложишь насильно даже в очень нужного тебе человека. И есть ли смысл?

Марат Джафарович не раз читал эти мысли Каманина, словно бы и писанные на его чуточку бульдожьем, но холеном лице: хватало времени изучить нюансы характера собственного куратора. А вот сам куратор, по мнению Марата, в беспечности своей начинал совершать недопустимые ошибки, которые в конечном счете могли стоить ему жизни.

Если ты завел себе собаку, чтобы лупить ее по любому выдуманному тобой поводу, запомни: однажды верный пес смертельно обидится и порвет тебе глотку. А если речь не о собаке бессловесной, а о человеке, которого ты всячески приручал, учил и использовал в собственных целях? Тут есть о чем думать. Но такие мысли должны прийти в твою голову раньше, чем уже случится непоправимое.

Вот, исходя из всех этих соображений и посоветовавшись с братьями, решил Марат Джафарович совершить наконец первую попытку избавиться от постоянной и довольно, надо сказать, тяжкой опеки господина заместителя министра иностранных дел Каманина над собой, а главным образом, над тем делом, которое, по мнению Багирова, вступало в решающую фазу, о чем сообщил вернувшийся из Таджикистана средний брат Теймур. Он просто сказал: «Все на мази» и, зная о позиции Егора Андреевича, всегда готового записать чужие заслуги на свой личный счет — и соответственно гонорар тоже, — добавил, что у младшего брата, у Джамала, имеются свои соображения, которые ему, Теймуру, вовсе не кажутся сложными в исполнении.

Полагая, что проблемы, связанные с очень большими деньгами, следует решать без промедления, Джамал не стал советоваться и обсуждать с братьями идею, посетившую его лысую голову. Он сделал проще: послал своего охранника на соседнюю дачу, принадлежащую Бopису Назарову, которого за внушительные габариты и неразборчивость в средствах чаще звали, как уже известно, Боровом. В этом «кликане», понятное дело, прослеживалось и имя ореховского авторитета, и основополагающая черта его характера, не говоря уже о внешнем некотором сходстве с известным домашним зверем. Джамал пригласил соседа поужинать вместе и обсудить кое-какие вопросы, представляющие взаимный интерес.

Боров, естественно, с удовольствием откликнулся: гостеприимство Багирова-младшего было известно. И кухня славная.

План у Джамала был совсем несложным. Ему требовалось, чтобы ореховская братва, отличающаяся откровенным беспределом, как следует припугнула Каманина. Нет, убирать не надо, это вызвало бы чрезвычайно опасный и потому ненужный резонанс. Ментовка взбесится, начнет искать и устанавливать связи. Не слишком, правда, страшно, но вдруг действительно что-нибудь нащупают! А это надо?

По частым рассказам старшего брата Маратика Джамал представлял себе характер Каманина или, во всяком случае, думал, что понимает его. А характер был не из сильных. Как и многие другие, сколотившие себе приличный капиталец на делах неправедных, а также достигший определенных общественных и служебных высот, этот Егор конечно же просто обязан теперь цепляться за свое положение. Однако если он при этом еще и наглеет, то, значит, относится к самому себе, как теперь говорят ученые люди, неадекватно, то есть сильно переоценивает собственные силы и возможности. И в такой ситуации совсем не худо бы указать ему на его истинное место. Намекнуть! Но так, чтобы у него ёкнула селезенка, чтобы пот на лбу выступил и глазки забегали на бульдожьей физиономии.

В том, что Боров выполнит просьбу в самом лучшем виде, Джамал даже и не сомневался, не такие вещи проворачивали, к общему удовольствию. Да потом Боров и не своими руками это совершал, отморозков хватало. Причем команда отдавалась таким хитроумным образом и через столько различных «инстанций», что даже и у опытного сыскаря не было бы возможности проследить всю цепочку: кто кому и что передавал. Запутанная такая цепочка связи. Поэтому не брал он в голову и такой неприятной возможности, при которой исполнитель вдруг попался бы в руки ментовки. Ну и что? «Стенку» с зеленкой на лбу твоем отменили, а все остальное теперь уже не так и страшно, и на зоне люди живут. Боров это знал хорошо, три ходки за плечами, общей суммой в тринадцать лет.

Но это в худшем случае. А так-то какие вопросы? Где же видано, чтобы менты «заказуху» раскрыли? Ну, бывает иногда, однако же это у них не система. Вся проблема — как выполнишь…

Джамал сказал Борову, что у Каманина водилой работает бывший «афганец», парень как будто бы неплохой, но уж больно преданный хозяину. Хороший кадр всегда немного жалко, поэтому, может быть, стоит попытаться предварительно найти к нему соответствующий подход? Джамал знал, что Боров корешует с некоторыми бывшими «афганцами», уже освоившимися в разных там фондах, где проворачивают иной раз такие бабки, которые даже и ему, Джамалу, не снились.

Боров обещал посмотреть, подумать.

Поужинали в тот вечерок славно. Джамал продемонстрировал соседу свою знаменитую национальную кухню, для чего позвал шефа из шикарного ресторана «Баку — Ливан — Наср» с Тверской, а уж тот для земляка очень постарался.

Впрочем, Джамал мог бы и не тратить бешеных денег на шеф-поваpa, а взять да приготовить все самому, и получилось бы, скорее всего, ничуть не хуже — уж готовить-то Багиров-младший умел! Может, оттого и полысел раньше времени, что ни в чем себе не привык отказывать, особенно в хорошем застолье, но знаменитый шеф из не менее знаменитого заведения — это чрезвычайно престижно. А Боров обязательно пригодится еще и в будущем. К его услугам Джамал прибегал нечасто, и проколов пока не было. Такие вещи тоже ценить требуется…

Короче, хорошо поужинали, обменялись некоторыми закрытыми для большинства московских коммерсантов новостями, оперативной информацией из Министерства внутренних дел, которой владел Джамал с помощью Теймура, и так далее. На чем и расстались.

Боров, даром что неповоротливый с виду, отыскал среди своих знакомых «афганцев» нужного человека, которого все звали по старой еще памяти Сипой и без участия которого практически не решались многие денежные проблемы интернационалистов-»афганцев», тем более что в последние годы к ним охотно присоединялись и оставленные заботой государства «чеченцы». Боевое некогда братство заметно криминализовалось, а участившиеся разборки носили теперь откровенно уголовный характер. И Сипа в них был, словно рыба в воде, изображая из себя даже и не серого, как говорится, а прямо-таки черного какого-то кардинала. Одним словом, там, где Сипа, там и кровь льется с легкостью необыкновенной. Очень полезный человек.

Бывшему капитану Сиповатому не составило особого труда звякнуть Рогу, лейтенанту Рожкову, который служил в его воздушно-десантном батальоне. По заданию выходило так, что вопрос с Рогом был практически решен. Но просто взорвать «ауди» замминистра Борову показалось мало, нужна была и жертва, и Рожков подходил на эту роль. Почему?

А дело в том, что парни Джамала, по просьбе, естественно, Марата, желавшего заиметь водителя своего начальника в личных осведомителях, уже пробовали организовать подход к бывшему «афганцу», но натолкнулись на крутое непонимание. Рожков, как он заявил посланцам сразу, не привык подставлять того, кто его кормит. Ну, это в общем-то было понятно. А что не договорились, так, может, не с того боку подошли? Поперли танком, а следовало с умом? Конечно, нетрудно было бы и переиграть ситуацию по новой, свести того же Рожкова — Рога с его бывшим комбатом Сипой, авось теперь-то договорились бы. Но это — если б знать! Да и Сипа под рукой тогда не оказался, выезжал куда-то со своей ответственной миссией. А с братвой Рог базара не принял, послал подальше, чем и кончилось. Уперся, короче, рогом.

Но Сипа не был бы Сипой, если б упустил последний шанс. Узнав о неудаче с вербовкой Рожкова, подумал, что еще не все потеряно, а мужиком Рог был все-таки толковым, что не раз доказывал в том же Афгане. И — пожалел. Предупредил, веря в то, что тот поймет и окажется благодарным. Сам сделает шаг навстречу. Нехорошо получилось: Рог теперь схлопотал по кумполу и, судя по всему, протянутой руки не примет. Его характер тоже был известен Сипе. Значит, какой выход, если уже практически засветился? Да самый примитивный — убрать упрямого Рога. Вон ему и охрану приставили, и сыскари окружили со всех сторон. А ну как расколется? В общем, предстояло Рога списать как неудачу.

Сиповатый не стал светить своих, у Борова было достаточно пехоты, которой не жалко пожертвовать. Так и договорились, что Боров сам даст, кому надо, команду, а Сипа отойдет в сторону. В крайней ситуации поможет. Дело-то, в сущности, простое. Нашли раздолбая, дали не засвеченный ствол, сказали кто и где. И надо же случиться тому, что раздолбай именно им и оказался: и задания не выполнил, отчего, вероятно, и напугал и разозлил Рога, которому теперь-то уж терять было нечего, и сам засветился — кто ж на дело-то с собой ксиву берет? А сведения об этом уже к вечеру того же дня сообщил Джамалу Теймур, имевший своих людей и в центральном, и в областном региональном управлениях по борьбе с организованной преступностью. Cлучай ведь в самом деле из ряда вон! И факт, как ни таи, выплыл.

И пошло по лесенке вниз. Джамал — Борову, тот — Сипе, ну а Сипа — обратно: мол, не умеете, не беритесь! И начался базар.

Дошло и до Марата, наконец. Как же, старший брат обязан быть курсе! А вот Марат-то Джафарович как раз и находился в прямом смысле на распутье. Не знал, что предпринять.

Делать вид, что ничего не произошло и ему ничего не известно, глупо. После нескольких весьма неприятных разговоров с Каманиным, состоявшихся буквально на днях, тот, совершенно естественно, воспримет и взрыв его машины, и покушение на шофера, как акцию, организованную братьями Багировыми. Кем же еще!

Мчаться к Егору домой с соболезнованиями и радостью, что бомба того не достала, еще глупей.

Но почему?

Марат несколько раз задавался этим неожиданным вопросом и пока не находил твердых возражений. Действительно, разве нельзя списать акцию на тех же бывших «афганцев»? И целью их указать, к примеру, Рожкова? И пусть выглядит так, будто это чья-то месть вовсе не Каманину или акт его устрашения, а совершенно конкретные действия, предпринятые против водителя заместителя министра. А за что, за какие грехи? Вот давай и спросим его самого. Если он пожелает ответить. А что, не худший вариант. На безрыбье, как говорится…

И Марат решился. Да иначе было бы неверно и понято: служили — дружили, а как одного коснулась беда, второй отошел в сторону? Кто ж поверит в искренность отношений?

Марат Джафарович, зная, что Егор Андреевич уже второй день не выходит на службу, что, по сведениям от врачей, у того чуть ли не предынфарктное состояние, позвонил Елене Сергеевне, супруге Каманина, и стал объяснять, что вчера не хотел беспокоить, тем более что о происшествии вся Смоленка гудит, а вот теперь хотел бы навестить старого товарища и любимого начальника. Как на это посмотрит Егор Андреевич?

Та побежала спрашивать, а вернувшись к трубке, сказала, что Егор чувствует себя значительно лучше и собирается уже завтра ехать на работу. Но если Марату Джафаровичу уж прямо так не терпится засвидетельствовать свое почтение, что ж, он готов принять его. Но — ненадолго.

Положив трубку на место, Марат задумался. И было над чем.

Нет, конечно, вряд ли это была ловушка со стороны Егора. Но все равно, ухо с ним надо держать востро. И ни слова лишнего, если, разумеется, он сам не заговорит. А он же наверняка заговорит! Ему надо знать, чем закончилась миссия Теймура. О чем договорились с Назри-ханом. Что конкретное предлагает Разыков. Сроки захочет узнать. Наверняка заинтересуется маршрутами, хотя к нему oни ни малейшего отношения не имеют, это все заботы того же Теймура и его бывших коллег из государств Центральной Азии, как они ceбя ныне гордо именуют. Это все техника дела, к которой «теоретик» Kaманин не должен и близко подходить. Во имя собственной же безопасности. И так было. Пока ему вдруг не показалось, что его обманывают партнеры. Пользуясь его именем, его связями и контактами, обделывают за его спиной свои делишки. И еще на слишком высокий процент намекают.

Не хотел углубляться в эти дебри Марат, но сам факт привлечения новых сил, проработки и мгновенных изменений маршрутов доставки товара на фоне ужесточившейся деятельности пограничных, таможенных служб, пробудившейся активности органов безопасности и милиции, требовал вложения все больших средств, которые далеко не всегда теперь оправдывают себя. Каманину же, видимо, все еще снятся прекрасные времена необъявленной афганской войны, когда товар можно было перевозить в чем угодно и без всякого досмотра, да хоть и в тех же гробах так называемого двухсотого груза. Увы, обстановка изменилась, а полученные азиатами суверенитеты пробудили и непомерные до сей поры аппетиты местных чиновников. И с этим, к сожалению, тоже приходится сейчас считаться, Егор же живет словно в прошлом веке. Хотя оно действительно так. И объяснений не принимает.

Ну что ж, может, угроза подействовала?

В любом случае Марат Джафарович решил вести себя максимально осторожно и не давать повода для обострения. Ничего не знаю, не ведаю, сам поражен до глубины души, могу только строить предположения, но они крайне нежелательны, ибо могут потянуть за собой опасный груз неучтенных в свое время ситуаций…

…Каманин болел, или ловко делал вид, что ну прямо-таки разваливается, лежа на широкой, застланной настоящим персидским ковром тахте под шотландским клетчатым пледом. А на стене, на отлично выделанной шкуре снежного барса, скрестили свои сверкающие лезвия подлинные арабские сабли с потемневшими серебряными эфесами, усыпанными бирюзой.

На темени Егора примостилась обыкновенная резиновая грелка, набитая льдом. И вид был просто несчастный.

Слабо пожал протянутую руку. Вялым жестом показал на придвинутое к тахте глубокое кресло, затянутое настоящим китайским шелком Уж в этих-то вещах Марат знал толк. Рядом на тахте валялась полированная круглая пластина темно-зеленого нефрита, которую Егор время от временя подносил к вискам, следуя советам каких-то древних мудрецов.

— Ну что там у нас? — спросил так, будто готов был сию же минуту испустить последнее дыхание, и продолжал, как бы не собираясь слушать ответ на свой вопрос: — Леночка, душа моя, человек же с работы! Голодный, усталый… Принеси чего-нибудь закусить и рюмочку налей. Тебе чего, Маратик?

Сказал-то он жалобно-ласково, как в далекие уже, прежние годы, а глаза его, успел заметить Марат, остро сверкнули из-под кустистых нависших бровей. Артист!

— Я не против рюмочки коньячку, Егор Андреевич. Да, кстати, слышал, что, к примеру, даже в вашем состоянии одна рюмка никогда не повредит. Верьте слову.

— Ну разве что за компанию. Леночка, и мне уж захвати, уговорил Маратик-то…

Выпив рюмку, заметно взбодрился. Или забыл играть дальше умирающего лебедя. Даже сел, подтянув плед. И грелку отложил в сторону. Спросил, проницательно глядя прямо в глаза Марата:

— Ну так что скажешь? — Вопрос прозвучал делово и сухо. Даже с почти неприметной угрозой. Дипломатически прозвучал.

И Марат Джафарович решил отыгрывать второй вариант. Отморозков.

— Благословляю случай и благодарю Аллаха, — с легкой шуткой ответил он, — что вы не успели спуститься в машину. Это же просто черт знает что! — воскликнул темпераментно. — Честно скажу, Егор Андреевич, я никогда особенно тепло не относился к вашему шоферу Ну… понимал, конечно, из наших, я имею в виду прошедших Афган. Этих парней всегда жалко — сдвинутые по фазе, как говорится, плохо устроенные. Вот они и… чудят, извините за выражение.

— Не понял, — нахмурился Каманин. — Ты чего, Володьку, что ль, подозреваешь?

— А кого? — растерянно развел руками Марат. — Не вас же! — Он попробовал улыбнуться, но получилась такая же растерянная гримаса.

— С чего это вдруг? У тебя что, факты имеются?

— Ну… я бы так сразу не сказал… Однако есть определенные подозрения. Вам разве неизвестно, что сегодня на него покушение было? Уже в Склифе! Медсестру убили, спасибо охраннику, который пристрелил мерзавца-киллера. Знаете, кто это был? Какой-то отморозок, который вроде бы приятельствовал с этим вашим Владимиром. Каково?

— Вон оно что-о… — протянул Каманин. — А у меня уже закрались было подозрения…

— Что-нибудь конкретное? — участливо спросил Марат, искренне глядя в глаза Егора Андреевича.

Ну да, как же! Смутишь ты этого прожженного гада! Старая закалка! Такой своих мыслей не выдаст.

— Какая может быть конкретика?.. Володя, значит… Жаль, а я ведь верил парню. Наш, как ты верно заметил. Ну да ладно, оставим эту больную тему… Там такие силы взялись за расследование, что кое-кому мало не покажется. Будем надеяться. Давай-ка, наполни нам еще по маленькой да поди прикрой дверь. — Каманин, забыв о своей больной голове, резко кивнул на дверь в другую комнату, а когда Марат исполнил его просьбу и вернулся к своему креслу и сервировочному столику на колесиках, на котором в китайских фарфоровых тарелочках была закуска — легкая, под рюмочку: икорка черная и красная, балычок, свежая зелень и так далее, — Егор Андреевич продолжил, уже опуская ноги в толстых шерстяных носках на пол: — Ну так что привез твой братишка? Докладывай.

И Марат понял, что тема покушения исчерпана. Егор, кажется, удовлетворился принесенным в клюве объяснением и теперь снова будет брать своего главного партнера за горло. А вот и не бывать этому! Так сказал сам себе Марат и приготовился к нудной и печальной исповеди по поводу переговоров Теймура с афганским наркобароном.

Он рассказывал, упирая в основном на почти непреодолимые трудности, вызванные тем, что к транспортировке товара невольно привлечено большое количество лиц, заинтересованных в своем проценте от общего барыша. И чем выше сидит чиновник, от которого хоть что-то зависит, хоть малая капля, тем больше его аппетит. И таких десятки, потому что товар, по существу, должен миновать от четырех до пяти государственных границ, на которых сидят и ждут шакалы. И все желают кормиться. Миновать их жадные пасти практически невозможно.

— Но ведь одновременно возрастает и цена товара, — резонно заметил Каманин. — Накладные расходы. Они были всегда и в будущем никуда не денутся. Учитывай! Мне, что ли, тебя учить, Маратик? А вообще, я думаю, твой Теймур вполне мог бы ограничить этот жадный, как ты говоришь, круг лишь самыми необходимыми фигурами. Он ведь же лицо кровно заинтересованное, да? Или у меня неверная информация?

«Старый козел!» — едва не сорвалось с языка Марата.

— Мы все — лица заинтересованные, Егор Андреевич. И мне не хотелось бы в столь серьезном деле принижать чью-то роль.

— А ты и не принижай! У нас с тобой, ежели не забыл, договор твердый и обсуждению не подлежит. Я в твои заботы не лезу, а ты сам имеешь полное моральное право распоряжаться своей долей по собственному усмотрению. Хочешь кого-то наградить? Валяй, у тебя имеются средства. Те, которые предназначены нами на общие расходы и непредвиденные случайности. Повторяю: валяй. Я у тебя даже и отчета не требую. А все остальное — изволь! Я недавно проверил свой счет в Цюрихе и остался недоволен. Марат, ты, кажется, устал следить за условиями нашего с тобой договора? Мне это не нравится. Я не буду сейчас углубляться в детали, но ты уж, пожалуйста, сделай мне такое одолжение, исправь положение. Я там не досчитался примерно двух цифр. С шестью нулями каждая. А трудности? Ну что ж, давай пересмотрим, ты поищешь для себя более легкое дело, где не будет этих непреодолимых трудностей. Я, в свою очередь, подыщу себе других партнеров. И разойдемся, как говорится, миром… Ты подумай. Я очень советую.

Жестко сказал это Каманин. Потому что знал, что никогда эти братья-азербайджанцы, безумно жадные до халявных денег, не бросят супервыгодного бизнеса. Это гонор у них играет. Жадность глаза слепит. Себя уж, во всяком случае, Каманин жадным не мог считать, поскольку его часть от продажи наркотиков ложилась в Цюрихский банк, а сами по себе цифры на личном счете обычно не впечатляют. Деньги, чтобы оценить свои возможности, надо хоть однажды увидеть воочию. Каманин, так случилось, видел и не задрожал от жадности. И обрадовался этому обстоятельству. Значит, у него с психикой все в порядке.

А эти братишки постоянно и повседневно имеют дела конечно же с конкретными купюрами, которых всегда хочется иметь у себя больше. Ишь как заговорили в последнее время! Мы все равные, и поэтому раздел должен быть тоже аналогичным. Может, в иной ситуации Егор Андреевич и согласился бы с ними. Частично согласился бы. Но не теперь, после этого наглого вызова — взрыва.

И объяснения Марата он хоть и принял внешне, точнее, сделал такой вывод, что принял, его не оставляло убеждение, что Володя хоть и мог запутаться со своими прошлыми дружками, но не он здесь главная фигура, а машину заместителя министра взорвать — это шаг. И шаг вызывающий, вряд ли имеющий прямое отношение всего лишь к шоферу. Возможно, в чьем-то раскладе Володя и играет свою роль. Недаром же Егор Андреевич, когда увидел вчера весь этот ужас, сразу невольно подумал, что лучше бы тот и в самом деле погиб. Но это же он, Каманин, так подумал. А выходит, что кому-то и почему-то тоже пришла такая же мысль в голову? Почему?

Володя слишком многое знает. Он мог слышать разговоры в машине. Он, естественно, знает, с кем, бывало, беседовал, сидя на заднем сиденье, заместитель министра. Он даже мог бы попытаться попробовать войти в эту игру и попытаться диктовать и свои какие-то условия. Но это — из области предположений, не больше. И вот уже открывается охота на шофера… Не странно?

Во всяком случае, абстрагируясь от нечетких сведений, думать можно о чем угодно, даже о том, что тебе в настоящий момент более всего удобно. Но истина — не здесь. А в том, что ни в коем случае нельзя позволять «братишкам», будь они все прокляты, сесть себе на шею. Пусть они даже и не мечтают об этом! И удержать их реально только в жесткой узде. Дашь слабину — и понесет. Вразнос.

Вот этой тактики Каманин и решил придерживаться в дальнейшем, пока исключительные обстоятельства не потребуют от него внесения кардинальных изменений. На что он достаточно, с его точки зрения, тактично и указал сейчас.

А впрочем, если смотреть правде в глаза, куда эти шакалы — вот уж истинную правду нечаянно изрек Марат! — денутся от него?!

И, расставаясь, они снова приняли по малой рюмочке, и сколько ни наблюдал Егор за глазами Марата, так и не увидел в них покорности. Ну что делается? Совсем отбились от рук!..

Марат же из сегодняшнего посещения понял одно, но самое важное для себя: Егор Андреевич не раскрылся. Он принял объяснения, поверил им, но оставил исключительно за собой право диктовать условия всего дальнейшего. Он, как старая советская дипломатическая стена, — неколебим. Он — «господин нет». Так ведь иногда называли великого советского дипломата Громыко. Правда, тот действовал в иных интересах и по совсем иному поводу был непреклонен.

Тоже своего рода крепость, которую никакими убеждениями и даже лестью не пробьешь.

Ну что ж, значит, сам Аллах указывает путь! Ехать за собственную крепостную стену и оттуда, не боясь уже ничего, открывать военные действия. Без пощады. Из-за собственной крепостной стены — пусть это и ограда младшего брата — перспектива смотрится как-то надежнее.

Глава шестая ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Итоги допроса Владимира Рожкова поставили перед Александром Борисовичем Турецким гораздо больше новых вопросов, нежели что-то прояснили. И еще он понял, что, по всей вероятности, придется ему снова крепко окунаться, как когда-то, в позорное прошлое собственной державы, ибо, скорее всего, корни сегодняшних преступлений, в которых участвуют бывшие «афганцы», вроде Сипы и Рога, находятся все в тех же восьмидесятых годах. Необъявленная война и впервые проявившийся в нашей жизни «афганский синдром», предшественник «чеченского»… Переломанные судьбы… героизм, обернувшийся мировым осуждением… Тотальный обман, воровство, цинизм высшего руководства… Господи, неужто история нас так ничему и не научит? Собственная история!.

Но это все так, одни эмоции. А нужна конкретная фактура. Кто чем занимался? Почему именно сегодня объявлена охота на крупного государственного чиновника? Кому он перешел дорожку? И самый неприятный вопрос: кто заказчик? Вечная юридическая формула: кому выгодно?..

Интуиция, конечно, кое-что подсказывала, но это был не тот случай, когда требовалось ей безоговорочно верить. К тому же у Александра Борисовича почему-то никак не исчезало ощущение того, что акция — назовем ее так: устрашения — с автомобилем Каманина совсем не является даже этапом, не говоря уже о завершении, истории данного вопроса. И следовательно, надо быть готовым к еще более неприятному продолжению. Чего, а точнее, кого будет оно касаться, остается только догадываться.

Но кому нужен заместитель министра иностранных дел, курирующий Юго-Восточную Азию? Можно поставить вопрос и точнее: кому он мешает? И если мешает, то в чем? Международная политика?

Нет, убийства, конечно, совершаются и по политическим мотивам. Но мотивы должны быть очень серьезны и никаким иным путем не решаемы. Относится это к Каманину? На это может ответить разве что его министр.

А если это все пустое? Тогда суть проблемы может заключаться в том, что никакого отношения она к мировой политике не имеет, но в чем заметно личное участие конкретного «товарища»? Опять-таки, в чем?

Надо просить Костю Меркулова, чтобы тот с высоты своего прокурорского кресла организовал встречу с министром. Вопрос к нему, разумеется, прозвучит не самым умным образом: в чем можно подозревать вашего зама? В каких темных делах? Но и другого выхода пока нет.

Это если идти сверху. А снизу?

А вот снизу мы пойдем другим путем. Сакраментальная фраза. Но смысл ее будет заключаться в поиске заинтересованных лиц. Это, прежде всего Сипа, то есть бывший капитан Сиповатый. Это все тот же Владимир Рожков, на которого подействовала-таки едва не кончившаяся трагедией для него угроза.

Грязновские парни, естественно, найдут концы этого неудачливого киллера Бориса Михайловича Никифорова. Возможно, определят и ту братву, к которой он имел непосредственное отношение. Но это исполнитель, а не заказчик. Ибо доказать последнее будет нелегко.

Значит, начинать надо с двух вещей. Первое — повторный и более глубокий допрос Рожкова и, второе, поиск Сиповатого.

Что касается второго, то здесь неоценимую помощь могли бы оказать парни из частного агентства «Глория», возглавляемого племянником Славы Грязнова — Денисом. К услугам этих сыщиков приходилось прибегать нередко. Проблема — как оплачивать эти самые услуги. Проще всего, конечно, из средств того же МУРа, которыми располагал Вячеслав Иванович на предмет проведения спецопераций. Но вечно пользоваться этой кормушкой тоже становится неприличным. Славка, разумеется, поможет. Но гораздо правильнее было бы, чтобы расходы оплатил, к примеру, основной потерпевший, а таковым является в конечном счете господин заместитель министра Каманин. Только ведь если рассуждать, учитывая все тонкости ситуации, вряд ли Егор Андреевич вообще пожелает, чтобы Генеральная прокуратура начала раскручивать это направление. Почему? А вот и можно будет проверить. В любом случае, для очистки, так сказать, совести, попробовать закинуть такую удочку надо. Указать ему на этот вариант как на одну из возможных версий и посмотреть на ответную реакцию.

Правда, повод с машиной не самый удачный. Грязнов проверил: «ауди» была служебной машиной. Так что в личном денежном отношении замминистра, вроде бы, не пострадал — эту взорвали, другую выделят. Не собственность же!

Сам Турецкий до поры до времени снова встречаться с хитромудрым чиновником из МИДа не хотел бы. Тот раскрываться не собирался, а вести пустопорожние разглагольствования Александр Борисович вообще не любил. В крайнем случае можно будет попросить, скажем, Вячеслава, чтобы тот этак прозрачненько намекнул Егору Андреевичу, что для ускорения расследования, мол, неплохо было бы привлечь частную сыскную контору, которая уже не раз отлично зарекомендовала себя и вполне может отыскать конкретных лиц, организовавших взрыв машины, угрожая тем самым жизни господина замминистра. Что ответит?

А ответит элементарно. Скажет, зачем же привлекать посторонних, когда это ваша прямая работа, это ваш хлеб, который вам щедро — ну, конечно, не иначе! — оплачивают государство и налогоплательщик, как модно нынче выражаться. А я, скажет, и есть тот самый честный налогоплательщик, неукоснительно выполняющий свои обязанности. И останется Славка с носом. И с испорченным настроением. Но так нельзя.

Следовательно, не будем трогать руками этого деятеля. Возьмем его исподволь, со стороны. Все равно Славке придется малость раскошеливаться, он ведь тоже включен в оперативно-следственную группу.

Сыщики же «Глории» тем более ценны, что практически все они, особенно ядро этого частного предприятия, прошли тот самый Афган, а после и Чечню. И Сева Голованов, и Володя Демидов, и Коля Щербак, и, естественно, Филя Агеев входили в грозную в ту пору, а позже и знаменитую разведгруппу спецназа Главного управления Генерального штаба Министерства обороны. И уж этим ребяткам раскопать бывших, так сказать, своих особого труда, вероятно, не составит. А потом, что самое главное, и среди бывших «афганцев», и среди участников первой чеченской так называемые «русские волки» занимали особое место. Их и представлять-то нет нужды, что хорошо известно не только тем, кто вернулся, пройдя ад, к честной жизни, но и тем, и, может быть, еще в большей мере, кто повязал свою дальнейшую судьбу с криминалом. Ну а здесь даже и не душок пронюхивается, здесь абсолютная уголовщина. Вот заодно они могли бы на своем уровне провентилировать и прошлое тех же Сиповатого с Рожковым.

Словом, не придумав для себя пока ничего более реального, Александр Борисович взял телефонную трубку и позвонил Денису Грязнову.

Китайцы говорят, что каждая, даже самая длинная, дорога начинается с первого шага. Вот и последуем их вечному совету.

Денис оказался на месте и сказал, что «дядь Саша» может подъехать в любую удобную ему минуту. Подъехать! Да тут пешком от Генеральной прокуратуры до района Сандуновских бань, где неподалеку и располагалась «Глория», десять минут даже ленивым шагом.

Вся команда, по словам Дениса, была на месте, и Турецкий решил не терять времени. Но Славку все же надо было предупредить.

И Александр Борисович сделал второй звонок, на Петровку. Грязнов-старший, надо отдать ему должное, объяснений не потребовал, он понял все сразу. И сказал, чтобы Саня не торопился, он тоже хочет немного прогуляться пешочком. Ну а встретиться можно, как обычно, возле ресторана «Узбекистан», чтобы потом, после посещения ЧОП «Глория», перекусить маленько и обсудить кое-что новенькое.

Команда была в сборе и по случаю посещения высоких гостей находилась в особой комнате, оборудованной для секретных совещаний. Но поскольку эти высокие гости являлись все-таки своими людьми, Денис попросил секретаршу Галочку накрыть кофейный столик.

Ввиду того что дело не терпело отлагательств, пустопорожними разговорами заниматься не стали, и Турецкий, заручившись уже заранее согласием Вячеслава Ивановича, взял, как говорится, быка за рога.

Суть его просьбы заключалась в следующем.

Поскольку дело касалось бывших «афганцев», кому, как не Всеволоду Михайловичу Голованову с его коллегами, было проще всего выяснить, где и чем конкретно занимались, да и сейчас занимаются, потерявший руку и ногу в Афганистане пенсионер капитан Сиповатый Андрей Игнатьевич со товарищи. По сведениям, полученным от Владимира Сергеевича Рожкова, его бывший командир руководит одним из отделений фонда ветеранов-»афганцев». Необходимо было собрать на него подробное досье, обнаружить связи и контакты с криминальным миром.

Известно уже, что бывший капитан служил в десантных войсках, проявивших активное участие в Панджшерской операции.

Для того чтобы сыщики «Глории», которых хотел привлечь себе на помощь Александр Борисович, более отчетливо представляли суть задания, он постарался максимально подробно, однако и не затягивая времени, дорогого для всех, изложить суть дела с покушением на жизнь заместителя министра иностранных дел, о котором, кстати, уже неоднократно высказывали свое просвещенное мнение, естественно основанное на информации из «закрытых» источников, практически все средства массовой информации. Так что слухов, как водится в подобных случаях, было хоть отбавляй. Кроме опирающихся на подлинную информацию, каковой в общем-то и не имелось.

Но Турецкий рассказал Севе и его товарищам все, что знал на текущий момент, вплоть до покушения на Рожкова, убийства медсестры и странного киллера. А затем вопросительно посмотрел на Голованова, чтобы выслушать и его мнение.

— Я так понимаю, — задумчиво произнес Сева, — что речь, вероятно, идет о второй Панджшерской?

— А какое это имеет значение? — спросил Турецкий, который в силу служебной необходимости бывал в Афганистане и даже пострадал, если так можно выразиться, некоторым образом [См.: Незнанский Ф. Ярмарка в Сокольниках, Операция «Фауст». М., 1996.].

Но он, естественно, не видел необходимости углубляться в тонкости военной стратегии советских генералов, опять-таки если ее можно называть подобным образом, в чем у него было большое сомнение.

— Вообще-то их было шесть. Но самая крупная — вторая. По-моему, и самая засекреченная, так, Демидыч? — обратился Сева к Володе Демидову.

Тот кивнул.

— Это слово «Панджшер» и произносить-то вслух категорически запрещалось, — хмыкнул он наконец, видя обращенные к себе взгляды. — Семнадцатого мая восемьдесят второго началось. Вломили мы тогда Али Шаху…

— Это тому самому, — встрял Филипп Агеев, — который нынче у нас в союзниках пребывает… точнее, — поправился он, — у соседей-таджиков.

— Но там много было десантуры, — заметил Голованов. — Около пяти тысяч человек.

— И вы там тоже, поди, отличились? — с улыбкой спросил Турецкий

— А то! — ухмыльнулся Филя. — Мы в ночь на это самое семнадцатое почти без боя заняли все важнейшие высоты на целый десяток километров от входа в долину!

— Это ж сколько вас было? — почесал затылок Грязнов-старший.

— Ну, не мы одни, — махнул ладонью на Филю Агеева Сева. — Там и «Каскад» трудился. Разведдиверсионные отряды КГБ. Сплошь офицеры. Серьезные дела происходили. Это ж горы, Гиндукуш! А Максуди этот успел там такие укрепления соорудить, что Филя наш только и успевал всплескивать ручонками-то: «Ой, мамочки!» Что, скажешь, не так?

И бывшие «афганцы» рассмеялись.

— Я к тому говорю, что ребятки действовали отборные, тактический воздушный десант. Где-то, по-моему, до двадцати батальонов. А этот ваш Сиповатый, значит, комбатом был?

— Так, во всяком случае, заявил Рожков.

— Ну, я думаю, парни, — обратился к своим Голованов, — особого труда не составит? — и, дождавшись молчаливых кивков, добавил: — Вообще-то капитан — и комбат? Не сильно верится, хотя все могло быть… Ну что ж, тем легче искать… Хорошо, предположим, нашли, а дальше что? Тихо повязать? Или громко шлепнуть?

— Шуточки у тебя, Сева, — по-свойски хмыкнул и Турецкий. — Нет, ребятки, нам его надо определить…

— Ха! — воскликнул неугомонный Агеев.

— Ты чего? — не понял Голованов.

— Слово такое… Помните, как в наше время блатные ссорились? «Ты меня, падла, определил! Перо тебе в бок!»

— Эт-точно! — с интонацией незабвенного товарища Сухова подтвердил Грязнов-старший, чем вызвал новое оживление.

— И тем не менее, — продолжил Турецкий, — первый шаг — это определить его, этого Сипу. Следующий — пройти по следу Рога, то есть Рожкова. Заодно неплохо бы посмотреть, когда и на чем сошлись нынешний заместитель министра и бывший лейтенант из Афгана. Сам Рожков очень осторожен, хотя и здорово напуган этим покушением. Пока сказал немногое, однако наверняка знает столько, что на пару-тройку жизней с лихвой хватило бы. Он же не мог не слышать, о чем и с кем беседует его хозяин! А такое знание вполне может оказаться для него смертельным номером. К тому же нельзя исключить, что он догадывается, скажем пока, кто точит зуб на Каманина, кому тот перешел дорожку. Это, повторяю, если рассматривать вариант покушения или предупреждения самого хозяина, к которому Рожков прямого отношения не имеет, но стал невольной жертвой. Либо второй, упрощенный вариант: ему поручили, а он не справился, хотя в это дело не верится. Вот его и попытались убрать как дерьмового исполнителя. Чтоб рта не успел открыть. Но и в первом, и во втором случае партию одной из первых скрипок в данном концерте наверняка играет Сипа.

— Извини, дядь Сань, — совсем по-домашнему вмешался Денис, — но в некоторых вопросах тебе стоило бы проконсультироваться с Ириной Генриховной. Она у тебя музыкантша и скажет, что так не говорят. Играют первую скрипку. Ты ведь и сам за чистоту жанра!

Народ лукаво хихикнул. Турецкий внимательно и без улыбки посмотрел на Дениса, который также сохранял серьезное выражение на лице, и вздохнул:

— Растут дети… а, Славка?

Грязнов-старший индифферентно пожал плечами, мол, вам интересно выяснять, сами и разбирайтесь.

— Да, — кивнул и Турецкий, — давайте считать пока, что первую скрипку, как заметил высокочтимый Денис Андреевич, в этом скверном деле играет капитан Сиповатый. Но он наверняка не заказчик, а скорее все-таки исполнитель. Надо в этой связи хорошо прощупать его деятельность, — а тут у меня лично практически нет сомнений в том, что мы сможем выйти если не на оружие, то на наркоту, — и его связи. Возможно, откроются заинтересованные лица. Таким образом, мужики, на вас лежит главная в настоящий момент ответственность и моя с Вячеславом Ивановичем надежда. От того, как вы сработаете, будет зависеть и результат дальнейшего расследования. Задача понятна?

— В принципе ясно, — сказал Филя Агеев. — А вопрос можно?

— Филипп! — развел руками Турецкий. — Об чем речь?

— А я к тому, что, может, нам изыскать возможность самим маленько потолковать с этим Рогом? Знаете, мы все же как-никак свои.

— Не уверен, но, если вы сочтете, что это нужно, валяйте. Ты как, Вячеслав?

Грязнов-старший неопределенно пожал плечами:

— Если надо — почему нет? Это их дела… Я думаю в настоящий момент о вопросах финансирования. Нет, не в том смысле, что уж совсем ничего нету, а в том, чтобы побольше.

— И это правильно! — с горбачевской интонацией произнес Филя. — А то некоторые тут нам… подбрасывают!

А это, последнее, уж точно было в адрес Турецкого. Естественно без всяких обид. Или подначек.

— Смотри, Славка, какие парадоксы жизнь выкидывает! — вернулся к разговору в «Глории» Турецкий, когда они с Вячеславом уединились в кабинете ресторана «Узбекистан», где чужих ушей точно не могло быть: это гарантировал «большой человек» — управляющий заведением. У Грязнова с ним был давний и честный договор на этот счет.

— В смысле? — без особого интереса спросил Вячеслав, принимаясь за горячий лагман.

— А в том, что там, в Панджшере, как говорит Головач твой, мы душу вынимали из Али Шаха Максуди, а нынче он едва ли не главная наша надежда в Центральной Азии. Последний заслон между нами и исламистами этими… ваххабитами.

— Ты снова о политике, Саня. А от нее у меня всегда аппетит портится. Но уж если ты иначе не можешь, я скажу, чего думаю… Во-первых, про Максуди. Я смотрел кое-что… Ну то, что мужик головастый, вопросов нет. Он ведь, как говорят, таджик. Этнический. И с Душанбе имеет достаточно прочные контакты. Даже что-то вроде собственной базы в Кулябе, аэродром там и прочее… Но суть сейчас не в этом. Появилось, понимаешь, тут у меня одно соображение… не знаю, как сказать.

— А ты своими словами, — улыбнулся Турецкий, смешно всасывая с высоко поднятой ложки длинную лапшу.

— Никогда не научишься есть по-человечески, — не преминул уязвить Грязнов, расправляясь со своим лагманом быстро и профессионально. — Так вот, этот самый Максуди неоднократно замечен в качестве соучастника среди торговцев наркотой. Не лично, конечно, ты понимаешь, но он наверняка держит это дело под своим контролем. К чему я, спросишь ты?

— Я и спрашиваю, — хлюпая, кивнул Турецкий.

— А к тому, что за время афганской войны у наших с ним, хотя Максуди считался основным врагом, что ли, афганской революции, неоднократно, судя по некоторым документам, происходили контакты. Вплоть до кратких перемирий. И следовательно, среди наших дипломатов, военных я пока не трогаю, наверняка были люди, выходившие на эти контакты, верно?

— Ну?

— И я — так, между делом — поинтересовался, насколько смог, разумеется, досье на замминистра Каманина. И там черным по белому сказано, что наш Егор в ту пору был советником посла. Помнишь, был такой Табеев? Вот у него. Считай, доверенное лицо. Я полагаю, что самому послу, к примеру, контачить с тем же Максуди было, естественно, западло. Пардон, конечно. А вот советнику — почему бы и нет?

— Ну да, — кивнул Турецкий, — как выражается один мой приятель, большой полиглот, пуркуа бы не па? Но к чему сей сон, Слава?

— Ты еще не понял? — удивился Грязнов. — Стареешь, Санек… К тому, если хочешь, что большинство действующих лиц в нашей истории так или иначе имеют хвосты там, в Афгане. И последние события представляются очередной формой, скажем, разборки, которыми чреваты практически все организации наших бравых воинов-интернационалистов. К сожалению.

— Существенная добавка, — покивал Турецкий. — Но если мы с тобой сделаем акцент именно на этих обстоятельствах, то тем более важно достать Сипу и вынуть теперь уже из него душу. Ты ж не собираешься рассчитывать на то, что он расколется по первой же твоей просьбе?

— И по второй — тоже. Следовательно, ставку в настоящий момент мы можем делать только на Севу с его ребятами. И еще, если ты внимательно слушал Рожкова, наверняка помнишь его характеристику бывшего командира: неуравновешенный и жестокий. И дело тут наверняка не только в его инвалидности. Ты вспомни нашу с тобой операцию «Фауст», вспомни генерала Серого, лейтенанта Ивонина и его головорезов. Вспомни, это полезно. Вот он откуда, «афганский синдром»…

— Но, Славка, это ж лишь одна сторона дела! Черная, так сказать. А куда ты денешь того же Головача с его парнями?

— Эх, Саня, да они счастливое исключение. Из гребаных правил. Но они прошли той же тропой и сумеют найти общий язык с тем же Сипой или Рогом. Я бы их, честно говоря, и на Каманина кинул, но… Слишком высоко сидит. А так бы раскололся. Увы, не дотянемся…

— А хочется? — подначил Турецкий.

— Ну, я так бы заметил… — после паузы сказал Грязнов. — Из своей квартиры он вряд ли ведет неслужебные разговоры. Ты понимаешь, о чем я? И тем не менее…

— Ну, что касается санкции, Славка, тут не пытайся даже и мечтать. Но ребяткам мы можем посоветовать. Послушать самим, да? А почему бы нет? Без прокола, как говорится. Исключительно для общей информации. Он ведь и из служебного кабинета не станет обсуждать по телефону важные проблемы. А с глазу на глаз? Нельзя исключать. Интересно же, правда? Вот и пусть бы порезвились. Не ставя нас официально при этом в известность. А вот о полном досье на господина Каманина, тут ты абсолютно прав, надо срочно подумать. С Костиной помощью. Дипломаты нам, конечно, ничем не помогут, скорее наоборот. Каста, цеховой интерес и прочее. Зато парни из «конторы» могли бы…

— А ты нашего друга, а?

— Я уж думаю. Но все равно — только с Костиной подачи. Смотри, молодец, а вот мне почему-то сразу в голову не пришло…

Речь в данный момент касалась их общего знакомого, заместителя начальника Управления собственной безопасности ФСБ, имени которого они старались не называть вслух, а если и приходилось, то звали просто Геной.

— Не уверен, что у нашего друга может найтись какая-либо информация на Сипу, но уж на Егора — наверняка. И это так же верно, как и то, что этот коньяк, Саня, — Грязнов поднял и покачал на свет хрустальный графинчик с коньяком, — таковым по большому счету не является и произведен не в солнечном Узбекистане, а где-нибудь в подвалах этого богоугодного заведения.

— Я не хотел тебя расстраивать, — подтвердил Турецкий, — но твой личный знакомец явно дал пенку. Можешь ему сделать втык, а я тебя активно поддержу.

Грязнов не смог избежать искушения вставить фитиля давнему «знакомцу», который, как хозяин ресторана, обязан был иметь прямое oтношение ко всему, что здесь происходит. До сих пор сбоев не случалось. Но всему, видно, наступает конец, даже идеальным отношениям.

Он нажал на кнопку звонка, и тут же появился официант, молодой, лощеный и поглядывающий на гостей с почти незаметным пренебрежением. Грязнов здесь его видел впервые, значит, из новеньких. И он, по всей вероятности, не очень понимал, почему мэтр лично провел этих посетителей в данный кабинет, распоряжался которым исключительно хозяин. Да вот и заказ они сделали весьма средний по местным понятиям, можно сказать, комплексный обед, без учета магического разнообразия и богатства подлинной узбекской кухни. И вывод для себя официант сделал соответствующий: какие-нибудь районные халявщики-чиновники, которые ни черта в жизни не понимают, однако на подлянку способны.

— Тебя как зовут-то, сынок? — ласково спросил Грязнов. — А то гляжу, твоя личность мне незнакома.

— Леонид, — с насмешливой почтительностью склонил голову официант.

— Ишь ты как! Ну что ж, Ленчик, тебя, поди, так кличут приятели? Погляди-ка сходи, не вернулся ли Рустам Алиевич, а если нет, то попроси заглянуть мэтра своего, Ашурали Ибрагимовича. И сам тоже побудь, сделай, сынок, такое мне одолжение. Ну, иди, иди.

Турецкий доедал, точнее, досасывал лагман, хитро поглядывая на важно откинувшегося на спинку стула Грязнова. Вот ведь и рыхловат уже малость, и огненную свою шевелюру хорошо подрастерял, и без формы, а все равно генералом смотрится. Для тех, кто, в отличие от этого мальчика, понимает, с кем дело имеет.

Открылась дверь, и вошел мэтр, легко кивнул обоим гостям. За ним шагнул излишне спокойный официант.

Грязнов показал рукой на стул, и мэтр с легкой улыбкой присел. На самый краешек.

— Ашурали Ибрагимович, дорогой мой, ты меня хорошо знаешь?

Мэтр лишь прижал руку к сердцу.

— Я разве кого-нибудь обижаю без острой необходимости?

Мэтр развел руками, изображая возмущение самой постановкой вопроса.

— Тогда скажи: зачем меня и моего друга, которого ты также прекрасно знаешь, обижают у тебя, дорогой?

Лицо мэтра стало грозным, и он медленно повернул голову в сторону официанта, с физиономии которого вдруг, как-то сами по себе, стекли жизнерадостные краски.

— Объясни, Вячеслав Иванович. Даже не зная дела, я готов заранее, без каких-либо условий, принять на себя твою обиду и тут ж принести самые глубокие извинения. Прости, я слушаю тебя.

— Я так скажу, — Грязнов сделал пафосный жест рукой, — я прямо при тебе, дорогой Ашурали Ибрагимович, вот сейчас готов выпить один весь этот коньяк прямо из горлышка графина, если твой Леонид покажет мне посуду, из которой наливал сюда. Обещаю! — И Грязнов тоже прижал ладонь к сердцу, склонив голову.

Мэтр осторожно, двумя пальцами, взял хрусталь за горлышко, открыл пробку, поднес графин к носу и понюхал. Аккуратно поставил хрусталь на край стола, при этом его лицо начало багроветь, наливаться яростью. Он так же медленно повернулся к официанту, посмотрел на него, помолчал и наконец произнес:

— Пойди переоденься. Скажи: ты больше у нас не работаешь. Иди. Извини меня, Вячеслав Иванович, я сам сейчас все сделаю. Мерзавец.

Он поднялся, склонил голову и, выходя из кабинета, не глядя, небрежно, но ловко подхватил и унес графин.

Турецкий не успел отреагировать, как уже новый официант принес очередное блюдо, а явившийся следом мэтр, уже безо всякого графинчика, самолично откупорил бутылку коньяка, налил в чистые рюмки Грязнову и Турецкому и чуть отошел от стола, как бы предлагая пригубить, что гости немедленно и сделали, изобразив на лицах полнейшее удовлетворение. Если не восхищение.

— Это что-то новое? — оценил Грязнов. — А, Саня?

— Аромат! — Турецкий поцеловал кончики пальцев, сложенные в щепотку.

— Двенадцать лэт! — провозгласил мэтр. — К шашлыку — ум-м! — и воздел руку, после чего водрузил бутылку на стол.

— Ты скажи… — покачал головой Грязнов. — Азербайджанский? Ай, молодцы! Это ж получается, что поставили его на выдержку еще при советской власти?

Мэтр кивнул с таким выражением на лице, будто и сам еще не решил: радоваться надо этому обстоятельству или печалиться. Но он, сделав движение рукой себе за спину, словно фокусник, достал завернутую в газету явную бутылку. Положил на край стола.

— Пробуйте, уважаемые гости, — почтительно сказал он, — а если не успеете распробовать, можно и потом. — И он тронул кончиками пальцев сверток. — Вячеслав Иванович, каждая обида, даже совсем маленькая, все равно требует удовлетворения. Морального. Верно?

Грязнов с улыбкой кивнул.

— Еще раз извини, дорогой. Всегда рады видеть… И вы нас не забывайте! — последовал полупоклон в сторону Турецкого.

Мэтр достойно удалился, а «гости», переглянувшись, подмигнули друг другу, будто заговорщики, и рьяно накинулись на источающий жар шашлык из телятины, не забывая о коньяке двенадцатилетней выдержки…

Достойно отобедав и приняв дар в счет морального удовлетворения, друзья покинули гостеприимный ресторан. На выходе Турецкий вдруг сказал:

— Знаешь, Славка, я бы на твоем месте воспользовался таким замечательным знакомством и показал, ну, скажем, фотик господина Каманина нашему хозяину. При удобном случае. Чем черт не шутит? А замы министров тоже ведь люди, и ничто человеческое им вроде бы не чуждо.

— А это вполне здравая мысль, Саня. Вдруг, в самом деле, объявится возможное продолжение?

— Умные люди давно заметили, что историй без продолжения просто не бывает.

И они разошлись — каждый в свою сторону: Турецкий отправился направо, на Большую Дмитровку, а Грязнов — налево, на Петровку, 38.

Глава седьмая «ГЛОРИЯ» ДЕЙСТВУЕТ

Простой и доступный в общении Филипп Агеев получил задание всесторонне, насколько это возможно, прощупать находящегося на больничном режиме Владимира Сергеевича Рожкова. И приступил к делу, не откладывая его в долгий ящик. Тому способствовали, как выражаются юристы, вновь открывшиеся обстоятельства.

А суть их заключалась в том, что Сева Голованов, как известно, покинув ряды доблестных защитников Отечества, а точнее, спецназ ГРУ Генерального штаба Министерства обороны России в звании майора, как ветеран двух войн — афганской и чеченской, имел, разумеется, свои источники в Центральном совете ветеранской организации. Человек, с которым у него был контакт, даже и не собирался выпытывать причины, по которым Головачу вдруг понадобилось отыскать тоже бывшего «афганца», капитана Сиповатого. Он просто заглянул в соответствующие файлы и сказал, что есть такой. Проживает он в Пушкинском районе Подмосковья, пользуется всеми возможными льготами, которые положены увечным воинам-интернационалистам, но при этом не оставляет обширной общественной деятельности, возглавляет одно из районных отделений в областном фонде ветеранов Афгана и Чечни.

Уже из другого источника Сева выяснил, что Андрей Сиповатый привлекался, но лишь в качестве свидетеля, по громкому делу, связанному с беспошлинными поставками из-за рубежа алкогольной и табачной продукции. Однако дальше свидетельских показаний дело не пошло. Помогли бывшему капитану-десантнику его безупречное и героическое прошлое, нынешняя инвалидность и, самое главное, отсутствие доказательств его собственной криминальной деятельности.

Один из проходивших по делу дал было показания о связях Сиповатого с братвой из ореховской преступной группировки, но в судебном заседании от них сам же категорически отказался, заявив, что был вынужден оклеветать героя-»афганца» под нажимом следствия. На том все и заглохло. А Сиповатый буквально через какие-то полгода был избран руководителем отделения фонда.

И еще одна полезная информация. Через короткое время Андрей Сиповатый стал владельцем солидного кирпичного особняка и ездил исключительно в пятисотом «мерседесе» с усиленным корпусом, за рулем которого сидел водитель, получавший свою зарплату, естественно, в отделении фонда, а охраняли нового председателя крутые парни на джипе «гранд-чероки».

По предположению этого, второго источника, коим тоже пользовался Сева Голованов, охранники Сиповатого никакого отношения к интернационалистам не имели. Во всяком случае, в Афгане они быть не могли по причине слишком юного тогда возраста. А что касается Чечни, то здесь стоило, конечно, проверить, хотя даже чисто внешне, ежели смотреть, братаны эти потянули бы разве что на контрактников, но уж никак не на извечную «царицу полей». Очень все они накачанно выглядели, нагло. И это предположение было тем более реально, так как фонд спонсировал в Пушкинском районе спортивные секции по кикбоксингу, восточным единоборствам и прочим «силовым» видам, так необходимым юному подрастающему поколению, быстро соображающему, что с такими спонсорами и умениями уж как-нибудь без работы ребятки не останутся. Не хочешь дальше учиться, иди в охранные структуры, которые, кстати, также создавал и поддерживал фонд ветеранов.

«Эх, да было б что охранять!» — заметит иной Фома неверующий. Но его живо поправят товарищи: «Не что, а кого, понял, братан?»

Вот в этой связи и снова возникло у сотрудников «Глории» сомнение в отсутствии связей Сиповатого с оргпреступной группировкой, которые так и не смогло доказать в свое время следствие. А может, и не собиралось этого делать. Припугнули, как говорится, по-малому и оставили в покое. Или нужда тогда была такая…

И опять же, как говорится, не факт, ибо пока не имеется доказательств, однако неудачливый киллер, убивший медсестру в Склифе, по имени Борис Михайлович Никифоров, как указано было в его паспорте — подлинном, между прочим, никакая не подделка, — по картотеке МУРа принадлежал все к той же ореховской OПГ. По малолетке имел судимость, но отделался колонией все для тех же малолетних. И если сопоставить звонок-предупреждение, поступивший Рожкову от Сиповатого буквально за полминуты до взрыва автомобиля, а затем в высшей степени наглую — среди бела дня! — стрельбу в Склифе, то сам по себе напрашивался вывод, чрезвычайно неприятный для господина Сиповатого.

Правда, все это требовалось еще доказать.

Вот Филя и ехал теперь в Институт Склифосовского, имея в кармане две фотографии: одну, переснятую из личного дела, Андрея Игнатьевича Сиповатого, и другую — Бориса Михайловича Никифорова, лежащего на полу в коридоре реанимационного отделения, сделанную экспертом-криминалистом. На собственном паспорте этот киллер казался слишком молодым и лопоухим, чтобы проводить по этому фото опознание.

Но в основном Филя рассчитывал на то, что ему удастся «разговорить» бывшего десантника. Ведь у «афганцев» всегда найдутся темы для душевных воспоминаний.

Если Филя шел снизу — от жертвы, то Сева Голованов выбрал путь сверху — от исполнителя, полагая, что Сиповатый, более чем кто-либо другой, причастен и к покушению, и к убийству.

Не той фигурой был Всеволод Михайлович, чтобы в Центральном совете фонда взялись бы наводить о нем справки: кто да откуда. История опального майора ГРУ и его товарищей была достаточно известна лицам, причастным к военным действиям, что в Афганистане, что в Чечне. Но особенно «прославилась», если так можно выразиться, группа спецназа, возглавляемая Головановым, после того, как эти прошедшие немыслимые в буквальном смысле огни и воды офицеры не явились за своими наградами и открыто пообещали генералу-предателю, как они назвали того, кто заключил позорные мирные соглашения с чеченскими экстремистами, «начистить рыло». После чего, естественно, были с позором изгнаны из армии. Пять-шесть лет назад это был, конечно, поступок, и о нем было известно не только узкому кругу в армейской среде.

Но время шло, как и было предсказано, получившие передышку экстремисты развязали новую войну, ушел в провинциальные политики бравый некогда генерал и стал абсолютно никому не интересен. Само по себе потеряло смысл и обещание «начистить рыло». Человеку вообще свойственно быстро забывать даже острые моменты истории, если они конкретно тебя не коснулись. Оно, конечно, стоило бы все-таки ценить мгновения, которые, по словам поэта, свистят как пули у виска, да кто ж этим станет всерьез заниматься в быстротечности нашей жизни?.. Однако ж и не у всех, будто по команде, разом отшибает память! Вот и председатель фонда, отставной полковник, которого свои по старой памяти звали попросту Димой, не страдал потерей памяти. Он с заметным даже изумлением увидел входящего к нему в шикарный кабинет почти легендарного Севу Головача.

— Бог мой! — воскликнул Дима, резво поднимаясь из-за широченного стола и раскидывая руки, как бы желая обнять гостя от всей своей широкой ветеранской души. — А я, честно, и не врубился! Мне докладывают: там, мол, просится один из наших, из «афганцев», он в охране работает, в частной. Говорит, проблемы имеются! Головач, да это ж ты?! Ну даешь!

Сева, хотя и был почти ровесником Димы, выглядел явно моложе и крепче. Видно, сказывалась простая, живая жизнь без участия в дерьмовой политике, в которой, куда ни сунься, вечно обретаются все эти фонды, общественные движения, не говоря уж о партиях, блоках и так далее. Такой вывод немедленно сделал вслух сам Дима, будто заранее оправдываясь за собственные обрюзгшие формы и надорванное в вечных дурацких баталиях здоровье.

— А ты, гляжу, цветешь! — И в этом завершающем штрихе явственно слышалась откровенная зависть к Севиной благополучной житухе.

— Ну, не скромничай, — усмехнулся Голованов, — и у самого, поди, не сухари жуют.

— Да это все разве главное?.. Ладно, оставим, ты ж меня знаешь, жаловаться не умею. Говори давай, что привело? А то у меня через пятнадцать минут опять болтовня начнется… — Дима, морщась, посмотрел на свои наручные часы — «Ролекс», между прочим, отметил про себя Сева, а он, даже самый, говорят, дерьмовый, в смысле без наворотов, не меньше, чем на пару тысяч баксов тянет. Не хило живет-поживает председатель Дима.

— А я тебя, если разрешишь, дольше и не задержу. Но, Дима, давай по старой памяти, сугубо между нами. Если тебе это сегодня не в жилу, я, честно, пожму твою достойную руку и уйду. Говорить?

— Эва как! — вмиг насторожился Дима. — Чего, опять гребаная политика?

— Не думаю. Скорее, уголовщина.

— Ха! Да этого добра!.. Садись, говори. Может, чего… а? За встречу! — Дима щелкнул себя по шее под скулой, обозначая знакомое всем нормальным мужикам действие.

— Так у тебя ж совет! — засмеялся Сева.

— А я их все равно слушать не буду! Тут же у меня чего главное? Boвремя щеки надувать и кивать многозначительно. А болтать они сами горазды. — Дима, уже не спрашивая, нажал клавишу интеркома и сказал: — Зайди.

Тут же в дверях появился помощник, который и сообщал Диме о приходе «афганца».

— Сеня, одна нога здесь, а другая… сам знаешь где! Организуй нам с Севой по маленькой. Ну и… кофейку? — спросил Севу. Тот кивнул. — Бегом! — скомандовал Дима и, опустившись на свое место, показал Севе садиться напротив. Все-таки чиновник — можно ж было и за длинным столом для заседаний устроиться, так сказать, по-приятельски, на уголке. Нет, видно, в руководящем кресле Дима чувствовал себя более уверенно. Ну и ладно, хрен с ним. Дело важнее, подумал Сева.

— В двух словах, — сказал Сева. — Мы с ребятами, о которых ты, верю, помнишь, работаем в ЧОПе «Глория». Есть такое охранное предприятие. Все нормально, ты не бери в голову, просить мы ничего не будем.

— Уже неплохо, — хмыкнул Дима, кладя подбородок на сомкнутые кулаки и глядя на Голованова исподлобья.

— Дело наше заключается в другом. Объясняю. Но помни, ты обещал: нет так нет и разговора не было.

— Забито.

— Вот и хорошо… Короче, расследуем мы одно грязное дело.

— Так вы ж — охрана! А при чем сыскари?

— А у нас все — и охрана, и сыск, и слежение, и все, что тебе надо. Имей, кстати, в виду… И в этом деле, насколько я вижу, светятся наши бывшие «афганцы». Одного, который жертва, мы, разумеется, сами расколем. Да у него и выхода иного нет. А вот другой, который, по нашим подозрениям, организовал «мочилово», тот, извини, является твоим кадром. Поэтому я и пришел к тебе. Мне нужно копнуть его и как можно глубже. Конечно, ты сам понимаешь, есть «контора», есть МУР, есть налоговики, другими словами, копателей достаточно. Но нужно ли это тебе, Дима? О наших ветеранских организациях и так уже столько понарассказано, что впору детей пугать. На хрена, извини, лишний шум?

— А чего там просматривается? «Мокруха»? — задумчиво спросил Дима. — Так этим, к сожалению, никого не удивишь…

— Тут сложный узел. МИД завязан, парень-то замминистра возил. И кому бомба предназначалась, пока не разобрались.

— Погоди! — встрепенулся Дима. — А это не… ну, как его? Каманин, да?

— В яблочко.

— И ты полагаешь, что организовали наши? Я имею в виду кого-то из фонда.

— Он отделением у тебя командует. В Пушкинском районе. Бывший десантник, капитан Сиповатый.

— Ах, инвалид? Знаю его! Отличный мужик… Ну, с загибонами, не без этого. Биография — понятное дело. Так что ты-то от него хочешь, Сева? — Во взгляде Димы мелькнуло подозрение, и это очень не понравилось Голованову, подумал, что зря пришел.

— От него я хочу только одного: правды. Но он не скажет. Поэтому я и пришел к тебе, как к своему товарищу. В прошлом. А как получится в будущем — время покажет. Ответь мне, Дима, в твоем фонде, кроме тебя, разумеется, есть еще хоть один честный человек?

— Обижаешь, — после длительной паузы, во время которой внимательно изучал поверхность своего письменного стола, сказал негромко хозяин кабинета.

— Не хотелось бы.

— А чего надо-то? — не поднимая головы, спросил Дима.

— Надо немного. Чтобы ты поручил ему произвести ревизию в этом отделении, а я бы с ним — в качестве помощника. От любой организации, которую ты сам назовешь. Мне лишнего не надо. И если там окажутся не «загибоны», думаю, ты тоже заинтересован, чтобы криминала в твоем фонде было как можно меньше.

— Это верно, — немедленно откликнулся Дима. — Когда тебе надо?

— Как обычно, вчера.

— Ну, ты же сам должен знать, такие проверки с бухты-барахты не бывают. Сразу подозрения и — концы в воду.

— Вот и надо помешать их утопить.

— Так ставишь вопрос? — К Диме, похоже, вернулась его жизнерадостность. — Ладно, сегодня я думаю, а завтра называю тебе фамилию «ревизора». Так пойдет?

— Я очень рассчитываю на тебя, Дима.

Без стука открылась дверь, и помощник пропустил вперед себя милую длинноногую девушку с подносом, на котором стояли бутылка коньяка, две рюмки и чашки с дымящимся кофе.

— Сюда давай, — Дима показал пальцем перед своим носом.

Девушка поставила поднос, улыбнулась Севе и вышла. Помощник, уходя, закрыл за собой дверь.

Дима тут же налил по рюмке, поднял свою, чокнулся с Головановым, выпил и придвинул кофе.

— Считай, договорились, — сказал он. — Оставь свои координаты.

Сева протянул ему визитку. Дима бегло взглянул, перелистнул настольный календарь и сделал пометку, а визитку сунул в карман.

И снова заглянул помощник, посмотрел вопросительно на своего шефа, и Дима кивнул:

— Через пять минут запускай, — и кивнул теперь уже Севе: — Не торопись, пей спокойно… Ну а вообще… как она… жизнь?

Сева улыбнулся.

— А давай как-нибудь посидим в кабачке. У тебя есть мой телефон, скинь груз, позвони, буду рад.

— Договорились.

Увидев, что Голованов допил свой кофе, Дима встал и вышел из-за стола. Приобняв Севу, проводил его до двери, открыл, пожал pуку и сказал тем, кто находились в приемной и, увидев его, поднялись со стульев:

— Прошу заходить, — а Севе чуть заметно подмигнул.

Голованов вежливо раскланялся с секретаршей, как уже знакомой, пожал руку помощнику Димы и отправился вниз, где на автомобильной стоянке ждал его «опель».

Он долго размышлял, прежде чем пойти в фонд к этому Диме. Рисковал? Да, конечно. Неизвестно ведь было, как себя мог повести бывший приятель. Вот и во время разговора тоже случился момент, когда пожалел, что пришел.

О фонде ветеранов-»афганцев» ходили самые разные слухи, и нехороших было, конечно, больше. Но Сева подумал: а в конце концов, чем он рискует? Ну не удержится Дима и сольет информацию тому же Сипе, как бы обеляя тем самым себя как руководителя. Ну и что? Сипа засуетится, может и грубых ошибок наделать при этом. За одну ночь можно ведь только пожар устроить, чтобы избавиться от слишком уж явной компры. Но и на такой шаг надо решиться. А зачем же тогда Коля Щербак, который с утра отправился в Пушкино, чтобы потолкаться там, послушать, что народ говорит, поглядеть, как живут руководители организации ветеранов и что по этому поводу думают сами ветераны?..

…Могучий охранник-омоновец, тот самый, кстати, который уложил киллера, прочитал удостоверение Филиппа Агеева, где значилось, что тот является сотрудником ЧОП «Глория», и с откровенным недоверием посмотрел на подателя его. Невысокий и щупловатый Филя ну никак не ассоциировался в его представлении с образом человека, который может вообще что-нибудь охранять. Однако, помня о предупреждении, сделанном начальником МУРа генералом Грязновым, что к охраняемому им, омоновцем, объекту явится сотрудник агентства, все-таки пропустил в палату.

Рожкова уже перевели из реанимации в двухместную палату, где вторая койка была пока не занята. Пока, потому что перерывов здесь, к сожалению, не бывало. Народ так и пер на рожон, после чего, естественно, требовалось немедленное вмешательство медицины.

— Ну как, отходишь помаленьку? — по-свойски спросил Филя, выкладывая на тумбочку возле кровати Рожкова связку бананов и пару апельсинов.

Володя смотрел с недоверием и даже некоторым испугом.

— А вы кто? — спросил наконец. Вероятно, присутствие охраны у дверей его все-таки успокаивало. Если пропустил, значит, не опасно.

— Я-то? Ох, парень, — сокрушенно вздохнул Филя, — ну и задал ты всем нам работки! Лопай давай, тебе сейчас фрукты во как полезны! Родные-то хоть есть?

— А вам зачем? — снова насторожился Рожков.

— Чудак-человек, а кто за тобой ухаживать будет, когда выпустят на волю?

— Мать… В Питере живет.

— А семьи, значит, нет?

Тон, которым говорил Филя, не внушал опасений, и Рожков вздохнул:

— Нет… пока.

— Хреновато, конечно, — пожал плечами Филя. — Но можно ж и так обходиться, верно? — Он ухмыльнулся.

— А у вас что за интерес?

— Так занимаемся мы твоими, браток, проблемами. Хочу побольше знать, что ты за человек. Чем дышишь. За что они на тебя бочку-то покатили. Ты не волнуйся, тут подставы нет, вот он, документ мой, можешь поглядеть, — и Филя протянул Рожкову свое удостоверение.

— А чего искать-то? — сказал Рожков.

— А как же ты думаешь, девицу там шлепнули, мужика со стволом завалили — это что, хиханьки? А ведь все вокруг тебя вертится. Так что давай-ка мы с тобой попробуем потолковать по душам, как бывшие коллеги. Ты в десантуре служил?

— Если знаете, чего спрашивать?

— Да я вот гляжу на тебя и не могу вспомнить, встречал там или нет.

— А что, и вы там были?

— Я много где бывал, уж половину названий забыл… Про Джавару слышал? «Волчья яма» под Хостом. Опять же Рабати-Джали…

— А чего вы там делали? — неожиданно заинтересовался Рожков.

— Как — чего? — изумился Филя, будто о его личных подвигах ну просто не могли не знать те, кто был в Афгане. — Базу вскрыли. Все подготовили для вашего брата десантника, а вы такую пенку дали, прямо смех и грех!

— Фигня! — возмутился Рожков. — Какая наша вина? Да чего вы знаете?

— Слушай, парень, все я знаю, — отмахнулся Филя. — И что «вертушки» обосрались, и САБы [Светящиеся авиабомбы. ] ветром чуть не в Иран внесло, и вашего брата выкинули хрен знает где…

— Ага, а мы виноваты разве, что потом пришлось пять часов обратно до цели по горам переть?

— Во-во, пока вы перли, все «духи» и наркоши с той базы сделали ноги…

— Ну, положим, далеко не все, — возразил Рожков.

— Коне-ечно, удалось пострелять в тот раз, как же! А потом звонили: вон какую базу накрыли! Оружие! Опиум! Доллары! Звону-то было много… А мы свое дело тихо делали. Нам такая реклама ни к чему, парень. Это каскадовцы любили прихвастнуть, а про нас песен не слагали.

— Так вы чего, «грушки», что ли?

— Молодец. Но это дело прошлое. А давай-ка мы с тобой перекинемся про настоящее. Не возражаешь?

— Так я ж, чего знал, все уже рассказал. И не один раз.

— А если я тебе дополнительные вопросики подброшу, ты возражать сильно не станешь? Свои ж люди. Опять же и к Сипе твоему я решительно никакого отношения не имею. А вот он к тебе, судя по всему, имеет и просто так теперь не отвяжется. Ну, давай?

— Спрашивайте, куда ж отсюда денешься…

— Это верно, либо на волю с чистой, как говорится, совестью, либо на два метра вглубь… Ну так чего он, по-твоему, от тебя хотел? Зачем предупредил о взрыве?

— Честно, не знаю… Я ж говорил…

И Рожков принялся по-новому рассказывать о том, как однажды, года два или больше назад, когда Рожков уже работал у Каманина водителем, звонил Сиповатый, звал встретиться. Ну встретились, Сипа приглашал к себе тогда, хвастался новым своим коттеджем и «мерином» с охраной, но Рожков отказался.

Позже, было дело, наехала на него братва, сказала, что opexовские предлагали за хорошие бабки постучать на босса, на Каманина то есть. Постоянно докладывать, с кем встречается, куда ездит, о чем говорит, ну вообще — чем дышит и с кем. Понятное дело, компра им была нужна. Но Рожков им тогда прямо заявил, что он не по этой части. И предложил считать, что никакого базара не было. Отстали. Вот и все. До последнего случая, до звонка Сипы.

Вишь ты, вот и новенькое появилось! Филя маленько ожил. Об этих ореховских, что наезжали на Рога, пока не было известно. Что ж он, забыл или умолчал во время допроса?

— А что, Володь, — уже совсем попросту обратился к Рожкову Филя, — у этих твоих братанов имелись какие-нибудь основания интересоваться связями Каманина? Ну, я имею в виду, с кем ездит, кому о чем говорит? Он что же, в машине свои дела решал?

— Да никогда в жизни! Я ж говорю, полная фигня. У меня в салоне отродясь перегородок не было. Я и не помню, чтобы хоть раз в салоне возник служебный разговор. Так обычно, по мелочам…

— А, ну, значит, не всегда один ездил?

— Почему один? Егор Андреич в принципе по жизни мужик общительный. Я, бывало, его с супругой и в ресторан возил. Он очень уважает этот, который на Тверской, в центре… Ну, бывший «Баку».

— Так он и сегодня так же называется.

— Не-е, нынче — «Наср» там, «Ливан». Но все равно одни азеры колготятся.

— А он у тебя что же, к азерам особую привязанность имеет? — удивился Филя.

— Да я думаю, даже не он сам… Или, к примеру, та же Лена Сергеевна, нет. Это Багиров, надо понимать, старается для шефа. Марат Джафарович — он Ближним Востоком заведует, — наверное, полтора уж десятка лет под Егором ходит. Тоже еще с Афгана. Там познакомились. Вообще-то Егор Андреич к бывшим «афганцам» особое расположение испытывает. Вот хоть бы и я… Я сперва не у него работал, а он, когда узнал о моем прошлом, сразу предложил перейти на его транспорт. А мне чего отказываться? Особых переработок не бывает. Ну разве что иной раз в тот же «Наср» доставишь, подождешь часик-другой, а он сразу презент за ожидание. Нет, он правильный хозяин.

— И что этот Багиров, как бы друг семьи, что ли?

— Ну какой друг? В нашем МИДе друзей не бывает. Те же пауки, один другого подсиживает, чтобы удрать отсюда куда-нибудь, где пожирней да потеплей. А Марат-то — что? Он хоть и близкий вроде человек, но ведь и Егор тоже не подарок. В смысле на службе. Я-то видал, как Марат, бывало, с Кутузовского нашего, от хозяина, выскакивал. Будто тот ему хорошего пинка под задницу давал! Они же, азеры эти, народ в основном спокойный, ленивый, его еще раскачать. А Марат бывало просто зверел, смотреть на него неприятно. Я его везу от хозяина, а он сзади сидит и бормочет по-своему. Слов не понять, а по настроению слышу — матерится. Но дружба у них, получается, такая вот.

— А так-то твой как? Сердитый? Срывается с резьбы? Ну, ты меня понимаешь?

— Да понимаю, конечно… Нет, обычно ровный. И голос повышать тоже не любит. Только вы меня извините, я не совсем соображу, зачем вам-то это надо?

— Ты, браток, не волнуйся зря. И твоего хозяина я тебя закладывать совсем не прошу. He нужно мне это. Я просто хочу понять его характер, круг лиц, которые вокруг него. Ну и главное — от кого из этих лиц могла исходить опасность для Каманина. Это понимаешь?

— Это — да.

— Ну вот и славно. Тут такое дело наклевывается. Представь себе: скажем, тот же Марат, чем-то крепко обиженный Егором, вдруг решает его припугнуть, прижать. Что он сделает? Убивать своего шефа он совсем не хочет, но тряхануть пытается. Это я так, не по делу, не конкретно, понимаешь?

Рожков кивнул. Видно было, что так он еще для себя вопрос не ставил. И хорошо. Значит, будем размышлять вместе, подумал Филя.

— Дальше. Оба они, как ты говоришь, «афганцы». Видать, и старые связи сохранились. Нашего же брата до едрени фени скитается без дела. Кто-то там в фондах околачивается, кто где, а кто и попросту спивается. Ты знаешь. Ну вот, скажем, и попросил этот Марат кого-нибудь, вроде того же Сипы с его парнями, устроить небольшой фейерверк. Но так, чтобы ты обязательно пострадал. Верно?

— Ну? — Рожков проявил явную заинтересованность. И это тоже хорошо.

— Вот те и ну! А Сипа, скажем, по старой памяти просто пожалел тебя. Предупредил. А может, подумал, что ты все равно не успеешь убежать, так хоть, как говорится, грех с души. А ты взял да и успел. На свою же беду, как оказалось. И теперь тебя, как человека, которому Сипа сделал роковое предупреждение, надо убирать. А то ты возьмешь да и скажешь следакам, кто тебе позвонил. Понял расклад?

— Ни хрена себе-е… — растерянно протянул Рожков.

— Это я пока фантазирую, но думаю, что не так уж далеко от истины. Поэтому и советую тебе еще хорошенько подумать.

— Так я только и делаю, что думаю, а толку?..

— Значит, вместе будем, приятель… А про этого Марата ты мне интересные вещи рассказал. Здесь ничего нельзя исключить. Особенно прошлого. Вот где небось все и завязалось. Ладно, ты продолжай думать, а o моем с тобой разговоре помолчи, никому это не интересно, зато для тебя очень опасно. Охрана у тебя есть, если чего принести, скажи, я сделаю. Может быть, прямо завтра и навещу. Еще покалякаем, не против? Прошлое вспомним?

— Приходите…

Филипп заметил, что в течение всей беседы Рожков так ни разу и не назвал его на «ты». Получается, до конца не принял, хотя кое-что и открыл. Сам, возможно, тому не придавая важного значения. Но и это уже шаг.

— А прихватить чего надо? — усмехнулся Филя.

— То, чего хочется, нельзя, — с сожалением сказал Рожков, — а другое — есть. Да и не привык я особо к разносолам ихним. Разве что арбузика, а?

— Будет, — засмеялся Филя. — А чалму твою когда снимут? Доктор не говорил? — Он указал на повязку, обмотавшую голову Рожкова. — Помнишь, у «духов» такие были?

— Да я и сам сейчас, как тот «дух». Приложило все-таки основательно.

— Ну ладно, терпи, казак… А ты, кстати, про наезд ореховских хозяину не докладывал?

— А зачем?

— Тоже верно, — кивнул Филя, махнул Рожкову рукой, вышел в коридор и выключил диктофон, который работал все время, пока шла беседа. — Коллега, — позвал Филя охранника, и тот подошел. — Просьба к тебе: гляди в оба. Они вполне могут повторить. Ну да ты, говорят, молодец? Твоя работа была?

— Моя, — буркнул охранник.

— И сменщика своего предупреди. Этот парень нам будет очень нужен. Это личная просьба Вячеслава Ивановича.

Омоновец жестом показал, что ответственность понимает.

«Как всегда, в конце недели шел с охоты кот Аврелий…» — невесть откуда появилась и крутилась теперь на разные мелодии строчка из детских стихов про кошку Ирку и забулдыгу кота. Турецкий помотал головой, пытаясь избавиться от навязчивой строки, но тут же продолжал напевать ее на мотив «По долинам и по взгорьям», хотя получалось и не очень здорово. Самое обидное, что дальше не вспоминалось ни словечка. Но все равно настроение было боевое.

Он ехал в Чертаново на встречу с «нашим другом». Костя дозвонился до Генриха Хайдеровича, или Гены, и попросил его назначить свидание хорошо известному ему Александру Борисовичу. Гена спросил лишь об одном: что будет предметом интереса. Меркулов прозрачно намекнул на автомобиль одного высокопоставленного мидовца.

— А-а, понял, дядь Кость, — сразу отреагировал Гена. — Жду, как обычно, к девяти.

Турецкий был уже в курсе двух бесед Голованова и Агеева. Успел кое-что сопоставить и сформулировать некоторые вопросы. Оставалось лишь, как всегда, следить, чтобы не оказалось «хвоста», против которого имелись в запасе подходящие варианты проверки. Другими словами — осторожность и еще раз осторожность.

И наконец, старый, испытанный прием: машина остается возле почтового отделения, а водитель огибает длинное приземистое здание и оказывается в густом зеленом массиве, застроенном древними пятиэтажками, которые доживают здесь свои последние месяцы — вон, рукой подать, уже новые многоэтажки растут, и от прожекторов на подъемных кранах даже и ночью светло.

Но сейчас вечер, немного пасмурно, а осенью в это время достаточно сумеречно. Александр Борисович еще раз проверился и, не заметив за своей спиной случайного прохожего, по кривой асфальтовой дорожке обогнул один дом и вышел к другому. На его часах было без двух минут девять. Он уважал точность.

И ровно через две минуты нажал на кнопку неслышного звонка, стоя перед дверью квартиры на пятом этаже слабоосвещенной лестничной площадки.

Дверь бесшумно отворилась. Турецкий шагнул в темноту, и после того, как дверь за ним закрылась, вспыхнул свет. А перед ним стоял улыбающийся «Чингисхан».

— А ты, гляжу, не меняешься, — улыбнулся он.

— С удовольствием возвращаю тебе комплимент, Гена, — Турецкий пожал хозяину руку и скинул плащ, который повесил на вешалку — пустую, ибо это была все-таки не жилплощадь в ее обычном понимании, а всего лишь явочная квартира, где замначальника Управления собственной безопасности ФСБ мог встречаться с нужными ему людьми.

По мере необходимости и Александр встречался с Генрихом, сыном старинного друга Кости Меркулова, одно время даже занимавшего высокий пост в Администрации бывшего Президента. То есть другими словами, уровень — что папы Хайдера Мухаммедовича, что Генриха Хайдеровича — был достаточно высок, однако пользоваться этими связями и Костя, и, разумеется, Турецкий предпочитали в исключительных случаях. Во-первых, когда была позарез необходима совершенно закрытая информация, а во-вторых, когда требовалось проникнуть туда, куда человеку, даже облеченному определенной властью и обладающему соответствующими, скажем даже так: весьма немалыми, возможностями, вход был запрещен. Но чаще всего помощь Гены заключалась в дельных советах и подсказках, где конкретно находится необходимая информация, ибо компетентность его не подвергалась сомнению.

Сегодня Турецкому требовалась информация, связанная с прошлым ответственных дипломатических работников. А Министерство иностранных дел, на каком бы уровне ни проходил запрос, наверняка сделает все, чтобы ничем не запятнать чести собственного мундира. Тем более что вопросы будут возникать в связи с достаточно темными и по сей день нежелательными для широкого обсуждения проблемами той «необъявленной» войны, в раскрытии отдельных аспектов которой не заинтересовано ни одно серьезное ведомство. Включая и службу безопасности.

Генрих был человеком, которому не требовались долгие объяснения. Краткий намек Меркулова сразу определил для этого профессионала главный круг интересов Генеральной прокуратуры. Но Гена просто не был бы самим собой, если бы не проявил чисто дружеского интерес к тому, как продвигается расследование этого нашумевшего покушения.

Турецкий не считал нужным что-то утаивать, это был не тот случай, и достаточно подробно выдал Гене всю имеющуюся на данный исторический момент информацию, включая уже сегодня полученную от сотрудников «Глории». Гена, к слову, знал Дениса, пару раз встречался с ним — по такой же закрытой схеме, — когда у «Глории», что называется, горела земля под ногами, поэтому и заботы этого агентства, как, впрочем, и его возможности, были ему достаточно известны. Но это все так, к слову.

Между прочим, вариант, предложенный Филиппом Агеевым, вызвал у Генриха живой интерес. И он тут же заметил Александру, что здесь и в самом деле, вне всяких сомнений, что-то есть, во всяком случае проглядывается. А что касается Каманина, то наиболее полную информацию о нем может выдать бывший советский посол в Афганистане Фарид Нурмухаммедович Галеев, который, кстати, на всякий случай уже предупрежден Генрихом, что к нему может подъехать один товарищ для консультации. Старик живет на Истре, говорят, потихоньку пишет мемуары — а чем еще, интересно, заниматься на пенсии, когда от тебя, постаравшись свалить на твою шею все прошлые собственные неприятности, отвернулись прежние товарищи? Местью здесь, конечно, пахнет вряд ли, но правда с кончика галеевского пера наверняка капает на бумажные листы. Так что тут имеется свой плюс.

Марат Багиров, тоже интересная фигура. Что-то наверняка расскажет и Галеев. С ним, между прочим, как и с Костей Меркуловым, у отца Генриха по сей день сохраняются товарищеские отношения, потому, вероятно, и просьба Генриха не выглядела для старика чем-то сверхнеприятным или опасным. Наверняка, значит, и Багирова этого он хорошо помнит. Но главное, конечно, по всей видимости, находится в архивах бывшего КГБ. И вот уже здесь Генрих обещал посмотреть лично.

Была еще одна проблема, напрямую не имевшая отношения к ведомству Гены, — это отделения ветеранских фондов, где, к сожалению, по сведениям не только правоохранительных органов, но и многочисленных силовых структур, прочно обосновался криминал. И у Турецкого все-таки оставалось сомнение, что акция, затеянная Севой Головановым с ревизией Пушкинского отделения, хоть особого вреда и не нанесет, но и пользы тоже не даст. Что можно добавить, чтобы глубже копнуть?

— Я, честно говоря, Саня, не совсем сейчас в курсе разборок между пушкинскими, балашихинскими, ореховскими и прочими группировками, обосновавшимися в тех районах, но, по-моему, масть там в руках именно ореховский братвы. А кто у них «в законе», это тебе с большим удовольствием расскажут в Центральном РУБОПе, на Шаболовке. Я созвонюсь и дам тебе человечка. Заодно пошуруй у них относительно этого Багирова. Не хочу придумывать, но мне кажется, что-то, связанное с этой фамилией, было у меня на слуху. Постой, дай подумать, вспомнить… Было, точно, Саня!.. А давай-ка пока я буду вспоминать, примем по маленькой? Не против?

— Так уж тогда я схожу на кухню и кофейку сварганю? — с готовностью поднялся Турецкий.

Он-то знал, что на кухне у Генриха имеется совершенно роскошный кофейный автомат, который сам мелет зерна, закладывает порции и выдает такой кайф, что диву даешься.

— Валяй, — хмыкнул Гена, которому и самому включать диковинный автомат всегда было в охотку. — А я попробую сделать один звоночек. Для уточнения.

И пока Турецкий колдовал на опрятной кухоньке, а правильнее сказать, наблюдал, как сам колдует включенный им блестящий хромированный аппарат, хозяин квартиры, прикрыв дверь в комнату, скорее, вероятно, по привычке, чем из необходимости, выслушал от своего собеседника сообщение, касавшееся родственных связей ответственного сотрудника МИДа господина Багирова Марата Джафар-оглы. И надо отметить, эти сведения показались Гене сверхлюбопытными. О чем он сразу и заявил Турецкому, едва тот вошел в комнату с двумя маленькими чашечками на подносе, источавшими необъяснимо прекрасный аромат. Да, это тебе не растворимые «Голд», «Классик» или какой-нибудь «Чибо», активно рекламируемые по телевидению! Кофе должен быть настоящим!

Так и сказал довольный Турецкий, подчеркнув слово «настоящий».

— И заваривать следует, — нравоучительно продолжил он, — именно жареные, размолотые зерна, а не пыль, лишенную кофеина и собранную в так называемые гранулы.

— Спасибо, благодетель, — мелко закивал Генрих, еще больше становясь похожим на хитрого Чингисхана, — кто ж и просветит, как не Генеральная прокуратура!.. А теперь послушай, что мне только что выдал один из источников… — Говоря это, Генрих стал разливать по рюмкам коньяк, который достал почему-то с книжной полки.

Турецкий посунулся ближе к бутылке и прочитал вслух:

— «Хенесси»… Не слабо! Гена, я хочу перейти к тебе.

— Я в свое время предлагал, — усмехнулся тот, — если ты помнишь.

— Как забыть! Но меня больше волнуют возможности, а не сама служба.

— Я так и думал, — деланно вздохнул Генрих. — Ладно, пей и слушай. Кажется, я не ошибся в Багирове. Марат — это всего лишь верхушка. Айсберга, скажем так. А под ним два брата и еще неизвестно сколько другой родни и, возможно, подельников. Средний братец — бывший замминистра МВД Азербайджана, который не нашел общего языка с Гейдаром Алиевым или, наоборот, нашедший, но — с оппозицией. Обретается в нашей столице. Чреват многочисленными связями в старой системе. Младший — директор Москворецкого рынка и все прочее. Словом, торговая мафия, никуда от нее не денешься. Это тебе наводка на объект. Подробности даст ЦРУБОП.

— Это что же? — задумался Турецкий. — Если следовать агеевской логике, то господин Каманин… даже если считать его образцом чести и достоинства, невольно окружен этими типами? А ведь тут, Гена, в самом деле, есть теперь о чем очень и очень подумать… Смотри-ка, куда тянет?

— Да, старик, такой вот получается неожиданный расклад. Впрочем, почему неожиданный? Тут многое просматривается.

— В любом случае, даже если мы можем оказаться неправыми, ты мне помог определить направление. Спасибо. А я сегодня, между прочим, так и подумал, что ты поможешь мне сделать первый шаг, с которого, как говорят китайцы, и начинается дорога.

Генрих засмеялся.

— Ты знаешь, Саня, мне больше нравится американский вариант: путешествие длиною в тысячу миль завершается одним-единственным шагом! Так что ты уж приготовься и не очень отчаивайся. И помни о перспективе. Удачи! — и поднял свою рюмку.

Глава восьмая ВЫБОР ПОСЛА

Чрезвычайно не понравилась Марату Багирову последняя встреча с шефом. И не только потому, что, в сущности, не удалось с помощью угрозы сдвинуть того с упрямых, сволочных позиций, но еще и по той причине, что Егор Андреевич, скептически отнесясь к появлению в его доме двух генералов — из угрозыска и прокуратуры, — продемонстрировавших свое неуважительное к нему отношение, в этом он был уверен, тем не менее подчеркнул этот факт в разговоре со своим подчиненным. Все же не какая-то там шелупонь примчалась, а генералы.

В принципе у Марата к генералам, к какому бы они ведомству ни принадлежали, было всегда отношение скептическое. Оно проявилось еще в Афгане, где он вдосталь нагляделся на всякого рода приезжих из Союза «проводников» воли Политбюро и хорошо знал им цену. И в переносном, и чаще в прямом смысле слова. Ну, генералы и генералы! Нашел, понимаешь, упрямый козел, чем хвастаться!

Конечно, понимал он, дело получалось громкое, хоть и бесполезное. Но на всякий случай попросил Теймура, среднего своего братца, провентилировать в известных тому кругах, чем удостоился Егор столь высокой чести?

Ответ брата сразу насторожил его.

Ну, что касается начальника МУРа, тут и сомнений нет, как говорится, по чину и почести. А кому, как не столичному угрозыску, и заниматься покушениями на заметную в дипломатическом мире фигуру. Но вот фамилия «важняка» Турецкого насторожила всерьез. По характеристике Теймура этому «генералу от прокуратуры», как правило, поручали наиболее серьезные и опять же громкие дела, которые обычно, до вмешательства Турецкого, тянутся годами, приостанавливаются ввиду нерозыска обвиняемых, отсутствия тех или иных свидетелей и важных доказательств, потом снова вроде бы возобновляются в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, но конца следствию так и не видать. Но с появлением Турецкого декорации резко меняются, ибо он действует круто, изобличает виновных и за редчайшими исключениями передает все свои дела в суд в сжатые сроки. За подобную хватку Турецкого далеко не каждый уважает в Генеральной прокуратуре — естественно, кому ж будет любезен напористый выскочка, и eгo «непослушание» старшим, то есть все тем же деятелям из кремлевского окружения, включая и Администрацию Президента, не говоря уже о руководителях родственных, так сказать, правоохранительных структур, стало притчей во языцех, принимая иной раз прямо-таки анекдотические формы. А все, оказывается, потому, что этому «танку-важняку» долгие годы покровительствует заместитель Генпрокурора по следствию Меркулов, сам тоже тот еще орешек. Ну а о тайных, нигде не афишируемых связях самого Meркулова вообще никто говорить не желает. Правда, иногда намекают, но весьма вскользь, будто он находится в давних дружеских отношениях со многими из тех, кто сегодня определяет и политику государства, и его охрану, и правовую защиту. Короче, тут и сам черт ногу сломит. А еще, по некоторым слухам, где-то в середине девяностых годов, при первом российском президенте, этот Меркулов, что называется, схлестнулся с очередным тогда Генеральным прокурором, причем из принципиальных соображений, и даже подал в отставку. И был якобы с огромным удовольствием отпущен на все четыре стороны. Но тот Генеральный, будучи послушной марионеткой некоторых кремлевских нуворишей, недолго праздновал победу. В самые короткие сроки он был также смещен, а новый Генеральный немедленно призвал Меркулова обратно и поручил ему курировать Главное следственное управление Генпрокуратуры. Так что отставка Меркулова была подана общественности как очередной отпуск, не больше.

Говорят, что подобной участи удостоился тогда же и Typeцкий. Он также покинул Генеральную прокуратуру, а затем, едва ли не с триумфом, вернулся.

И вот эти двое, как теперь понимал Марат Багиров, были очень опасны. Потому что непредсказуемы, опять же по упорным слухам, не поддавались ничьему влиянию. А это уже совсем скверно!

Но Марат не был бы дипломатом, да еще прошедшим весьма поучительную ближневосточную школу, если бы не был уверен, что нет на белом свете человека, лишенного каких-либо человеческих слабостей. А поскольку таковые обязательно имелись у всех без исключения, значит, их надо отыскать. Да, порой это нелегко. Но ведь, по правде сказать, вся наша жизнь в конечном счете игра на человеческих слабостях, в которой всегда выигрывает тот, кто упорнее, информированнее о своем противнике, артистичнее и безжалостнее.

Не страдая, как большинство «южных» людей, самооценочными комплексами, Марат размышлял и находил удовольствие в том, что выигрывающему в бесконечной гонке за первенство в жизни присущи как раз именно те качества характера, которыми мог гордиться и он сам. И тут не было хвастовства, напротив, сухая правда жизни…

Каков же вывод? Да вот хоть и самый примитивный, на первый случай. Сплетники, коим нет числа, сообщили Теймуру, что господин Турецкий слаб по женской части. Теймуру не надо было объяснять, о чем идет речь. А значит, что же? А то и значит, что, к примеру, ни за что не устоял бы «важняк» перед, скажем, комсомолкой Зоей! А раз это так, то можно что-нибудь подобное организовать. Сочинить, придумать, разыграть. Подставить, в конце концов, чтобы затем трезво и жестко диктовать свои условия.

Имеются также и другие средства воздействия на особо упрямых. Ведь и женат Турецкий, и дочку свою любит — чем не повод прижать маленько? Только не грубо, умеючи…

Поразмыслив таким образом, решил Марат поручить братьям поездить за этим «важняком», повисеть у него незаметно на «хвосте», поглядеть, куда и к кому ездит в служебное и нерабочее время, а там, глядишь, что-нибудь путное само и нарисуется. Это на первый случай. А вообще надо бы собрать побольше бытовой информации на всю эту компанию, включая и Меркулова, и Грязнова. Образуется. Не может не образоваться…

Кажется, еще вчера только сказал, а вот уже и появилась первая «ласточка». Не та, правда, что, как говорят, весну делает, а просто любопытная информация, которая должна навести на размышления.

Один из агентов Теймура донес, — кстати, достаточно опытный в таких делах человечек, в органах в свое время служил, да вылетел «по несоответствию», удобная формулировка избавляться от нежелательных или неудобных, а Теймуру наплевать, он пригрел, — так вот доложил он, что поздно вечером «клиент», вместо того чтобы ехать домой, отправился куда-то в Чертаново, считай, на край света. Агент, естественно, сел на «хвост». Он потом клятвенно уверял Теймура, что Турецкий, этот гад, не мог, не должен был его вычислить. Ну все-таки профессиональный «Николай Николаич» работал, не новичок. Однако уже в районе Варшавки, точнее, в кривых переулках между Чонгарским и Черноморским бульварами — там уже давно идет «бурное» строительство: сносят пятиэтажки и возводят высотки — Турецкий ушел от преследователя. Не сбежал, а именно ушел. И тоже вполне профессионально. Исчез, как и не был. И только час спустя агент обнаружил его «семерку», выезжающую из двора почтового отделения на Балаклавский проспект. Час спустя!

О чем это говорит? В первую очередь о том, что у Турецкого были все основания вести себя крайне осторожно. Если, конечно, агент действительно не засветился. Но он клялся, и пока пришлось поверить. Значит, необходимо усилить надзор и, может быть, даже в какой-то момент засветиться: известно же, что некоторые от слежки в открытую иной раз просто теряются и делают ошибки. Короче, вывод напрашивается однозначный: постоянно держать «важняка» в поле зрения, чтобы знать, что он роет…

Александр Борисович позвонил по телефону, который ему дал Костя, а тому его продиктовал Гена. Человек, взявший трубку, говорил низким голосом, почти басом, с явными начальственными нотками и едва заметным восточным акцентом.

— Галеев у телефона. Кто говорит?

Голос еще и недовольный, будто его хозяина оторвали от важнейших, прямо-таки государственных забот.

— Добрый день, Фарид Нурмухаммедович, Александр Борисович Турецкий вас беспокоит. Надеюсь, вы слышали такую фамилию?

— Слышал, — голос немного помягчел. — Чем могу служить?

— Очень хотелось бы рассчитывать на краткую встречу. Понимая вашу загруженность…

— Да разве это загрузка, уважаемый… Александр Борисович? Да, я вспомнил просьбу… товарища. Ну что ж, и когда вы собираетесь навестить старого отшельника?

Турецкому показалась, что Галеев иронизирует над собой.

— В любое время, которое покажется вам удобным. Да хоть прямо сейчас. С учетом, конечно, поездки. Я на машине.

— Ну что ж, — повторил бывший посол, — вам надо объяснить, куда ехать?

— Желательно.

— Записывайте. По Ново-Рижскому до так называемой бетонки. Там по кольцу налево, недалеко, около пяти километров, и перед Истрой направо, до Красновидова. А там просто спросите у любого пожилого человека, как проехать к Фариду, вам укажут. У нас тут нравы, слава богу, простые и меня знают. Поспеете к обеду, буду рад…

Интересное дело. А ведь Генрих, кажется, сказал, что Галеев не любит встречаться с людьми, у которых вдруг просыпается интерес к афганскому прошлому страны. То ли он действительно готовится отлить настоящую пулю многочисленным генералам и политикам, как защитникам «линии партии», так и ее противникам, а потому не желает раньше времени зря растрачивать порох, то ли ему просто давно уже надоела болтовня дилетантов, возможно информированных о частностях, но совсем не представлявших себе подлинной общей картины трагической эпохи советской истории.

Старик обещал угостить обедом? Что ж, и это неплохо, за столом и разговор проще.

Не видя ни для себя самого, ни тем более для Галеева опасности в их встрече, Александр Борисович на этот раз проявил некоторую беспечность и не заметил «бесцветного» «жигуленка», следовавшего за ним. Он и не торопился особо, поскольку движение на Ново-Рижском шоссе было на редкость плотным, а состязаться с нахальными иномарками, подрезавшими в нарушение дорожных правил все и вся, не было ни малейшего желания.

Фарид объяснил, как доехать, очень понятно, и Турецкий через сорок с небольшим минут въехал в Красновидово. Первый же встречный пожилой человек действительно, не пускаясь в долгие разъяснения, ткнул пальцем в сторону красной крыши двухэтажной дачи, совсем непохожей на замкообразные особняки «новых русских», которых на дороге просматривалось немало. Ну конечно, район чистый экологически. Это уж Турецкий знал, ибо тут же, неподалеку, на реке Истре, находился так называемый реабилитационный центр Генеральной прокуратуры с весьма простенькими дачами руководства. Бывал здесь, и не раз. Купался в бассейне, играл на бильярде с коллегами, опять же и буфет прекрасный, что еще нужно утомленному службой и желающему хоть в малой степени «реабилитировать» свое здоровье ответственному работнику прокуратуры!

Простенький забор из штакетника, заросший, малоухоженный сад, песчаная дорожка от калитки к высокому крыльцу, затянутому cepым, увядающим плющом.

Турецкий нажал на клаксон, вышел из машины, поставив ее на сигнализацию, и отправился к дому.

На крыльце его встретил рослый и плотный пожилой человек в теплой домашней куртке, под которой была тщательно отглаженная белая рубашка с чуть приспущенным галстуком. Серые брюки с острой стрелкой. Мягкие бархатные тапочки с каблуками. Нет, внешний вид бывшего посла никак не указывал на то, что он расслабился на пенсии, опростился, растерял старую дипломатическую выправку. Позже Турецкий понял, что Фарид теперь уходил ежедневно к своему письменному столу, как на привычную и необходимую работу, которая требовала от него серьезности и полнейшей сосредоточенности.

И старая привычка всегда держать себя в форме только помогала ему в этом.

— Прошу мыть руки, ванная — там, — указал он после знакомства, — и к столу. Все готово.

Интерьер дачи отличался, как сразу увидел Турецкий, целесообразностью. Здесь было просто и удобно, почти по-городскому, в смысле бытовых удобств. Проходя мимо рабочего кабинета хозяина, увидел большой письменный стол, заваленный бумагами, пишущую машинку и вместе с этим вполне приличный компьютер на приставном столике. Но компьютер был выключен, а в каретке машинки был заложен лист бумаги. Вероятно, здесь старое, так сказать, успешно сочеталось с новым. А вот чему отдавал предпочтение хозяин, было видно.

Турецкий обратил внимание на это и улыбнулся, вызвав явный вопрос в глазах Фарида.

— Мне нравится ваша обстановка, — улыбнулся Александр Борисович, — я тоже всегда любил машинку. И никак не могу привыкнуть к этому чертовому компьютеру, хотя спорить тут не о чем. А вот рукой просто разучился писать. К сожалению.

Фарид понимающе покивал, но от комментариев отказался. Никаких особых разносолов на столе не было — обычный обед, приготовленный пожилой женщиной, которая молча кивнула Турецкому, а после так же молча подавала очередное блюдо на стол, унося освобождаемую посуду. Вероятно, домработница. Ничего спиртного также на столе не было, одна минералка. Но и щавелевые зеленые щи с яйцом и сметаной, и бефстроганов с картофельным пюре, и мороженое с клубничным вареньем были чрезвычайно вкусны. И Турецкий ел с аппетитом, доставляя хозяину, как он видел, большое удовольствие. А когда хозяин доволен, что гость оценил его гостеприимство, тут и контакт налаживается скорее и прочнее.

— Я уже примерно знаю, что составляет ваш интерес, Александр Борисович, — заметил между переменой блюд Галеев. — Товарищ, peкомендовавший вас, назвал две фамилии. Я покопался в памяти, полистал кое-какие документы и, надеюсь, теперь смогу в некоторой степени удовлетворить ваше любопытство… Или у вас имеется что-то более конкретное? Так поделитесь, если это не секрет огромной государственной важности.

— Готов немедленно это сделать, но, если позволите, хочу предварить нашу беседу следующим. Лица, которые меня как следователя интересуют, вам достаточно знакомы. Но, к сожалению, информация о них, как вы понимаете, мне нужна не для раздачи орденов. Повторяю: к сожалению. И когда наш друг, назовем его так, сообщил мне о вашем согласии помочь нам, ну, в той степени, насколько это возможно, я подумал о том, в какой опять-таки степени эта ваша помощь способна повредить вам. Поэтому, может быть, давайте поступим так? Я расскажу вам, с чем, собственно, связан наш интерес, а вы потом решите, насколько ваша информация может быть небезопасна для вас. Ибо мне представляется, здесь не просто пахнет криминалом, а, вполне возможно, насквозь пропитано им и даже зиждется на откровенной уголовщине. И не исключаю, что сообщенные вами сведения могут оказаться фактами для предъявления этим лицам серьезных обвинений. А я совсем не уверен, что вам охота, извините за прямоту, выступать в качестве возможного свидетеля по уголовному делу. Вот так, я все сказал.

— Ценю вашу предусмотрительность и заботу о свидетелях, — после некоторой паузы заговорил Галеев. — Но уверяю вас, я в том возрасте и положении, когда истина представляется чем-то более существенным, нежели прежние знакомства и вечная тяга человека к приукрашиванию своего прошлого. Именно по этой причине я с удовольствием послушаю сейчас вас, а затем расскажу, что знаю, попробую ответить на любые ваши вопросы, даже если они будут касаться вещей неприятных для кого-то из всех нас. Итак, что вы предпочитаете после обеда, кофе? Чай?

— С удовольствием выпил бы чашечку кофе.

— Хорошо, нам принесут его в мой кабинет…

Турецкий рассказал все, что знал на сегодня. Ничего не утаивая, но и не расставляя собственных оценок. Однако высказал несколько соображений, иначе говоря, версий происшедших событий.

Галеев слушал его внимательно, не перебивая вопросами, и держал в руках на весу блюдечко с кофейной чашкой, из которой так и не сделал ни глотка, пока говорил гость. Он как бы демонстрировал особый дипломатический шик: мол, все есть, но ничто нас не отвлекает. А когда Турецкий закончил и совсем недипломатично, одним глотком, осушил свою чашку уже остывшего кофе, тогда хозяин позволил себе маленький глоток, после чего отставил кофе в сторону, на свой письменный стол, на самый уголок. И больше к нему не возвращался.

— Я, кажется, понял, что конкретно вы хотите от меня узнать, Александр Борисович. Ну что ж… — похоже, это был его излюбленный оборот. — Ну что ж, — повторил он, — тогда слушайте…

И он стал рассказывать, как появился в Кабуле, заменив предыдущего посла, с которым уже работал Каманин. И пользовался у того не совсем понятным авторитетом, который, в свою очередь, инициировал и определенную вседозволенность. Далеко не сразу, но Галеев покончил с этой вседозволенностью, указав своему советнику на его истинное место. Что, думаете, понравилось?! Да конечно же нет!

Посольство вообще очень сложный организм, в котором посол и бог, и царь, и родной батька, и… человек, облеченный властью, с которой кое-кто просто вынужден считаться, даже и на дух ее не принимая. И честные люди попадаются, и отъявленные карьеристы, и откровенные стукачи. Словом, много чего уже потом, гораздо позже узнал о себе Галеев, когда возвратился на Родину. И ведь мог догадываться, но лучше бы никогда не знать, чтобы хоть веры в коллег не потерять. Куда там!..

Себя Галеев причислял к старой советской дипломатической когорте и старался верно служить идее и ведомству до тех пор, пока не пришло к руководству Министерством иностранных дел новое поколение сравнительно молодых людей, обладающих непомерными амбициями и поистине волчьей хваткой. Они ведь везде появились — и в политике, и в экономике — эти так называемые «чикагские мальчики». Вот тогда и покинул свое поприще Галеев, понимая, что в немалой степени обязан отставкой стараниям да хоть и того же Каманина со товарищи, вовремя учуявших новейшие веяния и кинувшихся в указанном направлении, как писал классик, впереди собственного визга.

А что касается конкретно этой компании, то тут, к великому cожалению, и сам Галеев не смог бы отрицать своей вины. В чем? Да скорее всего в том, что попустительствовал. Сам иной раз давал такие задания, выполняя которые честный человек ощущал бы свою причастность к заботам Отечества, а вот мерзавец в обязательном порядке нагрел бы руки.

Теперь ему, например, понятна роль Каманина, которому он поручил наладить предварительные контакты с такой сложной политической фигурой, как Али Шах Максуди. Понятно, почему случались постоянные срывы в переговорах, которые были на руку московским «ястребам», почему так долго не могли, или не хотели, прийти к решению о выводе нашего контингента домой в Советский Союз. Понятно и стремление некоторых фигур успеть как можно больше нахапать, наворовать, устроить собственное благополучие на Родине. А эта резкая вспышка наркоторговли, положившая начало героиновой интервенции через среднеазиатские республики в Россию! Будучи сам абсолютно честным и ответственным человеком, Галеев не хотел тогда верить в то, что его ближайшие товарищи и коллеги уже занялись контрабандой, спекуляцией, всеми теми позорными делами, которые неожиданно обрели в новых условиях, особенно с концом так называемой перестройки в обществе, статус узаконенного бизнеса, а сами мерзавцы — имидж удачливых бизнесменов, столпов нового общества…

Долго рассказывал свою печальную историю-исповедь Фарид Нурмухаммедович. Турецкий вдруг сообразил, что его присутствие здесь невольно будто открыло какие-то клапаны в душе бывшего дипломата, искренне огорченного бедами своей Родины, которую кое-кто нынче даже стесняется так и называть. Чаще — «эта» страна, пока я проживаю в «этой» стране, ну что вы хотите от «этой» страны… Ужас! Позор!

А может быть, Галеев просто проверял на одном из первых своих слушателей реакцию на собственные исторические экзерсисы? И так вполне могло быть. Но среди общих фраз и безадресных обвинений Александру Борисовичу все же удавалось извлечь кое-что весьма полезное и для своего дела. И уже за одно это он был благодарен старику, воодушевлявшемуся от своих же рассуждений.

Нет, конечно, Галеев не тянул на свидетеля. Обвиняя, старался тут же обелить, как-то понять того, кого он на самом деле искренно ненавидел. Ну что ж, повторяя его навязчивую фразу, думал Турецкий, возможно, в том и состоит искусство дипломатии, чтобы объяснить все, не сказав в то же время ни о чем.

А что касается Каманина и Марата Багирова, то, хотя их человеческие и деловые качества Галеевым оценивались весьма низко, он как бы мысленно разводил руками: мол, что теперь поделаешь? Раньше думать надо было.

Очень бы, конечно, хотелось Александру Борисовичу перейти от общих фраз к конкретным фактам, с помощью которых он смог бы выстраивать в дальнейшем свою систему доказательств, но получалась странная картина. «Они воровали?» — «А кто не воровал?» — «Они совершали проступки, несовместимые с их дипломатическим статусом?» — «Господи, да кто подобного не совершал? И ведь за это не расстреливали. В худшем случае высылали на Родину. А они отвечали с вызовом: „А вы меня Родиной не пугайте!“ Но все же, как уже сказано, Турецкому удалось кое-что и выловить.

Среди ряда фамилий крупных афганских политических и военных деятелей, по обе, как говорится, линии фронта, с которыми надо было контачить Каманину, Галеев особо упомянул молодого в те годы и решительного врага кабульского режима Рахматуло Назри-хана, на которого посоветовал обратить отдельное внимание. В восьмидесятых тот был, как их теперь называют, полевым командиром высокого ранга. А в настоящее время, насколько это известно Галееву, Назри-хан является одним из лидеров талибов, причем его имя тесно связывают с бурным ростом наркоторговли по всему миру. Но сейчас, как явствует из некоторых источников, он считается едва ли не главной фигурой, разрабатывающей и обеспечивающей центральноазиатские героиновые маршруты в Россию и далее, в Европу.

А вообще, заключил свои воспоминания Фарид Нурмухаммедович, верно замечено, что Восток — дело тонкое. И тот, кто посвятил себя его изучению, работе в этих особых регионах, должен быть либо честнейшим и влюбленным в свое дело человеком, либо прожженным негодяем, действующим исключительно из корыстных и карьерных интересов. Вот, мол, и делайте свои выводы, уважаемый Александр Борисович, старший вы наш и уважаемый следователь по особо важным делам…

И кто к какой из этих двух категорий относится — это также ваши проблемы.

Расстались тепло. Галеев вышел проводить до калитки, постоял, вежливо качнул поднятой до уровня виска полусогнутой ладошкой — типичный образ ушедшей эпохи — и медленно вернулся во двор.

Турецкий ехал, ни на что вокруг не обращая внимания, и размышлял о том, что удалось узнать. Особый интерес, конечно, представлял этот неизвестный ему героиновый король. Или — царь? Нет, он же шах! Одну минуточку! Тот ведь Али Шах! А этот — Назри-хан. Тоже неплохо. Будет о чем подумать с Грязновым…

— Ну как он тебе показался, Саня? — спросил Грязнов, когда Александр вошел к нему в кабинет на Петровке, 38.

— Типичный дипломат, который хочет обелить свое прошлое.

— И ты не смог ничего нарыть? — удивился Вячеслав.

— Ну почему же, кое-что имеется…

— Ты лучше скажи прямо: сдал он их? — настаивал Грязнов.

Турецкий неопределенно пожал плечами и неуверенно сказал:

— Мне показалось, что свой выбор он, во всяком случае, сделал. Хотя я честно его предупредил, что его правда может оказаться чреватой для него же самого.

— «Хвоста» не было?

Турецкий опять пожал плечами.

— Знаешь, Славка, как-то не обратил внимания. Старею, что ли? А у тебя имеются подозрения? — вдруг забеспокоился он.

— Так вот, если б не имелись, я бы и не спрашивал. Во всяком случае, когда ты гонял в Чертаново, интерес к тебе обозначился.

— Да быть того не может! Я же внимательно смотрел! А потом еще пару твоих приемчиков применил. Нет, там чисто было.

— Действительно стареешь, Саня, — вздохнул Грязнов. Он заглянул в папочку, которую достал из ящика стола, и вытащил листок. Надел очки, спустив дужку на самый кончик носа: так он и читал, и поверх очков мог наблюдать за выражением лица Турецкого. — Вот чего мне тут понаписали мои ребятки… Ага, послушай, Санечка, тебе будет полезно… Значит, так… Донесение, стало быть. По вашему указанию… и так далее, тыр-пыр, восемь дыр… двумя экипажами в составе… это тебе неинтересно, проведено слежение за а/м марки «Жигули» седьмой модели… синего цвета, госномер и прочее. Вот где интересное начинается, Саня. Объект, следующий за а/м Турецкого, обнаружен в районе Большой Дмитровки, что дает основания полагать, что… ну, тут лирика, однако ничего! Наблюдатель сел на «хвост» следователю прямо у здания Генеральной прокуратуры и очень умело довел его до развилки Варшавского и Каширского шоссе, после чего Турецкий ушел на Чонгарский бульвар, где применил прием отрыва от преследователя, свернув с нарушением правил дорожного движения в обратную по бульвару сторону, и углубился по проезду между строящимися домами. Преследователь попробовал повторить маневр Турецкого, но наши экипажи немедленно создали на его пути аварийную ситуацию, имитируя столкновение. Преследователю пришлось возвращаться на Чонгарский бульвар, после чего он направился в сторону Балаклавского проспекта и станции метро «Чертановская», где наблюдение за ним было нами снято. Госномер машины марки «Жигули» шестой модели песочного цвет приводится… Подпись старшего группы. Число, время. Вот так-то, Санечка, друг ты мой ненаглядный.

— Ни себе фига-а… — протянул Турецкий. — Сдаюсь, Славка!

— А мы, между делом, проверили этот госномер. Принадлежал он «Ладе»-»восьмерке», вдребезги разбитой еще в прошлом году в автоаварии на Дмитровском шоссе. Владелец с супругой умерли, не приходя в сознание на месте происшествия. Говорит чего-нибудь?

— Еще как!.. Слушай, а я и сегодня, видно, здорово лопухнулся! Что же делать? Это ж получается, что я их на Галеева вывел? Надо немедленно предупредить старика!

— Знаешь, почему так случилось? А потому, Саня, что ты уехал не сказавшись. Вчера я был в курсе твоих передвижений, да оно и понятно — «наш друг» не та фигура, чтобы ее светить. И вообще делай выводы. На трубку, звони своему послу.

— Может, ему временно охрану приставить?

— Не очень здорово, конечно, но предложи. У меня лишних людей нет, но можем Дениску попросить отрядить кого-нибудь. Только ж за это платить надо, а твой посол вряд ли согласится… А там у вас точно ничего опасного в разговоре не мелькало? Ну, такого, на что Каманин с компанией могли бы нехорошо отреагировать?

— В том-то и дело, Славка, что было. И фамилии назывались.

— Ну пиши тогда, — Грязнов тяжко вздохнул, — на мое имя… Прошу обеспечить и так далее, ты знаешь. Но все же позвони ему.

Удивительно, но Галеев с ходу напрочь отверг все скрытые страхи Турецкого, а от даже временной охраны категорически отказался. Он не чувствовал за собой никакой вины и ни от кого не собирался прятаться. И еще добавил — с явной иронией, — что тайных соглядатаев он привык наблюдать в своем окружении вот уже на протяжении более четырех десятков лет, знает, как они выглядят, догадывается, что им нужно, а потому привык к сдержанности — буквально во всем.

Вот теперь и понял наконец Александр Борисович, почему так нейтрально вел себя вчера посол. Значит, знал и у него были серьезные причины для собственного беспокойства. Знать-то он знал, но фамилии тем не менее назвал. А если и в самом деле их прослушивали? Теперь ведь ни в чем нельзя быть уверенным! Однако мужественный старик.

Турецкий улыбнулся, вспомнив, как Фарид Нурмухаммедович, уже прощаясь, многозначительно пообещал, понизив голос, что с удовольствием даст почитать ему свою рукопись мемуаров. А он, Typeцкий, постарался скрыть свое разочарование: на кой черт ему нужны будут эти самые мемуары, если к тому времени дело давно завершится?

Но раз не желает, что ж тут поделаешь! Не навязываться же! И он перешел к другим, более важным делам. А они выглядели следующим образом.

По информации, полученной Турецким от Генриха, рассуждал Грязнов, семейка Багировых могла иметь отношение к взрыву автомобиля заместителя министра Каманина. Если Багирова-старшего можно было упрекнуть, мягко выражаясь, за его прошлое, что еще требовало веских доказательств, то дела среднего и младшего братьев были тесно связаны с криминалом. Ни для кого не секрет, что на Москворецком и Лефортовском рынках, которыми правил Джамал Багиров, а «крышевали» ореховские бандиты, процветала наркоторговля. И ясно было также, что ничего бы этого не было без снисходительного, а возможно, и заинтересованного отношения Багирова-младшего. Но ведь ничто не возникает на пустом месте. Почему бы не предположить, что доставку наркотиков помогает обеспечить Багиров-средний, вероятно не растерявший своих прежних эмвэдэшных связей и контактов? Но тогда, пользуясь информацией уже от Галеева, нетрудно предположить, что действительной крышей — не бандитской, а самой, так сказать, натуральной, под которой и вызревают основные идеи и формы их проведения в жизнь, является парочка кабинетов в Министерстве иностранных дел на Смоленской площади в Москве? И если там в чем-то не сошлись во мнениях или, наоборот, коренным образом разошлись в убеждениях, а проще говоря, чего-то не поделили, то вот тебе и причина для устрашения и затем, возможно, устранения.

Слишком уж гладко все получается — так возразил бы Грязнову Александр Борисович, но промолчал. Он и сам хотел бы думать, как Славка, но останавливало одно обстоятельство: зачем все-таки было убиватъ шофера? А что в Склиф приходил убийца, засветившийся среди ореховских, в том уже никакого сомнения не было. Поэтому пока не была проверена до конца версия с Сипой и ореховскими бандитами, она лишь одной из версий и оставалась, не больше, к сожалению. Требовал жесткой проверки и рассказ Рожкова. А то ведь как часто бывает? Тот же пострадавший наговорит на следствии до едреной фени, а в судебном заседании не моргнув глазом категорически от всех своих показаний отказывается: мол, заставили следаки, застращали, запутали, пытки применяли… И куда ты потом со всем этим «добром» денешься?

Обсудив и эти проблемы, остановились на том, что Грязнов постарается форсировать внедрение своей агентуры в окружение Багировых, а заодно активизировать тех, кто находится в контакте с ореховской организованной преступной группировкой.

— У меня сегодня еще одно свидание, между прочим, — сказал Александр, поднимаясь с тяжким, ну прямо несчастным вздохом.

— Вот те на! И куда? — хмуро спросил Грязнов.

— Недалеко, можешь не брать в голову. В Центральный РУБОП поеду, на Шаболовку.

— Саня, послушай, — возразил Грязнов. — У меня на этот счет есть иные соображения. Раз тебя уже взялись «пасти», то не оставят в покое, какие бы фокусы мы перед ними ни разыгрывали. Это понимаешь?

— Ну?

— Лично у меня нет оснований категорически отрицать, что, скажем, у Теймура Джафаровича нет своих людей, да хоть и в том же рeгиональном управлении. А если есть, то тебя немедленно засекут: у кого был, а вполне возможно — и зачем. Ты ж догадываешься, что неподкупных нынче можно в музее выставлять?

— Согласен, экспонат ты наш дорогой, — улыбнулся Турецкий. — Так что конкретно предлагаешь-то?

— А я так думаю: вправе начальник МУРа однажды съездить домой раньше конца рабочего дня? Отвечаю: вполне может, ибо по сути и сам большой начальник. Так вот, ты звонишь своему товарищу, диктуешь ему мой домашний адрес, затем садишься в мой роскошный «форд» с мигалками и катишь на Енисейскую. Там вы беседуете всласть, о чем никто не знает, и вы спокойно себе разъезжаетесь. Он — куда ему надо, а ты — сюда, после чего садишься в свою «семерку» и — свободен. Если попутно не появится других плодотворных идей. Как тебе?

— План вполне достойный, — одобрил Турецкий. Он вынул свою записную книжку, нашел нужный телефон и сказал: — Они что ж, дураки и не догадаются, зачем мне ведомство генерала Караваева понадобилось? Славка, неужели даже у него погань завелась?

Он имел в виду начальника Центрального регионального управления по борьбе с организованной преступностью генерал-лейтенанта Kaраваева Алексея Михайловича, человека достаточно жесткого и за долгие годы работы в органах милиции ничем не скомпрометированного.

— Саня, — сокрушенно вздохнул Грязнов, — меняются времена, отчего ж, ты думаешь, должны оставаться неизменными люди? Исключительно для тебя: у меня есть информация о скорой ликвидации этой «конторы». Говорят, что наша рубоповская кошка совсем перестала ловить мышей… На-ка вот тебе мои ключи от квартиры, звони и катись. А где нынче наш Костя? Я звонил часа полтора назад, Клавдия сказала — отбыл, а куда, она не знает.

— Он сегодня обещал в МИД подскочить, к самому. Надо же поглядеть, что там особисты сообщали из Кабула по поводу Каманина с Багировым! А вот их собственные доносы нам с тобой неинтересны, хотя они наверняка очень бы пошли на пользу тому же Галееву. Только кто ж ему такое покажет!

— И мечтать нечего, — махнул ладонью Грязнов. — За семью замками, поди, хранится, за семью печатями.

— А все же интересно! — хмыкнул Турецкий. — Сидят коллеги, представляешь, и друг на друга доносы строчат!

— Сам-то уже все забыл?

— А я что, разве хоть раз?..

— Брось ты, я не про тебя, я про систему… Ладно, кончай трепаться и тянуть время, смотри вон, скоро вечер, а у нас еще ни в одном глазу. Да, и еще: пожалуйста, постарайся быть повнимательнее и, если заметишь, что «пасут», немедленно сообщай. Хватит терпеть, будем с ходу принимать свои меры.

Турецкий позвонил полковнику Климчуку, предложил вариант встречи, и тот охотно согласился.

— Это кто? — спросил Грязнов.

— Начальник особого, кстати, отдела. Гена сказал: полностью наш человек.

— Слушай, а чего мне тут сидеть-то? Может, тоже с вами поехать? Если он хороший человек, отчего не познакомиться? Возьми, а?

— Чудак-человек! — рассмеялся Турецкий. — Это ж твой дом! Какие могут быть возражения? В конце концов, он же меня обратно и подбросит. Поехали!

Глава девятая У ВСЯКОГО СВОЙ ИНТЕРЕС

Меркулов познакомился с министром иностранных дел еще в те годы, когда тот был одним из многих заместителей у Академика. Taк между собой достаточно близкие люди звали бывшего руководителя МИДа, пришедшего на этот пост из Службы внешней разведки. А уж Академик, как было всем отлично известно, никогда не водил дружбы и даже не сохранял приятельских отношений с людьми недостойными, по его мнению. Поэтому и круг его знакомых — в хорошем понимании смысла этого слова — был, в общем, известен. И вот теперь, исходя из этих соображений, Константин Дмитриевич решил посетить Сергея Игоревича, упредив свой приезд на Смоленку предварительным телефонным разговором. Сергей Игоревич освободил для него целых полчаса из своего плотного графика.

— По вашему предисловию, дорогой Константин Дмитриевич, — встретил с улыбкой министр, — я догадываюсь, что вы заехали вовсе не затем, чтобы вспомнить что-нибудь из нашего общего, не такого уж и негативного, как его старательно изображают нынешние юристы, прошлого. Ведь так?

— Абсолютно, — с усмешкой подтвердил Меркулов, присаживаясь возле столика с накрытым чаем. — Хотя не скрою, предмет моего интереса находится именно в прошлом, которое — увы! — нет-нет да и напоминает о себе, и не самым лучшим образом.

— Прошу чайку, — министр показал рукой на столик, садясь напротив. — Так кто конкретно олицетворяет у нас сегодня этот прошлый негатив?

— Я не уверен, что не лезу в невозможное… Но в данном конкретном случае меня интересует руководство юго-восточного азиатского направления, а в частности, и Ближнего Востока. Это ваш заместитель Каманин и завотделом Багиров, если я правильно называю их должности.

— Ах, эти?.. — Лицо министра было по-прежнему доброжелательным, но тон, каким было сказано, явно выдавал, мягко выражаясь, не слишком большую приязнь к названным Меркуловым лицам. — Да, к сожалению, пока на этом направлении у нас далеко не все в порядке. Но ведь вы, Константин Дмитриевич, лицо, как мы знаем, облеченное! И ваш интерес, полагаю, совсем не праздный. Могу ли я рассчитывать на вашу откровенность?

— Разумеется, за этим, собственно, и приехал…

И Меркулов, стараясь не затягивать своего рассказа, проинформировал министра о тех обстоятельствах, которые возникали по мере расследования громкого дела о взрыве автомобиля Каманина.

Министр слушал не перебивая, а когда Меркулов закончил, так же, не растекаясь мыслями, резюмировал:

— Я понял. Вы хотите взглянуть в досье на указанных лиц. Хорошо, я дам указание открыть их для вас. Вы сами посмотрите или у вас имеется конкретное лицо, которому будет поручено? Вы ж понимаете, Константин Дмитриевич, я совершаю не совсем то, на что имею право. Хотя, возможно, с точки зрения морали это и верно… Словом, вы должны будете гарантировать мне сохранение тайны. Это, надеюсь, понятно?

— Естественно, пока суд не назовет то или иное лицо уже не обвиняемым в совершении преступления, а осужденным. А посмотреть эти материалы я прошу разрешить старшему следователю Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры, государственному советнику юстиции третьего класса Турецкому Александру Борисовичу.

Министр рассмеялся, откинув голову.

— Боже, как громко! Ну что вы, Константин Дмитриевич, дорогой мой! Вам было вполне достаточно назвать фамилию. Лично с ним я не знаком, но хорошо наслышан о его хватке. Никаких возражений. Вот вам телефон, — он черкнул на собственной визитке телефонный номер, написал фамилию и имя-отчество начальника управления кадров своего министерства и добавил: — Пусть созвонится, подъедет и предъявит эту визитку. Зеленая улица! — закончил он с вежливой улыбкой.

Меркулов поднялся, поблагодарил за предоставленную возможность побеседовать и уже склонил голову, прощаясь. Но тут министр взял его под руку и, проводив до двери, негромко сказал, словно прося совета:

— Константин Дмитриевич, вам не покажется моя просьба… ну так, чтобы не очень, что ли? Вы не сочтете возможным познакомить меня с вашими следственными материалами? Нет, не сейчас, а потом, когда придете к определенным выводам?

— Сергей Игоревич, никаких вопросов. Именно вам — в первую очередь. Мне же понятен ваш интерес. Как и свой.

— Буду вам чрезвычайно признателен…

«Нет, все-таки старые связи не ржавеют», — с удовольствием думал Меркулов, спускаясь на лифте в вестибюль министерства.

Грязнову с Турецким, в общем, понравился этот Борис Ильич. Полковник был достаточно молодым человеком крупного сложения, с круглым лицом и насмешливым взглядом. Он прикатил на крутом джипе, и армейская форма его была явно от толкового портного. Все это, вместе взятое, казалось бы, должно говорить против него. Ну откуда у него могли быть такие доходы? Тем более — РУБОП, из зарплаты которого, как говорится, хорошую шубу не сошьешь. Взятками, что ли, живет? Но ведь, во-первых, Генрих знал, кого рекомендовать. A во-вторых, сам Климчук, когда уже познакомились, кивнул за окно:

— Видали машинку?

И черт его знает, что прозвучало в вопросе: гордость или самодовольство?

— Видали, — сдержанно откликнулся Грязнов. Он еще не составил своего мнения о полковнике.

— Спасибо нашему генералу! Убедил-таки высокое начальство, что давно пора нам и выглядеть достойно, и бегать быстро. Вот, выделили пяток, иногда используем как разгонную.

«Так это служебка?» Грязнов не мог скрыть разочарования.

Но все равно мундир полковника его беспокоил — откровенное пижонство.

— А что, — все же не удержался он от сарказма, — вам и клифты от министра выделяют?

— Ах, это? — Полковник засмеялся. — Нет, это мой еще школьный приятель — мастер по этому делу. Могу, между прочим, от всего сердца рекомендовать. И берет, кстати, меньше, чем в нашем ведомственном ателье. Честно, рекомендую.

И как-то сразу стало с ним просто. Даже на «ты» перешли почти незаметно.

— Ну, мне сказали, у вас возникли проблемы по нашей части? Если так, то желательно, чтобы без недомолвок. В пределах разумного, естественно.

Турецкий, почувствовав, что от Климчука исходят явно положительные флюиды, не стал темнить и выложил основную информацию по Багировым, которой располагал.

— Вон вы о ком! — даже будто слегка разочаровался полковник — А мне сказали, что вас ореховская братва интересует…

— Они — само собой, — кивнул Грязнов, — поскольку мы, по понятным причинам, не можем постоянно отслеживать ситуацию. Стараемся, конечно, но одних стараний мало. А у вас на них имеется что-нибудь толковое?

— Выше крыши!

— Я не задаю тебе идиотского вопроса: почему же не берете? Но все же хотелось бы вникнуть в перспективу хотя бы, а?

— Ответ будет стандартным: если б моя на то воля!.. Но мы ведем разработку, складываем в копилочку, иногда и берем, а потом суд оправдывает прямо в зале. Или дает такие сроки, что их в том же судебном заседании освобождают. Да ладно, мужики, вам что, неизвестно, что у нас творится, что ли? Я поэтому и обрадовался. Вот, думаю, наконец-то нашлись люди, которым надоела эта волынка. Ей-богу, не вру!

И все рассмеялись.

— А братья Багировы — это вопрос непростой, — продолжил Климчук. — Я знаю, что наши оперативники пробовали подобраться к младшему из братьев, который в Москве рынки держит. На него имеется богатый материал, но… коротки у нас руки оказались. Там такая волна пошла! Чуть ли не извиняться пришлось. Я думаю, это из-за старшего брата, он большая шишка в МИДе, а у теx, сами знаете, выходы на любые структуры от Лубянки до Житной. Короче, предложили воздержаться от нервных действий, мол, не в вашей компетенции. А в чьей же тогда? — искренне удивлялся полковник.

— Что-нибудь по наркоте имеется на них? — спросил Турецкий.

— Да брали наши разных мелких дилеров, а что толку? Цепочка сразу и рвется. Вы же знаете, как это делается. Утверждает, что купил себе. А у него в особо крупных! Тут шмонай не шмонай, толку не будет, пока на главного не выйдем. Мы ж знаем, кто он. Младший Багиров. А трогать его не велят. Не понимаю, может, у нас теперь государственная политика такая?

— Не в политике дело, — вздохнул Турецкий, — а в том, что делают они огромные деньги и, вероятно, делятся с кем-то очень уверенным в себе и обладающим большой властью. Вот и спускается по лесенке… А сейчас у нас засветился хороший вариант, понимаешь? Намечается такая странная связь между Афганом, мидовцами этими, ореховскими бандитами и ветеранами-»афганцами» из Пушкино.

— А Афган-то чего, с наркотой?

— Знающие люди утверждают, что на сегодня это основной маршрут, — сказал Турецкий. — Навестил я бывшего посла, он уж давно на пенсии, так вот, назвал он мне ряд фамилий. Там и нынешний друг таджикского руководства Али Шах Максуди и некто Рахматуло Назри-хан, и другие, представляющие как антиталибскую оппозицию, так и руководство самого «Талибана». По идее, все они непримиримые противники, а по сути, как говорят, — видные наркоторговцы. Да черт их всех разберет!

— У них проще. Они все под Аллахом ходят, а Аллах был воинственный дядя, — заметил Климчук, — он велел давить неверных. А мы, русские, шурави — самые презренные, чего с нами церемониться? И если наркотики для нас — смерть, то, значит, их дело — правое.

— По-моему, там не Аллах такой зловредный, — шутливо сказал Турецкий, — а пророк его — Мухаммед. Но все равно роли не играет. И производство наркоты вовсе не противоречит догмам их веры.

— А по этой части вас вполне может просветить один толковый мужик, — словно бы вспомнил Климчук. — Мой корешок с Лубянки как-то называл его. Это генерал Назаров, кажется, и зовут Назаром. Он нынче возглавляет в Душанбе Агентство по контролю за наркотиками. Вроде нашего УБНОНа. У меня и там тоже есть знакомые мужики, но, может быть, вы своими кадрами располагаете?

— Славка, у тебя как? — спросил Турецкий.

Грязнов задумчиво пожевал губами:

— Да есть кто-то… Но если ты, Боря, поделишься, в обиде не будем.

— Ишь, какие мы умные! — засмеялся Климчук. — Отдай, значит, жену дяде, а сам ступай в гости к бляди?.. Ладно уж, не для чужих все же стараемся… Но лучше вам выйти на Назарова. Потому что если ваша цепочка тянется через Душанбе, а другого пути у этих умельцев наверняка нет, то Назаров, конечно, для вас находка. Впрочем, эти Багировы могут действовать и через Баку. А к слову? — вдруг словно обрадовался он. — Я чего подумал? Ведь если у одного из Багировых напряг в отношениях с Гейдаром Алиевым, а кто такой Гейдар, мы знаем, то почти наверняка у бакинских спецслужб есть более чем подробное досье на этого Теймура, так?

— А что? Вариант! — хмыкнул Грязнов. — Имей в виду, Саня.

— Ну ладно, спасибо, — кивнул Турецкий. — С этим кое-что прояснили. А теперь давайте перейдем все-таки к ореховским. Дурной и неопытный киллер Боря, которого в Склифе шлепнул охранник, по Славкиному досье, в смысле картотеке, принадлежал к этой самой ОПГ. Давай, что у них делается и кто командует? Если сможем задокументировать связь с Багировыми, сам понимаешь, на этот раз не дадим спустить на тормозах. В расследовании покушения на Каманина уже вольно или невольно в разной степени задействовано все руководство силовиков и правоохранителей. А значит, никто рисковать своей шкурой не станет. Я имею в виду «тормозящих» лиц.

— А этого киллера, что, тоже Борисом звали?

— Ну да, твой тезка. Борис Михайлович Никифоров.

— Тогда, значит, — усмехнулся Климчук, — только одним Борисом вы не обойдетесь. Крупнейший авторитет у ореховских на сегодня Борис Матвеевич Назаров, на этот раз тезка душанбинского генерала. Но никакого отношения к тому не имеет. И вообще в настоящее время в бегах, ибо объявлен в федеральный розыск… Слушайте, мужики, а почему вы считаете, что в покушении замешаны именно ореховские? Почему, к примеру, не азербайджанцы? После известной «стрелки» со «славянами» им отдали на откуп несколько столичных рынков.

— Так то было еще в девяностых. А после их крупно пошерстили, — возразил Грязнов. — Я и сам принимал участие. Половину мы тогда пересажали, а многих под конвоем отправили по домам, на этническую родину.

— Вячеслав, так ведь то по сути была разовая операция. И что ты думаешь, они так и не очухались до сих пор? Да у них все равно некоторые рынки под контролем. Тот же Джамал Багиров — он-то откуда взялся? Но, между прочим, доложу вам, уже в конце девяностых годов в ореховскую группировку, было замечено, началось активное проникновение кавказцев, которое, кстати, усилилось после внутренних разборок ореховских, когда бренный мир покинули известные Сильвестр и Двоечник. Так что, по-моему, никак нельзя исключить того, что ореховские действуют в контакте с азербайджанской братвой.

— А нам нужны доказательства, а не предположения. Даже такого опытного человека, как ты, Боря, — опять возразил Грязнов.

— О чем говорить? Раз вам нужны, значит, будем искать, как говаривал Юрий Владимирович Никулин.

— Попробуем действовать вместе, — как бы подвел предварительные итоги Грязнов.

Никто из них не знал и даже не догадывался, что в каких-то тридцати верстах от грязновского дома на Енисейской улице, в шикарном коттедже на берегу Учинского водохранилища, в районе Пушкино, то есть в роскошном месте, где нынче обосновались исключительно «новые русские», собрались для тайного совета братья Багировы. И причина их экстренного совещания была чрезвычайно важной для них.

А поводом для семейного совещания послужили слишком активные, с точки зрения Багировых, действия оперативно-следственной бригады, возглавляемой Турецким и Грязновым. И были они в настоящий момент тем более опасны, что Теймур привез долгожданное известие: его ответственная миссия в Душанбе дала наконец конкретные результаты. Первая партия по новому соглашению пошла. Караван двинулся в далекий и трудный путь из Афганистана, через Таджикистан, Киргизию и Казахстан в Россию, а затем дальше, в Европу.

Естественно, что эта акция потребовала немедленного и самого пристального внимания со стороны координаторов, а также особой осторожности при многократном пересечении государственных границ.

И надо же такому случиться, что именно в этот, самый ответственный момент ментовка, будь она трижды проклята, не пожелала удовлетвориться подброшенным им фактом якобы бандитской разборки и полезла явно туда, куда ее никто не звал. И меньше всего именно сейчас желали бы Багировы привлекать к себе внимание правоохранительных органов.

Но поскольку уже случилось то, что случилось, братьям следовало принять самые жесткие и решительные меры, чтобы быстро и основательно перенацелить следствие и заставить бригаду из Генпрокуратуры напрочь забыть о фамилии Багировых.

По старшинству начал Марат Джафарович. Он сказал, что его очень обеспокоило то обстоятельство, что сегодня его министерство посетил с кратким визитом заместитель Генерального прокурора по следствию Меркулов, который, как известно, уполномочен своим Генеральным курировать расследование покушения на Каманина. Было бы логичным, если бы он при этом встретился, к примеру, с Егором. Но помощник министра намекнул по секрету, что у его шефа был получасовой приватный разговор с зампрокурора. О чем шла речь, он абсолютно не в курсе. Очень неприятный cигнал.

Каманину также быстро доложили об этом посещении, и он, по словам его секретарши, в течение этого времени отменил все дела и встречи и сидел в кабинете в одиночестве, будто ждал вызова к самому. Но вызова, как известно, не последовало. И Каманин тоже нервничал.

Егор, хоть и прожженный сукин сын, и опытный лис, чуя, что может запахнуть жареным, способен на любую подлость. К тому же неизвестно, какими своими тайными силами он располагает. Так вот, в этой связи у Марата возникла мысль, и пока он сюда, на дачу к Джамалу, ехал, утвердился в убеждении, что с Егором надо завязывать. На испуг взять не получилось, он обнаглел еще больше, значит, выход один: убирать. Нужен четко сработанный несчастный случай. И чтобы никто из братьев никоим образом не засветился. А вот чьими руками это надо совершить, лучше подумать Джамалу, у которого весьма обширные связи в криминальном мире. Пора делать решительный шаг, но чтобы ни в коем случае не получилось, как с тем отморозком. И дела не сделал, и обозначился — нарочно не придумаешь.

Джамал слушал, как обычно, с внимательным почтением и кивал в знак полного согласия.

Предложение старшего брата приняли в общих чертах, чтобы вернуться к более детальному обсуждению вопроса в конце. А слово перешло к Теймуру — среднему брату.

Он, естественно, повторил о караване и высказал несколько дельных соображений по поводу охраны груза, который будет следовать одновременно тремя потоками. Железнодорожным путем отправятся в Москву дембеля и офицеры-отпускники. Героин пойдет под их прикрытием, хотя они и понятия об этом не будут иметь, за исключением двух-трех человек, обеспечивающих безопасность.

Второй поток пойдет автомобильным караваном с грузом орехов и фруктов. Пять огромных рефрижераторов перекинут в столицу России около тонны наркотика.

И наконец, будет задействована армейская транспортная авиация. Тоже несколько сотен килограммов.

А для того чтобы вовремя обеспечить прием этих трех мощных потоков, надо немедленно оборудовать соответствующие складские помещения, о которых ни ментовка, ни госбезопасность не должны даже и близко догадываться.

И это указание опять-таки касалось младшего, Джамала. Поскольку Теймур отвечал лишь за свой участок: охрана доставки в Москву. Дальнейший путь товара контролировали люди Джамала.

А теперь, в заключение, Теймур сообщил и свою новость, касающуюся дела о покушении.

Его источник из Центрального РУБОПа проинформировал об одном из эпизодов во время сегодняшнего совещания у генерала Караваева. Может, он не показался бы странным, если бы не был нарушен самим же генералом установленный железный порядок. Во время недолгих совещаний руководящего состава у него в кабинете не отвлекаться ни на какие телефонные звонки. Разве что звонок последует от президента, главы его Администрации или от собственного министра. Для всех остальных — порядок железный: сейчас закончится совещание и вам немедленно перезвонят. И тем более странным был звонок по прямому телефону, которым генерал Караваев пользовался, как говорится, в исключительных случаях.

Словом, он немедленно снял трубку, выслушал что-то и, обратившись к своим заместителям и начальникам отделов, попросил сделать минутную паузу, тем самым прервав сообщение заместителя по оперативной работе.

Затем он молча слушал, что ему говорили по телефону, и задал один-единственный вопрос:

— Только орешки? — после чего дослушал до конца и снова сказал: — Договорились, привет.

Он оглядел присутствующих, остановил свой взгляд почему-то на Климчуке, начальнике Особого отдела, и кивнул ему, чтобы тот подошел. И уже добавил на ухо наклонившему голову полковнику что-то такое, чего никто, разумеется, не расслышал. Хотя народ, естественно, навострил уши. Климчук кивнул, выпрямился и немедленно покинул совещание. Что также было невероятным нарушением установленного порядка.

Источник после совещания просто так, не привлекая внимания к своему интересу, попытался выяснить, куда уехал начальник особого отдела. Секретарша Караваева, из которой и в лучшие времена не удавалось вытянуть буквально ничего — вот же грымза старая! — вдруг подозрительно как-то уставилась на спрашивающего, а потом с деланным равнодушием пожала плечами и сказала просто:

— Понятия не имею. Ушел к себе, а после вызвал джип и уехал сам, без водителя. А что, очень нужен? Позвоните ему на мобильный.

Ха, позвоните! А дальше что?..

И еще одна деталь вдруг высветилась у источника. Генерал сказал «орешки». А ведь это могло означать и Ореховскую ОПГ. Так оперативники для краткости именовали ореховскую братву.

Но если речь действительно шла о ней, значит, где-то очень высоко крепко заинтересовались ею. Хорошо бы, конечно, определить тот уровень, на котором возник интерес. И он наверняка немалый, иначе генерал не стал бы прерывать совещание и отсылать куда-то Климчука. Причем срочно.

Короче, источник предложил Теймуру самому делать соответствующие выводы. Но даже самый безобидный из них в данном случае был неприятен и, более того, опасен. Не мог же интерес возникнуть спонтанно! А поскольку контакты с ореховской братвой замыкались опять-таки на Джамале, значит, и тут ему придется проявить оперативность. Ничего не поделаешь…

И среднему брату не стал возражать Джамал. Он кивал, принимая на себя ответственность, только вот толстые складки на его загривке багровели, наливаясь кровью, да по лбу обильно стекал пот. Но это бывает у многих грузных людей, и даже независимо от возраста, и совсем необязательно в сильную жару. В доме младшего было как раз прохладно: отлично работали кондиционеры, а потому не ощущалось ни жара от пылающих в камине дров, ни промозглая сырость снаружи.

Марат никогда не интересовался источниками, из которых черпают информацию младшие братья, как не разглашал и своих. Но в данном случае он не удержался и все-таки спросил:

— А что, и для меня тайна, кто твой источник?

— Ты знаешь, я не люблю… Или что, появились сомнения? — Teймур недовольно посмотрел на него.

— Хочу быть уверенным, что здесь нет подставы.

— Скажу тогда: заместитель по оперативной работе.

— О-о! — протянул Марат. — А прежде сбоев не было?

— Аллах миловал, — усмехнулся Теймур. — Потому теперь и беспокоюсь. Да и не могли мы объявить джип этого Климчука в розыск. Но отныне мы, разумеется, глаз с него не спустим.

— Хорошо, — сказал Марат и обернулся к младшему: — А что у тебя, Джамал?

— У меня тоже пока нет ничего утешительного. Во-первых, мне нужно время. Дурной пример хозяйки, которая складывала все яйца в одну корзинку, хорошо известен. А у нас яйца еще и золотые, в прямом смысле. Те корзинки, которые я имею сейчас, не самые плохие. Но и не самые надежные. И еще — их мало. Ты же о тоннах говоришь?

— Это очень плохо, Джамал, — сухо заметил Марат. — Каждый из нас, как тебе известно, отвечает за свой участок. Так было и так будет впредь. Но если ты не справляешься, хотя лично я никаких оправдательных причин не вижу, почему не сказал раньше? Мы же братья! Больше того — партнеры! Разве не помогли бы?! Но ты понадеялся на свои силы и теперь можешь поставить под удар всю операцию. Нет, это не дело, Джамал… Ты, Теймур, что скажешь?

Не хотел спорить со старшим братом Теймур. Знал же, что подходящие тайные схроны запросто не построишь. Много забот они требуют. А тут еще Боров со своими ореховскими попробовал было начать права качать. Оно понятно, больший процент хочет иметь. Но Марат с ним базара не ведет, а Джамал — ведет. Видно, придется из своей доли отстегивать. Не сумел же Марат договориться с Егором! Boт так, понемногу, и скапливаются проблемы, а решать их приходится Джамалу. Нет, не позавидуешь!

Но одно дело — думать, а другое — говорить. Марат же не терпит возражений! Особенно от своих…

— Я думаю, Марат, придется немного помочь Джамалу. С этими ореховскими, он давно говорил, стало трудно иногда разговаривать. У них свой базар. Наглеют славяне. Своих давно надо было привлекать, но ты не хотел.

— Можно подумать, что наши не наглеют!

— Да, это так, Марат, но они — наши! И есть твой авторитет. И Джамал их неплохо кормит. И я, как могу, прикрываю. А отдачи практически нет. Вот и приходится рассчитывать на этих ореховских беспредельщиков.

— Хорошо, Теймур, не буду спорить и что-то доказывать. Давайте вернемся к этой проблеме позже, когда завершим эту операцию. Обещаю подумать. Еще что у тебя, Джамал? Вижу, не все говоришь. Почему?

— Не успел. Сперва сам просил о главном. А теперь о следаке. Как я говорил, после нашего решения стали мы «пасти» этого Турецкого. Очень хитрый оказался человек. Легко ушел от «хвоста», а ведь за ним ехал опытный специалист. Это накануне было. Но сегодня, можно сказать, удалось взять реванш. Проследили от начала до конца и обратно, до Петровки, где его и теперь ждет наш человек. Дождется — доложит. А вот куда он сегодня днем ездил, тебе, Марат, будет очень интересно.

— И куда же? — снисходительно спросил Марат.

— В Красновидово Там твой бывший посол проживает. Его зовут Фарид Галеев. Помнишь такого?

— А зачем он ездил? — сразу насторожившись, вкрадчиво спросил Марат.

— Если хочешь знать, можешь послушать запись их разговора. Мой агент все сделал правильно, направленная антенна, хорошая техника — что еще требуется, да? Я послушал. Следак все про Eгоpa и, кстати, про тебя тоже выпытывал. Я не совсем разбираюсь в ваших дипломатических проблемах, но думаю, что следак решил глубоко под вас всех копать. Начиная оттуда.

— А что Фарид? — уже строго кинул Марат.

— Я говорю, сам послушай, тебе больше, чем мне, будет ясно. Про мемуары свои говорил, что про всех напишет. И следаку дать прочитать обещал. Фамилии называл. Вот ты, Теймур, хвастался знакомством с Назри-ханом, да? Велел нигде не произносить его имя. А посол назвал. И Назри-хана, и Максуди, и что ты, Марат, с ними в Афгане не раз встречался. Много чего рассказал. Послушай, Марат.

— Та-ак… — с откровенной иронией протянул Теймур. — Тебе, брат, только этого не хватало, да? — и посмотрел на Марата, как на шкодливого мальчишку. — Ай, мамой клянусь, нехороший прокол…

— Он, этот Фарид, — после паузы произнес Марат, — там, на своей даче, постоянно живет? Или в Москву выезжает?

— Я понял тебя, Марат, — кивнул Джамал. — Мы проверили. К нему пожилая домработница приходит. И племянник из Москвы раз в неделю приезжает. Жратву, наверное, привозит. Жена совсем не ездит. И он в московскую квартиру за полгода ни разу не выбрался. Сидит и на машинке стучит. Хотя компьютер в кабинете имеет.

— Так ты уже думал, говоришь? — нехорошо усмехнулся Марат. — Ну раз думал, надеюсь, что-то и придумал? Так поделись с братьями.

— Если бы ездил, тогда случилась бы катастрофа. Жалко, погиб в ДТП. А он дома сидит. Ну и пусть. Тебе его мемуары сильно нужны?

— Любопытно, не больше, — пожал плечами Марат.

— И я так тоже подумал, — сказал Джамал. — Значит, вечерами он остается один. Прислуга уходит к себе, она живет в доме напротив. Молчаливая женщина. А когда старый человек остается один дома, всякая беда может случиться, да? Проводка подведет… Бумага от трубки загорится… Он трубку курить любит. А если это произойдет ночью, не успеет проснуться старик, дымом задохнется. Несчастный случай. Да вот и бумага, если она не в тугих пачках, тоже горит быстро… Хорошо горит.

— Удобный вариант, — подумав, сказал Марат. — Но очень важно, чтобы было чисто.

— Есть для этого специалисты, — вздохнул Джамал. — Вот вы говорите: то не успел, это… А ведь все больших денег требует. А чаще теперь — очень больших. Где беру? Из своей доли, братья.

Вздохнул и Марат:

— Он прав, Теймур. Такие расходы нам надо делить на всех. Это будет справедливо.

Теймур лишь кивнул. А про себя с неприязнью подумал, что недаром старший брат в дипломаты пошел, там всегда большая хитрость нужна. Вот и сейчас мягко разложил расходы на всех, хотя угроза в данном случае касалась лишь его одного. И может быть, в большей степени его шефа — Каманина. Несправедливо, конечно, но что поделаешь? Сами установили для себя табель о рангах…

А с другой стороны, если не действовать всем вместе, одним кулаком, все немедленно развалится.

— Да, — сказал наконец Теймур, — я думаю, Джамал, что вопрос с Галеевым мы решили. А с Турецкого постарайся глаз не спускать. Я попытаюсь помочь, если будет трудно. Интерес-то общий!

— Все, — подвел итог Марат, — две акции утвердили. А теперь, братишка, порадуй душу своей замечательной кухней…

Глава десятая РЕШИТЕЛЬНЫЕ ШАГИ

Пожар начался во второй половине ночи, когда весь поселок крепко спал.

Если выражаться более точно, чего, в сущности, и добивались примчавшиеся к дымящемуся пепелищу и догорающим балкам пожарные, огонь занялся много раньше, вероятно, близко к полуночи. Потому что прислуга у Галеева, Клавдия Харитоновна, уходя к себе домой в половине двенадцатого, все приборы, как обычно, выключила, оставив хозяина в кабинете. Он работал обычно до полуночи, а потом поднимался на второй этаж, в спальню, и там еще немного читал на сон грядущий.

А полыхнул огонь, причем дружно, изо всех окон фасада первого этажа так, будто долго собирал силы и вдруг рванул наружу, вышибив разом все стекла. Пламя немедленно кинулось наверх по деревянной вагонке, которой была обита вся дача. И только тут заметил беду муж Клавдии Харитоновны — то ли треск пылающего сухого дерева его разбудил, то ли какая другая причина. Но он слез с кровати, подошел к окну, выглянул зачем-то на улицу — и увидел пламя.

Вместе с разбуженной им супругой они кинулись через улицу. И пока прислуга подняла крик да перебудила соседей, чтобы те бежали на помощь, муж ее, понимая, что через бурно горящий первый этаж наверх уже не пройти, кинулся домой, приволок длинную лестницу и по ней ловко взобрался на второй этаж, разбив oкно спальни Галеева.

Старик был совсем плох, видно, успел во сне надышаться дымом, который валил снизу. Он ничего не соображал, надрывно дышал и кашлял так, будто его всего наружу выворачивало.

Уж на что не слаб был муж Клавдии Харитоновны, и то с немалым трудом доволок здоровенного старика до окна, сам вылез и, стегаемый языками огня, сумел вытащить человека и спустить на землю. Ну а тут уже и соседи успели набежать, помогли оттащить Галеева подальше.

Горело так лихо и быстро, что у многих сразу закралось подозрение: нет, неспроста беда пришла. Очень похоже на то, что лихие люди ей крепко помогли. Ну, да это уже пожарное начальство скажет, ему видней.

А Галеева перенесли в дом прислуги, где уложили на кровать. Еще не пришедший в себя старик все время повторял: «Мерзавцы, рукопись… Рукопись!»

Да какая к черту рукопись, когда сам чуть было не отдал Богу душу… Или Аллаху, если старый в кого-то еще верит…

Примчавшаяся пожарная команда констатировала практически полное сгорание жилого объекта, залила вонючей пеной недогоревшие бревна, отчего гарь теперь разнеслась по всему поселку, и уехала, оставив право разбираться с происшествием, к счастью обошедшимся без человеческих жертв, прибывшей местной милицейской команде.

Последняя, ввиду того что было еще довольно темно, отложила расследование до утра, а пока оставила стража, попробовала по свежим следам допросить хозяина, но успеха не имела, поскольку тому требовался врач, а не правоохранительная защита.

Происшествие вошло в ночную сводку по областному Управлению внутренних дел. И ввиду того что пострадавшим являлся не какой-нибудь Ваня Пупкин, а посол Советского Союза, хоть и на пенсии, да к тому же медицинскую помощь ему прибыли оказывать врачи «Скорой» из Центральной клинической больницы — единственная привилегия, оставшаяся Галееву от горбачевских времен, — происшествие попало и в сводку дежурного на Петровке, 38.

Утром, по привычке просматривая сводку за прошедшие сутки, Вячеслав Иванович Грязнов разве что смог присвистнуть в некоторой растерянности. Вот это сработали!

И принялся немедленно звонить Турецкому.

А еще через пятнадцать минут они оба узнали, что Галеев ночью был госпитализирован с диагнозом: приступ сердечной недостаточности и находится в ЦКБ на Рублевском шоссе.

Мчаться на Рублевку в кремлевскую клинику было бессмысленно — врачи не допустят. Решили подождать денек-другой.

В принципе, помимо чисто человеческих соболезнований, у Турецкого не было острой причины снова разговаривать с Галеевым. Тот обещал дать почитать мемуары? Ну и хорошо, но они вряд ли открыли бы что-то новое. Однако же сам факт поджога дома — а иначе Турецкий и не мыслил себе этой акции — говорил о том, что его разговор с бывшим послом выплыл наружу. Каким образом? А все тем же, видимо: он сам не страховался, в то время как за ним следовал «хвост». И вот результат. Жаль, конечно, если у Фарида сгорели все материалы и рукопись. Но с другой стороны, ведь зачем-то же он держал на даче компьютер? И куда сбрасывал текст? Значит, возможно, не все еще и потеряно. Ну а что дача? Тоже жалко, но ведь и не на улице оказался пожилой человек. Огромная квартира имеется. Хотя такой удар в его-то возрасте может не пройти бесследно…

Голованов скоро понял, что ответственная миссия его по сути пустышка. Далеко не глупыми и не беспечными были эти люди, организовавшие благотворительные фонды, которые должны были бы осуществлять помощь беспомощным ветеранам.

Помощь беспомощным… Этот, говоря нынешним языком, слоган звучал постоянно. На все лады. Как заклинание. Его произносил Андрей Игнатьевич Сиповатый, вызывающе скрипя своими протезами. То же самое повторял бухгалтер — пожилой человечек с бегающими глазками. Даже сторож-привратник возле чугунной решетки ворот, поставленных перед двухэтажным, хорошо отремонтированным домом неизвестно для какой цели и от кого, и тот не преминул сообщить о своем высоком предназначении. Но одновременно все без исключения подозрительно поглядывали на мытаря из Федеральной службы налоговой полиции и прибывшего с ним не то телохранителя, не то младшего помощника, каковым выглядел Сева, роль которого была непонятна. А все непонятное, известно, таит опасность.

Пока мытарь Алексей Силантьевич тщательно изучал документы — договора, соглашения, накладные и все прочее, включая списки ветеранов и отчеты об оказанной им материальной помощи, — Голованов осматривал богато отделанные кабинеты офиса, складские помещения, вызывал для беседы отдельных ветеранов — по списку, интересовался размерами оказанной помощи.

Словом, много времени не потребовалось, чтобы прояснить основной для себя вопрос: на те доходы, что получает фонд от своих торгово-закупочных сделок, шикарно жить не получится. Практика же указывала на обратное. Были, не могли не иметься неучтенные средства, на которые и особняки для руководства строились, и дорогие иномарки приобретались. И о них ничего не говорилось в налоговых ведомостях. Значит, жили не по средствам.

Непонятно зачем щуря свои белесые маленькие глазки, Сиповатый снисходительно объяснял некоторые «нестыковки» в финансовых документах тем, что в отделение фонда нередко поступают разовые вспомоществования от отдельных богатеньких «буратин», которые в славе вовсе не нуждаются, а беспомощным иной раз помочь не брезгуют. Какие же налоги с бескорыстных подарков?! Сама идея профанируется!

А законы Сиповатого не убеждали. Он сам крепко пострадал и служил таким же пострадавшим. Где, мать вашу, справедливость?! Ну приходится иногда идти на нарушения, но во имя чего? Тех же несчастных, о которых давно забыло государство! Лишило здоровья и посчитало, что так и надо…

— Ну арестовывайте меня! Сажайте! — кричал он, распаляясь и по-прежнему щуря невыразительные глазки. — Чего церемониться с калекой! И пускай наши ветераны сами свое слово скажут — про все: про государственную заботу, от которой нищенствовать по поездам приходится! Про сердобольных спонсоров, с подачек которых то же государство еще и налоги платить требует!..

Демагогии хватало. Но это была откровенная работа на публику. На сотрудников фонда, на случайных посетителей, одетых в «камуфляжку» и с физиономиями откормленных рыночных охранников. Ну и на ревизоров из Москвы, разумеется, в первую очередь.

Мытарь был мужик тертый, знающий свое дело и на «выступления» Сиповатого не реагировал. А тот по этой причине все больше заводился. Обещал жаловаться и сыпал при этом достаточно «громкими» фамилиями губернаторов, депутатов, госчиновников. Другой бы испугался. Но чего было стесняться «ревизорам», если разрешение на проверку было дано, как это ни странно выглядит, самим председателем Центрального фонда. И это тоже в какой-то мере сдерживало Сиповатого от неправедных действий. Пожалуйста, все претензии к твоему приятелю Диме.

И в какие-то моменты в лысую голову Сиповатого начали закрадываться сомнения, что, может, это все вовсе и не акция ФСНП, а месть Димы лично ему, Андрею, за некоторые дела, о которых Сиповатый совсем не собирался ставить свое начальство в известность. Или просто Диме тому же понадобилось теплое местечко для кого-то из своих еще не устроенных. Так что, возможно, лучше не злить «проверяльщиков» своей фрондой, а, наоборот, вовремя повиниться, добиться снисхождения, наобещать все исправить, как теперь говорят, окончательно «выйти из тени». Домой их зазвать, угостить хорошим обедом. А не исключено, что и на взятку клюнут. Кто у нас без греха?

И он стал спешно менять тактику, чем несказанно удивил мытаря. А Сева без труда разгадал маневр бывшего капитана. Он решил для себя в его «играх» не участвовать, а, в свою очередь, усугубить ситуацию. Для этого требовалось найти хотя бы одного честного, не замаранного в фондовских делишках ветерана. Желательно поплоше и позлее.

По имеющемуся в фонде списку их не так уж и много было в районе, этих ветеранов Афгана и Чечни, десятка три. А вот по документам получалось так, что во всяческих ООО и ТОО, созданных якобы для трудоустройства и материальной поддержки инвалидов-интернационалистов, их должно было трудиться никак не меньше двух сотен человек.

Сева прошелся по центру города, быстренько смотался на машине в близлежащие поселки по адресам, указанным в учредительных документах, и скоро убедился, что в отчетности фонда представлена сплошная липа. Парочка «товариществ с ограниченной ответственностью» была учреждена по адресам, по которым проживали глухие и безмозглые старухи, не сумевшие связать и двух слов. Другие существовали на самом деле, но работали в них люди, решительно никакого отношения не имеющие к ветеранам, тем более инвалидам.

А вот одного из инвалидов-»афганцев» найти действительно удалось. Но этот безногий и злой мужик, видно недавно вернувшийся на своей допотопной каталке из очередного рейса по электричкам, напрочь отказался разговаривать с незнакомым.

Севе пришлось маленько раскрыться. Назвать места боев и некоторые фамилии, всерьез поинтересоваться судьбой Игоря, так звали инвалида, чтобы тот, встретив действительно своего, чуточку оттаял.

О помощи, которую оказывает фонд, он даже и говорить не захотел. Не помощь, а сплошное издевательство. Выдали вон к празднику по килограмму разных круп и сахару, а еще по бутылке водки. Гуляй pванина! А сами себе эва какие хоромы-то возводят! Коляску просил помочь достать, так что, помогли? Как бы не так! Зато председатель на «мерине» раскатывает с джипами охраны позади себя…

Надо было просто заговорить, чтобы наконец полилась правда.

— Вы, мужики, — говорил Игорь, — если в самделе задумали нашего Сипу за хобот потянуть, вы дома у него получше пошарьте! Много чего интересного отыщите.

— Например?

Мудрый Сева знал, что в конечном счете люди, прошедшие одну мясорубку, если в них хоть немного сохранилась совесть, если память о тех, кто был рядом, но не вернулся домой, не сгинула, эти мужики всегда найдут общий язык. А за бутылочкой оно и полегче. Поэтому, когда первый контакт с Игорем вроде бы установился, Сева спросил, не против ли тот раздавить по маленькой. Игорь, усталый и взъерошенный, конечно же не отказался. Вот и «усидели» они, не торопясь, бутылку местной водки, к розливу которой, по утверждению того же Игоря, Сипа со своими «ветеранами» имел самое прямое касательство. И вот после этого и заметил инвалид насчет дома Сипы.

— Тут у нас говорят, что домик-то непростой у него. С ходу, как орешек, не расколется. Такие подвалы! Да ходы-выходы! Не дом, а крепость. И сторожит его не наш брат, способный обеспечить охрану, а братва. Что также всем в округе давно известно.

— Пушкинские, что ль? — поинтересовался Сева.

— Не-е, с этими Сипа не якшается. У него пахан ореховский в корешах ходит. Боровом кличут. А он такой и есть, что с виду, что натура подлючая.

— Погоди. Боров… Боров… А зовут-то его как? — спросил Сева.

— А хер его знает! Он всегда таким был…

— Так ведь… у меня знакомый в ментовке был… ушел недавно, везде, говорил, скурвились… ну я ж от него и слышал, точно! Этого Борова вон еще когда в розыск объявили! А он сбежал.

— Кто? — словно на несмышленыша поглядел Игорь. — Это Боров-то сбежал? И от кого? От ментовки? Не смеши, парень! Да у Борова у самого вся ментовка тут схвачена! И куда бежать-то от своего особняка? Послал он всех, кого надо, а другим кусок пожирней кинул, вот его и не трогают. Зато нашего брата нищего шерстят так, что дым идет! Ничего уже, бляди, не стесняются! С нищего калым тянут!

— Это менты?! — изобразил искреннее изумление Сева.

— А то! Да и эта братва у Борова тоже своего не упускает. Ну, мне, с моими культями, все же подают, женщины больше да наши, которым еще память не совсем отшибло. Так эти как коршуны! Процент я им должен, не, ты понял? Вот падлы… Давай еще дернем, у меня найдется для хорошей-то компании.

— Ага, сообразил! И это я, здоровый мужик, буду своего брата инвалида выставлять?! Как же я своим ребятам после этого в глаза-то посмотрю? Ты соображай, земеля! Скажи лучше, где тут у вас чипок поближе. Я на тачке, мигом смотаюсь…

Игорь объяснил, где можно взять бутылку, и Сева быстренько смотался за необходимым для дальнейшей беседы «горючим».

Интересные вещи открыл инвалид. И Голованов уже прикидывал, что силами одной «Глории», как иной раз уже бывало, ни Сипу этого, ни, конечно, Борова не взять. Поэтому, затарившись, он по мобильнику связался с Денисом Андреевичем и сообщил начальству о том, что yдалось узнать. Грязнов-младший пообещал немедленно связаться со своим дядькой. А еще просил Севу не переть на рожон, а ожидать дальнейших распоряжений. Хорошо бы еще и адрес этого Борова заиметь…

— Я тут еще и колбаски прихватил, — сказал Сева, входя в дом и оглядываясь в поисках хозяина, который недавно сидел вот здесь, на лавке у окна. Но никто ему не ответил.

Врожденным уже инстинктом Голованов уловил какое-то движение за спиной, слева, и, как в лучшие свои времена, сделал мгновенный нырок вправо. И успел.

Прыгнувший на него качок промахнулся и вылетел на середину маленькой комнаты. В руке его был пистолет. Качок не рассчитывал на такую реакцию. Словно споткнулся и упал на пол, а когда поднял голову, увидел направленный ему в лицо пистолет Севы.

Из соседней комнаты выскочил второй. Видно, решил, что тот, первый, уже справился с Головановым, а теперь настала и его очередь добавить «легавому». Ан не тут-то было.

— Брось оружие! — рявкнул Сева и выстрелил в пол, рядом с башкой лежащего.

Тот в испуге отшвырнул свой пистолет. Но второй оказался проворнее: Сева и заметить не успел, как в руке того тоже появилось оружие. Это было совсем нехорошо, тем более что из другой комнаты донесся сдавленный всхлип. Ну что ж Севе, как этому бандиту, не надо было взводить курок, и его следующая пуля выбила пистолет из руки второго качка. Тот заорал и, скорчившись, схватился рукой за руку, прижимая ее к животу.

— На пол! — заорал Сева. — Лежать, гады!

Рухнул на пол и второй бандит.

«Как же это я так!.. — колотилось в голове. — Совсем потерял всякую осторожность! А ведь только что об этом говорили с Денисом! Вот же падлы!..»

Почему он не обратил внимания, подъезжая сюда, что напротив, у крутого особняка, стоял джип, которого, когда уезжал за бутылкой, не было?

Сева ловко подобрал оба пистолета — аккуратно, за спусковую скобу, чтобы не оставлять своих отпечатков пальцев — и осторожно заглянул за дверь соседней комнаты. Вдруг там прячется третий?

Но на полу лежал лицом вниз слабо стонущий Игорь с окровавленной головой. Руки его были стянуты за спиной скотчем.

— Погоди минутку, браток, — пробормотал Сева, — сейчас я тебе помогу… Сейчас… Лежать! — рявкнул снова, увидев, что первый бандит сделал попытку подняться.

А вот и моток скотча, на столике, в углу.

Сева быстро схватил его и немедленно наставил пистолет на бандитов, которые захотели воспользоваться моментом, когда он их не видел. Не успели. «Чему вас учат, мудаков?..» — опять мелькнуло в голове у Севы.

Подойдя сзади к первому лежащему, он врезал ему носком ботинка по копчику. Бандит взвыл. А Сева немедленно схватил обе его руки и стянул их за спиной у лежащего его же скотчем. Замотал и щиколотки. Затем перешел к второму, сделал то же самое, несмотря на то что ладонь бандита была в крови. То ли пуля срикошетила, то ли что другое — это Голованова сейчас не интересовало. Пусть терпит.

Нож, которым они с Игорем резали хлеб, валялся на полу рядом с хозяином. Сева обернул рукоятку носовым платком и разрезал скотч на руках Игоря, перевернул на спину. Рубашка на груди его была разорвана, грудь — в глубоких порезах. Пытали, сволочи! И когда успели? Всего и не был-то минут двадцать, вряд ли больше…

Сева достал из кармана привезенную бутылку, сорвал с нее крышку, обильно смочил висящее на спинке кровати полотенце водкой и обтер грудь Игоря.

Тот наконец пришел в себя. Увидел Севу, сморщился, губы его задрожали.

— Чего они, эти бугаи, от тебя хотели, браток?

— Им не я, им ты был нужен… — прохрипел Игорь. — С-суки-и… ненавижу!..

Сева ловко поднял его с пола и положил на кровать.

— Ладно, придется тебе, браток, потерпеть маленько, — сказал он. — Сейчас буду помощь вызывать. И не бойся, я от тебя не уйду

— А где?.. — Игорь попытался поднять голову: вероятно, хотел увидеть качков.

— Валяются вон там на полу, — через плечо указал Сева. — Нашли с кем связываться, засранцы… А с нами, браток, в такие игры играть опасно для жизни, верно говорю?

— Кабы ноги мне… — слабо ответил инвалид и закрыл глаза.

А Сева достал из кармана мобильник и снова набрал номер Дениса.

— Саня, зайди, — голос у Меркулова был усталый и какой-то безнадежный.

— Эх, на колу мочало, начинай сначала… — положив трубку, вздохнул Турецкий и поднялся. Он подумал, что известие о пожаре в Красновидове, который случился следом за тем, как там побывал следователь, наверняка уже истолковано в верхах по-своему. А куда денешься? Остается уповать лишь на то, что Галеев, как бы ни было ему сейчас плохо, не откажется от своих слов. Предложил ведь Турецкий ему охрану, но он категорически отказался. А ведь Александр словно чувствовал. И Славка недаром беспокоился тоже. В общем, профукали, конечно.

— Ты еще ничего не знаешь? — встретил его приход Меркулов.

— Ничего, кроме того, что известно и тебе.

— Тогда действительно ничего. Час назад убит Каманин.

— Что?! — Турецкий едва не сел на пол.

— То, что ты от меня сейчас слышал, — печально продолжил Меркулов.

— Как это произошло?

— Интересный вопрос, — Меркулов помедлил. — Именно это я и хотел бы от тебя узнать. И не только я. Мне уже все телефоны оборвали…

И, словно в подтверждение сказанного, немедленно заурчал-заквакал спецтелефон без диска.

— Посиди, — обреченно махнул рукой Костя и взял трубку. — Меркулов слушает… Здравствуйте… Да, я в курсе, только что на место выехал старший следователь по особо важным, который ведет и расследование покушения… Он тоже в курсе… Кстати, прошу прощения, что вынужден перебить, он предупреждал Егора Андреевича о возможном… Простите! — Меркулов вдруг повысил голос, который зазвенел металлом. — Вам xopoшо известно, чья это прерогатива! Да-с… И если, пардон, кто-то не ловит мышей, то Генеральная прокуратура не располагает службой охраны… Да, разумеется, мы будем сообщать вам о ходе… Всего вам доброго.

— Достали! — констатировал Турецкий.

— Его достали, — кивнул Костя на телефонный аппарат.

— Кто, если не секрет?

— Директор Федеральной службы охраны.

— Костя! — Турецкий не удержался и прыснул. — Я не верю. Или находимся в сумасшедшем доме.

— Мне бы твои сомнения… Езжай и допрашивай супругу… теперь уже вдову этого жулика. Она оказалась свидетельницей.

— Костя, что я слышу?! Жуликом человека может объявить только суд!

— Но суд еще не знает того, что знаю я, — вздохнул Меркулов, — а ты не ерничай и катись заниматься делами. Привет. И другу своему скажи, что, будь вы поумнее, убийства можно было бы избежать.

— Костя, я тебя глубоко уважаю. И Славка — тоже. Но ты неправ. От кого его было защищать? От подельников?

— Сперва докажи, а потом горячись. Все, езжай и не мешай работать!

В этом был весь Меркулов. А в кабинете Турецкого трезвонил телефон.

— Турецкий, — буркнул Александр Борисович, неохотно поднимая трубку.

— Ну, ты, надеюсь, слышал? — В голосе Грязнова явно звучало злорадство.

— А ведь это мы с тобой виноваты, Славка, — ответил Турецкий.

— Ты… это… не заболел, часом?

— Заболеешь! Когда тебе любимый начальник такие обвинения в лицо тычет. И тебе тоже, кстати.

— Ребяты, у вас там все в порядке? С головами?

— Увидишь… Поедем, что ль? Кто за кем заскочит?

— Ну, я себя уважать перестану, если явлюсь на место происшествия в твоей тачке.

— Была бы честь предложена. А у меня твоих генеральских комплексов нет, пока не обзавелся. Ладно, жду…

Турецкий постарался «освежить» в памяти прежний разговор с Каманиным, во время которого тот старательно изображал полное непонимание происходящего, и сопоставил с теми сведениями, что были сегодня, с утра, получены после просмотра «личного дела» Егора Андреевича Каманина в Управлении кадров МИДа. И это сопоставление было определенно не в пользу заместителя министра.

Визитка Сергея Игоревича действительно оказала магическое действие на главного кадровика. Увидев написанный рукой министра свой телефон и фамилию-имя-отчество, он стал вмиг любезным и внимательным к посетителю. Лично провел Турецкого в закрытую для посторонних комнату, где стояли стол и стул, и больше ничего не было, предложил сесть и подождать, а сам важно удалился и вернулся минут двадцать спустя с пухлым «личным делом». Положил на стол перед Турецким и попросил лишь об одном: не делать заметок для памяти, материалы ведь закрытые.

Александр Борисович изобразил полнейшее понимание, видя при этом, что подписки о неразглашении с него тем не менее никто брать не собирается. Да и зачем что-то записывать, когда он вполне полагался на собственную память!

Оставшись в одиночестве, он начал листать «дело».

Народ здесь, конечно, скрупулезный, ничего не скажешь. Всякую фитюльку в дело подшивали. Может, и нет в ней пока особого смысла, а вдруг потом пригодится? Знал Турецкий эту неистребимую жажду буквально всех кадровиков вставлять всякое лыко в строку. Сколько подобного насмотрелся за два десятка лет изучения человеческих судеб, пропущенных через кадровую политику!

Вот и здесь — и школьные характеристики, и студенческие. С кем дружил, какие компании водил, куда выезжал и с какой целью, сведения о родственниках — ближних и дальних, об изучении языков…

Но Александра Борисовича интересовал главным образом афганский период деятельности Каманина. Что думал о нем посол, о чем сообщали посольские стукачи, особисты. Ну, последние, естественно, информировали собственную «контору», а в МИД попадали разве что «вершки». Оно и понятно, в той, социалистической системе было четкое разграничение: кому достаются «корешки», а кому — «вершки». Как в известной сказке. Иногда случалась путаница, но и она не умаляла достижений Системы.

Заинтересовали характеристики этого времени. Надо заметить, не самые худшие. В совершенстве владеет английским, пушту и дари. Само собой — арабский: египетский, сирийский и иракский диалекты. Постоянно совершенствует свои политические и экономические знания. Конечно, куда без этого!.. Решителен, упорен в достижении поставленной цели. А вот и капельки дегтя — замечен в пренебрежении к нижестоящим. Безосновательно упрям и своеволен. Груб с обслуживающим персоналом. Имел устные взыскания за попытки совершения валютных операций, что, однако, внутренним расследованием доказано не было… Ага, а вот и Галеев! Его работа: строго предупрежден в связи с санкционированными контактами с представителями афганской оппозиции. Но и это сошло как с гуся вода… Какой год? Ну да, Галеева отозвали на Родину, и «предупреждение» было снято. Вероятно, уже новым послом… Либо Егор поспешил «втереться в доверие», либо это влияние новой советской политики по отношению к «законному» правительству…

Война закончилась, «ограниченный контингент» покинул Афганистан, а налаженные контакты, похоже, остались.

И вот дальнейшее повышение по служебной лестнице. Отличные характеристики, высокая оценка деловых качеств. Назначение в Отдел Ближнего Востока, затем в Управление Юго-Восточной Азии. Возглавляет его, и наконец, — кураторство в должности заместителя министра.

Но почему же Сергей Игоревич с такой неприязнью отреагировал на упоминание фамилий Каманина и Багирова? Вероятно, знает такое, о чем не хочет говорить? Честь мундира? И это тоже нельзя исключить.

Едва Турецкий закрыл «дело», как немедленно появился главный кадровик министерства, держа под мышкой «личное дело» Багирова Марата Джафар-оглы…

И снова превосходные характеристики, в сорок лет вступил в должность заместителя заведующего Консульским отделом посольства в Афганистане. Что за работа — хорошо известно: визы, контакты и прочее. Широкая сфера знакомств… Но — «не замечен…», «не замечен…», «не замечен…». Умный такой. И абсолютно незаметный. А ведь известно, что в тихом омуте как раз черти и водятся! И дальнейшее служебное продвижение идет параллельно служебному росту Каманина. Они словно не расстаются, только один опережает второго буквально на каких-то два шага. Хотя уже известно, но все равно любопытно. Значит, порядка двух десятков лет шли почти ноздря в ноздрю, как говорят наездники, а теперь вдруг обнаружились конфликты? Верно Костя заметил: все нынешние преступления имеют свои корни в прошлом. Если по большому счету, а не вести речь об отморозках.

Турецкий искренне поблагодарил главного кадровика и, понимая, что предупреждать его не стоит, тем не менее мягко попросил не афишировать, даже перед своими доверенными лицами, причину его интереса и фамилии руководителей министерства. Тот жестами уверил, что высокую свою ответственность оценил правильно, однако визитку министра оставил у себя. Да Турецкий и не стал настаивать. Понадобится, Костя снова обеспечит «зеленую улицу»…

…Пока Александр Борисович запирал документы в сейф, пока спускался к проходной, Грязнов уже подъехал и теперь нетерпеливо ожидал его.

— Ты нервничаешь? — удивился Турецкий.

— А ты чего там копаешься? — набросился Вячеслав. — У меня что, больше забот нема, как «важняков» катать?

— Не заводись, я просто кое-что прикинул по Каманину. Утром успел проглядеть его и багировское досье в МИДе.

— Что-нибудь открылось?

— Ничего особенного, кроме того, что оба они продвигались вместе и Егор постоянно как бы курировал этого Багирова. Имел втыки, как я понимаю, за несанкционированные контакты с афганской оппозицией и валютные операции, что осталось недоказанным. Да ведь и кому захочется сор из своей избы выносить, верно?

— Согласен. А ты знаешь, где его шлепнули?

— Опять, поди, покушались на выходе?

— Угадал. Только непонятно, зачем он посреди рабочего дня домой приехал? Если следили, охрана бы заметила. У него в машине теперь двое охранников постоянно. А если не следили, тогда точно знали, куда, зачем и на какое время он едет. Так что есть у меня подозрение, что «пасли» свои.

— Со стороны Багирова? — уточнил Турецкий.

— А хрен его знает! — вяло заметил Грязнов. Он помолчал и снова заговорил: — А мне только что звонил Дениска. Головач сейчас в Пушкино, помогает проводить ревизию у «афганцев». Туда зубра послали из налоговой. Морозов Алексей Силантьевич, слыхал небось?

— Но не пересекался.

— Еще успеешь… Словом, пока суд да дело, нашел Сева одного инвалида, а тот порассказал такое, что впору немедленно брать этого Сипу. Ну, молодежь, сам знаешь, народ горячий. Я им посоветовал эту самую горячку-то не пороть, а запастись фактурой, а то ведь и обыски, и задержания надо официально оформлять. А тот же Костя фиг подпишет постановления… Слушай, а как тебе вчерашний Борис? — спросил без всякого перехода.

— Чего это ты вдруг? — удивился Турецкий. — Нормальный мужик. Заслуживает полного доверия. А что? Вопросы появились?

— У него появились, не у меня. Утром, понимаешь, звонит — уже со службы — и выдает такую информацию. Его же вчера Караваев прямо с совещания отправил, ты помнишь, он говорил. Ну так вот, приходит он сегодня к себе, на Шаболовку, поднимается к генералу, чтобы доложить, как положено. Тот с кем-то занят. Сидит, ждет в приемной. А секретарша генерала, которая, по его словам, иной раз питает к нему прямо-таки материнские чувства… ну, к примеру, как опять же к тебе Клавдия Сергеевна, меркуловская, ага?

— У нас уже давно с ней исключительно платонические отношения, — очень серьезно поправил всезнающего друга Турецкий. — И попрошу без пошлых намеков. Клавдия, по моей информации, возможно, выйдет наконец замуж и страшно горюет по этой причине, теряя определенную свободу. Ладно, это не тема. А что у Климчука?

— Ага, вот эта дамочка вдруг ему и заявляет, делая при этом таинственное выражение на физиономии. Вами, говорит, вчера, сразу после заседания, очень интересовался зам по оперативной работе. Куда вы поехали, да зачем, да как, мол, с вами связаться? На что она, вполне, впрочем, резонно, заметила, что позвонить можно и по мобильному. Если срочно. А тот как-то вроде скис и ушел. Но Климчук клянется, что никто за весь день на его мобильник не выходил. А нынче утром они случайно встретились у входа, пересеклись, так сказать. И этот — Селезнев его фамилия — наивно так спрашивает: мол, у тебя все в порядке? Успел? А Борис разводит руками: а я, говорит, никуда и не торопился, поэтому и не опоздал. Ну а Селезнев не отстает: баба, спрашивает, хоть ничего была? Боря показал: во! На чем и расстались. Как, ничего не говорит?

— Даже больше, чем нужно. И хотя я терпеть не могу подозревать людей без веских к тому оснований, думаю, если придется проводить операции в Пушкино, я бы предпочел иметь дело с хлопцами Володьки Кондратьева. Как он, не видел?

— Заскакивал днями. Тебе, кстати, привет передавал. А что, в подмосковном РУБОПе всегда были работяги, а не пижоны.

Турецкий засмеялся:

— Это тебе все мундирчик Бориса спать не дает спокойно. А в чем загвоздка? Воспользуйся знакомством и закажи себе. Хороший мастер пузцо твое уберет, стройненьким, как молодая елочка, станешь. Девок охмурять опять же… А там, на Кутузовском-то, народ уже работает?

— Бригада от нас помчалась, как наскипидаренная! Дежурному с Житной позвонили: как это так?! Этакое творится, а вы не в курсе. Ну и понеслось по всем этажам — вниз. Вот и до нас с тобой докатилось…

Речь Грязнова прервал звонок его мобильника.

— Ну никакого тебе покоя! — недовольно заворчал Вячеслав Иванович, вытаскивая пиликающую трубку из бокового кармана мундира. — Грязнов слушает!.. Чего?! — почти закричал он. — Денис! Пулей собирай своих, прикрыть, но ни в какие перестрелки не вступать, понял меня? Это приказ! Скоро буду сам… — Он отключил телефон, снова включил и стал набирать номер, приговаривая: — Вот и понадобился наш Володечка… «Про вовка промовка, а он туточки», как говаривала наша с тобой, Саня, Шурочка, земля ей пухом…

Телефон был занят. Грязнов включил автоматический набор.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Турецкий.

— А?.. Стой! — закричал вдруг Вячеслав водителю. — Поворачивай!

— Куда, опомнись! — стукнул его по плечу Турецкий.

— Верно, это у меня с головой уже что-то… Давай, Миша, по-быстрому доставим следователя на Кутузовский, а сами бегом обратно.

— Ты можешь объяснить толком? — рассердился Турецкий.

— Извини, Саня, я знаю, что без меня вы там спокойно обойдетесь. Да и не генеральское это дело во все дырки нос совать. Денис сообщил, что совершено нападение на Голованова. Избили и пытали того инвалида, что он отыскал. Ну, он, конечно, справился с бандитами, отнял оружие, одному руку прострелил, связал и ждет помощи. По его убеждению, это сделали люди Сипы. Считаю, все они должны быть задержаны. Поэтому я тебя оставлю, а сам рвану к Косте — за санкциями на обыск и задержание и подниму Кондратьева с его ребятами. Малыми силами, подозреваю, тут не справиться. А этот Cелезнев пусть отдохнет пока. Посмотрим на его реакцию. Надо будет не забыть предупредить Бориса…

И тут, после неоднократных повторов, прорезался наконец голос Владимира Михайловича Кондратьева, заместителя начальника областного Регионального управления по борьбе с оргпреступностью…

Вокруг Елены Сергеевны хлопотал пожилой доктор с лысой головой и пышными «айболитовскими» усами, а помогала ему молоденькая медсестрица. Оба были в светло-зеленых хрустящих халатах, но у девушки он был намного короче докторского и просто навязчиво подчеркивал совершенную форму ее соблазнительных ножек.

Посмотрел на это дело Турецкий и грустно вздохнул: перед глазами из небытия возникла Наташа из Склифа, ни сном ни духом не ведавшая о своей скоротечной судьбе. Как это все печально, девушки…

— Я могу поговорить с Еленой Сергеевной? — спросил Турецкий у врача. — Генеральная прокуратура.

— Да, разумеется, — недовольно ответил доктор, — как только она придет в себя… Это ж такое потрясение! И почти подряд!

— Что именно — подряд? — нахмурился Турецкий. Но доктор не смутился:

— А вам разве неизвестно, что совсем недавно взорвали машину ее супруга?

— Слышал.

— Это хорошо, что у Генеральной прокуратуры приличный слух!

А доктор, оказывается, еще и остряк!

— С ней уже беседовал кто-нибудь? — спросил строго.

— Пытались. Но я не позволил!

— Полностью согласен с вашим решением, доктор. Тогда, с вашего позволения, я спущусь к подъезду и займусь главными делами, а вы, когда Елена Сергеевна будет способна говорить, известите меня. Да вот хоть и милую девушку, — он взглянул на медсестру, — попросите сказать мне. Я не буду человека мучить. Но основное-то я все-таки должен знать, согласитесь.

— Верно, у каждого своя работа. Идите, если что, я пришлю к вам Люсю.

«Вот и имя мне ее известно…» — как-то посторонне подумал Турецкий, покидая уже знакомую ему по прежнему посещению квартиру.

Двух недель не прошло, как сидели они у хозяина, пили кофе и пытались хоть что-нибудь вытянуть из него, а тот надувался пузырем и делал вид, что беда его не касается, что все это чьи-то злобные происки. А чьи? Тут и набирал в рот воды с сегодняшнего дня уже покойный заместитель министра иностранных дел. А ведь предупреждал его Турецкий! Сказал же, что за первым шагом последует второй, и более решительный. Не поверил. Или не хотел верить. А может, просто по-человечески боялся? И как всякий дипломат, старался скрывать свой испуг? Поздно теперь рассуждать, закрылся послужной список. Поставлена вторая после рождения дата. Следом за черточкой, которая между ними. И — последняя…

На выходе Турецкий поздоровался теперь уже нормально, не набегу, с членами дежурной оперативно-следственной группы с Петровки, 38. Когда Славка его подвез, просто кивнул всем разом и кинулся к лифту.

— Ну что у вас уже имеется? — Турецкий осмотрел очерченный мелом силуэт лежащего на асфальте странно скрюченного человека. Самого Каманина уже увезли в морг, на Большую Пироговку, там будет произведено вскрытие, извлекут пулю из головы, идентифицируют со стволом, обнаруженным сыщиками при «прочесывании местности» на лестничной площадке последнего этажа в подъезде дома напротив. Снайперская винтовка Драгунова с навинченным глушителем и оптическим прицелом. Расхожее оружие профессиональных убийц.

Среди небольшого количества зевак, стоящих за полосатой лентой заграждения, Турецкий заметил пожилую женщину в рабочем халате. Их обычно надевают консьержи в состоятельных домах. Турецкий напряг извилины, вспоминая протокол допроса, проведенного здесь майором Дубакиным, и поздравил себя: не забыл ведь!

— Вы ведь Зинаида Павловна? Я не ошибаюсь? — обратился он к женщине.

— Точно, я, — почти не удивилась та. — А вы откуда знаете?

— Читал то, что вы рассказывали в прошлый раз майору. Помните?

— Ну а как же! Я еще говорила…

— Одну минуточку, — остановил ее Турецкий, — может, мы пройдем в вашу комнатку?

Через мгновение они уже сидели в тесной каморке возле лестницы, ведущей к лифту, и Шишкова — фамилию тоже вспомнил Турецкий — рассказывала с жаром, какой тут был сплошной кошмар. Только вышел, к Елене Сергеевне обернулся и — как подскочит! Ужасти!

И все это своими глазами видела Зинаида Павловна. Почему? Да потому что она особо известным ей жильцам, бывает, и сама открывает дверь. После того как здесь отремонтировали и новую поставили, у нее больно пружина тугая, сразу и не отворишь, а она, Зинаида то есть, к такому давно привычная. Вот и сегодня, в обед как раз было, приехал Егор Андреевич. А консьержка его уже увидела и отворила тугую дверь. Он вошел, поблагодарил. Зачем-то сказал, что ненадолго. Поднялся к себе. И точно, полчаса не прошло, спускается вместе с супругой. Зинаида Павловна опять на свой пост у двери. Пошутили еще, какую силу надо иметь, чтобы дверь эту проклятую держать. Вышли. Он шагнул, обернулся. Но… Ох, страсти небесные!..

И главное-то ведь — не понял никто. Охранники — лбы во-от такие, у машины новенькой стоят, на хозяина смотрят. А он как подпрыгнул!

Все остальное было ее эмоциями.

Новый водитель Каманина и охранники-телохранители дали показания, их записал дежурный следователь прокуратуры города, и те уехали.

Охранники, кстати, позвонили в свою «контору», а уже оттуда сообщили на Петровку 38, ответственному дежурному по Главному управлению внутренних дел Москвы. Откуда стреляли, никто не видел, звука выстрела не слышали. Это уже оперативники прочесали соседние подъезды и обнаружили оружие.

Чужих в большом дворе не видели, а и увидели бы, вряд ли обратили бы внимание: здесь полно проходных арок, вот народ, сокращая себе путь, шныряет через двор. Поди угадай…

Словом, типичное заказное убийство. Как и прочие, очень похоже на классический «висяк». Криминалисты, конечно, постараются, но вряд ли обнаружат следы пальцев убийцы.

А тот действовал спокойно: сделал свое дело и ушел. И опять никто его не заметил. Эти кодовые замки — смех один, узнать нужные цифры — не проблема, да и дежурные по подъездам не всегда на месте, своя ведь жизнь. И на верхнем этаже — пустышка. В двух квартиpax — никого, а в остальных ничего не видели и не слышали.

Короче, понял Турецкий, надо искать прежде всего не киллера, а заказчика. Потом и киллер найдется.

Александра Борисовича тронули за рукав. Он обернулся и увидел медсестру Люсю.

— Елена Сергеевна… она пришла в себя…

— Ну пойдемте, — сказал Турецкий со вздохом, пропуская Люсю вперед через действительно туго открывающуюся дверь. И, поднимаясь к лифту, все смотрел на прелестные стройные и длинные ножки девушки, чувствуя при этом почему-то глухую тоску.

Глава одиннадцатая ПОРА БРАТЬ, ПОРА!

Голованов ожидал помощь.

На полу в первой комнате лежали уже не двое, а трое бандитов. Больше пока не приходил никто, хотя Сева «трепетно» ждал встречи.

А с третьим получилось совершенно неожиданно.

Голованов не торопился устраивать допрос, да и разъяренные качки, ошалевшие на какое-то время от своей неудачи, вряд ли стали бы чего ему рассказывать. Но чтобы они между собой не смогли договориться, Сева их же методом залепил им рты и растащил по разным углам двух комнатушек: так оно и спокойнее, и им будет о чем с собой наедине подумать, если они еще не разучились это иногда делать, а уже после он занялся Игорем.

Хотел было уже сбегать в машину за аптечкой, но, выглянув в окно, увидел в нетерпении прохаживающегося возле джипа третьего качка. Тот посматривал на домишко Игоря и крутил на пальце ключи машины.

«Наверняка подойдет сюда, — подумал Голованов. — Не вытерпит. Слыхал же два выстрела…»

И как в воду глядел. Бандит потоптался, потом не очень как-то решительно направился к дому. Но, войдя во двор, будто осмелел и даже ногой толкнул входную дверь.

— Ну вы че, в натуре? — закричал он уже из сеней, дергая дверь и на всякий случай вынимая из-за ремня пистолет. — Че шмаляете? Хозяин «мочилова» не заказывал! А вы типа…

Договорить он не смог, потому что рухнул на колени от двойного удара в живот и по загривку. Качок взвыл. Но Сева не позволил ему подняться — здоровенный все же парень, однако и на таких есть известные приемчики, о которых тот и понятия не имел.

Одним словом, так и не договорив монолога, третий бандит был успокоен, как и двое предыдущих, и в скорченном виде приткнулся в очередном углу. А когда он маленько пришел в себя, Сева вежливо спросил его, есть ли еще кто в джипе. Парень, морщась, отрицательно покачал головой. И вот теперь Голованов обрел наконец возможность заняться несчастным Игорем.

Справедливо полагая, что за разбой платить надо, Сева нашарил в кармане третьего качка ключи от джипа, отнял «сотовик», подобрал его пистолет, пошел к машине, открыл ее и отыскал аптечку. Целую, нераспечатанную, да и какая в ней надобность может оказаться у подобных «быков»! А вот из своей машины достал шприц с противошоковым средством и занялся раненым.

На какие-то минуты Сева вдруг ощутил, что он находится не дома, не среди своих, а снова где-то в поиске на задании, на чужбине, и вот надо срочно оказать своему товарищу неотложную помощь. Да ведь тот же Игорь, в сущности, и был таким его товарищем. А Голованов и сам едва не разделил его судьбу — инвалида, когда уже в Чечне получил тяжелое ранение в живот. Так что инвалид — это еще в лучшем случае…

— Ничего, браток, — приговаривал Сева, снова и теперь более тщательно дезинфицируя порезы и залепляя их пластырем. Получалось вполне сносно, руки-то, как говорится, слава богу, ничего не забыли…

Наконец и Игорь пришел в себя.

— Порядок, Игорек, — сказал довольный Сева. — Ну, так расскажи, чего эти засранцы от тебя хотели? Я-то им зачем понадобился? Они от кого, от Сипы вашего?

— Сам у них спроси… — прохрипел Игорь. — Дыхалку отбили, суки…

— Дыхалку-то тебе врачи поправят, я уже вызвал сюда помощь, так что потерпи еще маленько. А били — это чтобы ты меня назвал?

— Ага… Про что травили… Кого ищешь… Замочат они тебя…

— Ну это уж извини, — возразил Голованов. — А кто у них хозяин? Сипа или Боров?

— Хозяин — Боров.

— А заказал, значит, Сипа? Они, ты говорил, кореша?

— Ага, — Игорь закрыл глаза и, видно, успокоился. Сказал, что хотел.

— Ну что ж, — оставил его в покое Сева, — тогда займемся, пока есть время, братанами.

Он подошел к третьему, как самому «разговорчивому» — остальные-то и слова путем вымолвить не успели, — посадил того, прислонив к стене, и сорвал пластырь со рта. Присел перед ним на корточки, посмотрел в маленькие злобные глаза, усмехнулся.

— Скисли вы, братаны, — сказал сочувственно, — спалились… Я ведь при исполнении, а вы на меня с оружием! Хорошие срока схлопочете и без всякого снисхождения, если я сам за вас сильно просить не буду. Вот тогда, может, скостят самую малость. Ну давай, кто послал? Чего велел? Зачем мужика расписывали? Давай колись, братан.

— Пшел ты… — и полилась сдавленная матерщина — не мог же расправить богатырские свои плечи неудобно сидящий бандит.

— Не хочешь — не надо. Гарантирую двести девятую статью — до пятнадцати лет с конфискацией. С вами, бандитами, иначе нельзя. И под амнистию тебе тоже не светит.

Сева быстро и ловко залепил ему рот скотчем. Но бандит замычал и резко — из стороны в сторону — замотал головой, будто хотел возразить.

Тогда Сева снова сорвал пластырь.

— Если хочешь путем говорить — выкладывай, иначе усыплю, чтобы не блеял тут как козел вонючий.

— Тя все равно хозяин замочит. А нам не велел. Сказал — привезти к нему, для базара.

— Это куда?

— К нему, — упрямо повторил бандит.

— Адрес говори, может, я сам и поеду. А вы мне на хрен не нужны. Стволы ваши у меня. Запру здесь и подыхайте, как собаки, от голода. А мужичка этого, — кивнул он в сторону Игоря, — в клинику положим. И он потом будет свидетелем против вашей шоблы. Так где говоришь, хозяин-то ваш проживает?

— Велел самим привезти…

— Ага, так я вам и доверился! Нашли идиота! Ну, не скажешь? Пойду вышибать дух из твоего приятеля, — сказал Голованов, поднимаясь. — Вообще-то это тебе просто для общего образования, когда я спрашиваю, отвечать надо. А то очень больно бывает. У нас, что в Афгане, что в Чечне, даже самые упорные больше трех минут не выдерживали. Сейчас покажу.

Сева рассуждал равнодушно, но маленькие «свинские» глазки бандита настороженно следили за ним. Он легко приподнял одной рукой и привалил к стене второго качка. Тот, с залепленным ртом, все, естественно, слышал и теперь яростно вращал глазами, что-то мыча и дрыгая ногами.

— Будешь говорить? — спросил у него Сева. — Да ты не мычи, ты просто кивай: да или нет?

Из-под пластыря послышалось бессвязное бульканье, напоминавшее матерный поток.

— Да, братва, — вздохнул Сева, — ни на что вы не годитесь. Даже пары слов связать не умеете. И на хрен вам жить на свете?

Он сделал одно почти неуловимое движение открытой ладонью, и качок вдруг резко выгнулся дугой, а из залепленного рта пробило самый натуральный поросячий визг. И он тут же опал всем телом, закатив глаза.

— Вот видишь! — укоризненно заметил Сева, поднимаясь с корточек и переходя к следующему бандиту. — Ну что, отлепить? — Он показал на пластырь.

Бандит мелко закивал. И Сева сорвал с него широкую полосу скотча.

— Предупреждаю сразу, — заявил Сева, — если будешь ругаться, отправлю следом.

Второй качок лежал без движения, словно отдавший Богу душу. Но Сева знал, что через пяток минут он очнется. А вот знали ли об этом качки? Скорее всего, нет. Они ж народ грубый, болевые приемы по всей науке им ни к чему. Им бы морду набить, пером пописать, салазки загнуть, «замочить», в конечном счете…

— Боров велел, — сказал вдруг качок, дергая рукой, которая немного кровоточила. — Сказал, Сипе помочь…

Сева кивнул, потом взял из аптечки тампон, обильно смочил его водкой и прибинтовал к ране качка, сказав:

— Это — несерьезно, царапина. Так где, говоришь, он проживает, этот твой Боров? — и добавил после паузы: — Не слышишь? Уши прочистить?

И качок послушно назвал адрес своего хозяина.

— Ну вот, другой разговор, а теперь отдыхайте, братаны. Скоро за вами приедут…

Филипп Агеев издалека, от начала длинной улицы, увидел серый «опель» Голованова. Приметил и стоящий напротив джип. Народу вокруг не было.

— Порядок, — констатировал Филя.

— Это с чего ты так решил? — усомнился Денис, сидящий за pyлем джипа «мицубиси», похожего на танк небольших размеров.

— Извини, Андреич, — засмеялся Филя, оборачиваясь ко всей команде, которая смогла подняться по экстренному вызову, — Демидычу, Kоле Щербаку и «патриарху движения», как его иногда именовали, Алексею Петровичу Кротову, самому старшему из всех, служившему в свое время и в КГБ, и в ФСБ, и в МВД, впрочем, деталей его биографии никто, может, за исключением Грязнова-старшего, толком-то и не знал. — Все ж как на картинке! Машины пустые, народ не мельтешит, значит, ситуация под контролем у Головача, — и в сторону уже добавил: — Не знаю, по-моему, тут и ежу понятно… Чего паника?..

Но прежде чем войти в дом, все-таки внимательно огляделись. А пока оглядывались, услышали стук в окошко изнутри дома и увидели улыбающуюся физиономию Севы Голованова, который взмахами ладони приглашал заходить без стеснения.

Неугомонный Филя сразу и по достоинству оценил работу приятеля.

— Чисто проделано, — заявил авторитетно, разглядывая лежащих у своих ног братанов. — Долго базлали?

— Да так, — отмахнулся Сева, — показал им кое-что из легонького, они и задумались: стоит ли… Пока вы ехали, я тут продумал кое-что, — продолжил он, когда прибывшие расселись возле стола. А на лежащих бандитов никто не обращал внимания. С ними было уже все ясно. — Борова мы своими силами не возьмем.

— Это почему? — удивился Щербак. — Помнится, самого Чуму брали за милую душу! [См.: Незнанский Ф. Заговор генералов. М., 1998.]

— Так тот кто был! Голова! А охрана! Нашел с кем сравнивать…

— Коля, — ласково перебил его Демидыч, — ты забыл, что нам того Чуму братья чекисты на руках вынесли. Нет, другой разговор, что и сами взяли бы. Но если Головач говорит, я бы не спешил. Нора-то его нам известна?

— Если не соврали, есть, — Сева кивнул на братанов. — Но я ж говорю, план у меня возник. Только обсудить бы его не при этих. Мало ли, как дело потом обернется?

— Логично, — заметил Кротов. — А тебе, Всеволод Михайлович, смотрю, пострелять-то пришлось маленько?

— Точно! — будто обрадовался Филя. — Первый — в лоб, второй — в крышку гроба!

— Да нет, — как бы даже засмущался Сева. — Одного пуганул, а у того просто пистолет из руки вышиб. Ну, задело его маленько. Фигня. Кому сдавать-то их будем?

— За применение оружия, — сказал основательный Кротов, — ты не беспокойся. Никто тебя дергать не будет и не лишат. А вот за этими, надо понимать, скоро сам дядюшка приедет и заодно постановления на задержание привезет. Поэтому я согласен с Всеволодом Михайловичем, не надо торопиться. Сделаем по закону.

— Я — за, — словно школьник, поднял руку Денис. — А теперь давайте-ка выйдем на воздух. От «этих», — кивнул на братанов, — дышать нечем. Обгадились, что ли? Чего ты с ними делал, Сева?

— Да ничего. Ну… показал вон тому маленькую козью морду — и все. Просто за хозяина, которого эти гады перышком трогали, обидно стало… Да и объяснить надо было, кто в доме старший. Поняли!

— И не возражали, — подытожил Филя. — Ну что, профессионально их сделать? В смысле схомутать или так отправим?

— Никуда не денутся, — осмотрев связанных, заметил Кротов. — Пойдемте поговорим без свидетелей… — и когда все вышли во двор, спросил у Дениса: — У вас есть предложение, Денис Андреевич?

— Я вот чего подумал, Алексей Петрович, — ответил Денис. — Этот Боров, говорил мне дядька, второй, что ли, год в федеральном розыске, так что брать его — милое дело. Без вопросов. Но суть в другом. Как бы сказать… У дядьки с Сан Борисычем возникло подозрение, что в Центральном РУБОПе завелся «крот». Поэтому, кстати, Вячеслав Иванович и сегодня задействовал не их, а областное управление. Однако информацию на этот счет они решили все-таки кинуть на Шаболовку. Посмотреть на реакцию. Главное сейчас в том, когда конкретно пойдет эта информация, понимаете? То есть через свой источник они выйдут на подозреваемого и просто посмотрят: чист — слава богу, а куплен, значит, туда тебе и дорога.

— Да, здесь торопиться нельзя ни в коем случае, — подтвердил Кротов, давно, как говорится, съевший собаку на подобных операциях. — А что, если мы немного упредим действия наших коллег?

— Это каким образом? — спросил Денис.

— Элементарно, Ватсон! — догадался Филя. — Надо им загодя «прослушку» впендюрить! Так, Алексей Петрович?

— По действиям — именно так, Филипп Арсентьевич, — с улыбкой согласился Кротов, всегда вежливый человек, предпочитавший говорить на «вы» и по имени-отчеству, чем иной раз ставил в затруднительное положение младших товарищей, обращавшихся друг к другу преимущественно на «ты» и забывших собственные отчества. — Но для того чтобы грамотно провести подготовку, нам надо бы вдвоем, скажем, с вами, Филипп, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, навестить тот особняк, где проживает господин Боров, и уже на месте решить, какие предпринять меры. А с необходимой техникой, Денис Андреевич, у нас, насколько мне известно, полный порядок. Так, может, мы не будем терять времени?

— Надо бы братву пощипать, — сказал Филя. — На предмет, где чего находится в доме у «господина Борова». Расположение комнат там, остальное. Входы-выходы, калитки-ворота…

— Ну, это по вашей части, — с усмешкой кивнул ему Кротов. — Слушайте, друзья, а что, если нам прямо на их джипе и махнуть туда? Он им, этим, что в доме, теперь, полагаю, долго не понадобится? А вы потом за нами приедете.

— Вот ключи, — протянул ему связку с брелком Голованов.

А Филя отправился в дом, чтобы задать несколько важных для себя вопросов братанам. И, вероятно, не самых приятных для них. Кротов пошел к машине. Остальные присели на лавочке возле дома.

Каким образом произошло убийство, Александр Борисович себе уже представлял. Стандартная ситуация. Люди заказчика выводят киллера на объект, демонстрируют фотографию «клиента», сообщают время. Иногда обеспечивают отход. Чаще этого не делают, поскольку последняя часть акции — личное дело киллера. До тех пор, пока он еще нужен, потом его все равно убирают, чтобы избавиться от ненужного свидетеля. И каждый киллер это прекрасно знает. Поэтому и предпочитает уходить сам.

Все здесь было понятно, включая сам роковой выстрел. Расстояние от стрелка до цели не так уж и велико, где-то около пары сотен метров. А прицел, обычная, кстати, оптика, не сильно дорогая, которая продается в охотничьих магазинах, исключал возможность промаха.

Но одна составляющая данного акта была пока непонятна Турецкому, потому что просто неизвестна. Как мог киллер с точностью буквально до секунды оказаться в нужное время и в нужном месте, чтобы произвести роковой выстрел?

Зная уже о пунктуальности бывшего заместителя министра, Турецкий не удивился бы, если выстрел прозвучал без четверти восемь утра или же вечером, когда можно заранее проследить время выхода Каманина к подъезду министерства на Смоленской площади. Но днем! Посреди бела дня! В ситуации, судя по всему, совершенно непривычной для этого чиновника?..

Вывод напрашивался один, точнее, два. Первый: охрана прозевала «хвост», и тот успел подняться и занять выгодную для себя позицию. Странно, что он рисковал: ведь на лестничной площадке могли oказаться и посторонние. Киллер-профи никогда рисковать до такой степени не станет. Или у него был напарник на постоянной связи. Или в конечном счете напарник «пас», а киллер выжидал, возможно дaже находясь в одной из квартир. А чем черт не шутит! Кто проверял? Позвонили, постучали, никто не ответил. А ведь придется вскрывать. Ох, мороки-то! Ну, пусть этим пока и займется оперативно-следственная бригада. А то они вроде все дела поделали, а теперь маются от безделья.

И Турецкий, недолго размышляя, дал дежурному следователю и оперативникам задание выяснить, кто проживает, опросить соседей, найти руководителей жилконторы, участкового и войти в помещение. Постановление на обыск будет подготовлено, с ним без проблем. Ведь расследуется тяжкое преступление!

А второй вывод указывал на то, что заказчик имел абсолютно точную информацию, где и в какое время окажется тот, кого необходимо убрать. И в этом случае киллер все знал заранее и смог приготовиться.

Резюме: зачем приехал домой Каманин? Кто знал об этом?

Вот эти два вопроса он и будет вынужден жестко поставить перед теперь уже вдовой…

Елена Сергеевна лежала все в той же беспомощной позе на широком диване в той самой гостиной, где совсем недавно сидели они со Славкой и разыгрывали дурачков перед заместителем министра, который, в свою очередь, изображал перед ними умирающего лебедя. Да, совсем недавно, будто вчера, а вон оно как уже обернулось!..

— Елена Сергеевна, уважаемая, — мягко и проникновенно, как только умел, начал Турецкий, — понимая ваше состояние, я не буду мучить вас ненужными вопросами. Задам максимум два-три, но от ваших ответов на них зависит, сумеем ли мы по горячим следам раскрыть убийство.

— Я вас слушаю, — слабо ответила вдова. — Господи! — Она едва не вскочила, но опала на подушки, схватив голову обеими руками. — Я же совсем забыла! Надо срочно позвонить дочери, чтобы она немедленно Светку забрала из школы! Как я могла?.. Дайте трубку!

Пока она набирала номер, пока говорила дочери о внучке и всячески уходила от того, что случилось, Турецкий наблюдал за ней — не в лоб, искоса, конечно, и видел, что мадам может действительно спасти только бурная деятельность. Ей не следует расслабляться.

Наконец она бросила трубку и, упав на подушки, устало закатила глаза.

— Так я продолжу? — вкрадчиво сказал Турецкий.

— Да-да, куда ж теперь денешься…

— Зачем приезжал домой Егор Андреевич? Он часто так дeлaл посреди рабочего дня?

Ответ поразил его своей неожиданной простотой.

— А мы в посольство Индии должны были ехать… На прием по поводу визита их премьера в Москву. К шестнадцати часам…

— Вот оно в чем дело, — протянул Турецкий. — И в министерстве все, естественно, об этом знали? Ну, что он едет на прием?

— Ну а как же вы думаете! Вот он и приехал — переодеться. Мне тоже надо было… Приглашение, как обычно, с супругами…

«Да, Турецкий! Отказала тебе наблюдательность!..» А ведь мог бы и пораньше сообразить, что посреди дня дамы в платьях подобного рода — явно от каких-нибудь Карденов или Риччи — в обмороках на диванах не валяются. Почему же не спросил у следователя, в чем был одет убитый? Вот тебе и разгадка первого вопроса.

Чего, кажется, проще? На работу, поди, в смокингах, или что там у них, у дипломатов, положено по протоколу, не ходят. И в шкафах на службе тоже не держат — на крайний случай…

Сам Александр Борисович, если что и держал у себя на службе, то повседневную прокурорскую форму с погонами, которую совсем не любил носить. Разве что именно в крайних случаях, когда требовалось явно пустить пыль в глаза. А вот что касается смокингов… То, во-первых, никогда их не имел, а во-вторых, не видел в них и надобности.

Получалось, что и высокопоставленный дипломат тоже вынужден ездить переодеваться домой.

И знали об этом те, кто были близки к нему по службе. Скажем, та же секретарша. Или?..

— Еще, если позволите, Елена Сергеевна…. А что, об этом приеме у индийцев было известно заранее? Или все, как у нас в России, в последний момент?

— Ну что вы? — Она даже поморщилась от такой глупости. — Это же дипломатия… У нас все заранее расписано.

— Понятно. А что, разве нельзя держать на работе необходимый для таких приемов парадный костюм… Ну, то есть выходной… — совсем запутался Турецкий, не ведавший, впрочем, о дипломатическом этикете. — Я не знаю, честно говоря, что на их уровне положено.

— Но ведь это же чистый абсурд! Вы, я вижу, совершенно не представляете себе, чем у нас занимаются и каковы правила! Если написано с супругой, то, значит, я должна ехать в машине вместе с ним. Это ж не в ресторан какой-нибудь!

Возмущение тупостью следователя быстро возвращало ее к нормальному состоянию. И — заметил Турецкий — она уже дважды повторила «у нас» и, выходит, отождествляла свое общественное положение с работой мужа. Мы — дипломаты…

— Извините мое слабое знание предмета, мне не так и часто приходится общаться с людьми, подобными вам, Елена Сергеевна, поэтому не судите строго. А что, там, в министерстве, обычно знают, вот такой-то отправился домой, чтобы переодеться для государственного приема и взять с собой супругу?

— Понимаете ли, — как нерадивому, стала объяснять Елена Сергеевна и даже села, опустив ноги на пол, — каждый день, например, у Егора Андреевича планируется… — она всхлипнула. — Да, простите… Словом, все спланировано с учетом такого рода мероприятий. И каждый руководитель управления или отдела заранее знает, когда и куда он едет, где и с кем должен присутствовать.

— Ну а вот к индийцам кто должен был ехать?

— Это тоже протокол. Сам министр, заместитель, курирующий то или иное направление, бывают начальники отделов, тут от регионов зависит и от многих иных факторов. А в данном случае? — Она немного задумалась. — Сегодня ожидался наш премьер. Значит, и министр. Каманин, как куратор направления. Заведующий отделом, наш посол, который прилетел вместе с их премьером… дипломаты… Ну и гости посольства, как обычно.

— А, скажем, Багиров, он как?

— Не уверена, вряд ли, он же определяет Ближний Восток.

— Благодарю вас. И последнее. Вы не чувствовали в последнее время, что у вашего супруга назревали неприятности? Я не имею в виду тот взрыв. О нем, само собой, мы не рассуждаем.

— Нет. Да Егор Андреевич и не… любил распространяться по поводу своих служебных дел.

— Он ни с кем резко не разговаривал, например, по телефону?

— Не-ет… — неуверенно сказала Елена Сергеевна. — В последнее время что-то не припомню. Правда, был у него один не очень, как мне показалось, приятный разговор, и вот именно с Багировым, о котором вы только что упомянули. Тогда чуть до крика не дошло. Что для Егора Андреевича совершенно нехарактерно. Отнюдь!

— О чем шла у них шла речь, вы, конечно, не слышали?

— Да как вы могли даже предположить?!

— Ради бога извините, я не хотел вас обидеть. Но вы сами сказали, что разговор был громкий.

— Но не настолько, чтобы я позволила себе прислушаться! У нас такое не принято!

Не характерно! Не принято! Это — у них-то… А ты, Турецкий, теперь ищи…

— А после того разговора… кстати, когда он был? Этот Багиров у вас больше не появлялся?

— Так, давайте по порядку. Разговор состоялся, кажется, через два дня после взрыва. Я еще, помню, удивилась, чего это Маратик не позвонил, даже не поинтересовался здоровьем патрона? Обычно такой приветливый… обязательный… А после? Нет, не появлялся. Так они ж на своей Смоленке по сто раз на дню наверняка встречаются.

— А охранники у вас откуда?

— Не знаю. Егор Андреевич сказал, что некоторое время нам придется поездить с ними.

— Все, больше у меня вопросов к вам нет. Разрешите откланяться. Постарайтесь пережить ваше горе, глубоко вам сочувствую. А я обещаю вам, что преступников мы найдем…

Она приподняла голову, глаза ее яростно сверкнули, но… также быстро потухли, и она прошептала:

— Дай бог…

Покидая этот дом, Александр Борисович не мог отделаться от ощущения, что во время несколько сумбурного разговора, даже и не допроса, Каманиной он что-то упустил, словно мелькнуло нечто важное, какая-то мысль, но он не успел ухватить ее за хвост и — отмахнулся. А теперь думал, что жаль, надо было, как говорят, остановиться и оглядеться.

Так о чем же, о чем?.. С чем конкретно она была связана? Каков повод?

Он даже остановился на лестничной площадке. И вопреки обычаю — курить исключительно в комфортной обстановке, в обществе, к примеру Вячеслава Ивановича, либо в собственном кабинете именно потому, что указаниями Генпрокурора и его административными овчарками курение в служебных кабинетах категорически не приветствовалось, закурил. Но надо же хоть в чем-то отстаивать свое право на индивидуальность!

Утерянная мысль была, конечно, важной, и Турецкий совсем не собирался от нее отказываться, вспомнить бы только…

Точно! Его не столько поразило, сколько немного смутило поведение новоиспеченной вдовы. Конечно, реакция на смерть мужа, особенно если в него стреляют в твоем присутствии, не бывает предсказуемой. Однако есть же и некие стереотипы поведения, основанные на особенностях темперамента — холерика там, сангвиника. Елена же Сергеевна вела себя непонятно. Ее переходы от вспышек ярости к полнейшей апатии как бы не имели под собой объяснения. Раз — так, два — этак! И при этом она словно старалась все время контролировать себя, ну как актриса, которая, умирая на сцене, обязательно должна красиво разложить вокруг складки своего платья. Нет, халат свой роскошный, в котором Турецкий увидел ее впервые, она так и не надела, а лежала, страдая, в роскошном платье для приемов, с длинным разрезом выше середины бедра, которое так и норовило невзначай блеснуть своей шелковой фактурой. Смутить, понимаешь, изысканным совершенством формы…

А сколько ж ей лет-то? Вопрос хоть и неожиданный, но очень своевременный. В Афганистане она была с мужем. Выглядит довольно молодо, ну, не совсем уж так, но дамочка, можно сказать, еще в соку. Ему пятьдесят шесть исполнилось. Она — моложе. Дочь, внучка, которую нужно встречать, значит, школа еще начальная. Туда-сюда, лет где-то около пятидесяти, возможно, чуть-чуть за… Ну что ж, страсти могли и не утихнуть, а она тщательно следит за собой, как, вероятно, и положено светской супруге заместителя министра иностранных дел. А чем же еще заниматься, когда больше и делать нечего? Сохранением формы.

А может быть, она знает причину? Или догадывается? Однако молчит, твердо зная, чем ей грозит эта догадка? Но если прикинуть мысленно все ее «знания», то они, скорее всего, должны касаться исключительно министерских ситуаций. Вряд ли имеются еще какие-то посторонние вещи, которые могли бы ее интересовать. А вот протокол, этикет. Кто идет за кем, кто кому ручку жмет, а кто ее целует — это большая дипломатическая наука. Где уж нам уж…

В общем, час от часу не легче. И недаром же широко бытует выражение: ищите женщину! А сколько подобных ситуаций уже прошло перед глазами Турецкого! Какие только кренделя не выписывала слабая половина человечества, чтобы доказать в конечном счете, что на самом деле эту слабую половину представляют исключительно мужики. Наблюдение, между прочим, достойное отдельного расследования…

Этот «ПАЗ» был, как все в России небольшие рейсовые автобусы в провинции, не шибко приметный, не новый, в меру запыленный, но с кокетливыми занавесочками на окнах. А вот за этими занавесками расположилось в боевом тяжелом облачении отделение бойцов подмосковного Регионального управления по борьбе с организованной преступностью.

Здоровенные накачанные парни в «брониках», в шлемах с забралами, с короткими десантными автоматами, они лишь ждали команды, чтобы дружно, разом, задавить любое сопротивление.

Вячеслав Иванович, честно говоря, не был сильно уверен, что парням придется действовать в экстремальной обстановке. Тут гораздо важнее был их внешний вид, даже само присутствие, которое исключало это самое возможное сопротивление. Но всяко бывает, кто-то ж, случается, пальнет сдуру, а потом беды не оберешься.

«ПАЗ» въехал в деревенскую улицу, свернул за угол одного из домов и остановился. При этом из него никто не вышел. А зачем, когда есть прямая связь?

Полковник Кондратьев ехал вместе с Грязновым в его милицейском «форде» с мигалками, которые на подъезде к Пушкино были выключены. Не было нужды привлекать внимание, сколько их — бело-синих заграничных красавцев — носится по Москве и Подмосковью. А когда сирена не надрывается и мигалки в глаза не лезут, значит, вроде и опасаться нечего: может, это водила какого-нибудь начальника по своей надобности рванул!

Возле дома, где находились ребята из «Глории», было пустынно, лишь джип на другой стороне улицы. А народу вообще не видно, возможно, кто-то еще на работе, а прочее население просто не показывает носа на улицу, зная, что от таких вот джипов добра не жди, поди, уже научены.

Грязнов с Кондратьевым вошли в дом и увидели вполне симпатичную картину: две трети личного состава «Глории» во главе с начальником расположились за столом и попивали чаек. А у стены, как манекены, сидели в полусогнутом положении трое «быков», и вид у них был хуже некуда. Вероятно, сотрудники «Глории» с ними соответствующую беседу уже провели. А после этого, никуда не денешься, перспектива совершенно ясная — даже для полного идиота.

— А где?.. — спросил Грязнов, здороваясь.

— Возле их хозяина, — негромко ответил Денис. — Осваивают техническую сторону вопроса.

— Ага, — кивнул Грязнов-старший. — Связь есть?

— Лучше оттуда, — Денис показал на улицу.

Вячеслав Иванович снова кивнул, и они вышли на улицу вместе с Кондратьевым.

— Доктор-то нужен? — спросил Владимир Михайлович у Дениса.

— Посмотреть бы раненого.

— Сейчас скажу, — и Кондратьев включил связь с автобусом.

А Вячеслав Иванович соединился с Кротовым:

— Как у вас там?

— Нашего Филиппа вполне можно включать в команду олимпийской сборной по стрельбе из арбалета. Положил стрелку точно в мишень, слышимость хорошая. Хозяин на месте. Так что вы можете начинать операцию.

— Отлично. Больше мы вас не отвлекаем. — И Вячеслав Иванович тут же набрал номер Климчука.

А пятнадцать минут спустя уже все руководство ЦРУБОПа было в курсе того, что МУР и областной РУБОП проводят операцию по задержанию вора в законе, рецидивиста Назарова Бориса Матвеевича, одного из ореховских паханов по кличке Боров, третий год находящегося в федеральном розыске.

Полковник Селезнев, заместитель генерала Караваева по оперативной работе, очень удивился. Он, который обязан в первую голову именно этим заниматься, почему-то не в курсе дела, зато операцию, неизвестно из каких соображений, поручили областникам! Но в принципе какая теперь разница. Его, по сути, заинтересовал лишь один вопрос: когда начали-то? Ну и соответственно, почему уверены в успехе?

Естественно, не стал врать коллеге полковник Климчук.

— Отправились? Да вот недавно. В МУРе появилась информация о Назарове, ну и не стали рассуждать, в чьей епархии. Он же в Пушкино проживает, значит, область. Хотя группировка считается московской.

Пояснил он Селезневу и почему сам оказался в курсе. Генерал на совещании приказал ему срочно подскочить в МУР, к генералу Грязнову, и проконсультировать его по этому Борову. Селезнев покивал и yшел к себе, словно бы расстроенный, что не ему было дано поручение.

А буквально через пять минут он покинул здание и отправился в сторону метро, к ближайшему телефону-автомату. При этом он несколько раз оглядывался, проверялся, не следят ли за ним.

Не следили. Но действия контролировали. И отметили скрытой видеосъемкой, как он взволнованно набирал телефонный номер, а затем, резко жестикулируя, что-то вдалбливал своему неизвестному пока собеседнику.

Потом он сердито бросил трубку на рычаг, вытер рукавом вспотевший лоб, отошел от стеклянного гнезда с аппаратом и двинулся в сторону табачного киоска. Ну понятно, за сигаретами выходил, стало быть. Курить он срочно захотел, а свои кончились. Вон он вытащил из кармана пачку, зачем-то посмотрел внутрь, а потом скомкал и швырнул в урну.

Эту скомканную пачку чуть позже достанет из урны незаметный человек, похожий на уборщика мусора, аккуратно расправит и с удивлением обнаружит в ней с десяток безжалостно сломанных сигарет. И положит находку в целлофановый пакетик…

Филипп сидел в «опеле» на заднем сиденье с наушниками, как у плеера, на голове и задумчиво смотрел за окно машины.

Кротов находился за рулем, но и из его уха торчала маленькая отводная улитка, Филя наблюдал слева, а Алексей Петрович — справа от себя.

Шагах в тридцати впереди высился трехметровый кирпичный забор с колючей проволокой поверху. Эта ограда уходила в лес, откромсав от зеленого массива по меньшей мере целый гектар. Ну, оно и понятно: чего хозяевам-то стесняться! Им простор подавай. Опять же, по убеждению местных властей, подкрепленному нехилыми гонорарами за особое старание, чем больше того же леса находится внутри ограждения, тем для него же и лучше — присмотр, охрана, забота…

Прибыв сюда и устроив «опель» в низкорослом сосняке, несколько в стороне от мощной ограды, Кротов с Агеевым разошлись вдоль нее налево и направо. А когда встретились на этом же месте, уже имели довольно четкое представление о входах-выходах, подъездных дорожках, соседях, а главное, об основных строениях на обширном лесном участке, спускающемся к самой воде Учинского водохранилища. Действительно, выбрано, можно сказать, поистине райское местечко. И ну надо же, чтобы его хозяином был матерый уголовник, которого почему-то активно разыскивают правоохранительные органы, да все никак не могут сыскать. А он, оказывается, даже и не особо скрывается, проживает в собственном особняке, никого не боится и плюет на любые законы, кроме собственных.

Будучи натурой в некотором роде артистичной, Филя принял внешний вид бомжеватого оболтуса и приперся к самым воротам. Лбы-oxранники, не нуждавшиеся, надо понимать, в оружии, во всяком случае, ни автоматов, ни пистолетов у них не было видно, поглядели на него без опаски и привычно грубо посоветовали отваливать. На что Филя отреагировал со свойственной всякому нищему наглостью:

— А вы мне тут и на хрен не нужны! Я к самому! К хозяину, к Борису Матвеичу!

— Ага, как же, с утра ожидает он тебя… — презрительно хмыкнул охранник. — Вали отсюда, пока цел!

— Вот наймусь к нему, всех вас поувольняю к едреной фене! — продолжал куражиться Филя, вызывая хамский смех лбов, стороживших сплошные железные ворота.

А Филе, собственно, уже и не нужно было заглядывать во двор. Когда лбы открыли окошко возле калитки, Филя успел окинуть взглядом мощенный плитами двор и увидел серебристый «мерседес» с мигалкой на крыше — это ж надо такое! — и здоровенный джип чуть в стороне.

Когда встретились с Кротовым, тот сообщил, что обнаружил второй, запасной, выезд из предусмотрительно спланированного участка. Мощенная булыжником, узкая дорога спускалась почти к самой воде, а потом резко забирала наверх, к мосту через какой-то ручеек, и дальше к деревне, крыши которой выглядывали из-за бугра. Это надо будет иметь в виду во время операции. А перекрыть эту дорогу очень просто, если, к примеру, поставить на мосту да хоть и тот же «опель». Узко, не разъехаться. И на подъеме к нему скорость не разовьешь.

Вот уже после этого они и уселись в машине, включив технику.

Сперва было слышно бормотание телевизора, потом донеслись звуки выстрелов, взрывы, крики какие-то. Ну конечно, боевик показывали. Затем низкий неприятный голос сказал довольно близко:

— Вы че, вашу!.. — далее последовала цветистая и даже разудалая подзаборная брань, из которой стало ясно, что хозяин этого голоса настойчиво советует кому-то убраться вниз и там глядеть эту… И снова развернутая матерщина, обозначавшая, скорее всего, жанр телевизионной передачи.

— Все, Боров, канаем вниз! — перекрыл мат другой голос.

Теперь у Кротова с Агеевым были уже все основания утверждать, что хозяин на месте и можно начинать…

Время с этого момента стало почему-то тянуться медленнее. Вячеслав Иванович, получив информацию, задействовал свои силы, и отныне все начало развиваться по плану. Значит, внимание!

Телефонный звонок раздался в наушниках с такой силой, будто аппарат находился рядом, в салоне автомобиля.

Трубку в доме сняли, и новый голос спросил:

— Кого надо?

— Давай быстро Матвеича! — заторопился не совсем внятный тенорок: говоривший явно старался изменить свой голос. Но он волновался и потому сбивался на визгливые интонации. — Ну, чего ждешь? Бегом давай!

— Боров, тут тебя… хер его знает кто, на, я закрыл трубу, не видишь, что ли?

— Кто? — почти рявкнул уже узнаваемый Боров.

— Ты, Матвеич? Узнал? — Голос на миг зазвучал нормально.

— Ну!

— Отваливай и ложись на дно, — снова «затенорил» звонивший. — Облава.

— А что, в первый раз, что ли? А ты на что?

— Я сказал: немедленно! Там Кондрат, а это гиблое дело! Бегом! Бросай, потом разберешься! Уже едут к тебе. Все.

— Во бля-а-а… — протянул Боров, не кладя трубку, из которой уже слышались короткие гудки. Потом что-то хрястнуло, — наверное, Боров в ярости разбил аппарат, — и в наушники ворвался его крик: — Все ко мне! — И снова мат, мат, мат, удаляющийся в неизвестном направлении. И — тишина, только где-то как будто хлопали двери. Или окна — черт его знает…

— Филипп, — вынимая «улитку», сказал Кротов, — время зафиксировано?

— До секунды, — ответил Филя, в свою очередь снимая наушники. — Но у них теперь паника. А наши могут не поспеть. Чего делать будем?

— Меня еще там, у ворот, не видели, поэтому давай так: ты на машине перекрывай мосток, мало ли, вдруг туда кинутся? А я пойду к воротам, посмотрю, куда могут поехать. Они ж наверняка сейчас станут разбегаться в разные стороны, чтобы запутать следы! Важно не упустить самого Борова. Остальное — шелупонь. И где его «дно», тоже хорошо бы узнать. Ну, пошли?

Кротов, надо и ему отдать должное, тоже был неплохим артистом. Покопавшись в багажнике, от «опеля» отошел старик с палочкой в шляпе и с корзинкой, в которой лежали несколько крупных водянистых подберезовиков. Словом, типичный городской грибник, бог весть какими путями занесенный в эти заповедные места, когда грибной сезон в общем-то уже кончился. Ну такой вот любитель! Их как-то и обижать-то грех.

Усталой походкой пожилого человека Кротов прошел вдоль оград и оказался неподалеку от ворот, которые были по-прежнему плотно закрыты, но за ними слышался шум работающих автомобильных моторов.

Не дожидаясь, пока ворота откроются, Кротов, тяжело шаркая по асфальту, прошел их и стал неспешно удаляться по шоссе к выезду на трассу. Все равно мимо поедут, никуда не денутся.

Кончился краснокирпичный забор усадьбы Борова, потянулась другая ограда, уже из фигурных бетонных плит, перемежаемых железными, крашенными зеленью столбами. Потом опять кирпичи. И все ограды были мощными, сработанными на века так, чтобы у хозяев, расположившихся за ними в своих крепостях, даже и мысль случайно не пришла в голову, что могут случиться какие-либо перемены в их жизни. Нет, тут все прочно схвачено, и большевики, как пугают иной раз неразумных детей, не придут, нового передела не устроят…

Сзади Кротов услышал шум. Оглянулся, вежливо сходя с дороги, пропустил мимо себя серебристый «мерседес» с джипом явной охраны. Караван из двух машин двигался ровно и почти беззвучно, только шины шелестели. На Кротова с его корзинкой никто не обратил внимания, значит, такое здесь не впервые.

На повороте узкой шоссейки джип неожиданно затормозил.

Кротов, не видя ушедшего вперед «мерседеса», быстренько перешел на другую сторону и увидел серебристую машину, которая, оказывается, остановилась возле очередных ворот за поворотом дороги. Увидел Алексей Петрович и полного человека, который с чемоданчиком в руке ожидал, когда ему откроют калитку. И едва она отворилась, как он исчез за ней, а машины разом и резко взяли с места.

Диспозиция понятна, сказал сам себе Кротов, забирая круче в лесопосадку, чтобы больше не маячить на открытой дороге. Калитка была довольно далеко от него, и поэтому хорошо разглядеть человека с чемоданчиком, естественно, Кротов не сумел, но вот строить предположения, кто это мог быть на самом деле, это — пожалуйста.

Алексей Петрович присел на пенек, достал мобильник и связался с Агеевым.

— Как у тебя?

— Тишина, никакого движения.

— Тогда снимайся и дуй сюда. Здесь появилась новая возможность! Две машины — «мерин» и джип — уже ушли. Звони Грязнову и сообщи их номера, — Кротов продиктовал два номера. — Но Борова, по моему мнению, в них нет. На всякий случай пусть, конечно, проверят. Давай, жду. Я напротив бетонного забора. Недалеко от поворота.

Вячеслав Иванович принял сообщение Филиппа Агеева и хмыкнул:

— Понял, Володя, как они тебя, а? Кондрат, говорят, гиблое дело. Да, такой репутацией не швыряются!..

А второе сообщение несколько озадачило. Похоже было, что скрыться Боров захотел на одной из соседних территорий, а кому она принадлежит, неизвестно. Постановления на обыск и задержание касались особняка Назарова, а не его случайных соседей. Значит, потянется все по новой…

Меньше всего сейчас хотелось Грязнову-старшему каких-то сложностей и проволочек. Но выхода не было, кругом сплошные законники!

Пару спешащих навстречу автомобилей заметили издалека. Они шли ровно, словно связанные. Профессионалы.

— Что у нас там с номерами? — спросил Вячеслав Иванович. — Они?

— Они, голубчики, — отозвался Кондратьев и дал команду по рации своим бойцам.

«Форд» и «ПАЗ» затормозили. Из автобуса вышли трое «тяжелых» и перекрыли шоссе. Грязнов с Кондратьевым тоже выбрались из машины, и Вячеслав Иванович, подняв руку, показал, чтобы идущие навстречу «мерседес» с джипом остановились.

Никакой суеты, никакой спешки. «Мерс» с джипом затормозили, из-за руля передней вышел крупный парень в спортивной форме, пошел навстречу Грязнову. Увидел его генеральские погоны, сделал соответствущее, удивленное, выражение лица и спросил:

— Что, командир, есть проблемы? — Вопрос прозвучал не то чтобы с наглинкой, но и без особого уважения к мундиру. — Совсем докатились до ручки, если уж генералу приходится на дорогу выходить!

— Разберемся, — мрачно пообещал Грязнов. — Документы!

— Это сколько угодно, — осклабился «спортсмен». Он вернулся к машине и вынул из салона барсетку. Подошел, раскрывая ее. — На, командир, смотри, охранное предприятие «Сатурн».

— Откуда едем? — спросил Грязнов, проглядывая документы на машину, права водителя.

— Отдыхали после дежурства. Купались на водохранилище, — парень ткнул большим пальцем себе за спину.

— Место покажете? — небрежно продолжал Грязнов.

— Командир, да ты чего? Останавливайся, где хочешь, и ныряй себе. Хотя водичка уже холодная. Но мы — спортсмены, нам нипочем.

— Спасибо за совет, — кивнул Грязнов, — но документики и твоих «спортсменов» все-таки проверить придется.

Он сделал знак рукой, и из «ПАЗа» посыпались бойцы, которые вмиг окружили обе машины, приткнувшиеся к обочине.

Проверка много времени не заняла. Документы у всех, а было их восемь человек, находились в порядке. Все — частные охранники, место работы — город Пушкино. Проверяемые никакой абсолютно неуверенности там или растерянности, даже просто обычного волнения, не выказали. Рядовая проверка, к ним отношения не имеющая. Нечего и волноваться, волну гнать.

Просматривая документы, Грязнов передавал их стоящему рядом Кондратьеву, а тот складывал стопочкой на капоте «форда».

— Придется произвести досмотр и автотранспорта, — занудливым тоном протянул Грязнов. Вид его говорил о том, что он очень недоволен отсутствием причины для очередной придирки.

— Ну, команди-ир, — протянул «спортсмен», — ну сам прикинь, сколько народу зря держишь! Чисто у нас, мамой клянусь, ничего запретного нет! Только время теряем…

— А вы что, разве торопитесь? — удивился Грязнов.

— Ну сам прикинь: отдежурили, макнулись, а теперь бы и на боковую! Так на тебе!

Тем временем из автобуса вышли сотрудники «Глории» и под охраной «тяжелых» быстро осмотрели машины. Все в них действительно было чисто. Да в общем-то эти охраннички и не должны были проколоться на каких-нибудь дурацких мелочах типа запрятанного героинового чека или пистолетного патрона. А подбрасывать им никто ничего и не собирался. Потому «спортсмены» откровенно зевали, с издевкой поглядывая на тех, кто обшаривал салоны их автомобилей.

— Ничего, товарищ генерал, — доложил Голованов.

— А ты чего искал? — насмешливо сказал «спортсмен». — Ты скажи, может, я знаю?

Голованов спокойно посмотрел на него и спросил:

— Как, говоришь, называется контора твоя? «Сатурн», что ли? Это которую Сиповатый Андрюха учредил, да?

— Значит, вы с ним знакомы? — Охранник сразу стал вежливым, на «вы» заговорил.

Грязнов сознательно не вмешивался, как бы отдав инициативу Севе. А вот охранник явно путался. Почему этот штатский, который производил обыск в машине, ведет себя так, будто не генерал милицейский здесь начальник, а он? Хрен в чем разберешься!

— Знаком, — кивнул Голованов. А потом обратился к Грязнову: — Вячеслав Иванович, может, на место подскочим? Там ждут.

— Пожалуй, — важно согласился Грязнов, поднимая авторитет «штатского».

— Ну что ж, давайте быстро по машинам, — он ткнул пальцем в «спортсмена», — и следуйте за мной. И постарайтесь обойтись без глупостей. Всем своим скажите… господин… — Грязнов достал из стопки удостоверений «ксиву» этого охранника и прочитал: — Господин, стало быть, Коркин… И без возражений! — повысил он голос, увидев протестующий жест. — Проверка много времени не займет.

«Спортсмены» нехотя полезли в «мерседес» и джип, довольно внятно ругаясь при этом. Но машины окружали вооруженные бойцы СОБРа, с ними не поспоришь. Так и отправились: впереди генеральский «форд», за ним — охранники, а сзади — «ПАЗ» с бойцами.

Пока все это казалось Коркину неприятным событием, но и не особо опасным. А чувство надвигающейся опасности возникло в тот момент, когда генеральский «форд» неожиданно свернул на узкую асфальтовую дорогу, ведущую в коттеджный поселок. Думали-то, что просто к берегу водоема выедут, чего-нибудь соврут, менты и отвяжутся. Нет, оказывается, все было не так просто.

Коркин даже на какой-то момент хотел было продолжить движение по трассе, не сворачивать, мол, не успел, не среагировал. Но сзади раздался требовательный гудок автобуса, и хитрость не удалась.

И уже совсем, можно сказать, испортилось настроение, когда вся кавалькада вдруг остановилась возле ворот особняка Борова.

Но еще неприятней было то, что у ворот уже стоял какой-то серый автомобиль, а возле него прохаживались двое: один — хилый паренек, что пытался все заглянуть во двор и настаивал, что знаком с хозяином, и второй — старик с лукошком. И вот тут наконец закралось в душу Коркина большое подозрение. И звонок хозяину, и спешный побег, и эти менты, нет, здесь точно пахнет паленым!

Не знал он, что Грязнов дилемму «брать или не брать» решил уже в пользу первого: разумеется, брать!

Глава двенадцатая ХИТРОСПЛЕТЕНИЯ

Боров поступил хитро. Соображая, что раз охота открылась всерьез, то его достанут, он решил не рисковать на дорогах: любой козел из ДПС тормознет машину, и считай, сгорел синим пламенем.

Охрана его числилась в «Сатурне», частном охранном предприятии, организованном отделением фонда ветеранов-интернационалистов. Это была хорошая «крыша» и по части налогов, и помогала избавляться от придирок иной раз слишком въедливых ревизоров из центрального аппарата. А тут получалось, что и сами худо-бедно зарабатывали, и благотворительностью занимались, как бы поддерживая немощных своих собратьев по несчастью.

Нет, конечно, парни Борова совсем не бездельничали, они и в самом деле охраняли. Это была хитрая комбинация, при которой парни носили специальную форму, но предметом их забот являлись несколько платных автостоянок, отдельные боксы которых были отлично приспособлены для отстоя угнанных машин, их перекраски, перебивки номеров на двигателях и кузовах и вообще плановой подготовки ворованных автотранспортных средств к перепродаже. А кроме того, большинство боксов, которые в документах числились личными, то есть принадлежавшими совершенно разным частным лицам, на самом деле сдавались внаем. И это позволяло тайно оборудовать эти помещения секретными отсеками, в которых можно было хранить все что угодно — от оружия до наркотиков! И всему этому добру хозяином был именно Боров. Он же и платил своим «сотрудникам». А в ведомостях на зарплату, которые представляли приезжавшие от Сиповатого гонцы из «Сатурна», они лишь оставляли свои автографы, ни на что больше не претендуя.

Таким образом, получалось, что и охват ветеранов представляемыми фондом услугами был достаточно велик, и с финансами всегда был полный порядок.

Но в настоящий момент Боров размышлял вовсе не об этом. После панического звонка Селезня, как звал своего «крышующего» в Центральном РУБОПе Боров, привычно сокращая всякую фамилию до клички, он четко осознал, что край близок. И надо в самом деле рвать когти. Но если его парням, в сущности, ничего вообще не грозило, пока в ментовке не отыщется веских доказательств, против которых будут бессильны достаточно опытные и поднаторевшие в подобных делах адвокаты, а брать с собой что-либо компрометирующее Боров им категорически запретил, то сам он, естественно, был бы желанной добычей, и в первую очередь для того же Кондрата, который, по словам Селезня, вышел на охоту. Вот и не собирался Боров рисковать слишком дорогой для себя шкурой.

Его достаточно хорошо знали в доме Джамала Багирова, где он с удовольствием иногда ужинал с этим азером. Угощал тот всегда прилично, не жадничал, поскольку и сам нуждался в услугах ореховского авторитета. Нужда у них, впрочем, чаще всего случалась взаимная. Поэтому и в данном случае Боров решил не шибко церемониться, а немного переждать шмон у соседа. Вряд ли тот стал бы сильно возражать. Когда охрана, узнав его, открыла калитку, Боров живо отпустил своих, приказав им засунуть языки в задницы, а сам позвонил младшему Багирову.

Из каких соображений он исходил? А прежде всего из тех, что на даче у братца, важной шишки из Министерства иностранных дел, обыска и прочих проверок без серьезных оснований производить никто не разрешит. А получить ордер — это еще как поглядеть, не обойдется ли потом себе дороже? Другими словами, пока суд да дело, Боров мог бы и отсидеться, а потом уйти спокойненько туда, куда ему потребуется. Все кампании подобного рода, знал он, были скоротечны. Не пройдет и малого срока, как появится возможность снова вернуться домой и продолжить жить по собственному усмотрению.

Джамал, надо отдать ему должное, не потребовал долгих объяснений. Наоборот, он оборвал Борова, сказав, что выберет время и сам подъедет, чтобы разобраться на месте, а пока предложил не суетиться и спокойно позавтракать, если Боров еще не кушал. Ну а в случае совсем уже непредвиденных обстоятельств, сказал он, Ахмат поможет. Ахмат — это был его помощник по дому, чеченец, медлительный, долговязый мужик с блестящим бритым черепом и бандитской бородой ваххабита.

Боров передал ему трубку, и Ахмат выслушал указания хозяина, после чего пригласил пройти в дом.

Ждать пришлось недолго. Боров увидел, как по дороге мимо дома Багирова проехали машины. Увидел, чуточку раздвинув ленты жалюзи в окне на башенке, куда его привел Ахмат, чтобы показать и свой серебристый «мерседес». Не соврал Селезень, менты насупились, вон сколько их понаехало!

Видел Боров, как вывели из машин его парней и ушли с ними в дом. Ну понятное дело: пойдут допросы, обыски, только ведь хрен чего найдут! Не такой дурак Боров, чтобы в своем доме держать против себя улики. Да только что с ментов возьмешь! У них, когда чего получается не по-ихнему, всегда найдется, что подбросить! Теперь все, что происходило на его даче, приобретало для него жизненно важное значение. Кабы знать бы еще!..

А вообще говоря, по большому счету Борова так и подмывало не дожидаться приезда Джамала, а прямо сейчас, пока менты заняты eго жильем, уйти с помощью Ахмата. Чемоданчик с половиной лимона «зеленой капусты» всегда наготове, а транспорт, чтобы совсем незаметный, всегда найдется. Главное ведь чего? Покинуть пределы. Hа время. Пока не уляжется. А уляжется скоро, это по собственному опыту знал Боров.

Грязнов, которому уже доложили обстановку, позвонил в Москву Меркулову, объяснил ситуацию с Боровом. Все-таки стопроцентной уверенности у него не было, что «законник» просто ушел в соседний дом и там теперь скрывается. А когда выяснилось, что дом тот принадлежит Джамалу Багирову, вот и открылась, как заметил бы, будь он сейчас здесь, Александр Борисович, причинно-следственная связь. Однако в данном случае ее, этой теоретической связи, мало. И Костя, при всей его решительности в иных ситуациях, заметил, что все далеко не так просто, как представляется Вячеславу. А скандалы по поводу незаконных вторжений и обысков Генеральной прокуратуры совершенно не нужны, ей и своих собственных неприятностей выше крыши. Поэтому…

Что «поэтому», Грязнову объяснять не требовалось. И он предложил Меркулову простейший, на его взгляд, вариант. Костя подумал и согласился. И тогда Вячеслав Иванович приступил к действиям.

Во-первых, он вошел в одну из комнат на первом этаже, где Koндратьев с помощью Дениса проводил допросы задержанных. По одному, естественно, по очереди. Послушал немного. Понял, что охранники были уверены: ничего им не будет, ни на чем не поймали менты, следовательно, поболтают, протоколы свои составят и отпустят. И такое ощущение придавало им не столько смелости, сколько наглости. Наверняка врали, полагая, что никто их проверять не станет. А вот тут и крылась их первая и главная ошибка.

В конечном счете их, возможно, потом и придется отпустить, но будет все подано так, будто их всерьез задерживают. Наверняка при этом Боров, который находится неподалеку, в общем, даже по соседству, узнает через местных, что причина для задержания его охранников все-таки нашлась, и сам запаникует. Должен, во всяком случае. Beдь если отпустил их так, в открытую, значит, был уверен в них. Или же, наоборот, выпустил в качестве приманки, вроде отвлекающего маневра. Милиция кинется на них, а про него самого как бы и забудет. И вот в этом убеждении его следует теперь сильно разубедить.

Когда допросы закончились и были подписаны все необходимые протоколы, Грязнов заявил, что теперь всех задержанных повезут в Пушкино, в это самое агентство «Сатурн», где будет проведена дополнительная проверка. Этого охранники не ожидали. Пустые формальности оборачивались для них вполне возможными неприятностями, поскольку, за исключением двух-трех человек, там их никто не знал. А куда может привести дальнейшая раскрутка, про то если кто и догадывался бы, так разве что сам Боров. Или приятель его Сипа. В любом случае ничем хорошим эта поездка закончиться не может.

Были отпущены и двое местных жителей, присутствовавших в качестве понятых во время обыска, и они с облегчением покинули дом, чтобы немедленно рассказать всем знакомым, какой шмон устроила милиция в большом доме, как старательно искала что-то, но так и не нашла, зато все вокруг перевернула вверх дном.

Теперь задержанных рассадили по разным машинам, приставили охрану, а те и не рыпались, не зная, с одной стороны, куда рыпаться-то, а с другой — возможно, еще полагая, что кривая, как всегда, вывезет.

Грязнов же тем временем провел короткое совещание с «Глорией», после чего личный состав агентства незаметно покинул дом Борова и так же тайно устроил засады на традиционных двух выходах из поместья — иначе и не скажешь — Джамала Багирова. Нельзя было, однако, исключить, что у этого деятеля кроме «официальных» имелись еще и секретные выходы. Поэтому розыск сочетался с максимальной осторожностью. А вот самому генералу скрывать было нечего и не от кого.

Караван автомобилей остановился возле ворот усадьбы Багирова. Вячеслав Иванович в сопровождении двоих «тяжелых» подошел в калитке и громко постучал в нее. Началось «во-вторых».

В открывшийся «волчок» выглянул человек с окладистой бородой и спокойно спросил, что надо.

— Откройте калитку, — сказал Грязнов, — я предъявлю вам свои документы.

— Нэт! — с сильным кавказским акцентом ответил бородач. — Пожалуйста, постановление покажите, которое подписал прокурор, что вы можете заходить с вооруженной охраной в частное владение.

— Я не могу разговаривать через дырку в заборе, — возразил Грязнов. — А охрана мне не нужна. — Он обернулся к бойцам: — Beрнитесь в автобус.

Те повернулись и ушли.

— Вы — один? — спросил бородатый.

— Да.

— Заходыты! — Металлическая дверь открылась и, пропустив Грязнова, захлопнулась.

Перед ним стоял высокий, с бритой продолговатой головой явный чеченец. Грязнов показал свое удостоверение, чеченец посмотрел и кивнул. Вопросительно посмотрел. В стороне с усмешками наблюдали за ними трое здоровых парней в спортивных куртках «Адидас». Они молчали.

— У меня имеются сведения, что в этом доме скрывается в настоящее время преступник-рецидивист Назаров по кличке Боров.

— Нэ знаю такого. Но если у вас есть желание сделать обыск, вам следует, наверно, позвонить хозяину — Джамалу Джафаровичу Багирову, который находится у себя на работе, в офисе. Или его брату Марату Джафаровичу, в Министерство иностранных дел.

— Я знаю, кто из братьев чем занимается и где работает. Но вы утверждаете, что в этом доме в настоящий момент нет такого человека? Я имею в виду Назарова.

— Что вам дает мое утверждение? — с иронией спросил бородатый.

— Практически ничего. Но в случае задержания здесь преступника, объявленного в федеральный розыск, вы пойдете по делу в качестве соучастника. Вот это я могу обещать.

— Сначала надо задержать, да? — уже наглея, спросил чеченец.

— Верно. Я сейчас еду в Москву и полагаю, что санкцию на обыск в этом доме получу. Между прочим, молодой человек, — назидательно сказал Грязнов, — родственные отношения не являются препятствием для уголовного преследования. Запомните это хорошо. И объясните тем, кто не хочет этого понимать.

С этими словами Грязнов покинул такой негостеприимный двор.

Ахмат облегченно вздохнул, когда лязгнула железом калитка, и рукавом смахнул с темени пот. Пронесло?

Вообще-то говоря, он не знал, что делал бы, если этот генерал кликнул свой ОМОН и устроил бы здесь шмон по всем правилам ихней науки…

О том, чтобы закрыться и отстреливаться, даже речи быть не могло. Куда там против этих! Перещелкали бы, как цыплят. Но это хорошо, что генерал не стал обострять. А пока съездит туда, пока воротится сюда, время и пройдет. Вот пусть Джамал Джафарович сам с ним и разбирается. И на брата кивает.

Борова, нет слов, конечно, надо было выручить. Знал ведь Ахмет как хозяин относится к этому воровскому авторитету. Был в курсе и тех дел, что поручались Борову с его отморозками. Но так хорошо рассуждать, пока над твоей головой не шибко каплет. А когда уже и не дождь, а ливень, тут приходится немедленно избавляться от любой, грозящей уже перекинуться и на тебя, опасности.

Но хозяин решил так, пускай, Ахмат спорить не будет. Зато разговор с генералом неприятному гостю передаст немедленно. А тот уже должен сам решить, что делать.

Во время обыска, происходившего в доме Борова, Филя Агеев не стал терять собственную технику. Он поднялся на второй этаж, открыл окно и, выбравшись на подоконник, отлепил запущенную им стрелку.

И вот теперь, когда Вячеслав Иванович вел отвлекающий разговор с охранниками Багирова, Филя снова зарядил свой арбалет. Надо же быть в курсе того, что происходит в доме твоего врага! И пока во дворе, у калитки, шел разговор, Агеев аккуратно положил стрелу с направленным микрофончиком точно на переплет окна на втором этаже. Эти четыре больших окна были одинаковыми, и, вероятно, за ними был большой зал, который так любят устраивать у себя бандиты и «новые русские», что в общем-то почти одно и то же. Тут тебе и приемы, тут и разборки, и никому не тесно. Значит, и народ тусуется, народ — в смысле братва.

Вернувшись к замаскированной в сосняке машине, Филя посмотрел на Кротова и Дениса, прильнувших к наушникам.

— Здесь он, — сказал, улыбнувшись, Денис, — здесь, наш поросеночек! Никуда не делся. Но жареным запахло, и он намылился бежать дальше.

— Куда, сказал? — поинтересовался Филя.

— Если бы, — хмыкнул Кротов, снимая наушники. — Ладно, пусть запись идет, вы, Денис Андреевич, оставайтесь на контроле, а мы все-таки пойдем. И наших надо предупредить, чтобы теперь смотрели в оба.

— Я сейчас передам, — сказал Денис, берясь за рацию.

— Пошли, Филипп, не будем время терять, — заторопился Кротов.

— Так о чем у тех был базар? — спросил Филя, когда они вышли из машины.

— Ну взял бы да послушал запись!

— Была охота! Вкратце, Алексей Петрович?

— Ну, едва отъехал Вячеслав Иванович, этот Ахмат примчался в дом. Борова позвал, пересказал разговор с генералом и заявляет: ты, мол, делай что хочешь, но если генерал вернется с постановлением и тебя тут найдет, сгорим все. Ну, наш забеспокоился. Говорит: туда-сюда, время, мол, требуется. Ахмат же настаивал, чтобы тот срочно позвонил Джамалу, хозяину. Телефон-то, к сожалению, не на прослушке, поэтому мы услышали только Борова. Крякал, вякал что-то, словом, выдал ему, видать, Джамал по первое число. Потом Ахмат телефон слушал и наконец сказал, что хозяин велел ему обеспечить безопасный выход. Этот, наш, спросил: какой? А тот ответил: есть такой. Удобный, говорит, немного под землей пойдешь. А там и шоссе рядом. Машина ждать будет. А с тобой, добавил, Якша пойдет. Кличка, наверное, такая. Ну, словом, под забором у них нам теперь торчать нет резона, будем контролировать шоссе, Голованов с Демидовым уже отбыли на джипе. Щербак на всякий случай у вторых ворот остался. А мы тоже двигаем к шоссе. Интересно, что за машинка там будет ожидать Борова?

— Ну так что, значит, опять в дурачков поиграем? — заулыбался Филя.

— Обязательно, — улыбнулся ему Кротов и открыл багажник «oпeля», доставая оттуда свою корзинку с расплывшимися грибами, шляпу и клюку. — Пойдем. Вид у нас с тобой самый подходящий — старый да малый.

— Ага, ну никакой внешней опасности! — довольно засмеялся Филя.

Для водителя замызганной «Оки», приткнувшейся у обочины в сотне метров от выезда с узкой асфальтовой дороги на шоссе, эти двое действительно не представляли как опасности, так и интереса. Небось алкаши из ближней деревни — не по грибы, так за пустыми бутылками. Тем более что и не пошли они к его машине — довези, мол, или дай закурить, то да се, — а снова свернули в лес. Кротов немедленно передал по рации:

— Есть объект. Но уж больно… «Ока», одним словом.

— А что, — отозвался Денис, — очень даже неплохой способ маскировки! Это чтобы сам Боров — и в… эту блоху? Чудно! Специально, что ли, для подобных целей держат?

— И тем не менее, Денис Андреевич. Продолжаем наблюдение…

Следующая связь состоялась минут пятнадцать спустя. Устроившись в засаде неподалеку от мирно приткнувшейся к обочине «Оки», Кротов с Агеевым продолжали тщательно наблюдать за дорогой. Неожиданно за своей спиной, и было это в небольшом овражке, заросшем густым орешником, который они успели осмотреть, но не заметили ничего интересного, послышался легкий треск кустарника, будто кто-то не очень осторожно пробирался сквозь заросли. Наблюдатели шустро шмыгнули в разные стороны. И сделали это, безусловно, правильно, потому что как раз на то место, где они сидели затаившись, вылезли из овражка двое. Первым шел здоровенный качок при всех обязательных атрибутах братана: бритая башка, жующая челюсть, тяжелая голда на шее. Несмотря на свои внушительные габариты, двигался он плавно, с кошачьей мягкостью. Видать, из борцов. Зато второй, немного уступавший ему в размерах, шел тяжело, а точнее, пер почти напролом, как корова, заблудившаяся в лесу. Трещали ветки, хрустели сучья под ногами. И в руке у него был чемоданчик — большой такой кейс.

«Ну почему, как корова? — задал сам себе вопрос Филя. — Именно кабан, то есть боров и есть…»

Передний, останавливаясь, оглядывался на Борова — это был, конечно, он, и никто другой, узнал выходящего из серебристого «мерседеса» Кротов, да и фотографию из последнего дела Назарова привез Грязнов из Москвы, словом, сомнений уже не было, — так вот, качок, исполнявший роль охранника при Борове, неприязненно оглядывался на своего спутника и сердито выговаривал — так что было достаточно хорошо слышно в притихшем осеннем лесу:

— Ну че ты, в натуре, как трактор? Ходить не можешь?

— Двигай давай, — сопя, продирался за ним Боров, задевая cвоим кейсом за каждую ветку. — Делай, чего велено, и не базарь…

Каким бы ни был, даже, возможно, и вполне цивильно оборудованный, не такой уж, похоже, и длинный подземный ход от дома Багирова до этого лесного овражка, он все-таки утомил беглеца. Багровое лицо его блестело от пота.

Затаившиеся Кротов с Агеевым пропустили их к шоссе, после чего, собственно, Кротов и вышел снова на связь. В конце концов, не крыльями же оборудована эта «Ока», вроде какой-нибудь очередной затеи Фантомаса, а значит, и догнать ее на джипе труда не составит.

Денис просил только удостовериться, нет ли ошибки. Точно ли это Боров, не хитрая ли подставка? И еще он сказал, что джип с Головановым и Демидовым сейчас пойдет к ним, поэтому не надо совершать какие-либо резкие движения.

— Вот же интересное дело! — выслушав ответ начальства, который пересказал ему Кротов, заметил Филя. — Как же еще можно удостовериться? Спросить у него самого, что ли?

Они были снова вместе, едва охранник с Боровом прошли в сторону шоссе, к стоявшей там «Оке».

— А между прочим, вы, Филипп, — с подчеркнутым уважением сказал Алексей Петрович, — совсем недалеки от истины. Правда, насчет резких движений, которые не следует делать, не получится, но спросить-то мы ведь действительно можем, верно?

— Самый верняк! Вот подойдем сейчас и прямо спросим: мол, вы это, Борис Матвеич, или не вы? Ответьте честно, ибо от вашего ответа зависит в первую очередь здоровье и ваше, и вашего спутника. Как думаете, скажет правду?

Кротов с улыбкой взглянул на Филю, подумал, как обычно: дурака валяет. Но нет, Филипп был вполне серьезен.

— Если принимается, — продолжил Агеев, глядя на дорогу, — я, пожалуй, возьму на себя того лба, а уж вы, Алексей Петрович, постарайтесь успеть упереть свой ствол Борову в подбрюшину, да почувствительней желательно, такие ходы сразу любую спесь сбивают. Пошли?

— Только не отсюда, а то подумают, что мы за ними следим. Дорога пустынная, я смотрю, пока ни одного транспортного средства не проследовало. Стрельнут ведь и в том же овражке палой листвой прикроют…

Они быстро и ловко разошлись метров на пятьдесят друг от друга и, выбравшись на шоссе так, что «Ока» оказалась между ними, стали махать друг другу.

— Петрович! — дурным голосом завопил Филя. — Ну где ты? Haбрал чего, что ли?

— Разорался-то че? — сипло завопил в свою очередь Кротов, потрясая палкой над головой. — Час всего и ходим, а ты народ собираешь! Вон набегут, как эти! Эй, мужики, времени-то нынче сколько?

Кротов с Филей сближались, но они не вызывали чувства опасности у стоящих на дороге. Шантрапа деревенская, чего с нее взять! Только вот чего они тут ищут — возле дач? Надо бы вообще-то шугануть. И охранник, пока Боров затискивался в тесный для него салон, хоть сиденье его предусмотрительный водитель и отодвинул максимально назад, решил маленько покомандовать:

— Эй, ханыги, а вам тут ваще че надо? Это — владения!

— Знамо дело, — мелко, по-стариковски, закивал, подходя ближе, Кротов.

— Ты че, мужик? — прямо-таки изумился Филя. — Ты, что ли, дорогу купил? Лес этот? Так он отродясь наш, деревенский!

— Я те щас нарисую твою деревню! На морде твоей немытой! — И охранник сделал угрожающее движение в сторону Агеева, чем еще больше, казалось, раззадорил ханыгу.

— Не, ты только глянь, Петрович, какие сморчки в наших краях обосновались, а?! Посрать некуда — везде торчат! Во, блин, дожили!

Боров между тем устроился наконец в «Оке» и высунулся, чтобы крикнуть охраннику: мол, кончай ты базар! Не поднимай волны! Однако охранник уже завелся — очень ему, видать, не понравилось, что какое-то мелкое дерьмо прямо-таки прет не по понятиям. Не, таких с малолетства учить надо!

— Топай сюда! — зарычал охранник, принимая стойку.

«Точно, борец, — определил Филя. — Ну что ж, тебе же, парень, хуже…»

Не успел Боров остановить разъяренного своего охранника и уловить момент не успел, когда тщедушный деревенский козел вдруг совершил какой-то совершенно немыслимый пируэт, прыгнул, сделал уже в воздухе непонятное движение, после чего глыба-охранник будто подкошенный с маху, всей тушей рухнул на асфальт. А еще через краткий миг тот вахлак сидел на спине богатыря спортсмена и, заломив тому обе руки за спину, ловко защелкнул на них наручники. И при этом врезал по загривку, чтобы не вякал лишнего, отчего качок ткнулся мордой в асфальт и застыл.

На миг, всего лишь на краткий миг в изумлении замер Боров, но, опомнившись, заревел в ярости:

— Гони на xep! — и всей массой дернулся вперед, будто пытаясь придать машине дополнительное ускорение, но вместо этого ощутимо врезался макушкой в низкий потолок.

Машина все стояла. Водила ошарашенно смотрел вперед и словно боялся дотронуться до руля. Боров вскинул взгляд и… сам замер. Перед лобовым стеклом стоял старик и в обеих вытянутых руках держал направленный на водителя пистолет. У Борова все будто опустилось куда-то под желудок и стало томительно тоскливо на душе. Он вспомнил, что уже видел этого гребаного грибника…

Тем временем Филя поднялся и, подойдя к «Оке», рывком распахнул дверцу со стороны Борова.

Не сводя теперь с пассажира пистолета, Кротов спросил:

— Это вы — Борис Матвеевич, не так ли?

— Ну, — тяжко выдохнул Боров, понимая окончательно, что влип.

— Нy, раз «ну», — развел руками Кротов, — выходите, приехали. Теперь вместе прокатимся. Сейчас за вами подъедут. А вы кто такой будете? — обратился он к водителю «Оки». — Документы есть?

Водитель засуетился, вылез из машины и стал торопливо вытаскивать из тряпичной сумочки все свои водительские документы.

Кротов посмотрел их, наконец спросил:

— Здесь что делаете?

— Да вот, — заторопился водитель, — Ахмат подъехать велел. Я вон там живу, — он показал вытянутой рукой в сторону деревни за бугром. — А когда просят, подъезжаю, помочь там…

— Ладно, будет нужда, разберемся, — кивнул Кротов, возвращая документы владельцу и полагая, что если телефонная просьба Ахмата прозвучала, то Денис Андреевич наверняка ее зафиксировал. — Можете валить отсюда.

Что водитель и сделал, едва Боров выбрался со своим кейсом из его «Оки».

— На черный день? — Кротов кивнул на кейс.

Но Боров лишь засопел и ничего не ответил.

— Вообще-то и этот нам не особо нужен, — как бы в раздумье проговорил Кротов, указывая на лежащего охранника.

— А чего бы не прихватить? — возразил Филя. — Для общего счета.

— Ну разве что… — согласился Кротов и кивнул Филе за спину. — A вон и наши катят. Вот так, Борис Матвеевич, сколько веревочке, говорят, не виться, как ты ни хитри, а кончик-то — вот он! Как там у вашего брата полагают: раньше сядешь — раньше выйдешь? А вы — пренебрегли. Думайте теперь, как снисхождение заработать… — кинул Алексей Петрович Борову малую надежду на дорожку. Нельзя ж без этого…

Андрей Игнатьевич Сиповатый был в полнейшей растерянности. Он никак не мог врубиться, что же происходит вокруг него. Нyтром чуял, что все нехорошо, может, даже еще хуже, но доказательств никаких не имел.

Ревизия из центра, из налоговой — это хоть и не очень своевременно, но в конечном счете хрен с ней. Не раз обходилось, сойдет и теперь. Хуже то, что, как ему представлялось, могло сложиться вокруг этой самой проверки. Будто въедливый ревизор с Маросейки, 12 не финансы проверяет, а нечто другое. Вот и помощник у него неприятный, шарить по округе начал, мотаться куда-то.

Сипа и не таких видал и знал, что против шибко любопытных всегда есть два варианта решения вопроса — можно лаской, а можно порядочной встряской. Не желаешь по-хорошему, случайно пострадаешь от хулиганов. И не таким крепышам приходилось иной раз рыло набок сворачивать…

Все-то оно так, да вот незадача: исчез он, этот помощник налоговика. Умотал ветеранов искать, ясно же, недовольных действиями Сиповатого. Андрей Игнатьевич, не будь дурак, послал по его следам ребяток своих, чтобы те уже на месте сами решили, что правильнее будет: спровоцировать драчку и начистить морду этому пронырливому мужику или, если особой нужды не возникнет, потрясти тех, с кем тот будет общаться, на предмет выяснения причин его заинтересованности.

Так вот теперь и парни пропали. Как в воде растворились, ни их, ни машины.

И этот налоговик — сволочь упрямая! — даже от совместного обеда отказался, да таким тоном, что уговаривать враз охота отпала. Нет, с такими кашу не сваришь. Нужен какой-то хитрый ход, а вот какой, не мог придумать Сипа. И потому еще больше злился.

Но к нарастающей злости невольно примешивался и непонятный пока не то чтобы страх, а какое-то неприятное ощущение того, что в отлаженном механизме случилась непонятная поломка и теперь она грозит по меньшей мере аварией.

Наблюдая за выражением лица проверяющего, даже и не чухнувшегося до сих пор, куда подевался его помощник, Сипа видел, что тот все больше и больше хмурился. И без того неприветливое лицо его, по мере ознакомления с финансовыми документами, становилось просто неприятным. Если не сказать — отвратительным.

Сипа уж подумывал: не плюнуть ли на все эти «условные» ревизии, не кинуться ли в ножки к Герою Советского Союза Диме да не покаяться ли, пока гром не грянул? Свои ж люди! Кому охота честь фонда лишний раз марать?

Сделать-то можно, причину бы стоящую найти! Кабы помощника этого гадского уличить! Да только пропал он…

И пока Сипа напряженно размышлял над поиском выхода из близкого тупика, его заставил встрепенуться резкий телефонный звонок.

— Отделение фонда, Сиповатый… — привычно произнес он.

— Андрей Игнатьевич? — осведомился властный голос.

— Так точно.

— Очень удачно, что удалось вас застать, — голос, казалось, немного подобрел. — С Петровки вас беспокоят, из МУРа. Тут, понимаете ли, помощь ваша нужна.

— Я слушаю, — сказал Сипа, а сердце заныло. Уголовка зря беспокоить не станет. Хитрят все, суки…

— Дело такого рода, — продолжал человек с Петровки, — совершено, понимаете, бандитское нападение на одного из ветеранов-»афганцев» в вашем районе, и нападавшие задержаны. Их — трое. На допросе они показали, что якобы выполняли ваше личное задание. Бред, конечно, мы ж понимаем, с кем имеем дело. Но ситуация складывается так, что просто необходимо ваше присутствие и ваши показания на этот счет. Не могли бы вы прямо сейчас вот подъехать к нам? Пропуск мы немедленно выпишем. Дело на полчаса.

— Я бы не возражал, знаете ли… — начал тянуть время Сипа, лихорадочно соображая, как бы отложить очную ставку. Он, конечно, догадался, кто эти трое. Мудаки! Болваны! Разумеется, при нем они рты свои на замок позахлопывают! Знают же, чем им грозит их признание!

— Да мы понимаем, — уже сочувственно произнес собеседник. — И заслуги ваши нам известны, и ранения, но… Уж больно случай дикий, поймите и вы нас. А если у вас с транспортом туговато, вы не стесняйтесь, мы свой подошлем!

— Ладно уж, — неожиданно для себя согласился Сипа, — куда там надо будет подойти?

— В бюро пропусков, это справа от здания.

Сипа зашел в кабинет, где сидел ревизор, и сказал, что вынужден срочно отбыть в Москву, вызывают. На что тот хмуро ответил, что сегодня все проверить не успеет, но документы запрет в предоставленный ему временно сейф, а завтра вернется и постарается подбить итоги. И снова углубился в эти проклятые бумаги.

А Андрей Игнатьевич Сиповатый сел в свой «мерседес» и отправился в Москву, словно бык на заклание, совершенно не понимая собственного тупого и непонятного послушания.

В бюро пропусков у него взяли паспорт, и пока выписывали разовый пропуск, к нему подошел молодой милицейский майор, представился помощником начальника Московского уголовного розыска и сказал, что ему приказано проводить посетителя в кабинет шефа.

Сипа сразу маленько воспрял духом. Ну в самом деле, не в генеральских же кабинетах проводят очные ставки с преступниками! Для этого есть специальные помещения. А раз сам генерал приглашает, то вполне возможно, что и разговор будет спокойный, без напряга. Кто он — Сиповатый, а кто эти — засранцы! Понимать надо…

Майор, заботливо придерживая посетителя под локоток, — знал о ранениях! — поднял его на лифте на этаж и проводил в приемную генерала Грязнова. Секретарша приподнялась, приветливо кивнула вошедшим и сказала:

— Проходите, пожалуйста, вас ждут.

Майор предупредительно открыл дверь, пропустил Сиповатого и закрыл за ним дверь, сам не вошел.

В большом кабинете было темновато — на улице уже спускались сумерки, а тут света еще не зажгли. Тем не менее Сиповатый yвидел двоих, сидящих у длинного стола для заседаний. Один из них, в штатском, поднялся и отодвинул стул напротив себя, предложил его вошедшему. Вернулся и сел на свое место.

Сипа стоял, не зная еще, как себя вести. Хотел было протянуть руку, но отчего-то не решился. И генерал с этим штатским тоже почему-то не спешили с рукопожатиями.

— Садитесь, садитесь, — сказал генерал, и Сипа узнал его властный голос. Выходит, сам звонил! Так чего ж сейчас дурочку валяет? И Сипа прошел к предложенному стулу и сел. Скрипнули протезы. Бывший капитан умел это обделать в нужный момент — как вполне уместное напоминание…

— Ну, Андрей Игнатьевич, — заговорил генерал, — вы уже догадались, кто я, представляться не буду. А вот Александра Борисовича Турецкого я вам представлю. Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры. У нас общий интерес, и поэтому я просил вас пожертвовать некоторым количеством времени ради установления истины. Что касается тех подонков, то мы к ним еще вернемся, а пока у нас к вам несколько иной вопрос. Вот у Александра Борисовича в руках протокол допроса одного потерпевшего. Я вам прочитаю показания, после чего мы прокомментируем отдельные его положения. Не будете возражать?..

Сипа пожал плечами, еще и не догадываясь, о чем может идти речь.

— Вот и отлично, — констатировал генерал. — Александр Борисович, дайте, пожалуйста, протокол.

Генерал взял в руки довольно пухлую пачку скрепленных листов и стал бегло читать. И уже с первой фразы, с указания на то, кто и кого допрашивает, Сипа вдруг почувствовал, что земля под ним качнулась.

«Обманули, суки! Как последнего фраера кинули! Это же показания Рога!..»

Грязнов с Турецким внимательно наблюдали за резкими изменениями, происходящими на лице Сиповатого, и понимали, что удар ему нанесен чрезвычайно чувствительный, а главное — неожиданный. Он не успел подготовиться. Ему и в голову не могло прийти, что Рог решится выдать его, своего бывшего комбата…

Читали долго. Лицо Сипы то бледнело, то наливалось кровью, и казалось, что его вот-вот удар хватит. Но он молчал и словесно не реагировал. Все-таки силен мужик!

Но любая тягомотина, особенно если она все больше выглядит искусственной оттяжкой времени, приходит к концу. И, заметив, что Сипа молчит лишь по той причине, что еще не сформулировал для себя оправданий, Турецкий взял инициативу на себя.

— Вам есть, Андрей Игнатьевич, прямой смысл начать говорить правду. Поясню. Как бы ни отзывались о вас ваши коллеги и бывшие товарищи, вашу храбрость отнять нельзя. Как и государственные награды, и общественное признание. Все это так. Но жизнь — штука сложная и, не хочу быть банальным, непредсказуемая. Человек поначалу, бывает, и сам не шибко понимает, во что влипает, а потом, как у той мухи, глядишь, все четыре лапки…

— У мухи — шесть, — серьезно поправил Грязнов.

— Ну да, все шесть лапок, что лезли в варенье, оказались в клею на мухоловке. Раньше бы думать, да куда уж теперь… Но тем не менее к таким людям, как вы, Андрей Игнатьевич, у нашей общественности еще держится устойчивое положительное отношение. Пострадавшие герои и так далее. Афганский синдром, чеченский… Свихнутая войной психика. Неуравновешенность характера. Есть много смягчающих обстоятельств, которые я просто не буду из-за лишней траты времени вам перечислять. То есть я хочу сказать, что на долю снисхождения вы уже и теперь можете рассчитывать. Но вот какова будет эта доля, зависит от вас, и ни от кого другого.

— Да, кстати, — вклинился Грязнов, — вам будет небезынтересно узнать, Андрей Игнатьевич, что сегодня, буквально несколько часов назад, оперативной группой областного Регионального управления по борьбе с оргпреступностью арестован наверняка известый вам ореховский уголовный лидер Назаров. А взяли его практически сразу после того, как наши люди забрали тех тpoиx oтмopoзкoв, которые задумали пытать безногого ветерана-»афганца». Ну, вы в курсе, я вам говорил уже по телефону. Так что улов, как видите, вполне приличный. Назаров, Боров этот, уже сообразил, что отказ от показаний — для него не самая лучшая форма защиты и, как у нас говорят, открыл рот. А из его чистосердечных признаний следует, что это именно вы, Андрей Игнатьевич, дали задание некоему Никифорову исправить ваш промах с Рожковым. Но он не только не выполнил задания, но и вас крепко подвел, заставив Рожкова в конечном счете заговорить. Вот какая неприятность, гражданин Сиповатый.

Сипа вздрогнул: в таком сочетании свою фамилию он еще не слышал. И что это означает, тайной для него тем не менее не являлось. Нет, тут никаких скоропалительных шагов предпринимать нельзя, а тем более признаваться. Может быть, он и делал сейчас ошибку, но, начиная немедленно оправдываться, валить все да хоть и на того же Борова или, что, возможно, еще хуже, на Джамала Багирова, он ставил бы себя в очень опасное положение. И потому, все еще не веря, что сокрушительный удар уже нанесен, он, поразмышляв, ответил, что при столь серьезных обвинениях со стороны людей, с которыми он в общем-то даже мало знаком, ему необходимо подумать и посоветоваться с адвокатом.

— Прекрасно, — тут же легко согласился Грязнов. — Теперь у вас появится время для этого. И главное, отвлекать ничто не будет. Александр Борисович? — обернулся он к следователю.

— Да-да, вот, Андрей Игнатьевич, — Турецкий достал из папки лист бумаги, — постановление на ваше задержание. А это, — он вынул следующий такой же листок, — на обыск в вашем жилище и офисе. С вашими финансовыми документами наш коллега из финансовой полиции уже частично ознакомился и сообщил, что и у него — так сказать, по его части — тоже масса серьезных вопросов к вам как к руководителю организации. Председатель же Центрального фонда поставлен нами в известность о предпринятых нами акциях. Так что и на этот счет можете не беспокоиться, к вам в отделение назначат временного руководителя. Ну а для вас лично, уж не обессудьте, приготовлено место в Матросской Тишине, куда вы прямо сейчас и поедете. Если у вас нет серьезных аргументов против. Нет? Ну что ж, Вячеслав Иванович, я думаю, можно позвать конвой.

Грязнов поднялся, опираясь обеими руками о столешницу, подошел к своим телефонам, нажал клавишу интеркома:

— Ну что там? Прибыли?

— Так точно, товарищ генерал, — ответил бодрый голос майора.

— Ну и пусть заходят, забирают, — и отключившись, посмотрев на понурого, еще не верящего в столь крутой поворот судьбы бывшего бесстрашного комбата, добавил: — Очень советую вам, гражданин Сиповатый, думать быстрее. Смотрите, чтобы вас не опередили.

Открылась без стука дверь, и в кабинет вошли двое — старший лейтенант и сержант в форме внутренних войск.

— Разрешите, товарищ генерал? — вскинул ладонь к фуражке офицер.

— Да, и поаккуратней, он — инвалид.

А когда в кабинете остались Грязнов с Турецким, Вячеслав заметил со скептической ухмылкой:

— Не-ет, все же как ни крути ни верти, а на всякую хитрую задницу обязательно найдется…

— Ну да, штопор, — хмыкнул и Турецкий. — Смотри-ка, какие вы молодцы! В один день двух таких зверей добыли!

— Может, и звери, но не самые, думается, главные. А вот настоящая охота, похоже, только начинается, — вздохнул Грязнов. — Что же касается всяких хитросплетений… я уже достаточно ясно выразился? Кажется…

— Более чем! — засмеялся Турецкий.

Глава тринадцатая ПОИСК ПОДХОДОВ

Климчук шел к Караваеву. Настроение у него было хуже некуда. Оно и понятно: иметь на руках неопровержимые свидетельства предательства коллеги — удовольствие весьма сомнительное. Даже если ты сам относишься к нему, мягко говоря, без должного уважения. И ведь не рядовой какой-нибудь сотрудник, а заместитель начальника Управления по оперативной работе. Человек, в руках которого всегда была самая секретная информация. И надо же, чтобы навстречу попался именно он, Селезнев!

— Ну что? — без тени смущения громко спросил тот.

«А чего тебе смущаться? — подумал Климчук. — Не в курсе, значит… Плохо же тебя, Селезень, эх ты, информируют твои дружки, легко сдали…»

Климчук знал уже, что на первом же допросе Боров назвал Селезнева. Да и куда ему таиться, когда в записи все и так было предельно понятно. А этот, получается, все еще не в курсе.

— Чего, спрашиваешь? — Так и потянуло Бориса Ильича с маху врезать этому полковнику по физиономии, но сдержался. Пусть уж это сделает сам генерал. Может, и не в прямом смысле… — Ты попозже загляни к шефу, по-моему, у него что-то обнаружилось любопытное.

— Да-а? — с юмором протянул Селезнев. — А почему же ты уже знаешь, а я — нет?

— Значит, всему свое время. Извини, меня вызвали.

И Климчук отправился дальше, а Селезнев задумчиво поглядел ему вслед. Что за новость?

Вчера, в самом уже конце дня, он попробовал прозвониться из автомата по известным ему телефонам, но одни просто не отвечали, а по другим никто ничего толком не знал: ушел Боров или его все-таки взяли? Успокаивало, пожалуй, только одно. Он знал Борова и понимал, что колоться уголовнику не просто западло, но еще и чрезвычайно опасно. Ведь руки длинные, нигде потом не спрячешься, достанут. Так что, хотя и томила неизвестность, эта сторона вопроса не сильно беспокоила Селезнева.

Хотел поговорить с Джамалом, но того аж до полуночи все еще не было дома, а свой мобильник он, вопреки обычаю, зачем-то отключил. Беседовать с челядью Багирова никакого резона у Селезнева не было. Назаровские же «бригадиры», как уже замечено, ничего о пахане не знали. Просто исчез он, а вместе с ним еще восемь братков. Видимо, ушли. Залегли где-то, надо ждать, когда сами пришлют маляву.

Вот в таком, слегка подвешенном состоянии и пребывал второй уже день полковник Селезнев. Неприятное ощущение, но никуда не денешься, в жизни постоянно приходится рисковать…

Он вернулся в свой кабинет и достал из сейфа пухлое «Дело оперативной разработки», касавшееся ореховской ОПГ, документирование которой ни шатко ни валко проводил уже второй год. Накапливал необходимый материал, изучал биографии входивших в организованную группировку преступников, брал на свой учет новичков, в отдельном конверте хранил донесения собственных aгентов, внедренных в группировку. Но все это была формальная сторона, фактически же Селезнев, владея необходимой информацией из Главного управления, мог в нужный момент как бы смикшировать наносимый удар по преступности, заранее предупреждая о готовящихся операциях. И действовал он, со своей точки зрения, грамотно: всякая мелочовка бандитская, явные уж отморозки и новички были его постоянной добычей. И когда результаты плюсовались, картина борьбы с оргпреступностью на данном, конкретном направлении могла кое-кого даже впечатлить. Нет, не спали рубоповцы, но, правда, и крупная рыба в сети не попадалась. А вот уже за это и получал Селезнев внушительную благодарность от того же Борова, от Джамала Багирова, точно знавшего, когда намечается очередной милицейский шмон на подконтрольных ему столичных рынках. И еще была плата за то, чтобы грамотно отсеивать поступающие донесения и решать проблемы так, чтобы ментовские носы не лезли туда, куда им не положено.

Непростая это была работа, очень кропотливая и опасная, что скрывать…

Его нелегкие размышления прервал звонок внутренней связи.

— Селезнев слушает.

— Угу, — буркнул генеральский бас. — Зайдите.

«На „вы“?» — мелькнуло сразу и стало еще тревожнее.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — Ну что ж, официально так официально.

Селезнев быстро сложил материалы в папку, сунул в сейф, посмотрел еще раз — на столе не должно находиться ничего лишнего — и запер сейф, а ключи сунул в брючный карман…

Генерал был один. Значит, с глазу на глаз? Но как раз это обстоятельство почему-то немного успокоило. Даже если что-то откуда-то и просочилось, а проверка любых слухов — дело муторное и хлопотное, вполне возможно, что генерал мог принять решение пока не афишировать ни собственных подозрений, ни вероятных неприятностей в своем в управлении.

— Разрешите? — Селезнев вытянулся на пороге.

— Садитесь, — пальцем показал генерал на стул по другую сторону письменного стола. Перед Караваевым лежала раскрытая папка, в которой было несколько листов. Взяв верхний, он пpoтянyл через стол Селезневу: — Ознакомьтесь!

Полковник принял страничку, положил перед собой на приставной столик, уселся поудобней и принялся читать.

Но как он ни был напряжен, смысл первых же фраз не сразу дошел до него.

«— Кого надо?

— Давай быстро Матвеича! Ну, чего ждешь? Бегом давай!

— Боров, тут тебя… хер его знает кто, на, я закрыл трубу, не видишь, что ли?

— Кто?

— Ты, Матвеич? Узнал?

— Ну!

— Отваливай и ложись на дно. Облава.

— А что, в первый раз, что ли? А ты на что?

— Я сказал: немедленно! Там Кондрат, а это гиблое дело! Бегом! Бросай, потом разберешься! Уже едут к тебе. Все.

— Во бля-а-а…»

…— А что это за распечатка, товарищ генерал? — невинно спросил Селезнев.

— Там же сказано, — сухо ответил Караваев. — Вы невнимательно прочитали? Запись телефонного разговора.

— Прослушка, что ли? И санкции имеются?

— Правильная постановка вопроса. Законная. Да, имеются. А также на обыск и задержание. Там время указано, обратите внимание. А вот это, — Караваев достал из ящика стола видеокассету, — видеозапись абонента, звонившего так называемому Борову. Желаете посмотреть? Время совпадает.

— А накладки не могло быть, товарищ генерал? — с едва заметной долей участливости спросил полковник. — Бывают ведь самые неожиданные, прямо-таки дикие совпадения. Уж вам-то известно!

— Бывают, — согласился генерал. — И чтобы избежать ошибки и не обвинить напрасно заслуженного человека, мы провели необходимую экспертизу. Сделали сравнительный анализ данной аудиозаписи и записи недавнего выступления подозреваемого во время телевизионной передачи о славных делах столичного РУБОПа. Эксперты установили идентичность голосов, записанных на двух пленках. Хотя, надо сказать, говоривший здесь, — генерал с брезгливостью ткнул карандашом в лист, лежащий перед Селезневым, — пытался изменить свой голос. В живой записи это особенно заметно. И тем не менее у науки свои методы анализа. К сожалению, теперь уже сомневаться не приходится.

— И кто же это, если не секрет?

— He догадываетесь?

— Откуда, товарищ генерал. — Селезнев изобразил искреннее недоумение и пожал плечами.

— М-да-а… — констатировал генерал, — Значит, не желаете посвятить в историю своего падения?

— О чем вы, товарищ генерал?! Какая история?

Ничего, кроме злого упрямства, не прочитал в глазах подчиненного Караваев.

— Понятно, — покивал он, — ну что ж, я вынужден подписать приказ о передаче данных материалов, а также протоколов показаний арестованных преступников в Службу собственной безопасности для проведения самого тщательного служебного расследования. На это время вы, Селезнев, отстраняетесь от должности и пребываете под домашним арестом. Это все, что в моих силах, чтобы избавить наше управление и ведомство от немедленного и громкого скандала. Но если вы посмеете нарушить мой приказ, я вас упеку, Селезнев, в «Лефортово». И поверьте, получу большое удовольствие. Удостоверение и оружие — на стол, — Караваев ткнул пальцем перед собой.

Побледневший Селезнев медленно поднялся, вынул из кармана мундира красное удостоверение и положил на стол.

— Оружие в сейфе, товарищ генерал.

— Ключи от сейфа! — снова ткнул тот пальцем. Звякнула связка ключей, небрежно брошенная на стол.

— Свободны!

— Слушаюсь, тов… — Селезнев осекся под пронзительным взглядом генерала. Повернулся и пошел к двери.

— И запомните, Селезнев, — остановил его у самой двери голос Караваева, — больше я вам — не товарищ!

Селезнев, не оборачиваясь, кивнул и вышел. Но только в коридоре позволил себе дать выход ярости. Тем более что рядом никого не было. Выматерился от души и отправился к себе, чтобы одеться и покинуть — теперь уже навсегда, это было ясно! — проклятую контору. Но, подходя к дверям кабинета, вспомнил, что только что сам же, по сути, швырнул начальству всю связку ключей. Не возвращаться же за ней! А, будьте вы все прокляты!

И он пошел вниз к своей машине — не зима, не замерзнет!

Неприятности посыпались на лысую голову Джамала Джафаровича, как снег посреди жаркого лета.

После панического телефонного звонка Борова, который не нашел ничего лучше, как припереться в его дом, когда по всей округе менты устроили на него облаву, Джамал решил, что надо немедленно увидеться с Теймуром. Это его связями в ментовке всегда пользовался младший Багиров. Ну в самом деле, не к Марату же бежать — мол, защити! Надави своим именем!

В конце концов, кто такой этот Боров? Обыкновенный уголовник. Ну, может, не совсем обыкновенный, а тот, кто способен крепко держать братву в своих жестких руках, несмотря на толщину живота, совсем не характерную для тех, кто большую часть жизни проводит по крыткам да на зонах. А Боров держал, да еще как! У него даже отморозки становились послушными.

И еще одна причина была у Джамала и самому держаться за Борова. Собственно, тут главная заслуга, если так можно выразиться, принадлежала опять-таки Теймуру. Когда возникли очередные трения между ореховскими и азербайджанской этнической группировкой, где одно время роль пехоты выполняли чеченцы, и грозили перерасти в кровавые разборки, стараясь избежать ненужного кровопролития и одновременно установить хоть какой-нибудь мыслимый паритет, Теймур с Селезневым предложили враждующим сторонам альтернативу: либо устраивается громкая ментовская провокация, а затем производится коренная зачистка в обеих группировках, либо заключается своего рода мировая. Каждый оставляет за собой свое, а в спорных случаях вводится совместная пятьдесят на пятьдесят — «крыша». Такая политика была успешно применена на одном из московских рынков, и никто не оказался ни в обиде, ни внакладе. Совместные акции позволяли пользоваться услугами друг друга, окончательно запутывая ментовку, привыкшую к определенным законам в уголовной среде. И пока все сходило. А вот обвал начался с того момента, когда Марат настоял на том, чтобы основательно припугнуть покойного уже ныне Каманина — собственного несговорчивого и постоянно наглеющего шефа.

Сипа, как выяснилось, пожалел Рога, тот, в свою очередь, уцелев, вывел на бывшего своего комбата ментов, последовала неудача с отморозками от Борова, пошла большая волна, закрутились шестеренки на самом высоком уровне, подключились силы, для которых разметать непонятную пока разборку стало делом чести. И ведь добьются своего, вот что погано!

А тут еще сами понаделали глупостей! Боров приперся! Хорошо хоть не в доме его взяли.

Сипа сгорел синим пламенем, уехал свидетелем, а загремел в «Матроску»… И уж вовсе непонятно, как мог так жидко обгадиться полковник Селезнев! Умный же, осторожный! Теймур всякий раз, производя с ним расчеты, убеждал не выходить ни на кого, кроме него. А уж у самого Теймура всегда найдутся возможности передать важное известие по прямому назначению. И пойдет оно через такое количество связей, что тут и черт ногу себе сломит…

Когда сегодня Теймур заехал к Джамалу и сообщил, что буквально час назад отстранен Селезнев и отправлен под домашний арест, Джамал легко догадался, что причина этого кроется в том злополучном звонке полковника к Борову, о котором ему, в свою очередь, сообщил испуганный и растерянный Боров, удирающий от погони. Ахмат достаточно красочно описал его состояние, хотя не мастер говорить красиво. Грубые они, эти чеченцы!..

Таким образом, можно сказать, что по планам братьев Багировых был совершенно неожиданно, а главное, очень сильно нанесен почти сокрушительный удар.

Можно было уже не сомневаться, что без Борова среди ореховских начнется драчка, а разборки перерастут в самое настоящее «мочилово». Им и есть ради чего стараться. Соблюдение правил, установленных между «славянами» и «кавказцами», никогда не устраивало отморозков. Они немедленно потянут на себя одеяло, а ведь оно очень дорогое! Рынки — это жe практически легальная возможность продажи наркотиков, несмотря на все старания ментов прикрыть высокодоходные лавочки.

Но самое скверное в том, что проколы и провалы начались именно в тот момент, когда надо быть абсолютно сосредоточенным и чтобы ни одного лишнего движения, — караваны пошли! А платные автостоянки, обслуживаемые людьми Сипы, это прежде всего удобные хранилища товара. Какой дурак станет в собственном гараже искать наркоту?!

А отморозки Борова — идеальная охрана, на которой давно уже «замылился» глаз ментовки. Уж слишком типичные, тупые качки, таких при необходимости и сдать не жалко. Одноразовая польза.

И еще они удобны потому, что охранники, к примеру, «кавказской национальности» немедленно привлекают к себе пристальное внимание всяческих ОНОНов, УБНОНов, уголовки и прочих заинтересованных «контор», глядящих на них, как на лакомую добычу. И не зря ведь: лучших продавцов товара не найти, а качки для этого слишком заметны.

И все коту под хвост! Было отчего рычать Джамалу и было отчего размахивать пухлыми кулачками!..

Это же сейчас, когда ничего уже остановить нельзя, и караваны вспять не повернешь, и перед партнерами взяты жесткие обязательства, именно теперь, когда все на мази, надо искать, и немедленно, новые подходы, срочно налаживать новые связи, поскольку получается, что ни во что нельзя верить. Нy, Боров еще куда ни шло, за ним авторитет «законника», если и сдаст кого, то по мелочи, так как ворам в законе иметь дело с ментовкой западло. Могут на зоне и корону отобрать, и «опустить» по своим воровским законам. Но если он выстоит, то в принципе немного и потеряет, просто та же, вполне благополучная житуха потечет в другом месте. Да и по старым делам много ему не наберут, а там адвокаты постараются.

А вот Сипа — другое дело. Этому есть что терять. Хотя, с другой стороны, вроде бы к инвалидам Афгана и Чечни, получившим боевые ордена, закон снисходителен. Может и условным отделаться. Если не докажут личного участия. А вот организацию убийств — тут доказывать и доказывать, как говорится, бабка надвое сказала. Но Сипа, если его основательно прижмут следаки, может все-таки пойти на сотрудничество со следствием. Это плохо, он много знает. И идеальный вариант — это избавиться от него. Тут придется Теймуру снова возобновить некоторые свои связи. Конечно, Боров исполнил бы это лучше других, но он сам в крытке. Хотя на совсем крайний случай, может ведь и оттуда кинуть соответствующую маляву…

Однако совсем скверно с проколом Селезнева. Тут ведь не только Сипа, Боров и сам Джамал завязаны, и Селезнев знает, на чем, он же свой процент честно имеет. Самое неприятное, что под ударом находится и Теймур. А он и является главной фигурой, обеспечивающей безопасность транспортов. Случится что, и можно ставить жирный крест на всем — на настоящем и будущем, не исключено, что и на самой жизни. Партнеры — люди чрезвычайно серьезные и подобных вещей не прощают. И даже такой проблемы, как скрыться, залечь на дно, для них не существует. Везде достанут.

Вот какие условия неожиданной задачи продиктовала жизнь…

И каково же будет решение? Тем более что принимать его надо, не откладывая, что называется, на завтра. А выход тут, к сожалению, один. Надо убрать Селезнева — он сейчас самая неприятная фигура. И сделать это будет не особенно трудно, поскольку тот сидит дома, а не в «Лефортове», где достать его было бы гораздо сложнее.

Джамал знал, что в данной ситуации старшие братья одобрили бы его решение. Да и выхода иного просто на сегодняшний день не существует. Так продолжал убеждать себя Джамал, хотя никто ему не возражал.

Ну что я, надо, значит, надо! И Джамал кликнул Ахмата. Уж этот верный человек все исполнит правильно, а также не станет задавать ненужных вопросов. Редко использует его Джамал — разве что для выполнения наиболее деликатных заданий. Ну как, к примеру, устранение Каманина. Ахмат — одиночка, все делает caм. Сам находит удобное для себя место, сам делает меткий выстрел, после которого никакой контрольный уже не нужен, сам уходит. И еще обладает просто совсем замечательным талантом: высокий и бородатый, он умеет становиться незаметным. Это наверняка pодные горы приучили, метким снайпером был Ахмат, пока не ранили, не накрыли артогнем по площадям. Осколок вынули в Турции, на излечении находился в Греции, а позже — в Грузии, у самой границы своей родины. Но домой больше не вернулся, никого не осталось. А жить хотел хорошо. Где еще и затеряться, как не в большом городе? Так и оказался в Москве. У Джамала оказался. Потому что Багиров-младший знал толк в людях, угадывал их и охотно приближал к себе, привязывая их отношением и, разумеется, деньгами.

Ахмат вошел, чуть склонил голову в приветствии.

— Садись, дорогой, — сказал мрачно Джамал. — Совета хочу у тебя спросить… Если не откажешь…

Ахмат глазами показал, что внимательно слушает, а об отказе не может быть и речи.

Джамал знал, что, в сущности, Ахмату понадобится только адрес, ну еще, естественно, фотография клиента. Остальное — это уже его сугубо личное дело. Но исключительно ради собственного успокоения, ради того, чтобы как можно меньше мучили угрызения совести, хотя Джамал и не очень мог вспомнить, когда у него случались подобные приступы, но Аллах… как говорится, одним словом, он почему-то хотел убедить Ахмата, а может быть прежде всего самого себя, что речь у них пойдет не об убийстве, а о суровой, к сожалению, необходимости. И тут есть свои нюансы…

Да, тщательный поиск подходов — задача нелегкая, и приходится принимать, как нынче любят выражаться политики, непопулярные решения.

Отстранение полковника Селезнева было и для Теймура весьма чувствительным ударом под дых. Он, конечно, сказал Джамалу — не терять же авторитет старшего брата! — что известие неприятное, но не смертельное, а сам-то знал, что лукавит, утешает себя, хотя собственной уверенности уже никакой не было.

Не стал он говорить и о том, что во всех этих провалах по-своему крупно виноват именно Джамал, поскольку это привело бы к вспышке и крупной ссоре. А именно этого и стремился избежать Теймур, зная, что в критических ситуациях спасает, как правило, твердая уверенность в своих действиях, а вовсе не безалаберный поиск отходных путей методом так называемого тыка. Они должны быть едины в общем мнении и принимаемых решениях. Это уже потом можно будет произвести семейную разборку, когда все, как любят говорить в России, устаканится.

Так-то оно так, но со всеми этими покушениями, налетами, побегами и прочим Джамал сделал-таки большую пенку. Одна акция прошла более-менее грамотно: это устранение Каманина. Естественно, все получается, когда работает профи! А у Джамала, к сожалению, преобладают в загашнике сплошные дилетанты. Точнее, не у него самого, а у этих болванов — Борова и Сипы.

И Селезнев прокололся как последний сопляк! Была же договоренность: все самое срочное — только через Теймура. Нет немедленной возможности, найди, из собственной шкуры выползи, но отыщи. А он наверняка поторопился. Или расслабился. И вот к чему привело. Джамал, конечно, прав: теперь все будет зависеть от встречного хода. Идеальным вариантом было бы самоубийство продажного, но в последнюю жизненную минуту вспомнившего об офицерской чести сукиного сына. И если этот вопрос удастся решить грамотно, проблема отпадет сама по себе…

Но больше всего волновал Теймура телефонный звонок из Душанбе. Разговор шел с аппаратов, оборудованных скрэмблерами, подслушать вряд ли кто смог бы, система кодирования была настолько сложной, что можно было не опасаться за то, что информация выплывет на поверхность.

Суть же сообщения состояла в том, что с афганской стороны, из Файзабада, где находится крупнейший завод по производству героина, отправлен большой груз, маркированный печатями, изображающими тигра и верблюда — соответствующие высшие знаки качества. Товар тщательно расфасован, подготовлен для дальнейшего путешествия. Полиэтиленовые свертки, заполненные героином, имеют различный вес — от килограмма до восьми граммов. Последние — в специальных целлофановых капсулах — предназначены для «глотателей». Эти «туристы» главным образом из стран Центральной Азии и Африки, повезут товар дальше, уже из России на Запад. Завозить же товар таким образом в Россию становится весьма накладным. Таможня приноровилась вычислять «глотателей», и много товара попросту оседает в горшках, в которые испражняются пассажиры главным образом «героинового» 632-го авиарейса из Таджикистана, вынужденные выпить слабительное. Эти «операции» по извлечению наркотиков из желудков наркокурьеров стали настолько обычными, что и сами перевозки подобным образом начали утрачивать смысл.

Однако вывоз из России в Европу таким вот путем еще вполне оправдывает себя.

Военно-транспортная авиация уже задействована через отдельных ее представителей, которые повезут товар тщательно упакованным в ящиках с аппаратурой, как правило — секретной, типа шифровальной техники, доступ к которой посторонним категорически воспрещен.

А по железной дороге товар отправляется в специально оборудованных вагонах, размещенный между стеновыми панелями. И поедут в этих вагонах отпускники и дембеля из пограничных войск и расквартированной в Таджикистане 20-й мотострелковой дивизии. Других пассажиров в вагонах не будет, поэтому особого досмотра опасаться нечего.

Ну и наконец, автопоездами товар пойдет, упакованный в кипы хлопка, среди грузов сухофруктов и орехов. Вот, кстати, грецкие орехи оказались отменными контейнерами для перевозки героина: килограмм зелья вмещается примерно в три сотни скорлупок. И отыскать нужные мешки среди сотен с подлинными орехами — задачка для очень терпеливых, каковых в последнее время на границах центральноазиатских государств становится все меньше.

Теймуру уже были известны варианты транспортировки, более того, он сам и предложил некоторые из них, уже оправдавшие себя на практике. А сообщивший о выходе караванов полковник МВД Таджикистана, совсем молодой порученец заместителя министра внутренних дел Рахмон Сафаров, тот самый, что познакомил Теймура с красавицей Зоей, сообщил под конец разговора, что по ходу дела возникли, но, к счастью, ненадолго, некоторые осложнения.

Теймур был уже в курсе того, что при президенте Таджикистана организовано Агентство по контролю за наркотиками, которое возглавил молодой генерал милиции Назаров. Вот он-то и развил бурную деятельность, задержав несколько партий с десятками килограммов героина и опия. Соответственно реакция общественного мнения, ужесточение наказаний за перевозку и употребление, усиление таможенного контроля.

Нет, он не жаловался на трудности, этот Рахмон, он просто объяснял причины возможных задержек, хотя все условия были обговорены еще на душанбинской встрече. В заключение Рахмон вспомнил приятные минуты в садах бывшей цековской резиденции и пожелал доброго здоровья, добавив в caмом конце, что именно ему, полковнику МВД Рахмону Сафарову, поручено курировать грузы, незримо, естественно, до самых границ России. Так что не исключено, что в ближайшее время может состояться весьма приятная встреча.

Теймур не возражал, тем более что воспоминания о пребывании в «садах падишаха», как он окрестил для себя свою секретную миссию в Душанбе, были чрезвычайно приятными. И в первую очередь все, связанное с присутствием зрелой комсомолки, которая так изысканно старалась, чтобы ему не было одиноко. Славная девочка! Теймур даже радостно вздохнул, подумав, что, когда закончатся самые неотложные дела, надо будет позвать Зою в гости, в Москву, устроить и ей праздник. Вряд ли откажется…

Оторвавшись от сладких воспоминаний, Теймур решил ехать к Марату. Принятое решение относительно Селезнева старший брат должен был как бы завизировать, придать ему своего рода законченность и законность, чтобы потом у него не возникали дурацкие вопросы: почему, мол, без меня? Как уже случалось. Видимо, Марат считал необходимым для себя постоянно подчеркивать свое не только чисто физическое старшинство между братьями, но также и то, что это именно он является головой всего дела. Что ж, у каждого свой каприз. Свой пунктик, свои заморочки…

Марат старается соблюдать традиции. У него строгая семья, в которой буквально все подчинено ее главе. Так положено. А вот у Джамала целая куча родственников, которые населяют его большую московскую квартиру, и Джамал их совсем не любит, хотя тоже подчиняется обычаям. Слишком добрый бывает Джамал, всех содержит, хотя и сам не знает, наверное, зачем. Зато Теймур предпочитает ни за кого не отвечать, только сам за себя. Ну вот уж полвека прожил, а отказывать себе в щедрых ласках красавиц совсем не собирается. Зачем менять стиль жизни, если он нравится тебе? Потому у каждого из братьев свой темперамент.

Когда знаешь причину, можно не обижаться. И даже потерпеть некоторые капризы нетрудно. Гораздо важнее, чтобы между братьями сохранялись мир и полное взаимопонимание.

— Грязнов, ты?

— Я, с кем говорю?

— Назаров. Мне доложили, что ты звонил, старина.

— Здравствуй, Назар, дорогой!

— Слушай, у тебя как там с аппаратом?

— Полный порядок, можешь не волноваться.

— А мне что? Твой интерес, тебе и бояться утечек! Нy так что скажешь, старый товарищ? Чую, моя епархия интересует?

— Угадал, Назар. Мне недавно сказали, чем ты занялся. Значит, снова на коне джигит?

Выход на Назарова подсказал недавно Борис Климчук. Грязнов сразу не врубился, а поразмыслив и поворошив в собственной памяти, вдруг вспомнил. Знал же он этого самого Назара Назарова, который вовсе не выглядел таджиком, а по-русски говорил вообще безо всякого акцента. Он заканчивал Омское училище, был зачислен в центральный аппарат, посидел какое-то время в Главном управлении уголовного розыска, после чего отбыл на родину, в Душанбе, где и возглавил республиканский ГУУР МВД, а вскоре стал и заместителем министра внутренних дел, причем самым молодым в республике.

Вспомнил Грязнов, поднял кое-какую информацию и убедился, что это и есть тот самый Назар, с которым его связывали в свое время и конкретные дела, и вполне добрые отношения. После чего позвонил.

А что снова «на коне», так это потому, что, по слухам, чуть ли не уезжать из Таджикистана хотел уже Назар. Не складывались у него дела с «правительством примирения», ибо лидеры оппозиции, воевавшие на деньги, полученные от продажи наркотиков, а теперь, после акта национального примирения, получившие реальную власть в правительстве, по-прежнему остались прочно связаны с наркобизнесом. И Назар это отлично знал. А они желали, чтобы прочно, а лучше навсегда, забыл. Президент, вероятно хорошо поразмыслив, решил не отказываться от профессионала, после чего с его же подачи и было создано Агентство по контролю за наркотиками — представлявшими самый страшный бич для Таджикистана. Да что республика! Вся Центральная Азия была задействована, по сути, на афганском «товаре», своим качеством, а главное, огромной массой заткнувшим за пояс колумбийские картели.

На коне, значит… Это хорошо!

— Назар, дорогой, я понимаю, что встретиться нам пока не получится.

— Ну да, — засмеялся тот, — между нами города и страны, параллели и меридианы… Однако совсем не исключено. Совсем не исключено, старина. Но что за вопрос?

— Скажи, тебе такая фамилия — Багиров — ни о чем не говорит?

— Говорит. И о многом, кстати. Нужна информация?

— Их вообще-то трое.

— Я знаю. Средний, кажется, Теймур, был здесь. Имел любопытные контакты. Но это я не доверил бы даже твоему проверенному телефону.

— Может быть, к тебе подъедет мой человек, Назар?

— А может, я сам как-нибудь заскочу к тебе? Чайку твоего попить? Как в былые времена…

В былые времена они с Назаром наливали из заварного чайника в чашки коньяк. Для страховки опускали в него ломтики лимона, а на блюдце клали кубики сахара. Мало ли, вдруг кому-то придет охота подглядеть, чем это в рабочее время занимаются сыщики, а потом, для общей пользы делу, «стукнуть» начальству? Все бывало.

— Я буду очень рад тебя видеть, Назар, дорогой. Хотелось бы только побыстрее. Дело не ждет, ты понимаешь?

— Отлично понимаю. Кстати, если мы подумали об одном и том же, могу утешить, это «дело», — подчеркнул он, — под контролем. Личным.

— Фактура нужна, Назар! — почти взмолился Грязнов, вообще предпочитавший никого ни о чем не просить. Но тут был особый случай. И если Назаров имел у себя серьезный компромат на этих братьев Багировых, а связан тот мог быть лишь с одним — с наркотой, то это был бы самый лучший вариант. Но как получить? Когда еще Назар окажется в пределах досягаемости?!

— Ладно, старина, обещаю, получишь ты свою фактуру, — было слышно, что он смеется. — Чаек готовь! Извини, больше не могу. До встречи…

Грязнов положил трубку на место и подумал, что подозрения Турецкого относительно старых, еще афганских, связей Багировых, кажется, могут получить существенное подтверждение. И это, в свою очередь, резко сдвинет расследование с места, а то что-то оно застопорилось.

Наверху все, конечно, понимают, но делают вид, что им неясны причины, по которым до сих пор прокуратура и уголовный розыск не завершают следствие и не докладывают о передаче уже расследованного дела в Мосгорсуд. Наивные они, понимаешь, очень. Им, видишь ты, все давно ясно, а эти, мол, чего-то копаются. Дешевый авторитет, что ли, зарабатывают?.. Ну да, пока зарабатывают, вокруг трупы множатся…

И еще один вопрос был не совсем ясен Грязнову: это факт отстранения Селезнева и его домашний арест. Ведь Алексей Михайлович Караваев достаточно умный мужик, чтобы не понимать, что теперь этот мерзавец полковник представляет самую желанную мишень для своих подельников! И тем не менее.

А может, здесь дальний прицел? Что, у зама по оперативке не найдется разве лишнего ствола? Вот он, спасая офицерскую честь, и пустит себе пулю в башку. Или кто-то ему в этом поможет? А результат — один: нет человека, нет и проблемы.

Вряд ли, конечно, именно так и думает Караваев, но в качестве одной из версий отбрасывать никак нельзя. И если это так или близко к тому, а Селезнев следствию еще очень понадобится в качестве свидетеля, то… Что? Значит, надо обеспечить ему надежную охрану, а то ведь неровен час…

Поразмышляв еще немного, Грязнов вдруг снял трубку и набрал номер. Ему долго не отвечали. Набрал мобильный. Ответили с ходу:

— Турецкий.

— Привет, Саня, ты в бегах?

— Секунду, Слава… — В трубке возникла абсолютная тишина, какая бывает, если плотно зажать микрофон ладонью. Пауза, впрочем, длилась недолго. — Извини, старик, я — у Кости. Вопрос тут есть…

— Ничего, я не тороплю. Но если у тебя появится желание прокатиться со мной вдвоем к одному арестованному господину, я бы не возражал, пожалуй.

Турецкий захохотал:

— Это ж надо, какая изысканность манер! Ты о Селезневе, что ль?

— С тобой, Саня, знаешь, что хорошо есть? Причем большой ложкой! Все ты норовишь вперед батьки! Угадал.

— Не возражаю. Но подъеду к тебе я сам. За мной, чую, уже достаточно прочный «хвост» установлен.

— Так давай отсечем! Причем грубо, по-ментовски!

— А надо? Сейчас у Нинки осенние каникулы начнутся, и я ее вместе с Иркой отправлю куда-нибудь подальше. Вот, кстати, с Костей обсудили и эту проблемку. А за мной пусть побегают, чтобы и мне маленько жирок растрясти. Ну, жди, я прямо во двор заеду и поднимусь. А потом — как обычно.

Как обычно — это означало, что Турецкий, приезжая на Петровку, 38 и оставляя машину на служебной стоянке, отправлялся во внутренний гараж, где его с Грязновым ожидал не самый приметный автомобиль с водителем. Или без оного. Автомобиль мог быть неказистым, но двигатель у него — обязательно форсированным. И «хвост», оставшийся снаружи, вряд ли бы заподозрил, что именно в этой тачке может находиться его «клиент».

Явиться решили без предварительного звонка, чтобы взять полковника немного врасплох. И пока ехали на Ленинский проспект, Грязнов рассказал Турецкому о своем телефонном разговоре с Назаровым, с тем самым, с которым, оказывается, был в свое время в приятельских отношениях. Воистину тесен мир.

Турецкий внимательно слушал с несколько непривычным для него насупленным видом.

— Говоришь, были у него нелады с президентской ратью?

— Да там у многих были нелады. Это еще мягко сказано, — ответил Грязнов. — А сейчас, говорит, порядок. И агентство — личная инициатива президента. У тебя есть сомнения?

— Понимаешь, Славка, что-то мне мешает… — Турецкий поморщился, будто у него запершило в горле. — У меня ж на памяти… да и у тебя, надеюсь, тоже, история Якуба Салимова. В буквальном смысле человек — министр! — спас президента, а теперь вынужден скрываться от своего спасенного, который поклялся мужику в вечной дружбе. Недаром же сказано: Восток — дело темное.

— Тонкое, Саня, — усмехнулся Грязнов. — Хотя твоя интерпретация…

— Кончай, Грязнов! — залился в хохоте Турецкий. — Не к лицу тебе, ей-богу, подобные изыски! — и, отсмеявшись, продолжил: — А может, это из-за партийных дел? Твой Назаров наверняка же состоял в компартии? Иначе бы хрен ему снилось подобное назначение? А их президент запретил компартию…

— Все может быть, — рассудительно заметил Грязнов. — Больше того, думаю, в самое ближайшее время ты сам и сможешь спросить у него, как там было дело. Я вас с удовольствием познакомлю: отличный мужик. И мысль на лету хватает.

— Все, закрыли вопрос, — кивнул Турецкий. — А если этот Селезень не откроет нам? Так и будем торчать под дверью?

— Откроет. Я петушиное слово знаю…

Турецкий с сомнением пожал плечами, но, когда поднялись на пятый этаж стареющего теперь уже дома на углу Ленинского и Комсомольского проспектов, предоставил первое слово Вячеславу.

— Евгений Яковлевич, — сказал Грязнов, когда из-за двери послышался вопрос: кто? — Здесь Грязнов из МУРа и мой товарищ Турецкий из Генеральной. Есть важная тема, которую надо обсудить как можно скорее. И без свидетелей. Поэтому мы решили без звонка.

— У меня нет желания обсуждать что-либо вообще, пока не закончится расследование.

— Понимаем и сочувствуем. Но нас волнует, честно говоря, вовсе не эта проблема. Пусть пока Караваев волнуется. Вопрос стоит о вашей безопасности… Послушайте, черт вас возьми! Что мы, как в театре, разговариваем через запертую дверь? Мы ж вдвоем не арестовать вас приехали! Или вам необходим спектакль для соседей? Так это можно быстро организовать! И с ОМОНом!

— Извините, открываю, — донеслось из-за двери сдавленно, и тут же защелкали запоры.

Ишь ты, неужто есть, что запирать?

Оказалось, было. Совсем неплохо устроился полковник. С евроремонтом и даже маленьким фонтанчиком на том месте, где у нормальных людей обычно расположена лоджия.

Полковник выглядел подавленно. Это естественно. Пригласил пройти в гостиную, к тому самому фонтанчику, ласково журчащему по красивым камням, спускающимся лесенкой в облицованный цветной плиткой резервуар. Рядом стояли кресла. Уселись. Полковник в домашнем спортивном костюме сидел, скрестив ноги, и не смотрел на гостей. Ждал.

Турецкий, если прежде и встречался с этим представительным внешне и в принципе достаточно симпатичным мужиком, еще молодым, держащим себя в форме, то бывало это скорее на бегу. Поэтому никаких чувств, кроме определенной брезгливости, распространяющейся на всякое предательство вообще, а нарушающее корпоративные законы — в частности, не испытывал.

Грязнову было проще — он знал Селезнева и, хотя разочарования своего не скрывал, все-таки каким-то отдаленным чувством понимал, что ситуации иной раз складываются настолько непредсказуемые, что судить поступки человека с маху не всегда бывает правильно.

— Как вам, вероятно, уже известно, Евгений Яковлевич, хотя бы отчасти и вашими стараниями, нам удалось наконец задержать Бориса Назарова по кличке Боров, а также бывшего афганца Сиповатого с десятком их так называемых «быков». Дело об убийстве замминистра Каманина под руководством Александра Борисовича, — Грязнов кивнул на Турецкого, безучастно наблюдавшего за сбегающими струями воды в фонтане, — продолжает раскручиваться. Вы — опытный оперативный работник и прекрасно знаете, что хватку мы не ослабим, а следовательно, в конечном счете колодец выроем и до воды доберемся. Быстрее или дольше — это имеет значение не для нас, а для тех, кто нас торопит. И это понятно?

Селезнев молча кивнул.

— Мы не хотим сейчас вмешиваться в расследование, которое проводит Служба собственной безопасности, это не наша задача. Лично я, к примеру, понимаю, что не Сипа и не Боров подкармливали вас, чтобы получить нужную для себя информацию. И даже, скажу по секрету, не Джамал Багиров, наиболее, кстати, заинтересованный в ней. Нет, там есть фигуры покрупнее, но я не стану их называть. Зато могу, опираясь на собственный опыт, предположить, о чем они в настоящий момент размышляют. И неприятным предметом их раздумий являетесь вы, Евгений Яковлевич. Домашний арест — самая удобная форма разделаться с вами, чтобы не позволить открыть вам рот, когда ваши же товарищи начнут задавать весьма опасные для них вопросы! Скажите, что я ошибаюсь, и мы с Александром Борисовичем немедленно покинем ваш дом.

— Вы пришли с каким-то предложением, — сказал после длительной паузы Селезнев. — Я готов вас выслушать.

— Вы собираетесь кончать жизнь самоубийством? — в лоб спросил Турецкий. — Чтобы спасти хоть в малой степени честь своей «конторы» на Шаболовке?

— Помилуй бог! — развел руками Селезнев. — Да у меня и оружия…

— За это не беспокойтесь, тот, кому надо, доставит вам не зарегистрированный и нигде не засвеченный ствол и даже поможет, если у вас вдруг рука захочет дрогнуть. Это как раз не проблема.

— Вы считаете, дошло уже до этого? — осторожно спросил Селезнев.

— Мы не считаем, — вмешался Грязнов, — мы уверены.

— Интересно… — пробормотал Селезнев и как бы слегка опал, стал меньше, потерялась осанка, он немного сгорбился и словно постарел.

— Ничего интересного, — возразил Грязнов. — Официально я, например, защищать вас не обязан. Но совет могу дать. Оказать помощь, если желаете.

— Чем же я должен заплатить за это? Ведь альтруизм у нас не в ходу.

— А ничем. Пока сами не дозреете. Так вот, в свое время, уйдя из МУРа, я создал агентство, которое существует и по сей день. И неплохо, должен заметить, существует. Эти ребята помогают и мне, как в данном случае, ну, с теми же Сипой и Боровом, проводить некоторые секретные операции. Это между нами, надеюсь. Так вот, человек, как я и думал, вы не бедный, сможете отстегнуть им сотню-другую баксов за собственную безопасность. И не считайте, что я просто ищу ребятам работу, у них хватает. Если согласны, я позвоню прямо сейчас, и сюда подъедет человек, на которого вы сможете полностью положиться.

— Значит, я вам так нужен? — с неожиданной иронией спросил Селезнев.

— Честно? — Грязнов прямо посмотрел ему в глаза. — Не больше, чем всякий другой живой свидетель. Достаточно?

— Вполне. Я согласен.

— Хорошо, — сказал Грязнов, поднимаясь, — тогда я выйду и позвоню…

— Скажите, Александр Борисович… — негромко произнес Селезнев после непродолжительной паузы. — Я могу вас так называть? Или надо уже — гражданин следователь?

— Разве ваши коллеги завершили расследование?

— Нет, но…

— Ах, вы уже сами не сомневаетесь в исходе?

— Ну… как сказать!

— Так в чем же тогда дело?

— В вашем присутствии. Грязнов — понятно. А вы зачем приехали?

— Вряд ли поверите. Посмотреть на вас. Я иногда верю первому впечатлению.

— И что оно вам подсказывает? Если не тайна.

— У вас есть все основания бояться. А братья Багировы не из тех, кто станет сидеть, ожидая, пока над ними разразится гроза. Тем более, когда под угрозой оказывается не только товар, но и железные обязательства перед партнерами. Так я думаю, — скромно закончил Турецкий.

— Вы и это знаете… — поставил точку в его сомнениях Селезнев.

— Работаем, — кратко ответил Турецкий с интонацией известного Саида из «Белого солнца пустыни», повторявшего: «Стреляли…»

— Своим присутствием, Александр Борисович, вы мне напоминаете о нашем же юридическом принципе, что ли… Активное содействие следствию, помощь, чистосердечное признание и так далее. Я никогда прежде не соотносил это с собой. Со своей жизнью…

— Пришлось?

— Знаете, да…

— И как?

— А я все жду, какие подходы вы изберете? Какие встречные предложения выскажете? А вы как бы… индифферентны.

— Разве? — чуть усмехнулся Турецкий. — Да мы ж с вами только об этом и говорим!

Селезнев вскинул на него взгляд, хмыкнул:

— А ведь, пожалуй, вы правы… Я, наверное, кое-что вам скажу… для начала. У вас есть на чем записать? Если хотите, можете воспользоваться моим магнитофоном, — Селезнев кивнул на сооружение в углу большой комнаты, где были смонтированы телевизор с огромным экраном, видеомагнитофон, стереосистема и музыкальный центр. Там же лежал и небольшой магнитофон, типа репортерского.

— Записать я могу, но было бы гораздо лучше, чтобы вы сами изложили свои показания на бумаге, — сказал Турецкий, включая магнитофон и ставя его между собой и Селезневым…

Незаметно вошедший в комнату Грязнов, услышав то, о чем говорил Селезнев, который смотрел прямо перед собой и, казалось, ничего вокруг не замечал, сделал огромные глаза и с изумлением взглянул на Турецкого. Тот, также одним взглядом, предупредил Вячеслава, чтобы он молчал и не вмешивался. Грязнов тихо прошел к своему креслу и сел. Селезнев не обратил на него внимания.

Недолгая исповедь его, если это можно было назвать так, практически не касалась вербовочной стороны. Видимо, полковник не решил для себя, как он это подаст. Зато он назвал имя Теймура, которому он, исходя из прежних приятельских соображений, раз-другой выдал интересующую того информацию, не так чтобы уж и важную в оперативном отношении — в ту пору, хотя по прошествии времени как посмотреть. Ну а дальше — больше. Ибо иной раз сведения, касающиеся партнеров, а тем более — конкурентов, стоят немалых денег. И выигрывающий бывает не прочь поделиться…

Слова известного, приближенного к трону экономиста — «надо делиться» — хорошо вписались в моральное состояние человека, у которого прямо на глазах рушились извечные устои. Конечно, это не оправдание, но все же…

Селезнев замолчал, будто из него весь воздух вышел.

Немного, но важно, что он сам начал говорить. И теперь в связи с некоторыми признаниями Турецкий с Грязновым могли ускорить развитие дальнейших событий, вызвав к себе для бесед Теймура и Джамала Багировых. Появилась тема для конкретных разговоров.

Поняв, что сегодня ничего нового больше не будет, Грязнов сказал, что в ближайшие полчаса сюда подъедет сотрудник агентства «Глория», которое берет на себя обязательства обеспечить безопасность Евгения Яковлевича. Желательно до его появления никого в дом не пускать, на телефонные звонки не отвечать и близко к окнам не подходить. Их лучше вообще задернуть непрозрачной занавеской.

— Жена ушла по делам… в магазин там, еще куда-то… — заметил Селезнев. — Ее что, тоже не пускать?

— Это очень плохо, — серьезно ответил Грязнов. — Придется ждать ее возвращения. Это долго будет?

— Не знаю, — пожал Селезнев плечами. — Женщина… Она-то не под арестом! А что, неужели все действительно так серьезно?!

— Хотели бы и мы это знать… Интересно, а какой подход найдут они? Как думаешь, Александр Борисович?

— Давай сделаем так: ты посиди тут, а я спущусь в машину. И будь на связи. Попробуем максимально исключить риск…

— Евгений Яковлевич, — сказал Грязнов, — у вас есть время. Не теряйте его, берите-ка бумагу…

Глава четырнадцатая И НА СТАРУХУ БЫВАЕТ…

Смотрящим в камере, куда поместили Сиповатого, был худощавый, но ширококостный мужик с выпученными глазами и губастым ртом. Возможно, за эти, чисто внешние, признаки его называли Карасем.

Уже на второй или третий день Карась поманил к себе Сиповатого.

— Слушай сюда, Сипа, — негромко начал он. Кличка Сипа была известна в камере. — У тебя с Боровом-то был базар? До разборок не дошло?

— А чего это тебя, Карась, интересует? — недружелюбно спросил Сипа.

Несмотря на свою грубость и ставшую привычной наглость, он мог, когда хотел, быть и мягким, вкрадчивым. Но свое знакомство, а тем более какие-то дела с Боровом ни с кем обсуждать не собирался. Даже со смотрящим.

В камере бывший капитан старался изображать из себя жертву ментовских интриг. Им надо план выполнять, вот они и метут все, что попадается под руку. Даже заслуженных ветеранов, отдававших свои молодые жизни и получавших за то блестящие железки от родной Отчизны вместо вечной благодарности, и тех не то что совсем не уважают, а просто-таки держат за быдло!

А вопрос смотрящего был неприятным. С какого бока ему Боров понадобился?

— Ты гляди, однако, Сипа, — как-то невразумительно заметил на грубость смотрящий, — и махалки свои на ночь не отстегивай, — это он намекал определенно на протезы, которые перед коротким сном поневоле приходилось снимать Сипе.

— А чего тебе мои махалки? — совсем уже с вызовом спросил Сипа. — Самому спать мешают?

— Мне не мешают, — лениво отозвался смотрящий. — А ты не борзей, невелика гнида, могём и подвинуть. Потому постерегись, Сипа, предупреждаю, хотя и не должен. Вали отдыхай, твоя очередь, — и словно бы между прочим, как совсем не относящееся к делу, добавил: — Малява про тебя пришла.

— О чем? — вскинулся Сипа.

— А вот на перышко посадят, тогда и сам узнаешь. Иди отсюда.

Продолжать дальнейший разговор было бессмысленно: смотрящий отвернулся и занялся своими делами. А Сипа сразу повел себя неправильно и теперь не мог рассчитывать на какое-то снисхождение.

«Могём и подвинуть!» — Ни хрена себе?!

Сипа сел на угол своей шконки, подогнул скрипящий протез ноги и стал исподволь рассматривать сидельцев. В камере их было относительно немного — всего пятнадцать человек на восемь шконок, поэтому и спали по очереди.

«Так кто же из них? — размышлял он. — И кто прислал маляву? И почему этот Боровом интересовался? Был ли базар?.. Не дошло ли до разборки?..»

По всему выходило, что малява поступила от Борова. Ну что это за гад, рассказывать Сипе не надо было. И что Боров и сам такой же отморозок, как его «быки», — тоже. Но где он, Сипа, им дорогу перешел?

А может, они просто боятся, что он рот откроет? Вот и решили заранее избавиться? Да, за Боровом не заржавеет… Или же Джамал его на это дело вынудил.

А ведь тот муровский генерал сказал, что Боров уже заговорил! Вот оно! Значит, заговорил, а теперь все хочет прикрыть им, Сипой?! А ху-ху не хо-хо? Больно много умных да решительных развелось!

В любом случае он боевой офицер и его на фуфло не возьмешь! Не всей же камерой кинутся, тут настоящих-то уголовников раз-два — и обчелся! Двоим-троим врезать, остальные отвалят! Да, действительно, о протезах надо в первую очередь думать. Без них как без рук…

Вот сказал себе и усмехнулся: хреновый юмор получается — без руки — как без рук…

Подумав, Сипа даже испытал определенную благодарность к смотрящему. В самом деле, не должен был он говорить о маляве. Предупреждать опасно. Узнают — еще самого заточкой в бок угостят. А вот сказал, значит, все очень серьезно.

И Сипа решил малость опередить события. Он подгреб к «волчку» на двери и застучал по ней кулаком. А когда окошко открылось, негромко, чтобы не вся камера слышала, заявил, что хочет видеть следователя. И срочно!

Контролер как-то странно посмотрел на Сипу, усмехнулся и ответил, что передаст.

— Ступай на место! — неожиданно приказал он.

«Вот сука!» — подумал Сипа, возвращаясь к своей шконке, и решил, что до вызова к следователю глаз не сомкнет. Все вытерпит, а зарезать себя во сне, как какого-нибудь борова, не позволит. Пусть и не надеются, сволочи!..

Может, кто-то и звонил Турецкому, чтобы сообщить о желании подследственного Сиповатого дать показания, а может, и не звонил. Не проверить, поскольку самого Александра Борисовича в кабинете не было. А сидел он уже добрых полчаса в машине, припаркованной в стороне от подъезда, где жил Селезнев, и держал в руках трубку мобильника для экстренной связи с Вячеславом.

Окна в машине были затененные до такой степени, что сидящему внутри Турецкому казалось, будто на улице давно уже вечер.

Мимо проходили люди — бабка старая совсем, с клюшкой и тяжелой кошелкой. Парень с девицей. Эти явно свои — слишком откровенно беспечны. Пожилой мужчина, на ходу читающий газету. Он вошел в парадное, не глядя на дверь, так же и код набрал, словно на ощупь, по привычке…

Из собственного опыта Турецкий знал, что, наблюдая, нельзя быть все время напряженным — устанешь быстро, потеряешь бдительность. Собранным — другое дело. Поэтому он все время делал круговые движения плечами, разминал пальцы, двигал ногами и тут же расслаблялся.

Странного, с его точки зрения, человека Александр Борисович отметил про себя, едва тот вошел под арку во двор. А странность заключалась в том, что был он — никакой. А так не бывает, каждый обладает индивидуальными чертами. Этот же казался высоким, но шел скособоченно. Движения были энергичные, но борода подчеркивала далеко не юношеский возраст. И еще — в этом дворе он был чужой. Вот в чем дело! Он был внимательным, пожалуй, больше, чем требовала обстановка. Обычный же московский двор, в меру захламленный, заставленный разнокалиберными транспортными средствами, с увядающей чахлой зеленью, сохраняющей свой цвет из-за осенних дождей.

А этот бородатый, в шляпе с опущенными полями и закутанный в серый плащ, шел неторопливо, но как бы настороженно в то же время.

Понял наконец Турецкий, что его насторожило: не было в этом бородатом раскованности. Ну да, конечно, он здесь чужой, хотя прекрасно знает, что ему нужно, какой подъезд.

И он прошел было мимо, но в последний момент, изобразив задумавшегося человека, словно опомнился и, оглянувшись, как-то ловко шмыгнул к подъезду, где жил Селезнев.

Нажать код было делом нескольких секунд, значит, уже знал он его, после чего снова, как бы нечаянно оглянувшись, бopoдатый исчез в подъезде.

Турецкий набрал Славкин номер.

— Вячеслав, я не хочу ошибиться, но, по-моему, один уже прибыл. Высокий, бородатый. Взгляд — вороватый, — добавил на всякий случай.

— Понял, — ответил Грязнов. — Было три звонка, автоответчиком предпочли не пользоваться. Вероятно, проверка. Как, говоришь? Высокий, бородатый?

— Ага, серая шляпа с опущенными полями и серый же длинный плащ, в который он закутан, будто в простыню. Как, сам встренешь или подождем?

— Нет вопроса! Встрену. После того, как подождем. А вдруг он окажется сверхлюбопытным и пожелает в квартиру проникнуть?

— Слава, быстро! Как выглядит хозяйка? — Турецкий заметил торопливо вошедшую во двор женщину. Симпатичная высокая блондинка в ярко-красном плаще, черной шляпке и туфлях на модном каблуке. В руках две большие хозяйственный сумки.

— Блондинка в красном, — быстро проговорил Грязнов. — Саня, подстрахуй на всякий пожарный!

— Есть, конец связи, иду!

Турецкий передернул затвор «макарова», сунул под ремень спереди, выскочив из машины, «вякнул» сигнализатором и заспешил к подъезду. Но не успел: блондинка уже захлопнула за собой входную дверь.

Пока он открывал кодовый замок, пока, стараясь не шуметь, аккуратно закрывал за собой тяжелую дверь, пока стремительно поднимался пешком на пятый этаж, дверь лифта, в котором exaла женщина, хлопала двумя, как минимум, этажами выше.

Турецкий замер и тут же услышал едва слышный, сдавленный — не крик, нет, скорее, всхлип. Выхватив пистолет, он стремительно кинулся вверх и выскочил на последний перед пятым этажом пролет в тот момент, когда над ним, невидимая еще, распахнулась дверь и громкий голос Грязнова скомандовал:

— Эва! А ну, молодой и красивый, пусти женщину!

Турецкий поднялся еще на несколько ступеней и увидел того серого и бородатого, который левой рукой прижимал к себе женщину в красном, а правую, с пистолетам, прижимал к ее виску. Сумки женщины валялись на площадке, и из одной из них что-то текло. Какая-нибудь банка разбилась, мельком подумал Турецкий.

Бородатый представлял собой отличную мишень: открыты весь бок и правая сторона головы. Это видел и Грязнов, который левой рукой сделал предупредительное движение: не стреляй!

Александр Борисович и не стал. Но бородатый звериной своей интуицией почуял опасность и ловко крутанул женщину вокруг себя, защитившись сразу и от Грязнова, и от Турецкого. При этом он, видимо, с такой силой нажал на горло бедной женщине, что та странно задергалась и стала обвисать в руках бандита.

— Последний раз говорю: отпусти немедленно женщину и брось пистолет! — рявкнул Грязнов.

Но бородатый лишь отрицательно завертел головой.

— Стреляй, Саня! — крикнул Вячеслав, а когда бандит резко кинул руку с пистолетом в сторону Турецкого, сам выстрелил в потолок.

Бандит на миг замер, скрючившись, а затем неожиданно сильным броском кинул женщину прямо в Грязнова. Вячеслав не ожидал броска, но женщину успел подхватить, а сам поскользнулся на коврике перед дверью и рухнул на площадку вместе с женщиной.

Бородатый с криком «Алла!», словно огромная дикая кошка, прыгнул на Турецкого…

Правильно Костя Меркулов говорил: «Я, Саня, уже стар для ваших игрищ, но ты должен постоянно держать себя в форме. От этого жизнь иной раз зависит…»

Бородатый прыгнул. Полы его плаща, как крылья, взмыли в стороны. Не ждал этого Александр Борисович, но тело его, привычное к неожиданным ситуациям, защитилось само. Турецкий низко пригнулся к ступенькам, будто распластался, и бородатый бандит пролетел над ним вниз, по всему лестничному пролету, к сплошной стене впереди.

Удар там, внизу, был достаточно чувствительный. Вряд ли, конечно, разбился насмерть этот бородатый, но рожу свою ему чинить придется долго. Чтобы увериться, что от бандита больше опасности не предвидится, Турецкий в длинном прыжке через полтора десятка ступеней приземлился прямо ему на спину. А чтобы быть точным, да и наказание какое-никакое все же должно было последовать, он рассчитал прыжок так, чтобы каблуки обеих ног его пришлись прямо на крестец бородатого мучителя женщин. Не мог же в самом деле Александр Борисович простить кому бы то ни было столь варварского отношения к красивой женщине. Да еще блондинке с хорошей фигурой.

Под ногами послышалось нечто, похожее на «хряк!», после чего вмиг очнувшийся бандит взвыл и судорожно засучил ногами.

Турецкий сошел с него, рывком за шиворот перекинул на спину и аккуратно поднял за скобу отлетевший в сторону пистолет. С ним и поднялся на площадку.

Селезнев, присев на корточки, держал голову жены на коленях и осторожно похлопывал ее по щекам, приводя в чувство.

Грязнов отряхивался, мрачно чертыхаясь про себя.

— Да не хлопай ты ее, а воды принеси! — сказал грубо и, увидев поднимающегося Турецкого, добавил: — Давай, Саня, берись аккуратно, перенесем ее в квартиру. Дверь открой, муженек, твою…! Где б ты был, говорю!..

Когда женщину, начинающую приходить в себя, уложили на широком диване, Грязнов спросил у Турецкого:

— Не убежит? — и кивнул за дверь.

— Куда ему!

— Эй, да перестань ты ее лапать! — ткнул он полковника в плечо. — Ты плащ на ней расстегни, развяжи там… чего надо, грудь освободи, чтобы дышала… Я удивляюсь, Саня, — сказал, отворачиваясь от лежащей женщины и суетящегося над ней полковника, — неужели их всех так ничему и не научили? Даже собственную бабу в чувство привести не могут…

— Успеет еще, научится, — примирительно сказал Турецкий.

— Вряд ли уже, — тяжко вздохнул Грязнов и вытащил из кармана телефонную трубку. Нащелкал номер. — Привет, это Грязнов. Подошли-ка сюда ко мне криминалиста и врача. А следователь с опером уже на месте. Пиши адрес… Ну пойдем, Саня. А вы, Евгений Яковлевич, теперь, надеюсь, поняли, с кем дело имеете? Или все сомневаетесь? Ну так вот, если нет, садитесь и пишите. А вот, кстати, и ваш защитник. Привет, Николай, — сказал он вошедшему в приоткрытую дверь Щербаку. — А это твой клиент, — Грязнов показал на Селезнева. — Головой отвечаешь.

— А там, на площадке, не ваша работа? — спокойно спросил Щербак. — Здравствуйте, Александр Борисович.

— Его, — показал Грязнов на Турецкого.

— Вполне профессионально, — одобрил «работу» Щербак. — Лучше, пожалуй, даже я не справился бы. Ему вообще противошоковый неплохо бы.

— А у тебя есть? — спросил Грязнов.

— Все необходимое всегда с собой.

— Ну пойдем, сделай ему. А мы с ним поболтаем, Саня, да? Пока люди подъедут. Сдается мне, что мы с ним знакомы… Знаешь откуда? Это он меня в дом Джамала не пустил! Точно, узнал!..

Выходя, Турецкий остановился, прислушался и уловил наконец журчащий тонкий звук стекающей в фонтанчике воды. Подумал, неплохо бы вот эдакое соорудить у себя дома — для Ирины с Нинкой. Вот бы радовались. Но подумал об этом как-то посторонне. Ведь дорогое удовольствие, а «где деньги, Зин?»…

Было уже поздно, когда Турецкий с Грязновым уселись наконец в кабинете Кости Меркулова и занялись восхвалениями друг друга. Нет, в самом деле, смотри, сколько удалось дел провернуть!..

Вышедший проводить их на лестницу полковник Селезнев неожиданно узнал лежащего на полу бандита. Снял шляпу, плотно сидевшую на лысой голове, сказал:

— Я не уверен стопроцентно, но можно проверить. По-моему, это Ахмат… как это говорили? Оруженосец нашего Джамала Джафаровича, так?

В ответ Ахмат лишь яростно сверкнул глазами, чем окончательно и выдал себя. А теперь, даже если бы он стал клясться, что действовал исключительно по собственному почину, ему бы уже никто не поверил.

Пистолет эксперт-криминалист увез с собой, хотя и Турецкий, и Грязнов прекрасно понимали, что оружие «чистое» и предназначено было совсем для другого. Наверняка Ахмат собирался сперва прикончить супругу полковника, потом его самого, сымитировав самоубийство, а пистолет вложить в руку Селезнева. Ну что ж, вполне в духе некоторых плохих традиций, когда какой-нибудь султан или кто-нибудь из бывших советских «вершителей судеб», уходя и «хлопая на прощание дверью», на всякий случай забирал с собой и жену. Чтоб другому не досталась? Или из иных соображений?

Ситуация с пистолетом обсуждалась на лестнице, пока врач осматривал бандита, удивляясь, каким образом тот сумел нанести себе сразу столько увечий.

А когда все закончилось и бандита унесли вниз, Турецкий все-таки не удержался: уж очень не давал покоя ему тот фонтан в квартире.

— Странно, Евгений Яковлевич, — сказал он, приготовившись тоже спускаться. Грязнов уже пошел, но придержал шаг. — Детей у вас вроде нет… Так кому ж все то великолепие?

Селезнев молчал, но скулы его играли.

— Идем, Саня, — позвал снизу Грязнов, — еще много работы…

— Позавидовал, значит? — ухмыльнулся Меркулов.

— Да, Костя, — вздохнул Турецкий. — Грешен…

— Злей будешь, — подмигнул Грязнов.

— Да уж дальше некуда, — отмахнулся Турецкий. — А что касается этого Ахмата — его пришлось в госпиталь отправить, сильно разбился, понимаешь, при ударе о стену. Даже врач удивился.

Меркулов слушал, переводя подозрительный взгляд с Турецкого на Грязнова и обратно, но никакого подвоха с их стороны не замечал. Вот же спелись, сукины дети!..

— Но я полагаю, что будет очень правильно, если мы его проверим по чеченским делам. Надо будет дать толковую ориентировку. Кстати, осматривая его, врач заметил, что у него уже было тяжелое, судя по всему, осколочное ранение, после которого он лечился. Врач опытный, и если он говорит, что лечился не у нас, я считаю, верить ему можно. У них же, у эскулапов, свои заморочки, они друг друга по почерку узнают, представляешь, Костя?

— Ладно, ты мне зубы не заговаривай, — покачал поднятой ладонью Меркулов. — Что смогли узнать?

— А он молчал, сверкал глазами и зубами скрипел. Но мы знаем, кто он и откуда. Поэтому мы со Славкой подумали, что самым своевременным будет вызов сюда или на Петровку господина Багирова-младшего. У нас уже накопились вопросы к нему.

— Ты что по этому поводу думаешь, Вячеслав? — Меркулов посмотрел на Грязнова.

— Да я в общем-то согласен с Саней…

— Как-то не очень уверенно говоришь. Нет? Показалось?

Турецкий удивленно посмотрел на Славку: странно, ведь обсудили уже!

— Извини, Саня, — отчего-то морщась, сказал наконец Грязнов, — но пока мы ехали, мне еще одна мыслишка закралась в голову. Если не возражаешь, конечно?

— Да не тяни!

— Костя, я сегодня с Назаром разговаривал. С Назаровым, ты, возможно, помнишь его, он одно время у нас в ГУУРе пахал. А после его в Душанбе перевели.

— Знаю, о ком ты. Он сегодня там Агентство по наркотикам возглавляет.

— Вот-вот. Как я понял из нашего почти эзоповского разговора, у него имеется компра на Багирова-среднего, который, оказывается, недавно был у них и вел секретные переговоры. Можно догадаться о чем. Так вот, в этой связи я подумал, что, может быть, гораздо лучше было бы сейчас немного подождать? Ну взяли мы Ахмата. Пусть Джамал поволнуется, поищет его. Понервничает, наконец. А мне Назар обещал помощь, причем в самое, возможно, ближайшее время. Мы вправе его немного поторопить. А когда он выдаст нам необходимые материалы, мы и загребем одним махом двоих братьев. Что будет старший делать? Естественно, приведет в действие все механизмы, чтобы спасти их, вытащить из клетки, так? И я почти уверен, что он хоть и хитрый дипломат, но в крайних ситуациях никто не застрахован от ошибок, наверняка в чем-нибудь допустит промах. А мы постараемся оказаться рядом и с ходу возьмем eго за… — Грязнов оборвал свою убедительную речь и, зная, что Костя не выносит грубости, тем более расхожего мата, замолчал, глазами и жестом руки изобразив, что он имел в виду.

Оказалось еще более убедительно, и Турецкий расхохотался. А Костя только с легким осуждением, но и с улыбкой покачал головой.

— Есть логика, — согласился Турецкий. — Хотя очень хочется взять за это самое всю их шоблу.

— Ну что ж, господа юристы, — как в давние времена, сказал вдруг Меркулов, — я тоже готов согласиться с Вячеславом. Но тебе придется еще раз выйти на твоего Назара… Послушайте, ребятки, — словно вспомнил что-то, — а ведь я могу помочь! Ну как же! У меня есть один человечек в ФАПСИ…

— В нужный момент, Славка, — заметил Турецкий, — у нашего Кости всегда совершенно неожиданно находится именно «человечек», который к тому же обретается в нужном месте. Заметил?

— Старик, куда нам с нашим рылом! — развел руками Грязнов.

— Не острите, мальчишки, — неожиданно серьезно заметил Костя. — Вячеслав, я попробую, может быть, еще и сегодня обеспечить тебе закрытый канал. Чтоб вы могли поговорить без этих ваших эзопов. Грамотеи фиговы…

— И начнем действовать, исходя из результатов Славкиных переговоров, так? — как бы подвел итоги Турецкий.

— Вот именно. А пока займитесь чеченцем. Бумаги-то хоть при нем были?

— А как же! Без бумажки, без регистрации и прочего его любой постовой тут же в «обезьянник» отправит! Все есть — имя, фамилия. Одним словом, вид на жительство. Но ведь это все может быть и вымышленным.

— Ну, — засмеялся Костя, — для вас это не проблема! Не создавайте впечатления, что взваливаете на свои плечи бог весть какой груз! Кстати, с депутатом их поговорите, в Думе, он очень многих знает. В представительстве — тоже. Ну и потом, Вячеслав, подними свои собственные связи в Грозном, в Гудермесе… Не мне ж тебя учить! А вот на Джамала я бы на вашем месте не надеялся. Он будет изумляться, удивляться и возмущаться, что кто-то недостойный обвел его вокруг пальца. Как все восточные люди.

— Хитрые и коварные, — в тон ему добавил Турецкий.

— Ай, ну вас! — отмахнулся Меркулов. — Идите уже, не мешайте работать. А ты, Вячеслав, будь на связи.

Первое известие, которое получил, войдя утром в свой кабинет, Грязнов, было сообщение из Матросской Тишины, что прошедшей ночью было совершено покушение на подследственного Сиповатого. Но бывший комбат-десантник оказался на высоте. Когда один из сокамерников, обвиняемый по статье двести девять УК РФ за вооруженный бандитизм, решив, что Сипа спит, среди ночи подкрался к нему и попытался ударить тонкой заточкой, почти спицей, но немного не рассчитал направление удара. Легкое движение левой руки бывшего настороже Сипы спасло его: заточка с силой воткнулась в протез и застряла в нем. Зато правая рука, а особенно живая нога бывшего десантника коротким и почти неуловимым движением, своеобразными «ножницами», наглухо уложили на бетонный пол нападавшего.

Оказалось, что не вся камера и спала, видно ожидая кровавой развязки. Да и бандит с заточкой тоже был не одинок. Потому что двое «сидельцев» как-то уж больно решительно двинулись в сторону Сиповатого. Но тот, прижавшись спиной к двери, колотя в нее локтем, показал нападавшим, что так просто жизнь свою им не отдаст. Тем более, что из протеза левой руки торчала заточка, которая у профессионала, а Сипа и был таковым, является страшным оружием.

И те отступили. А когда поднимали своего приятеля с пола, то наконец и контролер словно проснулся. Даже дверь отворил, чтобы увидеть, что произошло, почему шум среди ночи… И, по словам Сиповатого, очень удивился, увидев его живым, да еще с торчащей из протеза заточкой. Хотел было тут же забрать, но опытный Сипа не дал, заявил, что вот в таком виде и представит ее следователю: на ней отпечатки пальцев того, кто пытался его убить.

Словом, на «базар» явился старший, потом притопал дежурный. И Сиповатый всем им рассказывал про все с самого начала. Настаивал, что требовал вызова к следователю, но контролер, пообещав передать законное требование подследственного, наверняка нарочно ничего не сделал. Дежурный тут же мрачно уставился на контролера, а тот, отведя взгляд в сторону, доложил, что передал… старшему, на что уже старший тоже доложил, что сам лично звонил следователю несколько раз, но того в прокуратуре не было. Даже назвал фамилии свидетелей, которые были при этом… А в общем, темное дело.

И тут вдруг обнаружилось, что нападавший на Сиповатого подследственный Харитонов почему-то не дышит. Помер, что ли?

Примчавшийся сонный врач констатировал смерть. Бегло осмотрев теплый труп, врач сказал, что для выяснения причин смерти необходимо произвести вскрытие. Для этого надо отправить тело в судебно-медицинский морг, и завтра станет ясно. Но похоже, что у него появилась проблема с шейными позвонками.

— Чем это ты его? — удивился дежурный, под присмотром которого заточку аккуратно вынули из протеза и завернули в целлофан.

— А чего у меня есть-то? — Набычившись, Сипа показал: — Вот, рука да нога. И два протеза. По одному на каждого! — Он враждебно кивнул в глубину камеры, где затаились подельники покойника.

— Кто такие, покажи! — среагировал дежурный.

— А я не разглядел… Не проснулся тогда еще.

— Ну гляди, герой… — с иронией покачал головой дежурный. — До утра дотянешь? Или перевести куда?

— Дотяну. Спать уж расхотелось.

Труп унесли, дверь громко лязгнула запором, все в камере успокоилось. Народ «разобрался» по шконкам.

— А ты молоток, малый, — услышал Сипа негромкий голос рядом. Обернулся, может, немного резче, чем следовало, и увидел отшатнувшегося смотрящего. Тот, видно, шел к параше и на ходу высказал свое мнение о происшествии.

— Не боись, больше не тронут. А то со мной будут дело иметь.

На том все и закончилось.

А утром, уже оповещенный о попытке убийства, в «Матроске» появился Турецкий и немедленно вызвал Сиповатого на допрос, после чего бывшего комбата перевели, не без трений, правда, в четырехместную камеру, где дожидались суда обвиняемые в крупных финансовых махинациях.

Подробности же ночного происшествия рассказал Грязнову уже сам Александр Борисович.

— Смотри-ка, а ведь в самом деле тронулось, да еще как покатилось, Славка! — и завершил свой недолгий рассказ следующим выводом: — Этот Сипа, конечно, уголовник, но, если нам его не сдадут свои же, ничего мы ему не напаяем. Умен, сволочь, осторожен и, главное, подозреваю, что награды свои боевые не зря заработал. Не в штабах кантовался, а имел все реальные возможности превратиться в двухсотый груз…

— Чего ж мне-то так поздно доложили? — возмутился Грязнов.

— Так ведь я в курсе, что ты после полуночи на связь с Костиной помощью выходил. Вот и сказал им: не беспокойте, дайте человеку поспать. А им чего? Я ж все-таки генерал!

— О да! — воскликнул Грязнов. — Ну, открой уши, ваше высокоблагородие, или как там тебя. Сегодня вечером на Чкаловский с военным транспортом прибудет личный посланник Назара. Сказал, что можно доверять, как ему, и соответственно обсуждать проблемы. Но ни в коем случае не «светить». Я предложил свой вариант, Назар его принял. Всe. Ну, как тебе? — и посмотрел с видом победителя.

— Что — как? — опешил Турецкий.

— Ну ты тупой, Саня, — протянул Грязнов. — Неужели неясно? А вот Костя — так он сразу понял и одобрил.

— Да ну вас, темнилы чертовы! — воскликнул Турецкий. — Ну, одобрили, значит, одобрили. Ты вот чего послушай. Я-то уж решил, что после покушения наш Сипа раскроется, как тот цветок. Ни фига! Но на одну вещь все-таки намекнул. Естественно, сам понимаешь, зашла у нас речь о Каманине. Ну, что касается взрыва, тут Сипа особо упрямиться не стал. Тем более что и жертвы человеческие в том акте как бы не предусматривались. Он и сам постарался избежать их. И тут уж, по его мнению, вина самого Рожкова. Чесаться не надо было, растерял сообразительность бывший десантник. И Сипа сам вроде бы даже расстроился по этому поводу… А когда зашла речь об убийстве, тут он в полном отказе. Ни сном ни духом, ни рылом, ни ухом, вот так. Стал я соответственно прикидывать: кто бы мог? Вслух. А он говорит между тем: не хочет, мол, никого закладывать, даже такого отморозка, как Боров, но кадры у него такие, что на них даже пробы ставить негде. Я не избежал искушения напомнить ему о тех трех качках, что уложил в Пушкино Сева Голованов. Сипа чуть подавился, но съел. Говорит: а где они вообще — умные-то охранники? Мол, из инвалидов охрану не наберешь, вот и приходится брать «крутых», чтобы потом тем же инвалидам на лишний кусок хлеба да пакет кефира заработать. Я говорю ему, что мне моя логика подсказывает следующее: первый раз не достал, значит, надо повторить. Открещивается! Утверждает, что ему тот Каманин нигде дорогу не переходил. А если кому мешал, так не среди ветеранов искать надо, а повыше. «Среди братьев?» — спрашиваю. Он этак хитро хмыкнул, посмотрел на меня и пожал плечами уклончиво: понимай, мол, как хочешь. Ну тут я уж вовсе с видом полного наивняка и спрашиваю: «А у Джамала в охране кто служит?» Он даже засмеялся: «Хитрые вы, — говорит, — следаки! Ведь все сами знаете, а спрашиваете, роетесь, копаете…» Ты понял суть, Вячеслав? Нет, смотри мне в глаза, ты все понял?

— Чудик ты! Я понял лишь одно пока. Прокололся, видать, наш Джамал с этим Ахматом, вот что. И поэтому надо сделать хорошую его фотографию и показать во дворе на Кутузовском. Спорю на коньяк, что там его кто-нибудь видел.

— Вот за что я тебя глубоко уважаю, Вячеслав Иванович! Я уже дал такую команду и послал на Кутузовский своего помощника Сережу. А что ты решил все-таки с аэродромом? — спросил без всякого перехода.

— Смотри, еще помнишь! — хмыкнул Грязнов, страшно довольный похвалой Турецкого. — Я предложил такой вариант. С кем-нибудь из Денискиных парней на Чкаловский подъедет его секретарша Галочка. Ты ее знаешь.

— Знаю и завидую.

— Вот-вот. Она там встретит своего «принца» и привезет, куда мы скажем. А дальше — по обстоятельствам.

— Толковый план. Значит, нынче не спим?

— Смотря к чему ты готовишься, — съязвил-таки Грязнов.

Но Турецкий не обратил внимания.

— Знаешь, еще любопытная деталь… Я его спрашиваю: как же, мол, так получается у вас, господа уголовнички? Два прокола подряд! С Селезнем, а теперь с вами, Андрей Игнатьевич? Или тут тоже на испуг брали? Не всерьез? А он посмотрел на меня: придуриваюсь, что ли? Но я сохраняю серьезный вид. Вздохнул он и так, в пустоту: «Видно, и на старуху бывает проруха… Слыхали такую пословицу?»

— А ты не спросил, кого он имел в виду?

— Нет, не спросил, но посмотрел так, что он понял мой вопрос. И сказал, что хотя Джамал и женат, и даже детей имеет, но в своей московской квартире практически не бывает. Что ориентация у него, проще говоря, другая. Зато в пушкинском особняке сплошь мужики. Вы, говорит, пригласите его к себе на беседу и поглядите. Ведь он же не мужик, а самая настоящая баба, причем подлая, старая и оттого жестокая. По-моему, лучше не скажешь.

— Да, конечно, если он не хочет спихнуть с себя… М-да-а, — протянул Грязнов, — ну, тогда прокол с Ахматом вполне может оказаться для Джамала еще и очень сильным психологическим ударом. Этакого ведь жеребца повязали! — и Вячеслав удовлетворенно рассмеялся над гнусной своей мыслью.

Сразу после полуночи на военный аэродром в Чкаловском, под Москвой, сел тяжелый транспортный Ил-76. Свистя турбинами, самолет прокатился по посадочной полосе и приблизился к освещенной прожекторами стоянке. Взревев в последний раз турбинами, самолет наконец затих. Подъехал трап, и из открытого люка вышло несколько военных. Они спустились на землю, отошли в сторонку и стали о чем-то совещаться.

К самолету подъехало несколько машин — две «Волги», «ГАЗ», а поодаль остановился «опель», из которого вышла молодая женщина с букетом темных астр и пошла к самолету. Она шла медленно, будто сильно волновалась, ожидая и боясь встречи.

А на трапе появился молодой человек в непривычной глазу военной форме. В руке он держал кейс, который в свете прожекторов казался почти белым. Сойдя на землю, он по-европейски кинул два пальца к пилотке и кивнул своим попутчикам, те также ответили кивками. А он повернулся в сторону спешащей к нему женщины и раскинул в приветствии руки.

Обнялись.

— Здравствуйте, я — Галя, — сказала она тихо.

— Рахмон, очень приятно.

— Ну наконец-то, пойдем скорей! — заторопилась она, подхватив «любимого» под руку.

Офицеры в стороне завистливо ухмыльнулись. Вот, везет же кому-то!..

Машину вел молчаливый Демидыч. Рахмон с Галей сидели сзади и молчали. Да и о чем беседовать? Все еще впереди.

Демидыч вырулил на МКАД и понесся в сторону Ярославского шоссе, чтобы оттуда свернуть на Енисейскую улицу, к дому Грязнова, решившего конспиративную встречу провести с максимальными удобствами, то есть у себя дома.

Стол в гостиной был накрыт просто и без особых изысков: непременный коньяк высшего качества и то, что к нему положено — икорка, рыбка, жирные черные маслины и так далее. Хрусталем особым Грязнов себя никогда не баловал, предпочитая вместительные рюмки. Словом, было то, что необходимо для длительной мужской беседы.

Галя осталась в машине, а Демидыч, проверившись по привычке, сам проводил гостя до двери, сдал с рук на руки и немедленно уехал.

После краткого знакомства Вячеслав Иванович предложил гocтю чувствовать себя, как дома, проводил в ванную…

И когда тот, ополоснувшись под душем, уже без мундира вышел в гостиную, Турецкий широким жестом разлил коньяк по рюмкам — со знакомством и приездом, так сказать.

— Извините, Рахмон, — сказал он, поднимая рюмку, — вы действительно полковник?

Молодой человек пригладил ладонью черные волосы и с улыбкой кивнул.

— Не верится?

— Такой молодой!

— Это недостаток? — с акцентом спросил Рахмон.

— Наоборот, завидное достоинство. Ну, будьте здоровы!..

Гость не был голоден, но долгий перелет пробудил аппетит, и он с удовольствием налег на бутерброды с красной и черной икрой.

— Вам, Вячеслав Иванович, большой и дружеский привет от вашего старого товарища, — с улыбкой начал он.

— Как себя чувствует уважаемый Назар? — задал вежливый вопрос Грязнов.

— Вполне. Просил передать, что мечтает выпить с вами чайку.

Грязнов рассмеялся и на вопросительный взгляд Турецкого добавил:

— Речь, сам понимаешь, о нашем — том! — чае. Из заварного чайника.

— Ха! — обрадовался Турецкий. — Если есть охота, можно и сейчас соорудить! Вы как, Рахмон, дорогой?

— Я могу и из бутылки… Вот здесь, товарищи… — и он вопросительно посмотрел на хозяев.

— Все правильно, Рахмон, — кивнул Грязнов. — А «господа» мы чаще употребляем в уничижительном смысле.

— Да, — улыбнулся гость, — отвыкаем… Итак, вот здесь… — взял свой необычного цвета кейс, кончиком столового ножа что-то поддел в ручке его, раскрыл ее надвое и достал небольшую трубочку. — Здесь для вас необходимая информация. На микропленке вы найдете лица участников тайного совещания, которое состоялось в Душанбе недавно, в начале прошлого месяца. Здесь же информация о них, а также расшифровка аудиозаписей выступлений участников. Мы считаем, они дорого заплатили бы, чтобы эти материалы никогда не увидели свет. Я так говорю?

— Вы говорите абсолютно верно. И это налагает на нас еще большую ответственность.

— Да, вы понимаете, что произойдет у нас, если сведения как-то просочатся… Теперь о круге участников. Это, вероятно, известный вам Рахматуло Назри-хан, заместитель министра внутренних дел Шухрат Разыков и Теймур Джафар-оглы Багиров. Суть сказанного ими вы найдете в расшифровках. Включая конкретные планы, способы доставки товара, основные сроки, процентные доли каждого и так далее. Вам будет интересно, считает мой шеф.

— В министерстве или?.. — спросил Грязнов.

— В министерстве мой шеф — Разыков. А я сказал о Назарове.

— А, все понял. И как же вам, ребята, удалось провернуть такую гениальную гигантскую операцию? — восхитился Грязнов.

— Совещание готовил ваш покорный слуга, — скромно опустил глаза Рахмон. — Мы тоже учимся работать в новых условиях. Трудно, но надо. Значит, говорит Назаров, можно.

— Молодцы! — как бы подвел итог Грязнов. — А, Саня? Ну, спасибо вам, ребята. От всего сердца благодарю.

— Мой генерал имеет мнение, что есть прямой смысл не брать курьеров и товар немедленно по прибытии. Могут оборваться концы. Часть товара, которая должна прибыть военно-транспортной авиацией, предназначена для дальнейшей отправки в Европу. Вероятно, это произойдет — так, во всяком случае, обговаривалось, если не случится непредвиденного, — через ваш Калининград с помощью тех же транспортов. Первая партия, кстати, прибывает уже завтра утром. Туда же, куда прилетел и я. С ней будет наш офицер, для контроля. Генерал хотел бы, чтобы ваши коллеги обеспечили беспрепятственный транзит на Запад. Но тут как вы уже сами сочтете для себя правильным. Или выгодным?

— Надо срочно Костю, — сказал Турецкий. — А это — мой шеф, — пояснил он Рахмону с улыбкой, — заместитель Генерального прокурора. И срочно зарядить ребят в Кенигсберге… В Калининграде, — поправился тут же. — Чтоб, не дай бог, не напортачили от излишнего усердия. Ладно, решим. Сколько по плану здесь должен пробыть груз?

— Думаю, день-другой, не больше, — сказал Рахмон.

— Тогда я прямо с утра у Кости. Извините, Рахмон, что перебил, продолжайте, пожалуйста.

— Я — в общих чертах. Детали здесь, — он показал на черную трубочку. — Автопоезда уже вышли из Куляба. Их дорога долгая, но за ними осуществляется контроль. До границы с Казахстаном. Дальше охрану берет на себя Россия. Теймур Багиров, так он сказал. Если половину по дороге не продаст, можно быть спокойным, что товар дойдет в сохранности… Ну и железная дорога. Через неделю отправляются в Россию отпускники и демобилизованные. В их вагонах и пойдет товар. Все вместе рассматривается как первая большая партия. Если условия перевозки себя оправдают, через месяц пойдет разговор о следующей.

— Да, ребятки, — задумчиво сказал Грязнов, — ну вы развернулись… Это что же получается? Утопить мир в героине? Я уж не говорю о России… Прямо пропасть какая-то…

— Назаров сказал: талибы хотят затянуть нас всех в героиновую пропасть. И если мы будем действовать каждый в одиночку, так и случится. А когда люди связаны в цепочку, им никакая пропасть не страшна. Так на Памире старики говорят…

— Правильно говорят, — согласно кивнул Грязнов. — Только вот связка должна быть очень надежной… Вы устали, Рахмон, я постелил вам в той комнате. Если желаете, можете пойти и прилечь. Вашу безопасность мы обеспечим, не сомневайтесь.

— Мне генерал сказал то же самое: можешь не сомневаться…

— Как тебе понравился этот Зорге? — спросил Вячеслав у Турецкого, когда они вышли на кухню покурить у приоткрытого окна. — Боюсь, что тому было проще. Его ведь, по сути, никто толком не знал, а Рахмон у всех на глазах… Ну что ж, значит, с утра начнем последний рывок. И для начала обезглавим их, иного выхода просто не вижу…

Глава пятнадцатая РЫВОК, НО ДАЛЕКО НЕ ПОСЛЕДНИЙ

Решение Меркулова после ознакомления с материалами, доставленными из Душанбе, было однозначным: Александру Борисовичу лететь в Германию. Причем не откладывая дела в долгий ящик. Оперативными делами тут будет кому заниматься и помимо него.

А в Германии есть, собственно, один адрес, по которому Турецкий всегда желанный, а чаще необходимый гость. Это в небольшом альпийском курортном городке Гармиш-Партенкирхен. Если ставить вопрос точнее, то в международном специализированном колледже, под скромной вывеской которого находится международная секретная школа спецназа, созданная под эгидой ООН для борьбы с международным же терроризмом. Этот учебный центр для подготовки специалистов высочайшего класса чаще между собой называли «Пятым уровнем», ибо уровень языкового общения студентов был необычайно высоким. Файв — пять!

Казалось, еще совсем недавно и сам Александр Борисович был причастен к секретным операциям «Пятого уровня» — и в качестве преподавателя, и участника некоторых «негромких» акций, но главным образом в роли заместителя директора от России [См.: Незнанский Ф. Операция «Кристалл», Заговор генералов. М., 1998.].

А директором центра была личность колоритная и весьма широко известная в узких кругах специалистов.

Впрочем, почему была? Питер Реддвей и теперь возглавлял «Пятый уровень», просто прошло время, и старина Пит — он предпочитал, чтобы Алекс Туретски звал его именно так, — из могучего, медвежеобразного любителя изысканной и щедрой кухни превратился в малоподвижного и немного ленивого мастодонта. Однако величина брюха не мешала Питу принимать наиболее верные и быстрые решения. Тому способствовала в немалой степени его собственная биография, в которой чередой укладывались различные посты и должности — от советника президентов до заместителя директора ЦРУ.

Все вышесказанное, без сомнения, указывало на то, что связями в мире высокой политики Реддвей обладал практически неограниченными, и в делах, связанных с международной преступностью, нередко и с охотой помогал Алексу — Александру Борисовичу.

Только одно, пожалуй, условие всякий раз выдвигал он, когда дело касалось взаимной помощи, — акция не должна повредить престижу и безопасности Соединенных Штатов. Не такое уж и тяжелое условие, чтобы отказываться от помощи «зубра» тайных операций.

Меркулов взял трубку и позвонил в Управление делами Генеральной прокуратуры.

— Доброе утро, Меркулов говорит. Постарайтесь выяснить, какие авиарейсы сегодня у нас в Мюнхен, и приобретите билет для Александра Борисовича Турецкого. Желательно на один из ближайших. Его паспорт вместе с приказом к вам сейчас принесут.

— Костя! — знаками стал показывать Турецкий. — Зачем такая спешка? Завтра давай! Я ж практически ночь не спал.

— В самолете выспишься, — поморщился Меркулов, — ничего с тобой не случится. А Питеру я позвоню, чтобы встретили. Всего и дела-то — туда и обратно. — Он говорил, прикрыв микрофон ладонью. — Да, вот еще, — продолжил в трубку: — И обратный рейс — тоже. Спасибо. — Положив телефонную трубку, закончил: — За своих не волнуйся, там Вячеслав подсуетится. А вот самые необходимые дела ты отдай ему. Потому что когда мы начнем, не исключаю, что оглохнем от звонков. Чтобы отбрехиваться легче, понимаешь?

— Да понимаю.

— Вот и ступай, не мешай работать.

Он нажал клавишу интеркома:

— Клавдия Сергеевна, срочно приказ на Турецкого. Командировка в Германию. Срок? Да двух дней, думаю, вполне хватит. Туда-сюда, обратно…

— Тебе и мне приятно… — пробормотал Турецкий уже в дверях довольно расхожую двусмысленность, но Меркулов услыхал-таки и сердито махнул ему рукой: уходи!

Из своего кабинета он позвонил Грязнову и сообщил о решении начальства.

— Ну и что? — спокойно спросил Вячеслав. — Ты считаешь, что мы без тебя не справимся, ваше высокоблагородие? Не боись, не впервой! Да, кстати, а я сразу после твоего ухода поднял, похоже, из кровати Багирова-младшего. Голос, во всяком случае, был сонный и поначалу он соображал туго. Говорю, что в связи с вновь открывшимися обстоятельствами по делу задержанных Назарова, Сиповатого, Ахмата Султанова и некоторых других возникла необходимость уточнить кое-что, и предложил ему приехать ко мне для дачи свидетельских показаний, полагая, что ты и сам пожелаешь с ним познакомиться. Ну, нет так нет. И знаешь, что эта жирная гнида вдруг заявила? Ни за что не поверишь! Он вдруг говорит: «Какие дадите гарантии, что меня прямо из вашего кабинета не проводят в какую-нибудь Бутырку?» Я чуть не сел, ей-богу! И отвечаю: «А мы без веской причины никого никуда не провожаем. Если у вас есть серьезный повод бояться нас, это лично ваше дело. У нас же к вам всего ряд вопросов. И потом, если бы имелись причины вас задерживать, я бы не стал звонить, а просто прислал бы взвод ОМОНа. Как это было с Назаровым, Боровом». Он помолчал и снова спрашивает — ехидно так, с издевкой: «А вот я слышал про Сиповатого… Как же так?» Я говорю: «А он тоже приехал в качестве свидетеля, но по ходу беседы выяснилось, что оказался соучастником ряда преступлений. В чем и сознался. В этой связи вступают в действие определенные меры пресечения в полном соответствии с законом». А он: «Ага, вы его в камеру, а там — уголовник с заточкой!» Видал, чего знает? Я ему в ответ: «Вы уже, гляжу, информированы, но далеко не полностью. Если желаете более подробную информацию, милости просим, поделимся. Но не кажется ли вам, Джамал Джафарович, что вы торгуетесь с правоохранительными органами? И, не имея к тому ни малейших оснований, пытаетесь поставить какие-то свои условия? Может быть, нам стоит изменить свое решение и доставить вас на собственном транспорте?» Тут он и скис, похоже. «Хорошо, — говорит, — я приеду, но никакого насилия над собой не потерплю, имейте это в виду. Иначе вам придется иметь дело с собственным начальством…» Каков гаденыш?!

— Странно, что он стал торговаться, а не свалил попросту в какое-нибудь ближнее зарубежье. Ты, к слову, такой вариант предусмотрел?

— Денискины парни там глаз с него не спускают… Но к чему я это? Угадай с трех раз!

— Что, уже были звонки?

— С тобой неинтересно. Буквально через полчаса мне звонит помощник моего министра, Вашутин, знаешь его, слизняк такой. И с ходу заявляет, что, мол, министр высказал озабоченность по поводу некоторых моих неправомерно грубых действий, выразившихся в том, что я без санкции соответствующих органов прокуратуры позволяю себе нарушать установленный порядок и вызываю на допрос некоторых граждан, занимающих видное общественное положенине, по собственному усмотрению.

— Ну, ты понял, Славка, с кем, оказывается, дело имеем?!

— Я-то понимаю, но вот министра этот его помощник подставил. А может, совсем и не министр выразил «озабоченность», а кто-то из влиятельных в его окружении, поди разберись, когда вся власть насквозь, можно сказать…

— Ругать власть, Славка, последнее дело. Давай не будем oпускаться до уровня обывателя.

— А разве тебе самому не обрыдло постоянно закрывать глаза?

— Обрыдло. Но не в том суть. Ведь этот твой слизняк, как ни крути, прав. Мы же знаем, с кем дело имеем!

— Именно поэтому я тут же перезвонил Косте, прислал курьера и получил подписанные им постановления. На обоих братцев. На задержание! Вот и пусть теперь попляшут у меня!

— И когда ты их собираешься?

— А я все-таки хочу, чтобы сами явились. Не хрен зря ребят гонять. Они тоже люди.

— Ну давай, удачи тебе. Ключи от сейфа — у Клавдии. Успехов.

— И тебе, Саня.

Только положил трубку — звонок.

— Что-то у тебя долго занято, — сказал Костя. — Вячеслав, наверное?

— Да.

— Ага, значит, ты уже в курсе. Я не хотел загромождать тебя излишней информацией. Но раз ты знаешь, вот вам, ребятки, еще добавок. Генеральный попросил зайти. Сидит — хмурый и озабоченный. Ну, присел. Он с ходу спрашивает, что у нас с Багировыми. Я уже понял, откуда ветер. Но интересуюсь, в каком плане ставится вопрос. Он молчит, мнется, ну, короче, ты знаешь эту его манеру: многозначительно надувать щеки и прятать при этом глаза. «Да вот, — говорит наконец, — позвонили из Администрации Президента, помощник самого, — Костя хмыкнул, — „администратора“, и заявляет, что настоятельно просит умерить активность некоторых „правоохранителей“, направленную на явную компрометацию ответственного работника МИДа и членов его семьи. Неужели, мол, совсем разучились себя вести?

— А ты сказал о постановлениях на задержание этих лиц?

— Не торопи. Я вкратце объяснил ситуацию, без ссылок на информаторов, и сказал, что речь, скорее всего, пойдет в конечном счете о мощной и достаточно разветвленной мафиозной структуре, занимающейся наркобизнесом. И, зная его боязнь политических оценок, добавил, что разрабатываемая операция давно уже вышла за пределы конкретных российских рамок и что в ней уже задействованы полицейские силы нескольких государств Центральной Азии и Западной Европы. Пусть, тонкости ему не нужны. И наш задумался. «А что, — спрашивает, — все делается исключительно на законных основаниях?» Ну тут уж и я развел руками: «А как же?! Coблюдены все правовые нормы!» Ну и так далее. «Сам, — говорю, — взял на себя смелость санкционировать все необходимые постановления». В смысле, чтобы якобы его не подставить в случае чего… «Ладно, — говорит, — приму к сведению». Но тут уже я охамел. Спрашиваю: «А что это помощники так разбушевались? Или их хозяевам вроде и дела нет, а эти инициативу проявляют? Очень непонятно! Может, поставить вопрос? Дела-то секретные, государственной важности, а носы суют все, кто ни попадя…» «Подумаю», — говорит. С тем и отпустил. Вот так, ребята.

— Обкладывают, Костя?

— Обломятся, — ответил Меркулов. Но почему-то бодрости в его голосе было мало. — Тут главное — нам самим не напортачить. Сейчас тебе билеты подвезут. Кажется, в шестнадцать с чем-то. Значит, надо быть в Шереметьеве в два. Так что, возможно, сегодня уже не увидимся. Передавай привет.

Это уже становилось доброй традицией. Пролетая в небе Германии — не важно куда: в Штаты ли, в Англию или во Францию, — Турецкий предпочитал рейсы, делающие посадку в Мюнхене. И там, в аэропорту, у выхода из трубы, присасывающейся к самолетному люку, его, как правило, ожидал старина Пит, своей огромной тушей и громоподобным голосом приводивший в ужас изящных стюардесс.

Итак, почти правило стало традицией.

— Эгей, Алекс! — загрохотало в пешеходной трубе, едва Typeцкий, подхватив свой кейс, покинул борт самолета. — Это я! Я уже здесь! — Он орал специально по-русски, возможно, чтобы не оскорблять слух аборигенов. — Эти чертовы боши совсем разучились ценить время! Ты опоздал ровно на семь с половиной минут!

И не понять было: радовался он или горевал. Но зато его тучную фигуру с испугом обтекали пассажиры. И это создавало для него дополнительные удобства: ну кто осмелится задеть или того хуже — толкнуть человека-гору?!

— Здравствуй, старина! — Турецкий в приветствии вскинул обе руки, едва не задев кейсом шедшего сзади пассажира. — Экскьюз ми! — обернувшись, радостно закричал ему Турецкий. — Пардон! Энтшульдиген зи витте!

Тот едва не упал в обморок.

Пятнадцать минут спустя, основательно помяв друг друга в объятиях, приятели сидели за столом в аэропортовском кафе, и Реддвей хвастливо заявил, что в ожидании Алекса успел слопать три больших айсбайна с доброй порцией этого… ну, зеленого… эрбсена!

— Горох, что ли? — спросил Турецкий, у которого заныло в желудке. С утра так толком и не поел, а пищу в самолете, тем более что рейс выполнял «Аэрофлот», а не «Люфтганза», есть он не мог. Коньяк же из фляжки, купленный в «дьюти фри» еще в Шереметьеве, пищей никак назвать было нельзя, даже при изощренной фантазии.

— Ты тоже хочешь айсбайн? — угадал его намерения Питер.

— Свиные ножки — моя вечная слабость.

— Ну что ж, — серьезно сказал Реддвей, — тогда я, пожалуй, присоединюсь к тебе. Наверно, одну порцию. Или две, не больше. Здешний повар отлично их готовит. А что у тебя в кейсе, Алекс?

Вопрос был по делу.

Всякий раз, прилетая в Мюнхен и встречаясь со стариной Питом, Турецкий — и это тоже стало традицией — угощал Реддвея какой-нибудь незатейливой, но обязательно исконно российской пищей. Но помимо этого он, зная страстную любовь Пита к изучению идиом русского языка, прихватывал с собой парочку книжечек, вроде словарей образных выражений, опять же матерных выражений, знаменитой «фени» и так далее. Нынче, почуяв свободу во всем, что прежде касалось этических запретов, господа издатели стали изощряться кто как хотел, и словарей подобного рода развелось столько, что можно было подумать, будто в России совсем уже перестали говорить на «великом и могучем». Поэтому и у Пита поле учения оказалось поистине безграничным.

Вот и сейчас, заскочив перед отлетом на Новый Арбат, Турецкий вмиг нашел на книжном развале и вполне подходящий «матерок», и вполне капитальный труд, толковое переиздание словаря идиом под редакцией доктора филологии В. Телия.

Это была духовная сторона даров. Физическую же представляла банка соленых и до того белых, что аж голубовато-зеленоватых, северных сопливых груздей. Эту штуку привез в дар Ирине ее студент из Архангельска, говорила: талантливый пианист. Все может быть, но банку Турецкий забрал с собой, еле в кейс влезла.

Глаза Пита при виде банки засверкали. Он без труда сорвал пластмассовую крышку, сунул в банку два пальца и потащил груз. Но тот выскользнул на стол. Пит поднял его двумя пухлыми ладонями, словно выпавшего из гнезда птенца, и, поднеся ко рту, страстно потянул носом грибной дух, сморщился и… хлюпая, втянул гриб толстыми губами. Пожевал, закрыв глаза. Затем открыл их, старательно надел на банку крышку и сказал:

— Извини, что не угощаю. Сейчас принесут айсбайн, тебе вполне его хватит. Гросс бир?

Он интересовался, какую кружку пива хочет Турецкий, конечно, большую?

— Йя, йя, — гордо и по-немецки ответил Александр Борисович.

— …Костья мне звонил, — заговорил Питер, когда со свиными ножками, окруженными гороховым пюре, было, в общем, покончено. — Я понял, что у тебя есть документы. Как долго ты собираешься быть моим гостем, Алекс?

— Я тебе сейчас дам, Пит, прочитать один, скажем так, меморандум, а потом ты сам назовешь срок, идет?

— Да, как это? Часы лежат, но они — идут! Давай.

Питер бодро взял в руки тонюсенькую папочку из двух страничек и профессиональным взглядом пробежал текст. Закрыл папочку, вернул Турецкому и ненадолго задумался.

— Есть такой план, — сказал вдруг. — Задерживать тебя собираюсь. Но нам придется все же отправиться в Гармиш. Это наше ознакомление, консультации и остальное займет два дня — сегодня и завтра. Потому что завтра ко мне приезжает наш коллега, он из Лондона, и я его тебе представлю. Его, — Питер ткнул пальцем-сосиской в папочку, — тоже хорошо касается. Ну как?

— Ты сказал, я подчиняюсь.

— Тогда больше не теряем времени! — Пит поднялся.

— А-а… деньги? — посмотрел на него Турецкий, полагая, что вообще-то следует заплатить за обильный обед.

— Уже уплачено, — небрежно махнул ладонью Пит и пошел к выходу. — За мной, Алекс! Не надо думать о пустом! Так?

Две книги и банку с груздями он заботливо нес под мышкой…

Грязнов был обескуражен: исчез Теймур Багиров. С утра звонили к нему на квартиру, — он имел «небольшое» шестикомнатное жилье на Профсоюзной улице, в доме, в котором в недавние времена селились цековские работники, — но там никто не брал телефонную трубку.

Вячеслав Иванович, уже из рассказа Рахмона Сафарова знавший об образе жизни генерала, полагал, что тот вполне мог ночевать и не дома, а у какой-нибудь дамы сердца. Хотя, имея две трехкомнатные квартиры, соединенные после евроремонта, вряд ли он вынужден скитаться по чужим будуарам. Но у каждого собственные заморочки. Почему бы и нет?

Но уже скоро середина дня, а телефон по-прежнему не отвечает. Ничего путного не могли сказать о своем боссе и в офисе фирмы «Гарант-плюс, оптовые поставки», расположенном на Пятницкой улице. Секретарша заявила, что шеф не появлялся уже два дня, а всеми делами фирмы занимается его заместитель, вице-президент Павел Иванович Скуратенко, и предложила соединить с ним.

Грязнов «соединился», но опять-таки ничего нового для себя не узнал. Да, заезжал на пять минут, да, отдал ряд распоряжений, но это было… позавчера, поздно уже вечером, а затем отбыл в краткую зарубежную, как он сказал, командировку. Не дольше недели. А что, у Московского уголовного розыска — Грязнов представился по полной программе! — есть вопросы к фирме? Тогда, может быть, стоит поговорить с юристом?

Нет, юрист сейчас был совершенно без надобности. А что за командировка у господина президента фирмы, Грязнов уже понял.

Еще дома, когда Рахмон проснулся, Вячеслав Иванович вместе с ним долго изучал атлас автомобильных дорог России, Казахстана и Центральной Азии, уточнял маршрут автопоездов, которые вышли из Куляба, видимо, прошли уже Душанбе, дальше по курсу у них был Ташкент, Чимкент — уже казахская территория, Кзыл-Орда, Актюбинск, Уральск, после чего караван пересекал границу Казахстана и России и следовал на Самару, Пензу, Рязань, и… здравствуй, столица, здравствуй, Москва…

Согласно договоренностям Теймур собирался встречать и провожать дальше грузы на узбекско-казахской границе. Возможно, у него уже имелись какие-то договоренности с таможней Казахстана, и чего бы он мчался за тысячи верст!

Но с другой стороны, полномочия самого Рахмона, провожавшего караван, как бы заканчивались в том же пункте, а авто должны подойти к этой таможне не ранее, чем завтра. Так зачем же Теймур решил пороть горячку? Или у организаторов тайно изменились планы? В любом случае это говорило лишь о том, что Рахмону следовало немедленно вылетать в Ташкент и уже оттуда следовать к таможенному пункту, а по сути — навстречу Теймуру Джафаровичу.

Это, конечно, не вопрос, Грязнов дал команду своим помощникам немедленно обеспечить вылет Сафарова и полную секретность этой акции. Рахмон благополучно улетел, пообещав Грязнову немедленно проинформировать его о развитии операции. Информация придет, естественно, от генерала Назарова, из Душанбе.

Жаль, разумеется, что не оказалось в нужный момент в Москве Теймура Багирова. Но если посмотреть на процесс глубже, то без прямого кураторства господина Багирова само движение каравана могло бы и застопориться. Ведь согласно договору, утвержденному на душанбинском совещании, целью движения всех грузов, за исключением тех, что прибудут на военно-транспортных самолетах, была Москва, Россия. Эта подкупленная «авиация» доставит груз уже к границе Восточной Европы, в Калининград. А оттуда наркотики должны проследовать в Германию и на Британские острова. Это малая часть, маршрут только осваивается. И следовательно, у них имеются силы, агенты, которые собираются перегонять товар через Польшу в Западную Европу.

Этим маршрутом сейчас и занимается Александр Борисович Турецкий, точнее, его коллеги из Гармиша. А вот то, что предназначено для России, за этот груз отвечаем мы сами, так сказал себе Вячеслав Иванович, больше всего боявшийся в данный момент, что секретная информация, не дай бог, просочится раньше положенного времени, и ретивые оперативники из Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков — из самых лучших побуждений: остановить, пресечь и арестовать! — сорвут всю операцию. В их сеть попадут курьеры-перевозчики, причем водители автопоездов, как, впрочем, и машинисты на железных дорогах, ни сном ни духом отношения к наркоперевозкам иметь не будут, если повезет, арестуют десяток-другой дилеров, возможно получивших свою часть по ходу дела, по пути следования маршрутов. Но это все крохи! Головы-то останутся в неприкосновенности! А чтобы брать того же Теймура без поличного, даже и мечтать нечего…

Генерал Назаров исключительно из личного уважения — так понимал Грязнов — раскрыл перед ним своего опытного агента. Он, по идее, не должен был этого делать категорически, но, видно, настоящая старая дружба еще чего-то стоит в этом мире, наполненном обманом и предательством. И это надо особо ценить!

Поэтому ни место действия, ни имена, кроме главных фигурантов, ни в одном из документов не назывались. Просто: агентурная информация, источник закрытый. И никакой судья не заставит назвать его имя и должность. Это значит — подписать человеку смертный приговор. Немедленный…

Однако требовались действия, и решительные.

Вообще-то говоря, Вячеслав Иванович собирался в отношении Теймура Багирова поступить хитрее. Тут пока нет никакой наркоты, а вопросы касались бы лишь признательных показаний полковника Селезнева, указавшего, какой конкретно информацией закрытого типа делился он с Теймуром Джафаровичем. И все — на первый случай. Чтоб у среднего Багирова екнула селезенка, чтобы он растерялся и стал совершать ошибки. Ну, не получилось. А может, и к лучшему? Ведь все равно вернется, никуда не денется!

Был и еще повод крепенько прижать его. После побега генерала Багирова из Азербайджана их спецслужбы, кажется, обращались к российским коллегам с требованием отловить беглого руководителя Министерства внутренних дел и экстрадировать на родину для ведения следственных, а затем участие в судебном процессе. Но тогда то ли никто не собирался его искать, то ли вовремя вмешался старший брат, важный деятель из Министерства иностранных дел Poccии, однако дело тем не менее заглохло.

Неизвестно, как обстоит дело сейчас, но Теймуру можно было бы пригрозить этой экстрадицией, он, в конце концов, как выяснилось, даже и не российский подданный и живет, скорее всего, вольной жизнью под «крышей» собственного старшего брата. Хотя черт их всех разберет, на каких правах они вообще все тут проживают… Беженцы, преследуемые по политическим мотивам, гости родственников, возглавляющие всяческие торговые фирмы через подставных лиц…

«Ну так что же? — пришел к неутешительному пока для себя выводу Вячеслав Иванович. — Значит, пускай побегает Теймур Джафарович, выходит, его время еще не пришло. Но оно пришло для Джамала Джафаровича. А уж тут, извините, никакой дипломатии быть не может».

И Грязнов приготовился к встрече с Багировым-младшим. А материалов на него набралось уже достаточно. Имелись показания Сиповатого, который после неудавшегося по счастливой случайности покушения на его жизнь все-таки заговорил. Этому же обстоятельству способствовали в немалой степени уже не голословные обвинения бывшего теперь уже председатели отделения фонда вeтеранов-»афганцев», а конкретные улики, найденные при обыске в охранном предприятии «Сатурн», произведенном после задержания охранников возле дома Борова. Отлично приготовленные склады, оборудованные помещения для долгосрочного хранения всего, чего угодно — от оружия и прочей контрабанды до наркотиков. Допрошенные хозяева автомобильных боксов оказались абсолютно не в курсе того, что у них под полами не залитый сплошной бетон, а тайные камеры. Учредителем и, собственно, хозяином «Сатурна» и по документам, и по показаниям задержанных являлся Андрей Игнатьевич Сиповатый. И когда ему были предъявлены фотографии обнаруженных во время обысков стволов, гранат и взрывчатки, бывшему комбату стало очень нехорошо. И он, открещиваясь от находок, официально заявил, что хоть боксы на стоянке действительно принадлежат ему, а он сдает их внаем, но на самом деле распоряжается всеми помещениями господин Багиров. В чем Сиповатый и подписывается.

Но это только во-первых.

Во-вторых же, арестованный вместе с Боровом охранник Джамала Игорь Теняков, в недавнем прошлом действительно борец и призер многих международных соревнований, не стал темнить и честно выложил, что приказ проводить Борова и обеспечить ему безопасный отъезд по указанию Джамала Джафаровича отдал его помощник Ахмат Султанов. А его, охранника, дело какое? Приказано — выполнять, за это бабки идут.

Сам Султанов, продолжавший разыгрывать из себя жертву нападения милиции, поначалу молчал, но когда ему сообщили, что запрос о нем уже пошел в Чечню, сознался, что выполнял только указания Багирова-младшего. Что тот приказывал, то Ахмат и делал. Надо спрятать Борова — спрятал. Надо проводить из дома незаметно — проводил. Но одного не учел. Когда его фотографию показали во дворе на Кутузовском, где произошло убийство Каманина, несколько человек легко опознали его. И не потому, что чеченец, — к ним, после московских взрывов домов, стали относиться с большими опасениями практически все жители, — а потому, что он, оказывается, примелькался в этом дворе. Как, видимо, ни маскировался Ахмат, но бороду-то не скроешь. Брить ее он не собирался, и это была его грубая ошибка. Правда, все это аргументы слабые, косвенные, но была определенная надежда, что из Чечни вот-вот поступят более конкретные факты его биографии. Ну и плюс взятое у него при задержании незарегистрированное оружие, а также нападение на жену Селезнева. Пока вполне достаточно.

Сам же Боров помалкивал, неизвестно на что надеясь. Hо надежды и у него были хлипкие. Сиповатый твердо заявил, что на Рожкова в Склифе покушался человек Борова, а указание убрать шофера-свидетеля отдал Джамал Джафарович.

Вон сколько всего набралось. Ну и пусть теперь крутится. Оснований для задержания, во всяком случае, имеется достаточно…

…Время шло, а Багиров-младший все не появлялся. Грязнов начал уже беспокоиться: не случилось ли чего? Просто смыться ему не позволили бы сотрудники «Глории», которые дежурили у ворот. Но и они молчали.

Наконец, ближе к полудню, раздался долгожданный звонок.

— Вячеслав Иванович, Голованов на проводе.

Подумал: ишь ты, говорит по старинке — связь ведь по мобильнику!

— Ну что там у вас? Почему молчите?

— Тут такая ситуация, докладываю. Час назад сюда проследовал «мерседес», старенький, двухсотый. А короткое время спустя примчалась «скорая». Видать, они там чего-то замыслили. «Скорая» только что уехала, за ней отправился Филя. По ходу дела будет информировать. И еще одна деталь: прослушка не проходит. То ли у них все переговоры ведутся из экранированного помещения, как у нас, в «Глории», то ли… не знаю, может, жестами объясняются! — Голованов засмеялся.

— Ушла, значит, «скорая»? — Грязнов задумался. — Ну что ж, думаю, тогда уже вам там делать нечего… Или побудьте пяток минут, я перезвоню…

Вячеслав Иванович стал набирать номер Джамала. Раз, другой — занято. Но едва положил трубку, как раздался звонок.

— Господин Грязнов? — раздался вкрадчивый голос.

— Слушаю.

— Здравствуйте, позвольте представиться, — так же вкрадчиво и мягко продолжил незнакомый голос. — Мовчан Наум Григорьевич, адвокат, член коллегии и так далее, можете мне поверить на слово…

— Чем обязан? — прервал Грязнов журчащий поток речи.

— Извините, генерал, вы не дослушали. Я являюсь адвокатом, а также юридическим консультантом известного вам Джамала Джафаровича Багирова, с вашего разрешения.

— Разрешаю, — бесцеремонно снова перебил Грязнов. — Но я, кажется, приглашал сегодня для беседы не вас, а вашего клиента. Разве вы не в курсе? Не могли бы вы сообщить, раз уж так получилось, где он находится в настоящее время? Мы же твердо условились!

— Вот-вот, именно по этому поводу я и позволил себе побеспокоить вас. Дело в том, что после вашего утреннего разговора с Джамалом Джафаровичем он почувствовал себя крайне плохо. Пришлось даже вызвать неотложную помощь, и прибывшие врачи констатировали гипертонический криз. Или что-то в этом роде. Я в медицине не профессионал, могу и напутать. Но тем не менее врачи предложили немедленно его госпитализировать. Я не слышал тональности вашего с ним разговора, но…

— Прекратите валять со мной дурака, господин Мовчан. Не разговор со мной мог, по вашим словам, спровоцировать какой-то криз, а, вероятно, ваш клиент перепугался, что ему придется отвечать на весьма неудобные и опасные для него вопросы. Так куда, говорите, госпитализировали Багирова-младшего?

— Я пока не уточнил, но полагаю, что его увезли в Кардиологический центр на Рублевку. Сами понимаете, Четвертое управление.

— Ах да, я совсем упустил из виду, что господин Багиров не только директор рынка, но и родной брат начальника отдела Министерства иностранных дел. Ведь вы на это намекали, господин адвокат, да?

— Мне нравится, что вы реально смотрите на вещи, генерал, — слегка хмыкнул Мовчан.

— А мне не нравится, что вы создаете нам лишние хлопоты.

— Это в каком же смысле, позвольте полюбопытствовать?

— А в том, что теперь охранять придется…

— Вы не берите в голову, там достаточно своей охраны.

— Недостаточно. Та охрана, о которой говорите вы, защищает от проникновения извне. А нам необходимо быть уверенными, что у господина Багирова-младшего не возникнет желания покинуть этот закрытый для посторонних оазис и слинять куда-нибудь.

— Ну что вы, генерал! Вы же имеете дело с интеллигентными людьми. Откуда у вас такие нелепые подозрения?!

— Благодарю за напоминание, господин адвокат. А то, знаете ли, с нашим контингентом иной раз в самом деле забываешь, с кем приходится иметь дело. Так вот, я настоятельно советую передать вашему клиенту следующее: он обязан будет ответить на вопросы следствия, поскольку от его ответов, точнее, от его искренности во многом зависит его собственная дальнейшая судьба. Я полагаю, вам понятна серьезность его положения? И родственные связи, хочу напомнить, в Уголовном кодексе не предусмотрены, вам прекрасно известно.

— Я, конечно, передам клиенту ваше желание встретиться с ним. Но все будет зависеть от состояния его здоровья. Это ведь понятно?

— Слушайте, Наум Григорьевич, мы с вами не первый день живем на свете, я ловлю преступников, вы их защищаете — у каждого своя работа. И, скажем так, цинизма нам обоим не занимать. Давайте друг перед другом не разыгрывать дурачков, это лишнее. Я, конечно, потребую врачебное заключение, тем более что и мне, и вам отлично известны различные способы симуляции. И полагаю, что такая мера пресечения, как отобрание у подозреваемого подписки о невыезде, согласно статье девяносто третьей УПК, может оказаться весьма действенным стимулом в его выздоровлении.

— А в чем, простите, вы подозреваете моего клиента?

— А это, господин адвокат, вы обязательно узнаете, когда вашему подзащитному будет предъявлено постановление о привлечении его к уголовной ответственности. Ясно?

— Что, так серьезно?

— Ах, Наум Григорьевич! Неужели вам приятно думать, что МУР занимается сущими пустяками? Вы меня разочаровываете. Однако наш разговор затянулся, а у меня — дела. Извините. До свидания.

Грязнов положил трубку, подумал, даже закурил, нервно сломав пару спичек, когда прикуривал. Тут же загасил сигарету и взял трубку.

— Костя? Это Грязнов. Ты не смог бы уделить мне полчасика? Есть некоторые осложнения, и я хочу посоветоваться.

— Подъезжай к двум, минут тридцать могу гарантировать.

— Уже еду, — сказал Грязнов, взглянув на часы. Но прежде чем отправиться в Генеральную прокуратуру, набрал номер головановского мобильника и сказал:

— Все, ребята, контроль снимается. Возвращайтесь.

— Вячеслав Иванович, — ответил Сева, — уже звонил Филипп, этого засранца увезли на Рублевку, в кардиологию.

— Почему засранца? — удивился Грязнов.

— А потому, что у него прямая кишка не выдержала. И свиданию с вами он предпочел клинику. Как же еще и называть? Это не мое мнение, так мы все считаем.

— Правильно считаете, пока свободны.

— Ну что, — сказал Меркулов, — сделали рывок? И куда? В пустоту? Нет, господа юристы, так у нас дело не пойдет.

— Пусть, я согласен, что Джамал оказался малость похитрее нас. На данном этапе. Но это ни от чего не освобождает его. Я так и сказал — открытым текстом — его адвокату. Костя, да у меня на этого торгаша вон какое досье! Куда он, блин, денется?!

— Блины никуда не денутся, — усмехнулся Костя, — но и ты не давай им повода катить на тебя бочку. И еще я хотел спросить тебя, Вячеслав, как у тебя нынче с самомнением?

— Не понял? — удивился Грязнов. — В каком смысле?

— В самом прямом. Я хочу узнать, здорово ты станешь переживать, если мы немедленно подключим ФСБ? Я готов взять на себя эту миссию.

— Конечно, обидно, чего скрывать! Но, возможно, ты и прав. С этим нашим министром, не к ночи будь сказано…

— Понимаешь, я снова просмотрел их планы… Знаешь, на что это похоже? На горную лавину. Они надеются на то что, если мы и вскроем какой-то из грузов, то и увязнем в нем. А другие пройдут мимо, незамеченными. Я даже почти уверен, что в критической ситуации они просто кинут нам подачку: нате, мол, подавитесь! Напряжение не может быть постоянным, человек должен нeнaдолго и расслабиться. Вот в момент этого расслабления после только что выполненной работы таможня и должна «зевнуть». Ocoбeнно если ей при этом будет еще хорошо заплачено. А что уже заплачено, полагаю, это факт… Что еще показал Селезнев?

— Да что ему показывать-то? — разозлился Грязнов. — Он же не мальчик и понимает, что все закончится его увольнением. И ничем иным. Ну, уйдет! А потом его подхватит какая-нибудь частная структура, причем с большой охотой и с еще большим окладом содержания. Чем он будет оправдываться? Ляпнул по знакомству. Сказал по дружбе. Да, нарушил инструкцию, ну и увольняйте к такой-то матери! Никто ж не пострадал? А защитнички и у него найдутся, Костя…

— Ну что ж поделаешь, — печально заметил Костя, — значит, я правильно запланировал себе встречу с заместителем директора службы. Ты побудь на месте, я тебе часа через полтора доложу о наших решениях. А вот ехать тебе в Казахстан, считаю, нет никакого смысла. Там найдутся люди, которые смогут понаблюдать и зафиксировать момент прохождения грузов через таможню. И брать среднего из братьев, скорее всего, придется уже дома, где-нибудь в Самаре или Пензе, где часть груза они наверняка скинут. Вот тогда и поговорите. И еще, Вячеслав, мне кажется, что за великими делами мы немного забываем первоисточник. Оно конечно — караваны, международный наркобизнес! То, другое! Hо ведь ваша с Турецким задача была совершенно конкретной: найти убийцу Каманина. Об этом, пожалуйста, не забывайте…

— Забудешь тут… — пробурчал Грязнов, понимая, что Костя-то, как всегда, прав…

И, вернувшись к себе, первым делом позвонил криминалистам.

— Слушайте, уважаемые коллеги, — совсем нерадостным тоном начал он. — Кто у вас занимается снайперской винтовкой Драгунова с Кутузовского проспекта? Мы вам уже и «пальчики» представили, и одежду подозреваемого. А вы, мужики, все телитесь. Мне же каждую минуту очередной втык от начальства! Ну сколько можно?!

— Вячеслав Иванович, — услышал он, — сейчас трубочку возьмет Иосиф Ильич. Кажется, у него имеется чем вас обрадовать.

Старик Разумовский был, может быть, уже одним из последних «могикан» Экспертно-криминалистического управления ГУВД Москвы.

— Алло? — услышал Вячеслав Иванович вполне бодрый голос. — Неужто сам Грязнов вспомнил? — раздался короткий смешок. — А я уж было дело подумал, что скинули этот ствол и забыли! С плеч долой, из сердца вон! Вот послушайте меня, Вячеслав, я вам скажу: таки есть! Как он, ваш убивец, ни старался облизать винтовочку, как ни протирал ее, а сделал промашку. Нашел я отпечатки большого и указательного пальцев его правой руки. И знаете на чем? Вы будете смеяться тоже: на гильзе!

— Идентифицировали? — воскликнул Грязнов.

— А чем же мы еще занимаемся, позвольте спросить?

— Так чего ж молчали-то?

— Господин большой начальник, — вежливо, даже слишком, ответил Иосиф Ильич, — вы можете за столько серьезных лет жизни и трудовой деятельности упрекнуть меня, что я даром ем вашу кашу? Не можете. А вы можете?..

— Не могу, дорогой Иосиф Ильич, — захохотал Грязнов. — Жду акт экспертизы, и чем скорее, тем лучше. А с меня?.. Хороший коньяк, так вы вроде не очень…

— Не волнуйтесь, я не откажусь и от хорошего коньяка. А вот микроскопические следы ружейной смазки мы обнаружили на левой внутренней поле его серого плаща. Так что у вас теперь имеются все основания, включая идентификацию извлеченной из убитого пули, предъявить вашему чечену обвинение в убийстве. А вы говорите!

— А я уже не говорю! Слава тебе, господи, еще одного исполнителя определили! А уголовное дело возбуждено и расследуется Турецким с божьей, а также и нашей с вами помощью.

И про себя подумал, что осталась в деле самая малость: назвать заказчика. Ну да, мелкий такой, понимаешь, вопросик, совсем незначительный. Но и тут есть подход. Если этот Ахмат правильно поймет, что ему грозит в общей сложности, — а там, похоже, так много всего наберется, помимо убийства Каманина и попытки того же в отношении семьи Селезневых, — то пожизненного он не захочет. У любого иного срока могут быть какие-то снисхождения, пересмотры и так далее. Любой другой срок однажды кончается, а пожизненное заключение — только со смертью самого осужденного. Так что может и заговорить… В его положении уже ничем более страшным Джамал грозить ему не в силах. Лишь бы только понял…

Грязнов дождался, когда ему принесли акт криминалистической экспертизы, и отправился в госпиталь, где под охраной омоновцев приходил в себя довольно сильно разбившийся Ахмат Султанов…

Глава шестнадцатая ВСЕМУ СВОЯ МЕРА…

— Что, Костя, опять? — с нерадостной ухмылкой спросил Дмитрий Дмитриевич Коптев, заместитель директора ФСБ.

— Опять, Дима, — вздохнул Меркулов, выкладывая на стол своего старинного товарища конверт с несколькими страничками текста, выведенного на компьютере.

— И опять суперсекретно?

— Хотел бы я, чтобы твоя ирония была уместной.

— Я не иронизирую… Просто с утра у меня настроение такое. Чую, на покой пора. Вот уйду, кто будет тебе кидаться на помощь по первому же звонку? Многое меняется, Костя…

— И ты знаешь, это заметно. Особенно со стороны!

Они рассмеялись.

— Ну давай, что там у тебя? — Коптев достал из плотного конверта странички, скрепленные степлером, и стал быстро и профессионально читать.

Это было краткое резюме по делу Каманина и трем братьям Багировым, которое Константин Дмитриевич, вспомнив молодость, составил сам, причем таким образом, чтобы в тексте содержалось максимум информации при отсутствии ссылок на источник. Есть, мол, такой, а где — большой, большой секрет. И Коптев это сразу усек.

— Источник твой заслуживает доверия, Костя?

— Абсолютно.

— Вообще-то, — улыбнулся Коптев, глядя поверх очков на Меркулова, который таким же образом смотрел на него, — мог бы и поделиться. Но я не буду настаивать. Лично мне теперь уже вряд ли понадобится, а молодежь?.. У них свои подходы. Ну что же, дружище, я так понимаю, что ты желаешь, чтобы наши люди сели на «хвост» этой компании?

— Из прочитанного, Дима, ты, возможно, готов сделать вывод, что компания, о которой идет речь, слишком уж уверена в себе и своих силах. И если они спокойно, без эксцессов пройдут Казахстан, это будет означать не только их умение маскировать, ловко прятать свой товар, но и откровенную продажность некоторых, скажем помягче, таможенных чинов. Ну, в принципе это дело их собственного КНБ, — Костя имел в виду Комитет национальной безопасности Казахстана, — в котором тоже грядут, как мне кажется, активные перемены, аналогичные тем, что происходят и у нас. Но это конкретные проблемы вашей епархии. Однако проследить за тем, как они станут действовать на той же таможне, — вот это хотелось бы. Задокументировать. Довести до Самары или Пензы и уже у себя дома решать проблему окончательно.

— А вы не хотите сдать их в Казахстане?

— Концы оборвутся, Дима.

— Но у вас же останется поезд. Я уж не говорю об авиации… И еще — не в укор тебе, Костя, все-таки подобные разработки и операции обычно проводятся совместными усилиями. Или у Министерства внутренних дел возникли свои амбиции?

— Ну, что касается последнего, то мы только что вскрыли источник информации этих Багировых в Центральном РУБОПе, причем на высшем уровне. Они уже ведут свое собственное расследование. Так что очень не хотелось бы ни зря подозревать, ни тем более прокалываться. А вообще ведут это дело хорошо известные тебе Саня Турецкий с Bячеславом Грязновым. И раздувать искусственно их бригаду мы не будем.

— Понятно. — Улыбка скользнула по губам Коптева. — Значит, Грязнов уже не испытывает доверия к собственному ведомству?

— Дима, — вздохнул Меркулов, — давай обойдем этот малоприятный вопрос. Ты ведь прекрасно понимаешь, о чем речь.

— Давай, — согласился Коптев. — Но ты же понимаешь, что действовать на территории суверенного государства…

— Но я же не прошу «действовать»! А потом, может, тем же твоим, ну, скажем, товарищам… старым друзьям из КНБ тоже будет интересно понаблюдать, а заодно сделать и собственные выводы? Нам ведь что главное? Не спугнуть! Хотя хвост им прижать можно вполне. Даже чувствительно. Но так, чтобы у компании не возникло более широких подозрений.

— А как у тебя со сроками?

Меркулов лишь развел руками.

— М-да-а… — протянул Коптев. — Узнаю друга Костю! А может быть, и старый конь еще на что-то способен, а?

— Способен, способен! — стал убеждать Коптева Меркулов. — Иначе чего б я к тебе напрашивался на прием?

— Ну мало ли! Не на похоронах же друзей встречаться! Значит, физическая помощь понадобится только в России?

— Пусть пройдут нашу таможню тоже, а уже потом…

— Ладно, Костя. Разве что в последний раз… — это Дмитрий Дмитриевич произнес уже как бы про себя, не для гостя.

Меркулов, естественно, услышал и понял, что Коптев говорил о своем уходе всерьез. И так уже давно разменял пенсионный возраст, а почему до сих пор оставался на своем посту, на эту загадку для остальных мог ответить лишь сам директор Федеральной службы безопасности. Но, видно, всему приходит срок.

И Константин Дмитриевич поднялся и пожал руку старому товарищу.

Они встретились так, будто не видели друг друга минимум сто лет — таджикский коммерсант Рахмон Сафаров и российский бизнесмен Теймур Багиров. Тому способствовала и обстановка в местечке Сары, где находились контрольно-пропускной пункт и таможенный терминал на границе между Узбекистаном и Казахстаном. Спокойная была обстановка. К тому же очень жарко. Вон — рукой подать — пустыня Каракум. И за хребтом Каратау — на северо-востоке — тоже пустыня, пески Муюнкум и Бетпак-Дала. Сонное место.

Здесь Рахмон как бы сдавал караван автопоездов на руки Теймуру, который вместе со своей охраной поведет грузы дальше, в Россию. Видимо, оттого, что один сдавал эстафетную палочку, а другой ее принимал, и настроение было хорошее. Несмотря на жару, ослепляющее солнце и медлительных, словно дремлющих на ходу, таможенников-казахов.

Узбекскую территорию караван прошел благополучно, об этом хорошо позаботились те, кто конкретно обеспечивал маршрут еще в Душанбе. Переход узбекско-казахской границы был подготовлен уже российской стороной, то есть стараниями, можно сказать, братьев Багировых. Теймура — в первую очередь. Тут, как уверял он, находясь еще в Душанбе, все схвачено. Оттого и бдительность проявлял Теймур разве что по привычке, а не потому, что была какая-то причина для сомнений и соответственно волнений.

Документы на перевозимый через очередную границу товар были оформлены на получателя — фирму «Гарант плюс, оптовые поставки», зарегистрированную в городе Назрани Республики Ингушетии, находящуюся в Подмосковье, в Балашихе. Так что с документами было все в порядке. Но какую-то подспудную тревогу он все-таки ощущал, именно подспудную, неосознанную, как бывает обычно, ну, к примеру, когда ты летишь куда-то и проходишь таможенный контроль. У тебя полный порядок и с валютой, и с иными ценностями, оружие и наркотики не везешь, но когда тебе задают вопросы по этому поводу, ты отвечаешь «нет», а неприятное ощущение беспокойства остается. Впрочем, возможно, это ощущение вызвано самой атмосферой — жара, мозги плавятся, эти казахи еще сонные, для которых поочередно открывают рефрижераторы и расшнуровывают автоприцепы, а они забираются в кузова, что-то там себе проверяют, хотя заранее известно, что никаких серьезных шмонов не предвидится, за это хорошо заплачено, точнее, будет заплачено, поскольку кейс с «гонораром» за невнимательность, вон он, в багажнике джипа Теймура Багирова. И будет вручен начальнику, который должен подъехать лично и уединиться для «оформления» груза.

Но пока его нет, можно поболтать с Рахмоном, вспомнить веселые минутки в «саду падишаха», ласковую Зою вспомнить, а заодно поинтересоваться, как бы между прочим, как бы и ее отблагодарить за чудесные минуты. И желательно, чтобы благодарность она приняла, прилетев на денек-другой в Москву, где нынче столько интересного, столько соблазнов для красивой женщины…

Теймур и завел было разговор на очень волнующую его тему, но Рахмон, вмиг сообразив, к чему клонит Багиров, изобразил на лице полное понимание, однако обрадовать бывшего генерала не успел, поскольку увидел пылящий на дороге «газик».

— Мы еще поговорим, уважаемый Теймур Джафарович, — с готовностью сказал он, не дослушав Багирова, — но, кажется, вон уже и наш начальник спешит. Давайте закончим с главным.

— Да, конечно, — быстро согласился Теймур, но, заметив, что Сафаров при появлении руководителя казахстанской таможни как-то недовольно поморщился, поинтересовался: — А что, у вас появились сомнения?

— С одной стороны, как любят говорить в России, с другой стороны… — уклончиво ответил Рахмон. — Я вам, вероятно, сейчас не нужен? Вы свою миссию выполнили? Или у вас могут возникнуть вопросы?

— Не думаю… Но ваше присутствие, полагаю, не помешает.

— Не уверен. Есть вещи, которые легче делать с глазу на глаз. Да и этому полковнику вряд ли будут интересны свидетели. Так что давайте-ка лучше встретимся попозже. Перед вашим отъездом. Да и я не собираюсь задерживаться в этой дыре.

Сказав, Сафаров поднялся со скамейки, где они сидели в скудной тени серого от пыли карагача, и отправился к длинному одноэтажному строению, служившему подобием гостиницы для транзитных пассажиров и водителей.

Теймур не ожидал каких-то сложностей, поскольку все проблемы были решены заранее. И не с этим главным таможенником, а с его непосредственным начальником, территориальное управление которого находилось в Чимкенте и с которым Теймур встретился по дороге сюда. Собственно, положительное решение вопроса стоило пятьдесят тысяч долларов. Столько же должен был Teймур отстегнуть и здесь. Ну что ж, у этих — свои правила, свои законы дележки, пусть сами и разбираются.

И он тоже поднялся навстречу выбирающемуся из «газона» высокому и тощему казаху с лунообразно круглым лицом, узкими щелочками глаз, одетому в мятую форму казахстанской таможенной службы. Полковничьи погоны казались совершенно неуместными на его покатых плечах. Не мужчина, а прямо-таки кегля какая-то. Большая круглая голова на непропорционально узких плечах.

Увидев Теймура, казах жестом показал, чтобы тот следовал за ним в помещение таможенного пункта.

Они прошли по скрипучему полу, полковник своим ключом на длинной цепочке, вытянутой им из кармана брюк, открыл дверь, вошел сам и кивнул Теймуру.

Да, особым тактом, не говоря уж гостеприимством, здесь близко не пахло.

Уселись друг против друга за казенным письменным столом. И начальник вопросительно посмотрел на Теймура. Тот молчал и ожидал вопроса.

— Привезли? — спросил наконец хозяин кабинета на вполне приличном русском языке.

— Разумеется, в машине.

— А чего ж вы ждете? Или у вас много лишнего времени?

— Понял… — Теймур старательно вспоминал, как зовут полковника, а запись на бумажке, кажется, осталась в машине в бардачке. — Хорошо, я сейчас распоряжусь. Принесут.

Он встал и вышел за дверь. С крыльца призывно помахал своему водителю, который, сидя на корточках в тени автомобиля, пил холодный кефир из пакета. В джипе имелся отличный холодильник, спасавший от жары.

Водитель понял, достал из багажника кейс и принес его Теймуру.

Полковник сидел за столом в той же позе, и на равнодушном лице его не читалось ни единой мысли, даже интереса к принесенному кейсу.

Теймур сел на свое место, открыл сейф и достал из него пять толстых пачек, по десять тысяч каждая. Сложил на столе одну на другую и решительно подвинул в сторону полковника.

Но тот почему-то не стал брать деньги, а просто положил на пачки загорелую до черноты пятерню и сказал, не меняя выражения лица:

— Я должен внести коррективы. Это не моя инициатива. Ваш груз, оказывается, будет стоить не пятьдесят, а сто.

И замолчал, индифферентно глядя на Теймура.

— То есть как сто? — возмутился Багиров. — Я ведь уже…

— Это меня не интересует, где и что вы уже… Я получил указание и передаю его вам. Дальше ваше дело. Машины на площадке досмотра. Люди устали. Жарко опять же. Работать трудно.

— Но ведь это ваши проблемы? — Теймур больше всего боялся сейчас сорваться и нагрубить этому мерзавцу. Взяточнику поганому! Мало им!

— А вам незачем вникать в наши проблемы. Когда у нас возникают проблемы, мы их решаем сами. Машины, говорю, на площадке.

Да, пять здоровенных трейлеров с прицепами на площадке, и вокруг них бродит «таможня», которая может пропустить и ничего не заметить, а может, наоборот, заметить даже то, чего нет. Намек полковника был недвусмысленным.

— Я могу выйти подумать? — неожиданно спросил Теймур.

Полковник равнодушно пожал тщедушными своими плечами и не ответил.

Тогда Багиров, подхватив кейс, вышел из кабинета и отправился в гостиницу, где надеялся застать Рахмона Сафарова. Вот она, первая закавыка, думал он. Еще им, видишь ли, надо отстегнуть пятьдесят кусков! Не подавятся? Но с другой стороны…

И вдруг он стал соображать, почему так сказал Рахмон: уклончиво и неуверенно. Неужели знал заранее?

Сафаров сидел в буфете и пил ледяное ситро из запотевшей бутылки. Увидев Багирова, приветливо кивнул, указывая на стул.

— Все? Так быстро? — Он, похоже, был удивлен.

— Если бы… Хочу совета спросить.

Теймур огляделся: в буфете сидело еще несколько человек — видно, сотрудники таможни.

— Ну, давайте выйдем, — предложил Рахмон.

Отошли к скамейке в тени пыльного карагача.

— Появились осложнения? — осведомился Рахмон.

— Не совсем удобно, конечно… Я хотел спросить, эти — они что, немного забываются, да?

— Вы о чем?

— Ну, полковник мне сейчас сообщил «приятную» новость о том, что разрешение будет стоить сто, а не пятьдесят. Я имею в виду здесь. Потому что пятьдесят я уже вручил в Чимкенте.

— А-а, вон что… — Рахмон поморщился, будто ему неприятно было говорить о деньгах. — Вероятно, слухи бегут впереди нас. Я так думаю. После того что случилось у вас в Москве… газеты писали о покушении на заместителя министра иностранных дел. А он, насколько нам известно, стоял у истоков… Так вот, видимо, кое-кто решил, что доля каждого соответствующим образом может измениться. Я не настаиваю на своем мнении, но полагаю, что исходя из данных обстоятельств… Впрочем, не мне давать вам советы по финансовой части. Но если хотите… Я бы не стал торговаться. Сумма, скорее всего, пустячная на фоне… остального. Вопрос, конечно, малоприятный, но, с другой стороны, его этическая сторона… вы понимаете?

— Та-ак… — протянул Теймур. — Значит, по вашему мнению…

— Ну зачем вам мое личное мнение, уважаемый Теймур Джафарович? Это дело сугубо ваше. По договору каждая сторона обеспечивает согласно договоренностям, а также форс-мажорным ситуациям. Можно и поторговаться, но надо ли? Этот проход обеспечивался вами, если не ошибаюсь?

— Но ведь есть же предел, в конце концов!

— Разве? — искренне изумился Рахмон и посмотрел на Теймура наивными до идиотизма глазами.

— М-да… Ну хорошо, дело, разумеется, важнее случайных недоразумений.

— Я думаю, мы будем довольны, что вы именно так поставили вопрос. Да, я забыл вас предупредить, что, кажется, мне придется покинуть вас. Миссия моя завершилась, и начальство, вы понимаете меня, требует немедленного возвращения. К сожалению, нам не удастся в этот раз закончить столь приятный для нас обоих разговор. А что касается вашей просьбы, уважаемый Теймур Джафарович, то я обязательно узнаю у Зои, что она думает по поводу вашего к ней предложения. Извините, у меня больше нет времени.

И Рахмон, пожав вялую ладонь Теймура, поспешил откланяться.

Японский джип «мицубиси», на котором он прибыл сюда, уже ждал его с работающим мотором.

Теймур остался в полной растерянности. Он понял одно: платить все равно придется. И ровно столько, сколько потребуют от него эти гребаные таможенники.

Будучи сильно взволнованным, он даже не обратил внимания на старого, вонючего казаха, который сидел на корточках с войлочной шляпой на голове возле колодца, из которого брали воду водители машин. Он легонько раскачивался из стороны в сторону, будто вовсе и не сидел тут, на самом солнцепеке, а медленно ехал по раскаленному песку. Показалось, что он еще что-то и бубнил-стонал себе под нос, как любой кочевник, поющий для себя бесконечную восточную мелодию…

Багиров решительно вернулся в кабинет начальника и молча выложил из кейса еще пять пачек долларов. Полковник сгреб все десять пачек в выдвинутый ящик письменного стола, а потом подошел к окну, толкнул форточку и что-то крикнул по-казахски. С той стороны к окну подбежал таможенник. Полковник сказал ему короткую фpaзy, и тот убежал.

«Ишь, сразу забегали!» — зло подумал Теймур.

И полковник словно услышал непроизнесенные им слова. Обернулся и, сузив и без того крохотные щелочки своих глаз, заметил:

— Сейчас забегают…

Смеялся он или нет, Теймур так и не понял…

— Саня, этот жирный ишак захотел поруководить из клиники! — кричал в телефонную трубку Грязнов. — Но мы успели подсуетиться. Костя договорился с соседями, понимаешь? Ну а те очень помогли нам по части оперативной разработки и документирования. И техника у них соответствующая! Словом, как говорится, не прошло и года, как у нас в руках оказался приличный список барыг, и теперь за каждым свой глаз.

— А со вторым что? — Турецкий только что позавтракал и уже собрался идти к Реддвею, когда его остановил звонок из Москвы.

— Наш знакомый сработал четко. И соседи с суверенной территории не оплошали. Когда караван прошел, спокойненько себе взяли начальника таможни с крупной суммой. Они же довели караван до Уральска и там передали уже нашим, из ФСБ.

— Так вы остановили? Слушай, а это не может неожиданно повлиять на нашу контролируемую поставку?

— Не-а, уже нет. Груз под контролем усвистал в Калининград, так что можете ожидать со дня на день. И еще, тоже от знакомого, три вагона фактически готовы и ждут, когда их прицепят к составу.

— Ну это ладно, это впереди. А что же со средним?

— Так я же сказал: на таможне передали нашим. Средний не стал дожидаться, отчего и совершил ошибку. Он сразу рванул в Самару, будучи уверенным, что трудности позади. За ним пошли Денискины парни, и когда тот вышел наконец на своего дилера, лихо отсекли охрану и взяли обоих. Ну, ты же знаешь, ребята это хорошо умеют. Ну а караваны потрошили до основания. Мы потому и пошли на этот шаг, что ишак нам уже фактически свою сеть преподнес на блюдечке. Чего было тянуть-то? А у тебя что? Долго еще?

— А-а, соскучился? — засмеялся Турецкий. — Нет, после сегодняшнего разговора я, скорее всего, оставлю гостеприимного хозяина. А зачем мне? Теперь их дела. Их кадры, их и заботы. Ахмат молчит?

— Нет, после перспективы, которую я ему наглядно изобразил, начал понемногу, по чайной ложке, выдавать информацию. Но уже сказал самое главное — назвал заказчика.

— Кого? Первого?

— Торопишься, пока ишака. Но даже из этой информации можно делать далеко идущие выводы. Костя посмотрел и сказал, что в самое ближайшее время снова посетит Смоленку. В общем, я думаю так, очень скоро мы сможем каждого из этих троих обеспечить своей мерой. Пресечения.

— Помнишь, как Шурочка говорила? Дай бог нашему теляти волка зъисты! Давай не будем забывать. В дипломатическом мире, по-моему, сугубо свои представления об этике и прочем.

— Нет, Саня, теперь этот номер не пройдет. А мы постараемся раззвонить как можно громче. Чтоб кое у кого отходных путей не оставалось. Погоди, вот еще с составом с югов поработаем!

— Но у вас на среднего действительно набралось?

— А я летал в Самару. Ну что ты! Он такой хай поднял! Требовал немедленно связать его с приемной моего министра, потом возмущался, что у него при задержании отобрали «мобилу» и он из-за этого лишен возможности немедленно связаться с Министерством иностранных дел! Ну, ясно с кем. А я возьми да намекни ему на возможность экстрадиции, он и скис. Но адвоката все равно продолжал требовать, без него отказывался отвечать на любые, даже самые невинные вопросы. Ну, я пообещал доставить в «Матроску», предъявить по всей форме обвинение, а потом и адвоката позвать. «Матроска» ему не понравилась. А когда прокрутили ему пленку с записью разговора с дилером, организованную, как ты понимаешь, соседями, тут вообще гаси свет. Но держался молодцом. Ни на кого не валил, брал на себя, называл собственным бизнесом, в чем готов принять ответственность.

— Ну да, предпочитает, надо полагать, у нас сидеть на зоне, чем в родном зиндане. Тут, глядишь, и помогут, а там — нет! Там и «зеленкой» могут лоб намазать.

— Я тоже так думаю. Ну ладно, Саня, поеду к нему. Буду разговаривать по душам. Привет твоим коллегам!

Турецкий положил трубку на место, хмыкнул и отправился к Питу, куда должен был подъехать Роберт Портер, или Боб, как он сразу попросил его называть. Этот Боб являлся высокопоставленным британским чиновником, был председателем Объединенного комитета по разведке правительства Великобритании. А с Питером Реддвеем его объединяла общая деятельность по борьбе с терроризмом и наркоторговлей.

Александру Борисовичу он сразу понравился. Сухощавый, подтянутый, портретно немного напоминающий актера Алека Гиннесса в тех фильмах, где тот играет разведчиков. А может, профессия накладывает на людей похожего склада характера свой определенный отпечаток.

Он был предельно внимателен к сообщению Турецкого, и его, как истинного джентльмена, вовсе не смущал не совсем совершенный, мягко выражаясь, английский язык гостя из Москвы.

И вот сегодня Боб должен был сообщить о своем окончательном решении по поводу участия в операции. Но Турецкого, как уже было им замечено, эта проблема если и волновала, то скорее из вежливости. Миссия, в сущности, закончена. А позиция старины Пита была хорошо известна. Ну вот и пусть союзники по НАТО, по Общему рынку ставят препоны на пути торговцев наркотиками. А вообще говоря, такие контакты показались Александру Борисовичу весьма полезными. Как и всякое нормальное партнерство в серьезных, общечеловеческих делах.

Он подумал, что, скажи он так Вячеславу, тот бы наверняка высмеял его за высокопарный тон. Но что поделаешь, если надо честно глядеть правде в глаза!..

Марат Джафарович Багиров пребывал и в растерянности, и в тревоге. Исчез Теймур. Как сквозь землю провалился. В крупную неприятность попал Джамал, будь он неладен со своими дурацкими амбициями. Пока скрывается в Кардиоцентре, но вечно это продолжаться не может. Врач, уложивший младшего Багирова в свое отделение, пока делает все, чтобы и анализы, и прочее соответствовало поставленному им диагнозу. А ну как его временно отстранят и подсунут своих?! Что тогда говорить? Чем оправдываться? Он ведь и сам серьезно рискует, этот врач, правда, рискует за такую сумму, за которую иному совсем и нестрашно рисковать. Все так, но без конца тянуться не может.

Марат попытался проверить окружение там, в больнице. Оказалось, что охрана, вызванная самим Джамалом для обеспечения собственной безопасности, была немедленно устранена по указанию чуть ли не директора ФСБ! Неужто уже до этого дошло?! Совсем скверно.

Автопоезда, которые выехал встречать Теймур, застряли между Курганской таможней и Самарой. Связи с ними никакой. Теймур молчит. Слава Аллаху, кажется, с авиацией все получилось нормально и груз ожидает транспортировки через западную границу. Хоть здесь пока без накладок.

Правда, в какой-то момент Марат чуть было не пожалел, что не вовремя «распрощался» с Егором. У того имелись свои каналы, которыми этот старый и жадный пройдоха не спешил делиться с партнерами. Вот и доигрался! Обошлись, конечно, без него, «обхождение» стоило дополнительных сумм. И немалых. Но для первого раза — ничего, терпимо.

А вот с железнодорожным вариантом придется немного повременить. До тех пор, пока не станут понятными причины исчезновения Теймура. И все это чрезвычайно неприятно, поскольку горят обязательства перед партнерами. А это бешеные деньги!

Невеселые размышления прервал звонок внутренней связи.

— Добрый день, Марат Джафарович, — услышал он голос помощника министра. Странно, почему не секретарша? — Сергей Игоревич просит вас зайти к нему. У вас назначено на вечер, но появилось неотложное дело. Приготовленные вопросы возьмите с собой.

А что могло произойти столь неординарное, что министр меняет собственные же планы? Это рутина, конечно, но именно сегодня, в конце дня, должен был состояться разговор по ряду неотложных ближневосточных проблем. Марат подготовился обстоятельно, а получается так, что на все про все ему отводится какой-то десяток-другой минут! Почему спешка?!

Не ожидая ничего хорошего, он взял папку с приготовленными для обсуждения материалами и отправился на пятый этаж.

Секретарша кивнула ему, не отрываясь от компьютера. Обычно улыбалась и называла по имени-отчеству. И это тоже встревожило.

На столе перед министром лежала раскрытая папка с бумагами.

— Садитесь, — сказал он и пристально-змеиным взглядом уставился на Марата.

Неприятный бывает взгляд у него, это знают многие. Но сам Марат впервые испытывал на себе тяжесть этого взгляда.

— Я хочу задать вам ряд вопросов. Папку свою можете пока отложить в сторону. Итак, что за история приключилась с вашими родными братьями?

Марат остолбенел, хотя крайними усилиями постарался не показать растерянности. Всего ожидал! Но это?!

— Я слушаю, слушаю! Не тяните время!

— Мне не совсем ясен смысл вопроса, Сергей Игоревич, — не без труда выдавил из себя Марат.

— А что ж непонятного? Один с трудом избежал ареста, спрятавшись в клинике. Второй задержан с грузом наркотиков. Это как прикажете понимать?

— Я этого… не знал…

— Чего не знали? — живо отреагировал министр. — Не сообщили вам, что ли? Или вы пытаетесь скрывать от себя семейные неприятности? Ну что ж, буду вынужден огорчить вас еще больше. Сдвинулось с места дело об убийстве Каманина. Правоохранительными органами арестован убийца, который уже дал показания. И в качестве заказчика выступил, причем дважды, я имею в виду покушение также, ваш младший брат.

— Это наверняка грубая ложь, — с печальным вздохом констатировал Марат. — Наверняка кому-то выгодно опорочить конкурента по бизнесу…

— Это вы о себе, что ли, Марат Джафарович? — вскинулся министр. — Но вам же ваш служебный статус запрещает всякий бизнес!

— Нет, Сергей Игоревич, я имею в виду Джамала. Это у него бизнес. И он, конечно, кому-то сильно мешает. А через него этот «кто-то» пытается таким вот образом воздействовать и на меня. Видно, я, как, вероятно, и мой бывший шеф Егор Андреевич, кому-то перешел дорогу. А компрометация родственников сегодня один из наиболее действенных методов устранения конкурента. Или нежелательного лица. Политического деятеля…

— Ах, вон что! — покачал головой министр. — Ну раз вы решили поставить вопрос таким образом, мне остается пожелать, чтобы внутриведомственная комиссия, которая будет назначена для расследования обстоятельств, связанных с фактами, порочащими честь и достоинство высокопоставленного чиновника Министерства иностранных дел Российской Федерации, активно поддержала ваши соображения. Вы свободны. Попрошу никуда из Москвы не выезжать, вам придется ответить на целый ряд вопросов. А вот папочку свою оставьте. Я посмотрю, когда будет время. Не задерживаю!

Ноги предательски подгибались, но он старался изо всех сил держаться твердо, чтоб хотя бы добраться до своего кабинета. Помощник наверняка знает. Знает и секретарша. Не исключено, что уже сегодня пойдут слухи и догадки по всему высотному зданию.

Нет, не позора боялся Марат Багиров. Он мог бы еще надеяться, что ему удастся переубедить членов комиссии, придумать себе алиби. Если, конечно, дураки-братья не успеют прежде заложить его…

На выходе из приемной министра навстречу ему поднялся высокий седой мужчина в прокурорском мундире с тремя большими звездами на синих погонах.

— Марат Джафарович? — не столько спросил, сколько утвердил себя в собственной догадке мужчина. — Государственный советник юстиции первого класса Меркулов. Я полагаю, Сергей Игоревич сообщил вам о создании министерской комиссии по рассмотрению возникших подозрений относительно вашей роли в различных неправовых поступках. Но у нас в Генпрокуратуре создана другая комиссия — следственная группа по расследованию преступлений братьев Багировых.

Марат молчал.

— В этой связи у меня появилась нужда задать вам несколько предварительных вопросов. Не будете ли вы любезны пройти со мной в машину? Разговор состоится в здании Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке, — тон Меркулова был сухим, но предельно вежливым.

Марат беспомощно обернулся.

Секретарша тут же опустила глаза и «заиграла» «мышкой» компьютера.

— Ну что ж… Пойдемте…

Черная машина «вольво» стояла у подъезда. Шофер вышел из-за руля и открыл заднюю дверь. Вежливый Меркулов жестом предложил Багирову занять место. Сам же обошел автомобиль и сел с противоположной стороны. Поехали.

Меркулов молчал и смотрел в окно.

— Я в принципе могу лишь догадываться о существе вопросов, которые вы хотите мне задать, господин Меркулов, но уверяю вас, что готов по мере собственных сил и возможностей ответить на любые, даже если они, на мой взгляд, извините, могут показаться и нелепыми.

Меркулов нехотя обернулся к нему и сказал:

— Всему своя мера, господин Багиров. И не дергайтесь, ведь следствие еще не закончено, — он подчеркнул это слово: — Пока не закончено.

И, отвернувшись, снова уставился в окно.

— Пропасть… — сказал он вдруг.

— Что, простите? — с готовностью отозвался Багиров.

— Да так… языковые изыски. Низко пасть, упасть, пропасть… Сгинуть к чертовой матери, исчезнуть с лица земли… Я заметил, что зло в конечном счете всегда возвращается к тому, кто его породил. И тут действительно пропасть, которую вы с вашими братьями старательно готовили для России. Для нашего будущего. Но затянуть вам в нее никого уже не удастся, потому что, как заметил недавно один молодой мудрец, тем, кто держатся за руки или находятся в прочной связке, никакие пропасти не страшны, господа. Вот так…

Content

Фридрих Незнанский
Героиновая пропасть

Глава первая ПЕРЕПОЛОХ В МИНИСТЕРСТВЕ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

Глава вторая СПЛОШНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ

Глава третья «САДЫ ПАДИШАХА»

Глава четвертая СТРАСТИ ПО СКЛИФУ

Глава пятая ЗА КРЕПОСТНОЙ СТЕНОЙ

Глава шестая ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Глава седьмая «ГЛОРИЯ» ДЕЙСТВУЕТ

Глава восьмая ВЫБОР ПОСЛА

Глава девятая У ВСЯКОГО СВОЙ ИНТЕРЕС

Глава десятая РЕШИТЕЛЬНЫЕ ШАГИ

Глава одиннадцатая ПОРА БРАТЬ, ПОРА!

Глава двенадцатая ХИТРОСПЛЕТЕНИЯ

Глава тринадцатая ПОИСК ПОДХОДОВ

Глава четырнадцатая И НА СТАРУХУ БЫВАЕТ…

Глава пятнадцатая РЫВОК, НО ДАЛЕКО НЕ ПОСЛЕДНИЙ

Глава шестнадцатая ВСЕМУ СВОЯ МЕРА…