Дмитрий Володихин

Полдень сегодняшней ночи

Моему коту посвящается. Он был первым и очень внимательным читателем этого романа…

Все события, упомянутые в романе, действительно имели место. Все совпадения неслучайны. Все действующие лица – реальные люди. Или не люди, но не менее реальные.

Часть 1

Нападение

«Ах, как хочется приключений!»

10 июня, вечер

– Ту-цал, ки-хут, мах-ша… – бедный идиот предполагал в этих словах нечто мистическое, таинственное… На самом деле по-этрусски они означали «раз-два, три-четыре, пять-шесть». Но этрусский язык – родной для знаменитого когда-то летучего демона Мелькарта-младшего – к двадцатому столетию в Срединном мире совершенно вышел из обращения. Никто не понимал его, в том числе и бедный идиот.

Мезенцев слыхом не слыхивал о Мелькарте-младшем. Надо полагать, он не отличил бы Мелькарта-млашего от Мелькарта-старшего, Афины Паллады и Люцифера, встреть он всех четверых лицом к лицу где-нибудь на улице. Впрочем, вряд ли подобная встреча могла состояться в его время: Люцифер принципиально не выходил за пределы Воздушного королевства после заключения Конкордата. Дожидался последних сроков. Мелькарт-младший распылил собственную душу в результате сложного магического эксперимента в 1011 г. в Северной Африке. Спасателям досталось лишь его тело, превратившееся ко времени их прибытия в человекообразный пчелиный улей. Мелькарт-старший, настоящий бог, хотя и юной формации, вот уже более двух тысяч лет пребывал в коме. Ушел по собственной воле: «Разбудите, о верные, – сказал он, – когда мир перестанет быть столь отвратительным». Люцифер, на правах старшего, велел не будить до Второго Пришествия. Афину же перевербовали Творцовы инстанции, нынче ей с такой компанией – не по пути! Последний раз они встретились в Сагунте Иберийском, проверяя слухи о чарующих свойствах местного вина, сильно, как оказалось, преувеличенных… Мезенцев, жалкий студент философского факультета МГУ, некогда въехавший в Москву со стороны Уральских гор, на четвертом курсе самостоятельно додумался до того, что потусторонние силы, видимо, существуют. Но эта светлая мысль, даже вкупе с н/высшим образованием не давала ему ни малейшего шанса отличить, скажем, гнома от мелкого беса, не говоря уже о более высокоорганизованных существах…

Несчастному придурку предстояло сыграть роковую роль в судьбах Москвы и Подмосковья, стать причиной славной борьбы и страшной гибели множества магических существ и светлых витязей, а также принять участие в необыкновенном футбольном матче. Последнее, то есть неотвратимая угроза попрактиковаться в сверхъестественном футболе, было написано на мезенцевском лбу сверкающим неоном – для понимающих людей, разумеется… Впрочем, даже самый безобидный херувим предсказал бы это, всего пару минут понаблюдав за неуклюжим ползанием по полу адепта третьей степени посвящения. Адепт последовательно зажег восемь свечек, расставленных особым образом по периметру многолучевой звезды. Ничуть не боясь испачкать кровью паркет, Мезенцев положил позади себя отрубленную голову черного петуха. Чего стоило адепту поймать мерзкого самца, как он носился по квартире, как клевался! Передернувшись от брезгливости, студент зажал в кулаке живого кузнечика с оторванными лапками. Сел в позу лотоса и принялся читать…

Впервые он поверил в магическую силу полгода назад, после того как Ирма Нагиева сделала ему семь оргазмов за ночь. А потом научила соответствующим заклинаниям, чтоб и сам мог, в случае чего… Потребовалась недлинная цепь умственных усилий и практических действий, после которых Мезенцев оказался на семинаре Тодай-мэнцзу, где настоящие серьезные люди изучали неформальную биоэнергетику. Собственно, у них были разные направления… Ну, например, сексуальная энергия, на которой специализировалась Ирма. Или, скажем, целительство. Но он, пребывая за шаг до профессиональных занятий философией, знал, что из всего выбирать следует главное, самую суть. И поэтому пошел в группу мистического общения.

…Две книги лежали перед Мезенцевым в драгоценном футляре из горного хрусталя – очень старая и очень молодая. Старая, рукописная, на листах с размытыми филигранями, источающая запах тления, в переплете из черной потрескавшейся кожи, натянутой на дощечки, с потемневшей от времени серебряной блямбой, на которой некто отчеканил девять полумесяцев и графические символы чакр, испещрена была знаками, принадлежавшими к совершенно разным алфавитам, возникшим в совершенно разные времена. Кабы знал адепт среднеэльфийские руны, прочитал бы он первое слово на первой странице: «waeddfa». Так именовалась в среднеэльфийскую эпоху некая пленительная часть тела у существ, принадлежащих к женскому полу. Слово повторялось десять тысяч раз на всех мыслимых и немыслимых языках… Страница 84 подарила бы Мезенцеву ни с чем не сравнимую радость узнавания: то же самое, но по-русски. В целом рукопись производила солидное впечатление: подлинный чернокнижный антиквариат. На самом деле ее изготовили три месяца назад в провинции Техно Воздушного королевства и присвоили серийный номер АГ-000138к-К. Книга не содержала никакой магической силы, за исключением микропередатчика в серебряной блямбе. Передатчик предназначался для связи с территорией Воздушного королевства и его агентами в Срединном мире. Мезенцев, естественно, не имел об этом ни малейшего представления.

…Три месяца назад Левая рука архата Никита Коробов, именем новым Кали-Сун, ввел непосвященного в состояние медитативного транса. В первые мгновения адепт утратил способность видеть (перед глазами – абсолютная тьма), обонять, осязать… какова была радость, когда выяснилось, что хотя бы слышать – не разучился. Голос Левой руки доносился из глубин виртуального пространства изрядно приправленный величественным эхом.

– Малый адепт… епт… епт… епт. Оставь прежнее имя… мя… мя… мя… Ныне посвящаемый, дарую тебе новое имя – Ту-Ки… туки… туки… туки… – потом эхо убралось, видимо Левая рука подкрутил нечто астральное, чтобы не мешало процессу. После приличествующей случаю паузы Кали-Сун принялся за урок:

– Путь к сверкающей истине труден. Каждый вправе выбирать, что ему по душе: истина и свобода или традиционный путь… а это значит – вечная тюрьма, где узник отгорожен от вселенной стенами из собственных иллюзий. Прежде всего следует осознать: весь видимый мир – ложь. Его не существует. Нет ни времени, ни пространства. Нет истории и географии. Нет ничего материального. То, что люди привыкли воспринимать как живое и неживое, но вполне материальное, суть сон сознания. Твоему сознанию с детства внушали: на стул можно сесть, воду можно пить, если прикоснуться к горячему чайнику, будет больно… Но это лишь нижняя ступень восприятия мира. Лишь обманчивые образы на полотне пустоты. Кто ты такой?

– Э-ээ… человек.

– Почему ты так думаешь?

– Я обладаю человеческим телом из плоти и крови, таким же, как у всех прочих людей… И человеческим разумом, – тут Мезенцев решил показать Левой руке, что он тоже не лыком шит и понимает кой-какие моменты, – Конечно, сущность разума, трактуется по разному. В учении Канта, например…

Адепта прервали крайне непрезентабельным образом. Хотя способность к осязанию и была утрачена, однако Мезенцев неожиданно ощутил, как его… энергетически пнули. Довольно… хм… болезненно.

– Ты жалкое отвратительное ничтожество, мерзкий червяк ползающий в пыли чужой фальшивой мудрости. Ты не знаешь и не понимаешь ничего. Где твое человеческое тело? Ну, покажи мне его!

Ничего, кроме тьмы. Какое уж тут тело, показывать совершенно нечего. Нет ощущения рук-ног и всего прочего, несмотря на вполне чувствительное наличие территории для виртуальных пинков. Мезенцев несколько даже испугался. Молчал, естественно, как комар, крови насосавшись… Желание подискутировать совершенно пропало.

– А теперь объясни мне с помощью своего человеческого разума, как, чем, где я с тобой разговариваю?

Адепт хотел было ответить, что беседа ведется в медитативном трансе, но не решился, поскольку не сумел прийти к окончательному заключению: если он скажет «в медитативном трансе», – это будет ответ на вопрос «как?», на вопрос «когда?» или на вопрос «где?».

– Молчишь! – с нечеловеческим торжеством констатировал Левая рука.

«Ну да», – уныло подтвердил адепт, не зная, сказал он это или подумал, какой тут вообще механизм…

– Механизм простой, – загрохотал Левая рука, – ты всего лишь фрагмент самосознающей энергии. Ты вечно, с начал времен существовал на уровне, где нет самосознания, но затем нечто включило тебя… Я не знаю, что это такое, еще не знаю… Случаи подобного рода происходят раз в десять тысяч лет, если не реже. Обретя самосознание, ты навыдумывал невесть что, пытаясь украсить, задрапировать абсолютную тьму. Место, где ты жил, живешь и будешь жить. Откуда никогда и никуда не уходил. Тебя никто не рождал, виртуальных существ, названных тобой «отец» и «мать», придумал ты сам, так же как и язык, в котором отыскались эти слова. У тебя нет детства, юности и зрелости. Фантазия твоя довольно прихотлива: внушить себе, будто прожил период под названием год в некоем сообществе под названием «Седьмой Б» и получил ближе к концу периода гибкую плоскость под названием «Почетная грамота»… Мы не в медитативном трансе. Просто я снял со стен твоего сознания обои и ты вновь оказался в материнской утробе собственного я! Пойми, истина проста: тебе не внушали виртуальных представлений о здесь и сейчас, ты сам создал существ, и сам внушил себе все это их устами.

Начитанный Мезенцев в сущности был готов к подобному повороту событий. Вот хотя бы Беркли… Что-то он тоже такое писал, да. Но чертовски обидно, когда с таким трудом заработанную медаль в командных соревнованиях по шахматам почему-то назвали «Почетной грамотой». Впрочем, эта мелкая несообразность скоро померкла и потерялась в потоках новых лучистых истин.

– Прости, а вот скажем колдуны и ведьмы в средние века, они были другими фрагментами энергии, которые кое-что узнали об этом мире и могли на него влиять необычным образом, или они… хм… тоже плод моей фантазии?

– Все люди, мысли и предметы в твоей жизни – ты сам. Твой бред. Планета Земля и понятие «книга» – фикции твоего производства. Первый подлинный диалог в твоей вечности идет сейчас.

– Кто ты?

– Вот первый вопрос, из которого видно: ты способен к движению, к приключениям духа, страх перед абсолютной тьмой еще не подавил тебя окончательно. Хотя бы на ментальном плане. Я Лекарь. Я пришел излечить тебя. Ты болен самоизоляцией. К сожалению, лишь одно энергетическое существо из пяти способно выздороветь и выйти в подлинный мир. И почти никогда этого не случается без посторонней помощи. Я вынужден был войти в мир твоих фантазий и предстать перед тобой в образе человека. На самом деле, я то же, что и ты, – энергия. Мне необходимо обратить тебя в воина. Путь воина лежит от самосознания к самопознанию. Самопознание – безупречное разрушение собственных иллюзий и возвращение во тьму. А оттуда начинается другой маршрут: Движение. То есть принятие мира, каков он есть на самом деле.

«Явственный Кастанеда», – рассудил умница-студент, но сей же час прикусил себе… хм… мозги? да, мозги, – и скромно осведомился:

– Значит, нечто существует за пределами темницы?

– Вселенная. Взгляни на нее…

За краткий миг адепт совершил путешествие по многослойному миру, где фрагменты живущих энергий создавали причудливые радужные миры; такие как он творили целые галактики, по которым адепт мог путешествовать… Сколь замысловаты и сколь жалки оказались эти творения! Считанные единицы умели выходить за их пределы, обретя способность перемещения и познания. Левая рука вновь бросил его во тьму.

А! Больно. Только что ты летал, теперь вновь неподвижен.

– Мы бессмертны?

– Да.

– Я готов встать на путь воина. Я хочу излечиться. Что мне делать?

– Ты решил возвысить себя. Хорошо. Это укрепляет мои надежды на добрый исход. Вместе со мной ты будешь путешествовать по слоям нашего мира-луковицы. Пока что только со мной. Но я научу тебя. Путь воина долог и требует огромной самоотдачи. Ты превратишься в глину для моих пальцев. Но я научу тебя…

Две недели болела несчастная мезенцевская голова после сеанса. Адепт четко усвоил: на его жалком уровне соприкосновение с истиной и свободой влечет за собой дичайшее похмелье.

…Книга помоложе, дешевая брошюренка на двадцать страниц, отпечатанная, как гласили выходные данные, в тульской типографии «Коммунар», на рыхлой серой бумаге, носила конспиративно-успокоительное название «Мантры на каждый день». Мезенцеву предстояло воспроизвести вслух четыре абзаца бессмысленных на непосвященный взгляд буквосочетаний, набранных привычной кириллицей. Кали-Сун сообщил ему тайный смысл двадцати восьми строк: если прочитать их, внутренне обращаясь к Старой Книге, при соблюдении определенного ритуала, исключительно в пятницу 10 июня, с полудня и до полуночи, то из астрального плана появится сгусток тонкой энергии. Разумеется, прежде необходимо очиститься постом, воздержанием и специальными пассами… Коли все сделать правильно, сгусток подарит физическому телу адепта невидимость. Легчайшим усилием воли Мезенцев сможет переключать видимое состояние на невидимое. И это первый шаг к истине и свободе! Поначалу, как он понял, следует стать невидимым для собственной вселенной, затем и она утратит навязчивую материальность. Только не следует ошибаться – даже в мелочах. И уж тем более не стоит экспериментировать с книгами, терять их и так далее. Иначе «не сносить головы» окажется легким выходом; не исключено, что придется носить две головы… или четыре… или целый их выводок, как букет опят, растущих из одной точки на старом пеньке… или еще что-нибудь запредельно неприятное, но с головами не связанное. И, конечно, путь воина закроется навсегда.

…Молодую книгу изготовили в один день со старой, там же, в провинции Техно Воздушного королевства, присвоив серийный номер ГА-006767-бб-К. Славянские буквы передавали фрагмент магрибской поваренной книги XII столетия. Все двадцать страниц. Кроме одной фразы. «Я хочу, чтобы здесь появились четыре пехотные роты Воздушного королевства», – на одном из языков, официально принятых для общения между иерархией Главного оппонента и Творцовыми инстанциями. Эта фраза располагалась точно в середине отмеченного Кали-Суном фрагмента.

Если бы он «все сделал правильно», четыре роты непременно посетили бы Срединный мир. Но этот бедный идиот ошибся. Непоправимо. Глупо. Безнадежно. Споткнулся на ровном месте. Простейший цифровой набор «ту-цал, ки-хут, мах-ша» настраивал приемник на голос Мезенцева и одновременно устанавливал связь между ним и строго определенными объектами в пределах Воздушного королевства. Только прочитать его надо было ДВА РАЗА. Два, а не один…

Здравствуй, госпожа преисподняя!

10 июня, вечный вечер

– Официальная доктрина Воздушного королевства – разрушение. Уже восемь с половиной тысяч лет, слава Бесу, как ее установили на веки вечные, то есть вплоть до Последнего Срока. Но тем, кто исправно служит Главному Оппоненту, обеспечивается всемерный комфорт. В зависимости от занимаемой должности. Как положено. Противоречие видишь ты? Комфорт, то есть, и разрушение тут же? О, это чисто техническая проблема. Конечно, в горячих провинциях, где малоквалифицированные специалисты работают с душами, нет необходимости особенно заботиться об удобствах. Минимум удобств. Только для личного состава, а там, как ты понимаешь, сплошь низшие чины…

– Но должен же кто-то ими командовать. Живо распустятся, потр-роха волчьи!

– О! Как ты экзотично… Ты бывал когда-нибудь в провинции Упырья Сауна? Нет? Представь себе: тысяча квадратных лье… ах! ты из русских… Лье это четыре с половиной версты. И версту не знаешь? Из свеженьких? Это вроде километра… Так вот, тысяча лье голого как стол поля, а из грунта по множеству труб туда подается раскаленный пар. Постоянно. Старая провинция, учреждена еще при Саргоне Древнем, все, разумеется, переполнено, расширяться не успевают, души как огурцы в банке… Управление дистанционное. На каждое «поле аэрации» достаточно взвода обслуживающего персонала, один офицер в чине прапорщика. Раз в месяц – смена. Так что с материальным обеспечением особых проблем нет. Офицерский клуб, кстати, очень приличный. Имеешь шанс раздобыть самочку какого-нибудь необычного существа, порой это бывает интересно… для разнообразия. Что? Да, там есть такая, с сегментированным телом… Советую.

– Э! Начальник, я не всосал, какого ляда они такие приморенные. Они же души. У них же тела нет. Что болит-то?

– Друг мой, терпеть не могу этот твой жаргон. Бросай дурные привычки. Изящество в наших краях ценится выше тупой свирепости, поверь мне. Что же касается душ, то… Тебе, скажем, после экспертизы на пропускном пункте предложили поступить на службу в иерархию, и должны были показать… кое-что. Для убедительности.

– Показали, ну. Вроде цеха. Токарные станки. Только вместо деталей – люди. Их там всяко точили. Т-твою! Стружки мясные. Р-р-р-р. У меня очко…

– Ты испугался. Провинция Динамо, надо полагать. Но ведь это иллюзия, тела износились или были испорчены еще в Срединном мире. Тел нет. Нет никаких тел.

– А что есть?

– Души, друг мой, души. Чувство боли для них не потеряно, как и ощущение тела. Все это восстанавливается с помощью нехитрых технических приемов на входе в Королевство. Великолепное свойство! Одну и ту же руку можно в течение суток отрубить хоть тридцать раз. Способность вновь ощущать утраченное восстанавливается через 666 ударов сердца… Тело это всего лишь дискета, носитель, выражаясь компьютерным языком. А носители можно менять. Компьютеры при вас уже были? Хорошо. Так вот, душа – что-то вроде саморазвивающейся программы. Ее нетрудно обмануть, испортить, заставить воспринимать как существующее то, чего нет.

– Дела…

– Вернемся к разрушению и комфорту. Видишь ли, есть в разрушении своя особенная стилистика, своя эстетика… Как бы подоходчивей растолковать? Э-э-э-м-м да уж. Вот, скажем, Вечная лестница, по которой мы идем. Всего-навсего транспортное средство, а какая метафора заложена! По ней можно, как ты уже, друг мой, знаешь, добраться до любого яруса, но всегда, заметь! – всегда ощущение такое, будто идешь вниз, спускаешься… Магический фокус? Э, не так просто. Идея вечного падения, никак не меньше. Вот так-то. Выше ли мы идем, ниже ли, все одно рушимся в бездну. Напоминание, так сказать. Или вот, например, кирпичный свод над нами… кирпичики-то через раз в трещинах, зелень клочьями свисает, разнообразные мокрицы установлены в прелестном беспорядке. Кстати о мокрицах: при желании можно и раздавить парочку, но стараниями архитектора подобные декоративные детали моментально восстанавливаются. Только отвернись… Там же, тех же размеров. Добротный стиль средневековой Европы. На ярусе самурайского стиля потолок выполнен под светлое дерево, а ступени подобны саду руин. Здесь каждая вещь отвратительна на вид, но функциональна в пользовании и по-своему эстетична.

– Хоть ты и начальник, помолчи малость. Р-р-р-р. А то я блевану в самую эстетику.

– Что с тобой, друг мой? Изъясни-ка свою дерзость.

– Чем ты поил меня вчера, Колокольчик? Так мутит, будто поноса наглотался, прости Бесе!

– Этому вину триста лет! Шато Д’Ор. В Срединном мире за такое жизни лишить могут. Жемчужина в моей коллекции.

– А по мне так пойло хуже самогона из табуретки… Натура в себе не держит.

Так шагали по преисподней к месту назначения два существа в офицерских чинах. Последний лестничный перегон от штаба в провинциальном центре до постов на Периметре. Транспортеры здесь не работали вот уже полвека, пришлось идти пешком.

Один – простая тварь из людей, точнее из бандитов. Три года назад он получил две пули в череп и очнулся на семьсот сорок первом пропускном пункте Королевства, забыв земное имя и оставив червям кладбищенским земное тело. Его протестировали и признали пригодным к службе в иерархии. Это, почитай, большое везение. Изо всей партии в триста душ только он, да одна лукавая бабенка получили шанс. Прочие пошли на «детали». Бабенка, впрочем, отказалась по неведомым женским причинам и отправилась туда же. Сорок дней занял процесс метаморфии… Как больно! Глубинная сущность взламывала временный облик и формировала новое физическое тело. Он получил в итоге собачью морду, от которой и пошло новое имя, чуткие ноздри и металлические когти на руках… Эти шестерки аж с ума посходили: «С первого раза! С первого раза – такой арсенал. Поразительно!» Песья Глотка поинтересовался, что такое второй раз, и получил обнадеживающий ответ: «Когда опять кони двинешь». Глянул в зеркало, и сердце зашлось. Уши – человеческие, лоб человеческий, волосы на голове – человеческие, а вот ниже глаз… Бульдог бы позавидовал! Песья Глотка прижился тут совсем неплохо. Лычки у экс-бандита все росли-множились, полгода назад он получил два черепа на погоны – лейтенант… А что? Житье не кислое. Если поставить себя, как положено. Служба – ничтяк, тихая, дежурный офицер на заставе у Периметра. Вчера в штаб заявился этот дрищ столичный… полковник гвардии, а в таком прикиде! Давай инспектировать, давай совать нос не в свои дела. Старый упырь Лепет, начальник штаба, велел хоть задницу начальнику вылизать, но чтоб тот довольным уехал. Правда, оказалось, нормальный мужик. Поставил даже: «Местное не пью. Обделен богатырским здоровьем…» Его эта бормотуха тоже здоровья, вишь, не прибавляет…

Зато второй собеседник – само изящество. Невысокий, тонкий, гибкий. Молодая смуглая кожа, каштановые кудри, пухлые губы, сложенные в ироничной усмешке, большие глаза со зрачками странного фиолетового оттенка и миндалевидным разрезом… О!О! Такой вот разрез лучше генеалогического древа подтверждает замечательную архаичность рода. Чуть ли не протерозойность рода… Туника свежего травянисто-зеленого цвета, пестрая повязка за голове. Кожаными шнурками к повязке прикреплены серебряные колокольчики. Сладкий звон вторит каждому шагу. Вечно он являлся в общественных местах в зеленой тунике и с бубенцами. Так и заработал имя Зеленый Колокольчик. Конечно, закон есть закон: все, кто служит Главному оппоненту за порогом смерти, должны отличаться от людей. Хоть немного. Если б снять с Зеленого Колокольчика левую сандалию, явились бы на свет божий мизинец и безымянный палец, сросшиеся одной фалангой. Но этого не видно под кожаными ремешками. А так, красивейший мужчина. Одним жестом умеет он взволновать женское сердце. Но… в общем и целом не совсем мужчина. О нет, дело не в отсутствии специфического инструментария. Никакого отсутствия, напротив, очень внушительное присутствие, мастерски задрапированное складками туники. Однако не может считаться мужчиной создание, которое не человек. Рожденное нечеловеком и встретившее первую свою смерть в обличии, совсем не похожем на человеческое. Его имя – Зеленый Колокольчик – последнее из 616 обретенных имен. Его облик – один из 308, дарованных для жизни в пределах Воздушного королевства и самый удобный из трех, дозволенных при перемещении в Срединный мир. Зеленый Колокольчик метаморфирует одним усилием воли, мгновенно и безболезненно. Конечно, он выбрал себе чин и должность, подходящие для инспекции, но его служба в иерархии выше чинов. Он пятидесятый черный апостол в верхней номерной пирамиде, на самом, можно сказать, острие… Его истинное имя и есть – Пятидесятый. Последний из номерных, Шестьсот Шестьдесят Шестой, мог перстом послать миллион Песьих глоток в огонь. Сотый отправил бы мысленным приказом. Что ж делал тут фальшивый инспектор Пятидесятый?

– Стой, кто идет! – окликнули обоих.

Госпожа преисподняя-2

10 июня, вечный вечер

– Бабушкин компот! – рявкнул лейтенант.

Песья Глотка пригляделся. Тут, у самого Периметра, всегда полутьма и… как бы дымка. Рай для тех, кто любит щуриться. Что за чума там копошится? А Зеленый Колокольчик ему:

– Да это брат твой. И одна изысканная барышня вместе с ним.

– Мохнач, ты? У, р-рожа, – по инерции Песья Глотка злился, потом радовался – братан в порядке, не натворил ничего, раз в карауле… и только через несколько мгновений испугался. Это такая особенная история, как он вытащил братишку из проклятой провинции Костежуй-III, битого-ломаного, да еще не в очередь и не по чину нагло записал капралом пограничной стражи. А что, в шестерках братка ходить будет? Или он тут сам не за бугра? Байду не гоните, тут все за своих держатся. Но история вышла очень особенная, о ней сказ – в другое время. Из местных один Лепет, старый жадный волчище, знал о том, кем приходится Песьей Глотке Мохнач. Что лейтенанту светило за эти художества, бес его знает, может, кандей на год, может принудработы в забое у гномов… пожизненно, а может и мясные стружки. Такие дела. И вдруг Колоколец этот, Бесе помилуй, разузнал. А если тихо так, полкану задрипанному, из столицы, руки-ноги…

– Даже не думай. Ни-ни, – дружески улыбаясь ответил на его дельные планы Зеленый Колокольчик. – Обслужишь меня по первому классу, я тебе скажу, что и как сделать, тогда все останется между нами. Только не упрямься…

Этот огрызок даже не смотрел на него. Конечно, у Песьей Глотки остались серьезные вопросы. Потр-роха волчьи! Надо б разобраться… Р-р-р-р… И тут Зеленый Колокольчик все-таки глянул на него. Краем глаза. На миг лейтенант почувствовал себя камнем. Натурально, булыжником. Вражина легонько толкнул истукана, и Песья Глотка почувствовал, как все его тяжкое каменное тело рушится в полный рост. Бесе! Сейчас же плоть отмерла, но пришлось лейтенанту сделать широ-окий шаг вперед, не падать же…

– Я все понял, хозяин. Прочно всосал. По первому классу. Обслужим. Как родного. Только слово скажи, когти вылижу!

– Ну, до этого дело не дойдет. Да и когтей у меня нет… в нынешней ипостаси. Здравствуйте. Вечный вечер.

– Вечный вечер, – ответствовал ему мелодичный голосок. Из полумрака на освещенную площадку перед постом вынырнули двое. Часовой и еще одно создание, гораздо более благообразное. Видимо, обещанная барышня. Стража-то уж точно бы никто не назвал благообразным. Похоже, метаморфический процесс почти отнял у него навык членораздельной речи. В том нутряном рокоте, который часовой издал в ответ на традиционное местное приветствие, нелегко было опознать что-нибудь конкретное. Когда-то, до костежуйских застенков, это был человек, вернее тоже бандит, брат-близнец Песьей Глотки, схлопотавший пулю на одной с ним разборке. С детства даун-дауном, медлительный, туповатый, Мохнач слова лишнего даже и в человечий свой век из уст не выпускал. Зато здоров был, как медведь. Не раз и не два братишки привозили его на разборку для одного только дела: показать – медведя жуткого реально выпустят, если какая непонятка… Порвет, просто в клочья порвет! Пулю, однако, никакому зверю не переспорить. В чертоге посмертном этот неуклюжий здоровяк превратился в собственную маску: вышел из него первостатейный мишка, с круглыми ушами, большим влажным носом, густой бурой шерстью – при том, что вся анатомия и физиология остались от человека… Глаза не удались. Вместо медвежьих маленьких и хитрых очей на мохначьей морде красовались два огромных жалобных кругляка. Коровы любили бы его. О! Как коровы бы его любили… Когда природные нелюди принимались дразнить беднягу, медвежка свирепел всерьез и по-настоящему. Кругляки наливались кровью, как у быка в ненастном настроении, а удар медвежьей лапы он… лучше не пробовать. Шкура опять-таки у него страшной твердости, прямо броня, а не шкура. За несколько месяцев службы Мохнач искалечил двух рядовых бесей с избыточно развитым чувством юмора; снес голову механику-гремлину, который копался бы тихо в своем моторе, нет, тоже заулыбался; пометил ведьму-повариху, будет еще дурища ставить перед ним миску сена вместо миски мяса; и… приобрел легкое сотрясение мозга от рыжего тролля – кто ж знал, что когда он так вот скалится, это не смех его разбирает, а запор или, скажем, гастрит? – рожа у тролля не того, невнятная. Но в целом медвежку любили. Такой забавный дурак!

Второе существо… Как она хороша! Черные блестящие волосы, заплетенные в десяток коротких косичек, «лунное» лицо, резные брови, маленький рот с пухлыми чувственными губами, широкие скулы, тонкий монголоидный разрез глаз. На самом кончике носа – пикантное родимое пятнышко. Фигуру лейтенант оценить не мог: форма гвардейского капитана висела на красавице как шуба на вешалке для ночных рубашек; цвет кожи в этих вечных сумерках не разглядеть, но знал он сибирячек – якуток, буряток, – кожа их бела. И, конечно, глаза! Да, да, блистательное орудие – глаза, когда они умеют выражать одновременно вызов и призыв. Старинные ценители сказали бы: в цвете своей пленительной красы эта прелесть как грозный корабль, снаряженный к бою. И вся многослойная драгоценная оснастка была подарена магическому существу женского пола, но не женщине, нет. В том месте, где она в первый раз родилась, подобных ей называли му-шубун. Все му-шубун испокон веков рождались красавицами. Право, жаль, что чарующей представительнице их племени суждено сыграть в нашем повествовании лишь эпизодическую роль.

Мохнач, отдав честь мимо всех и всяческих уставов (лапой махнул у правого уха, как будто отогнал комара), кликнул дежурного офицера… или, скорее, рыкнул дежурного офицера. Все четверо стояли молча, в ожидании. Зеленый Колокольчик усмехался: лейтенант, простофиля, глаз не мог отвесть от сибирской прелести. Му-шубун притягивала его с гипнотической силой. Что ж, у девочки действительно приятный взгляд… э-э притягательный приятный взгляд. Этот олух неотесанный уже и шажок вперед сделал. А ведь она ему даже не улыбается. Знал бы олух, как она умеет улыбаться. Скотоподобные олухи все золото мира готовы отдать за одну такую улыбку… Еще шажок. Девочка моя, это лишнее.

Песью Глотку отшвырнуло назад, на десять шагов.

– Уважаемый коллега! Похоже на то, что ваш долг только что удвоился. Вы мой о-очень большой должник. Как вас угораздило? Не все еще наши диковины узнали? Да-с. Понятно. Служите-то в наших палестинах всего ничего… – в ответ не сказал ему Песья Глотка ни слова, да и что скажешь, побывав за два сантиметра от черной гибели, спасителю своему? Поскольку именно двух сантиметров не хватило длинному шипу, вылетевшему прямехонько из родимого пятна на носу у прелести и сверкнувшему кроваво-красной медью, до лейтенантского глаза. Ловко его убрал из-под удара полковничек.

А Зеленый Колокольчик как раз занялся му-шубун. Он сделал совершенно особенное движение. Не притянул ее к себе, не подошел сам, не за руку взял и не за плечо, да и не обнял. Так берут вещицу с полочки. Только что она полеживала там, р-раз, и уже тут, в руке… Они смотрели друг другу в глаза, острие шипа застыло у самой переносицы Зеленого Колокольчика. Жало на секунду ушло внутрь головы му-шубун, затем вновь с лязгом выскочило, почти коснувшись скулы. Так несколько раз. Полковник нежно поглаживал шею прелести. Уловив мгновение, когда шип был внутри, он пальцем закрыл маленькое отверстие на носу. Видно было, как череп женщины слегка подергивается: надо полагать, смертоносный металлический стержень искал выход, но полковничий палец оказался крепче брони. Бейся, бейся…

– Прелесть моя! Гэрэл-хатунь! Милая моя девочка… – серебряные бубенчики сладострастно звякнули, когда он наклонился и поцеловал барышню. Она ответила ему, она обняла его, ее губы затеяли игру с его губами.

Странное это было зрелище. Прелесть приникла к полковнику, глухо постанывала, не отводя уст, извивалась всем телом, как змея, меняющая кожу, закрыла глаза в ласковом забытьи… Но череп продолжал подрагивать, темп ударов не снижался.

– Курва. Вот же курва. Ну и курва! – изумленно бормотал Песья Глотка.

– Впервой такое видеть, Ваше низкомерзие? – подошел сержант Мортян. Обыкновенный бес, с хвостом, копытами и рогами, причем рога в соответствии с требованиями устава чуть подточены: разить сподручнее… или сподрожнее? Не до щегольской и ненадежной тонкости сточены, но и не тяп-ляп, как у дюжинного быка. И весь бесячий облик славно подходил к этой замечательной точности в подточке рогов. Сержантская форма сидела на Мортяне как влитая – где надо подшито, где надо – отпущено. Офицерский кистень к ремню туго-натуго пристегнут. Пуговицы самопальные, серебряные, круче штатных – из человечьей кости. Для понимающего воина с первого погляда видно: бесище опытный, старый, службу знает, военная косточка. И, конечно, припасен у него мундир с костяными пуговицами, для начальства, для проверок, но в самой гуще тоскливой гарнизонной жизни этот служака умел показать свой особенный кураж.

– Да курва же, убей меня Бес, – ответил ему Песья Глотка, подавая руку. На заставе не хватало офицеров, Мортян заступил на боевое дежурство, исполняя лейтенантские обязанности. Да и опыта у него… Без малого восемьсот лет на службе, за Тридцатилетнюю войну имеет пурпурный череп с костями, а за работу в провинциях общего режима – именные пыточные клещи с серебряной насечкой «От благодарного командования». Словом, Песья Глотка подал ему руку первым.

Проверяющий еще не расцепился с прелестью. Та явственно повизгивала от восторга.

– Не скажи, – рассудительно пояснил Мортян. – Не курва. Чем она виновата, что ее родили с таким назначением: завлекать и убивать. У них, у этих му-шубун, мужиков всего ничего, один на пять баб. Безвредные твари, почти как люди. Годятся только для одного дела: баб своих развлекать… Но им же мало, им еще хочется, бабам этим. А клювик-то щелкает, желают они там или не желают. Сам, видишь ты, выскакивает. Им такие хваткие парни, как этот вот, в охотку. И косточки помнет и… того… не откинется.

– Многоразовый, значит.

– Ну.

– Му-шубун?

– Ну.

Лейтенант пришел на позицию, чтобы сменить дежурного офицера. Мортяна, стало быть. Он ожидал здесь увидеть роту пограничной стражи штатного состава. Как положено. В пограничном отряде – два квадрата, в квадрате два треугольника – по треугольнику на заставу. Треугольник состоит из трех рот: одна дежурит, две остаются в части. Потом, понятно, меняются. В роте сотня рыл с копейками: два взвода обычных бесей, звено разведки и взвод человеков. Без человеков – никак: ну не любит чистая сила технику, ни к чему ей эти пукалки скорострельные. Все, из чего стрелять умеют беси, – арбалеты, да две затынные пищали устрашающего калибра. Их, говорят лет четыреста с лишком назад в Срединном мире смастерили. Опричные какие-то оружейники. Это у людей пистолеты-автоматы, да всяческая маготехника: станковый ротный «бесячий пал», «копыто дуба» на гусеничной тяге и старенький «морок» гоблинского производства. Еще есть боевая разведывательная десантная машина. Но ее собрали здесь, в Воздушном королевстве, поскольку из Срединного мира такую крупную вещь целиком хрен вытащишь… Только по частям Ну и… не того она, не ездит, одним словом. Только стреляет, но вот не ездит совсем, поцелуй меня ангел, что ты будешь делать! Зато стреляет хорошо. Море огня! Звено разведки – тут затейливые твари. Тролль, да химера, да одна старуня из эльфов, она же ведьма, она же повариха, да гремлин… был. Зато бесей набрали из нормальной тупой провинции Гнилопят. Крепкие сельские ребята. С дубинами-топорами как надо управляются. На дырку ходят, в реке моются, серой зубы чистят. Не столичная какая-нибудь блатата, унитазов не требуют. Эта самая гнилопятская рота, да Мортян, да казарма – вот что думал увидеть здесь лейтенант, – не первый раз ведь он на боевом дежурстве. И совсем не ожидал Песья Глотка обнаружить что-нибудь еще…

– Му-шубун, значит. О, как девка-то вьется… Как эта курва здесь вообще оказалась?

– Давай-давай. Назови ее курвой еще раз, погромче. А она, между прочим, гвардии капитан. Нашивочки разглядел? Четверку бубен на плечиках у барышни наблюдаешь? А теперь на это вот посмотри… – сержант достал подколотую под обшлагом булавку с камушком. Маленькую и редкостную булавочку. Такую Песья Глотка видел только один раз в жизни, считая и тридцать семь лет ее предзагробной части. Он видел подобную же в учебном центре провинции Плац-XI, на картинке. Все сходилось: тигровый глаз, обточенный в форме пирамидки, а на нем вырезана руна «угга», из первозагросского алфавита, умершего в ту пору, когда земли Шумера еще были безлюдны… «Угга» на языке приказов и подчинения расшифровывалось так: «Повиноваться. Оказать содействие всеми имеющимися силами и средствами».

– Ну и курва… – по инерции потянул лейтенант, но сей же час осекся.

Гэрэл-хатунь на секунду оторвалась от своей ненаглядной сласти, с томной ленцой повернулась к младшему командному составу и молвила певуче:

– Sie, levtennant, qu’lluigh fehliae mattan jesst.

Зеленый Колокольчик заулыбался:

– О, моя резвушка! Какой mattan? Qu’lluigh fehliae? Семьсот лет не слышал этого выражения…

Они продолжили.

– Это что значит, Мортян? Она чего тут напела?

– Э! Разве мы господским языкам обучены? – и тихо-тихо добавил, – А откуда взялся твой… Откуда этот этотллнй?

Тут уж полковник оторвался от своей сахар-медовны и ласково так говорит Мортяну:

– Сержант! Вы, конечно, более корректны, чем ваш коллега. Но продолжать я бы не стал. Нетрудно расслышать ваши громоподобные вопли даже за тысячу шагов… Кстати, по-гоблински это будет не этотллнй, а этотллнйшш.

Они продолжили.

– Полкан из метрополии. Бугор еще тот. Заставу прошмонал, теперь тут проверяет.

– Па-алковник? В этом прикиде? – уставился Мортян на бубенчики, на пеструю повязку. Да и сплюнул. Что тут добавишь: времена такие пошли, даже армия развращается…

Помолчали.

Мортян, глазами указывая на прелесть:

– С обеда тут ошивается, серафимово отро… госпожа капитан. Ты знаешь, у нас одно колдовское зеркало на ремонте, из второго за всем стараемся углядеть… Так она всю обзорную траекторию сбила. Приказ такой: наблюдать одну точку. А там горячий парень магию пробует. Как-то это он… типа баран в балете. Тупой, все путает.

Мортян с лейтенантом стояли поодаль от парочки, да и медвежка рядом с ними так шумно чесался, кажется, ничего за его чесом не услышишь. Ан нет, Зеленый Колокольчик уловил смысл их беседы и всполошился. Поцелуи-нежности – в сторону:

– Что он там путает? Уже начал?

Медвежка перестал чесаться. Всем им очень не понравился голос полковника.

– Да. Я полагала, мы можем ненадолго…

– Mattihlia waeddfa, – глядя ей в глаза, спокойно произнес Зеленый Колокольчик.

– Я этого не заслужила, мой господин.

– Мне решать, чего ты заслужила. Доложи обстановку.

– Я не хотела вас огорчать, мой господин… – Зеленый Колокольчик молниеносным движением разбил ей губу, -…я…он ошибся в заклинании. Выдал неверную цифровую настройку.

– На что он сейчас настроен?

– Я… не понимаю. Я не смогла… понять…

– Когда это началось?

– Только что. Перед вашим приходом, господин.

– Ты должна была исправить это. Ты не смогла. Знаешь ли, возможно, тебя уже не существует.

Гэрэл-хатунь смолчала. Если Пятидесятый не спасет ее, то… да, она уже не существует.

…Когда бы и где бы не взглянул житель Воздушного королевства вверх, небом ему всюду и всегда послужит каменный свод. По периметру свод превращался в стену. В некоторых своих обличиях Зеленый Колокольчик воспринимал камень как призрачную субстанцию: по сути, Воздушное королевство растворено в Срединном мире, они совмещаются в одном времени и пространстве; псевдокаменные перегородки – лишь порог для перехода из одного мира в другой. И все это заключено внутри Вселенной творца. Колдовское зеркало представляет собой абсолютно прозрачный кристалл размером с небольшого кита. Оно вмуровано в псевдостену на манер циклопического окошка. Впрочем, в тот момент ни Пятидесятый, ни му-шубун, ни уж тем более все остальные не способны были отличить призрачное от твердо-вещетвенного. Стена и стена. Свод и свод. Кристалл и кристалл. Сразу за ним Мезенцев с кузнечиком в кулаке бормотал свои заклинания. При этом адепт раскачивался всем телом, вероятно, от сознания значительности происходящего.

– Громче, – велел Зеленый Колокольчик.

Голос Мезенцева громом разнесся по позиции боевого дежурства. Полковник вслушался. Адепт перевирал от волнения каждое четвертое слово. Или каждое третье.

– Бедный идиот…

Провал мероприятия грозил Зеленому Колокольчику неприятностями. И он укорял, хотя и благодушно, непутевого адепта, наблюдая за ним в Зеркало:

– Дружок, милый мой дружок, почему вы все так любите соваться в магию, в мистику, в какую-нибудь эзотерику… Ну что там, медом что ли намазано! Не знаете ничего, кроме путаных слухов… Как от чего защищаться, у кого просить покровительства и чем за него платить – звук пустой… Но каковы орлы! Напролом. Навстречу приключениям! Если бы вы знали дружок, сколь сильно это напоминает дергания дикаря, которому завязали глаза и бросили на середине скоростной автострады. А он, бедняга, даже не представляет себе, что такое автомобиль… Несомненно, ценное для чистой силы качество, но… дружок… существует уровень кретинизма, убийственный даже для преисподней… Бесе, за что мне это!

Так бормотал Пятидесятый, прикидывая, на сколько номеров его опустят. Тридцать? Сорок? Сто? Кое-кто был против рейда. Возможно, цена будет выше, чем кажется. Вдалеке от Бесом забытой заставы четыре гвардейские роты ожидали сигнала. На удобной позиции, с которой можно было выйти прямо к Объекту Ф. Элитные подразделения. Темные эльфы и цифровые демоны. К несчастью, с того места нельзя было наблюдать за адептом. Только отсюда. И полковник наблюдал… как рушится операция, начавшаяся много месяцев назад.

– Гэрэл, вид извне!

Комната Мезенцева предстала в виде светящегося кокона, из которого выползал змеевидный отросток. Эта живая лента шарила в пустом пространстве, отыскивая невидимую точку опоры и не находя ее. У Пятидесятого в том месте, где люди носят живую душу, зашевелилась надежда: соединения не произошло, кое-что еще можно исправить. Недолгий же век был ей отпущен. Оставь надежду, всяк здесь живущий… Прозвучала кодовая фраза. Полковник поморщился.

– Гэрэл, ты хорошо расслышала, что именно он сказал?

– Не совсем. Он призывает… это ясно, про Воздушное королевство – тоже ясно, чего-то четыре… но чего? Или кого?

– Да Бесе ж! Пехотные роты.

– Мой господин… боюсь, на месте этих двух слов у него получилась бессмыслица. Роты – еще как-то похоже… но… не очень. Владыко падший! Что теперь будет!

Лента разошлась на четыре тонких змейки. Одна из них отыскала свой порт приписки: кончик ее «прилип» к пустоте. Неведомо какая точка Воздушного королевства соединилась со Срединным миром.

– Отойти всем на сто шагов. Быстро! Есть еще средство… – Полковник стремительно метаморфировал. Он сунул себе в рот серебряную пластинку с тонким орнаментом… Через двадцать ударов сердца пластинка оказалось в одной из трещин, густо покрывавших что-то вроде фасеточного глаза в рост человека. Му-шубун, лейтенант и прочие услышали тонкое зудение: нечто среднее между комариным звоном, жужжанием пчелы и мушиным нытьем, только намного громче. Зудение то превращалось в басовитый гуд, то уходило на ультразвуковые высоты. Из трещины с пластинкой полилась кровь… Что ж, некоторые имена невозможно произнести в человеческом обличии, трудно – в иных метаформах, и всегда за это приходится платить.

Две змейки приклеились к кокону. Некто из Срединного мира послужит на благо Владыки. Лишь один конец все еще свободно развевался.

У самой псевдостены, рядом с Зеркалом, встало тонкое марево. Потянуло морозцем… На всю позицию прогремел шепот:

– Да-а-а-а-а?

Пятидесятый вновь перекраивал свое тело в человекоподобный вид. Окровавленная пластинка упала к его ногам. У одного из солдат лопнула барабанная перепонка, он с криком рухнул, немедленно превратившись в кучку тряпья и желтых костей. Ему не следовало шуметь. Зеленый Колокольчик произнес, обращаясь к мареву:

– Я ваш верный раб. Я преданно служу вам. Соедините, умоляю…

Пауза. Молчание. Потом:

– Да-а-а-а-а!

Марево тут же исчезло. Ленточка закрепилась. Но не там, где хотел Пятидесятый, а… Бесе, Бесе! Испытываешь мою службу!

Зеленого Колокольчика била крупная дрожь. На лбу – холодная испарина. Изо рта – кровь ручьем. Он хрипло скомандовал:

– Гэрэл, остаешься здесь. Вызовешь вторую роту к Периметру. На связи со мной быть постоянно. Лейтенант, открывайте портал. Рота выходит в Срединный мир. Сержант, стройте ваших.

Младший командный состав застыл в полном ошеломлении. Их бросали на какую-то секретную операцию вместо гвардейских боевиков. Без приказа командира заставы. Без ужина. Без подготовки. Да многие вообще там никогда не были… Но морозец, морозец еще бродил ласковым песиком у самых ног, напоминая о том, кто его оставил. Столь убедительно! Какие еще требуются аргументы?

Песья Глотка взял у Мортяна десантный ключ – молоток из ясеня, весь покрытый вязью загросских рун. Ударил в Зеркало. Прозрачная плоть растворилась, за нею открылся проход… Их и впрямь соединили.

Полковник шагнул к порталу. Колени подгибались. Он крикнул Мохначу:

– Ты! Сюда. Понесешь меня…

Маньяк-маньяк, с печки бряк!

Ночь с 10-го на 11-е июня

В таких людях главное не слова. И уж конечно не поступки. Не поступки, нет. Поступков-то и не увидишь. Не покажут они своих поступков, там за каждым поступком, надо полагать, – по статье уголовного кодекса, а то и не по одной. Да хоть бы и показали, лучше б не видеть. Потому что если видеть, то либо соучаствовать, либо становиться потерпевшим… Что ж главное? – Манера держаться. Какая походочка! Медленно так, неторопливо, солидно, как будто для совершения каждого отдельно взятого шага требуется ответственное решение. И ленца, ленца должна быть: по ней легко прочитать скрытую силу – как у какой-нибудь огромной хищной кошки – ходит, потягивается, да вдруг как прыгнет, как врежет лапой! Лапы… виноват, руки следует закладывать глубоко в карманы. А карманы следует располагать в черной кожаной куртке. В особенной поскрипывающей куртке, и хорошо бы при каждом шаге легонько позванивали висюльки-железочки. Если не позванивают, а всего-навсего побрякивают, если, того хуже, вовсе никак не звучат, тогда – что? Тогда требуется завести устрашающих размеров металлический брелок, привесить к нему что-нибудь, производящее деловое впечатление, и крепко надеяться на лучшее: уж брелок-то не подведет, звону будет как положено. Прическу лучше короткую, брутальную, милитаризированного образца. Как у грубых солдат. Спереди можно бобрик – для женщин. В смысле для телок. Для баб. В конечном итоге – для женщин. Чтобы клевали. Голову полезно поглубже топить в плечах. Отсутствие шеи – недостижимый, увы, идеал. Цацки, конечно надо завести. Кто способен – цепки из рыжухи, гайки… Для начинающих – кожаные браслеты, всяческая металлика; если часы, то массивные, на полпути к цельнометаллической свинчатке. И, разумеется, выражение лица. Независимое. Серьезное. Чуть ироничное: ну, бегайте-бегайте, пока живы. Пока я к вам руку не протянул. Взгляд… особенный взгляд, когда он смотрит прямо на тебя, этот парень, но как будто не замечает, не видит, проницает твое тело как пустейшую пустоту. Он занят по-настоящему серьезными мыслями, а ты – так, барахло, не стоящее внимания. Он разговаривает, быть может, совсем не глядя тебе в лицо. Куда-то в сторону смотрит, сплевывает. Щелчки по куреву для него на порядок важнее тебя со всеми твоими ничтожными потрохами. Вообще, закуривать умеет с необыкновенной артистической мужественностью. В одной-единственной затяжке столь огромная доля мачо, которой с избытком хватило бы на пять тореадоров. А попробуй так складно поставить ладони лодочкой, прикрывая огонек от ветра! У тебя спичка потухнет в ста случаях из ста. Ему и одной попытки достаточно. Как он будет на тебя смотреть после этого? Да как на ноль. Он так и смотрит. Или расхмылится так нагло, ты для него что? правильно, – дите, мелюзга, салага, шпак гражданский, лох. Он – да, он человек. А ты – кто? Да так, прибрел, встал рядом, оказывается, умеешь разговаривать… По одной наглой ухмылке прекрасно видишь: чуть что не так, чуть только ты возомнишь о себе, словно и на самом деле человек, – размажет. Такие у него смеющиеся глаза.

Славный попался экземпляр! Игорь Святославич глянул на часы. Одиннадцать. С момента его Освобождения прошло всего ничего: короткая толстая стрелка и трех цифирок не миновала… Конечно, пришлось поискать. Но этот – роскошный экземпляр. Еще не заматерел, еще не какой-нибудь охранный буль-терьер или бугор уголовный, еще до этого не дошло. А вот до стадии наглого юнца, молодого хулигана экземпляр уже дорос. Всего-то ему лет семнадцать-девятнадцать. Наглый юнец! Отлично сказано. Машина у него, новенький «Москвич», еще ни царапинки. Оперся о дверцу задницей, курит со всем потребным куражом, во взгляде – ленивое хамство. Ну и куртка у него, конечно, с побрякушками. Тварь! О, как ненавидел Игорь Святославич таких людей с самых детских годочков… Лютой, лютой ненавистью. Что им – ударить? Что им – унизить? Что им – оскорбить человека? Ни за что, просто потому, что он маленький и незаметный, спокойный и порядочный по характеру. То есть не любит озорства. К матери один такой приходил… Сколько лет прошло, забыть его глаза невозможно. За что этот подлец тогда его ударил? Да так, от резвости. С женой Игорю Святославичу тоже не повезло. Она, как выяснилось вскоре после свадьбы – из таковских. Сладу с ней никакого. Впрочем, любимою свою Лилию Игорь Святославич освободил без малого три часа назад, и до сих пор был до краев полон тихой радостью. Свершилось…

Он подошел поближе. Так и есть! Новое Зрение подтвердило догадку. Игорь Святославич увидел, как из глаз и ноздрей наглого юнца сочатся тонкие струйки черной энергии, текут ниже, ниже, прокладывают маленькие руслеца по куртке и брюкам, как дождевые капли на стекле; собираются в маленькую лужицу у самых ног подонка. Да! Это носитель тьмы. Конечно, не столь жуткий и устрашающий, каким оказалась его супруга, но вполне опасный для ближних. И конечно, Освобождение необходимо.

Игорь Святославич направился к молодому мерзавцу. Тот задержал на незнакомом дядьке взгляд, и взгляд этот был встречен радушной улыбкой. Да! Игорь Святославич приступал к ритуалу Освобождения, он нес темному человеку спасение, и вся душа его преисполнилась веселья; конечно, он улыбался юнцу, как родному. Сейчас разверзнутся врата свободы, жизнь, проведенная во мраке, прервется, взамен же придет новая, светлая, исправленная судьба… Кроме того, ничему так не верят люди, как верят они улыбке. Рука не подымается – защититься от улыбающегося человека. Улыбается, значит не желает причинить вреда. Наверное, перепутал с кем-нибудь. Или хочет предложить что-нибудь хорошее. Качественная, грамотная улыбка избавила Освободителя от лишнего риска.

Не переставая растягивать губы, сочась неподдельным радушием, Игорь Святославич вынул из хозяйственного пакета обрезок трубы и тремя ударами раскроил юнцу череп.

Странно, тот умер не сразу. Голова подонка потеряла естественную форму, кровь быстрыми струями стекала на асфальт. Он даже не имел сил пошевелить языком, закричать, застонать. А вот руки у него дергались еще довольно долго. Он упирался пальцами в серую пористую массу тротуара как человек, который хочет то ли отжаться, то ли встать, оттолкнувшись ладонями, но так устал, что сил не хватает ни на то, ни на это…

Игорь Святославич пригляделся. Да! Освобождение произошло. Сочащиеся нити черной энергии пропали, черная лужица на асфальте, видимая только Новым Зрением, исчезла. Ее смыло несколькими алыми лужицами. О, брат! Игорь Святославич испытал к освобожденному светлое, прекрасное чувство. Ему так хотелось наделить его особенной, священной нежностью. Зло и тьма ушли из этого человека, его вновь стоило любить.

Освободитель наклонился к юноше, обхватил его голову руками и повернул лицом к себе. Искра жизни все еще жила в глазах. Прекрасные добрые глаза ровного темно-карего оттенка… как чайная заварка. Игорь Святославич прижался щекой к щеке, не обращая внимания на кровь, ласково погладил освобожденного по спине. От неосторожного движения из височной кости вылетел небольшой осколочек, а вслед за ним – фрагмент грязно-белого пудинга. Тело дрогнуло, прошла последняя судорога. Освободитель поцеловал юношу в губы – так, как давно уже не целовал покойницу-жену; впрочем, быть может, он никогда не целовал ее так. Игорь Святославич подивился своим мыслям. Супруга мертва вот уже – он вновь бросил взгляд на часы – 177 минут, а он все еще по инерции воспринимает ее как живую…

Уложил тело на мостовую. Помахал ему рукой на прощание. Отправился дальше – продолжать светлый поиск, вершить освобождение.

Забавно, для людей непрозревших он, скорее всего, будет выглядеть типичным маньяком. Ретивые сыскари примутся разгадывать его действия, станут выслеживать, охотиться, в конце концов убьют. Маньяк-маньяк, с печки бряк… О, никому не понять его миссии. Какой дар, какой бесценный дар – новая судьба! Его жизнь теперь – бой, его проповедь света – бой, его счастье и высшее оправдание – бой. Он ждал, быть может, всю жизнь; но вот прошла малость и худость, обретено назначение высокое. Конечно, убьют. Но смерть – всего лишь барьер, который не позволит продолжить светлый поиск. Надобно успеть до ее скорого и неизбежного прихода освободить как можно больше новых братьев. Да! Во имя света, во имя истины, да скроется тьма! Когда его попытаются захватить или прикончить, он не станет прятаться. Он примет последнюю усладу последнего боя и, возможно, в последний раз освободит кого-нибудь. А там, за гибельным порогом, он знает, найдется сила, которая позвала его, которая дала ему прозреть, – она оценит его усилия, она не даст угаснуть его счастью!

Игорь Святославич задумался: да так ли уж далеко мертвое от живого? Живое, существующее в скверне тьмы, мертвее чем мертвое, освобожденное для света. Такова истина. Чем была его жена Лилия три часа назад и все двадцать лет до того? Ну, исключая, быть может, первые несколько месяцев после свадьбы? Человеком тьмы, маленьким тираном. Да! Это теперь совершенно ясно.

Стоило увидеть ее один-единственный раз, чтобы осознать ошибочность и трагедию всей их совместной жизни. Как хорошо все начиналось семнадцать лет назад! Он, молодой преуспевающий аспирант на грани защиты, она, художница из провинции с большой творческой амбицией… Через десять лет он понял, что прочно и, возможно, навсегда застрял в ежедневной борьбе с неподатливыми мозгами трех десятков гавриков. Очень шумных. Притом, сколько нервов требуется! Есть люди, которые, став школьными учителями, до конца дней искренне любят и уважают собственную профессию. Для Игоря Святославича эта работа играла роль трамплина, он должен был прыгнуть наверх, пересидев положенное. Но прыжок не состоялся. Он увяз в ненавистной школе. Вероятно, был шанс вырваться. Был, определенно был. Да! Ему не следовало оставлять исследования. В конце концов, есть вечера, выходные. Да ночи, черт побери! Не он один попадал в маленькую бытовую ловушку. Но Лилия оказалась слаба здоровьем, работать не могла, рожать не рисковала… короче говоря, ей требовался уход. На все оптом Игоря Святославича уже не хватило. Еще через четыре года она, по ее словам, немного пополнела. Когда стрелка подлых весов стала зашкаливать за 115 кг, в их семье оживились сексуальные проблемы. Прежде всегда было так: он вымаливал, она иногда и без особой охоты соглашалась. Теперь ситуация переменилась: она требовала, он не находил в себе сил. Два года назад Лилия принялась поколачивать супруга. Он не отвечал: как же, мужчина, невозможное дело. Да и выглядело все это поначалу довольно безобидно. Ну, ткнет, шлепнет, толкнет, что с того. Впервые Игорь Святославич осознал, что дело серьезно, не более года назад. Он тогда потерял сознание. Прежде такого с ним не случалось. Полуразобранная мясорубка это, знаете ли… Кстати, очнулся от пинков. Лилия стояла над ним с сумкой и пошумливала:

– Давай-давай, вставай! Нечего тут театры мне разыгрывать! Актеры мне тут не нужны. Живей подымайся и в магазин шагай. Тоже, разлегся.

Он отер кровь и уехал к знакомому. Пока добирался успел додуматься: что-то здесь не то. Прямая несообразность. Ирреальная ситуация. Во тьме глухого и странного воспоминания, о том, куда именно путешествовал Игорь Святославич в бессознательном виде, плавало одно неприятное ощущение: за ним кто-то наблюдает и насмехается. Злорадствует. Ну. Слово за слово со стариннейшим знакомцем, стопочка за стопочкой, и вернулся Игорь Святославич на третьи сутки, со следами чьих-то ботинок на спине и полной атрофией того сектора памяти, который отвечал за ближайшую неделю. Потом несколько раз это была сковорода, один раз скалка, еще один – табуретка, рецидив сковороды… потом попытался сопротивляться: как же мужчина. Она оказалась намного сильнее. Когда твою голову монотонно, хотя и с приличной скоростью, опускают на крепкий финский стул, придерживая за волосы для лучшего замаха, ромашки и лилии на обоях, оказывается, прелестным образом сливаются в цветущий луг… Выныривая из забытья, Игорь Святославич явственно слышал чей-то злорадный хохот.

Наконец, сегодняшний вечер. Между восемью и половиной девятого. На этот раз – немецкий паровой утюг. Кажется, он готов был убегать от жены по стенам…

– Ты, ничтожество! Убогая свинья! Кем бы я стала, если б не связалась с тобой! У всех моих подруг уже были персональные выставки! – Удар. – Т-ты! Уворачиваться! Подонок, какой же ты подонок! – Удар. Мимо. Кафельная плитка брызгает керамическим дождиком. – Ах, так! Ну, держись, скотина. Ты не мужчина. Ты ни на что не годен. Ни денег в дом принести, ни жену собственную удовлетворить! – Удар. Скользящий, по плечу задело. Первое было неправдой, – он не только работал в школе, но еще и прилично получал по репетиторской статье. Второе – да, но не хочет он этого студня, что поделаешь. – Иди сюда! Сюда, я сказала тебе. Я все равно до тебя доберусь, тварь…

И добралась-таки. Это было очень больно. Кажется, она смахнула с его черепа небольшой участочек кожи с волосами вместе. В тот достопамятный миг то ли боль, то ли некое странное воздействие извне, то ли и то, и другое, сместили важную пружину в голове у Игоря Святославича. Хохот загремел по всей кухне. Лилия вздрогнула, значит, слышит и она. Да и как ей не слышать, когда ее же мерзкий импотентишко нагло смеется в лицо. Она замахнулась. Сознание Игоря Святославича сделало два значительных открытия. На оба хватило секунды. Во-первых, хохочет он сам. Во-вторых, его жена – прислужница тайных сил. Носитель тьмы. Теперь все встало на свои места. Теперь он получил миссию – остановить ее. И таких, как она. Он перехватил Лилину руку. Жена и муж глянули друг другу в глаза. Лилия испугалась. Игорь Святославич утвердился в своей вере. У него прорезалось Новое Зрение. Оно открыло прежде невидимую правду: супруга истекала ручьями темной, злобесной энергии; как широкие ленты черного атласа, эти ручьи охватывали странное, совершенно неженское тело: жвала вместо челюстей, рога вместо прически, какой-то дикий слесарный набор вместо ног. Свершилось преобразование. Исчез добропорядочный супруг, маленький человек, тихий неудачник. Явился Освободитель. Кость монстра хрустнула в его ладони. Утюг с первого удара дошел до мозга…

Полночь застала Игоря Святославича в самом центре Москвы на Белорусском вокзале, в кафе. Вся его одежда, руки, лицо и волосы были забрызгана алой жидкостью, но никто не решался выгнать нежеланного клиента или позвать милицию. Мало кто понимает те механизмы, которые упорядочивают суетливую и небезопасную жизнь ночного вокзала. Тем более не разбирается в ней простая буфетчица. Если кому-то разбили голову, или же он сам сделал это, следует трижды хорошенько подумать, кто он, что он, с кем он и против кого, прежде чем свяжешься с таким вот. Отличная дебютная идея: просто держаться подальше, пока возможно. Посетители настороженно косились на Освободителя, кто-то хмурился, одинокая барышня быстренько вышла. Но лишних разговоров никто не стал заводить. Игорь Святославич, капая чужой и своей кровью на пол, скушал куриную ножку, запил кофе, приветливо улыбнулся женщине за прилавком и был таков. Расплатился, конечно.

Прежде поедания курочки этот счастливый человек освободил две души. До рассвета он прикончил еще двоих.

«Милая моя, солнышко лесное…»

10 июня, поздний вечер, переходящий в ночь

К девятнадцати годам она твердо установила истину, которую однажды постигает всякая женщина, помимо нимфоманок, мазохисток и тех ненормальных, которые позволяют себе тупо влюбляться. Так вот: мужчины это такие существа, с которыми следует разговаривать с позиции силы или никак. Иначе не оберешься неприятностей. Лучшая, излюбленная ее манера общения с самоуверенными самцами: до самого решающего момента держаться побежденной, едва-едва сопротивляющейся, почти покорной, а когда божественная секунда перелома настает, бросать им в лицо каре тузов… Ну, любимый, кто победил? Чье колено и на чьей груди? Кто раб и кто властвует?

О, разумеется, она далека от пошлой мысли использовать грубых скотов ради какого-то там процветания. Конечно, иногда они могут быть полезны, но общаться с ними только ради этого – банальная корысть, низкий стиль. Насколько красивее просто брать над ними верх. Так, чтобы сознание поражения пробивало их многотонную броню, прожигало ее насквозь и поражало утлые самцовые душонки горечью. Мало разбить мужчину, мало унизить его, мало выставить его на посмешище. Требуется сделать так, чтобы он сам до самой тонкой жилочки осознал и прочувствовал, насколько он смешон, жалок, до какой степени он неудачник. Есть риск и есть чистая отрада в таких играх. Какая эстетика! Какая страсть! Не болота похоти а чистый высокогорье честолюбия…

И… да, у Шаталова была преглупая улыбка. Торжествующая, скотская, настоящая мужская улыбка. Если бы научили улыбаться каких-нибудь быков, они улыбались бы намного тоньше. Сколько простецкой самоуверенности расплескалось по шаталовской роже. Надо же! Он ухаживал полгода, раза три бывало так, что вот-вот, и она ему даст. Вот еще чуть-чуть, и все, готово дело. Срывалось буквально из-за глупостей. Когда пришла повестка, он честно сказал: так мол и так, люблю мол, давай договоримся, что как вернусь из армии – поженимся. Ну и она, мол, надо подумать, это, знаешь, такое дело… Родителей нет, никого нет, друган от квартирки ключ дал, ну, давай, мол, то самое. Пошли. Она, понятно, мнется, краснеет, девка, ясно, стеснительная. Он и сам застеснялся. Очень все-таки неудобно, опыта нет. Но, говорили пацаны, если залюбились, все как-нибудь получится. От самых дверей убежала. Конечное дело, Шаталов огорчился. Надо же! Могла бы хоть слово сказать, что ей не так. Уезжала партия бритых на север, уже почти поезд тронулся, а он все глядел: ну, чего ж не пришла? И тут она появилась, выскочила откуда-то, бог весть, вся запыхавшаяся… Вагончики скри-и-и-п тах-тах. Успела его клюнуть в губы, так коротко, что ясно, сладко выходит, а до конца не распробуешь. И, говорит, буду ждать, возвращайся, Сашка.

Уже на подножке вагона Шаталов улыбнулся. Кретин. Им никогда не понять, в какие тонкие игры играют с ними женщины.

Первые три месяца он и сам писем не присылал. Что-то у него не ладилось там. Потом пришла от него… эпистола. С шуточками. Геройски охраняем ваш покой и что-то там из армейского лексикона. У них даже письма похожи. Подруги, у кого скотовозлюбленные на службе, все получили первые послания – с армейских лексиконом. Что такое дух и что такое дед… Когда им худо, они шутят совершенно одинаково. Дурость, серость и нелепость. Она ему коротко: жду, мол, ненаглядный. Ни с кем не того. К концу первого года от Шаталова послания пошли потоком. Она придерживала свой козырь, все ждала удачной ситуации. Игра шла как по нотам. Он, естественно, занервничал: почему не пишешь? Ты! Ты! Ты! почему-не-пишешь? почемунепишешьпочемунепишешь???? Она ему – загадочное письмо. То есть подробно обо всем, и как мама себя чувствует, и какие экзамены в институте, и сколько котят Мурка принесла. Только не о деле. Он, как и требовалось, рассвирепел. Все мужские хамство из него полезло. Какая, пишет, такая Мурка? Какого черта ты мне голову морочишь? Я скучаю по тебе, скажи, что любишь. Вот тогда она метнула на стол джокера.

«Дорогой Шаталов!

Я не думаю, что тебе следовало волноваться. Все, что было между нами – несерьезно. Какие-то детские игры. Не понимаю, почему ты считаешь себя вправе допрашивать меня! Неужели ты полагаешь, что человек с твоим уровнем интеллекта (последние три слова подчеркнуты) может заинтересовать такую женщину как я? Тебе стоит пересмотреть свои взгляды на жизнь и самооценку, иначе ты вообще никого никогда не заинтересуешь. Люблю ли я тебя? Стоит ли напоминать: я никогда не произносила этого слова. Это ты обольщал себя какими-то беспочвенными надеждами. В последние месяцы перед уходом в армию ты был просто нестерпим. Я едва сносила твои неуклюжие приставания.

Вероятно, я поступила опрометчиво, вступив с тобой в переписку. Казалось бы, мы объяснились еще до твоего отъезда на службу. Я не сказала тебе «да». Я не сказала, что собираюсь стать твоей женой. Для взрослого человека этого достаточно. Но мальчишке требуются все проговорить вслух. Я совершенно не ожидала от тебя писем. И когда они начали приходить, с досады чуть было не выбросила первое же твое послание в мусорное ведро. Но мама уговорила меня пожалеть солдатика и развлечь беседами, ведь тебе там приходится туго. Я и пожалела, о чем, прости за каламбур, жалею до сих пор. В последнем письме я дала тебе понять: у нас ничего нет, все кончено. Но ты со своей обыкновенной самоуверенностью прислал какую-то несдержанную галиматью в ответ. Что ж, теперь, надеюсь, ты понял меня до конца. Прости, не хотела причинять тебе боль.

Твоя бывшая возлюбленная

PS

Я собираюсь выйти замуж за одного очень хорошего человека. С ним и только с ним я могу быть счастлива. Надеюсь на то, что в тебе есть от настоящего мужчины: мой муж ничего не должен знать о наших глупостях».

Собственно, Шаталов должен был стать ее седьмым. Счастливое число! Седьмым обманутым и разбитым.

Через месяц она получила ответ. Простенький конвертик с сакраментальным в/ч п/п… Странно, столь прозаическая оболочка хранит один из величайших триумфов ее жизни.

Родители привезли ей письмо на дачу. Что ж, она не стала простецки уединяться в своей спальне и нетерпеливо рвать конвертик. Победы следует выдерживать, как доброе вино. Победы следует смаковать. Для качественного переживания требуется идеальная обстановка. Дождавшись поздних летних сумерек, она отправилась на лодочную станцию, взяла старую посудину на час и выгребла на самую середину небольшого проточного озерка.

Пятница, 10 июля. Стояла прекрасная погода. Безветрие, теплынь; вода уютна, как материнская утроба; у травы и водорослей установилась несколько неестественная межрасовая близость; зелень неистребимо буйствовала по берегам, забыв о предстоящей осени и ее гибельном дыхании… Где-то вдалеке научные сотрудники несколько поблекшего возраста праздновали свидание со своей естественнонаучной матерью – природой. Запивали подгоревшие куски шашлыка дешевым красным вином. Вспоминали о фундаментальных временах КСП. Тогда все было ясно: существуют мудрые мужчины и прекрасные женщины, их судьба – творчество и любовь, до полной гармонии не хватает одного: сбросить со своей спины кучку жадных и жестоких дураков. Над темной водой летели слова старой нежной песенки «Милая моя! Солнышко лесное…» Нестройный хор выводил ее мотив с таким самозабвенным старанием, с такой старозаветной веселостью, что вместо нежных акварельных тонов озерная тишь окрашивалась темной гуашью запоздалого прощания с юностью и еще густым маслом какой-то затаенной досады…

Теперь мы победили, почему же нам так плохо?

Через две ночи, в воскресенье, они уедут в Москву, хорошенько помыться перед свиданием с постылой работой. Таков установленный порядок: в воскресенье – ванна с теплой водой, в понедельник – работа.

Когда научные сотрудники отсутствуют, на озерке устанавливается необыкновенная тишь. Так хорошо, так мирно! А биоэнергетики говорят – аномалия. Если и есть тут что-нибудь аномальное, то это аномально высокий душевный уют…

Она надорвала конверт и бросила его в воду. О! Что это? Не его почерк. Не его, но знакомый. Развернула сложенный вчетверо тетрадный листок. О-о-о! Как же так… Быть не может! Этого просто не может быть, так не должно быть, так несправедливо! Она ведь честно переиграла Шаталова, он обязан валяться побитый и молить о пощаде. И… и… и что? Шесть-один, вот что. Шесть-один, а не семь ноль. Ее побороли, надо честно признаться. Если бы она не вскрывала это письмо, можно было бы засчитать ей победу по баллам. Какую-нибудь техническую победу. Ей, а не ему. Но сейчас она безнадежно проиграла.

Шаталов прислал обратно ее предыдущее письмо, не добавив ни слова. Не оставив ни единой приписки. Просто поверх ее летящих буковок он положил четкий отпечаток солдатского сапога. Кирзач сказал свою вескую фразу: «Ну и хрен с тобой, сука!»

Скомканная бумага прекрасно уместилась в ее кулачке. О, если б этого урода можно было так же смять, сдавить, и его голова вошла бы в плечи, а ноги сломались бы как спички…

Ты! Ты! Ты! Мерзавец, как отомстить тебе? Чтоб ты выл и катался, чтобы все твое гнилое самцовское нутро развалилось, чтоб ты огнем горел!

И вдруг она почувствовала: ее нежные пальчики опалило пламя. Ожог! Больно… Инстинктивно она всплеснула руками и увидела как отлетает в сторону пылающий комок бумаги. И еще. В тот же самый момент ей послышалось, будто целый хор далеких, едва различимых голосов заливается злорадным хохотом. Или не послышалось? Кажется, хохотки стали слышнее, словно хор весельчаков переместился поближе. Они дразнили ее. Они словно бы насмехались: дуреха! ну, позлись, позлись, пообижайся – на обиженных воду возят. Она нимало не испугалась, а взъярилась еще больше. Комок жженой бумаги плавал в ряске, повернувшись черным следом пламени к небу.

– Вы, твари! А ну покажитесь! – закричала она, но крик ушел как в вату, озерная тишь не приняла его, не стала разносить по берегам. На секунду она усомнилась в реальности происходящего. Цивилизованный человек не станет орать посреди пруда. Но ее эмоции проносило вскачь мимо рассудка. Ярость лишь на мгновение сменилась недоумением, затем вновь выглянула обида и позвала гнев обратно. Скотина… разорвать его.

– Хи-хи-хи! – ответили ей почти у самого уха. Обидно, нагло смеялись невидимые свидетели ее поражения: мол, дура-дура! ай, дура! тебе же показали, что и как, ты же способна ему задать перцу, а все понапрасну яришься, как ему отомстить… да так! ты же наша… ну-ка вспомни хорошенько…

Тут она и впрямь кое-что припомнила. Бабушка… Да, бабушка была настоящей умелицей. Заговаривала кровь так, что даже самые глубокие раны скоренько переставали кровоточить. Отец как-то раз неудачно поскользнулся и упал в ванной, распорол левую ногу, кровь фонтаном. Бабушка пошептала что-то, помазала слюной и приложила серебряное колечко. Как быстро все унялось! Доктор бы так не сумел… Правда, через неделю отцу не повезло: среди бела дня пристали какие-то хулиганы, пырнули ножичком, да точнехонько по тому же самому месту, только вдвое хуже. Рана загноилась, остался длинный некрасивый шрам. Впрочем, папаша сам виноват. Не надо быть рохлей. Дал бы им, как следует, был бы цел.

И ведь показывала ей бабуля какие-то приемчики – с травками, заговорами…

Смешки прекратились. Но тут уж она сама захохотала. И вата куда-то подевалась. Громкие икающие звуки понеслись над водной гладью. Интеллигенты гитарные разом поперхнулись своим «лесным солнышком». Видно перепугались, уловив на озере то ли вопли некоего гибридного зверя (помесь выпи с ишаком), то ли посадку неопознанного летающего объекта. Говорила ведь мама: «Не смейся при гостях».

«Солнышко! Лесное! Я у вас побуду на роли солнышка лесного! Я вам сделаю потеплее!» – она посмотрела в сторону зарослей, за которыми сидели притихшие шашлычники. Сконцентрировалась. Сухие от летнего жара кусты радушно улыбнулись ярко-оранжевыми языками пламени. И вопли, вопли, испуганные вопли, непознанное цапнуло научных сотрудников поблекшего возраста…

Теперь она знала, что делать. Значит, жива в ней старая кровь. Значит род ее непрост. Ну что же, не стоит отказываться от такого подарка. У слабой одинокой женщины всегда найдется с кем воевать.

Она вытащила лодку на песчаный берег, подняла тяжелое весло и лопастью нарисовала лежащую человеческую фигуру. Это он. Урод. Предатель. Она не знала, что и как делать. Не знала, какие слова произносить, какие танцы выплясывать. Но ее переполнял странный восторг и уверенность: все получится. Конечно, все получится… Только нужно попросить помощи, занять силы. И она встала на колени и воззвала к невидимому хору:

– Дайте мне! Дайте мне! Дайте!

Ничего. Только на противоположном берегу верещат любители красного винца.

– Дайте мне! Дайте! Дайте! Дайте!

Ничего. Лишь едва заметное марево несколько мгновений играло над камышами.

– Дай!

На этот раз, видимо, она обратилась, как полагается. Ее немедля скрутила жестокая судорога. Тело изогнулось, вытянулось, волосы разметались по песку… Она вскочила на ноги и понеслась в неистовой пляске. Нечто помогало ей. Она делала жесты и прыжки, какие прежде не приснились бы ей и в страшном сне. Дикий, кошмарный барабанный бой звучал в ее ушах. Она выкрикивала фразы на незнакомом языке и тут же осознавала их суть. Вокруг фигуры… Laen t’he! Прыжок. Haen t’ha! Прогиб. Еще раз вокруг фигуры Шаталова… Laen ta t’he. Прыжок. Кувырок назад. Еще прыжок. А-а-а-а-а-а! Matt laen Nehell, do mej!

…Она очнулась на песке от боли в ноге. Кажется, теряя сознание, она упала не совсем удачно. Мышцы ломило от непривычного напряжения. Поднялась, огляделась. Весь соседний берег затянуло дымом. Из того места начертанной фигуры, где у нее, будь она человеком, стучало бы сердце, торчало весло. Хорошо отполированное руками гребцов дерево вошло в землю, наверное, на полметра. Из-под него вялой струйкой сочилась кровь.

Она удовлетворенно вздохнула. Да, Шаталов не горит огнем. И не разорван на части. Но она уверена: сейчас уроду и предателю очень плохо. Он, надо полагать, катается и воет от боли. Скорее всего, любимый подохнет. Так ему и надо.

«Ну что же, – подвела она итоги, – не будем играть в прятки. Не будем заниматься самообманом. Мы договорились. Я ваша».

Осторожно, двери открываются

11 июня, нестерпимо ранее утро

К утру от окна потянуло зябким октябрьским сквозняком. Любаня проснулась и не сумела заставить себя вновь погрузиться в дрему, хотя часы показывали всего только пять. Рядом лежало качественное мужское тело. Тело Кирилла Бойкова. Бог весть, сколько ему лет. Не разберешь. На вид 30-40, но уж больно проницателен, должен быть старше, старше… Осторожно откинула с него одеяло. Легонько погладила. Гладкая приятная кожа, матово поблескивает в лунном свете. Руки-ноги в темноте не разглядеть, но это тело она хорошо изучила за два года. Крупный, высокий мужчина. Спортивный. Торс у него, а не брюхо от члена до горла. Волосы когда-то, еще до нее, были чернее беззвездной ночи, теперь же покрыты искорками седого снегопада. Глаза… Глубоко карие, почти черные, странное у них выражение – такое можно увидеть у человека с большим багажом, который прямо на перроне разложил чемоданы и тюки, уселся, закурил, вроде бы расслабился, но в полглаза приглядывает за вещами: не ровен час… Бойков «приглядывает за вещами» день напролет, хотя и вечно невозмутимый, спокойный, даже чуть сонный, как сытый удав. Раньше она удивлялась, все ждала подвоха, потом привыкла. Шрамы должны бы украшать мужчину, однако не всегда, не всегда. У Бойкова – настоящие шрамы: один на бедре, глубокий, раззмеивающися на несколько уродливых нитей, другой на боку: похоже на кошачью лапку, только кошка, вероятно, была баскетбольного роста… Странно, кто бы их мог оставить, на Бойкове все заживает, как на собаке, любой порез зарубцовывается почти моментально, а потом исчезает. Кошмарные все-таки шрамы, портят они Бойкова, на пляже, к примеру, она всегда испытывала чувство неудобства. У самого локтя – след пулевого ранения навылет, что бы он там не говорил, она не дура и знает, какие дырки проделывают пули. Но это почти незаметно. А вот на шее, под левым ухом, совсем интересно: маленький, неправильной формы фрагментик кожи травянисто-зеленого цвета. Совсем крошечный, рублевая монета закроет его полностью. Бойков любит отпускать длинные волосы, хотя и не умеет за ними ухаживать; зелень закрыта от постороннего глаза. Она совершенно не представляет себе, что именно оставляет вот такие следы. Конечно же, не говорит, мерзавец, откуда гостинцы, а Любаня достаточно повидала, понимает, когда спрашивать бесполезно. Первый муж, битый-ломаный авторитет из маститых воров, на пороге старости захотел покоя, семьи, легального бизнеса. Ну, почти легального. Неприятный мужчина. Очень много пил, запах у него был дурной. Тридцать лет разницы. Но со средствами. Она хорошо устроилась, как положено: была первой красавицей класса, школы, микрорайона, и замуж вышла удачно. Жила с ним четыре года припеваючи, как сыр в масле каталась. Иной раз, бывало, такие страшные люди в гости приходили, от них ужасом веяло. Но ничего, ко всему можно привыкнуть. Потом прознал о Мите Бархоткине, вызвал к себе в офис, прямо в кабинете фотографии показывает ей: «Что, сука, скажешь?» Она: «Мы с тобой современные взрослые люди…» Молча в нокаут ее послал и прямо так, не приводя в сознание, выбросил со второго этажа на цветочную клумбу.

Этот, второй, хороший, дельный мужчина. Деньги у него водятся порядочные. Потом, он моложе ее бандюги. В постели средний. Даже непонятно, любит он Любаню, или попросту насыщается. Отводит лишнюю энергию. Митя, конечно, и тут пришелся кстати… Митенька, мальчик, о! какой… какой! Мальчонка. Томлюсь по тебе. Правда, на деньги падок… Бойков до сих пор не унюхал ничего, слава богу, он совершенно не ревнив. Самый большой, пожалуй, его недостаток. Даже когда Любаня кокетничала в открытую, позволяла озорным мужчинам дразнить ее прикосновениями, он смотрел и не видел. Впрочем, все-таки непонятно, непонятно: любит или нет. Кажется, она должна бы знать, опыта хватает. А вот… Супружеские обязанности с ним исполнять – одно удовольствие. Мелкое, обычное, но удовольствие. Как завлекательный фильм посмотреть. Внимательный, крепкий, с мылом помытый мужчина.

Откуда у него деньги? Говорит, безденежья не случится, покуда я жив. Ездит куда-то, пропадает на день-два, а то и на неделю. Ничего не рассказывает. Все смеется: «Служба такая. Зачем тебе знать о моей шпионской жизни?» Но не мент. Ментов она кишками чувствовала. Нет, не мент. Какой-нибудь секретный, в смысле безопасник. Да, так, наверное, и есть: из какой-нибудь безопасности. Знакомых приводит изредка, так они веселые, образованные, чуть шальные, сидят-говорят с таким видом, будто знают нечто важное, но ни за что не скажут. Словечки у них, недоговорки… Господа безопасники, одним словом.

Мысли текли с обыкновенной ленцой. На часах четверть шестого. Ей уже не заснуть. Не с чего Любане уставать. Она, конечно, числится в одном хорошем месте по рекламной части, но только для женской независимости. Два раза в неделю Любаня является в офис и вяло притрагивается к какой-нибудь работе. На всякий случай. Да и любят ее там… немножечко. Все остальное время дома, дома, дома, раза три в год на море, куда-нибудь в Грецию-Тунис, а в остальное время с подругами. Смех и грех, привела его показать, они: «Ну, хорош! Как ты его получила?» – а она и не знает, что рассказывать. Было время, после бандита, она сильно пила. Отключилась в баре, а очнулась уже утром, у Бойкова в постели. Не помнила ни как сошлась, ни имени даже, но это бывает. Лежит мужичина, гладит ее. Голова, конечно, побаливает.

– Здравствуй, крошка. Ты выпить хочешь? – протягивает ей рюмку коньяку. Дорогой, как положено, коньяк, шоколада кусочек. В голове беда поутихла. С утра она, конечно, ничего не хотела. Все тело и лицо не в порядке, антисанитария, место незнакомое… С другой стороны, домой, к родителям, нудные разговоры разговаривать, Любане тоже было ни к чему. На что тут решиться? Он, по всему видно, уже владел ею этой ночью, но, черт, как это происходило, хоть убей… А сейчас желает продолжить, поглаживает, поглаживает.

Бойков помог ее мысленной борьбе:

– Здесь есть душ. Ты сможешь остаться и никуда не ехать. В квартале отсюда приличный итальянский ресторан, мы сходим туда потом. Сегодня суббота, если ты сомневаешься.

О! Гораздо лучше, почти роскошное предложение. Она огляделась. В смысле завязывания знакомства обстановка оказалась перспективной. Солидные, дорогие вещи. Постоянной женщины нет. Сам… вполне. Голос глухой, глубокий. Очень порядочный голосок. Губы тонкие, она это любит. Вообще, лицо – как у мужественной профессии.

– Как тебя зовут, мужчина?

– Кирилл.

– Будем знакомы, я Любовь.

Улыбается.

– Ну что тебе сказать, Кирилл? Иди ко мне.

Впоследствии выяснилось, что на Любанину голову свалился истинный клад…

В этот миг луну в окошке загородила спина ее мужа. Она прежде испугалась от неожиданного мужнина движения, потом испугалась еще больше, увидев закрытые глаза, и лишь потом услышала: звонит телефон. Тело абсолютно спящего Бойкова среагировало на звонок почти раньше самого звонка.

На подзеркальнике стоял сувенирчик, подаренный приятелями супруга на свадьбу. Мраморно-латунный макет какого-то старинного телефона в натуральную величину; выдающийся по своей бесполезности канцелярский прибор. Элегантный, надо признать. Очень тяжелый, поскольку цельнокаменнометаллический. Так вот, звонил именно этот экспонат. Металлокаменный. Канцелярский прибор. Заливался тонким визгом. Господи, спаси и сохрани!

Бойков, не открывая глаз, подошел, снял трубку… Со спины у него совершенное тело, шрама не видно, настоящий бог войны.

– Бойков. Понял. Где? Когда? – и положил трубку. Повернулся к ней, улыбается, глаза пальчиками трет.

– Любаня, сделай кофе.

В борьбе супругов за верховенство актуальна каждая ситуация, даже самая малозначительная. Каждая минута, чуть ли не каждая секунда. Любаня была в этом твердо уверена. Поэтому рефлекторно засопротивлялась:

– Милый, может быть, ты все-таки объяснишь мне, в чем дело?

– Быстрее.

– Этот телефон…

– Быстрее!

Она покорилась. Пошла на кухню с неприятным чувством. И на полдороги ее вдруг ударило: да не может мраморный телефон звонить… То ли нечистая сила, то ли полтергейст. Она обернулась к мужу, тот копался в столе, что-то искал, ответил на ее молчаливое стояние, даже не оборачиваясь:

– Живее ножками шевели.

Она почувствовала себя рабыней. Сделала кофе своему хозяину, очень неудобно, нельзя его шваркнуть как следует, полировка, разольется…

– А ну расскажи-ка мне, милый…

– Спасибо, – машинально бросил Бойков и опрокинул в себя крутой кипяток, нимало не закашлявшись, как водицу ключевую.

Она присела на край распаханной постели, смотрит на него, пугается все больше. Массивная крышка отлично знакомого ей старинного канцелярского стола оказалась хранилищем целого арсенала. Ну хорошо, пистолет и двенадцать обойм, знаем, не маленькие. Но металлический крестообразный предмет, который муж быстрым движением приложил к левому плечу, и плоть негромко чвакнула, погрузив его в себя… Но короткий ребристый жезл, какие-то манипуляции с ним проделал драгоценный супруг, добился щелчка, ослепительной магниевой вспышки, гудения, затем удовлетворенно повесил его на шею… заполучив это достойное место в пространстве, жезл моментально уменьшился раз в десять… Но старинная книга в белом кожаном переплете, ведь он какие-то слова к ней обращал, о чем-то просил, потом открыл на середине, и по всей комнате разнесся хохот дюжины вредных детишек… захлопнул и сказал:

– Твою мать. Скисла. Еще кофе. Шевелись.

– Милый…

– Давай-давай, – вынул стеклянную баночку с гелеобразной пастой.

– Чертов Бойков! Ты ответишь мне!

Он как рявкнет, и Любаню, совсем не мирную, и даже, наедине шепнем, стервозную женщину, вынесло на кухню в один миг. Просчитался Бойков в одном. Она столь быстро сотворила кофе, что успела, заходя в спальню, заметить, какой именно эффект бывает от сплошного, по всему телу, размазывания этой пасты. Перед ней на мирном стульчике сидел зеленоватый рентгеновский снимок – да-да, со всеми ребрами, лопатками, позвонками, – быстро превращающийся в привычного Бойкова.

– Кирилл! – она еще заметила, что между ребрами и прочей скелетной амуницией присутствуют какие-то слабораспознаваемые предметы, например, тот же крест в левом плече… Чашка, разумеется, сползла с блюдца, супруг ее поймал прямо в воздухе непостижимо быстрым движением, выплеснул содержимое в глотку и с некоторым удивлением констатировал:

– Во-первых, холодный, во-вторых, соленый…

Как будто именно это было в сей момент самым странным!

– Ты хоть когда-нибудь мне, надеюсь, объяснишь…

– Чуть погодя… – и вслед за аттракционом с участием пасты произошли фокусы с применением старинной бутылки, хрустальной по виду, пояса, надев который милый походил по стенам, и металлической пластины с узором… ее Бойков кинул на пол, рядом с давешней хохочущей книгой, после чего обе тихо растворились в воздухе под мужнин комментарий:

– Надо же, и это протухло!

Она лишь пассивно наблюдала за представлением, из последних сил надеясь, что в конце концов Бойков рассмеется и объявит: «Антракт. А теперь сложим бутафорию на место. Что, сильно я тебя напугал, Любаня?». И жизнь, старая добрая прочная жизнь их с Бойковым пары, почти настоящей семьи, с характерным стуком вправится в прежний сустав.

Ничего этого, конечно, не произошло. С антресолей немедленно явился чемодан с полевой-походной одеждой мужа. Никогда прежде не водились на антресолях чемоданы. Кое-что мерзавец немедленно вытащил оттуда и оделся с армейской скоростью.

Откуда-то из оконной рамы Бойков вытащил… живое или нет? Немного похоже на экзотическую рыбу, вся она в колючках, на морского ежа похоже, еще… еще… ну, если бы несколько десятков ключей, прикрепленных к одному проволочному кольцу, растопырились наподобие того же морского ежа во все стороны и по ним проходила волнообразная рябь… тогда… вот на что было бы похоже. Как раз на это. Бойков читал над… ключеежом молитву. Или ей показалось? В комнате явственно запахло ладаном. Внутри живой металлоконструкции раза четыре вспыхнуло. Милые такие вспышечки: розовым, голубым, зеленоватым. Как светящиеся мотыльки. Глядя на них, Бойков расставлял пометки на… карте? Да, на карте, он расстелил ее одним движением на столе. Неожиданно среди мотыльков полыхнула огромная ночная бабочка, может ли абсолютная чернота светится? Может ли вспыхнуть черным? Кирилл отпрыгнул. Она даже немножечко восхитилась: оказывается, и его можно испугать…

– Ты не упырь какой-нибудь? – Любаня всегда считала себя современной культурной женщиной, но ведь когда такое творится! Сейчас, поди, оскалится, как Майкл Джексон.

– Нет, – совершенно серьезно ответил Бойков, подошел к мраморному телефону, снял трубку, ногтем щелкнул по полированной поверхности камня. Надо полагать, на том конце нашелся некто, способный управляться с подобными игрушками.

– Петрович, доброе утро. Уже. Понятно. Нет, к тебе. Настрой-ка свой индикатор и повозись до моего приезда. Я удивлен. Обычные неприятности, но помимо них значительный зеленый лепесток, да еще черный. Да, да, черный. Не оговорился. Никогда такого не видел. Видимо, с этим и связано… Минут через сорок.

Закончив разговор, муж повернулся к Любане:

– А теперь займемся тобой.

Она испугалась до полной потери здравого рассудка. Одна мысль была у Любани: «Маньяк. На ремни порежет и в толчок спустит!» Кинула в него традиционным телефоном, который плавно притормозил на середине пути к ненавистной роже и рассыпался в песочек.

– Не бойся, я твой муж и я не сделаю тебе ничего плохого.

«Быстро зарежет, не станет мучить».

– Я работаю в русской команде Интерпола против особо опасных международных террористов. То, что ты видела, новинки военной техники. Они неизвестны в России почти никому, даже федеральная безопасность не имеет о них представления. Так что не пугайся, ничего сверхъестественного.

От сердца у нее отлегло. Наука, это да. Она все может. И лучшее, конечно, у военных. Понятно. Про это много фильмов еще есть. Не зарежет. Голос какой у него уверенный, ровный. Раньше Бойков никогда не говорил так правильно, даже книжно. Успокоил, одним словом.

– Милый…

– Слушай меня внимательно. С этого задания я могу не вернуться. Если я не приду домой через две недели, значит я мертв… – он достал из чемодана конверт, надорвал красивую голубенькую бумагу, вынул целую пачку документов и продолжил:

– Вот свидетельство о моей смерти. Коллеги пришлют тебе все необходимые справки, подтверждающие мою кончину, и укажут, в каком колумбарии Николо-Архангельского кладбища захоронена урна с прахом.

– Милый?

– Слушай меня. Тебе надо будет перебраться в другую квартиру… цыц! Отличная квартира ничем не хуже нынешней. Так. Это, это и это удостоверяет факт твоего полного и безраздельного владения новой жилплощадью. Вот ключи.

– Милый!

– Слушай меня, слушай! Я отлично понимаю, безутешную вдову не худшим образом примирит с горькой долей малая толика денег, оставшихся от покойного супруга. Здесь двенадцать тысяч долларов мелкими купюрами.

У Любани в голове живо зароились планы, планы, планы. Сколько скрытых возможностей предлагает ситуация! Две квартиры…

– Об этой квартире забудь. И помни: совершенно не стоит рыпаться с бумагами, со всем прочим. Деньги можешь тратить хоть с сегодняшнего дня, а вот документы пустишь в ход только через четырнадцать суток. Строго. Если я вернусь в срок, придется отдать все до последней бумажонки. Молчи обо мне и делай, что велено. Иначе тебя в один день порежут на ремни и спустят в толчок. Целуй меня.

Поцеловала. Роскошно поцеловала, вся вложилась в этот поцелуй. Что-то подсказывало ей: странный, богатый и очень сильный мужчина Кирилл Бойков навсегда уходит из ее жизни. Когда они оторвались друг от друга и перевели дух, муж, усмехаясь сообщил ей:

– Здесь ты всегда была много лучше меня, Любаня. Вот прощальный тебе мой подарок: не связывайся больше с Митей Бархоткиным. Во-первых, он подаивает, кроме тебя, еще трех козочек. Во-вторых, у него есть экзотическая судимость. За каннибализм. На свободе Митенька только потому, что его сначала признали невменяемым, а потом выкупили из клиники… По моим сведениям, он не совсем излечился. Прощай, наверное.

– Это… это… ты… все это так неожиданно свалилось на меня!

– И на меня… – он сделал паузу и несколько отстраненно прокомментировал:

– Боевую готовность по форме 2 сто шесть лет как объявляли в последний раз…

Так Любаня осталась без мужа. Когда она закрыла дверь за Кириллом, на часах было 5.40…

Визит ужаса

10 июня, вечер

Подмосковный рабочий поселок Электрозавод приобрел свое нынешнее трындящее имя в конце тридцатых, незадолго до войны. Прежде это была деревенька Спасская на двадцать пять дворов. В 1892 году Алеша Кречетов, смолоду ушедший из родных мест со скандалом, привел в Спасскую приказчиков, инженеров, мастеровых. Оказалось, вышел в большие люди по чайной торговле. Младшей сестре, уже было смирившейся со спокойной судьбой вечной девицы, купец даровал приданое, а на окраине деревеньки выстроил большую церковь красного кирпича. Храм возвели в русском стиле, под византийско-московские древности, как любил государь Александр III. Говорят, работал ученик столичного архитектора Тона, того самого, что возвел Большой Кремлевский дворец. Спасская церковь вышла чудо как хороша: может быть, чуть тяжеловата, неуклюжа, но и народ в этих местах оказался под стать ей – все больше здоровяки, безо всякого городского изящества; так что местные храму очень даже сочувствовали, дескать «Крепкая церква, стоит крепко». А сколько на церковных стенах украшений из точеного кирпича! Здесь – башенка с затеями, там – узорный наличник, а вон еще кокошники, кокошники! Собственно, по храму-то и стали называть деревеньку Спасской, прежде была она Сысоевой, бог весть, почему. Церковь оказалась слишком большой для деревеньки, но сюда стали ходить на службы со всей округи, а проезжие сворачивали с большака, чтобы полюбоваться ею. Правда, земский врач Ипполит Кириллов, обойдя церковное здание, принялся ругаться: мрачное де, а что в русском стиле, то и стиль вышел без настоящего чувства, а так, псевдо… Зато столичный художник, знаменитый уже в ту пору Аполлинарий Чернецов, специально приехал ради Спасского храма, ходил-ходил, смотрел, махал руками, улыбался, долго молился внутри, да и всем знакомым рассказал, какой молодец этот Тонов ученик, как точно место выбрал, на холме, у реки, как душа радуется хитрой и ласковой церковке… Словом, деревенька прославилась.

Через три года после революции богослужение в Спасском храме прекратилось. Стоял он пуст, ободран изнутри, неприбран снаружи и, как говорили местные жители, «без пения». В 1930 году Спасскую, да хутор Озерки, да ближнее село Никольское (названное так тоже по церкви – старенькой, еще времен матушки Екатерины, освященной в честь святого Николы-угодника, с кургузой колокольнею) объединили в большой колхоз «Восход». Десять лет во всяческих официальных бумагах Спасскую-Сысоеву именовали этим самым Восходом, причем окрестные старожилы все норовили, помня женское естество ее имени, перекрестить деревеньку то ли в Восходную, то ли и вовсе в нелепую Восходню. Во второй пятилетке сюда вновь нагнали рабочих, инженеров, да были и сидельцы. Копали-строили, покуда не вырос в километре от заброшенной церкви завод «Электроприбор».

Вместе с заводом в местную жизни пришло много нового: провели электричество, поставили две улицы деревянных общежитных бараков, а на том месте, где они перекрещивались под прямым углом, образовалась площадь имени 20-летия Октябрьской революции. Здесь же выросло и третье каменное здание – помимо церкви и завода. Назначение его при старом режиме определить было б легко – присутственные места; теперь же здание закодировали двумя непривычными аббревиатурами: горком-горисполком. На окраине в двух бревенчатых казармах расположилась красноармейская часть. Перед самой войной к заводу протянули узкоколейку и хорошую шоссейную дорогу. При дорожных делах сейчас же завелись автопарк, мастерские, склады. Спасский храм, к слову, как раз определили под складское помещение железнодорожников. Поскольку народу набралось к тому времени совсем уже немало, открыли школу, больницу, а потом расщедрились и на большой рубленый клуб «Прогресс» – как раз напротив горком-горисполкома. В клубе выступали заезжие лекторы, но чаще бывали вечера с музыкой, гуляния и праздничные торжества. Странным образом превращение рабочего поселка Восход в город совпало с учреждением у самых клубных задов колхозного рынка. Шел как раз 1940 год. Сверху спустили решение: считать деревеньку, да складской храм, да завод с мастерскими-парками, да воинскую часть, да рынок, да барачные улицы со славной площадью – городом. Выбирая новорожденному городу приличное название, начальственные инстанции, как видно, долго колебались. Поэтому в редких дошедших до наших дней документах того дисциплинированного времени, вопреки всеобщей тяге к порядку, проскакивает явственная чертовщинка: то именуют свежий советский полис пресным словом «Восход», то, отдавая дань научно-техническому прогрессу, зовут его «Электроприбор», то как-то попросту, без затей, – кличкой «Заводской»… словом, не важно. Победила точка зрения, учитывавшая местные реалии – далеко не все знали, что такое «прибор», а вот что такое «завод» разъяснять не приходилось, во-он он, промышленное сердце, житница индустрии, крипично-трубный красавец. Так и вышел город из начальственной купели – Электрозаводом. О войне говорить, пожалуй, не стоит. Не поминай черта – явится! В 1965 г. на площади между клубом и горком-горисполкомом появилась стоячая мраморная плита с золотыми именами… Да и жителей примерно в ту же пору стало не меньше, чем в далеком 40-м. Соответственно, барачная тина разошлась, давая место шести девятиэтажным каменным цветкам стандартной конструкции… Еще лет через пять один из старых бараков преобразовали в краеведческий музей; музей вышел такой жа-алобный, но все-таки музей. Тамошний директор, человек начитанный, интеллигентного происхождения, напечатал в областном краеведческом сборнике статью о Спасском храме. Сам же обескрещенный храм все стоял, погруженный в печальное и укоризненное молчание…

Сколько российских городов примерно тогда же и при тех же обстоятельствах родилось, примерно так же коротают свой век? Имя им – легион. Открываешь энциклопедию «Города России» и находишь на первую литеру унылую череду близнецов-братьев: Абаза, Абакан, Абдулино, Абинск, Агрыз, Адыгейск, Аксай, Алагир, Алзамай, Артемовск, Ахтубинск… Электрогорск, Электросталь, Электроугли…

После 1991 года Электрозавод поистине преобразился. Во-первых, главную площадь переименовали в Юбилейную, превратив, таким образом, ее прежнее имя в зашифрованное эзотерическое знание. Во-вторых, завод закрылся. Напрочь. Роль сердца городского принял на себя рынок. В-третьих, открылся Никольский храм. Он хоть Спасскому и не чета, да и далеко до него от города, однако ж звон колокольный многим поднял настроение… Ну а Спасский? Чудо это? Вцепились в него железнодорожники мертвой хваткой, чуть только не запалили, лишь бы не отдавать. Да и музейный директор заявил, дескать, не возвращать же попам, как его тогда научно охранять и изучать? Представляет большой исследовательский интерес… Невозможно ограничить доступ ученой общественности в связи с практикой отправления обрядов… Как раз через неделю после этой самой статьи, напечатанной в газете «Рабочие будни», колокольня-то и рухнула. Экая раззвенелась в ту пору полемика! Раз вышли все в той же газете на одной полосе три заметки. Первая, некоего ветерана, с титулом «Не забывать о духовном наследии!» призывала реставрировать храм и перенести туда музей. Вторая принадлежала личности, беспредельно знаменитой в кругах окрестной интеллигенции. Экс-лектор курсов «Народное просвещение», экс-целительница, экс-создатель неформальной духовной группы «Овладей своим телом», а ныне учредитель Коммерческого центра «Махакала» по изучению биоэнергетики – Марина Марковна Блатская, больше известная под именем мать Марина, не смогла молчать. Сколь сильно всколыхнул всех тамошних передовых людей ее текст! Мать Марина напомнила, как жгла еретиков христианская церковь, и что важно сейчас этого не забыть. А то, знаете, девятый вал мракобесия ныне! И вот как они еретиков сжигали, так и храм бы надо ритуально спалить. Чтоб уж раз навсегда покончить с самим соблазном. Мать Марина не забыла похвалить за прежнюю решительность оторопевших было железнодорожников и очень умственно назвала свою статью «Очистительное пламя». Третью заметку принес суровый командор стачечников Степан Махов. Название маховского текста вышло воистину говорящее: «Завод закрыли, хоть храм откройте!» – точно так, все или почти все было там про завод, обнищание народа и зреющую угрозу вооруженного восстания. Заодно Махов требовал открыть церковь. Начальство, желая предупредить негативные предвыборные последствия, приняло соломоново решение: позволить богослужение в Спасском храме по большим праздникам, вообще же закрыть его на реставрацию. Пусть будет филиалом краеведческого музея, а чтоб чего не вышло, одному из музейских экскурсоводов выплачивать полставки как церковному сторожу.

Угрюмый и жутковатый «электрозаводский инцидент» случился по прошествии четырех лет после памятного указа местного руководства. 10 июня в восемь вечера выпал снег.

Нет, далеко не во всем городе, а район так и вовсе не задело. На узкоколейке, у пакгаузов неожиданно распространился лютый холод. Лужицы, что после недавнего дождя, покрылись ледяной коростой. Поначалу этого никто не заметил. Городская окраина, понятно. Да и участок, пораженный внезапными заморозками, оказался невелик: может, двести квадратных метров или около того. Сыпануло мелким градом, закружились редкие снежинки, потом все и гуще и гуще, покуда не завьюжила страшная метель…

По всему городку завыли собаки. Впрочем, голос они подавали совсем недолго. Метель еще не набрала полной силы, а вся мелкая и мельчайшая скотина, какая водится в райцентровском захолустье, – псы, коты, куры, козы, что там еще – понеслась, выскакивая из-за заборов, спрыгивая с подоконников и покидая подвалы, в направлении, противоположном пакгаузам. Слава Богу, зверье сохранило бесконечно древние представления о том, что именно может оказаться смертельно опасным… Людей, к несчастью, этот драгоценный инстинкт совершенно оставил. Ну наблюдали некоторые из горожан скотские бега, ну увидел некто фрагмент необычайного природного явления, что с того? Какие-такие стихийные бедствия могут стрястись в глухом дальнем Подмосковье? Не попрет же природа против законов физики, не полезет же она в драку с наукой и техникой!

Один школьник рассказывал впоследствии, что вьюга сошла на нет в считанные минуты. Приличных сугробов-то не намело. Сей же час буйство снежных светлячков сменилось чем-то необыкновенно странным. Школьник даже испугался постфактум, поскольку страх моментально прихватывает душу только в тех случаях, когда принимает какое-нибудь хорошо знакомое обличье. А тут… Словом, несколько секунд прямо над рельсами стояло марево, а потом столбы с изоляторами по обе стороны от полотна поплыли к земле, как свечной воск от пылающего фитилька… только во много раз быстрее. Вот на что похоже, – запинаясь рассказывал школьник, – это когда на уроке рисования сказали пользоваться акварельной краской, а на лист капнула вода. Так потечет, потечет… Неровный плац, образовавшийся в том месте, потом очень заинтересовал химиков: надо же, никакой термической обработки, никакого повышения температуры, как же вышло, что дерево, металл, керамика и почва с растениями, сплавились в единую прочную корку?

…Мальчишку будто ветром сдуло, и никто не видел, как Завеса материализовался в Срединном мире. Над кипящими и булькающими останками столбов, рельсов и шпал сгустился туман серебристо-серого, металлоидного оттенка. Клубящийся кокон оставался бесформенным совсем недолго. Он истончался, истончался и в конце концов истончился до совершеннейшей плоскости высотой метров двадцать, изогнутой полукругом. Это напоминало кучевое облако, поставленное набок, спрессованное до микротолщины, и продолжающее беспокойно распадаться на клочья, длинные языки, слоистые дымки, но уже в виде собственной двумерной проекции. Рваные края полупрозрачного «экрана» загибались внутрь бахромой и лениво колыхались – как занавеска от сквозняка. В точке, которая стала бы центром круга, будь полукружий два, появилось существо, похожее на крупную мохнатую собаку, а именно кавказскую овчарку… хотя и не было ею: симулякр пса не оставлял следов, не раскрывал пасть, а шкура его отливала нержавеющей сталью.

Завеса медленно сдвинулся с места и поплыл. Псевдоовчарка неторопливой рысью отправилась побродить по городским улицам, и экран перед нею сметал все на своем пути, но не быстрее собачьей рыси. Поэтому те, кто догадался выскочить из дома и со всех ног убегать, бросив нажитое добро, кроме того, что влезло в карманы, – все они имели отличный шанс спастись… Горожанам здорово повезло: всего-навсего овчарка, а могла быть ворона или, скажем лошадь. А они как поскачут, как полетят!

…Редкие в электрозаводском захолустье мотоциклисты имели порядочную фору, не говоря уже обо всех тех, кто вел в этом момент машину. Надо было сделать только одно: развернуться и нестись прочь на полном газу. Разумеется, додуматься до панического бегства могли только умники, привыкшие соображать крайне быстро, или, напротив, полные идиоты, совсем не успевавшие подумать, что мебель пропадет, да и прочее барахло, да еще с машиной, стоящей в гараже, да и книги, книги-то как же, еще бабка начала собирать! Никакой тревоги, или, скажем, эвакуации, передать не успели. Через полчаса после того, как Завеса ушел от пакгаузов, по трансляции испуганный голос проблекотал нечто в этом роде, но к тому времени добрая треть города перестала существовать; к тому времени расстались с земным существованием полторы тысячи электрозаводчан, а всего их по последней переписи числилось тысяч девять. Погибшие, по большей части, не знали, что именно их убило. Грохот, крики, потом стены собственной квартиры делают из тебя фарш… кое-кто спал и проснулся только для того, чтобы осознать себя фаршем – на несколько последних мгновений оборванной биографии. Как ни крути, а жизнь в наши дни отягчает человека, крепостит его к одному месту, одной работе, сажает его на длинный поводок: на какой бы дальний курорт он не уехал, а дернет за поводок начальство, и летит он скоренько обратно. Так трудно ему оторваться от жилплощади, и побежать, куда глаза глядят, сберегая собственную шкуру! Так трудно ему, увидев опасность, прокричать «спасайся, кто может!». – Как ведь еще посмотрят на него соседи, знакомые, родня, если спасаться не стоило? Есть же люди, которым положено спасать, оборонять и тому подобное… Вот пусть они нас и спасают.

Уберечь Электрозавод от погибели должно было районное отделение милиции, которое, как на грех, располагалось по адресу Молодежная (быв. Комсомольская), дом 12. Его накрыло через четыре минуты после начала Завесиного марша по городу. Никто из милиционеров не спасся, никто даже не успел отдать какой-нибудь команды или схватиться за штатное оружие… Потому что Завеса двигался как раз по Молодежной улице. Собственно, пес не видел перед собой никакой улицы и его вовсе не интересовало, скажем, где проходит уличный фарватер и в каком порядке поставлены шеренги домов. Средняя точка полукружия перемещалась как раз по линии, по которой выстроились фасады зданий на нечетной стороне. Было в этом нечто невообразимо жуткое: кто-то идет по улице, домов не замечая, плечами их расталкивая, лбом расшибая… Левое крыло «экрана» убивало дворы, а правое доставало до четной стороны и превращало ее в такой же винегрет, что и нечетную. Достало оно и РОВД… Дежурный у входа и один из старших офицеров успели увидеть причину собственной смерти.

Это выглядело примерно так: полупрозрачная дымная стена, перед которой предметы теряли свои естественные очертания, будто в телевизоре, на экране, шла полоса помех; самые большие здания за несколько секунд до подхода этой волны взрывались изнутри или попросту разваливались на куски, как будто строительные материалы моментально теряли связь друг с другом; за «экраном», едва-едва различимо, виднелась помойка, каша, состоявшая из добротно измельченного всего, встреченного Завесой, – в полосе на метр, примерно, в глубину и на полсотни метров над асфальтом. В целом процесс напоминал пищеварение и выделение: зубы, желудок, анальное отверстие. Кстати, многого милиционеры увидеть не могли: за несколько мгновений до того, как дом попадал в полосу искажений, внутри него предметы начинали вести себя странно – чайник носился по комнате, кошачья подушка атаковала сервант, батарея таранила книжные полки, домкрат терся о хозяйские брюки, а телевизор самопроизвольно включался. Как будто Завеса пыталась утешить и позабавить местных жителей кратким веселым полтергейстом – перед неминуемой гибелью… Но от глаз милиционеров все это было закрыто стенами и обоями на стенах. Ни один, ни другой не стояли в коридоре РОВД, и лишились удивительного зрелища: плакат со стенгазетой медленно парил в воздухе, как космонавт в невесомости, а банкетки устроили уморительные бега.

…Дежурный метнулся к дверям и даже выскочил на улицу, но тут его накрыла полоса искажений. Бедняга споткнулся на ровном месте: одна его нога и часть бока истончились и потянули беглеца куда-то в сторону… Он поднялся и сделал еще один рывок, уже завывая от страха. Но не смог подняться: живот сплавило с землей. Несколько мгновений дежурный дрыгал руками и ногами, пытаясь все-таки встать. Потом экран растворил все то, что могло в нем думать, бояться и дергать мышцами.

Майор Панкратов умер легко: он увидел нечто в окне, и сердце его остановилось, не дотянув до отставки и пенсии. Остальных поубивали кирпичи, стекло, кафель, арматура, в один миг взбесившиеся и… то ли вскипевшие, то ли затанцевавшие.

Одновременно Завеса воздействовал на несколько объектов, находившихся в отдалении от его маршрута, например, на хутор Озерки, в четырех километрах от города, на кладбище и воинскую часть, которая стояла на противоположной окраине. Военные, кстати, успели объявить тревогу. Отважный человек, капитан Коротков, не боясь начальственного гнева, нажал на кнопку сирены. Ему показали клубы дыма (пыли) в отдалении, он позвонил дежурному по РОВД, оно как раз где-то там, но поскольку дежурный уже не существовал в виде человека, отвечать было некому. Тогда Коробов и проявил добротный офицерский инстинкт. Сирене благодаря, солдаты и офицеры в карауле, на часах, на всяческих работах, в боксах, в казарме и в столовой успели испугаться как следует. Через минуту на территории части все начало рваться в мелкую пыль: ограда, строения, те же боксы в парке… Не тратя драгоценных секунд на напрасные размышления, люди бросились в рассыпную, и это многим спасло жизнь. После серии взрывов все, что еще стояло, оплыло к земле точно также, как столбы на узкоколейке. Те, кто не успел убежать, окончили жизнь этим странным способом. Тяжелая техника исчезла. Ни бронетранспортеры, ни разведывательные машины, ни даже кунги связистов не были обнаружены в том месиве, которым стал образцовый армейский порядок… Лишь через несколько месяцев строители на глубине 6 метров откопали неровный и полый внутри слиток брони размером с БТР. Остальное, видимо, ушло в землю глубже. Короткову присвоили какую-то медаль. Посмертно.

Кладбище тоже превратилось в слиток. Горного хрусталя или чего-то прозрачного в этом роде, но намного прочнее стекла. Площадью в несколько сотен квадратных метров и толщиной метров пять. Удивительно: поверхность этой сверкающей линзы оказалась фантастически ровной, как каток. Необыкновенно красиво! Местный крематорий, магазинчик похоронных принадлежностей, мастерская плиточников, сторожка и автостоянка превратились в отдельные участки линзы, внешне неотличимые от всего прочего. Со всеми, разумеется, служащими, посетителями и мертвецами.

Об Озерках речь пойдет ниже.

В конце длинной Молодежной улицы, у самой площади Юбилейной, стояла патрульная машина в боевой раскраске российской милиции. Здесь оказали попытку сопротивления. Один из милиционеров, сержант, выпустил четыре пули в дымную стену. Выпустил бы и всю обойму, но не успел. Он сам, его табельный пистолет и транспортное средство превратились в белесую золу, покрутившуюся легким смерчиком и рассеявшуюся по асфальту. Впоследствии секретные специалисты подчеркивали два факта: во-первых, сержант Марчук не мог не попасть, но вряд ли причинил Объекту Экран какой-либо урон, поскольку движение Объекта не замедлилось. Во-вторых, Объект заметил стрельбу и принял меры к устранению угрозы огневого контакта. Что из этого следует, Бог весть. Не секретные специалисты довольствовались версией о стихийном бедствии, составленной, главным образом, на основе показаний второго патрульного, старшего сержанта Восканяна. Сама возможность дать эти самые показания появилась после того, как старший сержант Восканян, не чуя под собой ног, пересек Юбилейную площадь и пронесся еще порядка километра. Не оборачиваясь. За проявленную мудрость и предусмотрительность его не раз впоследствии хвалила родственникам жена. А чтобы армянская жена хвалила родне армянского мужа – это редкость почище метели в июне. Может, она его любила? Несекретным специалистам стало известно следующее: произошел бесконечно редкий для устойчивой Среднерусской возвышенности тектонический сдвиг; в результате локального поднятия земной коры, вероятно, имел место выплеск лавы, а также особых химически активных веществ, необычным образом повлиявших на некоторые зоны в городе Электрозавод; к сожалению, в настоящий момент, ввиду разрушений на военном объекте, находившемся в пределах городской территории, значительная часть названных зон оцеплена по периметру армейскими подразделениями, и доступ для исследователей несколько ограничен; очевидцы, утверждающие, что по городу прошествовали некий живой экран и железная собака, вероятно, оказались свидетелями движения поднявшегося пласта, а поднявшаяся пыль способствовала формированию устойчивых иллюзий («наши коллеги психологи подвергли всестороннему изучению данный аспект феномена»); в целом так называемый «электрозаводской инцидент» представляет огромный интерес для науки, прежде всего – геологической, и нельзя не сделать вывод о перспективности дальнейшего углубленного исследования этого необычного природного явления; но, конечно, совершенно беспочвенны слухи о какой-то сверхъестественной чертовщине, распускаемые в связи с вышеназванным событием некоторыми безответственными личностям.

В столичных газетах муссировалась иная идея. Демократический еженедельник «Звон свободного слова»: авария на военном объекте. Вот оно, наследие советского ВПК! Коммунистический еженедельник «Российские советы»: авария на военном объекте. Вот до чего довела советский ВПК нынешняя колониальная администрация! Патриотический еженедельник «Завтрашняя держава»: как бы авария на военном объекте. Вот как вымаривают русский народ по указке из-за океана! Еженедельник «зеленых» экологов «Птичье молоко»: вновь авария на военном объекте. Вот как губят нашу природу!

«Русский Нетопырь», полуподольный сетевой журнал консервативного авангарда, поместил в очередном номере сенсационную информацию: небезызвестный резидент оккультных сил мать Марина – внучка по прямой 2-го ландфюрера в организации арийских магов «Ультима Туле». Известна ее сатанинская ненависть к местной православной святыне – Спасскому храму. Вот, прочтите-ка статью «Очистительное пламя»… Теперь ясно, чьими потугами был вызван катаклизм, не достигший цели, но погубивший самое мерзавку! Полуподпольный бастион света «Ветхий университет» немедленно поместил на своем сайте горячее одобрение: «Да, мы давно знали ее подноготную! Она не только внучка, она и наследник черной Силы…» И это было, пожалуй, в двух шагах от правды. Мать Марина действительно оказалась вовсю замешанной в июньской бойне. Как раз в тот момент, когда сержант Марчук утратил антропоморфные габариты, из клуба высыпали ее ценители, привлеченные необычным шумом. Они явили вечернему солнышку презабавное зрелище. Мать Марина вела в «Прогрессе» очередной семинар по бодиартингу, т. е. искусству живописи на обнаженном теле. Какова оказия! Сорок ее любимцев и любимиц выскочили на улицу наги, босы, все с ног до головы покрыты буйными лубочными абстракционизмами, все в эфирных трепетаниях либидо. Ни у кого инстинкт самосохранения не сработал: Завеса был в полусотне метров, следовало бежать сломя голову. Нет же, вытащили мадам, наперебой заверещали: «Оборони! Оборони!» Марина Марковна и впрямь умела кое-что, и не стоит здесь марать ее светозарную репутацию, уточняя у кого, да при каких обстоятельствах она обучалась, и за какие прегрешения Творец отметил ее бельмом на оке. Но что могла понять и сотворить слабосильная придонная рыбешка, когда такие асы как Зеленый Колокольчик и Кирилл Бойков боязливо недоумевали по поводу твари, выскочившей из Преисподней! Мать Марина сцепила пальцы обеих рук замком, вывернула их внутренней стороной к монстру и быстро-быстро зашептала единственное заклинание, которое помнила со времен двадцатилетней давности: «Ту-цал, ки-хут, мах-ша»… Видимо, это действие также может быть названо попыткой сопротивляться, но Завеса ее проигнорировал. Не прошло и полминуты, как от всего семинара во главе с гармоничной лампадой эзотерики осталось мокрое место. Свидетели впоследствии только и могли сообщить, что небезызвестная госпожа Блатская нечто вытворяла посреди большой беды. Слухи дошли до сетевиков, те сопоставили факты, ну и…

А в целом, «электрозаводской инцидент» прошел почти незамеченным. И слава Богу. Не стоит хрупкому человеческому разумению испытывать нагрузку на излом от некоторых фактов. Подобные факты известны исключительно совершенно секретным специалистам и лицам, уполномоченным принимать решения. Да и те все больше стараются забыть, забыть, забыть… Ну вот хотя бы хутор Озерки, поблизости от Никольского. Восемь домов, частью заброшенных, да пост какого-то, прости Господи, гидронадзора, да ферма, жестью крытая, да маленькое сельское кладбище. Все это сгинуло. Нет, никаких разрушений, никакого «горного хрусталя», и под землей никаких тяжелых металлических предметов не оказалось. Здесь Завеса применил особую технологию, надо полагать, весьма энергоемкую, поскольку впоследствии нигде и никогда он ее не использовал. Озерки были срезаны ровным движением колоссального невидимого ножа, как срезают грибники плотный боровик – под самую грибницу. Верхняя, «срезанная» часть хутора (то есть восемь домов, пост, кладбище и ферма) исчезла. «Объект Грибник», как значилось в совершенно секретных папках, положил ее в свою невидимую корзину и унес в неизвестном направлении. Чуть-чуть пожадничал: пропала вся верхушка холма, на котором стояли Озерки. Осталось, на память о хуторе, немногое. Нижняя часть сарая, поставленного в низинке, на отшибе, а потому всего-навсего лишившегося крыши, да скудное стадо коров, устроившее вечером возмущенный вой, не найдя постоянного места жительства…

Завеса прошел Юбилейную площадь из конца в конец. Гибель ее поразила оставшихся в живых горожан больше, чем что-либо иное. Все-таки на площади были сосредоточены дома и предметы, наделенные в общественном мнении большей или меньшей святостью. Например, тот же клуб, там ведь наука и культура. Или горком-горисполком, счастливо превратившийся в мэрию, там ведь государственная власть. Странно и соблазнительно, что все это разорено до тла! Паче же всего прочего изумило разрушение плиты, поставленной в 1965 году. Допустим, разные сейчас бытуют мнения о минувшей войне. Но все-таки лишь мерзавец или сумасшедший решился бы повести себя оскорбительно по отношению к памятнику павшим. Есть в мраморной плите и словах, на ней писанных, нечто необыкновенное… Молодожены приезжали сюда, чтобы возложить цветы, постоять, помолчать, а более того соприкоснуться с незримой силой, которая, как мнилось, водится в памятнике. Пожалуй, электрозаводчане сочли бы естественным, если б в ошеломляющем хаосе разгрома плита и пятачок вокруг нее царили с незыблемой сохранностью. Но нет, канул и памятник.

За Юбилейной Завеса нашел заводскую ограду. Он ненадолго приостановил свой неумолимый ход, то ли собираясь с силами, то ли предвкушая экзотическое удовольствие, которого с давних пор был лишен. О, сколь долго пришлось ему бездействовать! В прошлый раз, под солнцем полдневным, в жаркой и богатой стране, им, Завесой, привели в руины гордый город Гоморру. Там встретилось ему кое-что, способное противодействовать и тем самым приводить в азартное настроение. Немного, но все же. Не тот сладкий и могучий хаос первых дней, но все же. Не то буйство демонических сил, как в угрюмом Тартессе, у Геракловых столбов, но все же. Здесь все так уныло и так слабо! Как сухая ломкая трава на сумеречной равнине… Хилые воины, тупые маги, лишь тот холм в отдалении, там мрак погуще, да, погуще, это тело самоубийцы, погребенного по обряду слепых… И вдруг такая услада. Достойный пучок первозданных энергий, пребывающих в опасном смешении. Скудная душа, отпущенная Завесе, способна была испытывать радость и томиться, но всякий раз ей для этого требовались забавы и огорчения тысячекратно более грубые и сильные по сравнению с человеческими. Когда он взломал ограду и принялся сносить заводские корпуса, весь в сиянии голубых молний, весь в парах едкой химии, весь в грохоте падающих стен, душа его нежилась… Прелесть! Старый кирпич цвета венозной крови взрывался под его напором, трубы взмывали свечками и рушились на какие-то утлые вагончики, фейерверк электровспышек рассыпался чудовищным конфетти, вовсю брызгали краснотой лохмотья человечины. Три тысячи лет ожидания ради четверти часа действия! Десятки веков неволи ради десятков минут праздника! Что ж, оно того стоило.

Завод «Электроприбор» перестал существовать.

Завеса прошелся по призаводью, снося гаражи, ангары, будки сторожей, и вышел на пустырь. Больше двух тысяч горожан, попавшихся ему на пути от пакгаузов до пустыря, расстались с жизнью. Экран сделал энергичный разворот. Собака трансформировалась в безымянное чудовище, знания о котором были утрачены византийцами еще в VIII столетии. Ростом оно втрое превосходило овчарку и двигалось на своих шести щупальцах намного резвее. Город напоминал к тому времени обезображенное тело, кровавый обрубок, чудом сохраняющий жизнь. Полоса разрушений, оставленная Завесой, рассекла его надвое, и теперь палач Электрозавода намеревался несколькими широкими мазками «зачистить» все то, что осталось слева и справа.

Экран уже распластал с десяток деревянных домиков частного сектора, когда путь ему преградила река. Сонная речная вода противу всех естественных приличий вздыбилась мутным зеленым барьером и быстрыми струями потекла вверх по экрану, роняя ряску и комья ила, понемногу всасываясь внутрь. Поглотил бы Завеса эту тихую подгороднюю речушку, да вдруг отпрянул, и вся водяная масса обрушилась в обмелевшее русло. За рекой, на возвышении, стоял полуразрушенный Спасский храм. На церковном холме не происходило никакого движения: тишь, да носится взбитая ветром пыль… Завеса постоял с минуту у самого берега, и пока он не двигался, камышины от невыносимой силы искажений скручивались в замысловатые спирали. Медленно, как бы нехотя, экран отвернул от реки. Полоса искажений исчезла.

Вскоре это древнее существо уже удалялось от города по шоссе, обозначенном на картах Подмосковья А-101.

Маньяк-маньяк-2

11 июня, утро, но уже довольно приемлемое

– Петрович, всюду маньяки! – дверь Кириллу Бойкову открыл пожилой мужчина в стареньком тренировочном костюме. Он излучал высокопробное недовольство. Подслеповато щурясь, владелец квартиры отхлебнул дымящийся кофе из алюминиевой кружки. Такие кружки во всяческих казарменных общежитиях, где нет водопровода, ставят рядом с никелированным ведром, явственно намекая: захотелось воды – зачерпни кружкой, не суй в чистое питье грязную ладошку. Очень, очень небогатая кружка. Медленное, бесстыдно растянутое отхлебывание кофе в дверях недвусмысленно сообщало: если уж нас угораздило попасть в самую гущу вторичного продукта, не стоит суетиться. Тем более неуместно мальчишество, все эти незамысловатые шуточки о маньяках… Обладатель барачной кружки по-стариковски поджал губу – как если бы к потомственному провинциальному учителю пришел подающий надежды юноша и с порога бухнул: «Как жаль, что у нас еще не завели стриптиз!» С губой, впрочем, получилось немного жалобно, поскольку она была рассечена надвое, – подобием сабельного удара, как мнилось разнообразным знакомцам… Да вот беда, для боев под Каховкой и на Перекопе пожилой мужчина выглядел все-таки избыточно юным. Хотя в целом любитель кофе не вызывал ассоциаций с чем-нибудь новым, и нераспакованным. Возможно, сказывалась высокая степень амортизации… Сутулый – чуть ли не горбатенький, хотя, кажется, не горбатенький; морщины во весь лоб; походка шарк-шарк – слышно из-за двери… Маленькие глазки, правда, приятного мечтательно-голубого колера. На шее – потемневший от времени серебряный крестик. Две черты несколько принаряжали подержанную и блеклую внешность. Во-первых, привычка носить старинные «профессорские» очки в золотенькой оправе. Во-вторых, триумфальная академическая шапка совершенно седых волос. Притом, волосы были приведены в совершеннейший порядок и лежали на голове как-то даже щегольски.

В дверях стоял светлый витязь Андрей Петрович Симонов и выглядел он как аутентично нищий профессор Московского университета.

– Доброе утро, воевода. Ты несколько преувеличиваешь. Мы имеем на сегодняшний день всего одного маньяка. Кроме того, новость о маньяке, пожалуй, самое безобидное из той обоймы неприятностей, которую мы обрели нынешней ночью.

…Кстати, лезвие, которое когда-то повредило нижнюю губу Андрея Петровича, крепилось к колесу. Царь Набу-аплу-уцур обожал применять колесницы на поле боя. А залечить отметину до полного исчезновения не удавалось, поскольку колесничные ножи были закляты Син-намму, молодым и талантливым вавилонским магом… Он тогда ввел в военное дело много нового. За что и попал после смерти в провинцию Костежуй-III без права на службу в вооруженных силах Воздушного королевства. Ему была посвящена персональная, 1822-я статья в Конкордате 1491 года; это большая честь за большие заслуги, хотя означает она не так что бы уж очень приятную вещь: мучиться магу до самого Страшного суда, и никакой передышки в доблестных рядах королевской армии! Среди тех, кто выкрал его из храма владычицы Иштар, был невысокий иудей с рассеченной губой… Симонов сменил с тех пор множество тел, но шрам всякий раз без видимой причины возникал в день восемнадцатилетия очередного тела.

– Не скажи, Петрович. Маньяки вокруг нас, маньяки среди нас. Нет житья от маньяков. Я просыпаюсь – будильник звенит как маньяк. Жена подает кофе, сваренный по какому-то древнему маньячьему рецепту. Новости – точь-в-точь газета, где вся редакция – маньяки со стажем, а главный редактор – маньяк-душегуб. Скоро, мне кажется, заглянув в зеркало с утра, я увижу типичного маньяка.

Андрей Петрович дал Бойкову пивную кружку, до краев наполненную очень дорогим и очень хорошим кофе. Андрей Петрович был умным и сообразительным человеком. Он поглядел на Бойкова и сказал ему:

– Сунь руку в правый карман. Пожалуйста.

– Сунул.

– Что там?

– Пластиковый предмет длиной пятнадцать сантиметров, без малейшей магической ауры, цветом пегий, формой удлиненный и со множеством зубчиков… Я что-то пропустил?

– Да. Это маньяк!

– Петрович… Это расческа.

– Попробуй-ка причесаться!

Пробует. Все идет нормально. Бойков с тревогой смотрит на соратника.

– Э?

– Ты только взгляни, что падает с твоей головы!

– А вот этого не надо. Полтора века нет у меня перхоти.

– Ты смотри, смотри внимательнее. Ну!

– Что – ну? Ничего не упало. Два волоса упало. Что там с моими волосами? Чем они тебе не угодили? Еще, вроде не лысею: исправное, хорошо подкачанное тело, стараюсь зря не портить его…

– Возьми собственный волос двумя пальцами и осторожно подними его в воздух… так… теперь посмотри на него внимательно.

– Да?

– Это маньяк. И второй – тоже маньяк. Будь с ними предельно осторожен.

– Петрович, а еще где они прячутся?

– Сходи на кухню и загляни в холодильник. Давай.

– Петрович, затянулось.

– Сделай, пожалуйста, сударь мой, как я говорю. Хоть ты у нас и старший.

Пошел Бойков, куда направили. Открыл холодильник и кричит Симонову:

– Что из всего – маньяки?

– Две бутылки пива видишь?

– Они тоже… с наклонностями?

– Нет, просто я хочу пива, да и тебе не помешает.

Принес. И смотрит на собеседника грустными глазами собаки в предсмертном возрасте. В том возрасте, который у людей для безобидности называют пенсионным.

– Все равно не смешно, Петрович.

– Кирилл, да ты никак пьян.

– Терминаторы не пьют.

– Знаешь, Кирюша, последний раз я видел тебя до такой степени печальным, что даже растрепанным… очень давно. С нулем юмора в мозгах ты бываешь только в одном случае: когда похмелье обретает масштабы контузии. Подобное несчастье ты умеешь нейтрализовывать до его наступления. А забываешь нейтрализовать только в тех случаях, когда кто-нибудь мертв. Нас двое, да еще Маша на подхвате. Что с ней?

– Не она.

– А кто тогда?

– Я.

– Да ты вроде жив… – начал было Андрей Петрович, но осекся. Возможно, он чего-то не понимал. Возможно, воевода не желал объяснить, чего именно он не понимает. Возможно. Сейчас Бойков допьет свое пиво, встряхнется, начнет работать. Все встанет на свои места. Как бы там ни было, чего бы там ни стряслось, сейчас…

– Не так быстро, Петрович. Пиво-то я не допил. Конечно, сейчас все будет. Чуть-чуть пережди.

– Терминаторы не пьют, воевода.

– Без смазки металл ржавеет.

– Молчу, – Андрей Петрович еще не знал, что его очередная жизнь вскоре прервется; не знал он и другого: до самой смерти, до самого последнего порога в этой биографии ему не суждено было нейтрализовать причину, по которой ранним утром 11 июня Бойков ходил, говорил и думал как деревянный истукан, отчего так тосковал Бойков в ту субботу.

А воевода мысленно молился. Молитва его странным образом отличалась от «Отче наш» или иного чего-нибудь, всем христианам хорошо известного. Скорее, она напоминала слова Христовы о чаше, обращенные к Отцу небесному в печальный день…

– Что там у нас? Да, маньяк. И очень хорошо, что маньяк, а не цифровой демон и не прялка Мокоши, Господи, спаси и помилуй. Петрович, не хочешь ли еще разок среди бела дня повыворачивать из опоры Останкинской башни мокошину прелесть?

Взгляд у Симонова сделался холоден и отстранен. Далась же Кирюше та давняя промашка… А! Мальчик занимается педагогикой. Вот-вот. Того и гляди расскажет, что надо бы как следует сосредоточиться, что тут, прямо под носом, не один маньяк разгуливает, а еще и…

– У нас тут не один маньяк. У нас тут еще ведьмочка прямо под носом разгуливает. Да еще добрая сотня бесей, или что-то около того. И с ними, кажется, некто серьезный. Так что надо бы как следует сосредоточиться. Серьезная работа.

– У меня был черный лепесток на трансфераторе…

– Я полагаю, – с нажимом перебил его Бойков, – нам с мастером Свартольфом не простили разгрома их региональной сети. Только вот кое-что не вяжется.

Бойков задумчиво потер виски и неожиданно улыбнулся.

– Петрович, я запросил Светлый полк, они не знают, что за черный лепесток. Крыльями разводят: не знаем… Переслали запрос выше. Подожди, Петрович, прояснится. Моя голова не про то думает. Подожди. Моя голова думает вот про какое дело: все-таки концы с концами не сходятся, до чего странно они десантировали. Экзотический состав десанта. Рота бесей с каким-то темным магом. Скорее всего…

– Скорее всего это Февда со своими бубенцами. Он курирует Москву последние два века. И он очень серьезное существо.

– Думаешь, старый приятель? Кем он был в последний раз, когда мы встречались, Триста вторым, кажется? Оч-чень грамотно мы тогда разогнали его бомбистов из «Народной Грозы».

– Сто пятнадцать лет прошло. А он уже Пятидесятый. Всего за сто пятнадцать лет!

– Пятидесятый? Мы тоже не стоим на месте. О! Знаешь, все твои гримасы я давно изучил. Можешь не ворчать, я отношусь к нему с должным пиететом. Про уважение к противнику, кстати. Петрович, не выходи на порог с алюминиевой кружкой, из которой таким кофе пахнет. Лучше выйди с пачкой долларов, чтобы уж никаких сомнений: тут живет простой пенсионер. Ни у кого никаких сомнений.

– Я знал, кто за дверью.

– Прости. Глупости говорю.

– Эх вы, молодые.

– Эх вы, старичье. Давай я буду рассуждать, а ты меня остановишь там, где логика пойдет враскоряку. Полтора года назад мы лишили их сети. Следовательно, они должны рано или поздно ее восстановить. Виноват, попытаться восстановить. Логично?

– Логично.

– Операция крупная, таким делом мог заинтересоваться и сам Пятидесятый. Так?

– Так.

– Он должен был появиться здесь с батальоном гвардии, не меньше того, если я что-то понимаю в полевой тактике нечистой силы. А я понимаю. Любой ценой – но с элитой. Правдоподобно?

– Правдоподобно.

– Вместо этого – жалкие маньяк с ведьмой, тупорылые беси и неизвестно что, но устрашающее. Я вначале подумал: не эта ли черная страшилка – его элита? Тайный козырь. Но центр позиции все равно – Февда. А он даже не рядом. Он десантировал обособленно. Может ли случиться так, что они втащили сюда нечто действительно «тяжелое», какой-нибудь комбайн смерти, а все остальное мельтешение только для отвода глаз?

– Не хватает информации. И потом, не слишком ли роскошно отправлять в Срединный мир Пятидесятого – «для отвода глаз»?

– Тогда что?

– Есть одно соображение. Пересылка подразделений оттуда сюда дело очень сложное и дорогостоящее. Иногда происходят фатальные сбои.

– Не до такой же степени.

– Вспомни, чем был Тунгусский метеорит.

– Xas ert armaenus es вместо Cas ert amaenus esi? Глыба огня вместо стандартной энергетической подпитки? Возможно. Но тогда мы немного помогли ошибочке. На год их парализовало.

– Да ты знаешь ли, до какой степени «просветление» Будды – результат халтурной работы одного сельского колдуна? Кое-что смешал не в той пропорции, бедняга…

– А вот эту байку ты мне до сих пор не рассказывал, Петрович. Друг называется.

– Все когда-нибудь бывает в первый раз…

– …как сказала Ева, открыв для себя критические дни.

– Ох уж эти мне твои шуточки. Жду не дождусь, когда тебя из воевод разжалуют за невоспитанность.

– Ты пробовал связаться с мастером Свартольфом? У него есть что-нибудь?

– Пробовал. Собирает дружину. Очень занят. Просит не беспокоить.

– Этот наглый, хилый, высокомерный и туповатый эльфишка занят? Я не ослышался?

– Это мудрое, могучее перворожденное существо занято. Ты не ослышался. Если бы он узнал что-нибудь важное, сообщил бы.

– Твои предложения?

– Вызвать Машу и втроем отправиться к этому черному… чуду-юду. Мы разберемся что к чему, как взять такого зверя, а там и дружина соберется, пойдем на бесей. Я не часто говорю о своем опыте. Но ты представляешь, какое разнообразие тьмы тут гуляло, скажем, за… тысячу лет до Конкордата. Я всего навидался. Черный лепесток – воистину что-то новое. Экзотика. А всякая экзотика опасна более прочего, поскольку непонятно, как и чем ей противодействовать. Трансфератор дает 28 оттенков, но черного нет ни в одной классификации. Я даже заглянул в глаголический бестиарий X века. Чего только там нет. А этого – нет. Начнем с него.

Помолчали. Бойков минуты две собирался с мыслями.

– Нет, Андрей Петрович. Тактика у нас будет совсем другая. Я сейчас займусь маньяком. Быстренько. А ты собирай дружину. Всех, кого сможешь. Каждый клинок на счету. Потом Маша. Ведьму тоже надо будет ликвидировать быстренько, мимоходом. Активизируем «неприкосновенный запас». Соединимся со Свартольфом, общими силами тряхнем бесей. И все придется делать очень, очень быстро. А черный лепесток – напоследок… – Бойков приправил голос теми неуловимыми специями, которыми владеют одно только прирожденные командиры. Добавил имя к отчеству Симонова: вышло официальнее, значительнее, соответственно моменту. Но три с лишним тысячи лет на службе у Творцовых инстанций давали витязю Симонову право на еще один вопрос и еще одну попытку кое-что понять, кое в чем утвердить свое мнение.

– Кирилл! Интуиция подсказывает мне, что черный лепесток опаснее всего прочего. Отчего ж не начать с него?

Тот помедлил.

– Таково мое решение. Выполняй!

Андрей Петрович много веков назад разучился воспринимать приказ как личное оскорбление. Сейчас он понял одно: ситуация намного хуже, чем ему казалось час назад. А час назад ему казалось – хуже некуда…

* * *

В одиннадцать утра московские окраины немноголюдны.

Бойков порадовался удаче. Маньячище, матерый кошмар полночный, воспринял его как жертву. Значит, можно будет обойтись без посторонних людей, никого не тревожить понапрасну. Кирилл «вел» объект метров за сто от себя, не выпуская из фокуса форсированного восприятия. На ловца и зверь бежит. Удобная пустынная улица. Бойков уселся на остановке, ни дать – ни взять простой ожидальщик троллейбуса.

Давешний «ключееж» висел у него на шее как экзотическое ожерелье: десятка три старинных ключей на золотой цепочке. Металлисты, новые русские и шизофреники как один принимали Бойкова за своего – стоило лишь раз глянуть на этот антик. Здоровались на улице. Кирилл выбрал один из ключей и присмотрелся к нему. Металл едва отсвечивал розовым. Магии вокруг двуногого кошмара было с гулькин нос. Только-только чтобы поддерживать в этом крупном мужском теле устойчивую склонность к безумию и душегубству. Совсем несложная программа, никакой защиты. Простая будет работа, всегда бы так.

Метров за двадцать до павильончика троллейбусной остановки маньячище заулыбался Бойкову, принялся кивать ему, как старому знакомому. Тот неспешно возился с настройкой Лезвия. Установил метров на десять, направил в сторону «знакомца» и подождал, пока тот сам не набежит на узкую плоскость тусклого света. Выключил подачу энергии, источник питания надо беречь, Боже упаси, сядет не вовремя… Отвернулся и зашагал прочь. Маньяк чудом удерживался на ногах еще мгновение. Потом Кирилл услышал шорох падающих кусков маньячьего тела и чавкающий звук. Он даже не обернулся: существа такого уровня имеют ноль шансов выжить, будучи разрезанными пополам. Маньяк-маньяк, с печки бряк.

– Минус один, – констатировал Бойков.

Веселые футболисты

11 июня, ночь, переходящая в утро

…Медвежка нес его на плечах как какой-нибудь мешок. Полковник истратил немного Силы на лечебную магию. На хорошую истинную лечебную магию, для которой тело – сырая глина, и не нужны никакие травы, заговоры, обереги… Он чувствовал себя как новенький, но с Мохнача слезать не стал. Экспедиция в Срединный мир началась не самым удачным образом и обещала непредсказуемый результат. Тысячи, десятки тысяч раз он бывал здесь после первой жизни, но редко дело начиналось столь скверно. Разве в ту пору, когда Творец шествовал по земле… Бесе, спаси и помилуй! Если бы Зеленому Колокольчику понадобился сеанс ясновидения, он разломил бы пополам один из бубенцов, вынул бы базальтовую мемфисскую пирамидку, положил бы ее себе на голову, сделал бы Большое Каре пассов Заниэля, сосредоточился бы и… узнал то, что и так знает: его ожидают неприятности, упырь ведает, какого еще калибра. Мягкая и ласковая шерсть медвежки оживляла воспоминания о полузабытых усладах детства и юности. Первая расчлененная женщина… Как давно это произошло в священном городе Ниппуре! Первая сожженная церковь… Епископ до самой гибели своей был уверен: простой голодный бунт.

Очень умиротворяет. Очень успокаивает.

Туннель, по которому двигалась команда Пятидесятого, оказался чрезвычайно комфортным. Он напоминал окаменевшую человеческую кишку со всеми ее многочисленными поворотами. И «кишка» окаменела грамотно, а то, бывало, стенки склеятся (если с двух сторон – то ты мертвец), или свод «потечет» (ощущение как среди оживших сталактитов), или слишком узко – хоть на четвереньках ползи. Словом, ненадежным бывает десантный коридор. Но тут – другое дело. Высота под два человеческих роста, все ровно, спокойно, иди не хочу.

Спереди топал Песья Глотка с десантным ключом, сзади Мортян подгонял пинками отстающих. Время в коридоре течет странным образом. Так что команда вышла через портал-2, или анальное отверстие, как зовет его солдатня, в глубокую темень. За полночь, к утру.

Полковник спрыгнул с мохначевых плеч, прошелся свеженькой походочкой. Все в порядке, силы восстановились. Зовет к себе младший командный состав. Зеленый Колокольчик собирался зайти к вызыванту, быстро разобраться с ним, а бесей направить на ловлю транспорта. Но не тут-то было.

Мортян – полковнику:

– Ваше Мракобесие! У меня в команде…

– У нас, сержант.

– Понял. Так точно. У вас в команде 26 новичков. Срединного мира не нюхали. По старой традиции им положено погулять самую малость. Разрешите распорядиться?

– Нет, сержант. Не стоит тратить время.

Дисциплинированный бес не мог и не умел задавать начальству вопросы, а уж тем более пререкаться с ним, когда руководящее указание высказано столь однозначно. Однако смириться с грубым попранием армейских устоев оказалось выше его сил. Сержант застыл перед Зеленым Колокольчиком, говорить ничего не говорит, глаза дыры высверливают… У бесей зрелого возраста иногда случается ступор. Особенно у обиженных бесей зрелого возраста. Хотя бы и у сержантов. И уж хотел развернуться Мортян, как вдруг слышит:

– Это еще что такое! – господин полковник поглядывает куда-то вбок.

Коты не умеют улыбаться. У них есть разнообразные способы подольститься или, скажем, просто выразить благоустроенное расположение духа, но улыбаться Творец их не научил. Люди из чистой самонадеянности считают себя монополистами в этой сфере. Но куда им до собак! Престарелый спаниель печальной улыбкой своей сообщит квалифицированному наблюдателю о тщете и шумной суетности мира намного больше, чем какой-нибудь философический профессор. Или, например, молодая овчарка, встречающая хозяина с радостными воплями: «А теперь – гулять!» Но рекордсмен, конечно, карликовый дог. Такие штуки умеют выделывать псы этой породы с нижней губой, что умилится и растает даже самое суровое сердце. Песья Глотка, еще только осваиваясь с новой внешностью после метаморфии, усвоил массу новых уникальных способностей. В том числе и эту. И вот она пошла в ход…

– Хозяин! Хозяин! Один раз – и все.

– Немедленно прекратить!

– Ну хозяин, разочек…

– Да херувим вас раздери, что за выражение… хм… лица… Да. Хм. Что за тон!

– Разочек, ну хозяин. Пожалуйста!

Стояла прекрасная теплая ночь. Беззвездное небо с яркой луной. Низенькие заборчики, тусклое электроосвещение, неровный, густо запыленный асфальт полого поднимается в горку… Вдалеке невидимая собака без конца выдает равномерные обоймы лая: семь раз гав! – и в самом конце срыв на хрипатое подвывание. Старая, совершенно обыкновенная улица, каких одиннадцать на дюжину в провинциальном Подмосковье. В одном ряду – дома разных калибров и возрастов – доперестроечные блочники, довоенные кирпичные с непременным крупно выведенным годом на торце и темные дореволюционные срубы. Заборы, пустыри, на углах облупившиеся носачи-гидранты. Травка таращится из щелей в разбитых тротуарах, лягушки соревнуются с пьяными всхлипами компанейских гитаристов, и одолевают, одолевают лягушачьи утробы… Надо бы дать расходному материалу расслабиться. В смысле, взбодриться. Чужую работу делают бесенята. Пусть хоть узнают и приятные стороны этой работы…

Так размышлял Пятидесятый, осознавая, конечно, что через час-другой проклятые московские дружины зашевелятся, объявят сбор, наутро жди боя. Если он хоть что-то понимает в полевой тактике витязей. А он понимает. Как не прикидывай, а времени в обрез. Взгляд его остановился на табличке с названием улицы: «Фонарная». Просто и изящно, даже как-то слишком изящно для провинции. Зеленый Колокольчик встрепенулся: если уж в такой глуши, среди такой серости, выскакивают фурункулы прекрасного, то ему-то наверное положено право на капризы. Чай не майоришка пехотный.

– Разо-очек…

Фокусы с губой, старательно проделываемые Песьей Глоткой, да мысль о капризах решили дело.

– Даю час. Вызывант живет в десятой. Оставьте его мне. Потом постройте своих охламонов на этом самом месте.

– Премного благодарны, Ваше мракобесие!

Мортян поставил бойцов в две шеренги. До ушей Зеленого Колокольчика долетали его слова… через час… хоть одна тупая башка… лично засуну… во-он тот дом… кроме квартиры десять… хоть один безмозглый упырь… огребет… вперед, ребята!

Беси дружно зацокали к дому. Полковник повернулся к Песьей Глотке и говорит тоном коллекционера:

– Этот ваш сержант – колоритнейшая фигура. Можно сказать, старая гвардия.

– Ну. Крутой бугор. Типа не обмылок какой-то, не чухан твердолобый.

– Можете присоединиться к боевым товарищам, лейтенант…

– Спас-сибо, Хозяин!

…На первом этаже нашлась замечательная квартирка: в двух комнатах жили мама-папа и три дочки. Всей компанией они пластали капусту на ленточки под закваску, сидя на кухне. Беси устроили свальный грех, потом особ женского пола нашинковали в мелочь конфискованными сечками, а отца семейства для разнообразия живьем пропустили через мясорубку. Ну, не совсем живьем, это он, конечно, поначалу трепыхался, а потом-то утих. Капустный бачок предъявили соседке с вежливым вопросом: «Это не вы вчера в трамвае оставили?» Та заикнулась было, ответить что-нибудь грозное, да как глянула, кто к ней пожаловал, так и села в коридоре – вся белая и язык отнялся. «Улю-лю!» – завопили беси и ворвались в квартиру. Муж соседкин сунулся было с охотничьим ружьем, да что чистой силе картечь, не опасней комариков. Чистую силу и винтовкой-то не испугаешь – все одно от шкуры пульки поотскакивают. Надели защитнику семьи и частной собственности бачок на голову и принялись пинать по нему копытами под крики «Инопланетянин! Инопланетянин! Шлем ему не давайте снять, а то из бластера прикончит!» Натешились вволю, облили мужика подсолнечным маслом, посолили и съели с капусткой.

В соседнем подъезде нашелся мрачный уголовник. Выбили ему дверь, засвистели разбойничьим посвистом… глядь! – выскакивает в трусах-майке, с заточкой. Кричит: «Порву, урроды!» Беси загоготали: «Молодец! Молодец!» – отобрали заточку и вырезали на уголовнике слова «порву уроды» на одиннадцати языках. Даже латынь пригодилась – нашелся ветеран, весь в шрамах, который помнил еще эту самую латынь.

Одну квартиру, правда, трогать не стали. Кто там живет столь богомольный, так и не поняли. Из-под двери шибануло такой верой в Иисуса Христа, что один молоденький рядовой бес, который полез было дверь вышибать, враз ошпарил обе ноги. Даже шкура слезла! Пришлось его использовать вместо тарана для другой двери на той же лестничной клетке – хоть какая-то польза от дурака. Выбили. А там старик со старухой век свой доживают. Она ему: «До конца дней всех этих басен религиозных знать не хотела…» А он ей: «Главное, что мы с тобой до самого смертного часа вместе прожили». Бесы вскричали: «О! О! Жених и невеста до гроба! Мы вам щас секс устроим!»– и пришили дедушкин член к бабушкиному лобку суровой ниткой.

Громила в десять локтей ростом, тролль Бартольд, ввалился к какому-то военному. Тот стоит в коридоре с пистолетом, глаза безумные. Бартольд потом рассказывал: «Ну, думаю, палить начнет. А он вместо этого и грит, мол, с Кандагара жду тебя, Карабек. Живым, мол, все равно меня не получишь. И – раз пулю себе в лоб. А и хрен с ним. Самоубийца. Все равно нашим будет».

Этажом ниже беси просто нажали звонок. Дверь открыл какой-то солидный дядька академической внешности. За ним жена стоит, сонными очами мигает. Видят же, что черти перед ним, что рыла адские, а все равно дядька спрашивает:

– Кто вы?

И жена из-за спины:

– Как вы смеете тревожить профессора Архангельского!

– Мы – чернобыльские мутанты, – пискнул новобранец из бывших людей с крысиными ушами и хвостом.

– Мутанты! Мутанты! – подхватила чистая сила новое словечко, гурьбой вваливаясь внутрь. Вытолкнули вперед Мохнача и еще двух известных обжор. Те поднатужились и наложили прямо на пол три кучи. Профессора Архангельского заставили руками собрать их в одну большую. А потом макнули туда ученого мужа носом и выкинули в окно. Профессоршу накормили сырой канарейкой и велели плясать в голейшем виде, с двумя мочалками в руках. Танцевать профессорша оказалась не мастерица, поэтому ее тоже выкинули в окно.

Рядом жил мохнатый рок-певец – днем и ночью весь в какой-то вудуистской раскраске и с тремя девками. Встречает бесей с воплями восторга:

– Ждал вас! Гости дорогие.

«Гости» ему:

– Штаны снимай, дурак лохматый. Мы тебя любить будем! – и любили по очереди. Потом нашли электрогитару, разбили ее о череп владельца. Поскольку тот еще оставался жив, его повесили на шнуре. Девкам пришлось драться друг с другом. Дали им шампур, напильник и швабру, пояснив: ту, что прикончит двух других, оставим тут живой. Победила девка с напильником. Чистая сила выполнила обещание. Вкололи ей всю наркоту, которая нашлась в доме и оставили мультики смотреть. Когда беси уходили из квартиры, она еще не была трупом.

Старая запойная алкоголичка из четвертой квартиры, как ни странно, бесей признала сразу, поскольку не раз встречалась с ними по ту сторону белой горячки. Она даже перекрестилась и тем самым чуть не спасла свое грешное тело. Попятилась чистая сила. Но к крестному знамению была невпопад добавлена фраза:

– Чтоб вас раздуло!

И беси сей же час вновь заиграли, заблекотали на разные голоса:

– Ты нас уважаешь? Ты нас уважаешь? Выпей с нами! Выпей с нами!

Пришлось ей принять во чрево целую канистру бражки собственного изготовления. Сверху вливали внутрь, а снизу выливалось наружу… Потом ее вытащили во двор и привязали к скворечнику метрах в двадцати пяти от земли. Литься наружу продолжало.

Все смешалось в общем гуде веселья. Чистая сила утратила желание и способность различать чины и звания. Салага-первогодок толкал гнилозубого капрала, у которого лямка от каски натерла на подбородке глубокую борозду. Люди бесились как беси, а беси по-человечески делились друг с другом радостью невинной забавы:

– Эй, Хряк, бесья печень, я тут одной бабуле засунул радио в задний проход, а выключить забыл. Гля, из самой из утробы – ничтяк мелодия!

– Греби сюда, Сопля, мы волкодава хозяином кормим. Собачушка, матушка, еще кусочек… Ай, молодца! Хоть раз в жизни сыта будет.

Высокий и тощий бес Питер лихо отплясывал прямо на проводах. В зубах у него дымила колоссальная трубка. Поверх армейского форменного балахона бесище надел мундир со знаками различия артиллерийского капитана. Мундир – из гардероба офицера-самоубийцы, побрякивали на нем боевые награды. Собственно, этот канатный плясун да брагопроизводительница со скворечника – все, что видели рабы бессоницы из окон дома напротив. Наутро, когда заявилась милиция – считать трупы, – они кое-что порассказали. В местной газете вышла статья «Террористам нас не сломить!» с подзаголовком «Кошмар на Фонарной улице». За чеченского боевика приняли именно Питера: у него на голове красовался растрепанный парик, который беси когда-то отобрали у английского философа Гоббса. Парик издалека напоминал бандану, и этнически чистейший гнилопятский бес переквалифицировался в ужасного кавказца.

…На лестничной клетке между пятым этажом и чердаком Зеленый Колокольчик медленно очищал зазевавшуюся девицу от кожи. Как очищают банан от кожуры. Милая барышня оказалась на поверку роскошной безбожницей, а на вид такая тихая, такая скромная. Смертный час ее пришел, она же ни полслова молитвенного, ни даже пощады, а все матами, матами, матами. Твою, кричит, распроэдакую родню, именно такой ты и вот такой этот самый, я тебе, самому этому такое это самое оторву, будешь, т-твою, растакими лапами еще трогать. Заливалась, как будильник по утру. Уже и жизни-то ее всего-ничего осталось, а все звенит бестолково и бессмысленно. Изысканное удовольствие для знатока…

Тут, откуда ни возьмись, Мортян. Глаза блестят, грудь колесом, рожки до половины красные, хвост от избытка ликования по ступенькам щелкает. И грубо так, фамильярно:

– Э! Полковник! Твое мракобесие!

Зеленый Колокольчик лениво повернул голову и издал угрожающий рык. Жертва в несказанном изумлении прекратила извергать матовый поток и вскрикнула:

– Ой, тигра… Мама! – по странному стечению обстоятельств, отсутствие доброй четверти собственной «кожуры» ее так не испугало.

Мортян, бес бывалый, в передрягах всего навидавшийся, начальственному звучку значения не придал.

– Э! – повторил он еще более явственно свое грубиянство, – а в футболешник попинать? Старая наша забава… У вызыванта квартира о трех палатах. Широко, есть где развернуться бесову копыту. А? Твое мракобесие?

– И то, – в лад мортяновым речам ответил полковник, – кости размять…

Можно, конечно, наворочать килотонны изысканности поверх души темной, но натура свое возьмет, натуре подавай развлечения детства. Иной профессор с пылом и страстью рычит на какого-нибудь дворового пса, соревнуясь с ним в личной отваге. Иной маг не может отказать себе в старинной, милой его сердцу усладе. Магический футбол! Это да. Это тебе не бананы лущить.

Девицу он единым взмахом располовинил и отправился вслед за Мортяном в квартиру вызыванта. Там уже ждали его Мохнач и Песья Глотка. Оба внимательно и как-то даже увлеченно слушали визги Мезенцева. Тот надрывался:

– Где сгусток тонкой энергии? Где мой сгусток тонкой энергии? Образины, откуда вы взялись?!

Песья Глотка взглянул на входящих и пробормотал:

– Вот он, сгусток твой, пришкандыбал. Сбылась лох, мечта светлая, готовься.

Полковник:

– На колени! Явился я. В персонифицированном виде. Даже в антропоморфном. То есть в форме человека – для остроумных объясняю. Что вам обещано? – и голос, голос такой особенный сделал, что разнеслось от него эхо по всей квартире, по всем комнатам, по ванной и по уборной, как по горному ущелью.

– Невидимость… И чтобы когда хочешь – видимый, а когда хочешь – невидимый… – пискнул Мезенцев с колен.

– О! Вы достойны, – всерьез и очень внушительно ответствовал Зеленый Колокольчик.

Полковник согнул колени и поставил руки так, будто он баскетболист, ожидающий передачи. Пальцы характерно расставил, а смотрит на Мезенцева. С ухмыльчивой забавинкой рассматривает то ли грудь, то ли шею адепта. Странно смотрит, надо сказать, словно ему где-то там мячик заготовлен. Ну а Мезенцеву мнится: странный энергетический пасс совершает персонифицированный сгусток. Только зачем тут все эти образины собрались?..

– Повторяйте за мной: цирргум дан ит тлоки вартанаар арргонн у…

– Э, полковник, – опять завелся Мортян, – а может по-старому, как у порядочных бесей. С одного удара. Глотка, возьмет он с одного удара? Как думаешь?

– Ну, откуда мне знать? Пока в деле-то не посмотришь…

– Заткнитесь, образины! Не мешайте ему! – исторг микроистерику адепт. Полковник посмотрел-посмотрел на него, потом на младших по званию…

– Сержант!

– Я!

– Ты, лобок химерин, держи хвост ниже, прищемишь.

– Виноват, Ваше мракобесие! – с радостью, воистину с радостью покорился Мортян. Надо же, и этот хлыщик столичный умеет выражаться, как положено боевой чистой силе.

– Ладно, – примирительно сообщил ему Зеленый Колокольчик, – сегодня без чинов. Вы что, действительно не верите, что я возьму его с одного удара? Да тысячью способов.

– Понимаем.

– Старый вам способ подавай! Думаете старым не смогу? Да ваши бабушки еще в планах не стояли, когда я это мог, олухи ангелоподобные.

– Ну так это… посмотреть бы.

Песья Глотка протягивает полковнику армейский тесак. Тот отстраняет оружие рукой.

– Мортян! Дай мне кухонный нож. Потупее.

– Воля ваша… – с неуставным скепсисом в голосе и повадке плеч повинуется сержант.

– Невидимость… Свобода… – тихо бредит адепт.

Нож пришелся полковнику как раз по руке. Приготовились его подчиненные смотреть на размах, на все прочее, да вышло как-то некартинно. Двинул Зеленый Колольчик рукой – очень быстро, неуловимо для глаза – а другой рукой за волосы потянул голову с плеч Мезенцева. Безголовое тело распласталось на давно не циклеванном паркете. Полковник с интересом взглянул на свой трофей. Из шеи кровь хлещет, но губы все еще двигаются… Голова бормотнула:

– Свобода…

Полковник отер кровь с лица (чай не упыри – в краснухе мазаться) и серьезно ответил голове:

– Она, милый.

Нижние чины вынесли из гостиной мебель, всяческое барахло. Пол да стены. Две пары тапочек обозначают ворота.

– Давай Мортян, за меня будешь. Порвем этих людишек, – подзадорил младший командный состав полковник и встал за вратаря. Голову несчастного идиота он ввел в игру энергичным ударом ноги.

Дедушка и девочка

11 июня, день

…ближе к Звенигороду, чем к Москве. Симонов бывал у нее на даче раза три. Машенька всегда имела склонность к ярким, роскошным игрушкам, а учитывая ее недавние неприятности, и вовсе удивляться нечему. Эта игрушка в три этажа с подземным гаражом и сауной стоила тысяч триста-четыреста.

Забор в два человеческих роста, колючая проволока поверху, да бронированная дверь. Детские забавы. Симонов оказался внутри дома, потратив восемь секунд на дверь и сигнализацию. И только утренний беглец от инфаркта к инсульту будто бы заметил невдалеке пожилого джентльмена в костюме и с тростью… беззвучно перемахивающим через забор наподобие крупной птицы. Конечно, ему померещилось.

Ни охранников, ни собаки. Впрочем, отсутствию заурядных, видимых глазу способов предотвратить нежелательное вторжение Андрей Петрович нимало не удивился. Машенька сама по себе и охранник, и собаки, и минное поле, и средний танк заодно. Но вот то, что невидимые рубежи обороны пропустили его, не вякнув, – непорядок. Больше, чем непорядок. Девочка никак не может восстановить форму… Вот хотя бы Стенка-2. Поставлена прямо рядом с киотом, а слаба, слаба! Порядочная ведьма нейтрализует без особых усилий. Или простейший технобарьер в прихожей: да здесь просто-напросто разрядились аккумуляторы. И она, конечно, не удосужилась поменять.

Сверху донесся рев. Затем рык. Вслед за рыком – рокот, быстро перешедший из стадии аллегро в стадию крещендо.

Андрей Петрович отметил: святая вода на лестнице выдохлась. Даже какой-нибудь примитивный гоблин в лучшем случае слегка опалил бы себе шерсть, двигаясь по ступенькам. Темный эльф, порядочный маг или цифровой демон не заметили бы. Против них это ноль защиты…

Рокоту вторила причитающая гармошка женских всхлипов и стонов. «Ну еще же… постарайся для меня… мой вепрь!» Девочка была ужасно недовольна, однако из последних сил старалась превратить плохую игру в хорошую. Когда Машеньке действительно приятно, она только вздыхает. Прерывисто так. Никаких криков, никаких воплей. И уж тем более никаких вепрей.

…Кстати, ежели здесь появится какой-нибудь деревенский бес из провинции Гнилопят или… или, скажем из Кривозуба, ему такая святая вода, две недели как из храма, тоже не страшней обогревателя. Ступней не обожжет. Велика у сельских бесов грубость натуры. Иной раз выстрел из легкого орудия шкура выдерживает.

Симонов добрался до спальни на втором этаже и деликатно постучал. Какое многозначительное молчание было ему ответом из-за двери! Потом послышался мужской голос: «Бу-бу-бу-ррр». Женский – в ответ: «Да не знаю я. Никого не звала…» Опять мужской: «Бу-бу-бу… твой бывший не рубит… бу-бу-бу… разберемся». Женский: «Коля!»

Дверь отворилась. На пороге – истинный Геракл. Обнаженный. Лет девятнадцати-двадцати. «Я понимаю девочку», – подумал Андрей Петрович. Мышцы… торс… шея… нижняя челюсть… и опять-таки мышцы… какие! Однажды ему пришлось по делам службы побывать в Гераклее Понтийской. Местный мастер сработал патрона города в процессе борьбы с Антеем. Не хуже знаете ли, афинских корифеев, даром, что провинция. Какая экспрессия!

– Топай отсюда, старый козел, – спокойно сказал Симонову Геракл. И затворил дверь. С ощутимым шумовым эффектом.

«Хм», – подумал Андрей Петрович. Вновь поскребся.

Из-за двери послышалось:

– Приколись, Машка, там какой-то козлина безбашенный ломится. Ну, ща он у меня воткнет по полной…

– Не грузи, кент. Хата моя. Заценил фишку? Сама разберусь.

Шуршат одеждой. Торопливое такое шуршание. Выходит все тот же Геракл в спортивных трусах и кроссовках. В глазах у него пылает гневное мачо. За ним выпархивает Машенька в боди и халатике. О! Будто и не было сорока семи операций, восстановивших жизнеспособность ее последнего тела после застенка… да и пожалуй еще десятка-полутора операций косметических. Если белокурую мисс сексуальность в группе «АББА» сделать пониже сантиметров на десять, поуже в плечах и в бедрах сантиметров на семь, а потом усыпать веснушками в три слоя, вышла бы точная копия нынешней Машеньки. Возраст, правда, тоже придется откорректировать. Установить на отметке 15-16.

– Андрюша, ты!

– Да ты этого бобра галимого типа за мужика держишь! Не круто зажигаем, детка?

– Отвали.

– Алле! Он тут нам весь кайф обломал, а ты, типа, мне – вали?

– У нас дела, реально. Ты по саунду взял тяжеловато. Секи фишку: дела. По бабкам. Посиди тихо. Все ничтяк, но побазарить надо.

– Побаза-арить? А-андрю-уша? Да я ему чан расколю! А ты! Ты типа знаешь, кто ты есть?

– Такой умный, догнал типа кто я? Да у тебя крыша едет! Вали, давай!

– Ты конкретно подстилка. Подстилка типа под этого бобра. Гринами берешь или деревом?

– Молодой человек… – Петрович должен был вмешаться. Геракл повернулся на голос и поднял кулак. Могучий кулачище подрагивал в воздухе, как подрагивает рука с мячом у игрока в водное поло перед броском по воротам. Вратарь мечется, пытаясь угадать направление броска, а нападающий всячески финтит. Если вместо мяча представить себе внушительный кулак, это выглядит просто феерически.

– Андрюша, не надо. Не трогай его. Я сама…

– Что ты там сама, стервоза? – Геракл взбеленился по-настоящему. Кулак выбирал посадочную полосу на машенькином лице. Его владелец шипел:

– Р-размажу, стервоз-за…

Девушка отошла шага на четыре и с печальной обреченностью в голосе задала вопрос:

– Может, сфильтруем все-таки? Ну, непонятка вышла… Замнем, Коля. После оторвемся.

– Безмазо тебе, подстилка дешевая со мной отрываться! Да я тебе…

Андрей Петрович мелко захихикал. Все-таки очень старое у него тело. Если не контролировать тембр голоса, такое, знаете ли, дребезжание выходит… Сто сорок лет назад Машенька прервала биографию капрала бесячьей гвардии как раз на подобной фразе: я, мол, тебе! А каким здоровяком был покойный! Геракла в три-четыре весом…

Между тем, влюбленный юноша сократил дистанцию на один шаг. С явно агрессивными намерениями. Машенька более не колебалась. Она пошла с правой ноги чуть в сторону, упала на левую и выстрелила правой Гераклу в пах. Сила этого удара такова, что машенькин оппонент буквально пролетел мимо Симонова, ударился о стену спиной и отправился в обратный маршрут. Девушка продлила геракловы скитания своим маленьким кулачком. Ее воздыхатель загрохотал по скрипучим деревянным ступенькам. Там, внизу, в коридорчике у прихожей ползало в поисках пятого угла безобидное существо, совершенно утратившее всяческие боевые навыки.

Машенька виновато взглянула на Андрея Петровича. Шмыгнула носом. Почесала коленку. И говорит:

– Ну, мазовый фишняк… Оно хотя бы того стоило, Андрюша?

– Да. Во-первых, сударыня, немедленно отправь возлюбленного домой. Во-вторых, дай мне кофе. В-третьих, у нас общий сбор. Боевая готовность по форме 2. В-четвертых, воевода несколько часов назад поименовал меня Андреем Петровичем.

– Андреем Петровичем? Ну, крыша едет, башни срывает…

Она спустилась вниз, ухватила мычащего теленочка за трусы и потащила на веранду. Намедни дождило, с утра стояла сырая прохлада. Машенька распахнула бронированную дверь, ветерок обдул их обоих. Девушка зябко передернула плечиками: гусиная кожа. Терпеть не могу эту гусиную кожу… Положила рядом с жалобным телом Коленьки одежду. Взглянула на него еще разок: как жаль, опять ничего не получилось.

– Прощай, мой зуав! – и чмокнула парнишку в лобик.

– М-му… – ответил ей зуав.

Сидят, пьют кофе с Симоновым. Он ей:

– Какой у тебя, Машенька, очаровательный жаргон: фишняк, крыша, башни… Э-э хиппуешь, клюшка?

Она поперхнулась кофе.

– Андрэ, так не говорят уже лет двадцать пять…

Андрей Петрович, сдвинув брови, в течение минуты совершал экскурс в библиотеку сленга современной субкультуры. Ему понадобился реванш. Откашлялся и вымолвил:

– Твой базар не проканает!

Машеньку согнуло хохотом пополам, как перочинный ножик.

Между тем, Симонов хотел поговорить о серьезных вещах, и такое начало беседы его совершенно не устраивало. В другой раз он постарался бы выразить все это помягче. Поаккуратнее. Но сегодня у Андрея Петровича просто не оставалось времени на долгие педагогические эксперименты.

– Девочка моя…

– Ого, какой зачин!

– Второй удар должен был его обездвижить. Совсем. Получилась халтура. Кроме того, милостивая государыня, ты двигаешься, как сонная муха.

Машенька напряженно рассматривала чашку с кофе. Светлый витязь Симонов продолжил:

– Бойков сегодня напомнил мне одну важную вещь. Мы не только веселая и отважная компания славных людей…

– Славных существ.

– …славных существ, – кивнул Андрей Петрович, – мы к тому же иерархия. Слушая меня внимательно и не перебивай. Восемь лет назад Бойков, возвращаясь домой, заметил на лестничной клетке, подчеркиваю – на лестничной клетке! – забавную двойную тень. Все, что осталось от цифрового демона за два этажа до бойковской квартиры. На втором защитном барьере беднягу расщепило чуть ли не до утраты души. Лет шестьсот назад твой покорный слуга жил в Шинонском замке. Восточная Франция. Перед сном я тратил не более десяти минут на дверь. На простую, Машенька, дубовую дверь. Однажды утром в нее оказался вмурованным средней паршивости маг с двумя учениками. Я даже не проснулся среди ночи, следовательно, они не успели закричать… Только что я обнаружил: твой дом открыт даже для простых бесов. Да какой-нибудь полудурочный упырь, и тот без проблем добрался бы до тебя. «Андрюша, ты!» Да, это я. Твое молодое зеленое счастье, что это именно я.

Машенька сверкнула глазами. Она разгневалась. Поучать вздумал…

– Вот уж не надеялась, Андрюша, что ты примешься ревновать!

– Госпожа младший витязь! Ты желаешь оставить нашу службу?

– Н-нет. Нет… – такого поворота она не ожидала. Ей очень давно не задавали подобных вопросов.

– У тебя четверть часа. Изволь поставить полную защиту. А я проверю.

…Через четверть часа Машенька вновь уселась за стол.

– Проверяй. И еще. Андрюша, извини меня. Пожалуйста.

– Извинил. Но я еще не поведал вторую часть истории про двери. Один мой друг по имени Варда и по прозвищу Миллиарисий, логофет дрома у одного византийского императора, наш сотрудник по совместительству, каждый божий вечер защищал себя и супругу двенадцатью барьерами. А однажды выпил лишнего с друзьями и уснул, позабыв…

– Я поняла.

Машенька сама проверила все линии защиты. Вернулась. Андрей Петрович улыбается. Доволен.

– Какой же ты у нас правильный, Андрюша.

– Ты знаешь, я тебя уже давно не ревную. Позволь… – он поцеловал ей руку.

– Прости мой злой язык.

– Да нет же сударыня. Господь с ним. Просто я хотел спросить, если позволишь…

– Зачем мне все эти накачанные ребятишки?

– Если позволишь, конечно… Да.

– Знаешь, после тех семи месяцев в подвале на цепи мне так хочется почувствовать аромат жизни! Не знаю, как бы получше объяснить… Я хочу всего самого яркого, самого ароматного, самого сладкого. Самых престижных мужчин, например.

– Кажется, у тебя не совсем все получается с ними.

– Заметил? Конечно, заметил. Не мог не заметить. У меня ничего с ними не получается. Не могу, как Бойков, просто сливать избытки сексуальной энергии. Один, другой, третий, кажется – вот-вот, – и опять ничего не вышло. Я как стираная простыня, которую скручивали-скручивали, выжимали-выжимали, да так перекрутили, что я порвалась. Я порвалась, Андрэ, слышишь? – она взяла его ладонь и погладила свою щеку.

– Со мной, кажется, получалось…

– Тебя я любила, Андрэ.

Они вдвоем помолчали о том, чего никогда уже не вернуть. Даже и разговор заводить – напрасно.

– Собирайся, Машенька. У нас не более получаса, а тебе еще форсировать тело.

Она заулыбалась:

– Да все ничтяк, баклан. Ты вообще-то знаешь, что делает нашу жизнь отстоем?

– Попсовые клипы и маньяки.

– Один-один, – поразилась Машенька.

Девочка и мальчик

11 июня, день, ближе к вечеру

У Павла Мечникова были очень хорошие родители. Не то чтобы они были к нему безумно ласковы. Не то чтобы они осыпали своего единственного сына безднами подарков. То есть, конечно, есть резон поговорить о подарках, но совершенно иного рода. Это не какое-нибудь тривиальное барахло. Это… отложенные дары.

Трудно судить о собственных родителях, дурны они или хороши, покуда общение с ними не прервалось надолго, покуда им приходится играть роль повседневной реалии. Вражда и любовь, сотрудничество и соперничество, рабство и творчество выплясывают столь замысловатые инцесты, что вряд ли сыщется достаточно досуга и разумения, чтобы разъять это буйство как хладный труп. Вот их нет рядом, и что же? Ба! Оказывается она лицемерила вам, а он пытался научить бытовой отваге. Или… нет. Он был суровым правителем, а она просвещала вашу душу. Или… нет. Он… она… Э-э, батенька! Оставьте. Потребуется ни один год, ни один стресс, ни одна потеря или победа, чтобы из самых глубоких нутряных бездн выползли все те странные нежные и злобные создания, которые поселились в вас с легкой руки родителей. Прежде чем ваш корабль пустился в самостоятельное плавание, те двое (или один) сыграли роль проектировщиков, докеров, монтажников, таможенников, они исходили буквально все, от трюма до клотика. Но если обыкновенные докеры и т. п. попросту процарапывают свои немудрящие Васи, которые здесь были, то родительское вмешательство простенькими граффити никогда не ограничивалось. Всякий раз, забираясь к вам внутрь, они прятали конвертики, мешочки, сундучки с сюрпризами. Двадцать лет прошло, как оба умерли, а ваша рука натыкается где-нибудь в машинном отделении, среди металлического хаоса, на детонатор, раздается характерный щелчок, и вы с ужасом понимаете, что еще не все кончилось, что эта поганая последняя мина сейчас разнесет вас в клочья, а психотерапевт ваш совершенно напрасно распускал павлиний хвост, мол, мы – профессионалы, проверено, мин нет! А может быть, там окажется золото. Очень много золота. И как раз в тот момент, когда вы окончательно уверились, что вам – хана. Немыслимо! Кажется, они были совсем небогатыми людьми… Чаще всего попадаются вещи ненужные и бессмысленно утратившие ту частичку шарма или ужаса, которая так много значила для ваших родителей. Неправда ли, нелепо осознать, сидя на каких-нибудь цветистых Карибах с умопомрачительной сигарой во рту, что вы, наконец, выполнили мечту собственного отца, так и не добравшегося до Кариб. Нелепо, нелепо, но в общем-то совершенно безобидно. Чуть хуже, но не так уж страшно, если вы купите собственной супруге старомодную вещь в том стиле… мнэ-э… в каком, собственно стиле… да в том самом, его так обожала maman тридцать лет назад… Почему ты смеешься, любимая?

Павел Мечников потерял родителей шесть лет назад, они погибли в автокатастрофе. С тех пор он натыкался в собственных палубах и трюмах на всяческие полезные штуки. Главным образом. Признаться, это была довольно болезненная отцовская выдумка – поместить электрошокер на камбузе. Господи всемогущий, как его тогда тряхнуло! Больше он в этот шкафчик с анальгетиками и прочей наркотой ни разу не лазил. А тот материн образок с Богородицей! Ведь это именно он, нежданно отыскавшись в ворохе лекционных конспектов, вернул Павла в лоно церкви на четвертом курсе Политеха. И еще они оба, очень долго и со всем тщанием монтировали запасной генератор, который позволял ему работать, работать, работать в самой пиковой ситуации, когда все остальные уже отступились… Выходит, родители были – что надо.

У Мечникова был очень большой корабль. Настоящий дредноут или, может быть, трансатлантический пассажирский лайнер, такой длинный, что по верхней палубе ездят два-три рейсовых трамвайчика. К своим двадцати четырем годам Павел не исходил еще и трети его внутреннего пространства. Порой Мечникову приходилось натыкаться на странные места. Оттуда веяло угрозой. Как будто старая пробоина, когда-то наспех заделанная пластырем, обещала прорваться от одной вибрации, рожденной неосторожными шагами. Или еще что-нибудь ржавое, налитое смертью, совершенно непонятное, столь непонятное, что даже отец не сумел бы этого понять и предупредить об опасности. Да, Павел неплохо изучил отцовский характер. Родитель о многих вещах имел здравое представление, но о некоторых попросту не ведал ничего, и никогда не распознал бы в них потенциальные неприятности. Однако некто побывал тут, сторонясь родительских маршрутов, и поставил указатели. Такие, мимо которых, знаете ли, не пройдешь, не заметив. Аршинными буквами! Кто ж это? Кто бы ни был, спасибо ему. Однажды Павел отыскал в капитанской каюте странный путеводитель. «Экзотические места. Куда не надо соваться, а чего опасаться не стоит» – так называлась книжица. Заучил наизусть. Пригодилось. Многое множество раз. Отчетливое воспоминание трехлетней давности: он стоит на троллейбусной остановке у столба; неожиданно осознает – надо отойти, опасно, опасно! Водитель троллейбуса немного не рассчитал. «Хвост» занесло, ударило боком о столб; пассажиры не почувствовали ничего, помимо неприятной встряски и сердитого отношения к рулевому шоссейных морей. Останься Павел на месте, салат по-мечниковски не собрала бы в живое ни одна реанимация… Другой раз нечто из «путеводителя» толкнуло его в сторонку, в сторонку от однокурсницы, навязчиво вытягивавшей на разговоры о каких-то смелых мистических экспериментах, о каких-то инициациях, ваджрах и джаггернаутах. Господи, упаси ото всяческих ваджр, да и от джаггернаутов! – сказал ему неслышно внутренний «путеводитель». А ведь тянуло Мечникова туда. Хоть и несильно, но тянуло. Интересно же. Но послушался, отошел. И вскоре случилась с однокурсницей какая-то ужасающая неприятность, то ли болезнь, то ли даже помешательство. Словом, однокурсницей она быть перестала.

11 июня в 18.00 у Мечникова намечалась тренировка. Он заскочил домой, переоделся и уже стоял почти что в дверях. В 17.32 Павел был бы в подъезде, на лестничной клетке, но в 17.31 его биография свернула в другую сторону.

Дверной звонок залился трелями, прерывая сложные операции со шнурками. Мечников открыл, ни секунды не потратив на толстую цепочку, возню с глазком и дюжинное ктотамканье. «Путеводитель» явственно обещал ему хорошее за дверью, как минимум, отсутствие плохого.

Три совершенно незнакомых человека. Крупный мужчина… не поймешь какого возраста, движения у него… не уследишь, черт, мылкие движения… Старик со шрамом… какие необыкновенные глаза! И девчонка. Блондинистая. Скорее всего, крашеная. Или нет.

– Тэнгрнахваззагаус, – произнес Крупный.

– Значит плакала моя тренировка, – машинально озвучил свою главную мысль Павел.

– Если мы не ошиблись, а мы не ошиблись, ответь, как следует. И пропусти нас внутрь, – флегматично сказал Крупный.

– Эббидуа, – ответствовал Мечников, пропуская их всех.

…Лет с десяти он знал, что когда-нибудь за ним придут. Чтобы забрать для какого-то большого и важного дела. Для службы. Бог весть, для какой. Возможно, придется отстаивать галактику от каких-нибудь монстров. Или Землю – от вторжения беспредельно злобных пришельцев. Или еще что-нибудь не менее замечательное. Если бы Павла спросили, откуда у него подобная уверенность, он затруднился бы ответить. Откуда-откуда… Вот есть. Пришла откуда-то. Извне. И оттуда же, из неведомого «вне» появилось еще два пункта, явно принадлежащих той же повестке.

Во-первых, когда они зайдут за Мечниковым, ему будет сделано предложение. Иными словами, не приказ. Ему дадут шанс уйти вместе с ними и служить высокому делу. А если он не захочет уходить, не сможет или просто не поверит… Ну что ж, Павлу Мечникову это не возбраняется. Вольному воля.

Во-вторых, тех, кто придет, можно будет опознать по кодовому слову… его только что произнес Крупный. И отвечать следовало строго определенным образом. Чтобы пришедшие точно знали: они явились не на пустое место. Тот отзыв, который всплыл четырнадцать лет назад невесть откуда в мозгу у Павла, он выдал Крупному.

Свершилось. Они пришли, хотя Мечников почти разуверился в самой возможности их появления. Сейчас ему подарят… или попытаются подарить… очень странную биографию.

– Чаю хотите? – спросил он.

– А как же. Непременно, – ответствовал Крупный, и старик прибавил более корректную версию того же самого, – Будем благодарны…

Национальная традиция: несколько первых глотков производится в полном молчании. Как священнодействие. Даже если приходится хлебать то жидкое пойло, которое заваривают женщины-ученые. Даже если это какой-нибудь мерзостный пакетик. Хозяин квартиры поймал себя на мальчишеской мысли: как хорошо, люди, чай пьют, не какие-нибудь галактические монстры, зеленые-хвостатые… Ну, помолчали. Мечников, человек решительный, задал первый вопрос, не желая затягивать дело:

– Кто вы такие? Кого я должен буду защищать вместе с вами и от кого?

Крупный ответствовал:

– Так. Меня зовут Кирилл Иванович. Нашего старшего коллегу – Андрей Петрович. А девушку – Маша.

– Это ничуть не меняет дела.

– Добрый день.

– Не стану спорить. Но все-таки хотел бы получить ответ на свой вопрос.

Много раз в жизни Мечникова спасало упрямство. Сопромат он сдал на отлично только по одной причине: сам себя убедил в том, что знает его на отлично. И переупрямил экзаменатора. Да и зуб тот проклятый, – какой он к черту мудрости, если вылез не тем боком, – молодой парень дергал за клещи, пока не заработал что-то вроде тремора… Пациент упрямо твердил ему: давай-давай, еще разок. Но ведь выдернул все-таки. Полуфинал в прошлом году Мечников точно выиграл на одном упрямстве. Тренер два раза брал в руки полотенце, хотел остановить избиение. А чем все в итоге закончилось?

Сейчас перед ним сидел еще более упрямый человек. И он совершенно не желал торопиться. Напротив, он хотел переместить судьбу Мечникова из одного потока времени в другой, более медленный, где и век – не срок.

– Мы, конечно, знаем, кто ты такой. Но для порядка все-таки представься, – ничуть не изменяя ровного тона, попросил Крупный.

– Павел Мечников.

– Извини, где у тебя можно закурить?

Хозяин дома открыл форточку.

– Здесь.

Старик вынул сигареты. Крупный принялся с набивать трубку. В его движениях были видны необыкновенное тщание и неторопливая основательность. По комнате поплыл кофейно-шоколадный аромат – заблагоухал табак гостя.

– Наверное, я мог бы прочитать вам небольшую вводную лекцию. О нас. И о вас. Но сегодня для лекций нет времени. К тому же вы и сами кое о чем догадались. Короче. Вам предстоит бороться с нечистой силой. Со всем широким диапазоном нечистой силы, то есть с людьми, техникой, магическими существами, а также созданиями, у которых по определению нет души, но есть все признаки жизни.

– Что такое нечистая сила? Поточнее. Перечисление мало что проясняет. Как отличить нечистую силу от всего остального?

– Нечистая сила служит дьяволу.

– Осознанно или нет?

– По-разному. Но во всех случаях это вопрос технический, а не этический. Как распознавать – научим. Нас не интересуют рок-музыканты с размалеванными рожами. Нас не интересуют экстремальные поэты, смакующие какой-нибудь сатанинский хоррор или расчленение праведника окончательно освободившейся от семьи супругой. Нас не интересуют профессора, изучающие культ Афродиты на аспирантках. Нас даже не интересуют ведьмочки, практикующие обереги от сглаза и заговоры от белой горячки. Спецназ по карманникам не работает. Со всем этим должна справляться Церковь. Или санитары из дурдома. Милиция, на худой конец.

– А вы, значит, спецназ?

– Мы занимаемся нечистой силой, которая убивает, насилует, занимается черной магией высоких степеней. Последнее, поверь, ничуть не безопаснее атомной бомбы. Ты помнишь случай, чтобы против какого-нибудь страховидла из преисподней выходил поп? Против бабы-яги, против кащея или ожившего мертвеца? Рыцарь всегда выполняет подобную работу. Или витязь. Или что-то в этом роде. То есть мы. А еще мы занимаемся любыми вариантами сделок, по условиям которых «клиент» одалживает у главного оппонента… прости, профессиональный жаргон… у князя мира сего чего-нибудь вкусненького… ровно на душу. Даже в тех случаях, когда он и сам не заметил, что именно и у кого взял в долг. Плюс в наши обязанности входит нечто вроде иммиграционного контроля. В Срединном мире, то есть в нашей реальности, запрещено находиться некоторым существам. Не буду вдаваться в подробности. Но, скажем, драконам сюда вход заказан с конца XV века. И еще много кому. Ты знаешь, что такое василиск?

– Легенда. Очень опасное существо из сказок…

– Считается легендой. Здесь, в Срединном мире, последнего ликвидировала черногорская дружина. В 1698 году. За пределами нашей реальности они существуют.

– Послушайте… А ведь главное-то… Бог есть?

– Ты же верующий, крещеный.

– Ну все-таки. Если дьявол на месте, значит и Бог, я так понял, существует…

– Да. Бог существует. И мы у него на службе.

Вот теперь действительно было сказано главное. Все остальное, что наполняло жизнь Павла Мечникова и его трех гостей, вне зависимости от календарных сроков и густоты событийных рядов, так или иначе вертелось вокруг этой истины. Вокруг и несколько ниже. Раз узнав такую вещь наверняка, невозможно узнать что-нибудь более важное.

– Что происходит с нами после смерти?

– Ты знаешь. Сотни раз слышал от собственного приходского священника. Мы не можем предложить ничего сверх обещанного Им. Интересную жизнь со стрельбой, риском и высоким служением – да, предложим. У нас ее хоть отбавляй. Выше крыши. Так что поделимся – щедро. Когда срок придет, тело твое погибнет. А душа отправится, куда ей положено. Если инстанции Творцова воинства сочтут тебя человеком для наших боевых дел полезным, тогда она проживет еще одну жизнь в другом теле. Или еще десять жизней. Или сорок. Как получится. Новую жизнь все наши начинают, ничего не помня о прежних биографиях. Лет в пятнадцать-семнадцать ребята из местной дружины свяжутся с тобой. Кто-нибудь произнесет кодовое слово, как я сейчас, и ты обретешь память о прошлых жизнях…

– Что-то не припоминаю.

– А у тебя она и есть всего одна. От рождения до сейчас. Твой пароль был только для одного: чтоб нас узнать и не с кем не перепутать. Кстати, если не сочтут полезным, продолжение узнаешь на последнем Суде.

– Почему именно я?

– Кандидата тщательно отбирают из многих тысяч. И долгие года за ним наблюдают. Можно сказать, присматривают. Когда приходит время…

– Подождите-ка. Не слишком приятно слышать – присматривают. Может, вы и девушек под меня подкладывали, и в институт тихой сапой заткнули, и Бородаева за меня в прошлогоднем полуфинале побили? Давайте уж откровенно – что мое? Жалко, знаете ли: всю жизнь стараешься, подпрыгиваешь над собственными ушами, а тут выходит такая катавасия! Жуй, душка, ни в чем не знай отказа!

– Петрович, ты его курировал. Изволь, дай отчет.

– Э-э… молодой человек. Ваша жизнь – это ваша жизнь. Милейшую барышню Татьяну, высшее образование и два выбитых зубы вы приобрели без нашего содействия. А вот колоссальную шишку на темени припоминаете? Вижу, вижу, припоминаете… В восьмилетнем возрасте это с вами приключилось. Так вот, изначально вместо обыкновенной, хотя и очень большой шишки, там были две глубоких трещины черепной кости. Врач сам не понял, как ему удалось совершить чудо. Или, скажем, тренер ваш по боксу Григорий Григорьевич, который души не чает в молодом даровании, он, кажется, сначала сказал… э-э… «хлипковат»? А потом неожиданно переменил мнение. И ведь не пожалел. До сих пор не жалеет. На четвертом курсе вы оказались рядом с магом средней силы. Однокурсница…

– Не надо.

– Хорошо. Конечно. Извините. Заговариваюсь, знаете ли, память на старости лет уже не та…

Машенька захихикала.

– Не та, не та. Простите старика. Обобщенно говоря, никуда мы вас не направляли. Просто избавили от некоторых крупных неприятностей. И не дали лишить вас того, что вы заслуживаете.

С минуту все молчали. Павел размышлял, оценивая, сколько всего ему предстоит бросить. Именно так – бросить. Никто до сих пор не объяснил, что и как будет с ним в новой жизни. Но одно витало в воздухе: если он скажет «да», его заберут со всеми потрохами. По большому счету, два предмета волновали его последние год-полтора. Во-первых, чемпионат России, на который он, кажется попадет… без малейших шансов даже на бронзу. Даже по второму заходу. Даже по третьему. Все-таки бокс – не то, на чем он мог бы выкладываться до конца. Во-вторых, Танечка. И они оба давно до конца не выкладываются. Житейски говоря, либо пожениться, либо разбежаться… Ну и защита кандидатской. Как будет называться его ставочка на родной кафедре? Учебный мастер? Боже милосердный! В общем, негусто.

– Вы мне нравитесь. Но я до сих пор до конца не верю… это не розыгрыш?

– Мы назвали пароль.

– Ну, разновидность телепатии…

– Пойдем со мной, – Крупный отправился на кухню, включил газовую горелку на конфорке и сунул ладонь в самый зев хищного синеватого цветка.

Ничего не произошло. Ни с ладонью, ни с самим Крупным.

– Титановый протез.

Крупный только что был перед Мечниковым, а тут вдруг растворился и возник уже за спиной Павла. Похлопал по плечу. Но доброго слова не дождался.

– Гипнотизируете.

Что-то изменилось в лице Крупного. В глазах. Такие глаза бывают у серьезных мужчин за минуту до того, когда они позволяют себе разгневаться. Этот, разумеется, гневаться не стал. Упрямый. Крепкий орешек. Повернулся к девочке и говорит:

– Так. Маша, набей ты ему морду. Может, так дойдет.

– Яволь, мон женераль.

Крупный сделал знак Старику. Они величественно удалились на лестничную клетку. Расчистили место. В дверях Крупный сказал своему спутнику, ничуть не понизив голос:

– Такой же осел, как и я четыреста лет назад. Когда ты меня вербовал. Просто как в зеркало смотрю.

– Не вербовал, а инициировал.

– Не один ли… – смазанно донеслось снаружи.

Мечников окинул недоверчивым взглядом хрупкую конопатую блондиночку. Экий недомерок. Из остатков производства клепали. Настоящая женщина начинается когда? С семидесяти двух килограммов…

– Я женщин не бью. Принципиально. Особенно прелестных девушек.

Она его поманила указательным пальчиком, а потом, ухмыляясь, этот же пальчик направила на паркет прямо перед собой.

– Иди сюда, шустрик. Я буду с тобой нежна…

* * *

…Сначала все то, что гремело и трещало в мечниковской квартире, трещало и гремело довольно безобидно. Без шика и азарта. Симонов посмотрел на часы.

– Кирилл, ей ведь должно хватить двух минут?

– Не уверен.

– Трех?

– Учитывая то, что Машка в жутком состоянии после бибиревского подвала, а также то, как она обленилась…

– Девочке пришлось очень худо. Не гневи Бога!

– …а также то, как она обленилась в последнее время… Петрович! а я говорю – обленилась, не надо, не надо морщиться, забросила тренировки… Ты помнишь, до чего тупо месяц назад она упустила двух некробиотов? И что они из кладбищенского сторожа приготовили?

– Девочка…

– …совсем распустилась. Пять минут. Сколько уже прошло?

О! а вот это уже серьезно. Именно с таким треском тело проламывает дверцы качественного финского шкафа. А с таким звоном разбивается круглый аквариум.

– Минута.

Любопытная бабушка осторожно высунула голову из квартирного пространства, увидела этих двоих с подавляющей серьезностью в позах и движениях, услышала, как падает у соседа люстра, и юркнула обратно.

Петрович закурил. Откуда-то сверху явился любопытный кот полосатой наружности. Встал рядом. Пригляделся-прислушался к воинственным шумам: сделал неповторимо-кошачье движение мордой в сторону и вперед. Хотел было разведать обстановку, но Петрович бесцеремонно подцепил его за пузцо и взял на руки.

– Там опасно, котенька.

– Мяя-у?

– Не перебивай меня. И не ходи туда. Лапы отдавят.

– Мрру-у! – согласился с ним кот. Спрыгнул с рук, степенно выгнул спину и ушел к себе наверх.

Бах! – экран телевизора.

– Совсем обнаглели! – это опять появилась бабушка.

– Две минуты, – с тревогой констатировал Симонов.

– Угу, – ответил ему воевода.

– Я милицию вызову… – осторожно предположила бабушка. И глянула на безобразников с этакой мечтательностью во взоре: а хорошо бы, хорошо бы и впрямь вызвать милицию.

Дзинь-делень!

– Зеркало? Или сервант, – раздумчиво произнес Симонов.

– Милицию! Вызову! Прекратите хулиганить!

– Занавески, занавески-то у вас до сих пор не стираны. Три недели как откладываете. А если гости придут? Что же вы, Анна Ильинична… – повернулся к бабушке воевода. Нужны ли ему здесь лишние глаза и уши?

– Ой, и правда. Ну извините, извините. Сегодня ж постираю, – Бойков не отпускал ее своим цепким взглядом. Никак не отпускал. Она почувствовала себя жуком на булавке.

– Ай-яй-яй, Анна Ильинична!

– Сегодня же, сегодня же… – и дверью – хлоп!

– Кирилл, три минуты.

– Угу.

Вернулся полосатый. Поплутал между симоновских штанин, потерся, взмяукнул. Был вновь принят на руки.

В этот момент Павел довольно энергично открыл дверь машенькиной спиной. Крепкая девушка удержалась на ногах. Отступила на шаг-другой, опять перешла на полусогнутые и всем своим видом показала, мол, продолжим схватку. Второй опперкот распластал ее тело на старом буро-желтом кафеле.

– О! – только и сказал Симонов.

– Безобразие, – совершенно согласился с ним воевода.

Инициируемый дышал тяжко – все-таки Машенька не подарочек, – кровь сочилась из разбитой губы, глаза горели боевым энтузиазмом.

– А что-нибудь более убедительное показать можете? – и двинулся к ним.

Бойков только и успел сказать:

– Петрович, легче, ради Бога.

Симонов так и не выпустил кота из рук. Чем, и в какой момент он ударил Мечникова, так и осталось для Павла тайной.

Тело мальчика лежало, набираясь сил, на теле девочки. Крест-накрест. Двойной нокаут. Тот редкий случай, когда совершенно незнакомые существа мужского и женского пола, находясь в преддверии тесной близости, не волнуются, не вожделеют, не пытаются сократить или же увеличить дистанцию. Сколь редка и сколь совершенна подобная гармония в наши дни! Уже теряя сознание, хозяин квартиры силился сообщить, что в целом – да, убедили… особенно дедушка. Сообщить, конечно, не успел, но собеседники в целом – да, поняли без слов.

Кот убрел. Анна Ильинична больше не выглядывала.

Воевода и Андрей Петрович, не испытывая особого оптимизма, молча разглядывали скульптурную группу лежащих. Минуты две. В конце концов Андрей Петрович вздохнул и со скептическим выражением лица покачал головой:

– Быть может, мое суждение покажется недостаточно обоснованным, однако хотел бы заметить…

– Думаешь, рано мы его инициируем?

– Именно об этом нам и следовало бы побеседовать.

– У нас нет иного выхода. Петрович, я не сообщил тебе одну свежую и крайне неприятную новость. Южная дружина выбита вся до последнего человека. Мастер Свартольф и его младший витязь погибли. Теперь мы – единственная боевая сила в регионе.

Часть 2

Бои

Педагогическая поэма

12 июня, скорее утро, чем что-то еще

– Придурки! – вся ротная шеренга втянула головы в плечи, – трудно найти во всем Королевстве дерьмо, которое было бы бесполезнее вас. Мало того, что вы ни на что не годны, вы еще и жрете хлеб Владыки. Было бы больше толку, если б каждого из вас прямо после рождения скормили сторожевым собакам. Впрочем, нет. Бедные псы поглупели бы…

Зеленый Колокольчик стоял перед строем, скрестив руки, и поливал солдатню. Он не дал себе труда расхаживать из стороны в сторону, заглядывая в лицо каждому придурку. Пусть армейская деревенщина расхаживает. Нет, Пятидесятый выше понятия «армия». Он из тех, кто выдумывает уставы от нечего делать, а не из тех, кто им подчиняется. У него за спиной угрюмо переминались с ноги на ногу Мортян и Песья Глотка. Между ними и ротной шеренгой существовала бездна разницы. Незамысловатые беси боялись понарошку: не то страшно начальство, что лает, а то, что кусает. Офицеры же подозревали неприятность совершенно нестандартного типа. Этот проклятый полковник, по всему видно, мог не только укусить, но и просто разорвать, хоть молча, хоть улыбаясь, хоть ругая, хоть захваливая, хоть во сне, хоть на бегу. Каким-то спинным мозгом Зеленый Колокольчик уловил их испуганную угрюмость и громогласно сообщил всему строю:

– Не о ваших командирах говорю, оборванцы. Они иногда хоть на что-то могут сгодиться, не то что вы…

За весь сегодняшний день это была единственная фраза Пятидесятого, которую энтузиасты, наверное, могли бы назвать вежливой.

– По всем вам плачет крестильная купель!

Беси закаменели. Больно! Неужто не шутит?

– Калоименные недоноски! Вы ничто, вы пыль, вы прах под моими ногами! Тупое серафимово отродье! – Зеленый Колокольчик на мгновение перевел дух, – каждого из вас следовало бы порвать пополам, еще раз пополам и еще раз пополам. Пока вы мой расходный материал, я вас поберегу. Но даже среди такого редкого дерьма как вы есть совсем уж тонкий понос. Такими я займусь сейчас же. Дубоголовые остолопы! Выньте глазенки и выставьте уши поближе, прямо сюда. Сейчас каждый безмозглый кусок мяса увидит свою тупую, никому не нужную судьбу! – он устремил взор на правый фланг, туда, где сиротливо потаптывался взвод, состоящий из бойцов-людей.

– Капрал Дан!

– Я!

– Четыре шага вперед.

– Есть!

Из строя вышел черноволосый южанин с теми тонкими чертами лица, которые бывают у ливанцев со смешанной арабо-еврейской кровью и патологической склонностью к предательству; вместо левой руки – большая крабья клешня, результат успешной метаморфии.

– Кру-гом!

Повернулся.

– А теперь посчитай глазами и скажи мне, понос ходячий, сколько бойцов должно быть по штату в твоем взводе?

– Помилуйте меня! Помилуйте! Кровью искуплю!

– Сколько, урод?

– Тридцать.

– А сколько стоит на самом деле?

– Я не виноват! Пожалуйста, помилуйте! Все что угодно! Четырнадцать бойцов… Господин полковник, я не виноват… Стоит четырнадцать бойцов… Ваше мракобесие! Я не вино…

Дан как будто собрался шагнуть в сторону Зеленого Колокольчика. И даже почти шагнул, то есть всем телом наметил это движение. Не переставая оправдываться. Но после первых пяти процентов шага капрал превратился в горящий факел. Его тело пылало каким-то особенным, необыкновенно интенсивным огнем – мышцы и кости плавились, стекали на землю как горящая резина, а потом разбегались буроватой лужицей. Зеленый Колокольчик всего только сдвинул брови, и с непутевым капралом приключилась пламенная казнь; притом тело казнимого, уже оплывшее и утратившее человекоподобную форму, не падало так долго, как хотел того палач. Живой факел пугал бесей минут пять, покуда не стал грудой биомассы, в которой уже нечему было поддерживать горение.

– Вы видели светлое будущее всех тех, кто проявит малейшее неповиновение. Или нерасторопность, – сообщил чистой силе полковник, – Вольно. Разойдись. Господ начальствующих прошу ко мне в шатер.

Посреди унылой сельской пустоши действительно стоял парчовый шатер с золотым шпилем наверху. На шпиле болталась кроваво-черная тряпка вся в гирляндах пошипывающих гадюк. Ротный боевой штандарт. У входа несли караул два беса с дубинками. Внутри был накрыт стол на три персоны: вино, фрукты… Мортян видал прежде этот фокус. Мода пошла у столичного офицерья – таскать с собой в десанты ма-ахонькие такие вещицы: колечко, пряжечку, трость. Очень удобно. Воззвать к Владыке, да гноится имя его, и вместо ма-ахонькой вещицы появится целое походное лежбище. Игрушки все это. Изнеженность какая-то. Мельчает армия. Времена уж не те. И что это за еда, военные? Еда это что ли? Э! Да где тут сытым быть. Ребята коров наловили, варят-парят, а я, значит, к пустому котлу прибуду. Фрукты, значит. Это вам как, военные? Мортян, роняя слюнки, припомнил казенное харчевание: через день копченая козлятина в молоке, а по праздникам, перед черной мессой, дают филе вяленого удода. Водятся тут дикие удоды или нет, а, военные?

Полковник молча налил вина всем троим и произнес тост:

– Я доволен вами. За нашу сегодняшнюю победу.

Они, конечно, выпили вместе с командиром. На то и командир: приказывает выпить, так надо пить. Но стоят, конечно, в оторопении. Раз победа, чего ж капрала-то жизни лишать? Какая здесь политика?

– Интересуетесь, чего ради я боевого соратника прикончил?

– Типа… – честно ответил полковнику Песья Глотка.

– Отважные мои товарищи по оружию! Приходилось ли вам когда-нибудь слышать о такой науке как педагогика?

– Как, блин, пацанятам жопы подтирать? – опять Песья Глотка.

– Туше. В смысле – да, как подтирать, пользуясь твоим образным выражением. Теперь вопрос к старой гвардии. Что рядовые беси больше всего любят?

– Человечье пиво хлебать, с людями шалить, в церквах гадить. Ну и с местными бабами шкодничать, – не задумываясь ответил Мортян. Понятно, что ж еще?

– Вас тут два могучих боевых существа на должностях офицерских. Удержать личный состав от приятных шалостей сумеете? То-то, что вряд ли. Столь искусителен, знаете ли, Срединный мир! Пиво! Одно человечье пиво чего стоит. Знаю я вас, все вы стихийные анархисты…

– Это чего еще, Хозяин? Род войск?

– Н-да. Это когда каждый сам за себя, но тупо.

– Теперь воткнул. Потр-роха волчьи…

– Ты как полагаешь, Глотка, семи лет на гномьем руднике хватит, чтобы отучиться перебивать старших по званию?

– М-м…

– Так вот, вы, бесстрашные мои тигры сражений, и моргнуть не успеете, как вся ваша шваль разбежится на гуляния. А мне нужно иметь их всегда под рукой. Как монеты в кошельке: вынул – истратил…

«Вот крыса штабная! Херувим подколодный! Напрасно он так о ребятах…» – подумал Мортян.

– Не напрасно. Вы их не удержите, соколы битв. А мне их собирать не по чину. Спаси Бесе! Да я и перстом не поведу. Зато теперь у них будет отличный пастырь. Покойного капрала имею в виду. Уж он-то им разбрестись не позволит. Простите за каламбур, это тот редчайший случай, когда отсутствующий сторож надежнее присутствующего…

Молчат. Ох и крут. Невидимый «сторож» провинился всерьез.

– Тем более, это горелое мясо с капральской лычкой и впрямь виновно.

Все правда. Мортян чуть сам не порвал его в клочья. Вчера, 11 июня, «особая экспедиционная группа», как требовал называть в нынешних обстоятельствах чертячью роту полевой устав Королевства, едва-едва успела покинуть сладостную Фонарную и выйти из города. Чистая сила, она дневного света не любит. Бывает, военные, конечно, чистая сила и чистая сила. Упырь какой-нибудь, запросто скроенный, так и вовсе погорит. Слава бесу, такой хрупкий материал в полевые подразделения не берут. Тролль Бартольд прямо страдает: его крепчайшая шкура бешено зудит и покрывается во-от такими волдырями от одного только солнечного лучика. Эльфийке-поварихе хоть бы что; понятно, – первородная, поцелуй ее ангел… Ну и сам полковник или, скажем, химера, – они как есть сложные магические существа, им свет не помеха. У бесей же – сонливость, всяческий упадок сил и резь в глазах. Поспать бы бесям в такую-то светень. Да и бывшим людям бывает в дневную пору неудобно. Прежде они тут, херувимо отродье, в благолепном виде жили. А теперь – кто с клыками в палец, кто с клешнями, кто с рогами, кто с жабрами, кто мохнат, кто колюч, а кто и вовсе… склизок. Неудобно им, видишь ты, так-то вот показываться. Некрепкий, ненадежный народ. Смущаются. Какая тут боеготовность, когда полнейшее ее отсутствие. Так что искала особая экспедиционная группа укрывище на день. Зеленый Колокольчик, даром что хлюст и штабная крыса, живо понял, какая у славных бойцов надобность. Говорит, деревенька есть, на отшибе. Пять-шесть домов, глухомань, устроимся как надо. В полутора немецких милях… – Переведите, Ваше мракобесие! – В двух верстах… Короче, за полчаса дойдете. Одно тут единственное подходящее место. Ну, пошли. И только-только чистая сила с шоссе сошла и к придорожным кустам наярилась, вышел конфуз. Полна чащоба дружинников. Это уж потом разобрались, что не больше четырех десятков их тут было, а по первости даже мороз по шкуре – тыщи, тыщи, засада, засада. На поляне, в месте открытом, стоят двое витязей. Один, повыше, в кольчуге, весь такой легкой и быстрый, какие эльфы бывают, кричит, вызываю, мол, тебя, прощелыга Зеленый Колокольчик, на честный поединок. Мол, давай, выходи, решим дело сами, Февда! – Вот, значит, какое имя у начальника, Февда, что-то же знакомое… Не нашего, бесячьего ума дело. Не лезь к старшим, рогов не отобьют. Ишь, однако, знают друг друга, знают, кто куда пойдет… – И другой, пониже, коренастый, из людей, видно, ученик его. Перед собой Лезвием вертит, луч так и выкашивает деревца метров на двадцать вокруг. Песья Глотка, да я, да Мохнач, да тролль Бартольд своих из леса быстренько вывели. Пинками, пинками, собрали за дорогой, напротив леса. Понятно, в такой неразберихе драться, да перед самым рассветом – последнее дело. Одного они потеряли, одного всего-навсего, ну, плюс еще тот недоносок, которого на Фонарной пришкварило. Песья Глотка руками машет, рычит, тычки раздает, офицер, что надо. «Звено тяжелого оружия, – кричит, – ко мне!» Звена, ясно, нету. «Копыто дуба» в десантный канал не пролезло, а станковый ротный «Бесячий пал» – сильная вещь! – при первой сшибке в мочало разнесло. Ну, дерьмо ведьмачье, он с Мохначем, да с капралом Тирсицком, да с рядовым Пляу давай «Морок» собирать… Пока станину к панораме пристроили, пока щит вынули, пока баллисту подсоединили, в лесу худое дело, наших бьют. Капрал Дан, серафимово отродье, решил перед большим начальством выпендриться: не отошел, как все, на рожон лезет. По лесу крики-вопли, пулемет дадакает, тяжелый, сволочь, пулемет, вот гранатомет гукнул, тоже, вишь, пакость, бесу из него при удаче можно руки-ноги или глаза попортить, можно и убить даже, если повезет, а людям верная хана… Сполохи зеленые, это Лезвием дружинники наших крошат, потом море огня, и еще, и еще… Полковник: «Химеру ко мне! По опушке из "Морока" не стрелять, лес вокруг чистить!» Я – к панораме. «Подвинься, – Песьей Глотке говорю, – эта хрень мне как родная». Ну и он мне, мол, давай, братан, мочи лохов. «Морок» исправный, чищеный, бой у него, как положено. Ду-дут! Ш-ррр… – это болванка отработанная в траву падает. Ду-дут Ш-ррр… В лесу – крик до неба. Наши, гляжу, бегут, Дан с ними шпарит, пулемет по ним да-да-да… готов один… еще… Я им! Ду-дут! Ш-ррр… И облачко… легкое такое, гляжу, серое облачко, тухлятиной припахивает, с нашей стороны – туда, на высоте трех локтей ровно скользнуло, а за ним химера, она в боевом положении полупрозрачная, жуть берет… Пулемет сразу захлебнулся. С минуту на опушке грома-молнии, сполохи зеленые, потом звук очень высокий и-и-и-и-и… щелчок – тах! Совсем негромкий щелчок. И писк, будто огромного зайца кончают. Или младенец с центнер весом заревел. Песья Глотка: «Что это, владыко?!» – передернулся весь, дрожит человечишка, отродье херувимово. Что, не слышал, лейтенант, как пищат эльфы, когда их насмерть кончают? Он, мол, нет, такого дерьма не нюхал пока. Петушится… По чащобе еще кричали-кричали, потом угомонились. Облачко с Химерой – обратно. Старая уже, в отставку пора, ей бедняге в такой переделке крыло разрубили, взлететь не летит, по земле ковыляет. А Полковник – хорош, чирей смертный, Зеленым Колокольчиком обратился, в каждой руке – по паре голов. «Эти, – говорит, – последние!» Авторитет свой перед личным составом, стало быть, поднимает. Потом, значит, собрались, деревеньку заняли, местных всех на корм собакам пустили, девок отымели и в котлах сварили, мясо у них нежнее… И спать, значит. Дан еще тогда подваливает, мол, что делать, присоветуй, ты в разных делах бывал. Ну что делать? Вешайся, падаль, легче сдохнешь. Не послушался…»

– Зря, зря он тебя тогда не послушался, сержант… – это Зеленый Колокольчик, – А в целом нам крупно повезло. В южной дружине за воеводу был мастер Свартольф, с которым я так мило побеседовал. Эльф.

– Эльф – и за Творца?

– Да, сержант, эльф. К тому же темный эльф, бывший капитан гвардии. Перебежчик. Такое бывает… иногда. В крещение впадают даже лучшие. Впрочем, и хорошо, что эльф. Выйди мы к Москве с севера, пришлось бы иметь дело с самим Кириллом Бойковым, да при нем еще этот древний филин, Андрей… Уж они-то не полезли б на рожон. Собрали бы всех подряд, кого только можно, подтянули бы команду Свартольфа, да и размазали бы нас, как бес праведника! Эльф наш… мастер-то мастер, но драться любит на манер пятисотлетней давности, до Конкордата. Рыцарски. Эльфийски. Грудью вперед, ни шагу назад. Спасибо тебе, владыка, что послал нам такого петуха!

– Во блин! Эльфа замочили! – восхитился Песья Глотка. На бывших людей в Воздушном королевстве смотрели как на бойцов чуть ли не последнего разбора. Для бесей они как дети, для магов – насекомые, а для эльфов – так и просто грязь. Первородные, волчьи потр-роха! Оказывается, перед смертью по-заячьи кричат…

– Осмелюсь побеспокоить Ваше мракобесие… Не тот ли злоименный Бойков, что развеял в пыль команду бомбистов лет вроде ста назад, да и с ними особую десантную команду из гвардии? Из столичных?

Пятидесятый глянул на Мортяна очень холодно и молча осушил второй бокал.

– Прощения просим, Ваше мракобесие. Не знали… – смиренно пробормотал сержант.

– Вы расслабились? – Пятидесятый держал паузу ровно столько, чтобы Мортян уже никогда, ни при каких обстоятельствах не рисковал раздражать его. – Нам надлежит добыть и транспортировать на территорию Воздушного королевства артефакт. Его наименование вам сейчас ни к чему. Класс предмета таков, что за него я могу положить всех вас, и никто полвопроса не задаст. Рота гарнизонной швали. И такие, конечно же, титаны сечи, как вы, господа офицеры…

Еще немного дисциплинарного молчания.

– Дружинники будет ожидать от нас совсем другого. К тому же, после вчерашней виктории они крайне ослаблены. Не знаю, сколько их всего, но полагаю: у дружин должна быть примерно одинаковая численность. Следовательно, Бойков с Андреем, причем каждый из них много сильнее мастера Свартольфа, да три-четыре десятка праведников. Расходного материала. Бойков ждет, надо полагать: мы ударим по нему на уничтожение… А нам надо совсем другое. Всего-навсего обойти Москву и выйти в точку километров на шестьдесят или около того севернее. Оттуда нас заберут, если выполним задачу как надо. Какой будет итог у моего импровизированного выступления? Нам нужен транспорт, суровые бойцы!

– Хозяин! Хватит двух грузовиков, «Икаруса» и «Жигулей»-восьмерки?

– А это все у нас есть? – усомнился было Зеленый Колокольчик, но потом наморщил лоб и, надо полагать, разглядел нечто невидимое для своих собеседников… – Впрочем, конечно есть. Вот, сержант, почему ты из унтеров никак не выйдешь, а у него, не успел опериться, уже – офицерские погоны. Когда с дружинниками надо драться, ты, конечно, ценный кадр. А вообще по службе он шустрее. Как и все людишки, впрочем.

«Заметил, блин, наконец-то, потр-роха волчьи!» – подумал Песья Глотка.

«Хрен поссоришь нас, крыса штабная. Мы – боевое братство!» – подумал Мортян.

Зеленый Колокольчик заулыбался, глядя на сержанта:

– Ведь ты, дуб мощи, и подумать не пожелал, что без транспорта нам никуда не добраться. Не пешком же. А? Ведь спал?

Мортян отвечать настырному начальству не собирался. Спал, конечно. Нечистой силе при дневном свете спать положено. Людям надо, они пусть и шустрят.

– О! О! – восхитился полковник, – А твой боевой товарищ грузовики заворачивал, водителей потрошил, часа два спать не ложился… И сегодня поедет со мной выполнять важную миссию… Правильно-правильно, Глотка, грудь колесом, лихо… А потом я его в почетный легион впишу. Осознаешь, сержант?

Вслух Мортян ничего не произнес. Дисциплина! А про себя раздельно и отчетливо сообщил любопытному полковнику, так, чтоб тот, гуляючи под бесячьей черепной коробкой, без усилий воспринял: «Один у нас всех срок и одна на всех отсрочка. Торопиться некуда». Удивительно, начальство немедля ответило: «Мы с тобой одной крови, старина. А он человеческое дерьмо. Ему это надо». Всего диалога Песья Глотка, разумеется, не услышал. Лейтенанту досталась лишь концовка полковничьей ремарки:

– Отсрочка отсрочкой, сержант, а сейчас ты всех погрузишь на машины и отправишься к разъезду Вепрево. Это часов пять езды по шоссе прямым ходом на северо-запад. У окраины Вепрева – старый каменный мост через реку, а рядом с ним лесок. Будешь ждать нас там. Мы с лейтенантом присоединимся к вечеру. Скорее всего. Никуда не двигайся, чего бы ни случилось. Не шуми зря. Если хоть один твой урод отправится по бабам – из гномьего забоя до Страшного суда не выползешь. Уяснил?

– Так точно, ваше мракобесие. Разрешите выполнять?

Зеленый Колокольчик кивнул. Мортяну что не нравились? Выкрутасы полковничьи? Э, да какого только начальства бесу старому, бесу матерому повидать не пришлось в живом и мертвом виде. Привычная катавасия. Но чтоб старший офицер так все не по-военному говорил и делал, это… это неправильно!

Пятидесятый жестом повелел лейтенанту сидеть и помалкивать. Отстегнул круглый бубенчик, вылил остатки вина на скатерть, капнул кровью, надрезав палец, и принялся монотонно читать околесицу, то и дело приправляя собственный голос серебряным голосом металла:

– Zannihell, Sellahihell, fehliae Attanihell, see deh me… Zannihell, Sellahihell… – и так далее минут пять. Скатерть на мокром месте собралась в младшие руны темных эльфов и демонов. Очень краткий язык, наполовину действительная речь, наполовину набор военных команд и уставных статей. Для таких случаев – идеально. Зеленый Колокольчик принялся читать сводку разведданных, которую послала ему с территории Воздушного королевства прелестная му-шубун. Однако вскоре руны, к удивлению Пятидесятого, стали расплываться, расплываться… неожиданно скатерть расцвела лепестками черного пламени.

– Владыка всесильный! – воскликнул полковник. Маньяк и ведьма – понятно, неплохие союзники, но кого еще он выпустили в Срединный мир? Такого, что одно имя его способно сжечь приемник!

Зеленый Колокольчик погрузился в размышления. Нечто мерцало на донышке его памяти… Но тут зашевелился Песья Глотка. Сбил.

– Хозяин! Эта падаль ходячая, эти лохи, они назвали тебя Февдой. Февда – типа должность или звание?

– Имя. Так меня называли две тысячи лет назад. Самое известное мое имя. Я был тогда Христом. Почти Христом… – такое изумление поплыло в получеловечьих-полусобачьих глазах лейтенанта, что Зеленый Колокольчик решил расщедриться на комментарий:

– Меня чуть было не избрали мессией, спасителем, живым богом. Двух голосов не хватило.

Собеседник явно не понимал. Больше объяснений – больше вопросов. Так случается при диалоге интеллектов разного калибра. Разве способна, разве может безмозглая грязь осознать, как это бывает, когда 400 сильных во Израиле окружают тебя стеной, когда их семьи, рабы и все имущество отданы тебе без сожалений?! Разве способна оценить безмозглая грязь, как это бывает, когда злейший враг отдает имени твоему строчку в собственном Священном Писании?!

– Лейтенант, поведешь трофейную машину.

* * *

…Мортян, загружая бесей в «Икарус», ломал голову над одним серьезным вопросом: если эти самые Бойков и его Андрей сильнее вчерашнего эльфа, то полковник-то, херувим подколодный, круче будет, или как? Потому что если не круче, то всей роте, пожалуй, хана.

Конец «лесного солнышка»

13 июня, ночь, до утра рукой подать

– Пожалуйста, не дуйся! Как ребенок, право. Видел бы ты свое лицо минуту назад! Это ведь так естественно. Я занимаюсь работой с холодным оружием почти три века, а ты, сам говорил, «немного увлекался». Поверь мне, стоит поучиться, и ты будешь так же хорош, как и я. Mon cher! Ты обидчив как мальчишка…

Мечников только что проиграл Машеньке несколько тренировочных боев на тяжелых изогнутых мечах. У него и в мыслях не было обижаться: он по определению на два порядка более слабый фехтовальщик, чем Машенька. По определению, он должен проигрывать, проигрывать и проигрывать еще много месяцев, если только не лет. Минуту назад у него было лицо человека, безумно уставшего от тренировок. Павел не спал уже тридцать два часа. Восемь часов назад окончил первый урок Петрович. Боевые единоборства, настройка Лезвия и способы простейшей защиты от простейшей магии. Когда его подопечный научился хлопать жабрами как рыба на отмели и пугать людей танцем запыхавшихся ребер как пожарная лошадь, Петрович (свеженький, как огурчик) печально сказал:

– Извини, мой мальчик. Я безбожно мало нагружаю тебя. Ни как не могу сосредоточиться: все время одолевают мысли о наших делах…

И перепоручил его Машеньке.

Так что места для обид или других сколько-нибудь заметных эмоций у Павла просто не оставалось. Но этой блондинистой егозе, надо полагать, страстно хотелось хоть в чем-то уесть Мечникова, побить его. Никак не могла она позабыть тот финальный опперкот и долгое освежающее витание в эмпиреях нокаута… Что ж, пускай уедает, жалко что ли?

– Да, Маша, да. Ты замечательно владеешь мечом. Склоняю голову. А теперь мы, считай, передохнули, еще разочек покажи-ка твой батман…

У них, тут, оказывается, целое хозяйство. Некрасивый, но вместительный кирпичный дом по Ярославской дороге, в каких-то глухих дебрях. Собственно, то, что у этой постройки над землей, могло в лучшем случае заинтересовать налоговую инспекцию. Зато невидимая, подземная часть, узнай о ней хоть треть правды государственный люди, привлекла бы внимание как минимум ФСБ. Мечников побывал только в рубке наблюдения/связи, арсенале и двух тренировочных залах. С каждой полочки здесь что-нибудь показывало нос и строило рожи Уголовному кодексу, в то же время, не желая с ним близко знакомиться. Собственно, база потому и называлась «Айсберг-2», что местные «полярники» все больше активничали не на поверхности.

…К ним спустился по лестнице Бойков.

– Как он, Маша?

– Нормально. Третий сорт – не брак.

– Мы обнаружили вторую. Иди, поспи. Через три часа выезжаем на мероприятие.

– И что она… сильна? Лает на слона?

– А ну-ка марш в постель, Машка!

– Ах, Кирилл, как чисто, как правильно выводишь ты партию изголодавшегося супруга…

– Цыц, насмешница. На кухне полным-полно грязной посуды. Вторые сутки никто ее…

Машеньки уже и след простыл.

Бойков подошел к Павлу, ни слова ни говоря, положил ему ладонь на грудь и словно к чему-то прислушался. Недовольно помотал головой, поджал губы.

– Загоняли они тебя тут. Удержу не знают, черти.

– Как мне к вам теперь обращаться… правильно?

– Не морочь себе голову. На ты. По имени Кирилл…

– Все в порядке, Кирилл. Держимся.

– …и никогда не спорить. Мне лучше знать, на что ты годен сейчас. Не потому, что я самодур, а по опыту.

Бойков обошел Павла кругом, попросил сделать кое-какие движения, показать растяжку, сесть на шпагат, если умеет, предъявить кое-какие приемы из того, чему учил Петрович. Мечников сделал, показал, предъявил, только насчет шпагата честно сказал, мол, порвусь, лучше не пробовать. Воевода на все его экзерсисы смотрел как-то криво, без восхищения в глазах: ты, конечно, достаточно крут для белого, но…

– Не знаю, не знаю… – резюмировал Бойков. – По правде говоря, у меня есть к тебе серьезный разговор.

– Я слушаю.

Но Бойков замолчал. Видимо, он колебался или хотел создать такое впечатление у нового младшего витязя. Чтобы тот осознал всю многоважность момента. А может быть, и то, и другое. У людей, которых власть ищет, которым она отдается сама и сполна, даже легчайшее движение души может отливаться в формы повелевающего долга. Мечников не гневался и не задавал лишних вопросов. Лет семь тому назад он понял: маленький-маленький ученик сэнсэя должен быть очень сильным, очень выносливым и очень послушным. Воевода, наконец, вновь заговорил:

– Наши дела не слишком хороши. Возможно, мы призвали тебя на службу раньше, чем ты оказался готов к ней вполне. У нас бывает по-разному. Иногда месяцами сидим без работы, ожидаем, когда появится что-нибудь по-настоящему опасное. Иногда работаем в авральном режиме. Но сейчас не первое и не второе. Мы имеем все шансы на полный разгром и провал. Так что попал ты к нам не в лучшее время. Извини, больше у нас никого нет. Во всяком случае, никого сравнимого по уровню подготовки… По лицу вижу, хочешь задать вопрос. Задавай.

– Ну а в целом как? Как общая обстановка. Кто берет верх?

– Как обычно. Если смотреть на вещи глобально, мы в большинстве случаев слабее. Но не будем побеждены никогда. Если помнишь, все окончится победой.

– «И схвачен был зверь и с ним лжепророк…» Дальше я не помню точно.

– Да. Это не значит, что северная московская дружина не может быть разбита. И это не значит, что ее поражение дешево обойдется. Боюсь, именно сейчас оно может обойтись чрезвычайно дорого.

– Чрезвычайно дорого?

– Я не хочу сейчас обсуждать эту тему. Мало времени. Но обещаю вернуться к ней, как только позволят обстоятельства. Через день или через несколько дней тебе придется вместе с нами выйти против целого войска. Так вот, скорее всего, тебя выбьют. Иными словами, карьера младшего витязя на этом свете закончится христианским погребальным обрядом трупоположения…

– Я уже сказал, что с вами. Я не боюсь.

– Не перебивай. Павел, я прекрасно понимаю, что ты не боишься. Когда твердо знаешь, что Бог существует, бояться смерти своего тела даже несколько неестественно. Бояться надо других вещей. Пойми и ты: вредно лишаться бойца, только-только поставив его под свое знамя. Я хочу, чтобы ты не позволил себя выбить. Опыт, вот что тебе нужно для этого. Хоть немного опыта перед большим столкновением.

Мечников слушал, не перебивая. Как велено.

– Через три часа ты поедешь с нами на мероприятие. Мы будем работать ведьму, это не бог весть как сложно. Но риск определенный есть. Особенно для новичка. Как минимум два часа ты должен поспать. Успокой свое лицо, это приказ. У нас всего час… даже сорок восемь минут, чтобы научить тебя держать «щит». Не научишься, так пеняй на себя: либо ведьма тебя выбьет, либо чуть погодя… другое существо.

– Я готов.

Бойков в первый раз за несколько суток почувствовал что-то вроде надежды. Или что-то вроде тепла. Ему попался не очень слабый, относительно выносливый, более или менее послушный волонтер. И, главное, весьма внимательный. Если бы хоть раз на протяжении их маленького разговора Мечникову изменило хладнокровие, воевода не почувствовал бы ничего, кроме напряжения… 11 июня утром он вошел в этот режим и с тех пор не имел поводов расслабиться.

– На свете существует множество способов магического воздействия. Иные так сложны, что человечество просто позабыло их давным-давно. Другие просты и доступны даже сущему новичку. Эффективность одних зависит от множество тонких нюансов: погоды, помещения, имени и пола субъекта магического воздействия, от сезона и времени суток, наконец. Таких, конечно, совсем мало. Например, в Тартессе умели покрывать каменные крепостные стены тончайшим слоем орихалка; но только раз в тридцать один год, в день летнего солнцестояния, при безветрии или самом слабом ветерке, и принеся в жертву одновременно девственницу и распутницу…

– А к чему они это? Орихалком?

– У Петровича спроси. Он лучше знает – как очевидец, который сам эти стены и разрушил. А я родился при государе царе и великом князе московском и всеа Руссии Федоре Иоанновиче в славном граде Зубцове; я великих дел не помню, а помню только дела тесные и нужные. Не будем отвлекаться. Есть магические приемы, применимые когда хочешь, где хочешь и с помощью какого-нибудь подручного мусора вплоть до метлы, кочерги, гаечного ключа. Так вот, при колоссальном разнообразии видов, школ, методик и т. п. магического воздействия источник у любой магии всегда и неизменно один. Это эманации князя мира сего. И воспользоваться ими можно двумя способами. Способ обучения и способ поддержки.

Способ обучения тот же, что и в любом другом ремесле. Нужен наставник или школа, нужно время, нужны способности. Маг ли это, ведьма ли, оборотень ли – все едино. Есть, конечно, существа, которые от рождения владеют кое-какой магией, как скунс от рождения владеет секретом вонючих струй. Но их способности – от сих до сих. Всему прочему им тоже приходится обучаться. Если идти путем обучения, магия в конце концов оказывается вопросом технологии. Суммой приемов, навыков как уловить магическую силу, накопить ее и реализовать.

А вот способ поддержки – совсем другое дело. Случается так, что какой-нибудь маг или магическое существо или сам главный оппонент возжелает целенаправленно поделиться своей силой с кем-то. Иными словами, оказать поддержку. Тогда тому «счастливчику» не придется ломать голову над специальной литературой, портить обоняние у алхимической реторты и тому подобное. Фактически он превратится в открытый канал из которого станет бить фонтаном чужая сила. А если еще и способности к таким делам имеются или хотя бы склонность… Открываются блистательные, понимаешь ли, перспективы. Нужно для «поддержки» всего ничего: обоюдное согласие сотрудничать и качественная, бесперебойная связь… а ее установить совсем нетрудно. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Вода может брызгать в лицо, если она в виде ливня. И ее можно достать ведром, если она в виде колодца. Но это все равно вода.

– Точно. Всегда одно и то же.

Бойков почувствовал, как легко ему говорить с этим человеком. Как с самим собой. Понимает – с первого раза. Впрочем, сам воевода тоже схватывал все быстро – тогда, в 1610-м… Обстоятельства такие были. Времени на порядочный курс молодого бойца не хватало фатально. За ним с Петровичем и еще одним младшим витязем Евдокией Вязьмитиной гналась тогда полусотня упырей Лжедмитрия II, а они сами преследовали сильнейшего мага Яна Верхлинского. Стояла лютая зима, вьюжило, города и посады стояли горелые и разграбленные, хлеб никто не хотел продавать ни за какие деньги. Они тогда поворотили назад и положили кровососов, но Верхлинский ударил в спину. Петрович, он тогда был воеводой, сделал «рокировку»: жизнь Евдокии за жизнь мага… В общем, требовалось быстро соображать и быстро поворачиваться.

Кирилл продолжил:

– По долгому горькому опыту известно, что магии всерьез и долго не могут противостоять ни физическая сила, ни отвага, ни даже самое изощренное земное оружие. Столкновение магии и мечей неизменно ведет к поражению мечей. Те, кто считает, что мага можно одолеть, положившись на добро, любовь, мудрость и так далее, ряд ты способен достроить сам, становятся ее жертвами в первую очередь. Как думаешь, что мы можем ей противпоставить?

– Другую магию… белую какую-нибудь. Против черной.

– Нет никакой белой магии. Источник – один и тот же. Откуда ей, белой магии, взяться?

– Тогда что?

– Прежде всего запомни: никто из нас не должен практиковать магию. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Лучше будет, если выбьют всю дружину. У нас источник силы тоже только один. Господь. Но как получить эту силу – вопрос не технологии, а веры. Сила нам дается по вере и только при точном соблюдении всех христианских обрядов. Ты, кстати, давно ли причащался?

– Неделю назад.

– Очень хорошо. Возможно, останешься жив.

Он показал рукой на противоположную стену зала.

– Посмотри-ка, Павел. Туда вмонтирован тренировочный имитатор магических воздействий. Довольно приличный. Если бы на нашем месте был человек, ни о чем не ведающий… среднестатистический пешеход, то ему от удара имитатора – верный и быстрый конец. Даже предельной мощности не понадобится. Все, что нужно тебе – это сосредоточиться на двух вещах: во-первых, ты обращаешься к Творцу; во-вторых, ты просишь у него защиты. Для начала сконцентрируйся на первом. Полезно произнести Отче наш и несколько раз повторить Иисусову молитву…

– Как именно просить защиты? В каких словах, выражениях? Есть какая-то особая молитва?

– Нет. Просто надо как следует представить себе, чего просишь. Тебе нужна оборона от магического воздействия. Вообрази нечто вроде невидимого экрана, который загораживает тебя с той стороны, откуда исходит опасность. Собственно, на нашем профессиональном жаргоне это так и называется: «прозрачный щит»…

– Можно начинать, я думаю.

– Уже начали. Тридцать секунд назад я включил его. О, вижу, морщишься… Пробрало, стало быть.

– А! А! – Мечников подскочил на месте, как петух на горячей сковороде. Выставил локоть в сторону воображаемого противника. И сейчас же рухнул на пол без единого слова.

Бойков потормошил его. Павел постонал самую малость, потряс головой и поднялся.

– Похоже на нокдаун. Как боксер… бывший боксер говорю.

– Возможно, – ответил воевода, – только раза в три опаснее.

– Я не ожидал. Ничего не успел сделать.

– Ожидать бесполезно. Магический удар может достать тебя совершенно неожиданно. Иногда случается так, что ты получаешь свою порцию магии, просто находясь недалеко от кого-то, кому она предназначена. В 1830-м я потерял обе ноги. Просто зазевался в засаде: били по Петровичу, он прилежно отмахивался, а я должен был завершить дело, когда поединок Петровича с цифровым демоном привел бы ко взаимному истощению. Ну и… расслабился. Прожил еще 9 лет, утратив к службе даже мало-мальскую пригодность.

– А…

– Что с демоном?

– Да. Засада все-таки…

– Петрович его добил. Прекрасно справился в одиночку. Но очень, очень устал. Урок: ты должен быть готов к мгновенной концентрации всегда. Желательно даже во сне. Если выживешь, лет через десять научишься. На женщине или, скажем, на унитазе – без разговоров. Иначе грош тебе цена.

На Мечникове вспыхнула одежда. Он долго сдерживался, потом покатился по полу и завыл. Пламя моментально потухло. Новобранец с некоторой обидой пожаловался:

– Я приготовился. Ты не сбил меня своей байкой. В чем дело?

– А молитва? Я повторяю, это полезно (выделил голосом). Когда я говорю «полезно», следует переводить «обязательно». Даже если тебе очень больно или ты уже не совсем цел. Шансы выжить резко повышаются.

Молодого бойца снесло на шведскую стенку. Он сделал рефлекторное движение, что-то вроде затрещины невидимому врагу, и тихонько сполз. Бойков поднял его на ноги за воротник и хорошенько тряхнул. Обучаемый открыл глаза.

– И в чем секрет? В чем секрет-то?

– Да ты что же, думаешь, я над тобой издеваюсь? Нет никакого секрета. Дело практики и личных способностей. Могу вот что посоветовать: представь себе, что у экрана есть ручка. Далее, представь себе, что ты за нее взялся и стоишь как какой-нибудь страж правопорядка с пластиковым щитом. Против демонстрантов, смутьянов или студентов.

– Понял… – на этот раз Мечников получил нечто вроде серии ударов. В корпус. В челюсть. Еще в корпус. На секунду вспыхнул рукав. Ступня вдруг окаменела… и ожила. Опустился на одно колено. Встал. Руку держит так, как будто на ней и вправду – щит. Вскрикнул – достала его еще какая-то неведомая мерзость, но что именно, не видно. А он сделал шаг вперед. И еще несколько шагов. Кончилось.

«Смотри-ка. Получается у него. Получается. Вот, хорошо. Как славно! Я сумел только на второй день. Да ты, брат, счастливое приобретение», – однако вслух Бойков сказал совершенно иное:

– Довольно паршиво. Силы-то еще есть?

– Да.

Упрямец! Хорош.

– Тогда вот тебе еще…

И еще.

И еще.

И еще, и еще, и еще…

После десятого раза Мечников лишь едва покачнулся. Как от ветра.

– Пригоден! – коротко резюмировал воевода. – А сейчас спать.

– Кирилл, у меня осталось чуть меньше двух часов. Если я сейчас упаду, всех сил вашей команды не хватит, чтобы поднять меня через два часа.

– Я за тебя помолюсь. Порошу у Него помощи, только другой, не такой простой, как защита от магии. Встанешь как новенький.

– Верится с трудом.

– Твое тело устало, и двух часов отдыха ему, конечно, не хватит. Но Он может все, что угодно и ничем не ограничен. Не сомневайся.

Мечников пожал плечами и подчинился приказу. Что тут поделаешь: назвался груздем – полезай в кузов. Не желая терять времени, он даже не вышел из зала; просто подтащил один мат к другому, лег, положил куртку под голову. Расслабился… Прилично поработали.

Заснул в один миг.

* * *

– Кто она, кто она, Кирилл? Поддержанная или с обучением? Какие у нее силенки? Развлеки одинокую женщину оперативной информацией.

– Машка! Да ты ведь сама все знаешь. Ведьма активизировалась, когда роты Февды к нам десантировали. Понимаешь, что это значит? И, кстати, слушай ушами, а смотри глазами… на дорогу.

Машенька лениво повернула голову к ветровому стеклу. Машина неслась со скоростью сто двадцать километров в час, московские улицы буквально пролетали мимо, всяческие радушные слова пытались достичь нежных ушек младшего витязя сзади и с с боков.

– Э, воевода. Я эту дорогу чую, как излюбленного мужчину. Где ложбиночка, где гладко, где сладко, где что… – покосилась на Мечникова. – Так что не вибрируй. Воткнул?

– Терпеть не могу твой жаргон. Знаешь, найду способ вызвать тебя на дежурство как раз посреди оргазма. То-то будет наука…

– Типа уже.

– Что уже?

– Петрович уже изобрел такую методу. Даже опробовал, рыбка моя. Это в вас мужской шовинизм говорит. В обоих. Не ваша женщина, так надо ее всячески приструнять…

– А ну-ка цыц! Цыц, говорят тебе, цыц, цыц и еще раз цыц!

Машенька, она превосходный, невиданный специалист по одному сложному делу, а именно как показать начальству, что оно – полный идиот, но при этом не нарушить субординации. О, видели бы вы, как она закурила на своем водительском сидении. Как небрежно, размашисто и с таким независимым выражением лица и, может быть даже, ироническим, а не только независимым. Если б видели, то поняли бы непременно, что Бойкова должно было до самых печенок пробрать ощущение собственной дурости, серости и неприглядности… Правда, кажется, ничего он так и не понял. Потому что нисколько не съежился, не перекосился и не затосковал, а только сказал младшему витязю миролюбиво:

– Бросала б, что ли, курить. Раньше времени тело износишь…

Ф-фырк!

– Какой же ты нудный, Бойков. Ладно. Что у нас есть на ведьму? Что-нибудь есть?

– К сожалению, очень мало. Больше моих рассуждений, чем информации.

– Ну и?

– Не нукай, не запрягла! – он повернулся к Мечникову, сидевшему сзади и прокомментировал:

– Мы с Машкой уже сто тридцать лет как воюем. Со времен моего назначения в воеводы. Никак ее гордое женское естество не смирится. На самом деле она хорошая…

Ффф-фырк!

– Про ведьму, про ведьму давай, великий педагог!

– Все, закончили болтовню. Данные внешнего наблюдения: позавчера наша подопечная искалечила собственного жениха, причем сделала эта, пребывая от него на расстоянии 800 километров. Вчера она прикончила мать. Довольно изощренно. Весь процесс занял около четырех часов, и до самой последней минуты жертва не теряла сознания. Сегодня взялась за отца. Он в Питере, дистанция до любвеобильной дочурки порядочная, тем не менее коллеги из тамошней василеостровской дружины сообщили следующее: добралась ведьмочка и до папы. Они даже толком на смогли описать его состояние. «Завязала в узелок», – такую фразу я от них получил. Они его, разумеется, «развязали», но…

– …но теперь клиентка знает, что ей кто-то противостоит и будет настороже.

– Да, Маша. Именно так. Судя по всему, придется повозиться. Она оказалась частью заранее спланированной операции. Либо ошибкой в хорошо спланированной операции. И такое возможно. В любом случае они получила поддержку прямиком из Воздушного королевства, откуда-то с самых верхов бесовской иерархии. Магическая сила прибывает к ней постоянно и мощным потоком. Вот что это означает.

– Кирилл, ей в качестве ведьмы всего-то несколько дней. Она, можно сказать, младенческая ведьма. И… сделалась такой опасной?

– О! Здравый вопрос. Паша, ты как, отоспался?

– Как ни странно, да.

– Ничего странного. Привыкай. Так вот да, очень опасной. Конечно, опыта у нее нет. Зато мощи – как у стихийного бедствия.

– Осознал.

– Притормози, Машка. Где-то здесь.

Машина встала рядышком с выходом из метростанции «Бибирево». Впереди – торговый центр, слева жилые кварталы, справа пустырь, гаражи какие-то, гаражи, гаражи, самая гуща гаражных джунглей и еще – недостроенное здание. То есть капитально недостроенное. Дух человечий не первый год как иссяк в этих развалинах, так и не побывавших домом. Детство разом перешло в дряхлость, и в холодных старческих сосудах коридоров текла не кровь повседневной суеты, а едва теплая жижица бомжовых пристанищ, мелкой уголовщины, да еще, пожалуй, редких лежек непритязательных парочек… Воевода завозился со своими ключами, раскладывал их так и этак, покуда техника, наконец, не заработала. Один из ключей засветился голубеньким. Сначала слабо, очень слабо, потом чуть сильнее, а в конце концов из него хлынула густая синева, растекаясь по салону сырым холодком.

– Она нас видит, – прошептала Машенька, и в тот же миг вылетела наружу от удара Бойкова.

– Вон из машины! – орал воевода.

Мечников буквально выпорхнул, пролетел несколько метров, сгруппировался при падении. Ба! Что творилось с их штатным средством передвижения! У Павла было всего лишь несколько мгновений перед новой командой воеводы, но за эти секунды он прекрасно разглядел, как сидения, руль, бардачок опутывала металлическая лиана, выросшая прямо из пола. Ее отростки вышибли ветровое стекло и насквозь продырявили крышу. Автомобиль деформировался, вспучился, казалось, сейчас он «расцветет» живой проволокой изо всех щелей, но тут его взрывом разнесло буквально в пыль. Как будто пуля поразила экран телевизора…

Что там крикнул воевода, Мечников даже не услышал, услышали его рефлексы. Новобранец бежал зигзагом за Машенькой и Бойковым по пустырю – к недостроенному зданию. Откуда-то из серых лабиринтов вылетали сгустки тьмы размером с кулак и на огромной скорости разбивались о «прозрачные щиты» троицы. Один из них угодил в опору высоковольтной линии. Громкий шип, облачко пара, и вниз закапала жидкая сталь…

Он ворвался в развалины, и сейчас же стена сбоку разом осыпалась бетоном, кафелем, ржавой арматурой, что там еще было внутри? Мечников по колено в обломках, лицо серое с алым: чуть-чуть запоздал повернуть щит, посекло ему щеку каменной крошкой…

– Эй, ты жив там? – машкин голос.

– Жив!

– Тогда живей давай! Пошевеливайся!

Мечников побежал на голос. На полу шевелились какие-то обрубки чего-то живого и смертельно опасного: какой-то гибрид актинии и скорпиона, и все это светится изнутри, искрит, пошевеливает разрезанными лапками, или что там у него. Перепрыгнул. Активизировал Лезвие. – «Секунд на десять раньше это нужно было сделать!» – Тут все здание тряхнуло. С потолка посыпалась штукатурка. Тряхнуло еще раз сильнее. Он упал, поднялся, и сейчас же началось какое-то светопреставление. Стены заходили ходуном, вдалеке послышался вой. Утробное завывание, как у кошки, которая решилась принять последний бой. Только во много раз громче. Иногда оно прерывалось взвизгами: надо полагать, «кошку» чем-то лупили. Послышались командные вопли Бойкова. – «Значит бьются, а я тут застрял!»

Он попытался встать, но моментально вновь был сбит с ног. Еще разок – с тем же успехом. Но упрямый младший витязь Павел Мечников шажок за шажком продвигался вперед, на шум боя. И вдруг наткнулся на стену. Огляделся. Неведомо как его затянуло в каменный колодец. Стены – кругом, потолок, кажется, медленно опускается. Мечников не успел почувствовать страх. Скорее, гнев. Что там режет Лезвие? Металл, органику, магические поверхности? Бетон не режет? Какой это, распрот-твою бетон, один обман, а не бетон! И он раскромсал магическую обманку Лезвием, выскочил в очередной коридор. Позади немедленно обрушился потолок, каменный обломок размером с лошадиную голову вылетел наружу и завертелся по полу.

Наконец, он увидел их вдалеке. Всех троих. Две человеческие фигуры и несусветное месиво из щупалец, мечей, зубастых пастей, живых молотов, хвостов с иглами. Оно (месиво) курилось какими-то магическими дымками, извергало пламя, выло, бросалось вперед, отскакивало и вновь бросалось. «Опыта у нее нет… Господи!»

Павел почувствовал давление на свой «прозрачный щит». Нечто пыталось отбросить его, а лучше – расплющить о стену. Он чуть подался назад, потом разозлился, воззвал к Высшей помощи, мысленно отломил кусочек защитного экрана и бросил его в преображенную ведьму. Взвизг! – «Попал, надо думать».

Бойков и Машенька теснили ведьму к тупичку, не давая ускользнуть в боковые проходы. Та металась, билась, наскакивала, пытаясь найти брешь в стене их защиты. И… понемногу отступала. Бойков вычерчивал тонкие узоры смертоносным лезвием, обрубал ложноножки, пасти… Он двигался так быстро, что его было едва видно: прыгал, отталкиваясь от стен, чуть только не бегал по потолку. Машенька просто выдавливала ведьму к тупичку, опасаясь, надо полагать, высунуться со своим лезвием из-за щита. Павел попытался достать чудовище издалека… Может быть, даже и достал, но тут же получил удар в руку – как будто ломом! Чуть не выпустил Лезвие из рук, пальцы заныли, занемели.

– Дави! Просто дави! – закричал ему Бойков.

И он давил. Потерял счет времени. Сколько прошло – секунды или часы? Кулак понемногу распухал… Устал. Кажется, чудовищу стало труднее уворачиваться и бить – против троих. У Мечникова пот выступил на лбу…

Кончилось. Воевода достал-таки ее Лезвием. Все магические страшилки понемногу таяли, испарялось… вот их не стало совсем. На полу в луже крови лежала женщина. Лицом вниз. Воевода осторожно перевернул ее, всмотрелся. Мертвее не бывает…

– Боже мой! – поразился Бойков, – какая дурнушка…

В ответ на это моментально среагировала Машенька. С обидой в голосе она сообщила обоим глупым мужчинам:

– Некрасивых женщин не бывает!

– По-моему, их абсолютное большинство, – флегматично заметил Мечников.

– Да ты просто дурак, mon cher!

– Маша, наверное, скоро придется ликвидировать тебя…

Госпожа младший витязь с наслаждением отвесила ему пощечину.

13 июня, 13.25.

– Минус два, – подвел итог Бойков.

Вояж резидента

12 июня, трудовой день

– …Возьми вот это и одень, – говорит полковник.

И впрямь, не обойдешься без такой штуки. С собачьей мордой, с языком до пупа и мокрым шнифтом по городу запросто не походишь. А въезжали они как раз в Москву. Был тут раза два на «гастролях» Песья Глотка, природный костромитин, еще при человечьей жизни, и Москва ему не глянулась: толпление, толпление, шума сколько… Хозяин сказал: «Отправляемся за подмогой». И вел Песья Глотка осторожно, боялся наткнуться на тех, из-за кого погорел Дан. Но потом ему Зеленый Колокольчик объяснил: «Наш бой, он вроде ритуала. И я знаю, и они знают, где примерно это произойдет. Так что не бойся. Засады не будет. Не то место и не те бойцы».

На самом на въезде в город Хозяин звякнул бабьими своими погремушками, пошептал какой-то тарабарщины и сказал:

– Сунь руку в карман, джентльмен удачи.

Песья Глотка, ясно, сунул. Ну, ничтяк! Формы бесячьей как не бывало, а вместо нее – костюмчик цвета травы, галстучек, фирменные котлы «Ролекс»… Прикид как положено. Песья Глотка перед последней разборкой три года работал на Узбека, не быком простым, нет, бригадиром! – а все равно при таких крутых делах не ходил.

– Рули к обочине. На ходу не разберешься.

Зарулил. Покопался в карманах. Потр-роха волчьи! Лопатник с баксами… пятьсот… шестьсот…

– Не считай, их там шестьсот шестьдесят шесть. И рублей столько же.

Еще ксива – от настоящей не отличишь. Гражданин суверенной Белоруссии Вадим Рыбачонок. Пушка. Макаров с запасной обоймой… ох и не хрена тебе: тут же справка, мол, разрешается носить… личная охрана при персоне такой-то… Права. И еще одна справочка… Т-твою-то мать, какая справочка. В прошлой жизни Песья Глотка за полное западло держал бы и близко подойти к такой бумажке. Но теперь, видишь ты, другие расклады. Короче, медицина-печати-подписи, что на роже у него… вырос атавизм. Ки-но-ло-ги-ческий.

Начальник тоже крутой… все типа так у него… ну, в глаза не лезет. А вот вынул зажигалочку, а на зажигалочке слово «Данхилл», и такая эта зажигалочка… лоха за одну такую зажигалочку без понтов замочат на раз. И хренюшка на галстуке, ну рыжуха-то рыжуха, а камушек в ней какой! Загляденье, а не камушек. Этому камушку – две квартиры цена. Или крутая тачка. Нулевая притом. Ну и пиджачок, понятно, как положено. Авторитетный такой прикид, серьезный, как у человека. Тряпки-то зеленые делись куда-то.

Начальник смотрит на него с ухмылочкой, типа за умного, говорит, мол, хорош, хор-рош голубчик. Знал бы ты, что у тебя, мол, сейчас на спине, на правом плече и на члене наколото, сам себя бы, мол зауважал. Не одну, мол, одежду сменил, кожу тебе тоже пришлось… откорректировать. Песья Глотка аж похолодел: петушиные, с-сука, наколки ему наколол! А начальник ему, типа деловой, мол, не ссы, потрох, там семь лет на нарах, убойная статья, бандитизм, побег и авторитет на молодой зоне. Ну, Глотка успокоился. И тут-то Хозяин и говорит:

– Возьми вот это и одень… – а в руках у него повязка, типа как у хирурга, на рот, только черная. Чтоб, видишь ты, собачьих особых примет видно не было.

Ну, одел.

– Теперь слушай меня, воин. Мы поедем к людям, которые считают себя очень серьезными… Ты будешь молчать все время. Ни единого слова, если не желаешь на стружки пойти. Будешь делать только то, что я скажу. Ни одного лишнего рыпанья. Когда скажу «курить» – тогда можешь курить, где скажу «поешь» или «выпей» – там поешь и выпьешь. Если прикажу «бейся головой об стену» – так лучше бейся по первому слову, значит, если не станешь биться, то… сам понимаешь, храбрец. Усвоил?

– Да, Хозяин. А поссать?

– Сейчас. И больше ни-ни. Ты мой телохранитель. А кто мы такие, этим людям знать не обязательно. Кое-кто из них, возможно, догадывается, но мы здесь совсем не для того, чтобы подтвердить или опровергнуть их догадки. Мы – очень уважаемые гости. Из вышестоящей организации. Веди себя соответственно. А теперь, будь добр, сними штаны и трусы.

– А?

В то же мгновение Песья Глотка почувствовал, как его тело выворачивают через рот – со всеми кишками, костями и прочим внутренним хозяйством. И ведь вывернули-таки. Прямо посреди шоссе, нимало не стесняясь проезжающих машин – шофера зенки повыпяливали, но ни один не остановился… А когда сука-начальник вернул все нехитрое естество Глотки обратно, все так же, через ротовое отверстие, даже дорогая обивка кресел не запачкалась, никакой слизи-крови, все чин-чинарем. Бесе! Как же это жутко, увидеть собственными глазами собственные мозги…

Полковник пристально смотрел на него, не отводил глаз. Вся экзекуция продлилась не более пяти-шести секунд. Столько же времени в глазах Пятидесятого плескалась его потаенная сущность, самая первая и самая главная. Лейтенант все еще помнил прежнюю свою жизнь, даже чуть-чуть тосковал о ней. Он еще не забыл, как это – быть человеком. Так вот, в зрачках полковника переливалась темными радугами воля существа, которое никогда этого не знало, не знает и знать не хочет… Там не было абсолютно ничего человеческого. Какой-нибудь богомол или паук, волей случая обретя человекоподобный облик, был бы способен на гораздо более родственный взгляд. В глазах элегантного Зеленого Колокольчика сидел невероятно опасный Чужой и холодно считал дыры в пробитой мишени. За эти мгновения Песья Глотка узнал о Воздушном королевстве и его неписаных законах намного больше, чем за все годы посмертного существования.

– Я ведь кажется просил: по первому слову. Удалось ли мне доходчиво объяснить, что значит «по первому слову»?

– Да, Хозяин. Все сделаю. Все – как положено. Прости, Хозяин. Я твой верный раб!

– Отрадно слышать. Еще более отрадно видеть пример того, как наивный и незрелый ум самостоятельно открывает незыблемые истины вселенной… Послушай, Глотка… Мы с сержантом недавно помянули отсрочку, ты понял ли, в чем тут дело?

– Просвети, Хозяин. Я, типа, из простых.

– Официальная доктрина противника: Воздушное королевство будет разбито на поле самой последней битвы и Страшный суд пресечет его историю. Мы полагаем, напротив, что владыка победит. А Творца, соответственно, развенчают. Но кое-кто из наших считает иначе. А именно, что мы все-таки проиграем. Следовательно, у наших душ не будет вечной жизни, а есть только отсрочка до Страшного суда. А там – как Творец велит.

– Хозяин! Эта вся байда – она как, дозволена?

– Мне – да. Мортяну дозволяется раз в жизни вякнуть. А ты, дуб мощи, покуда помалкивай и мотай на ус. Которого на твоей собачьей морде нет, кстати. Мало ли кто подумывает об отсрочке! А в крещение наши отпадают редко. Считанные единицы, вроде давешнего ненормального эльфа, поддаются Творцу. Так почему?

– Да, почему, Хозяин?

– Мы все служим не за вечную жизнь, а за свободу. Чтобы каждый мог делать то, что хочет.

«Собачья служба, – подумал Песья Глотка, – Я ж у тебя за шестерку. Какая, блин, такая свобода?»

– А такая, блин. Мы начинаем с величайшего рабства, а заканчиваем величайшей свободой. Уставы, инструкции, предписания в Воздушном королевстве есть. А законов – нет. И нарушить их, следовательно, невозможно. Ты, Мортян, любой из солдатиков – ничем не ограничены. Кроме одного. Воли того, кто сильнее. Каждый может делать с каждым все, что пожелает. Если осилит, конечно. Сегодня я топчу тебя, а через пять веков, скажем, ты влезешь выше и сможешь топтать меня. Вот где свобода. Ради нее, то есть ради власти и силы, служат владыке. А под Творцом все обязаны. Над ними целый кодекс висит… Там у них свободу называют осознанной необходимостью. Усвоил, воин?

– Хозяин! Спасибо тебе. Разъяснил законы… – ответил лейтенант, подумав, между тем, совсем иное: «Есть тут какой-то понт. Какая-то подстава. Лохотрон, только охренительно крутой».

Зеленый Колокольчик ухмылялся. Поди, мол, раскуси, в каком месте подстава.

– А теперь будь добр, плюнь себе на штанину… Разотри. Хорошо. Поехали. Нам нужна станция метро «Калужская».

* * *

…вынул мобилу. Трубка у Полковника была чумовая. Вроде, все как положено: кнопочки, экранчик с подсветкой, стоячок антенны… Только на кнопочках вовсе не цифры и не привычные значки, какие бывают на всех мобилах. Там красовались иероглифы. И ладно бы китайские какие-нибудь или корейские – в узкоглазом мире тоже люди живут, может, не все секут европейские цифирьки и всяческие там значки. Можно понять. Но тут явно Китаем не пахло, и Кореей тоже не пахло, а о Японии или Тайване и говорить не приходится. Таких иероглифов Песья глотка сроду не видел – ни в натуре, ни по видаку. Они были… ну… словом… очертенительные. Непонятно какие. Лейтенанту показалось, будто некоторые из них изменяются, черточки и петли перебегают с места на место. Один, кажется, ухмыльнулся. Братва, типа этот вонючий недоделанный иероглиф строит рожи! Вот чмо…

– Гэрэл-хатунь, прелесть моя! – затрындел по мобиле начальник, – Ты слышишь меня? Посылаю тебе воздушный поцелуй. Поцелуй будет таким: легче химериного пуха, жарче кишок огнедышащего дракона… Да, я рад. Да. Прелесть моя, ты приготовила то, что я просил? Что? В полную силу на данный момент функционируют только три? Не беспокойся, полагаю, этого хватит. Что именно из всего? «Ключ и гора»? Как раз сегодня – вербовка? Оч-чень хорошо. Блистательно. Назначила внеочередной семинар в Тодай-мэнцзу? Еще лучше. Идет второй день? Когда же ты его назначила, вчера? Позавчера? За день до моего распоряжения, значит… Молодец, девочка. Что? Что? Плохо слышно… Светлый полк шумовую помеху ставит… Что? «Русский удар» всегда функционирует, понимаешь – всегда. С ними легче всего. Все, все. Конец передачи.

Полковник погасил мобилу и выложил типа так ее на руке, как пацаны белкам карамельки предлагают. Ну, потр-роха волчьи! Трубка вспорхнула и устроилась на ветке. Чирикает, заливается. Ничтяк, она уже под воробья косит.

– Ну что же, воин. Дела наши не так уж плохи. Сейчас мы посетим одну славную организацию. Держу пари, лейтенант, ты будешь себя чувствовать в своей стихии. Во-он там, сбоку от кинотеатра вывеску «Русский удар» видишь? Заруливай туда, к самому входу.

На Калужской нет приличных зданий, кроме, пожалуй, ДК «Меридиан». Не построили в Советское время, вот и нет. Братве пришлось возводить трехэтажный дом на свои. Не то чтобы он смотрелся роскошно, нет, глаз досужего наблюдателя не остановился б на его фасаде. Собственно, это и не к чему. А вот знающий человек, пожалуй, оценил бы интересные антенны, торчащие из крыши, стоимость навороченной крытой автостоянки с мойкой, посмотрел бы, какие именно камеры хозяева навешали на ограду, для отвода глаз, а какие расположили совсем незаметно… так вот, посмотрел бы, посмотрел знаток этот, да и поцокал бы языком: рыбак рыбака видит издалека. Собственно, огорожено было далеко не все. Только сзади. А главный вход – свободный. Спортивный клуб «Русский удар». Бодибилдинг. Фитнесс. Аэробика. Просто тяжести. Восточные единоборства для самых-самых маленьких детей обеспеченных родителей. Абонементы – в свободной продаже. Цена вам не подходит? Заходите, когда подойдет.

Неглавный вход снаружи не увидел бы никто. Любой посетитель, попадавший внутрь, ни на секунду не выходил из поля зрения охранников: все движущееся они передавали друг другу как бегуны – эстафетную палочку. Узкая лестница на третий этаж, в офис, оборудована была для обороны один-против-взвода. А там, наверху – зеркальные плоскости панелей, наборный паркет, тяжелые двери с драгоценным рисунком дерева… Конечно, должно было существовать у клуба некое коммерческое завершение. Но ООО «Русский удар» изнутри гораздо сильнее напоминало офис банка из первой двадцатки, чем нищегордое собрание спортивных энтузиастов. Домик в разное время вызывал интерес у людей двух сортов. И в обоих случаях этот интерес имел очевидное завершение. Государственные служильцы регулярно добирались в очередном расследовании либо до заветного конвертика, либо до начальственного «ша!» Ну а претенденты на территорию, здраво оценив шансы, познакомившись с серьезными аргументами, перестали интересоваться местным начальством. Тут существовал, видимо, характерный алгоритм: в том случае, если шансы и аргументы оценивались не здраво, через некоторое время самонадеянный источник любопытства все равно переставал интересоваться домиком. Напрочь.

В русском языке есть выражение «организованная преступность». И нет выражения «высокоорганизиванная преступность». Пока нет.

Песья Глотка держался, как ему велел Хозяин. То есть как шестерка. За охранника, типа. Сзади, чуть сбоку. Глазами зыркал, но не суетился. Как крутой. Только черная тряпка рожу портила.

Зеленый Колокольчик встал перед прозрачным бронестеклом сторожевой будки. Оттуда вышел дежурный, другой остался внутри, профессиональным взглядом оценивая посетителей из-за спины младшого. Тот заговорил:

– Произнесите…

– Матисс, – перебил вохру Хозяин.

– Проходите. Сопровождающему придется подождать вас у входа.

Полковник не тронулся с места, когда перед ним разъехались специальные воротца. И слова не сказал. Смотрел мимо охранника, словно того не существовало. Тот, корректно:

– Прошу вас!

Ни с места, ни слова. Песья Глотка молча млел: «Х-хозяин! Масть свою высоко держит! Лохов нагибает как положено. Ну, Х-хозяин!» Охранник между тем забеспокоился, спросил что-то у старшого в будке. Получил разъяснение.

– Пускай сдаст оружие, и проходите.

Полковник не шелохнулся. Ни один мускул на лице его не дрогнул.

Тогда старшой с кем-то связался, запросил инструкций. Покраснел. Встал. Принял приказ к исполнению. Выскочил из будки, отстранив напарника, обратился к Полковнику:

– Недоразумение! Прошу извинить. Вас ждут.

Полковник прошествовал.

Не успели они миновать один лестничный марш, как увидели несущуюся им навстречу секретаршу. Песья Глотка оценил: «Бикса первый сорт! Сначала приборзели, теперь девку прислали. Типа жопу Хозяину вылизывать». Секретарша баскетбольного роста цокала высокими копытцами по ступенькам, функциональное мини фиксировало горизонтальной чертой хорошо отрепетированное колыхание бедер, и, поди ж ты, была эта местная достопримечательность натуральной блондинкой. Остановилась, перевела дух…

– Вячеслав Магомедович ждет вас, просил извиниться за нелепую задержку…

– Я сегодня не хочу женщину, – ответил ей Зеленый Колокольчик ровным голосом, как будто сообщил что-то вроде «погодка-то разгулялась» или «потолки у вас тут высокие». И обогнул живую гордость офиса.

Вячеслав Магомедович вышел из кабинета навстречу высокому гостю. Большое, между прочим, дело, так-то выйти. В теле Вячеслава Магомедовича костей, мяса и комплектующих было точно за полтора центнера, на подходе к двум. Как и всякий очень толстый человек, он имел непобедимые проблемы с ногами. Ноги не желали ходить. Ноги болели. Ноги даже отекали, черт побери. Так вот, преодолев фатальную несговорчивость ног, Вячеслав Магомедович выпорхнул из глубокого кожаного кресла, совершил двадцать пять шагов и оказался за пределами кабинета. Заулыбался. Сахарно так. Сахармедовно. Чуть-чуть даже поклонился, сделал радушный жест в сторону открытой двери. Если можно концентрированное гостеприимство возвести в куб, то… вот он, результат. В глазах. В жесте.

Полковник – Песьей Глотке:

– Стой тут, жди меня! – и показал на место справа от двери. А сам вошел внутрь.

Слева от двери стоял, не глядя на лейтенанта, очень опасный человек. Его Песья Глотка знал по рассказам братвы, но никогда прежде не видел живьем. Кондрата, мокрушника-беспредельщика, вроде поставили к стенке еще в девяностом или типа того. Ан нет, выходит, не поставили. Стоит, при делах, за часового. Кусок правого уха ему кто-то отчекрыжил. И шрамик памятный, раздвоенный, потр-роха волчьи, за версту узнаешь… Тоже типа шестерка стоит. Такой авторитет – и как собака вохровская! Что ж там за боров такой, что к нему крутейшего из крутых сторожевым псом приставили!

Из кабинета сквозь щель долетали обрывки неторопливой беседы двух серьезных людей.

– …мои люди… небрежность…

– …исправимо…

– …чем обязаны… высокого гостя…

– …мероприятие…

– …готовы… не давали повода для сомнений…

– …не ищем…

– …какого рода…

– …огневой контакт… своего рода… правоохранительных органов…

– …что безопасность и конфиденциальность гарантируются?

– …должны понимать…

– …да, разумеется…

– …несколько иное… потребует лучших…

– …сколько…

– …реально можете?.. нужны все…

– …двадцать два…

– …устраивает… беспрекословно подчиняться мне!

– …(неслышно, какое-то лопотание в тоне согласия)…

– …два автобуса… и один пустой… только водитель…

– …да… бу-бу-бу…

– …бу-бу-бу… дней на пять, в лучшем случае на три…

– …разумеется… бу-бу-бу…

– …бу-бу-бу… к шести вечера…

В кабинет вошла секретарша. Баскетболистка с ногами. И со всеми делами. Наверное, позвали вынести чашки. Щель ненадолго стала пошире, обрывки разговора превратились в совершенно связное его завершение.

– Да, и вот еще что… – как бы припомнив мелочь, Полковник повел бровями, – Ваши охранники внизу не были в достаточной мере вежливы со мной. У меня просьба: младшего, пожалуйста, убейте, а старшему выколите глаз. Сегодня он не утрудил своего зрения, значит оно ему недорого…

Толстяк на мгновение замешкался. Даже не то чтобы замешкался, а просто застыл в какой-то неуклюжей позе. Или, может быть, не застывал он в неуклюжей позе, и только в глазах у него на краткий миг блеснуло легчайшее недоумение. Как бы там ни было, эта секунда нерешительности открыла суть вещей с необыкновенной ясностью: вот слуга, а вот господин. Между ними не может быть равных отношений.

– Конечно… – только и ответили Зеленому Колокольчику. Тот вежливо улыбнулся, прощаясь.

– За мной, лейтенант!

* * *

Милый старый особнячок середины прошлого века или чуть раньше, выкрашенный в неизменные белое на желтом. В одном из многочисленных переулков при улице Большая Полянка. Обычные для такого дома и такого места полдюжины вывесок: что-нибудь мелко-государственное, местный совет ветеранов, микроскопическое рекламное агентство, художественный салон «Триумф» (в подвале), журнал «Духовное наследие» (самая бедная, самая грязная, самая обшарпанная вывеска) и… вот оно. Просветительское общество «Фортификатор будущего». Чуть ниже – невнятная анаграмма.

– Тут одни придурки и наш администратор. Придурок из придурков. Так что будь добр, если кто-нибудь что-нибудь спросит, полезет с какой-нибудь ерундой, скорчи рожу пострашнее, и этот несдержанный тип живо отстанет. Придурки тут, к сожалению, в большинстве своем безобидные, – так наставлял Зеленый Колокольчик своего подчиненного.

– Яволь, Хозяин.

Тощий, длинный как жердь мужик повел их с полковником куда-то наверх. По прикиду – чистый лох, фраер при бабках, но без фарта. Только с рожи – не лох. Вообще не из наших, не из людей. В смысле, не из бывших наших. Зенки больно велики, конкретно как у коня зенки. Потом, шнифт охренительной длины, по типу хобот, крючком до верхней губы тянет. Песья Глотка надрочился различать: этот из наших… из бывших, а тот – магик, реальная нелюдь. Падаль ходячая. Сначала буром попер: кто такие, знать не знаю… Хозяин вынает зажигалочку, а там на одной стороне – «Данхилл», а на другой-то невыразимая хрень, как на телефонных кнопочках, только большая. Тощий моментом в струночку и стелется, стелется. Рады, мол, видеть. Просвещенное начальство, мол, наконец-то пожаловало, не с кем, мол, поговорить, с тех пор как сеть агентов рухнула никто, мол, из высших офицеров не заглянул. Лопочет, лопочет. Не лох. И не из людей, точно. А только – нефартовый, вялый такой, как дерьмо.

…Отвел их наверх, конура у него там. По типу офис, только нищак. И все по стенам – значочечки, карточки, портретики, как на культуре где, ну а мебель – чистый нищак. Хозяин:

– Не опасайтесь моего спутника. Это наш офицер из элитного подразделения с особой секретной миссией…

«Шоферить типа», – рассудил Песья Глотка.

– …к тому же совершенно глухой.

– Пусть посидит у потаенного окна. Там как раз идет церемония. Знаете ли, толковых людей нет совершенно. Великий мастер неплох, но он болен гриппом. У Мастера Золотого грота третий день налоговая полиция. Держатель Востока и Ключа запил. Мне, казначею, церемонию вести неудобно, не тот чин. Пришлось поставить Обрядоначальника. А он картавый и к тому же склерозник со стажем, вечно все забывает, так что без должной торжественности…

«Потаенное окно» это дыра такая, оттудова ее не видать, понятно. Только отсюдова тоже – вполглаза. Слышно – да, слышно хорошо.

Лейтенант глянул в окошечко. Темная комната. Посередине – мужик такой всклокоченный, в балахоне рвань-рванью, чисто бомж. Свечки горят повсюду… подсвечники чудные… с загибонами, антиквариат, реально. Напротив другой мужик, рожи не видать, ничего не видать в темноте, так только, стоит стояком… а, вот руку видно, в руке заточка. Ну, не простая заточка, а с прибамбасами. Финка не финка… на шпагу типа из кинокартин похоже, только короткая, сильно короче. И тонкая. Чисто для бабы игрушка: шкуру как следует не проткнешь, а телесные повреждения средней тяжести за борзоту оторвать можно. Без понтов. По стенам тоже типа стояки стоят, человек десять, никого не видно ни рожна. О, о, бомжара залопотал… Смотри, складно лепит.

– (начало пропустил)…присягаю и клянусь перед вездесущим верховным существом, Богом нашим, высокопросвещенному собранию и всем его чести достойнейшим начальникам истинно и без принуждения с добрыми предразмышлениями в страхе перед владыкой, Богом нашим, постоянно себя упражнять, любви ближнего никогда с намерением не возмущать, высокую молчаливость ненарушимо сохранять, в неразрывной верности к братскому Ордену состоять, начальникам великое послушание оказывать, перед высокопросвещенным собранием ни о какой до него относящейся тайне не умалчивать, тщиться с ревностью выполнять все начальниками и Бога нашего посланниками сказанное, жить сообразно святым словам верховного существа, Бога нашего, его премудрости вечной и правилам сего Ордена. С тем истинно Бог наш и святые слова его мне да помогут…

«Не слаб пацан байду гнать. Умник, едреныть. Без бумажки лепит, типа мозги извилистые…» – лениво размышлял Песья Глотка, оторвавшись от наблюдения.

Тем временем Хозяин и местный авторитет вели свою беседу.

– …мою служебную записку. Поддержите, у Вас ведь влияние… Говорят, Вы вхожи… к Самому…

Полковник не подтвердил и не опроверг предположений собеседника.

– Я уверен, – продолжал тот, – бессмысленно тратить бесценные кадры на эту архаику. Они сейчас – пустой аттракцион, весь потенциал вышел, на решение серьезных задач уже неспособны. Послушайте, послушайте! Ведь по сути дела их функциональная необходимость истощилась до предела. Основное, из того, на что их программировали, уже достигнуто. Вот когда здесь все только начиналось три века назад…

Зеленый Колокольчик прервал его, заговорив на языке, совершенно незнакомом лейтенанту.

– Значит, не совсем глухой… этот ваш – ухмыльнулся администратор.

Хозяин заулыбался в ответ. Песья Глотка так близко стоял к полковнику в течение нескольких суток, так внимательно заглядывал ему в глаза – куда там настоящему псу, который все гадает по очам хозяйским: пнут или покормят, – что значение этой легонькой улыбочки полковника разгадал моментально. Не видать местному авторитету ни поддержки, ни влияния Хозяина. Ишь, умником себя показывает, потр-роха волчьи! Умных развелось, тоже…

– Вас берегут. Особенно после того, как рухнула сеть… – с жизнеутверждающей многозначительностью заговорил Зеленый Колокольчик, – А теперь к делу. У меня намечается контактное взаимодействие со швалью Бойкова. Нужен расходный материал. Сегодня. Скольких вы можете дать? Транспорт – ваш.

– Да тут и взять-то некого… Я же говорю: затхлое болото.

Полковник ничего не ответил. Только брови его поползли кверху, выражая крайнее удивление.

– Э-э… да! Конечно. Пожалуй, четверых. На джипе.

– Ну вот и чудесно. Хоть что-то.

– Восстанавливаете сеть?

– Возможно. Группу к восемнадцати-ноль – на Калужское шоссе, туда, где поворот на Мамыри.

– Э-э… да! Разумеется. А что скажете по поводу моей просьбы? Удастся ли придать э-э административного ускорения моей записке? Во благо истинно чистой силы! От вас, просвещеннейшего существа…

– Довольно! – перебил его Зеленый Колокольчик. – Мое чувствительное сердце задето вашей трагедией. Умнейший офицер прозябает в глуши… Я не могу остаться равнодушным, поверьте.

Тощий проводил их к выходу. Все рассыпался в благодарностях. Сели в машину.

– Ну, лейтенант, как оцените коллегу? – осведомился Пятидесятый.

– Брешет до хрена, – только и сказал Песья Глотка.

– Ты прав, славный боец. Все больше слова, слова… – тут голос полковника приобрел до крайности ласковое звучание с оттенками бескорыстия, широты душевной и даже какой-то безмятежности:

– Сгною. Триста лет сидит на этом месте и еще триста лет просидит. И хорошо ведь начинал, действительно. Потом зачем-то поумнел и стал ни на что не годен… просто горе от ума! А поставить тебя над ним, а? Что будет? Может, зашевелится. Знатная будет шутка: он в лейтенантах сто одиннадцать лет ходит, а ты – без году неделя. Запляшет, запляшет, лобок химерин! Давай на Хорошевку.

* * *

…проще пареной репы. Им не требовался офис, не требовался уж тем более собственный дом. Никакой лишней инфраструктуры, никакой особенной системы безопасности. Сила Тодай-мэнцзу крылась в связях. «Молодые капитаны» российского капитала, посещавшие семинары, при необходимости могли бы выстроить вокруг себя стену из тяжелых танков и спецназа. Все «финансовые потоки», разумеется, наличными, из кармана в карман. Тихо, скромно, незаметно, но надежно – вот правильный стиль школы, вот наилучший путь.

Внешне вся активность Тодай-мэнцзу держалась на шести-восьми стержневых персонах при полусотне активных участников, постоянно посещавших семинары и приводивших новичков. Новички, бывало, быстро уходили, но иногда приживались и сами становились «постоянными». Если присмотреться к стержневым, то и у них имелась своя иерархия. Роль коренников играли трое. В первую очередь, сам архат, Учитель, дошедший до таких ступеней углубления в нелегком деле тонкой энергетики, что уже не нуждался в имени. Маленький, сухонький старичок, он почти ничего не делал. Раз в год архату приходилось являть какое-нибудь чудо, иными словами, «выплеск тонкой энергии с астрального плана». Адепты шепотком передавали друг другу умопомрачительные истории, всякий раз начинавшиеся одинаково: вот заканчивается семинар, на последний вечер является архат и жестом показывает, мол, погасите свет и, мол, заткнитесь… Продолжения у истории бывали разные. Однажды дедушка в полной темноте засветился. Не хуже болотной гнилушки. В другой раз послышалось пение птиц – а стоял декабрь, и дело происходило в нищем подмосковном санатории, там разве оголодавшие вороны могли наняться покаркать за рубли… Больше всего семинарские активисты, из числа допущенных к лицезрению дедушки, поразились, когда вокруг заслуженного архата на минуту возникла лесная полянка – с корягами там всякими, цветами и живописным пеньком-опятоносцем.

Архат вообще вышел на славу. Умельцы из провинции Штат-III получили от руководства коллективную путевку на элитные пляжи Стикса за смелую новацию: архата сделали из матерого зарайского лешего Дуды путем восьми пластических операций, а также интенсивного обучения. Ни один из настоящих архатов не желал работать в московском климате, а лешему – что? привычное дело. Говорить Дуда так и не обучился как следует, но твердо усвоил: если издать резкий вопль с японской интонацией, все поймут и сделают как надо; ну а коли найдется идиот, которому непонятно, его следует прилюдно отлупить, и тогда просветление наступит неотвратимо. Морочить людишек – самое лешачье дело, работа шла у Дуды с огоньком, даже несколько театрально.

В качестве честно заработанной премии ему выдали жену и помощницу – мадам Ченг. Она же мадам Вонг, она же Мария Бельдыева. Урожденная сестра Гэрэл-хатуни, притом старшая, пенсионного для му-шубун возраста и совершенно безобидная в мужских утехах: еще в 1840-м году, при государе Николае Павловиче, сибирские казаки спилили ей носовой шип за дерзкие проказы. Мадам Ченг в ноги пала своей сестрице, когда та выхлопотала ей, твари слабосильной, а потому почти что бесполезной, столь необременительную и сладостную должность. Помимо очевидных супружеских обязанностей при архате-лешаке мадам Ченг служила переводчицей. О! это всякий раз бывал уникальный перевод: дедушкины японские интонации на командный русский с несокрушимым бурятским акцентом. Еще ей приходилось работать наглядным пособием на семинарах по приручению ехидного змея Кундалини. Но это – разве работа? Это одни сплошные радости! Приближаясь к трехсотлетнему юбилею, мадам Ченг не имела ни единого шанса привлечь дееспособного му-шубун мужеска пола. Но те – лакомки, разборчивый народ, соринку в глазу за версту видят. В Срединном мире – другое дело. Здесь не умеют чувствовать свежесть возраста, здесь время лишено аромата… Среди посетителей семинара мадам Ченг, правая рука архата, слыла красавицей. Ну а Дуда, корявый неуклюжец, не разбирал подробностей, лез да лез со своим нехитрым намерением каждую ночь: крепко и требовательно лешачье естество. Так и пришло оно, тихое женское счастье…

Зеленый Колокольчик и Песья Глотка вышли из машины перед угрюмым фасадом средней школы незамысловатой брежневской постройки. 12 июня, воскресный день. Школа пустовала, отмокая от сильных страстей в состоянии дремотного межэкзаменья. За приличествующую случаю мзду госпожа директор сдала Тодай-мэнцзу на трое суток физкультурный зал, раздевалки и несколько классных комнат, где участники семинара могли удобно поспать вповалку на приземленных матрасах. Один охранник контролировал этаж с классными комнатами, шмотками и матрасами, а другой встал у дверей в физкультурный зал. Полковник не стал ему называть пароль, да и артефактов каких-нибудь тоже не показал. Просто велел:

– Зови Коробова.

Тот нахмурился, переложил шокер из одной руки с другую и ответил, вложив в голос максимум неприятных перспектив:

– Господин Кали-Сун занят. Он не сможет видеться с посторонними людьми до окончания семинара. Прошу очистить территорию.

Ну ведь мог же он сказать все то же самое, но чуточку повежливее? Бывают, положительно бывают люди, притягивающее к себе неприятности.

Конечно, полковник убил бы строптивца одним прикосновением, а может быть, не прикасаясь и даже не глядя в его сторону. Однако для его действительных чинов размазывание туповатого сторожа являлось действием совершенно неуместным… И уж тем более, какие-нибудь жалкие пререкания с ним.

– Лейтенант! Прошу вас, дайте необходимые комментарии. Только негромко.

Песья Глотка было пожалел пацана. Типа сам раньше бывал за простого быка. Тоже хотел быть как крутой. Тоже бурел не в масть. Такое дело: не забуреешь, авторитета не будет. Ну и сейчас чисто последний шанс кинул братишке.

Лейтенант утробно зарокотал. Как псы рокочут. В сторону смотрят, не на пугаемого субчика, только иногда скашивают глаза, а потом вновь не смотрят; и все давят-давят угрожающий рокот… Заггррррыззуурррр! Поза у них при этом бывает какая-то скованная, неуклюжая, она-то и пугает больше всего – вот сейчас как бросится, как примется рвать зубами… Загггрррррызурррррр! Так зарокотал Песья Глотка, и язык его сквозь этот непередаваемо собачий звук едва вытолкнул два слова:

– Звониррр старрршомуррр.

Это было настоящий хороший шанс, выданный типа без обид, понтов и подколок. Опытный умный охранник, на такую парочку глядючи, и сам бы давно вызвал старшего по смене, благо, рация к ремню привешена, всего делов-то: вынай и трынди. Потр-роха волчьи! да что старшого, при этаких раскладах всю поддержуривающую смену по хорошему надо конкретно вызвать. Давай, пацан, давай, мочить тебя ломает, как об кутенка руки марать. Нет, видишь ты, захотел до конца крутизну свою выдержать…

– Повторяю: прошу немедленно очистить территорию. Иначе вынужден буду применить силу. Ах-х-х-х-м-м-н-н…

…Зеленый Колокольчик каким-то чародейским фокусом уменьшил труп охранника до размеров крупного плюшевого медведя и сделал его невидимым. А лейтенант отнес мягкую игрушку в школьную подсобку. Впервые у них получилось столь качественное, дружное и продуктивное взаимодействие.

– Внимание, дуб мощи. Смотри во все глаза, слушай во все уши. Сейчас мы будем беседовать с ценнейшим кадром чистой силы в регионе. Или почти ценнейшим, бес весть. Никита Коробов, он же Кали-Сун, левая рука архата. Еще человек, тянет первую жизнь и не ведает каково оно, Воздушное королевство. Но когда отдаст бесу душу, будет для темной гвардии славным сикурсом. Н-да. Именно так. Темная гвардия – его судьба. Гипноз, врожденные способности сильного мага и мощная эмпатия… Веришь ли, воин, этот Коробов – как младший бог в эпоху славы Мелькарта-старшего: может сделать человека счастливым при помощи касания или объятия. Помыслить страшно, сколь прискорбная ошибка могла бы произойти, не отыщи мы сей светоч до витязей… А каких трудов потребовала инициация!

– Нициация… это чево, Хозяин? Нициация-нициация, а с каким хлебом ее хавать?

– Э-э-м-м… как бы тебе объяснить, реферируя к тривиальному уровню интеллектуальной мощи…

– Э, Хозяин, не держи за тупого.

– Ладно. Я смотрел твое персональное досье. К делу тебя пристроили сразу после действительной военной, в двадцать лет… Вошел э-э-м-м… рядовым исполнителем в группировку автозаводских. Тебе когда работу предлагали, что сказали?

– Ну, по бабкам расклады.

– А дальше?

– Они мне, типа, ну, чо? А я им, типа, ну, да.

– Считай, инициировали. А теперь закрой рот и наблюдай.

Пятидесятый приоткрыл дверь в зал. Полуголая полусотня, расположившись на школьных матах, энергично делала одно и то же движение. А именно то, которое совершает мужчина, оказавшийся на женщине в состоянии тесного знакомства. Но только полусотня проделывала его, лежа на спине. Точнее, с матом соприкасались голова, лопатки и ступни ног. Таз выстреливал вверх, опускался вниз и опять выстреливал. Виртуальная партнерша должна была испытывать нечто сходное с ощущениями ковбоя на необъезженном мустанге.

– Таз на пол не опускать! – командовал Левая рука.

Ритм отбивали две барабанщицы. Та-тах! Та-тах! Та-тах! Тррр та-тах! Та-тах! Та-тах!

– Работать!

Ритм ускорился.

– Вы еще не устали. Преодолейте слабость своей телесной оболочки. Не поддавайтесь усталости. Работать!

Еще ускорился.

– Вашим телом должны двигать не мышцы, а барабанный бой. Войдите в него, подчинитесь ему.

Невероятно быстро. Кто-то ударил задницей об пол. С полдюжины адептов действительно двигались в такт барабанам. Двое далеко ушли в состояние настоящих судорог, а один уже метался между матами, извиваясь и выплясывая ногами джигу повешенного.

– Работать! Работать!

«Истинный талант! Виртуоз. Чтобы несколько десятков взрослых мужчин и женщин в здравом уме и твердой памяти репетировали каре, необходимое для внедрения в тело летучего демона – это дорогого стоит… – с ленивым одобрением размышлял полковник, – О! одного, кажется, прихватило».

– Работать! – голос, как бич.

Та-тах! Та-тах! Та-тах! Тррр та-тах! Та-тах! Та-тах!

Кали-Сун увидел его. Медлил только мгновение. Одного взгляда хватило ему, чтобы понять, кто это, что это…

– Всем: стоп. Легли на спину. Закрыли глаза. Полное расслабление. Лежать так, пока я не скажу. Никто не переворачивается на живот, не поднимается на ноги, не выходит из зала. Полное расслабление.

И устремился к дверям.

Высокий худой человек. Лепка мышц – как у атлета. Длинные темные волосы падают на плечи. Лицо… лицо… Бе-есе! Точь-в-точь галилеянин на иконах, необыкновенное сходство, только нет бороды. Очень усталые глаза. Длинные тонкие пальцы рук. Женщины должны любить его без памяти и подчиняться беспрекословно. Вышел за дверь.

– Я не знаю твоего имени, я не понимаю твоей сущности, я не могу различить высот твоего сана. Но я чувствую, что обязан повиноваться, – он лег на пол, дотянулся до полковничьего ботинка и поцеловал запыленный мысок.

«Еще и голос оперного певца. Бесе всемогущий! Бедные женщины. Ваша жизнь и смерть в руках моего солдата».

– Прежде я хотел поговорить о многом, но вижу, что вы все делаете правильно. Вам удалось сдать важный экзамен, не начав отвечать на вопросы.

…молча лежит и не предпринимает попыток подняться без разрешения.

– Встаньте. Как я понимаю, лишние предисловия не нужны. Мне требуются смертники, снаряженные наилучшим образом для выполнения тайной операции.

– Взрывчатка? – и глазом не моргнув, осведомился Левая рука.

– Нет, стрелковое оружие, бронежилеты, гранаты, если возможно. Денег на пять дней и свой транспорт на то же время.

– Куда и к какому сроку?

– Сегодня. Восемнадцать-ноль. Поворот с Калужского шоссе на Мамыри.

– Я смогу дать девять бойцов к этому сроку.

– Достаточно. И… вот еще что. Я желаю вознаградить тебя за службу. Раньше сюда хаживал один э-э-м-м… недотепа. Мезенцев.

– Да, он выполнял миссию, сам того не зная.

– Так вот, Мезенцев израсходован и больше никогда не придет. Ты обещал ему то, чего не мог дать: способность становиться невидимым. Поверь мне на слово, этим даром твоему адепту воспользоваться не суждено. А тебе самому я такой подарок сделать могу. Более того, ты будешь различать все то, что сделано невидимым силой магии… Возьми! – Зеленый Колокольчик протянул Левой руке перстень с изумрудом. – Их осталось не более четырех. Работа йеменских учеников Бецалеля; секрет изготовления металла утрачен полторы тысячи лет назад. Если возжелаешь невидимости, одень его на мизинец левой руки. А когда понадобится различать невидимое, поверни камнем к себе.

«Слава бесу, – подумал Зеленый Колокольчик, – мерзавцы из провинции Техно перестали ставить свои отвратительные клейма. А то вышел бы конфуз. Непременно. Даруешь достойному человеку нечто драгоценное, а ему какая-нибудь наша тварь из инструкторов по дурости расшифровывает: "Изделие ГГ-161-Пн-3м, только что с конвейера". Что может быть гаже?!».

Кали-Сун встал на колени и коснулся лбом паркета.

Полковник обратился к Песьей Глотке:

– Видишь, охламон, что такое – человек высокой культуры.

– Хозяин! Да я для тебя – все! Только прикажи.

– Не может не радовать рост цивилизованности в наиболее отсталых слоях населения… – Зеленый Колокольчик тронул Кали-Суна за плечо, – Можешь встать. У меня все. Кстати, одного из охранников следует заменить. Мы сделали из него нечто наподобие куклы и положили при входе в подсобку. Трупик невидим, но теперь это вам ничуть не помешает отыскать его.

Кали-Сун взглянул на него с тревогой: ведь с этих станется. Вдруг не шутят? Как бы он ни был хорош, этот богоподобный Коробов, а все еще человек. Суетится, нервничает.

– А ты проверь. Ах, Бесе немилостивый, ужасно некорректные сторожа нам сегодня попадаются… – только и вздохнул Зеленый Колокольчик.

* * *

«Пожалуй, сдаст мне, паршивая нелюдь, все свое здешнее хозяйство. Возил, типа, показывал-знакомил, у-у потр-роха волчьи, хренушки. Хренушки! У меня свое начальство. Мне и там некисло. Какого херувима я тут задницу подставлять буду?! Мне этот Срединный мир – во где. Катись-ка ты, Хозяин…» – Песья Глотка тревожился не напрасно. Всю дорогу до поворота на Мамыри Пятидесятый так или сяк подкатывал к нему. Мол, негоже такому бравому, толковому и подтянутому офицеру засиживаться в лейтенантах. Мол, неплохо бы украсить плечи капитанскими погонами. И, мол, все это – пара пустяков, только вот надо себя проявить как следует, скажем, в местных условиях: такая тут напряженная деятельность, сам видишь!

Начальство, оно ведь как стихийное бедствие: неотвратимо и вредоносно.

Доехали. Два автобуса и три джипа – на месте. Полковник вызвал к себе младших командиров. Явились к нему Кастет, Держатель меча и Ганеша. В иное бы время понянчился бы Зеленый Колокольчик с таким презабавным зверинцем, поискал бы поводов для потехи, ан утомился.

– Воины! – произнес он зычно. – В стране заговор недобитых коммунистов. Им помогают фээсбэшные генералы. Элитное подразделение противника намеревается захватить секретное оружие и поразить Кремль. Их вооружили техникой из тайных лабораторий КГБ. Спасти Россию от краха и катастрофы можем только мы. Подчиняться беспрекословно, за пререкание с командиром – трибунал, за попытку проявить инициативу – расстрел на месте. Вам придется сражаться бок о бок с бойцами спецподразделения ГРУ «Базальт». Там – железные ребята, они оснащены биокремниевой броней и немного похожи на чертей. В бою они и есть настоящие черти. Вы и они – последняя сила на пути чудовищного заговора против нашей страны. Остановить глобальное зло – вот наша задача. Остановить зло быстро и эффективно! Я не спрашиваю вас, все ли вам понятно, нет ли у вас вопросов. Ваше руководство должно было отдать вам распоряжение: выполнять мои приказы без вопросов…

Закивали.

Зеленый Колокольчик продолжил:

– Страшный враг в двух шагах! Сейчас не до дискуссий, и вы должны разъяснить это личному составу. Постройте своих людей!

На придорожном пустыре встала недлинная шеренга. Песья Глотка по-хозяйски подсчитывал стволы. Восточные пацаны – все как один с калашниками, у каждого по восемь рожков и оборонительная граната Ф-1. Как обещано, девять человек. «Фортификаторы» оказались теми еще уродами. Явилось только трое, у двоих пистолеты, один с обрезом и немецкой гранатой времен войны на длинной ручке. Братва (двадцать два и двое сверх плана), как положено, с автоматами, двое снайперов, гранатометчик с РПГ-26 и один боец с ручным пулеметом. Сила!

Половник встал перед строям и произнес только три фразы:

– Объявляю вас отрядом особого назначения «Удар». Командиром отряда ставлю капитана Рыбачонка (показал на Песью Глотку). По машинам!

Потом подошел к экс-лейтенанту и похлопал его по плечу, мол, поздравляю с назначением. Песья Глотка было захотел пойти на отрицаловку. Какого, типа, ляда?! Уже и пасть открыл… да и захлопнул сразу. Увидел, какой взгляд у Хозяина. Зеленый Колокольчик смотрел на него… безмятежно.

«Сгноит…» – без подсказок расшифровал Песья Глотка.

Последний довод королей. Битва под каменкой

14 июня, тревожное утро

К северу от Москвы – сколько угодно еловых лесов. Статные, высокие ели, одна к одной. К югу их гораздо меньше. Да и скорее не леса это, а лесопосадки: молоденькие деревца, совершеннейшие девицы, даже росточком не вышли, не то что к северу – там настоящие матроны. Завеса неподвижно стоял посреди юного елового лесочка явно искусственного происхождения. До его комариного сознания силилась дойти и все никак не доходила сложная эмоция сравнительного удивления. Как сравнить тогда, в пору могущества Тартессиды, не говоря уже о Загросе великом, и сейчас, столько-то поколений спустя! Они всему разучились: города толком строить не умеют – выходит нечто грязное и бестолковое, воевать не умеют совсем, разучились и магии, и общению с Творцом… ничто не дает им защиты. Странно, странно, что хотя бы не разучились создавать леса. Какой-то прок в них все-таки содержится…

Завеса никуда не торопился. Он мог простоять в ельнике, серою громадой возвышаясь над резным верхом леса, еще два часа, ровно также, как и сорок тысяч лет. Если бы его никто не тревожил. Защитный сигнал о присутствии Творца или чего-то накрепко связанного с ним, Завеса воспринял в качестве предупреждения. Возможно, предупреждение не означало ничего, но точно также оно могло свидетельствовать об опасности. Завеса, как хорошо дрессированный зверь, отреагировал инстинктивно. Он ушел от грозного знака и вообще удалился подальше от людных мест. Наскочить на то, что Творец держит под защитой – очень больно. Или же смертельно.

Слева от Завесы полувысохшее летней порой болото железилось радужными пленками к небу. Справа тянулись к трассе просеки. Руины Электозавода остались километрах в двадцати на юг. В шести километрах севернее, не чуя угрожающего соседства, копошился поселок Каменка, да загорал дачный кооператив «Заря». Ни поселковые, ни приезжие дачники о Завесе ничего не знали еще полдня назад. Потому что сверхсекретный Комитет собрался всего-навсего 42 часа назад. И только 28 часов назад принял три окончательных решения по феномену Грибник. Первое из них далось тяжелее всего: кое-кто имел особое мнение. Им на пальцах показали – «последний довод королей» слишком часто применяют, когда уже поздно. Когда все потеряно. Стрелять надо сразу, бить всей мощью, не рассусоливать, иначе хана. Не тот случай, чтобы миндальничать. Может быть господа, вам это удалось? – Удалось что? – Удалось уговорить себя, что следует забыть кое о чем. – Да о чем же? – О тех же Озерках. – Н-да. Озерки. Отбросим разнообразные гипотезы о пришельцах. Не в этом проблема. Что если эта штука слизнет наши средства, как тот треклятый населенный пункт? – Если она это может, нас уже ничто не спасет. Надо сделать все от нас зависящее. Мы берем ответственность на себя. – Ну, если так… Два других решения были просто-напросто техническими выводами из первого. Ударный кулак и основные средства огневой поддержки заняли позицию у Каменки 12 часов назад. Велось визуальное наблюдение, ожидалось окончательное сосредоточение сил. Это два. Так узнали кое о чем поселковые. О маневрах. Да еще потянулись какие-то странные, неведомо откуда просачивающиеся слухи о пришельцах. Дачники же и о маневрах не узнали. И о пришельцах, разумеется. Им – незачем. Ни к чему. Лишняя информация. Нет причины напрасно тревожить мирное население. Это три.

Право, полезнее было даже не приближаться к Завесе…

Под Каменкой встал танковый батальон с полным боекомплектом и две батареи тяжелой артиллерии. Развернулся командный пункт. На ближайшем военном аэродроме привели в полную боевую готовность два звена МиГов. Был поднят по тревоге вертолетный полк ПВО. Наконец, из-под Балашихи прибыли четыре гусеничных установки газового импульсного лазера. Это секретное оружие не использовалось ни в одной кампании. Оно простояло в подземном ангаре 10 лет – с тех пор, как Союз затрещал по швам и все дорогостоящие военные разработки оказались замороженными. На лазерные установки возлагалась особая надежда. Высокое руководство инстинктивно доверяло мощи военных секретов, рожденных великой империей.

Один из тактиков Комитета высказался в пользу того, что, дескать, вдруг объект Грибник умеет летать. Надо бы усилить ПВО ракетчиками… Иногда трудно уловить ту грань, где нужное вроде бы и правильное решение оказывается прелюдией к изощренному самоубийству.

Кадрированная зенитно-ракетная бригада ПВО располагалась недалеко от этих мест. Ее вывели сюда из объединенной Германии – ко всеобщему огорчению офицеров. В 1989 году бригаду должны были отправить на перевооружение. Устаревшие комплексы «Круг» (ими, говорят, еще американского летчика Пауэрса сбивали) давно следовало заменить на более современное оружие. Но «в связи со сложной обстановкой» виза «отставить» перечеркнула все благие намерения. Технику отправили в Союз, а там законсервировали. Солдат и офицеров оставили впритык, чтобы было кому следить за старинными «гусянками». Да и должен ведь кто-нибудь знать, как пользоваться круговскими ракетами! В случае, не дай Бог, войны, бригаду расширили бы до штатного состава, и те, кто умел работать на «Круге», быстренько научили бы всему необходимому новобранцев.

За день до огневого контакта под Каменкой командир бригады вызвал к себе начальника штаба, заместителя по вооружению и командира 1-го дивизиона майора Таращука. Ознакомил их с содержанием секретных директив и велел майору отыскать в парке те машины, которые доедут до позиции, не развалившись по дороге. «Скорее всего, залп производиться не будет. Но надо быть ко всему готовым, товарищ майор. Вы должны понимать свою ответственность…» Обычно он обращался к Таращуку по имени-отчеству.

Тот не стал ничего искать. Во всем дивизионе было только две пусковые установки и одна станция наведения ракет, в которых майор был более или менее уверен. А во всей бригаде имелась одна-единственная не вполне развалившаяся станция обнаружения цели. Со сложным оружием всегда одна и та же беда: нужно не меньше десяти-пятнадцати лет, чтобы как следует отладить его, чтобы узнать все плюсы и минусы конструкции. Только-только оно освоено, как приходит ему время ломаться. Любые пушки стареют. «Круг» – настоящий дедушка ПВО. Все сроки службы для него давным-давно миновали. Круговские установки на марше сродни горстям гороха: командир трясется, как бы чего не оставить на дороге… Всю ночь машины Таращука надрывали дизеля и поспели вовремя. Повезло. Майор занял позицию чуть поодаль от танкового батальона. «Кругу» лучше всего работать с заранее заготовленных позиций на возвышенностях. Таращуку повезло во второй раз: природа сама приготовила ему отличную позицию. В километре от Каменки тянулась гряда невысоких курганов. Как видно, еще в давнюю темную пору, когда о славянах и слыхом не слыхивали в этих местах, язычники погребали тут своих мертвецов. Видел бы маневры зенитчиков какой-нибудь археолог, уж он-то живо представил себе, как заскрипели-запищали под гусеницами пусковых установок языческие косточки, пролежавшие полтора тысячелетия в неге и покое…

Таращук, расставляя свои машины, почувствовал небывалый прилив бодрости. Вот оно, настоящее дело. Не те дурацкие стрельбы в Казахстане, на реке Эмбе. И не те два случая, когда что-то нарушало границу между ФРГ и ГДР, и вся бригада, затаив дыхание ждала приказа – стрелять. Не дождались, миновало. А тут – настоящий живой противник. Настоящая работа. В 43 года майор – это никакая карьера. Застрял он здесь со своими старушками. И все зависит, быть может, от единственного ракетного залпа. Одно попадание, только одно попадание, и жизнь переменится. Его самого и всю бригаду десятилетиями готовили, быть может, для сегодня. Все – настоящее, настоящее, настоящее. Настоящий бой. Настоящий подвиг…

Таращук провел контроль функционирования всех систем. Двум ракетам на пусковых установках до залпа оставалось пройти команду «огонь!» и пару-тройку простейших операций, на которые понадобится всего несколько мгновений. Майор сидел в тесной кабине станции наведения ракет. Слева от него уставились в экраны оператор угловых координат сержант Печерин и оператор дальности рядовой Мячков. Прямо перед Мячковом горело око черно-белого телеоптического визира, наведенного на Завесу. Контуры громады расплывались в утреннем тумане. Оба солдата мучились от голода. Вечером они лишились ужина, завтрак запаздывал, и легкий запашок от греющейся проводки обоих дразнил одной и той же иллюзией. Будто бы где-то рядом жарят колбасу.

Всех троих объединяла необъяснимая вера в то, что стрелять непременно придется.

Между тем, Завеса наблюдал за суетливой активностью стратигов. Как видно, согнали бойцов со всей фемы. Учли урок. Без магии даже начинать не стоило – тогда, в их смрадном городишке. Теперь вон, вон и вон – в курганах – курится из горшков с прахом какая-то боевая магия. Тянется к бойцам наверху. Не совсем понятно. От предков что ли заряжаются? Впрочем, какая разница. Все это так слабо. Так ничтожно…

Только предупреждение Господне сдерживало Завесу. Он не двигался с места.

Начальство медлило. Ответственность за всю операцию кто-то на себя уже взял. Теперь другой кто-то должен был решиться и дать сигнал на ее начало. Но этот военнослужащий, вероятно, не торопился. Побаивался. Ожидал отмены в последний момент. Время тянулось, преодолевались одни сомнения, возникали другие. Президентская администрация стала проявлять нежелательный интерес к событиям. Дело грозило вовсе сорваться. Многие из тех, кто его затеял, тайно мечтали: сорвется – и хорошо; надо только вовремя отойти в сторону, не попасть под раздачу. Возможно, сомнений и колебаний было гораздо меньше, чем кажется. Возможно, шли последние прикидки, как половчее ударить. Теперь сложно восстановить картину событий в точности, поскольку выжили считанные единицы. Да и то все больше случайные люди. Самым ценным очевидцем изо всех оказался рядовой Мячков.

14 июня в семь утра кто-то отдал приказ передвинуть танки поближе к объекту Грибник. Еще не стрелять, нет, не атаковать. Просто переместить поближе. Да и Завеса, памятуя давешнее предупреждение, не собирался открывать очистные работы. Он прикинул, куда бы ему лучше отодвинуться от назойливых стратигов. Кажется, ему подходит во-он тот лесочек. За грядой курганов. Мимо каменного сооружения, которое называлось совхозной плотиной, о чем Завеса не имел ни малейшего представления. Он отметаморфировал небольшую металлоидную пичугу и двинулся в обход курганов со скоростью синицы, перелетающей с ветки на ветку. Завеса двигался не в очистном режиме, а в походном. Но даже походный его режим оказался несколько грубоват для окружающей реальности. Деревья вокруг ломались как спички, вода в болоте закипала, высоковольтная линия искрила смертельными синими жилками. Плотина, та и вовсе обрушилась.

Таращук, собственно, отреагировал именно на плотину. Руководство операции отдало приказ поднять в воздух МиГи, развернуть танки и артиллерию, но команды «огонь!» все еще не отдавало. Зато ее отдал Таращук. Объект пер чуть ли не прямо в лоб на его позицию. Громил народнохозяйственное имущество. И, главное, взыграло у майора ретивое. Если б не здесь, не сегодня, он бы, может, и воздержался от самодеятельности. Но нет же, нервы Таращука истончились до предела. Явилась майору неуставная мысль, будто бывают несанкционированные действия, за которые руководство потом только спасибо скажет. Он послал запрос в штаб операции и, не дожидаясь распоряжений сверху, дал залп с первой пусковой.

Мячков рассказывал впоследствии, как он проследил движение цели по визиру и доложил командиру дивизиона: «Есть подрыв». Таращук посмотрел на них с Печериным какими-то осоловелыми глазами, словно только что очнулся от сна, и закричал: «Бегите! Немедленно! У…те отсюда!» Мячков сейчас же выскочил из машины и понесся, не разбирая дороги, поскольку тоже… очнулся. А Печерин задержался. Мячков не знал, почему тот не успел спастись. Он не видел и не слышал, как сержант, перекрикивая рев дизеля, обратился к Таращуку: «Разрешите остаться, товарищ майор!» Отважный человек. Но в наши дни судьба равнодушна к храбрым. Таращук заглянул сержанту в глаза, сделал паузу на несколько секунд (тоже подумал, что вот, отважный человек) и заорал: «Товарищ сержант! Слушай мой приказ! Немедленно покинуть…» Тут их накрыло.

Огромная болванка круговской зенитной ракеты пронеслась над лесом. Почти неожиданность для Завесы. Щит он, конечно, держал. Без щита попадание было бы несколько… болезненным. Приличный удар. В четверть силы аполлоновой стрелы, в половину силы огненных мячей мага Февды в Тартессе. Круговская ракета не рассчитана на прямое попадание. Она взрывается рядом с целью и поражает ее направленным потоком металла. Железный дождь выстриг в ельнике рощицу…

Это было явное нападение. Санкция предупреждения Господня оказалась перебитой санкцией самозащиты. Завеса получил право сопротивляться и воспользовался им в полной мере. Какое удовольствие! Какая прелесть.

МиГи буквально рассеяло: сдетонировал боезапас на подвесках. Орудия и танки рвало в щепы так, будто в каждый из них попало по фугасу. Бронированная танковая башня пролетела полтора километра и проломила крышу дачи в кооперативе «Заря». Взрывы шли почти без интервалов, со скоростью автоматной стрельбы. Лазеры не успели даже изготовиться к бою. От второй пусковой установки Таращука осталась одна воронка: когда Завеса поразил машину, вместе с ней взорвалась не использованная ракета. Пятиметровая сорокатонная туша станции наведения ракет со всем своим букетом антенн перевернулась в воздухе и рухнула вверх тормашками. Майор, полуживой, попытался вылезти через передний люк. Но тут Завеса поразил их во второй раз, и боевая машина превратилась в горящее месиво металла, пластика и живой плоти.

Какие-либо остатки командного пункта так и не были обнаружены.

Вертолетный полк бездействовал, не получив никаких приказов. А потом и связь оборвалась…

Вся битва с момента, когда двинулись танки, до уничтожения последней единицы боевой техники заняла не более четверти часа. Еще час Завеса медленно и со вкусом заравнивал все возвышенности, весь бронированный мусор, а заодно и поселок Каменку. В результате получился ровный как стол пустырь. Затем он переместился в намеченный лесочек и там вновь застыл. Только к вечеру осмелились появиться спасатели.

Буквально через двое суток после битвы под Каменкой в солидном научно-популярном ежемесячнике «Природа и жизнь» появилась статья «Необычный случай сейсмической активности в Подмосковье». По Интернету просочилось: авария при транспортировке радиоактивных отходов. Доколе?!

Березовая каша. Бой на вепревском мосту

13 июня, вечер

…глазами пулеметчика Сергея Русакова

…Напарник разбудил его часов около восьми вечера. Они спали по очереди, не уходя с позиции: два раза по три часа, плюс час на обед. До восьми утра никто, разумеется, не ложился, ну а уж после восьми вечера, в преддверии поздних июньских сумерек, почивать отправился бы только прирожденный самоубийца. Война велась вот уже несколько тысячелетий, обе стороны устали преподносить друг другу сюрпризы, истощились в выдумках. Терпение, сила и выносливость ценились выше ловкости и куража. Гоплит всегда бьет пелтаста…

Когда-то он собирался стать историком. Сколько лет прошло с тех пор? Да уж не меньше восьми… Помнит еще, что вот, Боспорское царство, Левкон II, а к чему этот Левкон II, бог весть. Зато за последние несколько лет он выучился сотням нехитрых приемов, спасавших жизнь в очень неприятных ситуациях. У беса уязвимы глаза и рот… У некробиота – пах и ладони. У ведьмы – все, но в нее хрен попадешь… Без молебна и причастия лучше на бой не выходить, иначе закончится однозначно… И еще: если беси пришли воевать, то днем воевать они не станут. Неженки. Это если люди… или бывшие люди – то круглые сутки. Тут беси, много бесей, до сумерек не сунутся, будь спокоен, друг сердечный.

Пять боев, если не считать сегодняшнего, у него уже было пять боев со времени вступления в дружину при Никольском приходе. Там священник – знал; в большинстве случаев священники ничего не знают о дружинах или что-нибудь обрывочное, на грани полного незнания. Отец Николай знал и даже сам представил его пожилому человеку с рассеченной губой…

На солнышке его разморило. Голова тяжелая, как бурлацкстрой на третий день угрюмой пьянки. Напарник молча поставил перед ним котелок с бурыми макаронами и вялыми нитками тушенки. Положил в траву фляжку с водой. Русаков погладил ее рукой, поморщился: теплая. Прополоскал рот, сплюнул: со сна такая дрянь там заводится, что будь спокоен. Славно было бы снять камуфляж, скинуть сапоги, окунуться в речушку, смыть пот. Вода там должна быть холодная, потому что проточная – вон как бежит по камушкам…

– Неужто опять сунутся? – это напарник.

– Сунутся.

– Да вряд ли. Крепко мы им накидали…

– Петрович тебе что сказал: попрут, ни на какие потери не глядя. Особая миссия какая-то. Ты хоть раз видел, чтобы Петрович ошибался?

– Ну, не видел… – неохотно признал напарник. И оживился:

– А революция Октябрьская, к примеру, раньше была?

– Да балабон ты, и больше ничего. Сиди уж.

– Сам ты балабон! – напрасно рассердился напарник.

Накидали-то крепко, это да. Порядочно накидали. Часов в пять утра они поперли, еще муть стояла фиолетовая, еще светать только-только задалось – смотри, поехали на машинах через реку, по мосту. А кто-то вброд пошел, ног замочить не побоялся, будь спокоен, товарищ дорогой. Видно, не ожидали особого отпора, думали: кордон или заслон, или пост, или что. Словом, не ожидали, что тут уже собралось двадцать шесть человек человек в полной боевой готовности, да еще Петрович. Молебен только успели отслужить, и сразу сюда, уже смеркалось. Торопились, ожидалось: попрут по ночной поре. Ну, точно, поперли. Да и пяти часов еще не было, спать хотелось зверски. Ну на мосту они бесячью машину-то остановили, да так что пламенем полыхнула, боком ее повело, беси заверещали оттуда: подпалило кого-то. А может и вовсе спалило, оно и к лучшему. К утру развиднелось – на мосту джип чадит, два человечьих трупа, бросили их, полоса бурой бесячьей крови на ту сторону моста тянется, видно волоком волокли… Не-ет, от пули автоматной бесям особой беды не будет, если только в глаз или в пасть, ну, или в ухо. Все-таки огоньком его припалило, шашлык поджаристый вышел, будь спокойна, мама, не горюй. Еще у самой воды они, видно, кого-то зацепили, уже в самом конце, длинной очередью, тело с шумом вытаскивали, раненый значит. И в такую рань их атака приспела – еще, значит, до пяти часов…

Справа по флангу то и дело становилось светло как днем: сверкали молнии, не из чего возникала вдруг стена огня, двигалась, натыкалась на какой-то невидимый барьер, рассыпалась жаркими каплями, как расплавленный металл. Верхушки деревьев пылали, вода кипела в речке, прерывистым дискантом визжала какая-то ошпаренная нелюдь. Видно, Петрович останавливал магическое нападение, и бился об его защиту кто-то очень серьезный. Настолько серьезный, что даже иногда прорывался… После того, как все закончилось, они едва откачали Володю Воронова. Славная вышла драка! Порядком досталось темной рати, так что будь спокоен, не забудь выписаться из реанимации.

Впрочем, не было у него тогда времени особенно приглядываться, что у них там справа.

…Пулеметчик утер губы тыльной стороной ладони, ложку облизал дочиста и посушил маленькой чистой тряпочкой – имелась у него такая, любил порядок. С неудовольствием посмотрел на котелочную крышку: не то чтобы ленился он отойти на полсотни шагов, грязью ликвидировать разводы, помыть жирный алюминий стоялой водицей из глубокой лужи, а потом довести до ума запасенной для таких дел столичной прессой. Нет же, вовсе он не ленился. Однако подступало утишение дневного света, отходить от ствола было рискованно. Поскреб жирок газеткой, постарался чтоб насухо; получилось не так чтобы очень, но терпимо. Напарник все косился на него, но разговоры разговаривать так и не начал: понимает. Русаков, котелок ему отдав, завел по новой давнюю их тяжбу:

– Слышь, есть у меня новый брелок. Шведский флаг. На вот, посмотри, пойдет он на добавку?

Напарник встретил его слова ухмылкой, мол, задешево отдавать ничего не буду. Русаков собирал зажигалки. Не нынешние, одноразовые, мусор такой, а старые, большие, так чтобы в руку приятно было взять, с клеймами, рисунками, гравировкой… Даже и не курил – только собирал. У напарника как раз была старая, хорошая зажигалка немецкой работы. Свастика на ней была, надо полагать, таким трофеем еще напарников дед на войне разжился, иначе – откуда? Очень хорошая и добротная зажигалочка, приятная штучка, так что будь спокоен на всю катушку. Но не отдавал паршивец ни за какие деньги. Редкая вещь, говорил, самому нравится. Русаков уж и так, и этак, а тот ни в какую. Однако подметил он у напарника слабость: страсть как любил товарищ боевой экзотические брелки. Вот подыскал ему редкость испанской работы: железный кружок с цветастыми разводами – их какого-то испанского автора работа в сильном уменьшении. Из очень далекой прежней жизни явилось ему причудливое слово «модернист»… Напарник тогда покрутил вещицу, видно было, что нравится ему и хочется к рукам прибрать, но и зажигалочку жалко, слов нет. Ну, сошлись на половине зажигалочки, чтоб Русаков еще один порядочный брелок принес, и тогда может забирать сокровище свое.

Напарник отнесся к бартеру серьезно. Осмотрел «шведский флаг» со всяческим тщанием: нет ли каких-нибудь трещинок или иных тайных изъянов. Прямо как уголовный паталогоанатом, у которого на рабочем столе объявился свежий гость. Даже на солнышко сквозь него посмотрел. Вздохнул. Лоб потер с некоторым неудовольствием.

– Ладно. Так и быть. Хоть и обманываешь ты меня, но по дружбе уступлю. Забирай… – и отдал зажигалочку.

Тридцатой будет у него в коллекции. Экий выходит двойственный юбилей: тридцать лет позавчера исполнилось самому Русакову, тридцатая вещь приплыла к нему в коллекцию… И какая, какая вещь! Не зная, что делать с обретенной мечтой, пулеметчик погладил ее пальцами, поскреб какую-то едва заметную трещинку, взвесил на руке приятную тяжесть… и спрятал сокровище в карман. Потом как-нибудь, в одиночестве, он еще поразглядывает ее, подержит в ладони и… словом, поделает с ней все те интимнейшые вещи, которые любят в одиночестве поделывать сумасшедшие коллекционеры.

– Смотри, смотри! Пополнение ходит…

Русаков повернул голову. Рябая девчонка, тощенькая, росточком тоже не вышла. Только походка приятная. Как у опытной женщины: покачивает так плавно, как и нужно. Не вышагивает тупо, как новобранец на плацу, но и не виляет кормой как Наташа Ростова на первой дискотеке. Умелая, походочка, будь спокойна мама, вернусь к утру. Нелепость какая! Ходит-похаживает этакая штучка, глаза дразнит, а в руках у нее «Винторез» со снайперским прицелом, вещь в умелых руках страшная, на поясе – рукоять Лезвия, как у Петровича, да и всякие другие висюльки к одежде привешены, прямо скажем, немирного назначения. И совсем не ищет она компании, и не подойдет к веселым ребятам, не попросит у них ничего бесполезного с лукавым женским намеком… Потому что невооруженным глазом видно: отыскивает милая барышня позицию для стрельбы по движущимся мишеням.

– Они час назад приехали. Ты еще спал.

– Кто? – потом подумал о своей мужской солидности и задал более деловой вопрос:

– Сколько?

– Да только трое. Всего трое их. Эта вот рыжая тараканиха, еще один здоровяк, он, по всему видно, серьезный мужчина, с Петровичем за старшого. Ну и молодой парень, тоже плечистый такой, накачанный, чисто бульдог на задних лапах. Что, подружку завести себе хочешь?

– Да вот она, моя подружка. С другими возиться как-то и времени нет… – Русаков погладил щиток ДШКМ’а.

– Бирюк ты, Серега. Жениться тебе пора.

– Вот она, жена моя… – погладил колесико. Добавил уважительно:

– Хорошего калибра женщина. Не худышка.

Ничего не ответил ему напарник. Головой покачал укоризненно, ухмылочку сделал пренебрежительную, мол, знаем мы твою солидность: бабы не дают, вот и вся твоя солидность, одно только выражение лица романтическое, а я вот, может, и не такой представительный, а шустрее, вторая жена у меня, а у тебя ни жены, ни задору. Давно у них эта бодяга тянется: Русаков все говорит, что только по любви, вот, мол, встречу… а напарник отвечал, что ты, мол, уже не пионер, надо бы остепеняться и хозяйство заводить. На это пулеметчик возражал: какая баба без любви его жизнь кочевую, странную потерпит, только биографию человеку портить. Ему возражали: а потерпит. Ну, даже если и не потерпит, найдешь другую, которая потерпит. Словом, шел вековечный спор двух типов мужчин – пулеметчиков, которых трагически любят, и напарников, на которых женятся, заводят детей, всю жизнь лаются и умирают в один день, как святые Петр и Феврония. Если и не в один день, то с небольшим интервалом… Не стал напарник всю их давнюю тягомотину вслух проговаривать, потому что разговор о крупнокалиберных женщинах уважал. Это старичков на мелкоту тянет: ворочать легче, а для молодого женщину лучше подбирать на подобие полосы препятствий или же спарринг-партнера большего веса, чтобы нагрузочка, нагрузочка… На досках в гробу належимся. Рассказал бы он Русакову о своей первой супруге, в которой было без малого девяносто, и как сладка она была и боевита, и как он тосковал без ее воинственной тяжести, когда сманил любимое существо некий хлыщ из уголовных… деньгами, паразит, сманил. Но рассказывать обо всем об этом не стал, потому что давно и в подробностях изложил товарищу боевому и про жену, и про хлыща.

Между тем, Русаков вовсе и не подумывал о женщинах. Нравился ему пулеметный калибр – 12,7 мм. В армии знавал он РПК-74, машинку надежную, но намного легче и калибром скромнее. Начальство правильно сделало, от легкости этакой отказавшись. Только при очень большом везении можно было попортить беса пулькой 7,62 или уж тем более 5,45. Им как горох такие пульки. Разве, в глаз или в пасть. Или, скажем, в ухо. А 12,7, будь спокоен командир, там пулька вроде металлической свинки – хорошей убойной силы. Человека так и вовсе размажет. Бесу же больно: его как будто кулаками избивают. А при удаче можно порвать шкуру в нежном месте, вынести кусочек мяса пулькой. От удара в лоб простой бес сознание теряет, а от попадания в локоть может и руки лишиться. Поэтому в дружине было 3 ДШКМ’а и даже один «Утес» – жутко тяжелый, очень хорош, оптика у него, бронебойно-зажигательные пули имеются… Жалко, еще один достать не удалось. Еще в дружине десять гранатометов и четыре снайпера. А к ним еще парень со старым ручным ранцевым огнеметом. И два минера. Они же саперы. Они же в остальное время корректировщики огня и связисты. Потому что больше тяжелого оружия начальству раздобыть не поддудилось, и они вооружены милицейскими револьверами «Удар», пригодными для серьезной драки, но только на расстоянии в полтора-два десятка метров… Умно их вооружили, толково, ничего лишнего, так что будь спокоен. Никаких Калашников, никаких Макаровых, никаких, уж тем более, СКС’ов. Говорят, в южной дружине были Калашники… Дорого же эта ошибочка обошлась!

До сегодняшнего утра у них еще было секретное оружие: мушкет четырехсотлетней давности… Свинцовый заряд больше шестидесяти граммов. Дыму от выстрела столько, что можно после третьего бабаха засчитать его за дымовую завесу. Палит раз в полторы минуты. То ли в две. Но бесей кладет безотказно. Только вот сможет ли сегодня мушкетер Воронов подняться после контузии? А? Неизвестно…

Через час все началось по новой. Дрянь какая-то полупрозрачная полетала над машиной на мосту, крючья на веревках забросила, стащили беси машину, движение опять открылось. За день тут всякие деловые перебывали, являлась милиция, однако оставили дело назавтра и машина так и стояла, так и дымила. Место глухое, ездят редко. Надо полагать, за угловные разборки приняли… Теперь уже не стоит. В щиток ударила пуля. Еще одна, совсем рядом цвиркнула. Взрыла землю. Снайпер у них, гляди-ка. Одиночные выстрелы пошли, потом очереди, потом гавкнул гранатомет с нашей стороны. Пошли они, нелюдь штопаная, в атаку. На скорости три машины по мосту пронеслись, снизу было из кустов люди появились. Форсировать, значит, пожелали. Среди бела почти что дня, все ж видно! Обычные люди, не беси, а так, бойцы с автоматами. По ним соседний ДШКМ ударил, два гранатомета, они открыли огонь дуром из своих автоматиков, не видя куда-зачем, словом, за несколько минут берег от них очистили, тела валяются, все пулями изрыто. А машины прорвались. Точнее одна машина. Первая. Джип. По ней бил лично Русаков, расстрелял шины, капот, по водителю точно попал, да что ж такое! Не останавливается. Ему должно быть больно, как в застенке, а он прет и прет. Прет и прет. Ладно, пулеметчик успел на вторую огонь перенести, «Жигуль», бесями набитый. Удача вышла. У самого конца моста притормозил водитель. Этому – точно больно. На ма-ахонькой дистанции он превратился в неподвижную мишень, а это подарок такой, что будь спокоен. Не успели беси дверцы открыть, машина взлетела воздух. Всем им теперь кранты.

Вдалеке справа громыхнуло… Там вились огненные смерчи, и деревья, вырванные с корнем, взлетали в воздух. Магия боролось с верой. Вера билась с магией.

…Тут у Русакова кончилась первая лента, и он с напарником завозился, вставляя вторую. И увидел большую неприятность. В сотне метров правее, где стоял второй ДШКМ, Цыган с Васильевым, все курилось какой-то густой бурой дымкой… Вокруг дымки искажались очертания деревьев, кустов, словом, всего. Изгибалась, дико пританцовывая высокая сосна, плясал гранитный валун… И уж конечно, никто оттуда не стрелял. Видно, некому было оттуда стрелять. Морок, твою мать. У них имеется Морок. Плохо…

– Заснул? – крикнул ему напарник.

Третью машину, мощный КАМАЗ, кто-то остановил на середине моста. Шины прострелили, надо полагать. Оттуда, из-под колес, стреляли то ли люди, то ли какая-то мелкая нечисть, и похоже, что выцеливали они все больше русаковскую огневую точку. Кто-то бил по ним из гранатомета, но мазал, далековато там для гранатомета, хорошо хоть прицел им сбивает, о, покатился один, это, видно, снайпер наш его достал… А где их-то снайпер, сначала же был, каким чудом до пулеметного гнезда еще не добрался? Тут Русакову стало не до смотрелок, ленту они зарядили, и цель явилась совсем рядышком.

В джипе том, проклятом, были какие-то чудища. Живой кошмар. Один, ростом с двух человек, огромный, с очень короткой шерстью, как у дога, голова бесформенная, что твоей камень… Мышцы – просто невообразимые. Кто это? Ни разу не видел такого. О, голый он, и елда у него стоит. Да какая! Будь спокойна мама, у меня истерика. Второй… мягкую игрушку что ли оживили, с них станется. Медведь, огромный, бурый, встал на задние лапы, в передних держит секиру и прет прямо на позицию. За спинами у двух страшил прячется по бесу, один, кажется, в сержантской форме… Господи Иисусе! Да что им пули!

Пули и вправду их не брали. От этого, каменноголового, просто отлетали, хоть бы что ему. Медведя покачивало, останавливался он, лапами как от слепней отмахивался… И опять шел. Половину ленты на них истратил, все без толку!

Всю речушку с мостом и лесочком на берегах затрясло, как будто недалеко извергался вулкан. Тьма, вся в сполохах магических разрядов, накатывала справа. Там играли по-крупному. А здесь от их тамошних игр не осталось ни одного бойца, что с их стороны, что с нашей, кто устоял бы на ногах. Пулемет перевернуло набок, едва выправили его с напарником. О! те поднялись, все четверо, обходят, сейчас их будет уже очень сложно остановить, потому что тяжелый колесный пулемет ДШКМ не повертишь как игрушку, под таким углом у него – мертвая зона в чистом виде. Если не хочешь, конечно, выставить собственную задницу из укрытия, разворачивая машинку и показывая свое беззащитное тело пулям всего мира… Обходят, обходят! Тут задымился куст прямо перед носом у каменноголового. Потом только Русаков сообразил, что откуда-то оттуда треснул глуховатый выстрел мушкета. Встал все-таки Воронов… Великан схватился за горло: оттуда фонтаном хлестала зеленоватая густая кровь. Упал, лапищи раскинул, готов… За куст немедля метнулся бесячий сержант. Конец Володьке…

Медведь и еще один бес добежали до их с напарником точки. Мохнатый взмахнул топором, покатилась напарникова рука. Потом зверюга секиру свою отбросил и давай рвать напарника на куски, как старое тряпье. Ну, Господи Иисуси Христе сыне Божий, прими души наши…

Медведь так растопырил свои лапищи, что помешал второму номеру сразу же задрать Русакова. Тот успел выскочить из ячейки и бросил туда тяжелую связку мощных оборонительных гранат… Рвануло так, что сам он перевернулся через голову и скатился в низинку. Отряхнулся, встал, пощупал, что там у него осталось, чем можно воевать. А! Револьвер упал куда-то. Только нож и остался. Вынул нож и заковылял наверх, в голове звенит… Наверху – настоящая воронка, как от артиллерийского снаряда. Вышел бес на клочья, от напарника тоже клочья… ну, мир праху твоему. Второй, мохнатый, на четырех лапах убегает, топор свой оставил, испугался. Весь какой-то закопченный.

Спасибо, Господи. Отвел смерть.

Русаков хотел было поставить пулемет, но только махнул рукой. Конец машинке. Подобрал револьвер. Где сержант-то бесячий, не видно что-то. Надо отползать. В тыл и на правый фланг. Тут он уже бесполе…

Пуля вошла ему в висок.

…глазами Зеленого Колокольчика

До той неудачной утренней стычки у него было тринадцать бывших людей в бывшем взводе капрала Дана. До чего же не хватает офицеров! какая-то черную кость, и то – во взводных. Взвод он отдал под команду Мохначу: пусть тупой, зато идеальный исполнитель. Кроме того – семьдесят восемь бесей и к ним в придачу бравый сержант Мортян, косточка военная, сахарная… Изрядная подмога в виде бандитского сброда новосподобившегося капитана Рыбаченка – еще тридцать семь бойцов, считая командира. Да химера контуженная, да старая повариха-эльфийка, да тролль внушительных статей. Да он сам, стоимостью в тридцать пять таких, прости бесе, гвардейских соединений…

Совсем не так уж мало, если не расходовать понапрасну.

Что может быть хуже напрасных расходов?

Этой ночью северная дружина заставила раскошелиться… Они положили трех бесов и двух бандитов Глотки. Еще двух бесов подранили и их, как водится, добили. А затем, по давней солдатской традиции, устроили знатные похороны. То есть зажарили и съели обоих. Итого минус семь. А выбил ли он, Пятидесятый, хоть пешку с игровой доски? Хоть одну-единственную пешку? Кажется, нет. Разумеется, его не посмеют упрекнуть, но чего стоит такая игра! Бездарно, все это, надо признаться, бездарно. Чего, Бесе милостивый, стало во мне больше за последние четыреста лет: опыта или же лености?

«Пожалуй, свое призрачное очко я все-таки получил. Вся моя бредовая команда ругает своего тупого командира. Какой, к ангелам-архангелам, маг, если всю что ни на есть дружину среди темной ночи перепутал со сторожей… Уж если мои огрызки не поняли игру, то крестовики, надо полагать, и подавно…» – неплохая дебютная идея: с утра он прорывался через мост и рядом, там шел настоящий бой. И сейчас, вечером, туда пойдет сильная группа. Чтобы отвлечь на себя основные силы Бойкова. Воевода умница, он поставит своих на направлении главного удара… Надо надеяться. Группой придется пожертвовать, но таков уж гамбит: темп за качество.

Потому что бить по-настоящему Пятидесятый собирался совсем не там. В пяти сотнях шагов от моста берег с обеих сторон понижался, крутые склоны превращались в пологую долину – всего шагов на полторасто-двести. Дальше – настоящий обрыв, неведомо как и почему огородивший двумя отвесными стенами жалкенькую, мелкую подмосковную речушку. Рядышком в рощице лет сорок назад какие-то душегубы прикончили путника, тело закидали ветками и прикрыли дерном, веет оттуда так бодряще… так тонизирующе… чистой лиходатью. Так вот, прорываться стоило на пологом месте и только там.

Кого он мог израсходовать без особого ущерба? Да всех или, быть может, почти всех. За исключением, пожалуй, Мортяна, Песьей Глотки и поварихи. Последняя готовила превосходно. Пятидесятый предпочел бы скорее лишиться взвода, чем ее кулинарных талантов. В этакой провинциальной армейщине – и столь поразительное дарование… Игрушечный капитан покуда нужен. Конечно, огрызок. Конечно, щенок. Притом дворняги. Более того, дворняги, странным стечением обстоятельств переспавшей с каким-то ублюдочным представителем мелкотравчатой шпаны. Надо полагать, спьяну. Кто сказал, что среди собак нет алкоголиков? Но при всем том, дворняжий отпрыск – на данный момент лучшее из имеющегося. Когда славный сбродоотряд доберется до книжицы и получит добро на возвращение домой, ему надо будет оставить кого-то здесь, в Срединном мире для возобновления сети. И Песья Глотка – единственный, кому можно доверить командование хотя бы на время. Пятидесятый подумывал о Мортяне, тот, конечно, опытнее, но только на случай драки; в Срединном мире он никогда подолгу не жил, нравов не знает. Участвовал, конечно, в специальных операциях… однако почти всегда в тех случаях, когда требовалось кого-то рвать без особых раздумий. Да-с, Мортян чистокровная нелюдь, элитная раса, и, следовательно, во всех случаях его следует ставить выше Глотки и ему подобных. Во всех, кроме нынешнего. Возглавлять резидентуру в самой человечьей гуще сержант органически неспособен…

Ах, как славно было бы, чище черной пентаграммы и изысканнее одеяний из магии болот и туманов, если б все вышло, как намечалось. Резидента не пришлось бы искать: приказом по Конгрегации стратегических служб таковым был назначен гвардии подполковник, готовившийся к этому целый год, креатура Пятидесятого… Впрочем, операции в Срединном мире давным-давно, сразу после заключения Конкордата, превратились в искусство компромисса между идеальным и возможным. Раньше было проще – бей да и все!

Мортяна хотел было поберечь. Ценный кадр. На их импровизированной доске он стоит не меньше ладьи… Не вышло. Собрал полковник младших командиров, принялся объяснять им диспозицию, капралу Акселю, который командовал отвлекающим отрядом, не ведая об истинной своей роли, доверительно сообщил от него зависит-де судьба боя… пообещал кое-что соответственно чину. Как водится. Аксель, тупая деревенщина, неуклюжая громада, заулыбался младенчиком. А на лбу у него цвела невыносимым пурпуром руна скорой и неотвратимой гибели тела… Как он доказывал, вот, дескать четверка испытанных бесей, на скорости проскочим через мост, порвем замухрышек! И полковник его словесам внимал с благосклонным покачиванием головы. А сержант, крестильная купель, ухмылялся… Никакой магии, никакой телепатии не понадобилось ему, чтобы догадаться, кому в грядущей баталии предстоит отдать тела за общий успех. Просто сработал вечно бодрствующий инстинкт: безошибочно определять, с какого места начальство начинает врать и морочить голову нижним чинам. Ничего не говорил Мортян, но ухмылялся отвратительно долго, целых полминуты. И глядя на него, как-то поник бравый капрал.

– Ну что же, – ответил на его предложение Пятидесятый, – идея конструктивная. Только прорываться будете на нескольких машинах. Капрал Аксель поедет на второй. А на первой в прорыв пойдет наш ударный кулак… под командой сержанта Мортяна.

– Рад стараться, Ваше мракобесие! – и на лице у мерзавца написан полнейший гомеостаз с окружающей средой, неприветливой и суровой, до краев переполненной стихийным бедствием по имени начальство.

О, беси, беси! Неприхотливая и выносливая раса! Не вы ли становой хребет Воздушного королевства? Не вы ли неиссякаемый запас его жизненной энергии? Не вам ли дарована подлинная твердость духа? Будь у вас мозги, а не труха, вообще цены б вам не было…

Зеленый Колокольчик готовил операцию в течение суток. А исход ее решился в течение нескольких минут. Собственно, хватило двух минут.

Он подождал, пока пулеметные очереди и прочая трескотня у моста не превратилась в басовитый непрерывный гуд. Кажется, там завязалось всерьез, и кто-то даже проскочил на противоположную сторону. Наверное, Мортян с Бартольдом… Теперь и здесь стоит приниматься за дело.

Зеленый Колокольчик еще не знал, что именно в этот момент тело капрала Акселя перестало существовать в бензиновом взрыве.

Сначала полковник расчистил противоположный берег для атаки на участке главного удара. Послал «Огненную стену» шириной в три шага и высотой в сорок локтей. Обугленные стволы березок, головешки, словом, качественная черная полоса… Черная березовая каша с человечинкой. Нет, кажется кто-то еще там шевелится. Послал «Зыбун». Все, кроме травы, камней и деревьев должно было уйти в землю, превратившуюся в жидкую грязь. Ни выстрела, ни шевеления. Противоположный берег молчал вполне умиротворенно. Классические приемы действуют безотказно. На всякий случай полковник запустил милую штучку собственного сочинения. «Щекотунчик». Покуда не минет 666 ударов сердца, всех тех, кто уцелел каким-то чудом, если, конечно, кто-нибудь уцелел, будет бить крупная дрожь, изящно переходящая в судороги. Пожалуй, пускай попробуют пострелять…

Около семи десятков бесей и без малого десяток бойцов, присланных Кали-Суном, устремились к речушке. Вдруг та сторона огрызнулась. И огрызнулась всерьез. Ударили два пулемета. Рявкнул гранатомет. Правда, огонь с противоположного берега оказался неэффективным. Мимо, мимо, мимо… Почти все – мимо. Как вышло, что вся тщательная магическая «артподготовка» пошла упырю под хвост, и только «Щекотунчик», видимо, сработал? Ладно, потом будем над этим размышлять, хорошо, хоть что-то…

Левый фланг атакующих зацепило чем-то посерьезнее: редкие сосенки полетели в разные стороны, завизжали беси, вода в речушке взметнулась фонтаном и ухнула вниз. Что это? Что это?

Полковник с первого раза не понял, какое оружие использовал Бойков. Но то, что московский воевода, упырь ведает как, разгадал направление главного удара и расположился со своими отборными людьми как раз напротив Зеленого Колокольчика, – факт. Две решающие минуты сражения начали свой отсчет. Почти сразу же Бойков нанес новый удар. Прямо по фронту атаки, там, где бесо-людская толпа была гуще всего, образовалась круглая вмятина с диаметром не меньше ста шагов. Два деревца по краям вмятины отлетели в стороны, а все то, что оказалось внутри окружности, – люди, беси, кусты и высокая старая сосна, – оказались равномерно размазанными по дну вмятины. Как будто сверху на них обрушился чугунный молот размером с дом…

Бойков, оказывается, освоил «Молот ведьм». Специалист! Далеко не у всех получается. Полковник ответил незамедлительно. Два огненных смерча понеслись в то место, где он уловил вспышку контрмагии. «Молот ведьм» – сильная вещь, но больше двух выстрелов не может сделать никто. Тяжелый трюк, слишком изматывает такая концентрация веры. Во всяком случае, Пятидесятый не помнил никого, способного больше чем на два выстрела. Ergo, московский воевода сейчас валяется где-нибудь напротив, обессиленный, полумертвый от усталости. Или этот умелец – Андреас?

Смерчи уперлись в невидимую стену. Некто выставил «Прозрачный щит» и очень прилично сопротивлялся. Полковник добавил напора, «надавил» на щит. Один смерч вышел у него из-под контроля, но очень удачно. Убегая куда-то вбок по бессмысленной траектории, смерч добрался до пулеметного гнезда. Редкой красоты зрелище: тяжелый пулемет «Утес» со своим расчетом висит высоко над землей на вертящейся и изгибающейся струе пламени. И сам вертится, подпрыгивает… Смерч потерял силу, опал. На землю рухнули два трупа средней прожаренности и бесформенный кусок металла. Второй смерч удалось продавить внутрь щита. Пламя метнулось, прошло через то место и моментально погасло. Выбил он их или нет? Непонятно.

Беспорядочная трескотня, лупит пулемет, люди Кали-Суна отвечают скупыми автоматными очередями. Атакующие добрались до речки и форсировали ее вброд – воды по колено, в самых глубоких местах – по пояс.

Пощупал издалека: щит все-таки есть, не исчез…

И тут «Молот» ударил в третий раз. Не столь удачно, под каким-то неудобным углом, так что половина удара ушла впустую. Но попавшего в роковую окружность оказалось достаточно. Семь или восемь самых смелых, тех, кто уже брел по воде, скосило под чистую. Страх остановил всех остальных. Жив ли Бойков, или нет, и кто там бил в третий раз, не важно. Беси утратили кураж. Попятились. На виду у всех гранатометчик поразил еще одного бойца. – Благо, мишень неподвижная, а «Щекотунчик» уже пошел на убыль… Пулеметные очереди больно хлестали остальных. Вот побежал один… другой… десяток… Прочие нерешительно топтались, кое-кто залег.

Роковые две минуты истекли. Зеленый Колокольчик повернулся к эльфийке (чтоб не бездельничала во время боя, полковник определил ее в адъютанты) и отдал приказ сигналить отбой. Та завела свистовую сирену. Неожиданно короткий шквал ветра ударил в лицо Пятидесятому, поднял пыль вокруг… Ба! Что-то сбило Бойкову прицел. Удар «Молота» ушел в воздух. Но четыре раза! Четыре выстрела! Уму непостижимо.

Последний промах уже ровным счетом ничего не значил. Игра сыграна. Полковник машинально подсчитывал бесей, выходивших из-под огня… Люди… из них, кажется, не уцелел никто. Или всего-ничего. В целом же катастрофы не произошло, осталось, кем продолжить игру…

Иппон! Несколько досадно, приходится признать за Бойковым полную победу. Магический бой сегодня был скоротечен. Впрочем, как обычно. В девяносто девяти случаях из ста расход пешек и легких фигур весьма велик – надолго просто не хватает…

…Глазами младшего витязя Машеньки

Да этот воин – настоящий красавчик. Высокий, голубоглазый, солидный. И плечи, плечи – просто чудо. Мечников, конечно, тоже здоровенький, как она любит, то есть совсем не субтильный, а даже напротив… Но Пашенька грубиян, каких мало, и еще позволяет себе ухмыляться, глядя на нее, рассказы ее выслушивая. Давеча рассказала, как крутила роман с самим Алексеем Орловым при матушке Екатерине, наврала, конечно, и близко не было, но почему бы не приврать под настроение? И этот типчик – что? Живо заулыбался, так что убогому ясно: принял он ее таинственную историю за чистейший вымысел. Она и есть вымысел, но почему он так сразу додумался? Разве не может быть у нее романа с Алексеем Орловым? Что, собственно, мешает? Положительно, только крайне невоспитанный человек вроде Пашеньки сумеет нанести бедной женщине до такой степени грязное оскорбление. Подумайте только – он не доверяет! Да кто он такой? Салага! Салага, и больше никто. Глаза у него карие, а у давешнего дружинника – голубые, какое тут может быть сравнение! И потом, у дружинника был такой сладостный баритон… Как он сказал: «Далее в сторону левого фланга у нас брешь в позиции…» Главное ведь не что сказать, а как сказать. Такая солидность в голосе, такая серьезность, она чуть было сразу не предложила познакомиться. Конечно, она знала, что левее русаковского пулеметного гнезда у них только один гранатометчик, и так же хорошо она знала, что в этом месте Февда вряд ли ударит – глупее не придумаешь, и что скорее всего они полезут на мост и рядом, и что… Да мало ли что? Но когда он так серьезно сказал ей: «…брешь в позиции…» – она даже задумалась, нет ли тут стратегического просчета? И повязка у него на голове выглядит очень мужественно. И… и… А у Мечникова голос обыкновенный. Глуховатый голос, самую малость вкрадчивый, глотает концовки слов, интонация ровная… э-э-э совершенно обычный голос. Да и глаза всего лишь карие.

…Она проводила взглядом дружинника с повязкой на голове. В руках у него было настоящее чудовище старинного изготовления. Машенька, в первой своей жизни дочь петровского лейб-гвардейца, очень хорошо помнила, как выглядит пехотная фузея. Как динозавр она выглядит. Но это чудовище много тяжелее, нелепее и стариннее. Для чего?

Минут пятнадцать она выбирала позицию, потом запасную и еще одну запасную. Первая была идеальной: мост и противоположный берег – как на ладони, а ее закрывает дерево, у самых корней которого земля осыпалась в овраг; корни обнажились и образовали нечто вроде арочки, притом достаточно широкой и высокой, чтобы она могла быстро менять прицел. Вторая и третья позиции были полное дерьмо. Впрочем, и снайпер она средненький. Средненькому снайперу что мешает? Именно – позиция.

…Когда по мосту помчались машины, она взяла на себя грузовик. Первый выстрел – мимо. Аккуратнее, деточка… Пауза между двумя ударами сердца. Второй… Есть, готова шина. Третий – по кабине, водитель полетел мешком, отползает, отползает, не боец. Вояки из кузова посыпались… Четвертый! Гранатометчик сделал залп на секунду раньше, взрыв сбил ей прицел, поторопилась. О, стреляют, пар-разиты. В пятый раз она торопиться не стала. С минуту «вела» одного героя с легким пулеметом и пятой пулей разнесла ему череп. «Винторез» – сильная вещь в умелых руках.

Собственно, перед Бойковым она отвечала за весь фланг. Отвлеклась от истребления мелкого и мельчайшего противника, посмотрела, что творится в общем. О! Они погасили пулемет Цыганова: там клубилась морочная дымка… Впервые Машенька увидела, что делает с людьми удар слабенького ручного Морока в 1760 году. Врагу не пожелаешь. Четыре рослых гренадера прямо перед ее очами разлагались на две составляющих – кости скелета и странновидную кашицу из мундира, кожи, плоти и сапог… Так вот, армейский станковый Морок раза в три мощнее, и, следовательно, Цыганову с напарником верный конец. Она методично прошлась по противоположному берегу, отыскивая установку через оптический прицел. Нашла. Некто с собачьей мордой и знаками различия обер-офицера внутренних войск преисподней давил ногой на поворотный рычаг, отыскивая цели. Она попыталась достать его, но очень мешал широкий щит – как у пушки. Семь! Нет. Восемь! Нет, мимо. Дульный срез Морока закудрявился струйками дыма… Стреляет, пар-разит. А! Пожалуй ствол – то, что надо. Тонкий, фуфло, «Винторез» на таком расстоянии берет даже легкобронированные объекты, эта фольга ему нипочем. Девять! Не попала по стволу, как же так… Он же здоровый, пар-разит, наподобие бревна. Немного понервничала, а нервы снайперу ни к чему, тем более средненькому. Бойков нашел бы ей гальюн погрязнее за такую работу, научил бы терпению… То ли собакомордый сдвинул орудие. Десять! Хор-рошо… Машенька увидела в прицел результат своей работы: изрядный кусок ствола отлетел в неизвестном направлении. Офицерик от изумления подпрыгнул, упал в траву и покатился.

Она потянулась за новым магазином. И даже не поняла, не успела понять, почему земля скакнула ей навстречу… Винтовка полетела в одну сторону, Машенька в другую, ударилась головой о корень, едва-едва не потеряла сознание. Магия, мать вашу пар-разитскую… Ей было жутко больно и хотелось кататься по земле, сжав темечко руками, но на это развлечение не было времени. Машенька подобрала «Винторез».

Справа, у пулемета Русакова шла потасовка. Значит, прорвался кто-то через мост. Ловкачи, стало быть… Взрыв! Ей ударил в глаза ком сухой земли. Не пуля, не тупая дубинка рядового беса и не какая-нибудь изощренная магия лишили ее на минуту боеспособности. Нет, оказалось достаточно простой грязи, лишившей Машеньку зрения… Продрав очи, она увидела, как опрокидывается пулеметчик.

Снайпер! Как же она забыла об этом! Впрочем, она не забывала, она помнила, что где-то там напротив засел их снайпер, но у нее были задачи посерьезнее. Он тоже, наверное, из средненьких, иначе постарался бы ее уложить первой… Или не углядел? Машенька додумывала эту мысль, упав на землю, закрывшись холмиком, отползая, отползая на вторую позицию. Здесь ему не достать, здесь ее не видно, здесь она может немножечко думать, а не только бояться.

Машенька помолилась, чтобы Господь помог ей не быть убитой сразу после того, как она высунется и начнет искать их снайпера. У нее не было времени. Справа – прорыв, и кто там прорвался, насколько это серьезно, она сможет думать только после того, как уберет проклятого стрелка.

Ей повезло. Она почти сразу нашла и убила его…

Справа, вдалеке, творилось нечто невообразимое. Пологий берег напротив, лесок, речка – все это больше существовало. Метались какие-то черные тени.

Машенька двинулась к пулеметному гнезду, забросив винтовку за спину и активизировав Лезвие. Возможно, там кто-то еще жив. И нос к носу столкнулась с бесячьим сержантом. Он вырос неведомо откуда и сам испугался. Она бы прикончила его. Одно движение ладони, и быть сержанту располовиненным. Но целую секунду оба стояли друг против друга в ступоре, от неожиданности. Ее сердце зашлось: враг держал за волосы отрубленную голову с бинтовой повязкой, голубые глаза широко распахнуты… Голова полетела прямо в нее. Сержант использовал свой единственный шанс и не прогадал. Машенька отшатнулась. Он понесся зигзагом к мосту, вниз, выделывая нелепые прыжки, кувыркаясь, лишь бы не зацепило его смертоносное Лезвие. Ей не удалось достать его первым движением, ушел сержант и от второго удара. А в третий раз дистанция оказалась слишком велика. Машенька попортила сержанту здоровье, полоснула наискось через всю спину. Враг покатился, встал и опять побежал, бросив оружие и раскачиваясь из стороны в сторону от боли. Через сутки-другие шрам зарастет на бесячьей шкуре-броне глубокий шрам, будто и не было. Ах, жаль, как жаль, ушел…

И тут на поле боя все прочие звуки перекрыл невыносимо громкий, рвущий барабанные перепонки свист. Она зажала уши. «Боже, что это? Магия какая-нибудь новая?» – в первую секунду подумала госпожа младший витязь. И опомнилась.

Да они же дают отбой! Невозможно привыкнуть к этакой сирене… Ведь слышала с десяток раз. Значит, устояли мы, значит, не пустили!

Что там с Павлом? Жив ли?

…глазами младшего витязя Павла Мечникова

Бойков вручил ему пятизарядный револьвер, откинул барабан, показал, как перезаряжать, и выдал пятнадцать патронов боезапаса. Посмотрев на довольное лицо младшего витязя, прокомментировал:

– Да, любим мы, мужчины, оружие. Даже больше, чем женщин… – сделал паузу, Мечников, между тем, покивал, да, мол, любим, так устроены, – Между прочим, то дерьмо, которое ты сейчас держишь в руках, оружием называть не стоит. То есть в какой-нибудь полицейской операции это пукалку можно было бы и засчитать за полноценный ствол… Калибр приличный, вещь удобная. Но при встрече с одним-единственным бесом она дает тебе не более десяти процкентов на выживание из ста.

– М-м?

– Совершенно верно, у тебя еще есть Лезвие. Но оно требует приличного опыта, а ты им владеешь пока что из рук вон плохо. Так что это тоже не очень-то оружие на сегодняшний день. Зато у нас есть настоящая пушка. Безотказное средство огневой поддержки при магическом столкновении.

…Петрович стоял тут же, рядом, губы у него предательски расползались в ухмылке. Старослужащий, он и в Африке старослужащий, и даже у самого ласкового старослужащего всегда найдется десяток причин поухмыляться в процессе наблюдения за салагой.

– Итак, вот она, наша гаубица. Я бы даже сказал, карронада.

И показал на бревно. Полутораметровой длины, не толще бытового металлического ведра; тополь, спилы свеженькие.

– Бревно? – так и спросил Павел.

Петрович сдавленно хихикнул.

Бойков укоризненно покачал головой:

– Я бы тоже посмеялся, у нас как раз так много времени… Разок тебе объяснили: сила дается по вере. Универсальный принцип. Короче говоря, проблема только в том, чтобы сконцентрироваться на чувстве веры и на том, что именно ты просишь… Иногда это нетрудно, как со щитом, например, а иногда требует изрядного напряжения. Теоретически, я мог бы стрелять из рукомойника, шнурка, женских трусиков или колорадского жука. Но для этого потребуется невообразимая концентрация, так что положа бревно на плечо и представив его чем-то вроде базуки, я достигну желаемого куда быстрее. Что же касается чувства веры, то находиться в нем постоянно могут только святые. Я говорю совершенно серьезно. Если представить себе веру в виде огня, то мне потребуется стать на время языком пламени. Это очень выматывает, очень… Боюсь, к концу нашего мероприятия мне грозит нетранспортабельность. Так что придется тебе побыть сегодня моим запасным горючим. Ты не против, я надеюсь?

– Нет, – Мечников отсек все «почему?», «как?», «не больно ли это?» и т. п. Он уже свыкся со стилем воеводы.

– На практике это будет выглядеть следующим образом: ты держишь на правом плече задний конец нашей «Большой Берты», а левой рукой вцепляешься мне локоть наподобие сцепки между вагонами… И концентрируешься как тогда, со щитом. Смотри, держи крепко, не отпускай! Видимо, после каждого залпа тебе будет худо. Потом еще хуже и еще.

– Вплоть до?

– Останешься жив. Если все мы останемся живы…

…Защищал их сам Петрович. Павел из-за спины воеводы увидел, как вырос прямо из речной воды высокий огненный вал и медленно двинулся прямо на них.

– Так… – только и откомментировал Бойков. Видимо, не впервой, ничего особенного.

Петрович держал над ними тремя и еще полутора десятками дружинников низкий невидимый купол. Так что пламя прошло над самой головой Мечникова, нимало не опалив. Кто-то от большого ума без команды выскочил из-под купола и понесся занимать позицию.

– Назад! – не оборачиваясь приказал Бойков. А потом пробормотал себе под нос, – Сейчас будет еще разок… Давай-давай, хрен с колокольцами…

Купол, видимо, был на самом деле шаром и уходил под землю. Во всяком случае, в зыбкой грязи никто не утонул.

– Так. По точкам, бегом!

Тут воевода допустил ошибочку. Буквально через полминуты их затрясло. Какой-то дикий колотун…

– Та-ак.

Первый же выстрел оказался штукой крайне скверной. Во-первых, уподобление бревна базуке до добра не довело. То есть у него появилась отдача, и какая! Обоих стрелков моментально сбило с ног. Правда, воеводин локоть Мечников так и не выпустил. Во-вторых, «худо», это не то слово. Вполне здоровые и доселе безотказные кишки младшего витязя как будто сжала огромная холодная рука. Поднялись. Бойков морщится, то ли трясучка испортила ему прицел, то ли просто плохо бедняге…

После второго выстрела их снесло точно так же. Встав на колени, не выпуская «Большую Берту» из рук и не расцепляя ладонь-локоть, оба как следует проблевались. При этом у Бойкова лицо было довольное, почти счастливое. Хорошо ему! Имеет возможность наблюдать результаты всей этой фанаберии…

– Так-так! Поднимаемся, работаем.

Одну только по-настоящему боевую картинку и углядел господин младший витязь. Шагах в тридцати ниже по склону, захлебываясь, лупил тяжелый станковый пулемет. И рядом с пулеметчиком все катался по гари напарник пытаясь разогнуть ногу, сведенную судорогой…

– Ложись! – закричал Петрович. Голос у него оказался не менее командный, чем у Бойкова…

Упали. Тут буквально в полуметре от лица Мечникова прошествовала настоящая колонна пламени. По размерам – ничем не хуже греко-римских. Фукнула искрами в самые глаза.

Взвыл Бойков. И сейчас же скомандовал:

– Не отпускай, не отпускай, работаем!

Одежда у него горела на плече и на боку…

– Петрович, держи защиту, позови ко мне кого-нибудь. А-а-а! Сбить огонь. А-а-а-а!

Они дали залп в третий раз. Кто-то подскочил к воеводе, накрыл бог весть чем, принялся охлопывать руками. Сбил, наконец, пламя. Оба лежат, не могут подняться. У Мечникова перед глазами кровавые круги, чертовщина какая-то мерещится… вместо давешнего пулеметчика с напарником лежит безногий негр… И кажется младшему витязю, что на сегодня он больше не боец и никакая сила его на ноги не поставит.

Воевода повернул к нему черное лицо и рыкнул:

– Что лежишь! Работаем!

Встал все-таки. И воевода встал. Неведомо как, подняли они это треклятое бронебойное бревно, забросили на плечо, и Бойков принялся «наводить прицел». Тут его повело, повело вбок… Выстрел!

Кажется, Павел на несколько секунд потерял сознание. Или минут. Очнулся сам, никто его не тряс. Голова-а-а… А живо-от…

Воевода постанывал, слегка дымился, беззвучно шевелил губами, силясь что-то сказать. Выжил, слава богу. Над ним хлопотал Петрович. Рядом, прямо на черной, обугленной земле сидел снайпер и нервно прикуривал, сунув сигарету в рот не тем концом. Беси скрылись с глаз, оставив десятки тел на берегу. Не зря, выходит, радовался Бойков. Господин младший витязь, очень уставший и очень грязный, попытался было встать, но только заохал и опустился на пенек. Правая рука вспомнила, что ей надо болеть: еще ведьма приласкала… Мечников огляделся вокруг. Настоящий кошмар.

«Эта работа по мне», – сделал он вывод.

Часть 3

Разгром

Любовь, дисциплина и ангельские крылья

15 июня, печальный день

– Баклан! Да чем тебя делали? Ты воткнешь когда-нибудь или сначала сходишь мозги проветрить? Почему у вас так: что ни мужик, то все с самого дна отстоя?

Мечников подставил ей левую щеку. Молча.

– Что еще?

– Мадмуазель, где ваша пощечина? Вынимайте ее. А то я как раз хотел пояснить, что именно с вами надлежит сделать за этот невыносимый жаргон.

– Галимый ты какой! – только и сказала она. Потом рассмеялась. И добавила миролюбиво, даже ласково:

– Все вы, мужики, где-то бараны… – она задумалась на мгновение и уточнила игриво, -…тупорылые. А лично ты – шпрота утухшая. Промыл бы себе чайник-то.

– Да сама ты – швабра конопатая…

– Смотри-ка, разговорился молчун. Из тебя и фразы то обычно не вытащишь, а тут сразу все удовольствия: и мадмуазель, швабра рядышком…

Трудно поверить, что так разговаривают не какие-нибудь школяры на перемене, а женщина и мужчина, давно перешагнувшие рубеж двадцатилетия. Он – четыре, а она – двести восемьдесят четыре года назад.

Иногда так бывает: два умных, отважных и независимых существа пытаются подойти друг к другу поближе. Сократить дистанцию. Но они не умеют и, вероятно, никогда не научатся такой простой и такой естественной вещи, как флирт. Они не умеют хихикать. У них не получается острить без повода. Их остроты, произнесенные в том жарком и неудобном состоянии, когда дух томится, нелепей нижнего белья из прокатной стали… Им не достает мужества слегка соприкасаться, потому что каждое случайное касание обоих наполняет болезненной тревогой. Они язвительны, но как не быть им язвительными, если у броненосных крейсеров любовное чувство легче всего выражается залпами главного калибра, так что лучше загодя предупредить другого: знаешь ли, я люблю главным калибром, не лучше ли тебе поостеречься… Пожалуй, подумай еще разок. Но хуже всего, когда человек такой генерации вздумает все-таки пофлиртовать, глядя на существо, более приспособленное ко всяческому кокетству… Попробовать силы в подражательном жанре, так сказать. О! О! Случается, большие мохнатые псы подвывают сиренам, которыми пугают прохожих автомашины, мол, не слоняйтесь рядом… Это ужасно смешно и до крайности тоскливо: злая и сильная кавказская овчарка, комок первобытной энергии, выводит искреннюю сбивчивую арию, от которой какой-нибудь случайных путник понесся бы со всех ног, услышь, бедняга такое в лесу или где-нибудь на задворках; а рядом обманывает собаку нарядная лакированная самобеглая коляска, и так у нее удало получается – вот загукала, вот пискнула, а вот включились томные верещалки… то как зверь она завоет, то заплачет, как дитя. Но даже это дикобразное зрелище далеко не столь нелепо, как подражательный флирт в исполнении броненосного крейсера. Ну нет у крейсеров флиртовой железы! Не выделяется у них гормон легкого знакомства. Что ж тут поделаешь!

Зато браки между крейсерами, броненосцами, дредноутами и т. п. орудийной металликой – крепче некуда… Им только дай добраться до брачного состояния, дальше – как по маслу.

…В течение трех часов Машенька пыталась научить Мечникова форсировать тело. Чтобы прибавлялось силы. Выносливости, чтобы по стенам бегать, не исключая и такой пикантной подробности, как потолок. Но она сегодня была на диво плохим инструктором, а ее визави – на диво тупым курсантом.

Мечников разыскивал ее сразу после виктории у Вепревского моста. Ему трудно ходилось и очень хотелось спать. Она оказалась целее. Поэтому, едва Павел отправился искать, как его самого нашли.

– Ты жив!

– Ты жива…

– Я так рада. Я очень рада.

Мечников тогда сжал ее руку, Машенька вырывать не стала…

Что им обоим предстояло делать с этими словами и этой близостью рук, ни господин младший витязь, ни госпожа младший витязь не знали. В конце концов, все продлилось минуту, даже меньше. Ошибка, братание в послебоевой горячке, етественная радость победы, перенесенная на рядомстоящих – разумеется, оба пытались объяснить давешний инцидент бытовыми причинами. После славного дела, когда от неприятеля остались одни круги на воде, броненосные крейсера трутся броненосными бортами и жмурятся на солнышке, если погода не пасмурная… Ничего предосудительного или, хм, эротичного, одна, скажем так, дружба победителей.

Впрочем, чуть позже Машенька поймала себя на тоскливом воспоминании. Давным-давно, три века назад она любила приезжего голландца, шлюзовых дел мастера. Любила так, как только можно любить необычного человека в необычной одежде, очень вежливого и мягкого в обращении с небогатой девицей… Она, сидючи на ассамблее в озорном наряде, мучительно решала: стоит ли поглядеть в сторону голландца, и как ему объяснить, почему она смотрит в его сторону, когда он перехватит ее взгляд. Кажется, Машенька даже захворала тогда – от переживаний. Так ничего и не произошло, кроме торопливого объяснения, неумелого поцелуя и… его отъезда в Гронинген. От страданий ее излечила маменька. Замужеством. Машеньке выпало любить немолодого полковника, быть ему верной, скитаться с ним по дальним северным местам и сжиться с его немудрящей военной судьбой – в одно. Только вот с тех пор, с кем ни свяжет она свою жизнь, то все выходит второпях, все какое-то военное, полевое, неуклюжее… Даже с Андрэ, милым славным Андрэ все это было слабее тех взглядов и тех слов. Пожалуй, лишь сейчас, когда она прикоснулась к ладони Павла, в ее сердце заволновалась давняя память о самом драгоценном: торопливое объяснение, да неумелый поцелуй…

…Третий час Машенька мучила Мечникова придирками и жжжаргоном, третий час Павел упрямо отругивался и отшучивался, хотя в иное время даже и усмехнуться-то себе не позволил бы. Все началось с ее нервной шутки. Он в очередной раз перепутал управление броней с управлением невидимостью и стал похож на жучиный хитиновый покров, из которого сам жук вылез и пропал. Тело, одежда и оружие, исчезли, а вот бронежилет, наручи, поножи, каска и ленты для паха и шеи изволили бесхозно болтаться в воздухе, ничуть не желая становиться прозрачными.

– Ты достаточно крут для белого парня!

Да что тут обидного? Ничего, по большому счету, обидного, особенно если знаешь, что это из песни. Мальчик бы девочке съездил за это по уху, они бы немного подрались и сразу же помирились. Но взрослые намного хуже детей, поскольку они не менее капризны, обидчивы, ленивы и неопрятны, но только им во всем дана воля. Одним словом, Мечников ответил неласковым скрипом:

– Объяснять надо было лучше! Тебя не поймешь толком.

И переключил управление. Машенька свалилась со стула – броня стала прозрачной, одежда продолжала таковой быть, зато проявились те части тела, которые доспех с каской никак не защищали: рот, подбородкок, ладони и… словом, день такой сегодня, все из рук валится, и лента эластичной брони для паха отвалилась как раз в этот момент.

– Витязь-витязь, тобой бы ворон пугать.

– А у тебя – мерзкая лихорадка на губе.

Такой поворот задел ее всерьез. Да, лихорадка. Действительно, немного не очень приятная. Но ведь ее совсем не заметно. Одним словом, он разозлил ее на три часа. Вплоть до швабры и мадмуазели. Вот здесь они оба устали. Замолчали.

Она:

– Что мы с тобой выкадрюливаем…

– Ты из Ельца?

– Фразочку с юга признал? Три жизни назад мое тело было из Воронежа. Я говорила друг, мог и строг через х: друх, мох, строх… Если друх оказался вдргух и не друх и врах, а… кое-что еще иногда вылетает. Тебе не нравится?

– Нравится. Мне этот говор очень даже нравится.

Они опять помолчали. Им больше не хотелось ругаться. Она бы, пожалуй, обняла его, хотя он и не заслуживал. Он бы… непонятно, что он бы. Он еще для себя не сформулировал. Он бы ей что-нибудь хорошее, – это самая смелая формулировка изо всех, которые Мечников себе мысленно разрешил. Точные определения для всяческих дел, в которых присутствуют женщины, никогда не были сильной его стороной. А она… она бы да, обняла. И, конечно, опять бы все испортила. Машенька необыкновенно отчетливо понимала, что торопиться не стоит. То зыбкое, что появилось у них на двоих, еще… не вошло в фокус.

– Маша, я ни у кого из наших спрашивать не стал, но, может быть, ты мне ответишь. Почему мы отступили? Мы ведь одолели темных…

Они потеряли тогда семерых. Явно, в несколько раз меньше, чем разбитый и отступивший неприятель. И еще плохо было с Бойковым. Воевода мог едва слышно говорить и шевелить пальцами. Ложку ко рту он не сумел поднести ни через час, ни к полуночи… А утром Петрович получил какую-то весть, судя по его лицу, до крайности неприятную. Он поделился с воеводой, и тот приказал шепотом: отступать. Без объяснения причин. Просто – отступать. К вечеру они уже были в Москве. Дружина заняла опустевшую базу Свартольфа «Айсберг-1» в Конькове.

– Я не знаю, почему отступили мы. Почему отступил ты?

– Бойков приказал.

– Вот и я по той же причине. Мне понятно только одно: для него самого причина должна быть очень веской. Обычно мы знаем, что к чему. Знаешь, он никогда не напускал тумана без экстремального повода.

Тут она, наконец-то, решилась. Накрыла его ладонь своей. Мечников не стал освобождать руку.

* * *

Воевода призвал их к себе в комнату. Там уже сидели Симонов и старший дружинник Иван Лукин.

Бледный, щеки впали, в глазах огонек, как у легочника во время обострения… Но при всем том, Бойкову было гораздо лучше. Он уже говорил почти в полный голос, резво шевелил руками-ногами, только вот подняться еще не мог. Под кроватью утка источала густой аромат.

– Та-ак. Я так понимаю, у всех четверых чешутся языки спросить: зачем? Нет, вру, у Петровича язык не чешется. У него страшно умный язык и страшно дисциплинированный. Как сторожевой пес со стажем. Не подает голоса и даже не чешется, пока хозяин не позволит, или вор прямо не наскочит… А! По глазам вижу, Петрович, ты все думаешь, не наскочил ли тот самый вор? У меня бы тоже язык чесался. Побили же супостата, чего от него бегать? К чему? Ничего я вам не скажу. Зря не спрашивайте. Я знаю, что делаю. Так надо. Посты по въездам в город, где я сказал, стоят?

– Да, – ответил ему Лукин.

– Так. Хорошо. Хорошо, что вы молчите так дружно, на Машеньку не надеялся.

– Лежи уж, всех мочалок командир.

– Да лежу уж, прекрасная мочалка.

Хых!

– На постах дежурить в три смены по три часа, а не по четыре как в уставе. Гости у нас объявятся очень скоро. Посты обходит дежурный офицер, он и будет отвечать за их службу. Маша, ты первая, через четыре часа тебя сменит Петрович… Почему я до сих пор вижу тебя здесь?

Машенька моментально убыла.

– Та-ак. Петрович, сделай так, чтобы вторая смена легла спать прямо сейчас. А третью своди в церковь. Кстати, это касается и тебя, Павел, и Машеньки. Сменятся люди на постах, поспят, веди их туда каждый в свою очередь. Теперь. Тебе, Петрович, дело…

– Кирилл, приглядись-ка, у тебя на руке сколько пальцев, пять?

– С утра было столько…

– Отчего ж ты думаешь, будто я мог не подумать о горячей пище для дружинников? Или ты меня знаешь хуже собственной руки?

– Давно бы сократить твою должность, а тебя – на пенсию. Кущи окучивать, на лютне играть, мемуары слагать… Ну не может подчиненный быть умнее собственного начальства!

– Прости старика… Запамятовал. Сосуды, знаешь, пошаливают…

– И песок из бицепсов сыплется… знаю, сто два года назад ты уже так шутил. Вот что, как сменишься, обязательно зайди ко мне. Иди.

– Ты… как себя чувствуешь?

– Как вечно живой. Не беспокойся попусту.

Ушел.

– Так. Теперь ты, парень. Через шесть часов сменишь Петровича. А сейчас подежурь самую малость у бездыханного тела.

– У слабодыханного…

– Что?

– У слабодыханного, говорю, тела. Еще не бездыханное, но…

– Но жабры трепыхаются слабо. Через двое суток я буду новенький, как с конвейера. А пока организуй-ка мне встречу с уточкой, чашку очень сладкого холодного чая и тарелку каши из чего хочешь, но пожиже.

Павел сделал все, как велено, потом помыл посуду. Не зная, что еще понадобится Бойкову, сел у окошка и уставил взор в Профсоюзную улицу. Дежурство при больном – вещь не суетливая… Прогнал по памяти порядок форсирования тела, команды на управление «доспехами». И еще разок. Постфактум все оказалось легче и понятнее, чем при Машеньке. В чем, спрашивается, тут было ошибаться? Научить можно и зайца в трех соснах скитаться… так он, этот заяц, от отчаяния такое из пруда выловит, лопатой не отмахаешься. Потом господин младший витязь оставил эти напрасные мысли и принялся за «Отче наш».

– Павел… – после давешнего всплеска активности голос воеводы звучал куда более устало, – я… хотел сказать тебе… не совсем понимаю как… И, кажется, не совсем понимаю, что именно…

– Скажи. Что думаешь. Я вполне толстокожий человек.

– Ладно… Ладно. Так. Я не эксперт в таких делах, которые про мужчину и женщину, которые вместе и которые… Завел волынку! Ты понимаешь меня?

– Кажется, да.

– Хорошо. У меня самого все это получается как-то просто и само собой. Ну вот. Так. Да. Вот что: Маша и Андрей Петрович были неразлучной парой на протяжении трех жизней. Они друг друга любили. Теперь она любит тебя, а ты, кажется, начинаешь любить ее. Ну или влюбляться. Не знаю, что у вас там в точности, и залезать в чужие дела не собираюсь… Так. Просто вся эта эквилибристика присутствует у вас на лицах.

– Неужели заметно что-то?

– Как пожар ночью. Да. Та-ак.

– И что теперь? Намек на то, что я тут третий лишний? Или случайно затесался? Мне бы поконкретнее, я по юбкам тоже не специал…

– Э-э! Не кипятись. Послушай. Да не кипятись ты, сядь! Как-то Машенька потерялась. Мы искали ее несколько месяцев. Потом нашли здесь же, в Москве, маленькое подразделение Воздушного королевства… Оно к нам неведомо как просочилось, жиденькой сектой сатанистов обзавелось, ну и выловило Машку. Девка она ловкая, но беспечная… Ее мучили, насиловали всеми мыслимыми способами, держали на цепи, но не убили. То есть когда мы ее освободили, она была еще жива. Говорить уже почти разучилась, соображать тоже. Конечно, в порядок ее привели, заштопали, так что стала краше прежнего. Только вот душу не заштопали. Любить она уже не умела. Не выходило. И с Петровичем все у них порушилось, да и ни с кем не завязалось. Они были мужем и женой прежде, а потом развелись. Слушаешь?

– Очень внимательно.

– Дай еще чаю, глотка у меня рашпилем работать нанялась…

Чаю похлебал, передохнул, ободрился.

– Так. Ну вот и я радуюсь, девка с тобой отмокать начала. В смысле, отогреваться. Я просто, чтобы ты знал: у нее все тонко, попусту не балуй.

– Я и не балую… – спокойно ответил. Лишних слов не любил Павел. Петушиться на пустом месте тоже не любил.

– Это хорошо. Я, признаться, так и не думал. Просто на всякий случай. Чтобы понятно было, какие тут дела, видишь.

– Понятно.

– А вот теперь с Петровичем. Он ее не разлюбит никогда.

К такому повороту Мечников не был готов. В первую голову подумал, как ему поступать, но в извилинах пошарив, ничего подходящего не отыскал. Слишком разные вещи: большое дружинное их дело и маленькое, но важное дело с Машкой на двоих. И никак одно с другим не монтировалось и не соединялось, раз приключилась такая околесица…

Воевода наблюдал за ним, хотел, видно, услышать что-нибудь умное или просто услышать хоть что-нибудь. Однако, не дождался.

– Послушай, Павел. Он вашим с Машкой… м-м-м…

– Понятно-понятно.

– Да. Так вот, не будет он помехой. Он порадуется, что у Машеньки все человеческое принялось оживать. Понимаешь ты, он ревновать не умеет, и лезть в чужие дела, наподобие меня, тоже не умеет. Он только радоваться станет. И все.

– Он что же, ангел, а не мужчина?

– Ну да. Именно, что ангел.

– Аа?

– В дружинах у нас не только люди. Разные существа ходят в витязях и дружинниках. Все, кто способен уверовать, креститься и принять символ веры, все они теоретически могут служить вместе с нами.

– И нынешние дружинники?

– Огнеметчик.

– Кто?

– Эти существа вымерли четыре тысячелетия назад. Там, в инстанциях Творца и в Воздушном королевстве, восемь из них еще обладают телами. Остальные – только душами. Ну и наш. Очень длинное название у их племени, я его, скорее всего, произнесу неверно. Да и ни к чему оно тебе. Ну а Петрович – ангельского чина. Горбик у него за спиной – крылья, или, вернее, то, что называют крыльями. Изначально он не имел пола. В Срединном мире Андрей его получил, мужской, как ты понимаешь. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

– Физиология такая?

– Божья воля. Вернуть себе бесполое обличие он сможет, только уйдя со службы. Так. Минуту говорю о ерунде. Это не важно. Так. Важно другое. Вот что: ангелы любят только один раз, и освободиться от любви могут только по воле Творца или в день Страшного суда. Вообще, случай редкий. С Андреем такого не случилось две тысячи лет назад, тысячу лет назад, пятьсот лет назад… А с Машкой вот взяло и случилось. И теперь, что бы с ней не стряслось, он не разлюбит ее. Хоть она к черту в лапы по собственной воле, хоть с тобой… закрутит, хоть тела лишится на веки вечные. С ним уже ничего не сделаешь. Но и вести он себя при этом будет по-ангельски, а не по-мужски. Такая у него, видишь ли, физиология души.

Бойков закашлялся. Просипел:

– Так выпьем за это еще чайку.

И выпил.

– Ты, конечно, для дела человек полезный. Очень даже полезный. И терять тебя мне не хочется. Но сам посуди: если у вас с ней выйдет какое-нибудь прискорбие, служить у нас тебе будет очень неудобно. Поедешь тогда к соседям, подальше. Так что постарайся, парень, чтоб у вас все было красиво…

– И что ж мне теперь делать? Дело ясное, что дело темное…

– Не знаю я. С самого начала предупредил, что не знаю. Сам думай. Если уж у вас с Машкой сладится, давай с ней как-нибудь… раздумчиво. И с Андреем по душам поговори. Только вот не пойму, о чем… В общем, извини. Я твой командир, а чего от тебя хочу, не понимаю. Хочу, чтоб в дружине было мирно. Ну и еще, чтоб Андрею…

В этом месте воевода окончательно запутался и только махнул рукой:

– Ладно, ступай. Карту вон ту поближе придвинь, и ступай.

Вышел Мечников, и мысли его разбрелись самым беспорядочным образом, подобно тараканам на запущенной кухне, когда хозяйка, проснувшись в ночную пору и за каким-то, невесть каким, делом забредет туда, по дурости включит свет, да как глянет… И все-таки, что за нелепая притча – любить раздумчиво! Не легче ли на ушах сплясать?

Впрочем, недолго новобранец загонял разбредшееся стадо мыслей по стойлам. Побеседовать в Петровичем по душам, пожалуй, стоило. Правда, не совсем понятно, с чего начинать, как говорить и даже, по большому счету, что именно говорить… Начало выходило точь-в-точь, как у воеводы. Умело и даже, положа руку на сердце, филигранно сумел он обучить младшего витязя нехитрому упражнению делай-как-я… Эти упрямцы отважно исповедовали специальную стратегию для сражений в тумане или какой-нибудь иной невидимости: ввязаться в драку, а потом обстановка вынуждена будет проясниться.

…Собственно, Мечников далеко не сразу понял, что такое Петрович в их дружинной иерархии. Поначалу он полагал: начальник штаба при командире-Бойкове. Потом подобрался к истине поближе – очень усталая душа. При такой степени усталости никто не может быть безжалостным настолько, насколько это необходимо для воеводы. Притом, только очень мудрое и очень опытное существо сумело бы вырастить-выпестовать себе на смену ученика, посадить его на собственную шею и полностью покориться его воле… В конце концов, Павел добрался до сути. В старшем витязе было более всего того духа, которым держалась дружина. Если Бойков – пламя, то Петрович – хворост, на котором оно пылает…

Минул час. Третья смена вернулась из церкви, а с ними и старший витязь.

Вот Павел зашел к Симонову и раскрыл рот, ожидая, как придет к нему тот самый невнятный зачин, без которого не обходится добрая половина мужских разговоров по душам. Бог весть, какой нонсенс пришел бы Мечникову в голову, однако говорить ему не пришлось.

– Вот я и говорю, милостивый государь: совершенно не нужно быть телепатом. Да-с. У вас, я полагаю, произошел некий разговор с многоуважаемым господином Бойковым, и тот не преминул деликатнейше сунуть нос в чужие дела.

– Н-да. Мы поговорили… – с острожной неопределенностью прокомментировал Мечников.

– Любезнейший воевода, когда у него отказывают руки и ноги, не оставляет попыток принести службе пользу всеми прочими органами… м-м-м… Язык, как вы, несомненно, поняли, имеется в виду.

– Понял.

– Так вот, я уже имел честь сообщить, что нет необходимости читать чужие мысли, когда желаешь узнать… м-м-м… какова квинтэссенция высказываний… м-м-м… столь умного человека о твоих интимнейших проблемах. Держу пари, Кирилл сказал нечто вроде: «Я ищу только мира в дружине…» Не желаете ли подтвердить, милостивый государь?

– Э-э-э… Мгм.

– Я так и думал. Что мне остается? Я знаю это назойливо приглядывающее за ближними своими существо на протяжении четырехсот лет… Пожалуй, оно… в смысле, он… начало бы так: «Я хотел сказать тебе… не совсем понимаю как… И не совсем понимаю, что именно…» – со своими характерными многозначительными и псевдоробкими паузами! И, пожалуй, оно, это существо, где-нибудь в середине обязательно бы вставил: «Я не специалист в амурных делах…» – нет, он сказал просто «в таких делах», и м-м-м… «У меня самого все это получается как-то незамысловато и само собой…» Это он-то «не специалист»! Пронырливый ловелас!

– Просто.

– Что именно кажется вам простым?

– Он сказал «получается как-то просто». Он не сказал «получается как-то незамысловато».

– Да? Это, знаете ли, коренным образом меняет дело!

– Э? Хм?

– Что и требовалось доказать. Вы полностью признали мою правоту! Мне остается лишь одно: подтвердить все те нелепости, которые этот невоспитанный юноша вам наговорил. Поскольку он тоже знает меня на протяжении четырехсот лет, какая чепуха не явилась бы из его уст, он, несомненно, прав. Вам, поверьте, не о чем беспокоиться.

Между прочим, в этот момент Мечников перевел дух. Было бы намного хуже и намного сложнее, если бы воевода ошибся, если бы причины беспокоиться все-таки возникли. Он не боялся. Но и ссоры тоже не хотел.

– Теперь, Павел, я считаю наш разговор о Машеньке полностью исчерпанным. Вы можете смело излагать ту легенду, которую избрали в качестве предлога для маленьких разведывательных negotiations… относительно той же Машеньки.

Очередная подковырка Симонова застала Павла врасплох. Его… как бы это получше выразиться? – самую малость заклинило.

– А-а-а… – произнес он, – а-а-а… поделитесь боевым опытом.

Собеседник глянул на него оторопело:

– Неужели я понимаю это высказывание правильно?

– Нет.

– Слава тебе, Господи!

Тут уж Мечников додумал страхолюдную фразу до удобопонимаемого вида:

– Я имею в виду настоящий боевой опыт. Ваши воспоминания о сражениях с нечистой силой – бесценный источник для молодого бойца вроде меня, и…

И запнулся.

Андрей Петрович хохотал долго, заливисто и самозабвенно.

– Бесценный… о-хо-хо-ха-ха источник… ахха-ха-ха-ха… для молодого… и-а-ххо-хо-хо-ха-ха… о Боже… о Господи… ха-ха-ха… спаси и помилуй…

А когда отсмеялся, сказал:

– Прости меня. Я вел себя неумно. Этакий старый напыщенный петух…

Мечников еще разок перевел дух. Радость какая, Петрович опять перешел на ты. Не желая спугнуть зыбкое мгновение веселого покоя, господин младший витязь осмелился улыбнуться. Говорить в ответ ничего не стал.

– Что ж, нет худа без добра. И Кирилл, и Машенька знают наизусть все мои байки. Слабость, знаешь ли, к воспоминаниям не находит необходимой отдушины. Пожалуй, ты, мой мальчик, попался. Ты даже не представляешь себе, как и во что попался. Да ведь тебя только что подали на стол в керамическом горшочке под изящным соусом. В качестве свежего и благодарного слушателя… Вот, хотя бы это. За два года до заключения Конкордата, в Любеке…

– Прошу прощения, что такое Конкордат? Я слышал о нем уже раз десять, но так и не понял сути.

Симонов воззрился на него почти плотоядно. Молодое, свежее, сочное, абсолютно непросвещенное ухо. Ну не клад ли?

– Слушай же про Конкордат. Он был заключен в 1491 году от Рождества Христова между Воздушным королевством и Творцовыми инстанциями…

– Договор между Творцом и главным оппонентом? Не хочется верить, что такое возможно.

– Н-да. Сакральное чутье, если можно так выразиться, тебя не подводит. То, что ты сказал, разумеется, невозможно. Господь ни с кем не заключает договоров. В этом мире не существует второй стороны, способной или достойной заключить такой договор. Все, что здесь существует, либо его дети, либо предметы быта, либо домашние животные в очень широком смысле слова. Ну а главный оппонент всегда готов заключить соглашение с кем угодно и на самых выгодных условиях. Сам ли он совершает сделку, или же договаривается через доверенных слуг, но одно правило соблюдается неизменно. Со времен падения не было ни единого случая, чтобы условия им были соблюдены до конца. Всегда находится какой-нибудь предлог, хитро спрятанная закорючка, в соответствии с которыми контрагент не получает обещанного… А если не находится, то над ним попросту смеются, и, разумеется, ничего не дают.

– Не понимаю. Ведь у них…

– …у них целое воинство, там есть высшие и низшие, сильные и слабые, начальствующие и подчиненные. Власть, сила и высокий статус даруются только тем, кто служит бескорыстно, сеет зло по собственной воле, и не пытаясь выторговать нечто взамен. Ну и, разумеется, пушечное мясо. Для таких – паек, карт-бланш на любые бесчинства и туманная перспектива возвышения, ежели окажутся способны совершенствоваться во зле. А теперь я хотел бы вернуться к теме Конкордата.

– Я, кажется, начал понимать. Сделка между Творцом и князем мира сего нонсенс вдвойне.

– Именно так. Но отношения между Господом и мятежником представляют собой нечто более сложное, чем тривиальная война. Невозможно и неправильно говорить, будто Бог руководит действиями всех тех, кто принял его сторону, как царь. Очень мало существ, которым открывается его воля. Он исполняет желания тех, кто верует в него, но никто не способен сказать, как именно и при каких условиях. Он дарует заветы, но не отдает приказаний. Инстанции – это иерархия Его солдат и слуг, Им не управляемая. Иногда она служит Ему инструментом или получает от него помощь, но в абсолютном большинстве случаев сама выбирает цели и способ действий. Воздушное королевство – примерно то же самое, но при особе главного оппонента.

– Некая зеркальность?

– Да. Оно с самого момента основания подражательно и представляет собой что-то вроде отражения в кривом зеркале… Впрочем, за одним важным исключением. Главный оппонент творить заветы не способен, поскольку лишен способности творить что-либо в принципе. Он, скорее, единственный акционер королевства. А верхушка темного воинства – нечто среднее между военным штабом и советом директоров. Она предлагает своему владыке проекты и получает от него поддержку. Или же не получает, если ему не понравилось… Так вот, пять с лишним веков назад договор заключили не персоны, а организации. Нечто вроде долгосрочного перемирия.

Их цель, я имею в виду экзотический совет директоров, – прервать как можно больше жизней задолго до того, как им положено прерваться естественным ходом вещей. И, конечно, привлечь на свою сторону как можно больше душ. Так было всегда. Но Господь может простить все грехи и призвать в свои чертоги душу в самый последний момент жизни, если даже самый отвратительный человек раскается и попросит у Него снисхождения…

– Например, разбойник, висевший на кресте рядом с Ним и признавший в Нем Бога?

– Да.

– И что же, у человека несведущего тем больше шанс отправиться в рай, чем дольше его жизнь?

– Именно так. Немало людей поворачивали собственную душу в глубокой старости… Поэтому мы всегда за то, чтобы век человеческий был как можно длиннее, а они торопятся обрубить его пораньше. В течение долгих тысячелетий шла война между нами. В XIV и XV столетиях от рождества Христова она приняла катастрофический характер. То, что произошло в середине XIV века в Европе, на Руси и еще кое-где, авторы средневековых хроник называли «черной смертью». Историки впоследствии сочли эти несколько лет – «разгулом чумной эпидемии».

– А на самом деле?

– Знаешь ли, я многое повидал на своем веку. Перед моими глазами и от моих рук когда-то гибли целые города. Но это… Однажды, в 1348 году я ехал на коне пять суток по одной области в самом центре Европы и не встретил ни одного живого человека… Столетием позже пал наш главный оплот – Византийская империя. Но и они устали, и им приходилось несладко, поверь мне. К концу XV столетия силы обеих стороны сократились до ничтожной величины. Не такое уж простое дело, найти или создать тело для души воина. Не так уж просто заменить одного пригодного для нашей войны солдата на другого… На все Тверское княжество с шестью удельными городами приходилось два наших дружинника и три-пять их бойцов. Еще немного, и мы применили бы столь тяжелое оружие, что этот мир изменился бы неузнаваемо. Возможно, ни им, ни нам не нашлось бы места в новом мире… Тогда инстанции Творца и Воздушное королевство почти в одно и то же время решили дать этому миру и друг другу шанс выжить. В конце концов мы договорились о следующем: обе стороны ограничили свое присутствие в мире людей, Срединном мире сравнительно небольшим контингентом, отказались от многих видов оружия, боевых приемов, использования разрушительных и слабо контролируемых существ. Теперь любое пополнение для двух «ограниченных контингентов» может являться в Срединный мир только если его призвал кто-то из людей. Неважно, понимает взывающий, что он делает, или нет. Важнее другое. Ему надо очень точно назвать тех или то, чему следует войти в Срединный мир, на одном из языков, перечисленных в Приложении 1-м Конкордата.

– А обратно?

– Вопрос несложной технологии для всех, кто там уже побывал.

– Постойте. Значит, сюда – только одним путем и никак иначе?

– Еще по воле Его. Она ведь не может быть ограничена каким-нибудь договором…

– А главный оппонент?

– У него такой силы нет. Впрочем, как и многого другого.

– Это не означает… нарушения вселенского равновесия… или чего-то вроде того?

– Никакого равновесия нет и никогда не было. Все гораздо проще. Кое-кому следовало хорошенько подумать, затевая бунт. Редкая, по-моему, глупость.

Вешалка у входа с грохотом упала и распалась на тысячу клопов. Зверушки, еще не успев заползти под обои, растворились в воздухе. Вешалка возникла из ничего и скакнула на свое законное место.

Господин старший витязь прищурился, пытаясь разглядеть нечто невидимое над головой собеседника.

– Лю! – обратился он к невидимке. – Не стоит попусту сердиться. Здесь ты бессилен. Да и в целом неправ.

Если бы крупный экземпляр слона научился ходить по-человечьи, на задних лапах, освоил бы искусство открывания-закрывания дверей, и как-то раз, неожиданно почувствовав себя глубокого обиженным в компании таких же слонов, решил бы немедля ретироваться, чрезвычайно громко хлопнув исполинской дверью слоновьего дома, звучок вышел бы совершенно тот же, что и в комнате Петровича сразу после ремарки о неправоте некоего Лю.

– Вот и всегда он был таким невежливым… – с сожалением в голосе сообщил Симонов.

– Ты можешь рассказывать дальше, или это… все еще опасно?

– Этот скандалист здесь не хозяин. Скорее, арендатор мира сего на очень скромных условиях… Нам он сейчас не имеет права причинять ущерб. Во всяком случае, впрямую.

– Одно из условий Конкордата?

– Нет, просто боится. Однажды он попробовал…

– И?

– Невероятно быстро обрел понимание упущенного вследствие спешки и недомыслия обстоятельства: любая отсрочка может быть сокращена. Хоть до нуля… Впрочем, я отошел от темы. Итак, возвращаюсь к Конкордату. Я был одним из тех, кто его подписал с нашей стороны. Прошло полтысячелетия. И я до сих пор не могу определить, ошиблись мы тогда или нет.

– Кажется. Мир не изменился в своей основе.

– Мир изменился. Просто все это был так давно, так давно! Никто из ныне живущих людей не способен почувствовать, понять, хотя бы приблизительно реконструировать тот, доконкордатный мир.

– Э-э… драконы исчезли? Так, кажется, сказал воевода.

– Не только драконы.

– Что-то еще?

– 1112 наименований магических существ. А также некоторые бывшие люди, сконцентрировавшие магическую силу, сравнимую с современным оружием массового поражения. Оно, кстати, в основе своей всегда тоже магическое. Просто мало кто это понимает… А тогда целое поколение никак не могло прийти в себя. Как же: нет троллей, баньши, русалок, некробиотов, духи всяческие лесные и горные почти повывелись, кроме самых слабеньких. Навьего войска нет, Мокошь пропала, да и аббруггши растворились…

– Кто? Абрукши?

– Аббруггши. Нечто среднее между василиском, богомолом и минометом. Не важно. Мальчик мой, мы ведь тогда тоже вздохнули с облегчением. Раньше Воздушное королевство, Срединный мир и наша территория были почти полностью проницаемы. Перегородки – не прочнее промокашки. Что ни месяц – рейд к нам. Или от нас – в преисподнюю. А по Конкордату все это буйство утишилось раз, наверное, в десять. Но все-таки в одном мы просчитались. Мы удлинили жизнь людям, сам знаешь, какой из этого вышел демографический взрыв. Но от падения их в бездну по определению уберечь невозможно. Это они выбирают сами. Всю жизнь. Каждый день и каждый час. Войн стало меньше, гибнуть молодых стало меньше, но зато тайных операций стало намного больше. А мы в них мало что смыслим. Вернее, тогда мало что смыслили. Мы отбивались. Мы реагировали, а партию вели они, поскольку в таких делах, да еще на территории Срединного мира, который просто-таки предрасположен к тайным действиям порочного свойства, у них традиционно – перевес. Буквально через год после заключения Конкордата с их подачи некто Колумбариус открыл путь в Америку. И там они взяли верх над нами, обрели почти полное господство. Это понятно: никаких корней у церкви в Вест-Индии не было, опереться не на что. Потом организовали Реформацию, а мы лишь через пятьдесят лет поняли, насколько это опасно и чем грозит. А когда поняли, некоторые вещи, как оказалось, исправить было уже невозможно… Тридцатилетняя война, изрядно выморившая Европу, пала в их руки как спелый плод… Весь восемнадцатый век, а за ним и девятнадцатый, они вели в нашей войне. Они перестраивали мир, а мы вяло контратаковали. Только в двадцатом мы и сами кое-чему научились. У них там есть главный планирующий орган: Конгрегация Стратегических служб. Весь фокус в том, чтобы разгадывать планы Конгрегации и противопоставлять им контрпланы, поворачивать очередное глобальное смещение, искажение мира, в обратную сторону, воздействуя на ничтожные в общем масштабе, но ключевые позиции… Так вот, на двадцатый век у них в плане стояла мировая война. В ней люди должны были перебить друг друга собственным оружием. А Воздушное королевство сыграло бы роль координирующей и направляющей силы, не более того. Первую попытку мы остановили, вторую, более серьезную, тоже остановили, а третью предотвратили. Понимаешь, мой мальчик, просто предотвратили… Их перевес в тактике и живой силе, кажется стал сокращаться.

– Когда должна была начаться Третья мировая? В 45-м? В 68-м? Когда?

– Она не началась, и довольно. Зачем тебе это пустое знание?

– Я ведь здесь живу…

– Ты живешь на маленьком островке времени в океане вечности.

Мечников сидел и молчал, не зная, что сказать ему. Два дня назад, когда они с воеводой стреляли по бесям из простого бревна, и когда смерть ходила рядом, окружающее казалось проще. Теперь он видел все иначе. Каждый его жест, каждое слово оказались эпизодами громадного батального полотна… Ему требовалось побыть в одиночестве и уложить кое-что в голове. Мечников принялся было благодарить и прощаться, но не тут-то было.

– Послушай, ты ведь все равно вернешься, так и не задав мне второго вопроса. А вернувшись, все равно задашь.

Пожалуй да, второй вопрос имелся. Даже третий, если первым числилась Машенька, а вторым «боевой опыт». Несмотря на все услышанное, он, этот самый третий вопрос, никуда не пропал и не забылся.

– Не будет ли это неудобно?

– Не будет. Мой мальчик, ты проявил достаточно любезности, почтительности и тому подобных вещей, столь приятных и столь, по большому счету, бесполезных… – он расстегнул рубашку, снял ее, улыбнулся, как ребенок. Точнее, как младенец, не выучивший еще ни единого слова, но с приближением большого-приятного-надежного лучше всяких слов обозначающего свой восторг улыбкой. Равноценен ли для мамы обмен, когда дитятко научается ходит на горшок, а не в пеленки, но забывает собственную лучезарную улыбку? А в «трудном» возрасте от тех незабываемо восторженных щечек, глазок, губок что остается? Какая-то жалкая археология. Так вот, главное отличие господина старшего витязя от человека состояло не в чем-либо другом, а именно в способности сохранять поистине ангельскую улыбку в любом возрасте и в любом теле. Имелись, конечно, кое-какие отличия иного рода, но в сравнение с первым они, несомненно, никак не шли. Так, мелочи…

Два крыла, развернувшиеся, расцветшие за плечами Андрея Петровича, ничуть не напоминали чудовищные оперенные грабли со средневековых миниатюр. Ничего орлиного. Ничего голубиного. И уж тем более никакого сходства с кошмарными конечностями какого-нибудь археоптерикса или птеродактиля; бог весть, почему просвещенные художники XVIII-XIX столетий так любили делать из ангельского воинства сонмы крылатых ящеров… Что за архетипы играли у них в селезенках? Ну да неважно. Одним словом, непохоже. Если представить себе тончайшую, прозрачную ткань, наделить ее способностью чуть-чуть светиться, а еще благоухать миндалем, бурным морем и снегом, то получится нечто, отдаленно напоминающее крылья старшего витязя. Два паруса, размахом в человеческий рост каждый, плавно колебались, подобно занавескам под действием легчайшего ветерка. Все цвета радуги вспыхивали на них призрачными салютами, расплывались туманными соцветиями и вновь брызгали по колеблющейся плоскости изящным фейерверком…

Мечников видел это меньше минуты. Потом невесомые паруса-крылья сложились и собрались у Петровича между лопаток в два маленьких бугорка. Не больше детских кулачков размером.

– Спасибо… Спасибо что ты показал… что я мог видеть их…

– Благодарить следует не меня.

Каша из кирпича и арматуры. Сражение за Москву

15 июня, часа на два позже конца предыдущей главы

Э-э-эммм… Да. Понятней будет, если я начну эту главу с одной старинной байки. Ее смеха ради поведал Мортяну сослуживец, который был такой умник, что две жизни прослужил в бесячьей пехоте, а потом, зараза, десантировал с ребятами в Срединный мир, с понтом потерялся и нагло отпал в крещение. Но байка толковая. Так вот, дело было в гражданскую войну. То ли белому офицеру, то ли красному комиссару цыганка нагадала большое везение на тот же день, еще до полуночи. Сказала, мол, как во второй раз родишься. Однако, вышло совсем обратно. Нарвался их разъезд на засаду, кого-то постреляли до смерти, кого-то в плен взяли. Тот, кому предсказано, ускакал было, одного из револьвера положил, второго, лихой был человек. Ну, третий его взял. В барабане оказалось пять патронов, а не шесть. Этот, беглец, жал и жал на курок, а патрона-то нет какою-то неведомой притчей. Всех повязали, свезли в глухую деревню, побили, конечно, как водится, и оставили в сарае под замком ожидать судьбы. Ну, эти лукавые прохиндеи разобрали крышу и чуть не убежали. Однако тут явились стрелки с винтовками, и утечь у пленных не вышло. Построили их, бедных, прямо в сарае у стенки, напротив же бойцы с винтовками встали. Старшой своей расстрельной команде командует: «Товсь!» А этот, о ком речь, все думает, мол, где ж везение, может, пугают их всех, а сейчас простят или еще что-нибудь, к окончательной погибели не касательное… Но вот старшой командует: «Огонь!» И те из винтовок палят всем попавшимся прямо в лица, даже глазами к стене приговоренных не повернули, война, какая тут разница… Все подстреленные падают. Один только стоит, везунчик. Этот самый. То ли пуля мимо него прошла, то ли стрелки разобрали свои цели неравномерно. Словом, вышла полная нелепость, человек жив остался, цел-невредим. Тут ему исполнилось гадание. И второе рождение – вот оно. Издавна повелось, единожды казненных по второму разу не казнить. Помиловать бы должны, дать ему жить. А как рассудят с ним поступить, так пускай и рассудят. Хоть бы как жить, можно и навоз убирать, и прислуживать… Однако старшой обычай старинный презрел. Опять он руку поднимает… «Товсь!» И дула везунчику смотрят в самые очи. «Как же так! – кричит, – не должны вы меня расстреливать!». Старшой хитро ему так улыбается. Кричи, мол. Мы, чай, знаем, что тебе положено, а что – нет. «Огонь!» Тут его удачливая жизнь и прервалась. Всей первой биографии было ему тридцать три года, а всей второй – тридцать три секунды…

Вот так и Мортян. В смысле, двое суток ему – липовое везение…

После Вепревского моста раны на спине все никак не зарастут. Оприходовала, тварь конопатая, так что мало не показалось. Но это – полбеды. Сержант недоброго конца опасался. Все-таки бежал, задачу не выполнил, не порвал неприятеля в клочья… По всему выходило – карачун ему светит от столичного полковника. Конечно, тот и сам проигрался. Конечно, дальше всех забрался и больше всех крестовиков побил как раз мортянов отрядец, а не кто-то. Но начальство, оно что? Оно не проигрывает, оно свершает маневр. А подчиненные, они что? Они вовсе не совершают никаких маневров, они трусливо утекают с поля боя, срывая мудрые планы начальства… Испокон веков так бывало, перемены, однако, не видно.

Полкан гвардейский выстроил войско, пересчитал. Вышло, сорока девяти бойцов не хватает. Считая тут и тролля, исключительно ценной боеединицы… Потом ставит сержанта перед строем и глядит грозно. Одна у Мотряна мысль: пытать как будет – огнем или металлом? Или, может быть, какой-нибудь магией? Лучше бы сразу показательно сгубил, авось после гибели опять на службу примут, а не в какой-нибудь котел с кипятком, как рядовую незаслуженную душонку… Не раз бывало: помрешь, и опять в строю. Но Зеленый Колокольчик решил по своему. Говорит, мол, вот, мерзавцы, единственный образец мужества и профессионализма. Равняйтесь на него, скоты. И вешает на рог Мортяну орден Железного черепа. А это для простого пехотного сержанта, видишь как, не шутка. Тут тебе и двойной оклад и полуторный отпуск, и бесплатный бордель раз в сорок суток. Словом, остоеросел Мортян от такой неожиданности, и едва не пропустил уставной отзыв: «Служим темному князю!»

Потом, однако, размыслил маленько, и размякать не стал. Потому что доброго начальства не бывает. Особенно, когда начальство – высокое. Пуще того, столичное. Оно как тайфун или, скажем, болото. Одним словом, стихийное бедствие. Не испытывает к тебе никаких злобных чувств, но когда прошло рядышком, радуйся, ежели цел. Лучший, твою-то распротак, исход. Ну а когда оно, начальство это, высокое и столичное, облагодетельствовать тебя вознамерилось, ничего другого ожидать не стоит, кроме прямого и ясного подвоха. Вот Мортян и настроился на подвох. И даже подсчитывать в уме стал, матерый бесище, во сколько ему Железный череп встанет. Жаль, отказаться поздно…

Верно, вскорости зовет его полковник в шатер и по прибытии для порядку два раза бьет по зубам и один раз – по рогам. Ну, это мы знаем, от простецких тычков и затрещин начальству одно уважение. Без пинка и зуботычины армейская жизнь прочно стоять никогда не будет. Сержант премного поблагодарил и ждет продолжения. Тот ему наглядно объясняет, мол, по большому счету, пытать бы надо, огнем, а потом железом. А после смерти душу на службу не пущать, а в котел ее. Тут, однако, Мортян не удержался, и подумал, что в котел, конечно, можно, но не тянет на кипяток его упущение. Полковник заржал, чисто конь. Люблю, говорит, тупых, храбрых и упрямых, вроде тебя. Вся, говорит, преисподняя на таких чурбанах держится. Есть для тебя, сообщает, одна задача. Витязей, мол, у неприятеля надо б поубавить. С дружинниками-то справимся. Сам, мол, понимаешь. Сержант понимал: слабо вышло одному магу против четырех витязей, силенок маловато. Так ясно было это Мортяну, что он даже и думать про такие простые вещи не стал. Ну а раз, говорит полковник, мне слабо, может, ты справишься. Ах ты ж херувим, ангелоподобный, уловил-таки… Уловил, говорит, уловил. Давай, мол, бери химеру, еще две легковые машины бойцов и преследуй эту их дружину скрытно… Въедешь в Москву, сиди тихо, найди только, где они отсиживаются. Когда заварушка начнется, ударишь в тыл. Твое дело – витязя прикончить. Хоть одного. Тогда останешься при ордене. Тогда я тебя в офицеры выведу, я могу, мол. А нет, ну, не обессудь, служивый. Котел не котел, а до капралов разжалуют, бляшечку орденскую снимут, доходяг сторожить в забое у гномов отправят… Что такое урановая пыль знаешь?

Такой у них вышел разговор.

Еще хороший у них разговор вышел. Не прибил начальник, не замучил попусту. И в забой сразу не отправил в виде доходяги. Такое начальство – еще толковое. Такое начальство еще даже уважать можно. Понимает службу…

Ну, пошел Мортян подбирать бойцов. Из бесей взял Тирсицкого и Пляу. Ветераны, крепкая кость. Прочнее этих двоих в роте, почитай, никого и не осталось. Аксель был ничего, спорый, хваткий, да его порвало у моста. А вот Дан – чисто понос химерин, никакой в нем надежности. Спалил его начальник, и ладно, и ангелы его заберите. Добра такого даром не надо… Ладно. Взял еще пятерых «ударников» из людей «капитана Рыбаченка». Последних. Одним только бесям посреди человечьего города светиться – не с руки. Пускай эти хлюпики их прикроют.

На двух машинах они тихо плелись за осторожным арьергардом бойковцев. Старались никому не попасться на глаза. Вроде бы получилось. При въезде в Москву пришлось задержаться. Пристали какие-то в фуражках, с автоматами: вылезай, мол, вылезай, рожи кавказские, по чью душу с топорами и дубинами едете, мол, обнаглели, среди бела дня, в машине… Мортян долго разбираться не стал. Вышел, показал, какая именно у него рожа…

Кажется, ни один не успел до рации добраться.

Из-за этой досадной задержки дружину они упустили.

О! Знал бы Мортян какой судьбоносный смысл имел его выход из машины со всеми вытекающими для столичной милиции! Скольких серьезных и высоких людей поснимали с высоких должностей и отправили в глухую провинцию только за то, что некому распроклятому нижнему чину выдали оружие, хотя он пребывал в состоянии глубокой наркотической ломки… И как только этот самый нижний чин-душегуб оказался в рядах органов? Ну и зверски же он обошелся с нарядом коллег по службе, прежде чем сам себе перекусил глотку или что-то в этом роде! Многие еще помнят суровый приказ «О недопущении…», воспоследовавший инциденту…

Но Мортян, разумеется, ничего об этих катаклизмах не знал и даже не подумал поинтересоваться. Пришил служивых, и полегчало ему. Кварталы, где могла бы находиться база дружинников, он знал очень и очень приблизительно. Поэтому «ударники» Глотки бессменно дежурили на въездах-выездах без малого сутки, покуда не засекли бойковцев. Некий дедунюшка разводил вражью силу по постам.

Ну, бесячий сержант, конечно, порадовался такому фарту. Вылез из машины, вынул из кармана кошелек, то бишь портативный полевой передатчик Р-701 м, не новая, но надежная модель. Расхлябил ему нутро и затянул длинное заклинание настройки:

– Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду расскажи… – спецам по связи было чхать, что Р-701 во всех модификациях последних пятидесяти лет не производили в виде дамских зеркалец. В виде зонтиков, носовых платков, кошельков, раковин каури, кактусов в горшочках, членообразных амулетов и даже в виде консервных банок. А зеркальца давно сняли с вооружения. Но им, как уже говорилось, чхать. Поэтому, бывало, резидент где-нибудь в Джакарте, сидя за столиком летнего кафе, сжимает в руке засушенный фаллос примата и все просит у него, мол, зеркальце, скажи…

– Отставить настройку, сержант! – скомандовала голографическая рожица полковника, разевая рот в окружении всякого рода бумажек и монеток. – Отставить, я тебя и без нее прекрасно воспринимаю.

– Слышу вас нормально. И вижу тоже. Прием.

– Спасибо, я знаю. Обнаружил?

– Нахожусь в четырех сотнях шагов от базы противника.

– А тебя – обнаружили?

– Противник ведет себя тихо.

– То есть ты не знаешь, но вроде нет?

– Так точно.

– Сержант, я отключусь, после этого пройдет три раза по 666 ударов сердца, и мы тут начнем отвлекающий маневр. А ты дождись, пока запасные смены не выскочат, и давай, режь им полосы защиты, атакуй. Твое дело – убрать хотя бы одного витязя. После этого быстро отходи. Сразу же! Я так думаю, их воевода там лежит в полумертвом состоянии при минимальной охране. Это и есть твоя главная цель. Понял?

– Так точно.

– Повтори.

Повторил. Зеленый Колокольчик помедлил немного. Видно, хотелось ему изречь что-нибудь ободрительное, например, напомнить, сколько свободных вакансий в гномьих шахтах. Однако, удержался. Матерые бойцы чистой силы самую малость толстокожи. Пугаются огня, только когда уже сгорели наполовину. Что им угроза на расстоянии? Да звук пустой. Поэтому Пятидесятый только и сказал:

– Все. Действуй. Отбой.

Ну, затаились, в смысле скрытно сосредоточились, ждут. Двухэтажный жилой дом их тутошняя база, вывеска на первом этаже «Металлоремонт», а подвалов, наверное, несчитано-немеряно.

Скоро и впрямь выскочил оттуда парень с Лезвием, от коего упаси, владыка, да еще шесть дружинников при полной б/выкладке. О! Пулемет тяжелый унесли, дрань беспородная. Приступать пора бы.

Мортян выслал Тирсицкого – понюхать место. По линиям защиты Тирсицкий – первый спец. Тот вышел во двор, чудо-чудом, харя в бинтах, рога в парике спрятаны, лапы в полусапожки вставлены с высоким каблуком – чтобы было куда копыта вдавить, для маскировки, стало быть. Прямо херувим подколодный! Детишки там играли, бабули посиживали, мужики у гаражей все прикидывали, что бы им сегодня капитально разобрать… Никто и глазом не моргнул. Такая живая чума меж ними прошла, а они смотрели-смотрели, но ничего странного не заметили! Вернулся Тирсицкий, говорит, обычно у них две линии, ну три, а тут глубже, четыре, кажется. Первая – тупая стандартная антимагия. Вторая – биозачистка. Третья поставлена на сплавы, каких на в Срединном мире нет, потому что еще делать не научились. Последняя… не поймешь. Что-то там хитрованское. Вроде бы, на звук бесячьих шагов реагирует. Удумали, отродье херувимово! Копыта, значит, когда по твердому скребут, у них там датчик срабатывает…

Первая линия за помеху не считается. Что там в простых сельских бесях – магического! А вот вторую уже не обманешь. Дошли до нее, а дальше Мотрян погнал пятерку людей, давайте, мол, рвите входную дверь гранатами, косите всех под корень, а мы на звук приспеем.

Ну, побежали они. Вошли туда. Потом – грох! – и сейчас же стрельба пошла горячей горячего… Все бы хорошо, только грох этот самый был вовсе не от гранаты. Просто шум, чье-то тело упало, пару шкафов зацепив, или навроде того. Словом, не по делу начало задалось… Тогда бесячий сержант решил использовать секретное свое оружие. Подбил он на такую операцию химеру: она от ранения своего отошла, на противника озлилась как следует. Да он ее от самого лагеря еще и не кормил, таким гневом набухла, что сам стал побаиваться. Как бы не сорвалась. Из своих никто об этом не знал, понятно. Кроме полковника.

Материализовалась молодица в пяти шагах от земли, прямо перед носом у Мортяна. Бр-рр. Никак к химерам не привыкнешь. Даже бесям они чужие… Беси, они в простой бубенной масти, маги, – те червовые, тоже понятный народ. А вот химеры, мороки, демоны, духи – в трефах. Трефовый капрал химера Стассиссуэссассия, для знакомых Стася, для близких знакомых Су… Говорят, химеры сладко любятся, ну да не про нашу честь. И где у них, серафим раздери, знаки различия крепятся? Все ж прозрачное! Ну, свистнул ей команду «фас» на химерьем. Стася-Су живо попрозрачнела почти до полного растворения, спикировала в двери…

Оттуда крик, свисты-шипы молодицы, которая добычу для себя сыскала, но никто не выходит.

Мортян кивает Тирсицкому, мол, пошел. Сам за ним, Пляу прикрывает сзади. Когда внутрь зашли, сержанту хватило одного удара сердца, чтобы понять: дело вконец проиграно.

Полуподвал, ступенечки вниз, а там поворот и узенький такой коридорчик. Лампочка светит едва-едва, барахло какое-то, мебель, железный сейф полкоридорчика перегораживает, чуть дальше – дверь, в щепы разбитая… Пятеро молодцов-«ударников» по коридорчику раскиданы-разбросаны. Кого-то продырявили, а кого-то Лезвием на отдельные куски разделали. Крови по полу – по стенам разбрызгано щедрей щедрого. Видно, где-то они все-таки демаскировались. Стасенька обняла какого-то дружинника ласково крылами и тихо переваривает. Мужик мельчает на глазах, уже явный не жилец. Еще пятеро по ней лупят из огромнейших пистолей, это ей как горох, а вот со стены свисает под немыслимым углом девка с Лезвием, вся, как хамелеон под цвет обоев-мебели, это у них форсированная маскировка, штатное такое снаряжение, и, сволочь, открамсывает своим оружием кусочек за кусочком от трефового капрала. Ясно, что химерочка вместе с едой своей тут же окочурится. Так вот, чтобы понять всю эту басню, бывалому сержанту больше одного удара сердца не понадобилось.

– Назад! – крикнул он своим.

Но они, прочный народ, отборная чистая сила, для быстрой реакции малость туповаты. Тирсицкий вместо назад вперед понесся. Полумертвую химеру спасать, а Пляу сзади выскочил, сбил сержанта с ног… И все это дерьмо в коридорчике перемешалось. Мортян вскочил и встретился взглядом с хамелеоншей на стене. Та самая девка-витязь, что и у моста была… та, что пометила его. И тут они оба глазами друг друга спросили и глазами ж ответили:

– Ты?

– Я!

Сержант метнул топор и попал ей плечо, так что заверещала девка, хотя Лезвия и не выронила. Выскочил бесячий сержант наверх. Больше ему тут некем командовать. За несколько мгновений, пока он с девкой разбирался, Тирсицкому глаз прострелили из пистоля, а это верная гибель. Пляу стрелку, конечно, размозжил башку дубинкой… Но девка-то Лезвия не выронила, так что у нее выходило только две цели: Пляу, и он, Мортян. А когда сержант наверх подался, то и вовсе одна верная мишень…

Мортян порвал на себе человечью трофейную одежку, и как был, с рогами, копытами, хвостом и мохнами на ладонь высотой, – какими и бывают матерые беси-самцы, помчался по тихим улочкам района Коньково в сторону Кольцевой автодороги. И странно ему было: лет сто назад в этом городе живо принялись бы от него убегать, лет триста назад немедля исполчились бы ловить, а сейчас его как будто никто не замечал. Ну, бежит по улице голый бес… Богата на выдумки мать-природа!

Подковки на копытцах весело вызванивали по асфальту мелодию шкодливого анчутки в бегах.

Стало быть, пометил и он ее, – размышлял на бегу сержант. – Она его пометила, теперь он ее… Значит, скоро одному из них не жить. Такая примета. Один другого как-нибудь уходит.

Не страшно ему было Зеленого Колокольчика: хоть наполовину, а выполнил сержант задание. Девку-витязя подранил, притом химера сожрала не простого дружинника, нет. Ей попался старший дружинник, по нашивкам видно… А это – в двух шагах от витязя.

Неутомимый бес пробежал мимо станции метро Теплый стан. Однако дальше вышла заминка. В том месте, где улица Профсоюзная ныряла под эстакаду Кольцевой автодороги, сутки назад он поиграл с парнями в фуражках. Там еще была такая сложная развязка. Была, да вся вышла. Видно, здесь полкан проводил свой отвлекающий маневр, и этот самый маневр в виде маленького старого автобуса (на таких тутошний народ любит гробы возить) лежал на боку, мятый-рваный-паленый, с десяток дружинников поливали его из гранатометов, один кто-то добавлял из огнемета по расползающейся из последних сил бесячьей пехоте. А дальше, на месте развязки, высились беспорядочные развалины… Фугас они туда, суки, подвели. Серафим их раздери, др-рань! В автобусе, небось, не меньше десятка парней было.

Мортян было задумался, как тут быть. Проход к своим охранялся, лезть в пекло – резону нет. Владыка, да гноится имя твое, вразуми, как выбраться отсель? Голова, кстати, просто раскалывается. Либо где-нибудь поблизости праведник живет, либо вредный для чистой силы предмет, крест чудотворный, или, скажем икона, чума их забери… а может быть церковь… Проклятая церковь, проклятая голова!

Вдруг все эти руины, да еще порядочный кусок шоссейной насыпи, шагов на сто по обе стороны, превратились в морскую волну… Вода, пена, столбы, каменья, мусор всяческий, машины и тела обрушились с изрядной высоты. Дружинники отпрянули, разбежались.

Полковник, херувимово отродье, силу свою показал. Вот оно что. Понятно так вышло: мол, не преграда мне эта ваша Кольцевая автодорога, не рубеж и не стена. Пройду, мол, как через водичку.

По ночной поре дружинников отозвали. Как тут охранять дефилею, когда спасателей-милиции набрело с полк? Мортян понимал вражьего воеводу: напрасно здесь стоять ни к чему. Поискать надо бы другую позицию. К полночи ближе бес вылез из кустов на улицу, убил пожилого мужика своей комплекции и оделся в человечье. А потом ящерицей проскользнул в толпе на ту сторону…

В шатре у Зеленого Колокольчика беседа вышла не такая уж и угрозная. Начальство, конечно, сообщило, что в автобусе выбито семеро бесей. И еще два – с Мортяном. И еще пять «ударников». И химера. А потом послало Мортяна в нокдаун. Хорош, полковник, умеет… Но за подраненную девку дал сержанту еще один шанс. На завтрашний день.

– Что, ваше мракобесие, – спросил начальство Мортян, – дерьмовый мы инструмент? Расходуемся быстро, а толку нет?

И ведь не от злобности нрава сказал, а начальство жалеючи: все нет ему удачи и нет. А ведь знал железное правило – начальство не жалеть никогда, чего б не случилось. Оно-то тебя не пожалеет. И когда сказал, то смекнул моментом, какая в простых словах вышла язвенность…

– Заткнись, сержант. Заткнись, а то крест заставлю кушать. Старинная казнь, со времен Юлиана Отступника не применялась, но очень хорошая. В твоем прокисшем брюхе каждая щепочка будет не хуже горячего уголька… Заткнись и не раскрывай рта, пока я не велю, а то, клянусь своею силой, так и сделаю. Какой вы инструмент? Да никакой. Вши, плесень, упыри беззубые… Два цифровых демона вместо всех вас вместе взятых были бы более ценным инструментом… инструментом… – поперхнулось начальство, задумалось о чем-то своем, тайном и смертельно опасном. Если уж у этакого свирепца вся его смазливая рожа волнами от растерянности пошла и даже серебряные бубенчики со страху звякать перестали, то, ясное дело, всплыло нечто смертельно опасное…

– Бесе, милостивый! Кого я выпустил! Это же резец… Настоящий живой резец… Резец без хозяина… – Зеленый Колокольчик пораженно выкликал фразы, утратив интерес к сержанту.

Мортян отошел подальше и сунул в пасть курево. Какой там такой резец, ведьма Петровна его знает. А что полкан столичный об экзекуции над ним, простым бесом, уже и думать забыл, – это настоящее и большое солдатское счастье…

Два еще живых зайца

16 июня, вечер после трудов праведных

…Но у самой двери остановился и браться за ручку не стал.

Из-за двери:

– О-о!

– Что – больно? Больно тебе? Прости, я не хотел…

– Не прерывайся.

– Тебе же больно!

– Не прерывайся, дубина… Н-да. Да-да-да-да-да. Ха-ха-ха. Да. Да!

– Так? Так? Тебе не больно?

– Не-ет… Мне хорошо-о…

Довольное урчание. Или что-то вроде того, милое, утробное, с легоньким постаныванием.

– Руку, руку не убира-ай… оттуда-а-а… О! Умелец мой… Тяжесть перемести вниз. Не так.

– Как?

– Вот та-ак. Да-да-да-да-да. Ну-ну-ну-ну. М-м-м-м.

Ее визави вскрикнул, потеряв контроль над собой. Ответом крику был долгий протяжный вздох.

– Да-а-а-а-а-а…

«Уж так у них раздумчиво вышло, у мерзавцев! – за дверью стоя, размышлял воевода. – Пороть. Пороть, пороть и пороть». Потом он было вознамерился вежливо поскрестить. Именно вежливо, а не командно-адинистративно. Понимаем. Однако посовестился. Пусть отдохнут минуточку. Надо же и этим молодым мерзавцам полетать над грешною землею… Немножечко. Минуты две. Не больше. Нашли время затеять!

– Что это ты делаешь, Машенька?

– Я? Собственно, ничего.

«Слава тебе, Господи. Одевается наша дева Орлеанская. Уже, поди, портки натянула…» – и Бойков по новой примерился к дверной ручке. Не тут-то было.

– …А вот и неправда. Со мной определенно кто-то что-то делает. И очень сноровисто.

«На новую пошли. Форсаж, конечно, Машка включает. Тоже, Марья-искусница, коляска самобеглая!»

– Не знаю, не знаю. Кто бы это мог быть?

– А-ах! Ты-ы…

– Ну уж нет. Я такой ерундой не занимаюсь. Разве что, мои пальцы…

«Отрубить бы тебе все двадцать!»

– А теперь – кто? Ктоу-у?

– Не знау-у… Разве что, мои пальцы на ноге…

«Еще рога бы тебе. И рогами умудрялась бы…»

– О! Какие милые пальчики на ноге. Рад, что ты нас познакомила…

Бойков не уходил только по одной причине. Надеялся, что сейчас мерзавцы все-таки окончат свои игры, что это у них уже стадия успокоительного ласкания. А потом – все. Замрет лихо. У Машки закрытый перелом, порвана мышца, да и гипса на плече – не один килограмм. Вряд ли у нее хватит сил на второй… цикл.

– А так? Так нравится тебе?

– Да-а… Откуда ты такая взялась, Марья-искусница…

Воевода вздрогнул.

– Из Тридевятого царства. Я лягу на бок, а ты целуй мне шею сзади… Нет, так мне и вправду больно… А так я не дотянусь до тебя ступней… Да, так!

«Что у них за поза такая? – оторопел Бойков, – Вот что означает словосочетание "наукоемкие технологии"… да-с».

– И-и… погладь мне пожалуйста…

Длинный сладостный вздох. Нега.

«Видно, не будет лиху угомона. Женщины! Правильно их в алтарь не пускают…»

…Целая симфония разнообразных звуков и умолчаний. Или, вернее, увертюра. Прелюдия. Неудержимо переходящая в аллегро. Авангард, так сказать, сменяется кордебалетом. В смысле, кордебаталией. Иными словами, самым что ни на есть пеклом.

И воевода плюнул на искания молодых. Решил без них проводить штабное совещание. Потому что хоть бы и оторвал он цвет северной московской дружины от… дружеских рукопожатий, да все равно б эти руки… крюки… искали бы нелегальные пути к воссоединению под столом с картой. А эти так называемые мозги пребывали бы в афродических эмпиреях вместо изучения боевой обстановки. Так что Господь с ними.

Бойков плюнул и ушел к Петровичу.

– О-м-м-м-м-м-м-м-м… – нагнало его двухголосие. Ни один, ни другая не стали воспроизводить эту коротенькую мантрочку в здравом уме и твердой памяти. Но любовная напасть творит с людьми еще и не такие резвости.

* * *

– Даже и не думай подбирать слова: как мне сказать, да как объяснить. Не стоит.

Бойков глянул на него, как на сумасшедшего. И, отчасти, как голодная, злая и очень большая собака на кусок мяса. На какой-нибудь ходячий кусок мяса. Еще с этим влюбленным юношей антимонии разводить…

– К делу, Петрович.

Старый боевой конь, известное дело, борозды не испортит. Петрович живо оставил за кормой всяческие страдания и принялся докладывать обстановку.

– У меня есть кое-что по поводу цели всей их дрянной экспедиции.

– Что у тебя есть?

– Не слишком хорошие новости. Февда будет рваться через нас до последнего солдата. Пока может, пока всех не израсходует, и себя в том числе.

– Себя? Ты преувеличиваешь. У них там смена тела – очень рискованная вещь. Умер генералом, ожил бабуином… Они так не любят.

– Скажем так. Возможно, Февда телом не рискнет. Но я допускаю и обратное. Ставка соответствует риску, поэтому не исключаю самых экстравагантных действий с его стороны. Взгляни на карту. Он неуклонно идет в одном направлении. Мы сдали ему Вепревский мост. Куда он после этого пошел? Вот сюда. Я полагаю, ты связался с соседями?

– С запада нас прикрывает водная команда звенигородской и верейской дружин, с юго-востока – ребята из Бронниц.

– Февда не знает, сильнее они нас или слабее. Он будет исходить из нашей обычной тактики: прикрывать опасные направления равными силами… Он ведь нас, как ты понимаешь, знает, как облупленных.

– А у моста попался…

– И мы по-своему попались.

– Петрович, хорошо, почти как облупленных. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю. Двигаемся дальше.

– Так вот, ему все равно через кого прорывать заслон. Его интересует не кто, а где. Он не остановился ни под Москвой, ни в самой Москве. Значит, дело не в восстановлении сети. Во всяком случае, не только в этом. Он желает пройти Москву насквозь. Что его может интересовать севернее Москвы, но не очень далеко – иначе десантировал бы в другом месте?

– По большому счету, все что угодно. Лавра, например.

– Почти. Его интересует Александров. Я уверен в этом. Если бы это был обычный армейский офицер, я бы тоже так рассуждал: все что угодно, любой объект, любая зона. Но Февда – Пятидесятый. И его могло выманить в Срединный мир только нечто чрезвычайно крупное. Остальное он получил бы чужими руками.

– И все-таки, Петрович, я продолжая не понимать.

– Потерпи. Видишь ли, Кирилл, у всех шестисот шестидесяти шести номерных есть свои собственные интересы, помимо службы их владыке. И каждый, поверь мне, каждый помнит о главном приватном интересе.

– 44-я статья Конкордата?

– Совершенно верно. Главный Оппонент в любой миг может быть смещен и заменен любым из номерной иерархии… если, конечно, там найдется существо более сильное или более хитрое.

– На моей памяти попыток переворота не было. Или у меня просто нет сведений от этом.

– Я знаю о восьми. Замшелый возраст, милостивый государь, иногда оказывается большим преимуществом. И, знаешь ли, я не раз говорил…

– Пассаж о юности, опыте и их взаимном дополнении, пожалуйста, пропусти. Кажется, я помню его наизусть.

Симонов вздохнул глубоко и печально, как рыба на берегу в последней раз перед смертью.

– Хорошо. Так вот, до сих пор Главный оппонент – все та же персона, что и с самого первого часа падения. Никто пересилить его не сумел. Но теоретически… Существует несколько методов добиться первенства в Воздушном королевстве и свергнуть его законного основателя. Один из них – провести умопомрачительно сложный магический обряд. Сложность состоит в том, что порядок действий разбросан по множеству источников и к тому же каждый маленький отрывочек информации зашифрован своим особым шифром. Мало того, волонтеру потребуется 666 артефактов, эликсиров и текстов. Если требуемое имеется в наличии все пройдет как по маслу. Ритуал сможет провести даже простой человек, никогда прежде не знавший магии. Зато если чего-нибудь не хватит, потребуется колоссальная магическая сила – залатать «брешь».

– А если?

– Трудно предсказывать, что именно ожидает инициатора, не сумевшего такую «брешь» закрыть. Все что угодно. Вплоть до распыла души.

– Звучит малообещающе.

– У меня аналогичное мнение. Февда – Пятидесятый. Это, конечно, много. Но это и мало. Он не Крон, не Асмодей, не Ермунганд. Притом до своего нынешнего номера наш клиент добрался совсем недавно. Собрать весь комплект при его силенках и при его возрасте просто невозможно.

– А что – возраст?

– Ему нет даже трех с половиной тысяч лет. По меркам номерных Февда просто щенок.

– Держу пари, Петрович, эту фразы ты заготовил заранее специально для меня.

– История об этом умалчивает. Все вроде бы свидетельствует об одном: рано ему тягаться с такой большой зверюшкой как Люцифер. Но нет. На деле выходит иначе.

– Что – мал клоп, да вонюч?

– О, какое народное у нас руководство! Но в целом – да. По оперативным данным, Февда связан дружескими узами только с двумя кланами. Во-первых, группа Астарота.

– Одиннадцатый? Высоко же летает наш друг!

– Не то важно, что Астарот Одиннадцатый, а то, что он казначей Воздушного королевства, а его ставленники контролируют провинцию Техно и примерно половину складских зон в Метрополии. С такими связями у Февды не было и не будет проблем при сборе артефактов. Если чего и не найдет, умельцы из Техно живо сделают дубликат… А со вторым кругом связей еще интереснее. Это группа Мелькартов.

– У них нет влияния. Одна только знатность, древность рода и прочие погремушки.

– Совершенно верно. Сейчас у них никакого влияния нет. Но прежде Мелькарт-старший, основатель клана, ходил в Восьмых. А его старший сын – в Сороковых. Но сгинул Мелькарт-младший очень характерно. В 1011 году он не смог завершить один умопомрачительно сложный магический обряд и превратился в пчелиный улей. Притом душа попала под распыл.

– Сдается мне, этот обряд…

– Да. Одна из завершающих стадий. Самый конец. Февда ходил у этого субчика в учениках. Потом лет четыреста не мог доказать свою лояльность: подобные вещи плохо забываются. Ergo, порядок действий Мелькартом был расшифрован и, надо полагать, остались некие записи…

– Можешь не продолжать. Яблочко от яблони недалеко падает и дальше катится. Ученик решил продолжить с того места, на котором запнулся учитель. Ты хочешь сказать, Пятидесятый явился в наши края за недостающими ингредиентами? В смысле, артефактами?

– Талантливая у нас молодежь. Да. В смысле. Уж и не знаю, что ему удалось достать раньше, и что еще предстоит достать, но без одной вещицы, по мнению специалистов, ему не обойтись. Звучит примерно так: Священное Писание целиком или же любая его часть, переписанная от руки святым при его земной жизни и политая его кровью.

– Кажется, я знаю, о чем ты говоришь. Филипповское евангелие. Александровская слобода, на глубине четырех метров под землей, в закрытой и замурованной каменной камере, вместе со всей библиотекой Ивана Грозного… Написано святым митрополитом Филиппом после суда и изгнания с кафедры, незадолго до смерти. Но позволь, в те времена, когда я родился… а я родился не так далеко от места, где Филипп окончил свои дни… так вот, тогда все были уверены, что он погиб бескровно. Не зарезали его, и голову не отсекли… Что-то здесь не сходится.

– Сходится. В 1583-м я держал Филипповское евангелие в руках. На втором листе, в самом низу – ма-аленькое красное пятнышко. Может быть, кровь пошла носом. Или, может быть, оцарапался. Нет требуется ничего сверхъестественного, никаких пыток и прочих злодейств. А по формальному признаку артефакт соответствует.

– Не то слово.

Оба помолчали немного, собираясь с мыслями. Воевода говорит:

– Знаешь, Петрович, ты сказал: «подобные вещи плохо забываются». А это не так. Это совсем не так. Подобные вещи не забываются. Филипповское евангелие – артефакт такой силы, что километров на пять вокруг него от нечистой силы должно быть чисто. Проверено, мин нет! А то и на все пятнадцать. Для простых бесов оказаться поблизости – смертельно. Или, по крайней мере, очень больно. Допустим, Февда уговорил свое начальство отбить артефакт, чтобы улучшить стратегическую обстановку в Подмосковье. Отличный предлог.

– Ты бы не поверил.

– А ему и не поверили, я полагаю. Начальство ответило: отлично, как раз убьете, дорогой мой, двух зайцев одновременно – и региональную сеть восстановите, и обстановку улучшите. Начальство подождет, пока Пятидесятый не отберет у нас Филипповское евангелие, а потом прихлопнет его и отправит артефакт в королевскую казну. Вот, кстати, третий зайчик: загрести жар руками старинного врага, а потом избавиться от него. Похоже на правду?

– Более чем. Я бы сказал, дело не в одной только тривиальной логике. Это стиль, манера Лю…

– О! Клуб ветеранов.

– Это стиль, манера Лю, – повторил Симоном, нимало не обратив внимания на шпильку. – Он всегда обожал чуть-чуть поглумиться над противником, даровать ему видимость легкого успеха, использовать для собственного блага, а потом разом завершить карьеру опальной персоны… И еще ему нравится дешевизна. «Выгодно купить, выгодно продать, чтоб поменьше дать и побольше взять…» Подкинуть первоклассному магу сельское отребье – это очень в его стиле. Пускай, дескать, кувыркается. Научат его Павел с Андреем уму-разуму – хорошо, спесь сойдет. Решит задачу – еще лучше. И, главное, все выходит так недорого! На кон поставлена всего только рота второсортных войск…

– Петрович, допустим на секунду, что нас выбили. Что Пятидесятый добрался до евангелия. Есть у него шансы успеть со своим обрядом? Как думаешь, выгорит у него? По большому счету, один черт не страшней другого; я из одного любопытства интересуюсь.

Его собеседник покачал головой.

– При таком состоянии дел – вряд ли. Мелькарт-младший был очень серьезным магом. А этот… бахвал, щеголь, гедонист… если он кому-нибудь и страшен, то нам только.

– У тебя совесть есть?

– А у тебя, доблестный воевода? «Допустим на секунду, что нас выбили…» Прости, если я по старческой слабости…

– …и мозговой дряхлости…

– …если я по старческой слабости лезу не в свое дело. Лет примерно с двести пятьдесят, а то и с триста, ты о такой возможности даже не заикался. Она для тебя не существовала. Не хочешь ли мне кое-что объяснить?

– Лепестком интересуешься или нашим отступлением от Вепревского моста?

– А разве это не один и тот же вопрос?

– Один. И час назад я принял решение кое-что тебе рассказать. То, что к нам пришло в Воздушном королевстве называют пиковой мастью. Хуже ее ничего нет. Разве что сам главный оппонент – он и вовсе без мастей. Я долго недоумевал, почему против нас посылают бубновых, червовых, трефовых вояки, а пиковых нет и в помине. Теперь, кажется, понял. Пиковые не служат, поскольку их невозможно заставить служить. Ими невозможно управлять. Их действия невозможно предугадать. Никому. Кроме одного Творца. Более того, их невозможно победить. Они представляют собой самое совершенное оружие в нашем мире, и притом самое неуязвимое. Ко всему прочему, они старше всех. Древнее старших богов…

– Скорее, тех существ…

– Помню-помню, тех существ, которых сейчас называют старшими богами, хотя Бог – только один. Так вот, этот наш пришелец древнее первородных эльфов и, конечно, древнее людей. Ты понимаешь?

– Как ни странно, нет. В Книге не упомянуто никого – древнее.

– Речь идет не о ком-то, а о чем-то. Вернее о некоем среднем состоянии между кто-то и что-то.

– Кажется, начинаю понимать. Насколько древнее людей?

– На четыре дня.

– На четыре дня творения?

– Да.

– Это инструменты. Резцы в руках Господних. Ими творец строил сушу и море, созидал горы и превращал их в равнины. А потом изредка использовал их для менее масштабной, ювелирной, позволю себе сказать, работы. Например, потоп. Или когда требовалось сровнять какой-нибудь город с землей. Или против сильных магов… Москва для резца – что-то вроде скопища возвышенностей, поросших безобразными кирпичными поганками… У них есть души? У резцов, я имею в виду.

– Петрович, не без того. Помнишь, когда вся эта заварушка только-только начиналась, я примчался к тебе, слегка запыхавшись?

– Помню.

– Извини, я немного обманул тебя тогда. Я уже знал, кто это… или что это. Я знал: Февда с его барбосами – просто невинные девственницы по сравнению со свихнувшимся резцом на нашей территории. Простишь?

– Скрытность твою я еще тогда простил.

– Спасибо. Я еще в то утро навел справки мимо прямого нашего начальства. Обратился прямо к праотцам. Кое к кому из них. Они помнят. Они еще, слава Господи, помнят.

– Не надо тянуть.

– Ладно. Резцы, по их словам, одушевленные существа. Но души их так слабы и так невзрачны, что на девять десятых эти монстры представляют собой сложно запрограммированные машины. Не более того. И только тот, кто создал их для своих трудов, может повелеть им двигаться, ровнять горы, рыть ущелья, губить города, поражать армии и заливать страны. В Срединном мире они способны защитить себя безо всякого приказа, повинуясь простейшему инстинкту самосохранения или, если хочешь, простейшей программе самосохранения. Но ни при каких обстоятельствах резцы не сдвинутся с места и уж тем более не начнут своей работы по собственной воле. Следовательно…

– Следовательно, наш пришелец болен.

– Следовательно, наш пришелец рехнулся. Даже очень умные машины иногда ломаются. Даже очень рассудительные люди иногда сходят с ума. Наш приятель рехнулся по-настоящему серьезно. Ему начала нравиться его работа: крушить и разрушать. Следующим этапом была отправка на покой, на консервацию. Резец превратился в совершенно безопасную и неподвижную груду… Ведь даже сам главный оппонент не ведает, как «заводить» черную масть! Ваш этот Конкордат подарил ему ничтожный шанс позабавиться на старости лет.

– Ваш! Кажется, я становлюсь сторонником хорошей розги в процессе обучения.

– Опоздал, дедунюшка. Итак, полагаю, некто ошибся, вызывая из преисподней воинские части, и ненароком «включил» свихнувшийся аппаратик. Разбудил зверюшку. Не знаю уж как, но лихо проснулось. 1491-й год затронул что-то очень тонкое в нашем мире. Передвинул какие-то невидимые колесики. Помимо, разумеется, очевидных изменений. Слишком многое стало возможным. Я имею в виду – из того, что прежде Конкордата возможным не считалось. Если, конечно, верить твоим байкам… По ним судя, вода была тогда водянистее, да и масло маслянистее, а уж дерево не в пример деревяннее.

– И малышня шутила остроумнее.

– И старичье сидело на завалинке в два раза тише. Ладно, о резце: самая лучшая новость на сегодняшний день – меня научили, как его обезвредить.

– Обезвредить?

– Выбить. Иными словами, я сумею это сделать. Довольно сложно, чуть-чуть опасно, но осуществимо.

И какая-то невнятная скороговорка сухим горохом защелкала в последней фразе Бойкова. Старший витязь смолчал. Даже не спросил – как?

– Да, Петрович, смогу. Наша главная проблема растет из другого места.

Опять скороговорка, и опять молчит Симонов.

– Проблема, Петрович, прежде всего в том, что ему нельзя позволить добраться до Москвы. Он ведь тут такое учинит! А у нас под ногами мешается Февда. У Вепревского моста, помнишь, ты сказал мне, мол, черный лепесток опять задвигался, мол, идет к Москве. Я ведь тогда подумал: все, конец городу. Мы не от Пятидесятого с бесячьей командой уходили, мы наперерез ему двигались… Нельзя было поступить иначе, хоть и обидно уступать им дорогу. В случае чего…

– …приняли бы удар на себя. Но он, слава Господи, опять остановился.

– Именно так. Молись, чтобы это чудище продолжало стоять на месте, пока мы не разберемся с Февдой. Как оценить сотню бесов посреди столицы? Да просто много нудной и грязной работы для нас. Как оценить визит резца? Да просто риск не найти потом славного города Москвы.

Старший витязь погрузился в задумчивость. То ли он анализировал сказанное, то ли ожидал продолжения. Бог весть. Продолжения, во всяком случае, Симонов не дождался. Что ж, значит такова воля воеводы… Он в своем праве. Оставалось лишь закончить беседу попристойнее. Поаккуратнее.

– Ну что же, я ликую, вспоминая о его неподвижности. Правда, у нас остается старый добрый друг Пятидесятый, который склонен гоняться за двумя зайцами с необыкновенной резвостью и неуклонностью.

– Пока, слава Господи, оба зайчика живы… Стоит порадоваться.

Старший витязь выстроил на лице убедительное подобие улыбки. Бойков был очень способным учеником. Быть может, лучшим его учеником. Мальчик сказал так много, но сохранил за собой возможность решить все в одиночку. Он сказал так много, но не сообщил главного. Молодец. Ему и нельзя выбалтывать главное. Такое главное.

Учитель тоже навел кое-какие справки. В речах Бойкова он без труда заметил две несообразности. Во-первых, даже самому сумасшедшему творению Господь мог отдать приказ: «Остановись!» – и волей-неволей пришлось бы остановиться. Будь это машина, живое существо или стихийное бедствие, все равно, любое движение и действие прекратилось бы вмиг. А душевнобольной резец продолжал двигаться и действовать… Значит… значит… даже думать не хочется, что именно означает такая ситуация. Потому что, во-вторых, здесь, в Срединном мире, нет и не может быть никаких способов избавиться от резца. Разве что, одно рискованное, ненадежное и крайне неприятное средство. Одним словом, хуже не придумаешь.

Лучший друг любителей пива

17 июня, вечер, покой после неприятностей и перед новыми неприятностями

Стояли сумерки, когда Песья глотка, Мохнач и сержант Мортян ограбили ларек на два ящика пива. Собственно, продавец их сам спровоцировал: Мохнач открыл рот, чтобы спросить, сколько это самое пиво стоит, ну, быть может, несколько широковато так открыл… у него рот вообще крупный, то есть значительно больше среднего мохначев рот, но ведь пастью его никто бы, согласитесь, не назвал бы. Продавец же, зоркий такой, гляди-ка! обратил внимание на мелкую анатомическую особенность: зубы мохначевы уставлены в два ряда. Сумерки же, чего тут особенно высматривать? Правда, Мохнач, чтобы слышнее было, морду к самому окошечку поднес, но не из злобных каких-нибудь намерений, намерения тут были чисто акустические… Продавец, однако, заволновался, быстро вышел через дверь, забыв при этом отпереть ее. То есть, по всему видно, сломал своим сильным боком дверной замочек. Вот он выглянул и увидел их веселую и безобидно настроенную компанию. Песья глотка еще улыбнулся ему, такие дела, ободрить захотел продавца, мол не боись, не за тобой пришли, за пивом. Тот как поскачет, ну ровно лошадь, которой перцем под хвост сыпанули. Песья глотка досадует:

– Что за люди! Разве это люди? С ними по-человечески, а они? Эх!

Мортян его утешает:

– Знаешь, оно и к лучшему. Я не уверен, что за эти деньги он дал бы нам пиво… – сунул лапу в поясной кошель, показал монетки. – Вот эти у меня еще с тех времен, когда я рядовым был, мы тогда великому князю Василию III нарыв наколдовали, от него тот и помер… а эта денежка, кажется, вовсе из других мест, – мортянов коготь тронул кружок позеленевшего металла с четырьмя иероглифами и квадратной дыркой посередине.

Песья глотка ему жизнерадостно:

– Убери свою заваль. У меня тут хрусты, как положено. Ой! В крови малость запачкались… на Фонарной с трупов насобирал.

Мохнач, тот – попроще, болтовни разводить не стал, тащит уже пиво из ларька вон. А что, ведь это провокация, оставить торговую точку с дверью настежь, да еще прямо перед потенциальным покупателем! Явный, видишь ты, призыв. Просто психика не выдерживает. Пиво же!

Сидя потом у костра, пробки поскусывали, сосут, от счастья поскуливают, ровно кутята. Много ли бесям надо? Человечье пиво, оно… оно, слов нет, какое оно. В провинции Гнилопят варят для простонародья брагу по рецепту Рамзеса II. Это когда для души, когда требуется ласковое вливание, а не что-нибудь подлинно крепкое, вроде мухоморного варева и меда на гномьей требухе. Брага, она хороша для дружеских бесед, для расслабления и взаимопонимания. Но, по всему видно, суровей нутром была чистая сила при фараонах. Не пошло еще нынешнего размягчения нравов. Учились, видать, меньше, голову понапрасну не забивали, честно начинали бесовщиной зарабатывать на жизнь еще с во-от такого росточка, с малых когтей. Могуча телом была чистая сила, да и не мелка. Теперь что? Эту самую брагу никто без закуски пить не решается, да и хоть бы с закуской, все одно по двое суток брюхо чертячье вертит нещадно бражьей силой. До чего дошло! Молодые нос воротят: воняет, дескать. Дух от браги идет ядреный, все так, но это ж вам не блатные райские кущи, это жизнь. Вырастут – поймут. Только раньше либерального этого болботания от нашей молодежи слышать не приходилось. Пиво же человечье, оно не в пример нежнее. Особенный, мягкий вкус. Как роса или моча у младенца. Вампиры, те с успехом по три месяца на пиве сидят, кровушки им не надо, блаженствуют. Потом, конечно, природа берет свое. Беси же рядовые, чертенята, они за периметр уж так редко вылезают, так редко, а в Воздушном королевстве на пиво строгий запрет, за распитие запросто рогов лишат. Как дадут по рогам! Рога в щепы. Ужасно больно. А все почему? Еретические вольнодумцы за пиво Творцу благодарения приносят, а ведь это, видишь ты, совсем не туда. Противоестественно. Хуже, чем делать добро. Им, конечно, политику шьют и от жаровень с душами отставляют годков на десять без права подглядки…

Так что Песья глотка с братом, да с сержантом Мортяном чувствовали себя замечательно, как настоящие выездные, добравшиеся до чаемых благ цивилизации. Проходил мимо них Зеленый Колокольчик, заулыбался, бокал вина из воздуха вынул, рядом сел, такой тоже весь либеральный, с личным составом рядышком. Но он вообще начальник терпимый, приятный даже иногда начальник. И давай старинную байку про пиво рассказывать.

– Лет семьсот тому, воины, добрая половина Воздушного королевства с интересом наблюдала за одной презабавной коллизией. На службе в Срединном мире скончался потомственный чернокнижник и злодей Кощей III, которому за особые заслуги пожаловано было звание полковника оппонентской гвардии, а также платиновый череп с бриллиантами и креповым бантом. Словом, заслуженный терминатор, хотя и скончался до крайности нехарактерно: от старости испустил дух. Дух, конечно же, немедленно забрали Творцовы инстанции. И так ловко, шельмецы, провернули мероприятие, что вся чистая сила в регионе прямо-таки оторопела. Посудите, воины, двести двадцать лет укрепляли веру в кощеево бессмертие, двух первых заменили просто филигранно, а этот недоумок сумел от скарлатины скончаться. Да еще так проспиртовался, что некробиота из него даже в стационарной лаборатории не сумели бы сделать. А тут поле, полевые условия, сами знаете… ингредиентов хронически не хватает. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Вмонтировали в труп передатчик, распустили слухи о том, что в склепе упрятан некий артефакт, концентрирующий кощееву силу и после смерти. Визажистов опытных отправили на дело. Те свое ремесло знают, беспокоиться не о чем. Словом, уснастили злодеев трупец роскошно: меч, кошель, кинжал, железная корона – все на любителей. Здраво рассуждая, пара лишних, хотя бы и мелких, душ не помешает… Передатчик поставили на птичку покрупнее, чтобы уж не сразу додумался, субчик, чтобы все прочее ему – как тест на профпригодность, линия обороны от мелюзги.

И что, воины? Недели не прошло, ковыряет склеп ломиком очаровашка Фрида из Норхавна, добрая и маститая колдунья. Никто из нас итак не сомневается в ее сугубой принадлежности к братству чистой силы, да вот досада, она живет первую, хотя и противоестественно долгую жизнь, а потому еще не знает, куда именно отправится ее душа по окончании затянувшегося срока. Порча ловушки, как видите: прямо с неженской силой ворочает камушки красавица Фрида, конец нашим хитростям. На кошель не зарится милашка, видно учена, корону тронуть боится, тут наши коллеги перестарались: страшна, как мечты девственницы со стажем. Мечом, слава бесу, заинтересовалась. Меч – всем мечам меч: сверкает так нержавеемо, жарко, руны всякие по нему накорябаны… на самом деле непристойности на среднеэльфийском… но казаться должно, будто стоит их разгадать, и мощи прибудет не скуднее, чем у авторитетного чернокнижника Кощея. Ну, ведьмочка расхохоталась демонски, не ведая, что за склепом с любопытством наблюдают две ударных команды, клинком от избытка эмоций взмахнула… то и надобно – сработала наша маленькая хитрость. Сей взмах, самый первый же, обращает человека в ослиный вопль… до сих пор в ушах стоит, воины. Ну а душа – душа прямиком на регистрацию к воротам номер 8 Воздушного королевства. Жаль, конечно, ловушки, праведника было б приятнее отловить, но и тут нет худа без добра. Наша красотка впоследствии оказалась чудным штатным сотрудником, раза в три более ценным, по сравнению с вами, воины… Не о тебе, Глотка, говорю. Работает сейчас в Манаосе…

– Придумываете, ваша милость. Не может быть места, чтобы такое неприличное у него название, – это Мохнач. Сколько слов-то подряд выговорил! Все регочут: пиво стимулирует. Потом Песья Глотка р-раз ему по затылку, мол, пасть запри. Зеленый Колокольчик вздыхает:

– На свете столько кретинизма, мои славные защитники левого дела, что и не снилось нашим мудрецам. Э-э-э-м-м да уж. Так вот, вторую попытку совершил Иоанн-Харт младший, перенявший нехитрое ремесло друида от папаши, того самого, воины, Харта-старшего, который, как извещают все школьные учебники по истории, пребывая в состоянии необыкновенной дурости позволил себя обезглавить Аскалонскому Безумцу… Впрочем, я отклоняюсь от темы. Сынок вышел не в отца. Тот хоть и опозорился под конец, но знатный был умелец и знаток. А этот э-э-э отпрыск славного рода все выучил по верхам.

Так что неделю спустя наша сборная бригада получает новую порцию развлечения: миляга-друид чуть ли не тем же ломом крушит кощеев склеп. Нет, конечно, той целеустремленности, что у Фриды, женского пола особы, они вообще в магических безумствах неутомимы, но страсти и тут – хоть отбавляй: кирпичная крошка аж мимолетных птичек зашибает. Подолбит всласть – отдохнет. И заново. Ну и продолбился в итоге. Что ему выбрать? Друиды, надо сказать, на деньги не падки (кошель и здесь не понадобился), оружия в руки стараются не брать – они сами себе оружие. Но до власти, воины, ужасно они жадны. И этот наш друг венец железный – цап! При всем честном народе примеривает… Коллеги ему, конечно, советы полезные дают (все равно ведь не слышит) – мол, набекрень заломи шапчонку… Воротился наш друид к себе в дом, а из короны – то-онкая такая эманация ближе к полночи вытекает. Славная была шутка: редкого демона, инкуба и суккуба разом, заточили в металлическую скорлупку, заранее ничуть не предупредив. Материализуется, злой, конечно. Хочет души забрать – хартову и супруги его, чернокнижницы, рядом присутствующей в ночную пору. Ему за его работу души полагаются. Те спят. Сколь не старается, душ взять не может. Оно и понятно: Владыкой они еще при инициации приобретены, внесена полная предоплата, что полностью гарантирует, воины, от посягательств мелкой сошки, вроде вас, например. Делать нечего, вершит чистый дух наскоро простецкий свой суккобо-инкубий ритуал, впопыхах, подчеркиваю, вершит, даром притом, супруга верная постанывает, по простынке елозит, но ото сна восстать не может. Сам же Харт все-таки просыпается. Уже после всего. Нежно ломит все его функциональные механизмы, профессионал высшей пробы поработал… Сам же оный профессионал скоропалительно растворяется посреди спального помещения беленьким дымком, прихватывая с собой в реальность Воздушного королевства нашу железяку. Харт, дурья башка, за нее ухватился и прямиком – к нам. Чистый дух присматривается к нему, видит полнейшее ничтожество и вежливо, хоть и с прохладцей, сообщает:

– Бросьте, милейший, в сей вещице нет никакой силы.

Харт, сами, понимаете, не верит, волосы на себе рвет, ножонками топочет, зачем, кричит, забрал, отдай-отдай немедля. Тот ему уже безо всякой скидки на малость и дурость сообщает:

– Забрал, да. Но ты взамен получил целых два подарочка от меня!

– Что за подарочки такие? – Харт лепечет.

– Поищи-ка у жены в утробе! – рявкает на него суккубо-инкуб и дает такого пинка, что выродившийся наш друид вмиг возвращается в собственную реальность. Жена, хоть и чернокнижница, но тоже натуральная женщина, и от нежданного гостюшки самым пошлейшим образом брюхата. Харт ждет двойню с некоторым содроганием, а ожидаючи поколачивает им же не сбереженную от напасти супругу. Да и чувствует себя постоянно как-то нехорошо. Муторно ему… Пинок, что ли, сказался… Однако ж подарочек вышел ему из жены только один – нечто среднее между чернобурой лисицей и португальским корабликом, но вполне жизнеспособное…

…В этот момент Мортян от хохота пускает две струйки пива из ноздрей. Песья Глотка ползает по травке и едва имеет силы спросить:

– А где второй?

– А второй, воины, из него самого родился через месяц. Неприлично сказать, каким именно путем…

Зеленый Колокольчик с брезгливой гримаской пережидает длительное присутствие интенсивного шумового фона. Затем продолжает.

– Я ведь, собственно, собирался рассказать о пиве. Предисловие вышло несколько длинновато, но до сути уже недалеко. Мы, признаться, не столько посмеивались тогда, сколько все-таки переживали: два таких остроумных подвоха, и оба впустую. Бесе сладчайший! Спаси и помилуй. Ждать нового гробокопателя пришлось недолго. К нам пожаловал сам коннетабль замка Бонавентюр благородный барон Альберт, он же тайный младший магистр одного рыцарского ордена. Орден, воины, вполне легально занимается бесомерзким делом – охраной пилигримажей в Святую, помилуй, Владыко, землю. Это, многократнейше подчеркиваю, – легально, у всех на виду. А тайком их набольшие люди приобщались к магическим знаниям. Всерьез. Капитально. Поколение за поколением. Группа – все, конкретные люди – ничто. Девиз команды, э-э-м-м, я полагаю, «магические технологии – на службу Господу Богу!» Или что-то в аналогичном ключе, только с более средневековым оформлением… Для нас, воины, это был живоносный источник лиходати. Сколько омерзительных праведников и смрадных крестоносцев презентовало Воздушному королевству свои бессмертные души за увлечение оным чудесным хобби… Оба моих сердца радуются сему факту. Удивительно, как орденский магистрат добился у Творцовых инстанций столь масштабного э-э-м-м попущения! Иногда, право, не понимаю условного противника… Что у них там за стиль! Бог их побери. Впрочем, это уже политика.

Так вот, барон Альберт. Пятый хранитель чьего-то там чудотворного пальца… Или носа? Одного из двух. Не важно. Мы уж его и с той стороны, и с этой: власть, деньги, милашки. Не пробирает. А тут руководство бросило его на магию. Так он и волшебством занялся как-то, прости Бесе, боголюбиво. Я мага-праведника с тех пор не видел ни разу… А серьезный был человек. Таких специалистов сейчас ночью с черной дырой не сыщешь…

Зеленый Колокольчик на полминуты прервался, отдавшись ностальгии. Мечтательное выражение лица, глаза печальные-печальные. Какие были люди! Какие бесы были! Мохнач, глядя на командира, тоже задумался как-то, замечтался, пивную бутылку проглотил целиком, да так и не заметив, потянулся за следующей. Ему еще предстояло изрядно помучаться стеклянным поносом… Но это уже совсем другая история. Рассказчик, наконец, продолжил:

– Да, воины, что за приятнейший был сюрприз, когда благородный барон соизволил разбить стан у самого кощеева склепа! Мы уже, признаться, утомились каждый раз кирпичные стены наново класть, не строители, право! Cвита его целеустремленно кромсает наши созидательные опыты, проковыривает, и сам господин лезет в дырку. Передать вам не могу, до чего забавно, когда сильный маг чувствует твое потустороннее наблюдение, оглядывается, оглядывается, да прямо утыкается в следящий экран, можно сказать, ты с ним носом к носу, а разобраться, что к чему, он все равно не умеет… Ну, молитвы почитал, такая у них технология, руками над скелетом поводил, учуял: кошелек и кинжал – полное фуфло. Лезет в пасть кощееву, да и выковыривает оттуда серебряный зуб. Вся наша бригада ахнула: с первого раза передатчик распознал! Силен праведничек. И никакой клоунады, никаких лишних телодвижений: зуб сразу р-раз в складной крест, чтобы от нашего лиха оборониться, и домой. В полночь по всем правилам вызывает Владыку, зуб кощеев под язык положа. Общее, кстати говоря, заблуждение, что людей, что наших нижних чинов, – за всю историю от самого падения Главный Оппонент еще ни разу самолично по такому зову не являлся. Для подобных дел существует специальная служба, офицеры для особых поручений, оперативники в ударных командах – настоящие элитные подразделения. Что вы, воины, нахохлились? Если Денница станет откликаться на личные запросы каких-нибудь немецких докторишек или второстепенных вудуистов, ни на что серьезное просто времени не хватит! Их души заранее, так сказать, отсортированы, не стоит беспокоиться попусту… Да и мы, вроде бы, должны за что-то жалование получать. А, воины? Согласны? По рожам вашим тупым вижу: согласны. За объяснениями – к политмагу. Только не перестарайтесь с расспросами. Сами знаете, чем крест животворящий пахнет.

Впрочем, опять отвлекся. Творит наш старый знакомый обряды, все честь по чести, все правильно, уже бы пора кому-то из наших материализоваться, а командование все решает: кто достоин особого доверия. Знаете, воины, как это у нас бывает – все бегом и все не к сроку… А тут такое тонкое дело. Отправили в итоге меня. Сам, поверите ли, не предполагал, сколь длительной окажется командировка.

Ох и крепкий орешек! Я ему: давайте честно договоримся. А он: обладая подобным артефактом, я могу приказывать, не вступая с вами в сделку. Образованный, понимаете ли, человек. Знал бы он, как мы этот артефакт Кощею к челюсти приклеивали… Но правила игры – они священны. Поделюсь с вами воины, параграфом 333 секретной инструкции по обращению во тьму… Нет, вонючие подонки, даже не думайте. За тень мысли по поводу кляузы в порошок сотру. Вы ведь меня знаете… Так вот, славные паладины чистой силы, маг, вызвавший Главного Оппонента, еще далеко не погиб, но граница тут очень размытая. Если он совершил обряды вызова, чтобы сразиться с владыкой, это, с точки зрения условного противника, грех гордыни, но еще не погибель. Если он бескорыстно пожелал заставить Владыку служить добру, это намного хуже, но все-таки клиент еще не наш. Ему надобно заключить соглашение с инстанциями Воздушного королевства или же попросить что-нибудь в личное пользование… Тогда, считайте, дело сделано. Сообщаю по секрету: и здесь даже имеется своя уловка. У них там введен принцип всемилостивости. Прямо скажу, я этого не понимаю. Должны же быть какие-то разумные границы, к чему подобный беспредел? До конца жизни остается шанс вымолить прощение и украсть честно сбытую нам душу. Дольше жизнь – больше шанс. Что из сего вытекает? Правильно понимаете: срочно надо уронить бедняге на голову кирпич. А лучше дом. Чтобы наверняка.

Барон мой поначалу заставил попотеть. Он приказывает, я повинуюсь, зуб кощеев под языком у Альберта припрятан. Пилигримажи, ордену вверенные, совершенно обезопасились. Церковные владения заметно округлились во всей округе. Люди жутко поправеднели. Даже один замечательный юноша, неокрепший, но талантливый злодей… Э-э-м-м отравил было отца ради наследства, но ваш покорный слуга убедил его отдать приобретенные столь экстравагантным методом деньги на церковный приют для сирот. Всеми фибрами души чувствую: не миновать мне служебного несоответствия. Вплоть до отстранения со всеми вытекающими, а там и райские чертоги строгого режима…

Но вот замечаю: стал вдруг мой барон набирать вес. То есть весьма изрядно. Доспехи ему старые сделались малы, кони перестали любить магистра. Вполне понятно: возложил всяческие беспокойства на меня, расслабился, погрузился в сидячий образ жизни. Угощает меня, чистейшую чистую силу, местным винцом, куропатками, медовыми хлебами.

Особенно напирает на пиво, которое у него в замке варят с сохранением каких-то локальных ноу-хау. Величайшая, между прочим, тайна всего Бонавентюрского баронства. Я, позавидуйте воины, пробую… и начинаю обильно морщиться. Корректно так, чтобы благородный господин Альберт почти не заметил, выплевываю глоточек обратно в кружку. Что тут с бароном сделалось! Аж лицом почернел. Праведник, аристократ, маг, рыцарь, а вот на тебе, – простым пивом я его зацепил. Словом, повелитель мой с морозами в голосе осведомляется, чем угощение мне не по нраву? «Вы истинный мой друг, – отвечаю, – и в вашей компании готов я поглощать любое пиво». Ему плохо. Какое, говорит, любое? Мое, кричит, – любое? «Ах, господин барон, быть может, не столь уж плох для человеческой гортани результат похвальных стараний ваших пивоваров. Но я, Владыка тьмы, – за Отца нашего работаю, как понимаете, – привычен к более тонким услаждениям. Наше пиво не в пример вашего мягче и ароматнее». Тут он совсем взбесился: «Не бывает на свете пива, лучше Бонавентюрского! Неправда!». О, эта самоуверенность провинциалов! Как мило. Я ему: «Позвольте с вами не согласиться. На свете, быть может, ваше варево и лучшее. Но у меня-то, видите ли, ни на каком не на свете». Не верит. Так и рычит: «Не верю!» Я, вежливенько: «Да что за причина мне вас обманывать? Что за корысть? Право, к чему столько шума. Эта всего лишь пиво». А-а-а! У-у-у! Сколько гнева. «Предъявите немедля образец!» Да? «Вы хотите образец?» Внесем, так сказать, ясность по поводу наших желаний. «Да! Да, черт побери!» Пророческие слова. Как раз в этот миг я его душу и побрал. То есть пока еще только поддел, но профессионалу, знаете ли, дай палец… Быстренько исчезаю и скоренько материализуюсь с ковшом первостатейной браги, только запах этот быкоубойный волшебным образом блокирован. «Пожалуйте! Рад услужить». То есть его желание прямо корыстного свойства мною выполнено. Однако жив пока еще барон… Опасаюсь, учует подвох. Все-таки магистр, пятый хранитель чьего-то уха и первый – кощеева зуба. Авторитетный специалист. Где там! В распалении чувств изрядно попробовал нашей бесенячьей лиходати мой магистр. Как сейчас стоит он передо мной: глаза выпучены, пены полон рот, весь красный, как вареный рак… Золотое средство – старозаветная брага. Его почти растворило. Барона, я имею в виду. Передатчик пришлось списать: непоправимо вышел из строя в хищной пивной среде.

Поделом, господин магистр, не тягайся с чистой силой, не перехитрить того, что само по себе – ложь! Гвардии подполковника мне за это лихое дело присвоили.

Сражение за Москву-2. Успех у ваганьковского моста

18 июня, раннее утро накануне беспокоя

…глазами птицы, парящей над Москвой, например, орла или немного меньше

Второй раунд сражения за российскую столицу принес обеим сторонам некоторое удовлетворение. Бойков и Февда стремились решить разные задачи. Первый собирался выбить как можно больше нечистой силы со вверенной ему территории. Второй искренней желал прорваться сквозь заслон дружинников к заветной книжице. К полудню оба могли похвалить себя: поставленные задачи были почти решены.

У Зеленого Колокольчика оставалось еще немало бойцов. Во взводе Мохнача – 11 боеединиц, считая командира, да 47 бесей с Мортяном во главе. «Ударники» израсходовались все, тут уж ничего не поделаешь. Повариха и Песья Глотка отправке в расход не подлежали, кроме, разумеется, последней крайности. Их Пятидесятый держал при своей особе, оставив эльфийку в адъютантской должности, а Песью Глотку возведя в начальники штаба – благо, командовать тому было уже нечем.

У Бойкова остались в строю все витязи и семнадцать дружинников. Правда, прихварывала Машенька. Зато он сам полностью восстановился.

Еще вчера беси жгли костерки у южной окраины Москвы, никем уже, впрочем, не охраняемой. Воевода отвел дружину к Новодевичьему монастырю и там расположился на ночлег. Ночью его неприятель вступил на территорию российской столицы и встал совсем недалеко – у станции метро «Юго-Западная». Наутро Бойков принял заградительную стратегию. Птица, с непонятными намерениями парящая над городком МГУ, новым цирком и строениями Новодевичья монастыря, заметила бы с высоты, как расходятся четыре группки дружинников. Петрович и четыре бойца отправились на двух машинах в сторону Крылатского моста. Весь Божий день до самого вечера курсировала они по Рублевскому шоссе от излучины Москвы-реки до Кольцевой автодороги. Драться этой группе так и не пришлось. Зато с высоты птичьего полета она была бы видна очень хорошо: две крыши и два капота двух новеньких штатных «Жигулей». Вторая группа – Машенька и еще четыре дружинника – патрулировала маршрут от Метромоста до станции метро Кунцевская. Птица удивилась бы их необыкновенной прыти: группа ухитрялась не попадать в пробки, нарушая все мыслимые правила дорожного движения. Воевода понимал, что такие оживленные места, как Ленинский проспект, Фрунзенская набережная и центр ему контролировать не удастся. Силенок маловато. Поэтому группа Мечникова (он сам и еще четверо) перекрыла участок от станции метро «Баррикадная» до Шелепихинского моста. Если Февда все-таки двинется через центр, они будут знать и поспеют вовремя.

Бойков прикрыл западные районы Москвы, исходя из простейшей логики. Во-первых, ему не хватало людей, чтобы перегородить подвижными постами весь город. Во-вторых, если выбирать, с какой стороны Февда двинется обходить Кремль – с запада или с востока, – то опаснее запад, поскольку барбосы Пятидесятого устроили себе временную базу именно там.

Однако птица прекрасно видела, как последняя, четвертая группа – пять человек с самим воеводой – поехала к трем вокзалам. Из этого даже самая нехитрая птица, несомненно, сделала бы вывод: кое-кто все-таки отправился «держать» восточную часть столицы. Если неприятель вознамерится пройти там, презрев прежнюю свою логику и пустившись на хитрости, будет кому преградить ему путь и продержаться до подхода всех остальных.

Итак, восемь автомобилей с дружинниками и витязями караулили бесячью попытку прорыва, рассыпавшись по городу.

Нечто исключительно важное для тактики предстоящих боев было начисто скрыто от птичьего взора. В каждой из машин по рукам ходил маленький экранчик. Все дозорные поочередно глазели на него минут по 10-15, пока не устанут глаза. На экранчике высвечивалась плоть московских жилых массивов, перечеркнутая шрамами железных дорог. Боевые подразделения нечистой силы должны были проявиться на экранчике сыпью из светящихся звездочек.

Если Бойков испытывал недостаток в живой силе вообще, то Зеленый колокольчик остро нуждался в опытных младших командирах. И как ни крути, в его распоряжении был всего один такой. Мортян. Не считать же опытным младшим командиром службиста, а прежде пошлого бандита Песью Глотку… Поэтому как раз в тот момент, когда наша замечательная птичка летала над Новодевичьим монастырем, другая замечательная птичка из рода бескорыстных наблюдателей, паря над улицей 26-ти бакинских комиссаров, могла бы заметить две престранные фигуры. Некий сумасшедший в зеленом трико приобнимал за плечо другого душевнобольного – плечистого коротышку с огромным париком и валенками на ногах. Это в июне-то месяце! Впрочем, Москва покровительствует сумасшедшим всех сортов. Им тут живется вольготно. Так вот, престраннейшие типы вышагивали по улице взад-вперед, зеленый оживленно растолковывал нечто своему собеседнику, а тот больше кивал, соглашаясь, видимо, с речами знакомого, или кто он там.

Если бы наблюдательная птица, как бы летавшая над проспектом Вернадского и улицей 26-ти бакинских комиссаров, умела прислушиваться, она бы услышала немало военно-стратегических секретов. Вот хотя бы этот отрывок:

– …хоть ты, милейший… как это по-французски? облажался два раза подряд. Но если сегодня выполнишь задачу как следует, сержант, все прежние промахи будут забыты. Помилуй бесе! Простейшая задача. Всего-навсего отвлечь их на себя, занять их внимание…

Коротышка тряс головой с полным пониманием, хмурил брови с полной готовностью к действию, кивал с очевидным желанием немедля приступить к исполнению. Спутник отчего-то не доверял ему вполне…

Чуть погодя зеленый вывел откуда-то из подвала десятка полтора страшилищ самого уродственного вида. Их как будто специально вырастили для использования в тренингах по воспитанию ксенофобии. Особенно выделялись в их славной кампании человеко-медведь ослепительно-белого окраса с огромным кистенем в лапах, а также человеко-пес, чело которого украшала свежеотобранная фуражка с милицейской кокардой.

Тут бы нашей пичуге, не таясь, выбрать наблюдательным пунктом проезжающий мимо рейсовый автобус. Вышел бы прекрасный наблюдательный пункт. Допустим, она так и сделала. Так вот, нормальный рейсовый автобус при типичнейшей гармошке посередине, а также некой круглой конструкции, лишенной народного названия, но очень примечательной: именно из-за нее у автобусного хвоста «занос – 1 метр». Как это и свойственно нормальным рейсовым автобусам, наблюдаемый экземпляр пришвартовался у очередной гавани, сыпанул пассажирским грузом наружу и принял на борт очередную порцию разумного мяса. На остановке его уже ожидали страшилища, нимало не стеснявшиеся своего брутального вида.

Птице-наблюдателю, буде она там, а не где-нибудь еще, представилась бы странная картина: пассажиры и пассажирки поочередно вылетали из автобуса, не умея преодолеть необыкновенное ускорение, приданное им откуда-то из автобусного чрева. Несколько задержался водитель. Надо полагать, у него возникли серьезные аргументы против перспективы быть ускоренным. Выслушав позицию противной стороны, гости Москвы отправили водителя в полет прямо через крепчайший экран ветрового стекла. Милая птичка, а также толпа несколько удивленных пассажиров имели шанс на протяжении десятка секунд наслаждаться визгом и хихиканьем озорных ускорителей. Потом автобус, по обыкновению, фукнул, свел створки дверей, выбрал якорь и показал остановке корму… Пассажиры немедленно принялись обсуждать, кто из них и как именно наподдал молодым мерзавцам.

Теперь нашей птичке самое время вспорхнуть и полетать над одним двором по соседству. Там выстроилось с полсотни откровенных бесей. Местные жители, оказавшиеся в сей час не в школе и не на работе, а дома, позакрывали-позашторивали окна, чтобы не видеть откровенных бесей (белая горячка?) и не слышать их бесшабашного гвалта. Коротышка появился перед строем и обратился ко всем прочим на диковинном эсперанто. Наша, московская птица, во всяком случае, таким языкам не обучена. Если бы она знала диковинный эсперанто коротышки, речь его предстала бы перед нею во всем наивном очаровании первобытной силы:

– Отбросы! – в ласковом, почти миролюбивом тоне обратился коротышка к строю сотоварищей. – Сегодня отдыхаем. Работенка – фуфло… Другое дело, этот херувим подколодный, эта крыса штабная следит за нами в оба. Если хоть один безмозглый упырь будет волынить сегодня, влетит кому? А, военные? Не слышу? Правильно, влетит мне, кособрюхие твари. Мне, лично мне, сержанту Мортяну влетит из-за какого-нибудь мелкого шкодника! Как это вам, а, военные? Да я ночей спать не буду, но найду, как ему, шкоднику мелкому, задницу вывернуть наизнанку побольнее. Вы знаете меня, упырье семя! Поберегите задницы.

Сержант Мортян и наблюдательная птаха в одно и то же мгновение заметили, как в первом ряду щербатый бес Душман заухмылялся самым наглым образом. Младший командир не стал чикаться, подошел вплотную к Душману и вмиг объяснил ему промеж рогов всю глубокую неуместность наглого ухмыляния. Мы в армии или кто, а, военные? Боевая мы чистая сила или какого беса?

Повинуясь ругательски ругательным командам сержанта, небольшой отрядец бесей, бойцов с дюжину или около того, покинул общий строй, разобрал в подвале оружие и отправился к Метромосту в кузове армейского грузовика. Поколебавшись, кого назначить старшим над этой дюжиной, Мортян ткнул когтем в тощего Питера. Во-первых, командира должно бояться больше, чем врага, а этого херувима подколодного будут бояться все его мелкие кособрюхи. В бою на дубинках он три раза выходил первым во всем боевом квадрате. Во-вторых, командир должен выделяться из общей кучи бойцов. Питер выделялся. Даже очень. На башке его бесенячьей красовалась бандана с дырками для рогов, а поверх банданы – тюбетейка. Вместо парика. Чем не командир!

Прочим же сержант сообщил программу действий на ближайшее время:

– Ну, отбросы, разобрали барахло, живо, и за мной. Бегом!

Вот бы пернатой твари, обозревающей все эти военные приготовления, глаза особого устройства: чтобы можно было заглядывать под череп наблюдаемым персонам и угадывать тамошние мысли. Птичка бы моментально осознала всю искренность мортяновых речей (да, еще бы ее следовало обучать позднепреисподнему бесенячьему говору). Сержант, коренной житель провинции Гнилопят в семнадцатом поколении, как и все средние гнилопятцы, отличался деревенским здравомыслием. А здравомыслие подсказывало ему: когда неприятностей больше одной, надо занять в пространстве точку, которая была бы максимально удалена ото всех наличествующих неприятностей. Он, конечно, не думал такими длинными периодами и в такой прямой последовательности. Искомую точку в пространстве сержант чувствовал как ничто другое. Какой-то потаенный инстинкт совершенно точно выводил его на искомую позицию. Сильнее, пожалуй, был только одна сторона его интуиции. А именно та, что выводила прямиком на пиво… Так вот, Мортян отнюдь не рвался подставить собственное брюхо под Лезвие конопатой девки. Да и ребят напрасно класть – не резон. Но против полковничьей команды он также идти бы не рискнул. Какая выходила ему командирская стратегия? А такая: не воюй мало, не воюй много, а воюй умеренно…

* * *

…глазами младшего витязя Павла Мечникова

– Есть! Вот они.

– Не показалось часом? Ваське на улице Розанова показалось…

«Тормози-ка и смотри сам!» – хотелось ответить Мечникову. Несколько дней назад он бы и сказал что-нибудь в этом роде. Но на Бойкова глядя, кое-чему учишься. Павел произнес другое и в другом тоне:

– Тормози и буди Василия. Живее!

Пока тот дружинник, который был за рулем, тормошил того, который дремал на заднем сидении, господин младший витязь подошел ко вторым «Жигулям».

– Разворачиваетесь к платформе «Беговая» и перекрываете ее. Перед вами будет отряд в две дюжины бесов. Ваше дело – удержать их и уцелеть при этом. Связь поддерживать постоянно. Боря, посмотри на экранчик. Видишь их?

– Так точно.

На экранчике две белые точки показывали машины дружинников – в том месте, где Хорошевское шоссе заканчивается развилкой: в одну сторону улица Беговая, а в другую Ваганьковский мост. Под мостом – целая шеренга железндорожных путей Белорусского направления, там и сям разбросаны неуютные домики путейцев, за путями – еще пара домиков и смиренномудрое Ваганьковское кладбище, а чуть в сторону – платформа «Беговая». Место для удара неожиданное и очень неудобное для нечистой силы: бесям шагать по освященной кладбищенской земле ничуть не лучше, чем по горячей сковородке… Павел потому и патрулировал здесь в последнюю очередь. А беси не стали калечить копыта, кладбище они обошли, как-то просочились мимо него. Ай да беси! Хитры, смекалисты. И теперь две дюжины красных точек обосновались в домиках за путями, а еще две уже почти добрались до «Беговой». Противник растягивал силы и без того маленькой группы Мечникова…

– Задача ясна? – два дружинника закивали, забормотали, да мол, ясна. – Тогда выполняйте!

Случилась очень крупная неприятность, которую не сумел предугадать Бойков и которой даже помечтать-то не мог Зеленый Колокольчик. Основные силы «особой экспедиционной группы» встретили перед собой не воеводу с Петровичем и полутора десятками дружинников, а дозор младшего витязя Павла Мечникова из пяти бойцов, считая его самого. Мортян со своими бесями превосходил эту группку по силе в десять раз… Стратегия Бойкова была проста: один дозор, отступая, сдерживает бесей там, где они попытаются прорвать заслон; другие дозоры должны будут поспешить на помощь. Воевода не рассчитывал на удар самыми большими силами по самой слабой группе в самом безопасном месте. И еще он не знал, что на просьбу о подкреплении ответит Мечникову: «Нет возможности. Ведем бой в районе Таганки». И, кстати, точно так же ответила Машенька: «Ведем бой у станции метро "Университет"». Петровича отделяли от точки прорыва как минимум полчаса езды…

* * *

…глазами младшего витязя Машеньки

Иногда жизнь складывается так, что шишки падают на голову неправдоподобно густо. Думаешь: ну все, за последние сутки упало уже сорок две, сорок третьей падать просто некуда – на голове ровного места не осталось… Да и несправедливо как-то! Все мне, мне и мне, ни одной мимо, каждая – прямехонько в цель. Жизнь же, вроде бы, обязывалась быть полосатой: за темной полосой должна идти светлая… Ах да, никто не проинформировал эту самую жизнь, когда именно следует закончить темную полосу – сейчас, через год или за десять минут до конца лично моей биографии. Что ж такое! Это что ж такое! Господи, за что ты меня так? Или все-таки закончилось и продолжения не будет? Бум! Сорок третья упала…

«Ход конем» назывался бар, у окна которого стояла Машенька, печально вздыхая и пытаясь откорректировать позицию стрелков. Тот, что залег на крыше нового цирка, видимо, поставлен идеально. Проспект Вернадского у него как на ладони. Пулеметчик рядом с ней – печальная необходимость: с больной рукой она не чувствовала себя уверенно. Снайпер на одном из верхних ярусов Главного здания МГУ – лучше не придумаешь. А вот парень, которого она спрятала на чердаке здания напротив, вызывал опасение. Во-первых, он слишком редко поражал цель из своей основной боевой машинки – гранатомета. Во-вторых, оттуда, сверху, он сможет поливать огнем все что угодно на маленьком приметрошном рыночке, но слева ему сужали сектор обстрела угловой дом, какие-то деревца. Она поколебалась: переместить его или нет? Казалось бы да, да, надо поставить внизу… Но госпожа младший витязь этого делать не стала. Не то чтобы ей подсказывала необыкновенную решимость интуиция. Интуиция безбожно врет в девяти случаях из десяти; худо, что помнят как правило десятый случай… Просто они могли обойти позицию дружинников слева, по дворам и через Ломоносовский проспект. Тогда крыша дома № 23 окажется единственной точкой откуда их можно как следует достать.

…Первая шишка за последние дни – отнюдь не та, когда Петрович вынул из ее постели Геракла. А вот почему она сумела грехопасть с этаким дегенератом, непонятно. Да и просто плохо. Глупо, грязно, непростительная слабость… Одним словом, первая шишка. Полбеды, что дружина покуда отступает – ничего, из окопов танки жечь сподручнее… Полбеды, что ее рука годится только в экспонаты на выставке бесполезных вещей. Полбеды, что у них с Пашкой было всего несколько часов… Господи, какое счастье, неужели я достойна такого подарка? Господи, спасибо тебе! Что он там, как он там, ему теперь обязательно следует выжить. Господи, дай ему выжить! Только-только я начала отмокать… А то ведь была как дерево. Господи, пусть его не выбьют… Ты же всемогущий, сделай это для меня! Полбеды, что не с Гераклом, ни с Пашкой она не венчана, а уже вступила… в галантное знакомство. Хотя, конечно, грех велик и замаливать придется ой как долго… И венчаться. Конечно, венчаться. Сейчас же, как только этот переполох пойдет на убыль. Так вот: истинная беда – сколько же, прах-распротрах, ждать-то окончания нынешней лабуды? Сколь еще? День? Неделю? Месяц? Опять двадцать пять: война на дворе – любовь подождет? Вот она, где беда-то! Чисто нереальный примитив, как нынче говорит рафинированная молодежь.

Га-ах! Ларек на противоположной стороне распустился дымным цветком. Га-ах! Рядышком разлетелся угол рыночной харчевни. Кого там поражал ее гранатометчик? Га-ах! В доме напротив зазвенели выбитые стекла. И сразу – тах! тах! снайпер с крыши цирка тоже ударил куда-то, бог весть куда. То место, куда лупил с чердака счастливо оставленный там гранатометчик, было закрыто от нее ларьками, торговыми рядами, выходом из метро…

Тут ее вызвал по рации Пашка. Жив, счастье мое! Что у тебя? Сколько? О! О! Свяжись с Бойковым. Извини, солнышко, прости меня, я не могу. Мы тут ведем бой у станции метро «Университет». И он ей: ладно, мол, не волнуйся, разберемся как-нибудь сами.

Как тут не волноваться!

Га-ах! С рыночка разбегались торговцы из числа самых ранних пташек.

Она посмотрела на экранчик. Проход между домом № 23 и рыночную площадь занимали раз… два… семь… тринадцать красных меток. Две добрались уже до трамвайных путей у самого Ломоносовского проспекта. Это должно простреливаться, это должно быть видно… Га-ах! При таком темпе у него скоро кончатся заряды. Машенька взяла бинокль. Точно! Прямо у самых рельсов два беса перекатываясь, подпрыгивая, всячески сбивая снайперам прицел, пытались снять того, на чердаке, из арбалетов.

Га-ах!

Она навела Лезвие. Посмотрела, что там на дальномере… Очень хорошо. Установила достаточную для выстрела интенсивность и провела короткую кривую линию. Оба стрелка мешками попадали на брусчатку. Вернее, уже не стрелки, а туловище с ногами и руками, пара ног, туловище с головой, но без ног, голова без туловища… И два арбалета, разумеется.

Метки на экране потекли назад, под защиту ларечного хаоса. Там у них один-единственный противник, гранатометчик.

Кстати, гранатометчик: га-ах! Судя по ошметкам, поднял на воздух какой-то мусорный контейнер. Впрочем, издалека не видно. Машенька велела пулеметчику попугать бесей, попрятавшихся между ларьков. Сама встала у него вторым номером. Ой-ой! До чего же довел ее руку этот мерзкий бесишка!

Страшно представить себе, что делает с картонными стенами рыночных строений огневой удар из ДШКМ’а с дистанции в несколько десятков метров. Крупный все-таки колибр. Все это месиво прошивает как папиросную бумагу. Машенька забеспокоилась, как бы не выбить кого-нибудь из гражданских, из тех, кто живет на первом этаже дома № 23 и сейчас распластался на паркете, не смея поднять головы…

Га-ах! Красные метки явственно рванули наутек.

Впоследствии милиция квалифицированно определит: разборка между мафиозными группировками. Солнцевские и Коптевские. Или Саратовские и Сергеевские. Или что-то в этом роде.

После боя они нашли всего одно беса, порванного в клочья прямым попаданием из гранатомета. Не считая, конечно, тех двух страдальцев на трамвайных путях. От рыночка осталась каша из пластика, фанеры, стекла и картона. А поразили они там только одного беса. Единственного. Обгорелые клочья и тюбетейка рядом. «Гримасы рыночной экономики» – так называлась статья об университетском инциденте в газете «Звон свободного слова».

И, кстати, снайпер на крыше цирка получил арбалетный болт в голову. На таком расстоянии… Удивительно.

Госпожа младший витязь хотела было связаться с Мечниковым. У того молчала рация. Отключил, чтобы не отвлекаться, или? Господи! Двенадцать минут она беспрерывно вызывала его. Потом он сам связался и сказал:

– Машенька! У меня…

* * *

…опять глазами младшего витязя Павла Мечникова

Хорошевское шоссе отделял от железнодорожных линий высокий забор из бетонных столбов и деревянных штакетин. Одна из них с треском раскололась перед самым носом у Мечникова. Господин младший витязь глянул в бинокль. Там, за путями, в окне железнодорожного домика курился дымок… В ту же секунду дымом окуталось второе окно – по соседству. Дружинник, стоявший рядом, вскрикнул и… подпрыгнул что ли? Нет, не подпрыгнул – просто сила, с которой пуля ударила его в грудь, была столь большой, что дружинника на мгновение оторвало от земли. Знаком Павел приказал второму: давай мол, прячься за бетонный столб. Приказал бы раньше, этот убиенный был бы еще жив. Мечников опустился на корточки рядом с телом. Нет, никакая реанимация не поможет – мертвее мертвого. Огромная рваная рана, ребра торчат наружу… мертвее мертвого, иначе не скажешь. Он рванул ворот и снял смертный медальон: на всякий случай, если тело некому будет вытащить…

Тут его обсыпало каменной крошкой. Да что за…! Средневековый колибр какой-то, пульки на слона. Посмотрел туда сторону в прицел Лезвия. А! Вот оно что! Какие-то старинные ружья в полтора человеческих роста длиной.

…У самого уха прожужжал шмель с детский кулачок размером. Мечников прицелился как следует. Далековато, далековато, может не достать… но попробовать стоит. Когда один из стрелков склонился над своей маленькой бомбардой (или пищалью?), Павел плавно нажал спуск. Оконный проем наискось прочертила маленькая молния. Оказалось, – ничего, не так уж далеко. Стрелок подпрыгнул, закрыл морду когтистыми лапами, бросил ружье или что у них там. Второй номер все пытался сбить с его головы пламя. Другую пару стрелков тамошний командир моментально убрал куда-то вглубь, назад, умный, гад, бережет своих.

На экранчике видно было какое-то беспорядочное движение красных меток. Что-то они активничали на той стороне, видно, готовилась атака. Потом замерли. Чего-то ждут. Чего?

В это время на платформе «Беговая» началась беспорядочная пальба, граждане ожидающие подняли крик, защелкали милицейские пистолеты, грохнул залп из двух гранатометов… На той стороне, где «в Москву», закрепились беси, отсюда не видно, но, по всей видимости, визжали, носились по платформе, стреляли из арбалетов. На той стороне, где «из Москвы», два дружинника орудовали гранатометами против бесей и одновременно пугали револьверными выстрелами некстати появившийся патруль… Еще живы, значит.

…А! Вот чего они ждали! Медлительное тело электрички подползало к «Беговой». На полминуты или, может быть, меньше, оно закрыло пути. Сейчас же экранчик показал быстрое движение красных меток на эту сторону. Знали, черти, не станет витязь резать состав, переполненный людьми, хотя и хватало Лезвию мощности на такую операцию… Чуть в стороне плотная кучка из девяти меток – впритык друг к другу – буквально полетела через пути. Нет, не в стороне, по мосту, по мосту!

Мечников стремглав кинулся назад, туда, где Хорошевка плавно перетекала в Ваганьковский мост. Ба-атюшки светы! От такого зрелища на какую-то долю секунды Мечников оторопел. Прямо на него летела черная «Волга», битком набитая бесями, да еще с открытыми дверцами, так что четверка бесов выглядывала из салона по самое… то самое, держалась лапами за ручки, привешенные над дверцами изнутри, а другими лапами, теми, которые оставались свободными, выделывала в воздухе лихие коленца, махала шашками, топорами и кистенями… Господи Иисусе! Смешно и страшно. Огромный ЗИЛилище от ужаса прижался к обочине и сделался тих. Мечников аккурат надвое располовинил черную «Волгу», грохнул взрыв, пламя дыхнуло ему в лицо, кусок ветрового стекла чувствительно ударил в плечо. Когда дым рассеялся, господин младший витязь увидел бесячью голову средних размеров, медленно катившуюся по асфальту прямо к его ногам… Увольте! Он отошел в сторону, пропустив живой метеорит.

Что-то там еще шевелилось, ползало, силилось кинуть в него топором… Мечников прошелся Лезвием издалека по всему движущемуся и недвижущемуся. Так погибли все девять бесей.

Между тем, внизу, под мостом, было худо. Матерый бесище развалил участок забора и принялся избивать огромной суковатой дубиной второго дружинника. Тот выронил снайперскую винтовку, распростерся на асфальте и уже не подавал признаков жизни. К бесу спешил еще с десяток помощников… И, видимо, те двое на «Беговой» тоже превратились в трупы: уже не слышно было грохота гранатометных залпов, а на экранчике две белые метки застыли неподалеку одна от другой. Красные точки текли мимо них, в подземный переход, там где метро и выход на Хорошевку. Впрочем, не все. Две из них тоже не двигались. Два-два, значит…

Павлу следовало либо очень быстро действовать, либо очень быстро бежать. В противном случае, земное его бытие могло истечь через минуту или две. Он попробовал первое. Выбрал позицию поудобнее, прицелился и разделил беса у забора на две независимые державы, прожившие хоть и совсем недолго, зато абсолютно самостоятельно. Потом принялся перерезать набежавших товарищей покойного. Те, что поглупее, бросились врассыпную и погибли. Те, что поумнее, спрятались за опорой моста. Умных оказалось то ли два, то ли три, издалека не разберешь.

Атака в лоб захлебнулась.

Десятка два бесей выскочили из подземного перехода и понеслись было в сторону Мечникова огромными скачками. Вновь заработало Лезвие… Каким-то чудовищным инстинктом, приобретенным за многие столетия и тысячелетия войны, беси моментально учуяли: добегут до цели немногие, – и вмиг попрятались по щелям, как клопы. Только что были, – и нету их. Два, правда оказались слишком неповоротливыми. Для них война закончилась.

Ссссссссс! Прямо над головой пролетел арбалетный болт. И еще. «Умники» стреляли из-за опоры. Павел припугнул их Лезвием. Тогда зашевелился отряд у подземного перехода. Припугнул и этих. Сссссссссс! Мечников метался на открытом месте, пытаясь найти укрытие. Еще пять минут, максимум десять, потом они начнут обходить его, подловят на какой-нибудь ошибочке и прикончат. Он жив, пока не устал танцевать под стрелами…

Все неожиданно кончилось.

Нападающие быстро ретировались, потеряв в спешке еще одного бойца. На помощь Павлу подъезжали машины Симонова. Тот, кто двигал черные фигуры на этой шахматной доске, не принял боя. Бесячьи метки быстро собрались в несколько кучек у кладбищенской стены (надо полагать, сели в машины) и потекли в сторону Шмитовского проезда, а потом все дальше, дальше, дальше… Дело кончено.

Никто из мечниковских дружинников не выжил. Они все были, как тот, первый, – мертвее мертвого. Из окна дома за путями свисала бесячья туша. В секунды, когда Мечников прямо вышел под выстрел, разбираясь с «Волгой» на мосту, у дружинника-снайпера, наверное, был выбор: подстрелить беса, который впоследствии добрался до него самого и убил, или подстрелить пищальника, выцеливавшего Павла… Кто знает, было ли у снайпера время на второй выстрел. Кажется, нет. Сомнительно, во всяком случае.

В общем, хороший выбор сделал мужчина…

Господин младший витязь никогда не курил. А тут попросил у кого-то из людей Петровича сигарету, бухнулся на траву, поднес огонек… ба! С фильтра прикуривает, как тот парень после боя за Вепревский мост. Болезнь что ли такая, профессиональная? Только тут он до конца осознал, что жив и цел. Сейчас же господина младшего витязя пробрало крупной дрожью.

А она там… как она? Рация… где? Да тем же самым куском ветрового стекла попортило, не работает. Занял чужую, вызвал второй отряд.

Ее голос!

– Машенька! У меня есть замечательная идея. Давай поженимся. А то ведь можем и не успеть. Кстати, ты цела?

– Я люблю тебя.

* * *

…опять глазами наблюдательной птички

…уже третье здание. Дом на Таганской площади с магазином «Нумизмат» на первом этаже превратился в каменный смерч и обрушился грохочущей лавиной. Весь Гончарный проезд до самой набережной лежал в руинах. Там и сям валялись перевернутые машины – как жуки лапками к верху. Между кирпично-арматурными кряжами стояла тонкая зеленоватая мгла…

Любознательная птаха не успела к началу представления. Бой продолжался вот уже час. Впрочем, пока без потерь. Бойков уступил Февде Большой Краснохолмский мост, жалея ни в чем не повинных москвичей. Там что ни выстрел – все по гражданским. С тремя дружинниками он укрепился на Гончарной улице. Щит воеводы исправно оберегал его самого со всеми подчиненными от каменных смерчей, живого огня, железных птиц, едкого тумана и прочих забав полковника. Дружинники тревожили неприятеля пальбой, противник постреливал из развалин.

С высоты птичьего полета было очень хорошо видно: отряд Зеленого Колокольчика попал в сложное положение. Сама местность не благоприятствовала атакующим. Даже самая неначитанная птица знает, что у нечистой силы любая церковь шагов за сто вызывает рвотные позывы, а за пятьдесят может и жизни лишить кое-кого. Между тем, позицию дружинников сзади поддерживал Успенский храм. Попытайся Февда проскочить мимо них и продвинуться к северу по Радищевской улице, ему загородил бы путь Никольский храм. Большую Коммунистическую улицу надежно перекрывал храм Святого Мартина. А Марксистская, Таганская, Земляной вал и Большой Дровяной переулок вчистую заперла колоссальная пробка. Тут разве что на вертолете… Зеленый Колокольчик мог идти в обход либо по Воронцовской улице, либо по Большим Каменщикам. Причем во втором случае – только до Новоспасского монастыря и церкви Сорока мучеников; отсюда все равно пришлось бы поворачивать к Воронцовской. И так и этак Бойков оказывался у него за спиной. Очень плохо. И разумеется, очень хорошо для воеводы.

Или пробиться к станции метро «Таганская» и оставить дружинников с носом? Оно, конечно, хорошо бы, да только выйдет форменный конфуз, когда подземное начальство остановит состав ровнехонько между двумя станциями «до выяснения». Дружинники запрут оба выхода из огромной бутылки и… Так было в 1977-м, 1979-м и 1990-м. Наверное, хватит.

Птица видела, как по всей площади вспучился чудовищным скальным массивом асфальт, преграждая путь дружинникам. А по узенькой ровной дорожке солдаты Воздушного королевства побежали к вожделенной Воронцовской… Впереди всех несся на четырех лапах старый знакомец (еще с утра) – немного человекообразный бурый медведь.

Внимание птахи сконцентрировалось на бегущих: успеют дружинники вцепиться им в хвост, или нет! Бойков со своими людьми резво карабкался по асфальтовым кручам. Маг, верховодивший солдатами Воздушного королевства, скрестил руки на груди, расставил ноги на ширину плеч и превратил лицо в маску суровой решимости. Вот так, с добрыми старыми театральными эффектами, он собирался, видимо, встать на пути бойковцев, сразиться, задержать их, дать уйти своей команде… Или, быть может, напротив, собирался настроить неприятеля на простое и честное столкновение отважных ратоборцев, а сам припрятал в кармане каре фальшивых магических тузов… Его уродцы тоже интересовались в большей степени тем, какое лихо маячит позади, а не тем, куда они бегут.

Вместе с ними следящее пернатое было оглушено, ослеплено и ошеломлено, когда из-за углового дома Воронцовской улицы выскочили два дружинника и принялись поливать нечистую силу из пулемета и огнемета. Солдаты полковника падали, падали, падали, а мохнатое белое пугало вспыхнуло промасленной паклей. Огненный шар покатился по асфальтовой дорожке, свернул вбок, застрял в какой-то яме… Лапищи дернулись раз, другой, как крылья у испуганной бабочки, и чудовище затихло.

Это был триумф Бойкова. Маленькая военная хитрость, которую он старательно высчитывал и с добрым тщанием разыгрывал на поле боя, удалась. Бывшие люди из отрядца Зеленого Колокольчика – не беси. Обыкновенные легкий РПК одной длинной очередью выкосил добрую половину подразделения.

Птице на таком расстоянии не были видны лица дружинников. Две фигуры в хаки, две щепки для костра войны… Откуда знать ей, сколь велика разница между ветераном, отслужившим двадцать пять лет и новобранцем, которого взяли на вторую операцию – после Вепревского моста. Откуда ей знать, что Бойков обоим строго-настрого приказал: на все – про все – десять секунд, а потом уносить ноги. Десять секунд в таком бою ценятся необыкновенного высоко. За десять секунд ручной пулемет Калашникова способен выплюнуть двадцать пять патронов. За десять секунд ранцевый огнемет наделает море неприятностей. И все это – в упор. Откуда знать маленьким птичьим мозгам, как по-разному откликаются человечьи мозги на приказ! И что бывает, когда новобранец решает прирезать к своей доблести кусок больше положенного…

Огнеметчик пробыл на линии огня девять секунд, развернулся и хотел бежать. Но тот, второй, молодой, все бил и бил из пулемета. Огнеметчику осталось погибнуть вместе с ним: уйти одному было бы неприлично… Он еще раз попотчевал неприятеля огненной струей, а на 16-й секунде Зеленый Колокольчик достал их издалека неведомо чем. От обоих не осталось и мокрого места.

Февда мановением руки остановил КАМАЗ, превратил водителя в кучу нюхательного табака, развеял ее ветром и сел за руль. Запрыгнуть в кузов успел только Песья Глотка. Остальных достал Лезвием воевода. Тоже – издалека…

Российский славный птах, повидавший за один день больше, чем иные за весь птичий век, покружил еще напоследок над западными районами столицы. Грузовик доехал до площади Крестьянской заставы, развернулся на Абельмановскую, с нее – на Рогожский вал, поплутал в лабиринтах Лефортова и вышел на Бауманскую. Там он застрял в безнадежной пробке. Умная пичуга вернулась к воеводе, села ему на ладонь, сложилась пополам, еще раз пополам, еще раз пополам и еще раз пополам. Все, что осталось, сбросило двигательные блоки и оставило один информационный – тоненький металлический кружок не больше обручального кольца. Бойков одел колечко на мизинец левой руки, где уже красовалось два других. Считал информацию. Что ж, торопиться не резон: Февда не бросит своих бесей. Найдет позицию получше и станет их поджидать. Это уж как Бог свят.

Сегодняшнее утро принесло воеводе какой-то невероятный, экзотический успех. Ему посчастливилось отдать семь своих за тридцать шесть чужих.

Дело о хитром телепате

18 июня, вечер

– Мерзавец! Я испытываю огромное уважение к этому человеку. Все эти дни я старательно учился, глядя на него. В некоторых случаях он прекрасный образец для подражания. Понимаешь, я все это говорю, чтобы ты понял мою позицию. Замечательный человек, и при всем том – настоящий мерзавец.

– Несомненно.

– Да, он прирожденный командир. Да, я готов подчиняться его приказам. Но зачем быть таким паразитом?

– Согласен.

– Кажется, мы с… Машенькой взрослые люди и способны понимать, что такое элементарная предосторожность. Тем более, что такое элементарная дисциплина. Он издевается над нами. Разве это не подло?

– Да-да. Разумеется.

– Петрович, ты не слушаешь меня. Признайся, ты не слушаешь меня совсем.

Оба витязя сидели в дорогом кафе недалеко от Ярославского вокзала, потягивали отвратительный кофе, поглядывали на экранчик посреди стола. На экранчике – две беленькие метки чуть в стороне от Ярославского вокзала, как раз там, где кафе; да еще сам Ярославский вокзал в миниатюре, а также Ленинградский вокзал, обе железные дороги на километр от перронов, Каланчевка, высотное здание, прочие окрестности… Красных меток нигде не наблюдалось.

– Любезный друг… – Симонов сделал паузу. Пауза в таких случаях у вежливых людей означает: Вы прервали мои размышления в самый неподходящий момент; несомненно, как цивилизованный индивид, я вынужден выступить с Вами в обмен репликами; однако Вы должны понять, насколько неуместным представляется Ваше интеллектуальное насилие над моей личностью; еще менее уместны Ваши попытки навязать мне обсуждение темы, которая в принципе не имеет ни малейшего интереса; я надеюсь, теперь Вы осознали весь кретинизм Вашего поведения? Господин старший витязь внимательно посмотрел на собеседника, причем особенно его интересовало лицо собеседника, и вздохнул. Где там! Влюбленным идиотам подобные тонкости чужды. – Я слушал тебя в пол уха, может быть, в четверть уха, но слушал. Все, что ты наговорил в течение последних сорока минут, – бред.

– Так ты заодно с ним? Ты думаешь, он прав?

Мечников глядел на него, как дикий помоечный кот на соперника по территории. Разорвяяяяяу!

– Воевода совершенно прав, он очень старается сохранить тебе жизнь… А ты, юноша резвый, кудрявый, влюбленный, ведешь себя как аутентичный кретин. Разумеется, ему не следовало отпускать вас на дежурство вдвоем. Вы слишком сильно будете заняты друг другом. Вы, без сомнения, провороните того, кто вас убьет. Я бы поступил точно так же, как Бойков.

Дикий кот молчал, наливаясь яростью для отчаянного прыжка, грозного мява и решительного удара лапой.

Петрович прокрутил у себя в голове ответную речь Павла, полную гневных отповедей и… и… всего, чем бывают полны речи влюбленных идиотов. Наверное, это будет примерно так: «Я понимаю, откуда ветер дует. Ты просто завидуешь мне! Вы с воеводой слишком стары, чтобы помнить значение слов "настоящая любовь". Вы не понимаете нас. Вы завидуете нам. Вот в чем истина. А все остальное – жалкие отговорки». И тому подобное. Господин старший витязь совсем не забыл, что такое настоящая любовь. Но этот мальчик… Пожалуй, многое можно ему простить, многое можно от него вытерпеть. Когда-нибудь, он сменит Бойкова. Когда Бойкова выбьют. Человеческий материал очень высокого качества…

Человеческий материал Павел Мечников и говорит ему:

– Пожалуй, да… Как ты выразился? Аутентичный кретин? Признаю. Замяли…

Оба сидят, молчат, улыбаются. Человеческий материал:

– В прошлый раз, когда у нас было много времени, ты обещал отрывок из мемуаров…

Петрович, хоть и ангел, не стал чиниться.

– Лет двадцать назад в Москве жил один очень хитрый человек. По профессии – медикус терапевтической разновидности. По склонности характера – неутомимый стяжатель. Мы вышли на него, наслушавшись многошумящих повествований о некоем народном целителе великой силы. Такая в нем заложена потенция, что и мертвому не улежать в гробу. Лечит будто бы милейший эскулап травами, ворожбой, оберегами, но при всем том прочно держится простого правила: с ординарной медициной тоже следует ладить. Не рвет давних приятельских отношений со стетоскопом, к амулету добавляет две пачки цитрамона, а приворотное зелье изрядно приправляет той аграрной жидкостью, одной капли которой достаточно целому табуну жеребцов для весенней бодрости. Бойков, человек в таких делах педантичный, для порядку решил проверить, что за магические эманации, что за свойства чародейские у сего лекаря-чудотворца. Одним словом, воевода произвел разведывательное действо: отправил для всяческого выяснения младшего витязя Филиппа Яковлева. Тогда у нас был такой, потом перевели в Задонск. Милостивый государь Филипп отыскал, шествуя от верных людей к верным людям, некий подвал. Времена в то пору к частной медицине были неласковы. Соответственно, таилась народная медицина. Так что простому страдальцу до заветного подвальчика было и не добраться… Полдня отсидел там наш командированный, соседствуя с несчастливыми супругами, хромыми, депрессивными, расслабленными и дюжинными, Господи прости, алкоголиками, коих белая горячка посещает с добротной регулярностью. Все они на нетрадиционного медикуса молились как на икону. И, разумеется, платили с необыкновенной аккуратностью. Лекарь-то он, конечно, лекарь, а ну как и порчу наведет на строптивцев? Что ж, принимает оный ловкач нашего младшего витязя. Тот ему: помоги, мол, бессонница замучила, так и с ума сойти недолго… Эскулап ведет неторопливую беседу, что да как, успокаивает со всей солидностью, мол, эта хворь нам не в хворь, справимся. Все секретная аппаратура на командированном Филиппе Яковлеве явственно фиксирует: никакой магии тут нет, не было, да и быть не может, поскольку сплошное шарлатанство. Медикус ведет себя соответствующе. Советует попить таблеточек и выдает какой-то контрабандный импорт, по советской поре крайнеслабодостижимый для простых граждан. Но главное, оказывается, совсем в другом. Будем, знаете ли, – сообщает народный целитель, – болезнь из вас тонкими энергиями высасывать. Вы ведь православный, да? Сходите в церковь, добудьте там просфору и мокните ее в мочу. Лучше – в кошачью. Технологически грамотнее. Но на худой конец сойдет и человеческая. Потом заверните в малую тряпицу и повесьте на шею. Ходите, – разъясняет медикус, – не снимая тряпицы неделю, а лучше две. Да, и в бане тоже не снимайте, а уж о ванне и говорить не стоит… Такое, знаете ли, выйдет сочетание чистой энергетики с нечистой, что хворь не выдержит стресса и уйдет сама. Ну и, конечно, таблеточки попейте. Для профилактики. Филипп Яковлев оказался человеком ушлым и понимающим. Учуял, как роется вежливый доктор у него в мозгу, разрешения не спросив. Правда, без особой пользы для себя. Поскольку вся наша дружинная братия от подобных посягательств хорошенько защищена. Следовательно, хитрый медикус – еще и легкий телепат. Все боли-горести простых пациентов для него – открытая книга. Диагноз народный лекарь ставит вдвое точнее лекарей государственных, лечит в полтора раза лучше, балует посетителей лечебными беседами, обнадеживает словосочетаниями о «тонких энергиях»… Конечно, дело его процветает. Мошенник? Самую малость – мошенник. Наш клиент? Совершенно не наш. Если и надобно с ним бороться кому-нибудь, то Академии наук, компетентным органам и иже с ними. Господин младший витязь отбывает со спокойной совестью. Служба идет своим чередом.

– Тем не менее, хитрый телепат преподносит вам некий сюрприз..?

– Кто из нас не хочет получить какой-нибудь маленький славный подарочек на Рождество? Риторический вопрос! Но порою рождественский подарок оказывается очень большим и очень дорогим. Просто недоумеваешь, как с ним поступить, что делать! Представь себе милую новогоднюю ночь в советские времена. Голубой огонек, шампанское, поцелуи, черно-белый телевизор.

– Салат оливье, ветчина формованная, поиски свежих огурцов…

– Поиски уже завершились. Происходит поедание. Для нас, грешных, нет хуже ночи за весь год. Вся нечистая сила веселится, подымает гомон, озорует и норовит наделать художеств. По старинной европейской традиции, все язычество вылезает из щелей и шкодничает до самого утра. А мы носимся без отдыху по Москве, всяческие шкоды пресекая…

– Мило. Активный отдых, так сказать.

– Суть передана точно. Зато на Рождество те же самые персонажи прячутся по дальним закоулкам и наружу носа не кажут. Отдыхаем мы. А тут ровно в полночь аппаратура во весь голос закричала: гости, гости! Подарочек вышел на славу. Прямо посреди Москвы явились двенадцать цифровых демонов и дед Мороз. Настоящий дед Мороз. Он у нас гостит раз примерно в сто пятьдесят лет, и слава Богу, что не чаще. Господи, оборони от такого гостя. Сухонький старичок с почтенной бородой и огромным красным мешком. Детские игрушки у него в мешке – неповторимые. В каждой заключен финский лесной дух со зловреднейшим характером. Дед Мороз его освобождает, и через неделю весь дом, куда попала игрушечка, оказывается у духа в рабстве. Никто, конечно, этого не чувствует. А впоследствии ни один не в состоянии вспомнить, откуда прямо в подъезде взялась огромная куча продуктов, драгоценностей и просто блестящих предметов. Куда именно водили любимую дочь, и от кого она получила весь букет венерических болезней. И как объяснить соседям из дома напротив, чего ради семьдесят семей, от несмышленых детишек до древних старушек, раздевшись догола, водили хороводы вокруг костра во дворе… А какие сны снятся! Диссертации можно писать. У цифровых демонов – две любимые забавы. Во-первых, поймать какого-нибудь атеиста и сунуть ему голову под трамвай. Кто-то вынес «Мастера и Маргариту» на территорию Воздушного королевства. С тех пор книга стала неиссякаемым кладезем тонкого и незлобивого юмора… Во-вторых, цифровые демоны обожают поднять в воздух рейсовый автобус, поиграть им, как кошка с мышкой, а потом плавно приводнить в посреди Московского водохранилища. Ну и, конечно, старинные, незамысловатые потешки. Убийства, разбой, поджоги, аварии целыми каскадами… Магический футбол, разумеется. Знаешь ли ты, в чем заключается магический футбол?

– Нет.

– И слава Богу! Без малого неделю мы гонялись за всей командой затейников, а при ликвидации потеряли полтора десятка дружинников. Цифровые демоны, они ведь не беси, им гранатомет не страшнее детской хлопушки… Еще сутки пришлось потратить на поиски «вызыванта».

– Ты плохой рассказчик. По твоей интонации ясно, что это хитрый медикус. Держу пари, входной портал оказался где-нибудь в его нелегальной клинике.

«Мальчик быстро осваивает спецтерминологию… – с удовлетворением отметил господин старший витязь, – совсем как Бойков когда-то».

– Над столом.

– Что – над столом?

– Входной портал оказался прямо у него в кабинете над рабочим столом. Мало того, стол украшал своим пребыванием сам лекарь, обнаженный, со следами всяческого озорства на теле… нечисть, она любит поглумиться… и очень выразительной гримасой на лице. Смесь испуга с изумлением… После того, как «вызыванта» раздели и придушили, указательный палец правой руки вложили в рот, так делают маленькие дети. Ну а указательный палец левой руки… хм… хм… не думаю, что тебе нужны подробности. Мы нашли милую и ужасно перепуганную старушку, работавшую у медикуса секретаршей, ассистенткой, медсестрой и уборщицей одновременно. Иной раз удивляешься, почему люди в семьдесят пять лет обладают более ясным разумением, чем в двадцать пять? Ни память им не отказывает, ни здравый смысл. Старушка видела и слышала всего-ничего, обрывки, мелочь. Но ей этого хватило, чтобы унести ноги через минуту после начала миниатюрной рождественской свистопляски и до конца дней своих очень исправно посещать церковь, исповедоваться, причащаться. По ее сбивчивым словам выходило следующее: некий элегантный молодой человек, – уж не Февда ли часом? захаживал раза три-четыре, вел с народным целителем переговоры. Мол, эти крестовики, то есть мы, непременно придут и проверят, ну а потом все начнем. Надо бы не торопиться, надо бы наверняка и путем. Ну а затем, говорит бабушка, ваш этот солдатик приходил, – и показывает на Яковлева. Только он в дверь, прием сейчас же распустили, опять молодой явился. Выяснили вашего «солдатика», телепнул его доктор. Бывшая секретарша вещает дальше: вы, то есть мы, только не подумайте, что я, то есть старушка, у замочной скважины подслушиваю. Нет у меня такой привычки. В роду нашем никогда такого не водилось. Но поинтересовалась чутюшки, это да. Самую малость. Как мне тут с делами управляться, бабушке то есть, когда я всего-то не знаю, этот же, медикус то есть, одно расскажет, другое забудет… Словом, поинтересовалась. Они, за дверью-то, навроде как торгуются. Один говорит, мол три миллиона баксов… да вы этой суммы в глаза не видели… Другой: на что мне это здесь. Первый ему, ну, мол, хорошо, пять миллионов там, документы на выезд совершенно исправные, билет, и всем интересующимся лицам отведем глаза. Второй: а там еще должен быть домик на море, где-нибудь во Франции… Второй, мол, нет проблем, все включаем в договор; по рукам? Э, нет – ему отвечают, знаю я вашу манеру. Мне еще тридцать лет осталось, ну, сорок от силы. А потом? Жарить меня чего-то там, бабуля не услышала, что именно, но, кажется, опасался клиент, будто бы кто-то его поджарит. Так и сказал. И добавляет, мол, хочу обеспеченного будущего у хозяина, после всего. Второй молчит-молчит, какой-то треск, шум, из-под двери холодом потянуло… Потом лекарю отвечают: так и так, пугаться не стоит, был всего-навсего сеанс связи, слезьте со шкафа. Начальство дает добро. Но только здесь– на полтора миллиона меньше. А что – там? – натурально интересуется клиент. Ему доступно объясняют, мол, в целом, это нарушение установленного порядка вещей; но вы нам нужны; поэтому за порогом начнете свою карьеру с майора интендантской службы. Большего добиться невозможно. Медикус посокрушался, мол, как неромантично, в таком месте и вдруг интендантская служба… Но согласился. Бабушка наша, даром не подслушивала у замочной скважины, говорит, вроде народный целитель паркером дареным защелкал, ан нет, ему говорят, кровью положено, кровью…

– Документы, значит, миллионы, домик у моря… Петрович, ты плохой рассказчик. В этом детективе слишком рано стало ясно, что жертву ждала удавка, а не сокровища.

– Его ждала не удавка, мальчик мой, а именно то, чего он так боялся. У нас с Воздушным королевством иногда бывают взаимные инспекции. Проверяем, соблюдаются ли статьи Конкордата как договорились… Однажды я был с проверкой в их провинции Жаровня-XIV. Среди всего прочего видел там и нашего старого знакомого на положении… как бы поточнее описать? одного из самых почетных гостей. Его поджаривают на именной сковородке. На сковородочной ручке – гравировка: «Майору интендантской службы. Стоимость $ 3.500.000».

– Насчет рассказчика. Беру свои слова назад.

– Мудрое решение. Собственно, я поведал эту печальную повесть ради маленького комментария. Вроде бы какая мелочь, все знают, что есть выбор. Можно либо туда, либо сюда. Третьего, как говорится, не дано. Неверующим разъяснят ситуации после смерти. Но даже те, кто очень хорошо чувствует выбор, не хочет думать, что акт выбора ничего не гарантирует. Можно поставить на черное и проиграться. Можно поставить на белое и проиграться. Жизнь состоит из миллионов мелочей. Каждую секунду можно напороться на смертельно опасную мелочь.

– Ты хочешь сказать, мы позабыли о какой-то мелочи?

– Именно так. Мне как раз пришло в голову поразмышлять вслух о мелочах. Смею надеяться, это будет небезынтересным для тебя. Представь себе мысленно карту Москвы. По поручению воеводы мы с тобой превратились в стражей Ярославского вокзала. Три дружинника сидят на платформе «Москва-III». Машенька и еще два – на «Маленковской». Ударная группа в составе Бойкова и прочих дружинников почивает на базе в Сокольниках. По первому сигналу все мы должны собраться в одной точке… где они ударят. Или же, если неприятель пожелает, – в двух точках. На три у них явно не хватит сил. Если наш визави окажется ужасно неразумным существом, он действительно приведет в действие план воеводы, напав на одну из групп. Однако, повторяю, только в том случае, если он – ужасно неразумное существо. Твердо известно, что Зеленому Колокольчику, для передвижения к Александрову, нужна Ярославская железная дорога. Иными словами, ему потребуется электричка. Вроде бы вполне справедливы действия Бойкова: мы перекрыли первые три платформы по этому направлению… Но… оставаясь в пределах здравого размышления, скажу: все это крайне нездраво! Во-первых, на территории Москвы есть еще четыре платформы по Ярославской железной дороге. Если память мне не изменяет, «Яуза», «Северянин», «Лосиноостровская» и «Лось». Таким образом, команда Зеленого Колокольчика может покинуть нас в любой момент: стоит только добраться до любой из них.

– Собственно, сесть на электричку можно и за пределами Москвы.

– Совершенно с тобой согласен. И, во-вторых, Ярославское шоссе предлагает нашим друзьям неограниченную возможность передвижения на каком-нибудь автобусе… Напрашивается вывод: мы ничего не прикрываем. Мы выпускаем их из города. И я понимаю Бойкова. Он не хочет, надо полагать, превратить Москву в новый Сталинград, где что ни дом – то все Павлова. Как воевода обнаружит, где именно находится Зеленый Колокольчик, и на чем он его собирается догонять, для меня, старика, загадка. Но сам-то воевода явно имеет козырь в рукаве…

Симонов решительно допил кофе и отставил чашку.

– Мелочь, которая меня беспокоит, заключается в другом. Наш друг, если ему не помешает самолюбие, может задаться вопросом: чего ради меня так легко отпускают? Я их знаю, скажет себе Февда, они не умеют совершать такие ошибки… Если они так, – спросит себя милейший партнер по военно-стратегическим играм, – то я – как?

В этот миг зазуммерила связь, а еще через секунду Петрович исчез.

Сражение за Москву-3. Разгром в Сокольниках

18 июня, все тот же вечер

Утро принесло Зеленому Колокольчику какой-то невероятный, экзотический успех. Он отдал за прорыв десятка три-четыре гарнизонных крыс, не больше. Весь день напролет ему пришлось обучать Песью Глотку азам работы с сетью московских резидентов. Точнее, с жалкими остатками сети, куда должны были влиться сам господин капитан и семнадцать подначальных ему бесей – в качестве командного звена. За двенадцать часов экс-бандит узнал так много, что Зеленый Колокольчик мысленно перевел его в статус ладьи на своей игровой доске. Среди всего прочего Песья Глотка получил в полное свое распоряжение, например, ключевую фразу, которая заставила бы премьер-министра явиться в условленное место и предложить свои услуги…

Для начала Февда потребовал от капитана провести операцию прикрытия. Потревожить Бойкова, хоть бы и пришлось израсходовать четыре-пять бесей, чтобы в это время маленький отряд Зеленого Колокольчика ушел из Москвы спокойно…

Старенький туристический «Икарус» уносил полковника, сержанта и полдюжины рядовых бесей на северо-восток по Ярославскому шоссе. Минут пять назад автобус миновал Московскую кольцевую автодорогу. Насмерть перепуганный водитель все мешал себе думать, что это его последний рейс. Чудовище с рогами и копытами честно сообщило ему на чистом русском языке: «Пока вертишь баранку – ты жив». Но шофер больше думал о чуде и милосердии, чем о собственной гибели. И чем больше он размышлял на эту тему, тем больше обнаруживал аргументов, неоспоримо свидетельствующих об одном: его не убьют; им не выгодно убивать его, да и не нужно; он выкрутится как-нибудь; что-нибудь обязательно произойдет, и он спасется. На протяжении всей своей питейной и хулиганственной жизни водитель «Икаруса» не имел достаточно времени и порядочных условий, чтобы как следует подумать о чуде и милосердии. Теперь ему пришлось стремительно нагонять упущенное. Напрасно; через несколько часов его планировалось удушить и бросить в ближайшую придорожную канаву.

Зеленый Колокольчик прикрыл глаза и просидел так с минуту или чуть более того. Никто не смел его потревожить: начальство вышло с кем-то на связь.

Вот он мысленно скомандовал «Отбой!» Поднял веки и подозвал к себе Мортяна.

– Знаешь, сержант, дерьмо твои приметы. Ни сам ты теперь не прикончишь конопатую, ни она тебя. Ваше маленькое пари на жизнь решили за вас…

– Да неужто Глотка? Неужто одолел ее? Он ведь хлюпик, неженка!

– Да, сержант, да и еще раз да. Этот, прости бесе, паршивый человечишка сделал то, чего не добились мы с тобой, милейший вояка, и вся наша дикая дивизия. Он уложил двух витязей и двух дружинников, не потеряв никого из своих.

– Как же так… Как же он их… Ваше мракобесие!

– О, заслуженный защитник отчизны! Пусть сердце твое возрадуется. Хоть чего-то не знает начальство, да и признается в этом само. Когда такое было? А, военный? Я не знаю, сержант, какого джокера из какого потайного кармана вынул наш коллега. Доклад его был краток, а на таком расстоянии мысли Глотки от меня закрыты. Не знаю. В честь такого успеха с тебя все прежние грехи – долой…

– Служим темному князю!

– Полно. А для Глотки добьюсь майорского чина. Хорош, капитан, видит бес, хорош.

Февда не исполнит своего обещания. К тому времени, когда у него появится возможность вписать Песью Глотку в наградной приказ, тот сделается совершенно бесполезен…

* * *

Сначала Мечников осознал отсутствие собеседника за столом и только потом услышал грохот падения. Бойков научил-таки его кое-чему. Руки-ноги-туловище, не обращаясь за помощью к сознанию, опрокинули стол, закрывая себя с той стороны, откуда пришла пуля, они же подтащили поближе тело Симонова. Сознание включилось позднее, когда понадобилось сортировать факты: снайпер, это был снайпер; Петровичу, если еще жив, не стоит лежать под выстрелом – добьют. Какое там – жив! Пуля попала в висок и снесла половину черепа… Тело ангела не прочнее человеческого. Закончилась его шестьсот двадцатая жизнь, она же первая в присутствии младшего витязя Павла Мечникова.

Связь все надрывалась, потом заглохла. Павел сам набрал код и вызвал воеводу.

…Бойков прибыл через четверть часа в сопровождении всей ударной группы. Не глядя на взволнованную милицию, отдал несколько распоряжений кошмарно деловым тоном. Потом погасил милицейское раздражение неким право имеющим удостовереньицем и хитроумной бумажкой. Подобно какой-нибудь ядовитой твари из мира насекомых бумажка носила отпугивающую окраску в виде грозной печати. Милицейский чин бодро взял под козырек, осведомился насчет не требуется ли помощь и скоренько убыл. Какой ему резон поднимать с земли лишнее дело? Эти, крутые, им платят побольше, пускай возятся… Своего, знаете ли, хватает. Секретная, говорите, у вас операция? Понимаем. Желаем всяческих успехов.

Дружинники изобразили несколько ритуальных танцев, какие всякий опер исполняет на месте происшествия, потом погрузили тело Петровича в пикап и сели там же, рядом.

Мечников хотел было рассказать воеводе, что за нелепость вышла у них тут. Бойков остановил его. Павел собрался за руль, но и этого не позволил ему воевода. Жестом указал, мол, давай в кабину, на соседнее место. Поехали. Бойков поворачивается к нему и осторожно так говорит:

– Не столь уж важна его смерть. В подавляющем большинстве случаев мы возвращаемся в Срединный мир. Наверное, лет через семнадцать-двадцать ты опять сможешь поговорить с ним… если самого, конечно, не выбьют.

– Я понимаю. На войне как на войне.

– Петрович еще повоюет с нами.

– Да, помню. Другого следует бояться…

Бог весть, для чего воеводе понадобился весь этот разговор. Павел хоть и неопытная еще рыба, но успел твердо усвоить, в какой воде обитает. Бойков разглядывает его лицо. Скептически поджимает губы. Ладно, – как видно решает он, – чему быть, того не миновать. И говорит:

– Полчаса назад на станции «Маленковская» они выбили Машеньку и обоих дружинников. У тебя за спиной все, что от них осталось.

– Как? Как же так? Как же все это… – зря старался минуту назад и полминуты назад и несколько секунд прежде этой фразы воевода. Машенька утратила тело – и фрегат «Мечников», сорвав якоря, стремительно пошел на скалы. Бойков попытался еще разок внятно объяснить ситуацию:

– Их машину обстреляли из нескольких автоматов и гранатомета. Лучше не смотреть…

– Почему ты не отпустил меня? Почему ты не отпустил меня с ней?

– Так вот, лучше не смотреть, зрелище не из приятных. Впрочем, тело малютки с конопушками ей все равно не нравилось. Вот и поменяет…

– Какого черта ты не отпустил меня с нею! Я бы вытащил ее. Сдох бы, а ее вытащил! Какого…

Бойков притормозил. Повернулся к младшему витязю лицом. Поглядел на него… Бормочет несусветное, ругается. Дружинники сидят на местах: не велено выпрыгивать – не выпрыгивают. А этот… никак не утихомирится. Нет лиху угомона.

Воевода ударил Мечникова в скулу. Сделал паузу, оценил результаты. Нанес еще один удар. Та-ак. Мечников наконец-то закрыл рот. Ну, что теперь сделает? Драться полезет? Заплачет? По новой заведет волынку «почему, да почему…»

– Не распускай руки… – неожиданно спокойно сказал Павел. – Не смей распускать руки, ты же офицер, а я твой солдат.

– Больше не стану. У нас нет времени на сопли, вопли и слезы. Потом будешь выть белугой. Потом будешь кусать себя за хвост. Захочешь, я тебе специально время выделю. День. Два. А хочешь – месяц. Только потом. А сейчас я твой офицер, а ты мой солдат. И ты будешь делать то, что я прикажу, и так, как я прикажу. Ни на что другое у тебя времени нет. Успокоился?

– Да.

«Человеческий материал очень высокого качества…» – подумал воевода.

– Тогда, пожалуй, я расщедрюсь на одну минуту. Видит Бог, это много. Андрей был моим другом и учителем. Без него я чувствую себя калекой. Как будто оттяпали руку, ногу и половину головы. Но я не имею права горевать о нем сейчас. Я не позволяю себе этого. Ты понял?

– Да.

– Еще одно. У нас примерно час на мелкую, но крайне вредную команду бесов. Это они убили Андрея и Машеньку. После этого у нас еще час, а в лучшем случае полтора, на Зеленого Колокольчика. Полбеды. Мы с ними справимся. Сорок минут назад нечто чудовищное пришло в движение к югу от Москвы. Я даже представить себе не могу, сколько у нас времени, и когда оно доберется до Кольцевой автодороги. Может, через десять минут. Может, к завтрашнему утру. Может, ему потребуется неделя. Любой ценой это следует остановить, не пустить в город. Иначе великому городу – конец. Сейчас остановить его могу один я. Так вот, я… и мы все должны встать между этим и Москвой как можно быстрее.

– Ты связывался с Петровичем, чтобы сообщить ему…

Гул заводимого мотора утопил конец фразы. Да и не важно, кто, когда и с кем связывался. Теперь – не важно. Поехали. Как сумасшедшие. Против всех правил дорожного движения. Смазанный глазок светофора. Горячая пыль.

– Оно скорее живое или нет?

– Не знаю. Не сейчас.

– Как до… наших добрались? Я точно помню: перед выстрелом снайпера экран был чист.

– Там и не было магии. Ни капли. Просто снайпер и просто автоматчики, работавшие за просто деньги. Очень большие деньги, надо полагать. Ни одно магическое существо к вам не приближалось. Все так упростилось в этом мире! Обыкновенный уголовник стал страшнее и опаснее огненного демона…

Визгливый поворот. Правое заднее колесо прошло в дюйме от столба. Бойков:

– Я им обоим, что капитану бесячьему, что Зеленому Колокольчику, влепил еще на Таганке по маячку.

– Маячки сняты?

Воевода посмотрел на него, как на несвежие отбросы. Ах да, немедленно сообразил Мечников, ах да, конечно. Кое-где на востоке учитель лупит ученика, выбивая просветление. Бойкову лупить незачем. Он посмотрел. Если бы маячки прекратили работу, он бы встревожился. Нанес бы упреждающий удар, может быть. В любом случае, все пошло бы иному сценарию… Следовательно, маячки работают.

– Где они сейчас?

– Если ты спрашиваешь о Февде… извини дорогой, – это очередному «подрезанному» на грани ДТП, – так вот, Февда в районе Мытищ… какие у нас кулаки, а какая бибика!.. в районе Мытищ чуть дальше. Через семь минут его автобус взлетит на воздух. Водителя жалко, но ему все равно хана. Порежут на ремни.

– Я имею в виду – маленькая, но крайне вредная команда?

– Здесь.

Тормозил воевода, явно рассчитывая на людей, собранных из резины, металла и пластика. А лобовое стекло на то и лобовое, чтобы выдерживать удары лбов…

То ли котельная, то ли склад, то ли просто заброшенный старый дом у самой границы Сокольнического парка. Словом, нечто омерзительно безликое, выкрашенное в заборную зелень, обшарпанное до такой степени будто его долго и целенаправленно шарпала целая рота. Грязный хоздвор, бочонок с застывшей до базальтового состояния краской – на почетном месте прямо посередине. Живописная группа бодрых облезлых шавок. Отвратительно обыденная табличка на двери: «Высокое напряжение. Опасно для жизни»; череп с молнией, конечно же; ржавчина съела почти всю белую краску и подпортила черную.

Экранчик показывает: внутри красным-красно от бесей.

Бойков:

– Посиди здесь, подожди меня. – И назад, дружинникам:

– Плахов, Мягких, быстро!

Выходя из машины, воевода ударился о кабинную притолоку, чертыхнулся. Обошел позицию неприятеля по периметру, стараясь не попасться на глаза дозорным, буде они поставлены. Псы было заинтересовались им, но побоялись приближаться на расстояние пинка. Этого – лучше не трогать, решили псы.

– Та-ак.

Велел младшему витязю оцепить двор, прикрыть запасной выход, да, запасной выход им по тактике положен, обязательно имеется… Во-он там. Пока Павел суетился, разводя остальных дружинников, его командир с Плаховым и Мягких выбили дверь с черепом, вошли.

Выстрелы, выстрелы… Приглушенно, откуда-то из подвала. Едва слышно. Ба-бах! Голуби с карнизов послетали. Гранатомет, стало быть. Прошло десять минут или чуть больше. Выходят все трое.

– Та-ак. – Бойков кладет экранчик на ладонь, включает. Чисто. Московская региональная сеть Воздушного королевства перестала существовать толком не родившись…

– Был там у них один… Собакомордый. Офицер. Ловок, почти убежал…

Мы все…

Ночь с 18-го на 19-е июня

– …а ты полагал, им достаточно будет немного огня и самую малость железа?

– Нет. Я уже понял, как трудно их убивать. Даже самых простых, даже самых слабых. Но все-таки… сколько там было пластиковой взрывчатки?

– От людей бы осталась пыль. Бесям чуть-чуть поджарило задницы, а кое-кому, надо надеяться, посносило головы. Пятидесятому – ласковый ветерок. Одна радость: лишились, мерзавцы, транспортного средства…

– Та-ак…

Бойков вздрогнул. Именно это слово и именно после этой реплики он сам произнес бы машинально. Его, бойковское законное слово. Даже жалко самую малость. Очень важное слово. Воевода тянул свое «та-ак», либо намереваясь отдать приказ, либо оценивая исполнение приказа. Если он не ошибается, у парня на языке должно вертеться то единственно верное распоряжение, которое рождается у прирожденных командиров не из анализа, а из инстинкта. Бывают такие инстинкты – правильной власти.

Шум винтов мешал им разговаривать. Павел не сразу понял, что от него требуется. Воевода в третий раз проорал ему:

– Отдай приказ!

И господин младший витязь не стал понапрасну расспрашивать: какой, да кому, да почему следует распоряжаться при живом командире. Он просто крикнул пилоту:

– Садиться – туда! – и показал на волейбольную площадку в лесу, недалеко от железнодорожного полотна. В темноте ее было едва видно.

Это было самое правильное место. Февда будет здесь через десять минут: он взял неверное направление. Бог весть, какой морок водит его по лесу мимо направления на Александров и чего ради он тянет своих бесей к станции Болшево. Иногда высокоорганизованное существо путается в сущих мелочах. Например, не умеет как следует прочитать карту… Или у них в Болшеве база какая-то законсервирована? Лет пятнадцать назад в одной оперативной информации…

Вертолет сел. Для ночи и для кошмарной посадочной площадки – очень мягко.

…в одной оперативной информации что-то подобное было.

Мечников, не тратя времени даром, разъяснял пилоту, так мол и так, либо мы будем здесь через полчаса, либо ты возвращаешься в Москву и докладываешь старшему дружиннику Плахову для передачи наверх: Февда прорвался.

Да, место оптимальное. Вертолета отсюда не видно. Если взять левее, ближе к железнодорожному полотну, они мимо нас не пройдут. Никак. Жаль, что эта модель поднимает не больше четырех человек. Он сам, да Мечников, да пилот, да еще один дружинник. Всего один. Впрочем, они справятся. По всем признакам, должны справиться. Павлу:

– Веди нас.

Повел правильно. Дружинника с гранатометом поставил правильно. Запасную позицию указал ему почти правильно. Воевода не стал подправлять сразу. Подождал, пока Мечников сам встал на позицию, потом подошел к дружиннику, сказал пару слов. Мол, можешь отходить туда, младший витязь тебе все верно велел, а можешь, во-он туда… Нельзя делать Павлу замечания при нижних чинах, нельзя прямо отменять его приказания. Раз уж сам дал ему власть, хотя бы и такую маленькую. Мечникову потом командовать этими людьми, так пускай все заранее встанет на свои места… Пускай привыкают, охломоны. Ему потом все равно командовать эти людьми… Бойкову сделалось тоскливо. Господи! Помилуй меня. Если без этого можно обойтись, избавь меня, Господи! Мне так не хочется умирать. Прошу тебя, Господи! Ведь это настоящая смерть. Но если Тебе это нужно, я сделаю все, как Ты укажешь… Я готов. Прости меня и спаси, Господи!

Светало, предметы сделались различимы, фиолетовая муть пошла на убыль.

Клиенты не заставили себя ждать. Зеленый Колокольчик, свеженький, танцующая походка, безукоризненное одеяние, как будто не пришлось ему покидать «Икарус», насквозь прошибая потолок собственным телом. Ласковый ветерок… И с ним пять бесей. Прямая, можно сказать, противоположность. До чего ж черны, до чего ж грязны и страшны, особенно тот, с сержантскими нашивками, весь в бинтах, бредет понуро, бреди-бреди, это тебе война, а не пиво пить и кикимор за сиськи дергать…

Пять бесей это, по большому счету, ноль бесей. Не составляет никакой проблемы. Вот если бы целая орда… У Пятидесятого сегодня нет шансов. Если он не выжил из ума, покончим дело миром… Без потерь. Сейчас он должен заметить нас. Примерно вот здесь. Если я что-то понимаю в их иерархии… Так точно, Ваше Мракобесие, поднимает всевозможные экраны… ого… и это… и это. Серьезный деятель. Именно там, где это и ожидалось. Та-ак. Поговорим.

– Эй, воевода, я вижу вас троих. Если вы уберетесь с нашей дороги, мне не придется вас выбивать…

Земля на полянке вспучилась трехметровым гнойником. Дерн пошел трещинами, черные куски обваливались по кругу. Чем он там пугает? О! Паучиха вся в железных шипах, из пасти какая-то желтая дрянь капает, яд, над полагать… в целом бездарно.

Тварюга не успела сделать и шага, рассеявшись в ничто по кромке бойковского невидимого щита. Беси огромными скачками перемещались в обход. Попытаются гранатометчика достать, он – слабейший.

Сосну разорвало пополам. Эффектно, но на таком расстоянии, да еще в предутреннюю темень у гранатометчика нет шансов поразить цель.

Щит Бойков и экраны Февды уперлись друг в друга. Бойков:

– Колокольчик, отзови своих. У меня второй тоже витязь. Только покрошит напрасно.

– Покажи!

Мальчик срезал бегущего впереди. В траву повалились два полубесья. Секундой раньше Февды бесячий сержант скомандовал своим:

– Ложись!

Зеленый Колокольчик не собирался зря расходовать солдат. Умница. Светлая голова, ногам, правда, покою не дает. Если он сейчас не раздавит воеводу, все остальное – бесполезная трата времени и бойцов. Четыре беса против дружинника и витязя с Лезвием гроша ломаного не стоят…

Пятидесятый подтвердил приказ сержанта. Потом обратился к Бойкову:

– Воевода, эй! Верю. Как решим дело? Может, поединок? Какое оружие предпочитаешь?

И давит экранами…

– Колокольчик, не балуйся. Просто я убью тебя и твоих бандитов…

– Не желаешь, значит, поединка?

– Ты слышал.

– Тогда пропусти нас подобру-поздорову…

– Нет.

– Тогда мне придется убить тебя и твоих людей.

– Тоже нет.

– Что ты предлагаешь?

– Ты открываешь портал на выход и убираешься восвояси. А я не мешаю тебе и не пытаюсь тебя выбить. Хоть ты того и стоишь.

– Добрый? Ты сегодня такой добряк! Не будешь стрелять? И ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

Поддается, мерзавец. Хлипкий пошел клиент… Вот при государе императоре Александре Павловиче под Вязьмой как-то ликвидировали банду Двести Шестьдесят Восьмого. Дело для мага было безнадежное, но дрался до конца. Потому что дурак. Война идет столько тысяч лет, а он решил выпендриться… Ну что, выбили, конечно, со всеми бойцами. Этот, видимо, умнее.

– Бог видит, я не лгу.

– Что мне твой Бог!

– Ты же знаешь нас, Колокольчик. Не задирайся попусту. Ты знаешь, если кто-то из нас обещал, не обманет.

Расстояние до него – метров сто. Глотка уже разболелась, так-то вот орать. Мирные, т-твою распротак, переговоры.

– Воевода! Давно хотел тебя спросить. Ты ведь воин до мозга костей, ты несущий смерть. Ты – такой же, как мы. Почему ты не с нами, почему ты против нас? Иди к нам, ты поднимешься высоко…

Можно было и не отвечать. Мошенничает Февда. Но и задело его что-то, не стал бы просто так болтать в ста метрах от Лезвия.

– Мы разное, Колокольчик.

– Мы оба не отсюда, воевода. И мы оба тьма. Мы оба инструменты для разрушения, воевода. Скольких ты убил, тебе кошмары по ночам не снятся?

Боже, балаган какой.

– Колокольчик, мы разное. Мы все – то, кому мы служим.

– Коряво изъясняешься, воевода. Впрочем, как все вы, крестовики. Не уважаете филологию. Не кому, а чему.

– Может и коряво. Но только все равно – кому. Еще раз для самых непонятливых: мы – то, кому мы служим. Не свет и не тьма. Не разрушение и не созидание. Мы плоть войны, и больше ничего.

– Я вижу, ты уперся…

В этот миг на краю поляны три сосенки, выпростав корни из земли, одна за другой взмыли в небо деревянными ракетами… Только бы Павел не начал стрелять. Перебьет бесей, и придется до конца перемогаться с Пятидесятым. Стыдно ему станет: потерял лицо, сопливый мальчишка выбил его бойцов, а он – ничего. Тоже захочет выбить кого-нибудь, а от дружины и так остались крохи… Еще двоих терять – лишнее. Прямо скажем.

Но Мечников сидел тихо. Зажал нервы в кулак.

– Все, Колокольчик. – крикнул Бойков. – Обойдемся без лирики. Если чего не понял, к политмагам вашим обратись. Разъяснят наглядно. Теперь уходи.

Троекратный грохот и треск. Сосенки приземлились где-то в отдалении.

– Ладно, воевода. Уговорил. Мортян, эй вы там, ко мне! Живо.

Беси собрались вокруг старшего офицера. Тот сложил перед собой руки в каком-то странном, молитвенном жесте, расставил ноги пошире и выгнулся назад, вставая на голову. Закружился по земле юлой, как заправский рэпер.

– Innaha ta-tae issae da issae me! Da issae me!

Миг, и лес сделался чист. Команда Зеленого Колокольчика исчезла во главе с неугомонным магом. Бойков позвал своих людей.

– Та-ак. Все, кончено дело. Минус три. Теперь в Москву. Слава Богу, без драки обошлось.

– Что там было с соснами? – поинтересовался Мечников.

– Ничего. Просто мы с ним боролись. От начала и до конца. Он грозил, потом разговоры разговаривал, а все пытался согнуть меня. Из равновесия вывести и согнуть. Да куда там…

– Не понимаю.

– Напряжение было между Колокольчиком и мной. Большое напряжение. Так что наша реальность не выдержала и устроила фейерверк из свежей древесины. Ясно?

– Да. Быстро же они ушли.

– Уйти из Срединного мира, как они его зовут, легко. Зато прийти до крайности сложно. До Конкордата вход был не сложнее выхода.

– Господи, да это… они же… толпами!

– Вот именно, что Господи.

С красной строки

20 июня, утро-полдень, конец и начало

Семь утра. Бойков вернулся от священника. Павел не тревожил его, но в приоткрытую дверь видел, как воевода сидит час и другой с застывшим лицом. Потом он сам позвал младшего витязя.

– Мы живем в центре ночи. В миг ее полдня. Возможно, нам предстоит умереть еще множество раз, прежде чем займется рассвет.

– Ты говорил мне, что телесной смерти бояться не стоит. И говорил так часто, что я уже свыкся с этим.

– Правильно я тебе говорил. Но есть еще одна смерть. Настоящая. Мы называем ее «распыл души». Технически очень просто. Коротенькая молитва – и небытие. При очень неблагоприятном раскладе человека можно заставить ее произнести. Господь не отказывает в этой просьбе никому. Никогда. С начала времен.

– Душа обращается в ничто?

– Да.

– Но это невозможно.

– Если вселенная создана из ничего, почему одна единственная душа не может вновь стать ничем?

– Так уже бывало?

– Бывало. И вот одна важная подробность: перед… растворением ты можешь просить у Него очень многое. Конечно, не настолько многое, чтобы изменился миропорядок. Но по масштабам скромного человеческого разумения – невероятно много.

Бойков достал трубку и завозился с табаком. Не спеша раскурил, пыхнул, подышал табачными ароматами. Наконец, приступил к сути.

– Такая просьба – единственный способ убрать это из мира людей.

– Что он… оно собой представляет?

– Взбесившийся рубанок очень больших размеров. Инструмент. Биомеханическое создание со слабой сумеречной душой и в состоянии глубокого помешательства. На свете нет оружия, которым можно убить его. Да хотя бы ударить как следует. Сам главный оппонент с ним не справится…

– Но Творец-то…

– Да! Да. Только сам Творец. Только ему этот ходячий кошмар подвластен. Я молился. Я передавал отчаянную записку по инстанциям, и она дошла до самого верха… Ничего. Никакого результата. Тогда я понял, в чем дело. Наверное, Он хочет, чтобы кто-то пострадал за Него, чтобы кто-то отдал настоящую жизнь, исполняя Его волю…

Бойков взглянул в глаза младшему витязю. Ну, что спросишь? То, что надо, спросишь, или не чувствуешь? – такое читалось у него во взгляде.

– Почему именно ты?

Бойков удовлетворенно откинулся в кресле, трубочкой опять пыхнул. Его младшой не ошибся.

– А кто, Паша? – и опять смотрит оценивающе.

– Я.

– У тебя нет выбора. Ты не знаешь этой молитвы. А я не дам тебе ее слов.

– Все дело пострадает меньше, если уйду я.

– Закрой рот. Наше дело не зависит от потери одно двух или даже ста человек. И потом… я все обдумал и приготовил себя. А у тебя слова опережают осознание того, насколько жизнь драгоценна, до чего страшно ее потерять. Ты храбришься. И правильно. Совершенно правильно. Но такое дело нельзя решить за одно мгновение. Не успев как следует испугаться. За эти дни я прошел через… – тут он посмотрел на часы, -…в общем, через что надо, через то и прошел. Кончаем болтовню. Вопрос решен.

– Ты…

– Решен, я сказал. Соблюдай субординацию, Паша. У нас времени кот наплакал, так что закрой рот и раскрой уши. Пошире. Ты теперь воевода. Изволь принять дела. Час на все. Начали.

* * *

Воевода знал, что Завеса двигается к Москве со скоростью пешехода или чуть быстрее. Часа через три он окажется в пяти километрах от Москвы. Если, конечно, не обернется птицей и не покроет это расстояние за считанные минуты. Воевода не знал, но мог предполагать: его оппонента задерживает нечто серьезное. Нечто не дает ему суетиться. Действительно, причина задержки была серьезной и уважительной. Даже у слабой сумрачной души может быть сильное и твердое чувство собственного достоинства. Завеса чувствовал очень большой город. Очень сладкий город. Но воспитание не позволяло ему броситься на добычу по-дикарски, подобно голодному бродяге. Завеса бы не ощутил и пятой доли наслаждения от гибели новой Гоморры, явись он к ее стенам и башням с неподобающей суетливостью и в неподобающем облике. Только поэтому за туманным экраном неторопливо двигалось нечто, отдаленно напоминающее человека. Не птица, не олень, не колесница, а… что-то вроде человеческой фигуры. Правда, удвоенной в масштабах, непропорциональной, угловатой, с необычными верхними конечностями – то ли крылья, то ли клещи, то ли ожившие орудия мясницкого промысла… Ноги – вполне человеческие. Да и лицо. Н-да… лицо. Так любили срастаться воедино брови у жителей развратной страны Ханаан! Ныне и страны такой с лупой на карте не сыскать, а уж людей с такими бровями подавно не существует. Когда-то Завеса убил всех родственников существа с ханаанским лицом, да и сам бровастый едва спасся. Опасная была тварь, зато какое гордое, какое заносчивое имя – Ямму! С таким именем и в таком облике, пожалуй, не грех разрушать великие города…

Воевода не знал и не предполагал, что сверхсекретный Комитет, занимавшийся разработкой феномена Грибник, решил использовать последний свой козырь. В 12.15 по Завесе, если он не остановится, планировалось нанести удар ядерным оружием. Хотя бы и в двух шагах от Москвы. В конце концов, полумертвый город намного лучше мертвого…

* * *

…В десять утра Бойков закончил последние приготовления. На столе у пульта связи красовалось нечто, напоминающее приемник, собранный сельским радиолюбителем из разномастных деталей. И, конечно, не мог обойтись без провинциального шика: приладил посередине две лампочки, ровно мигающие – одна зеленым, а другая красным… К чему это он? Девчонкам на потеху? Откуда в уроженце славного города Зубцова, с юностью простившимся при каких-нибудь последних Рюриковичах, такая любовь к электричеству? Чай, не инженер Красин!

Воевода сказал, улыбаясь:

– Ты знаешь, я всегда мечтал о славе, о том, чтобы стар и млад любовались моими подвигами. Мне всегда хотелось, чтобы женщины смотрели мне вслед и перешептывались между собой: вот, герой прошел. Если погибнуть – то на миру, на глазах у народа. Видишь, получилось иначе. Четыреста лет я воюю по подворотням. Возможно, кто-нибудь помнит меня, знает, в новых пособиях по тактике я два раза видел собственное имя. Но, в общем, по правде сказать, никто меня не знает. Да, никто меня не знает. В 905-м Андрей делал мне операцию без наркоза, я не хотел быть выбитым, а ничего обезболивающего поблизости не было. Ты не представляешь, до чего это больно. Я ревел, как ребенок, меня трясло потом часа два… И все забыли, все забыли про ту операцию, никому она сейчас не нужна, один только Андрей там, вдалеке, наверное, вспоминает. А может, и он забыл, потому что в его памяти века так и топчутся, яблоку негде упасть…

– Он не забыл.

– Не важно, забыл он или нет. Важно было исполнить свой долг. Я доволен. Послушай, Паша, помоги мне совершить один маленький грех, пожалуйста. Я не могу никого взять с собой, но…

Бойков никак не решался выговорить. Стыдился? Все еще не мог помирить себя с тем, что ему больше не ходить по этой земле? Наконец, продолжил:

– Я сойдут на нет в какой-нибудь придорожное канаве у номерного шоссе. Тела в таких случаях не остается, хоронить нечего. Мне, Господи прости, чудовищно обидно: никто не будет знать и видеть, когда меня не станет. Вот, посмотри сюда… – он показал на «приемник», – эта лампочка (дотронулся до зеленой) – я, а та (дотронулся до красной) – он. Если у меня все получится, погаснут обе. Если нет, только зеленая. Примерно через час или чуть меньше.

– Ты улыбаешься? Почему ты улыбаешься?

– Кажется, я додумался до одной важной вещи. Или дочувствовался. По всем правилам и законам я исчезну навсегда, ничто не останется от меня, душа сгорит. Так?

– Так.

– Но Он выше всех законов. Он – любовь. И, значит, Он меня вытащит. Я погибну, сгину, уйду в небытие. Но я останусь жив, уцелею, вернусь. Я не знаю как. Я не вижу способа сочетать несочетаемое. Умереть – и выжить, как это возможно одновременно? Невозможно. Но, наверное, существует высшая непостижимая логика, где все возможно… Ведь Он выше всех законов. Вот я и улыбаюсь.

– Ты… ты, воевода… знаешь, Бойков, ты очень хороший человек.

– Хотелось бы надеяться.

– Это правда.

– Все, прощай. Не хочу задерживаться…

Четверть одиннадцатого он покинул базу «Айсберг-2». Мечников сел за стол и глаз не спускал с «передатчика». Уходили минуты, тянулась тоска ожидания. Воевода мог с ним связаться, но, видимо, в этом не было смысла… О! Зеленая лампочка потускнела и перестала мигать. Свет ее едва видно. Значит, жизнь уходит из воеводы полноводными струями. Значит, он проиграл. Вот вся зелень собралась в одну тонкую гаснущую искорку. Нитка света затрепетала, как мотылек трепещет крылышками, уже обожженными пламенем… Исчезла.

В тот же миг, разом, безо всяких прелюдий, погасла и красная лампочка. Завеса покинул Срединный мир.

Все-таки победа. Победа! Бойков добился своего.

Минус четыре. На часах стоял полдень.

«Знаешь, Бойков, ты очень хороший человек…» – «Хотелось бы надеяться…» – «Это правда.» – «Все, прощай. Не хочу задерживаться…»

Возможно, он вернется через пятнадцать лет. Возможно. Вернется и займет свой терновый престол. Но прежде минет пятнадцать долгих лет, а может и все двадцать, Бог весть… Сегодня надо собрать дружину, поговорить с людьми, связаться с соседями. Плоть войны должна жить.

Шесть… пять… четыре… три… два… один… пошел!

Москва, 1999-2000

Content

Дмитрий Володихин
Полдень сегодняшней ночи

Часть 1 Нападение

«Ах, как хочется приключений!»

Здравствуй, госпожа преисподняя!

Госпожа преисподняя-2

Маньяк-маньяк, с печки бряк!

Осторожно, двери открываются

Визит ужаса

Маньяк-маньяк-2

Веселые футболисты

Дедушка и девочка

Девочка и мальчик

Часть 2 Бои

Педагогическая поэма

Конец «лесного солнышка»

Вояж резидента

Последний довод королей. Битва под каменкой

Березовая каша. Бой на вепревском мосту

Часть 3 Разгром

Любовь, дисциплина и ангельские крылья

Каша из кирпича и арматуры. Сражение за Москву

Два еще живых зайца

Лучший друг любителей пива

Сражение за Москву-2. Успех у ваганьковского моста

Дело о хитром телепате 18 июня, вечер

Сражение за Москву-3. Разгром в Сокольниках

Мы все…

С красной строки