Марина и Сергей Дяченко

Магам можно все

* * *

Миллион лет назад…

Ладно, пусть не миллион лет, но все-таки очень, очень давно стоял городок на берегу моря. Жители его были бедны и кормились тем, что уступали свои дома постояльцам. Постояльцы — чужаки — являлись летом, когда море было теплым и цвела магнолия; они хотели радости, и городок, прилепившийся у кромки самого красивого в мире парка, давал им эту радость.

Миллион лет назад.

Двери крохотного санузла были плотно закрыты, потому что в комнате спал сын; здесь, между ванной и унитазом, было очень тесно, квадратный метр истертой плитки под ногами, квадратный метр облупленного потолка над самой головой, запасная вода в цинковом баке, маленькое зеркало в брызгах зубной пасты, в зеркале отражаются два лица — одно против другого, слишком близко, будто за мгновение до поцелуя, и собеседников можно принять за влюбленных, если не смотреть им в глаза.

— …Ты понимаешь, что после этих твоих слов ничего у нас не может продолжаться? Что я никогда не смогу переступить через эти твои слова? Что это конец?

— Что я такого сказала?

(Не оправдываться! Только не оправдываться. Это… жалко).

— Что ты сказала?!

— Да, что я сказала? Почему ты…

Нет ответа. Есть дверь, качнувшаяся наружу и закрывшаяся опять.

Есть вода в цинковом баке и нечистое маленькое зеркало, отражающее теперь уже одно, некрасивое, красное, в гримасе рыданий лицо.

Уже рассвет, но желтой лампочке под потолком на это плевать. Как летнему солнцу плевать на женщину, скорчившуюся на краешке ванны. Какая бы не случилась катастрофа — солнце будет вставать вовремя, и даже если курортный городок со всеми своими жителями однажды обрушится в море, солнце все так же будет подниматься и опускаться, миллион лет…

Это было миллион лет назад. Теперь это не имеет никакого значения.

Глава первая

Занимательная геральдика: ЧЕРНЫЙ ХОРЕК НА ЗОЛОТОМ ПОЛЕ

* * *

— …Как здоровье вашей совы?

— Сова поживает прекрасно, благодарю вас…

Моя сова околела пять лет назад, но я ответил, как велела мне вежливость. Говорят, современный ритуал обмена любезностями берет корни из давно забытого наречия; в старину приветствие примерно так и звучало: «Ком сава?»

Гость кивнул так удовлетворенно, будто здоровье моей совы действительно вызывало у него живейший интерес. Откинулся на спинку замечательно неудобного кресла; вздохнул, разглядывая меня из-под насупленных редких бровей.

Для своих пятидесяти девяти он выглядел не так уж плохо. Я знал, что маг он не наследственный, а назначенный, что магическое звание он получил, будучи уже деревенским комиссаром, и что на аттестации ему завысили степень — дали третью вместо четвертой.

И еще я знал, как он ко мне относится.

— А как здоровье вашей совы, господин комиссар?

— Благодарю вас, — ответил он медленно. — Превосходно.

Я знал, что в тот же день, как комиссар был назначен магом, все окрестные охотники получили заказ на совенка. Немало совьих семейств понесло тогда тяжелую утрату; из нескольких десятков птенцов свежеиспеченный маг выбрал одного — и теперь мой вопрос и его ответ наполнены были живейшим смыслом, потому что отобранная комиссаром сова оказалась хилой и все время болела.

Или он неверно за ней ухаживал?..

Молчание затягивалось. Наконец, комиссар вздохнул повторно:

— Господин наследственный маг. От имени комиссариата и поселян я рад передать вам приглашение на праздник урожая, который состоится в последний день жатвы.

Я вежливо наклонил голову. Комиссар смотрел на меня устало и как-то болезненно. Видит сова, он не хотел идти ко мне на поклон; он сам изо всех сил пытался поправить дело — последние три дня на небе то и дело случались тучки, бессильные, бесплодные, холостые. Он стоял посреди двора, он бормотал заученные заклинания, он даже плакал, наверное, от бессилия… А потом преодолел отвращение и страх, сел в двуколку и поехал ко мне. По дороге разворачивал оглобли не раз и не два, и возвращался, и разворачивался снова — и вот сидит теперь, смотрит, щурясь, мне в глаза. Чего-то ждет, наивный.

— Весьма благодарен, — сказал я проникновенно. — Обязательно приду.

Комиссар проглотил слюну; ему предстояло сформулировать просьбу, и я с удовольствием смотрел, как он мучится.

— Господин наследственный маг… — выговорил он наконец. — Позвольте обратить ваше внимание на засуху.

— Как-как? — переспросил я с ласковой улыбкой.

— На засуху, — через силу повторил комиссар. — Вот уже почти месяц не было дождя… между тем состояние всходов… внушает опасение. Поселяне боятся, что праздник урожая будет… омрачен.

Он замолчал и уставился мне в переносицу; я улыбнулся шире:

— Надеюсь, меня никто ни в чем не подозревает?

Комиссар пожевал губами:

— Что вы, что вы… Никоим образом. Безусловно, это стихийное бедствие имеет естественную… немагическую природу. Однако еще немного — и нас ожидает неурожай, сравнимый с бедствием тридцатилетней давности, вы, наверное, не помните…

В последних словах обнаружились тонкие заискивающие нотки. Еще немного — и он скажет мне «сынок»… или, чего доброго, «внучек»!

— Не помню такой древности, — признался я со смехом. — И, если честно, я никогда не интересовался сельским хозяйством. До недавних пор мне верилось, что брюква растет на деревьях!

Комиссар смотрел на меня с тоской; дать бы тебе мотыгу, явственно читалось в его взгляде. Выгнать бы на поле, под палящее солнце, и тогда поглядеть бы на тебя, здоровенного сытого лентяя. Поглядеть бы хоть раз на твой поединок со свекольной грядкой!..

В следующую секунду комиссар шумно вздохнул и прикрыл глаза. Видимо, картина, представлявшаяся ему, оказалась слишком яркой.

Я оборвал смех. Помолчал, любуясь бессильной злостью визитера; сплел пальцы, потянулся, разминая суставы:

— Если вы, господин маг третьей степени, не в состоянии организовать маленькую тучку — обратитесь к бабушкам в деревнях. Народные средства не всегда заслуживают осмеяния…

Он поднялся. Наверное, у него в запасе остались еще аргументы — деньги, почести, обращения к моей совести — но презрение оказалось сильнее.

— Прощайте, господин наследственный маг… Здоровья и процветания вашей сове!

Слово «наследственный» он произнес с нескрываемым презрением. Гордые мы, гордые, ничего не поделаешь, наша гордость бежит впереди и распихивает всех локтями…

— Осторожнее, — сказал я заботливо. — Глядите под ноги.

Комиссар вздрогнул.

Про мой дом ходило в округе множество легенд: говаривали, например, о бездонных колодцах, куда в изобилии валятся жертвы потайных люков, о крючьях, клочьях, удушающих тюлем занавесках и прочих опасностях, подстерегающих нежелательного гостя…

Я любил свой дом.

Я никогда не был уверен, что знаю его до конца. Вот, например, не исключено, что где-то среди книжного хлама до сих пор обитает настоящая сабая, которую мне не поймать, как ни старайся. Но поведай я сплетникам о сабае — они не впечатлятся, другое дело свирепый камин, перемалывающий гостя каменными челюстями, или, скажем, бездонный ночной горшок, хранящий в круглом фарфоровом чреве смертоносные шторма…

— Здоровья вашей сове! — запоздало крикнул я вослед уходящему комиссару.

Из приоткрытого окна тянуло зноем. Я представил, как назначенный маг третьей степени (на самом деле четвертой) выходит на крыльцо — из прохладного полумрака прихожей вываливается в раскаленное марево этого сумасшедшего лета. Как натягивает на глаза шляпу, как бранится сквозь зубы и бредет под солнцем к своей двуколке…

Почему он меня не любит — понятно. Но почему я его не люблю?

* * *

ЗАДАЧА № 46: Назначенный маг третьей степени заговорил от медведки огород площадью 2 га. Поле какой площади он может заговорить от саранчи, если известно, что энергоемкость заклинания от саранчи в 1,75 раза больше?

* * *

Спустя полчаса после ухода комиссара колокольчик у входной двери издал негромкое, сдавленное «динь-динь». По-видимому, визитер находился в смятенных чувствах; некоторое время я раздумывал, что бы это могло так смутить моего друга и соседа, и, так и не предположив ничего, пошел открывать.

Гость вломился, отодвинув меня в глубь прихожей — высокородный Ил де Ятер имел свойство заполнять собой любое помещение, и заполнять плотно. В первый момент — пока не притерпишься — мне всегда становилось тесно в его присутствии.

— Проклятье, с утра такая жарища… А у тебя прохладно будто в погребе, устроился, колдун, как вошь в кармане, даже завидно…

За привычным напором и привычной спесью визитера пряталось смятение, то самое, что заставило хрипеть мой звонкий дверной колокольчик. Что-то случилось. Большое. Неприятное.

— Мои приветствия, барон, — сказал я смиренно. — Желаете выпить?

— Пиво есть? — отрывисто спросил высокородный Ятер.

И через несколько секунд, опуская на стол опустевшую кружку:

— Значит так, Хорт. Папаша вернулся.

Я налил ему еще — не рассчитал, пена хлестнула через край.

— Вернулся, — повторил барон удивленно, будто не веря своим словам. — Вот такой, преблагая лягушка, номер.

Я молчал. Гость опрокинул вторую кружку, вытер пену с жестких усов, дохнул мне в лицо пивным духом:

— Э-эх… На рассвете. Слугу, что ему открывал, я запер в подвале, там устройство хитренькое, знаешь, можно воду пустить — так труп потом во рву всплывает… Или не всплывает — по желанию.

— Раскисаешь, наследник, — сказал я с сожалением.

Барон вскинулся:

— Я?! Слуга-то живехонек пока. Просто привычка у меня такая, как у крысы, чтобы всегда второй выход был…

Я вздохнул.

Папаша Ила де Ятера, самодур шестидесяти двух лет, пропал без вести год и восемь месяцев тому назад. Отправился в путешествие с молоденькой невестой — и сгинул; предполагалась смерть от руки неведомых разбойников. Через полгода, согласно закону, наследство и титул перешли к старшему сыну Илу, тому самому, что хлестал сейчас мое пиво.

Впрочем, если старый барон вернулся… пивом такую новость не зальешь. Потребуется напиток покрепче; Ил-то, выходит, самозванец. Негодный сын, получивший наследство при живом отце.

В самом лучшем случае моего дружка ждет удаленная обитель. В худшем — труп всплывает во рву. Или не всплывает. По желанию. О нраве старика Ятера в этих краях наслышаны даже те, кто от рожденья глух…

— Сядь, — предложил я.

Барон покорно опустился на козетку; еще минуту назад казалось, что комната переполнена им как дрожжами. Теперь наваждение схлынуло — посреди гостиной сидел некрупный мужчина в щегольском, но изрядно помятом платье. Даже шляпа, небрежно брошенная в угол, казалась помятой и обиженной на весь мир.

— Подробности, — потребовал я, усаживаясь напротив.

Барон-самозванец потрогал стриженые усы — осторожно, будто боясь уколоться:

— На рассвете будит меня Пер, дурень этот, глаза на лбу: старый хозяин, мол изволили объявиться, изволили постучаться и пройти к себе. Я сперва подумал — приснилось, мне и не такое, бывало… ну да ладно. Потом гляжу — преблагая лягушка, все наяву, от Пера чесноком разит… Я его за шиворот — и в батюшкины комнаты, а там, знаешь, я все переделать велел, стену проломить, хотел охотничий зал устроить… И точно — стоит папаша посреди моего охотничьего зала, и глаза уже белые: видать, прошибло его от моих переделок… Я бух — в ноги: счастье, мол, а мы считали погибшим, то-се… Молчит, а глаза белые! Я…

Барон запнулся. Я не мешал ему; горластый и не знающий сомнений, наглый по природе и еще более обнаглевший за последние месяцы, мой приятель — возможно, впервые в жизни — переживал настоящий шок.

— Я, Хорт, струсил, честно говоря… Короче, взял я да и запер. Замок там хороший успели приладить, охотничий зал ведь, трофеи ценные… Папашу запер, Пера — в подвал… еле успел. Через полчаса прислуга проснулась — и ведь чуют, подлецы, неладное. Я им сказал, что Пера услал с поручением. Не верят! По глазам вижу… Не верят, что барон на рассвете встал и лакею поручение придумал. И отослал — пешком, в одной рубахе. И вокруг зала моего охотничьего так и крутятся… А я — к тебе, Хорт. Быстро думай, что делать, или я тебя, Хорт, этими вот руками задушу…

Он посмотрел на свои маленькие аристократические ладошки. Перевел взгляд на меня, будто прикидывая. Вздохнул сквозь зубы:

— Ну, пойдем… Пошли со мной. Надо что-то делать, Хорт… в долгу не останусь. Слово Ятера. Ты знаешь.

Я молчал.

Он шумно засопел:

— В чем дело?

— Странный народ эти аристократы, — пробормотал я будто бы сам себе. — Зачем тебе второй свидетель? Я, знаешь ли, не желаю всплывать во рву. Не тот характер.

Минуту он смотрел на меня, шевеля губами. Потом переменился в лице:

— Ты… за кого меня принимаешь, колдун? За отцеубийцу?!

Глядя в его стремительно белеющие глаза, я вдруг понял, что он не играет. Не притворяется; в настоящий момент его действительно ужасает перспектива кровопролития: и это при том, что сам он, не отдавая себе отчета, уже совершил все необходимое для этого решительного поступка!

Правда, его визит ко мне в схему тихого убийства не укладывается.

— Ну что ты, Ил, — сказал я кротко. — У меня и в мыслях не было, ты превратно истолковал…

Некоторое время он смотрел на меня фамильным взглядом Ятеров — белым бешеным взглядом. Потом в глаза его постепенно вернулось осмысленное выражение:

— Ты… не шути так, Хорт.

* * *

«ВОПРОС: Что такое магическое воздействие?

ОТВЕТ: Это активное направленное воздействие, имеющее целью изменение в окружающей физической среде.

ВОПРОС: какого рода бывают магические воздействия?

ОТВЕТ: Бытовые, боевые, информационные, прочие.

ВОПРОС: Какие виды бытовых магических воздействий вы знаете?

ОТВЕТ: Природно-бытовые (изменения погоды и климата, сельскохозяйственные воздействия), социально-бытовые (изменение внешности своей и окружающих, то есть оличинивание; изменение свойств свих и окружающих, то есть оборотничество; изменение психологии своей и окружающих, то есть навеяние, сюда же относятся и любовные чары), ремесленно-бытовые (починка либо разрушение одежды, жилища, орудий труда, предметов искусства и быта), предметные (воздействия с имитацией предмета, как-то веревки, топора, факела, палки и тому подобное).

ВОПРОС: Какие виды индивидуальных боевых воздействий вы знаете?

ОТВЕТ: Атакующие, защитные и декоративные. К атакующим относится прямой удар (соответствует удару тупым металлическим предметом в лицо), огненный удар (соответствует направленной струе огня), имитирующий удар (удар с имитацией реального оружия). К защитным относятся общая защита и адресные защиты: от железа, от дерева, от огня, от чужого взгляда и тому подобное. Адресные защиты возможно эффективно комбинировать. К декоративным воздействиям относятся салюты и фейерверки.

ВОПРОС: Какие виды информационных воздействий вы знаете?

ОТВЕТ: Почтовые (позволяют обмениваться информацией на расстоянии, обязательно требуют материального носителя, как то птица, или группа насекомых, или любая поверхность, на которую наносится текст послания), поисковые, следящие, сторожевые, обзорные.

ВОПРОС: Какие виды воздействий предпочтительнее вам, как будущему назначенному магу?

ОТВЕТ: Природно-бытовые и ремесленно-бытовые, а также некоторые виды информационных».

* * *

Ятеры жили богато и привольно, ни в деньгах, ни в развлечениях не стесняясь. Нас с Илом встретил целый выводок слуг — от плешивого согбенного старца до мальчишки лет двенадцати. Ни единого лица я не разглядел — только макушки; в присутствии хозяина дворня де Ятеров находилась в непрерывном поклоне.

В гостиной нас встретила жена Ила — замученная хворями блондинка. Ее скудное личико казалось нарисованным на промасленной бумаге — еще чуть-чуть, и сквозь него проступили бы очертания комнаты.

— Господин Хорт зи Табор пожелал осмотреть мою охотничью залу, — с неприязнью сообщил ей барон. — Распорядитесь относительно завтрака, дорогая.

Серые глазки баронессы вдруг наполнились слезами; ни исчезновение Пера, ни суета в доме, ни взвинченность в голосе супруга не укрылись от нее, а ранний визит «постылого колдуна» — то есть меня — окончательно поверг бедняжку в отчаяние. Но — надо отдать должное Илу как укротителю жен. Баронесса присела в низком реверансе и, не проронив ни слова, удалилась. Веер в ее руках топорщился перьями и оттого похож был на дохлую птичку.

— Идем, — хрипло сказал Ил.

В баронских покоях стояла плотная, слоями слежавшаяся духота. Расшитый шелком платочек в руках молодого Ятера совсем раскис от пота — барону-самозванцу приходилось ежесекундно промокать лоб.

Ключ от охотничьей залы — размером с ручку упитанного младенца — был, безусловно, шедевром кузнечного искусства. Ятер нервничал. Дверь поддалась не сразу; импульсивный барон даже предпринял попытку взлома, хотя с первого же взгляда было ясно, что выломать эту дверь под силу разве что бочонку с порохом…

Наконец, замок поддался. Ятер в последний раз вытер лоб — сперва мокрым платочком, потом рукавом камзола. Обернулся ко мне; грозному барону было очень страшно в эту минуту, мне даже подумалось, что, откажись засов повиноваться — наследник-самозванец вздохнул бы с облегчением…

Я отстранил Ила с дороги, отодвинул засов и вошел в залу первым.

Да, барон-охотничек очень спешил стереть всякую память о папаше. Почти ничто не напоминало о том, что помещение когда-то служило старику спальней и кабинетом: стена между комнатами была разрушена до основания, мебель вынесена, пол заново покрыт керамическими плитами, а потолок — мозаикой из разных сортов дерева. Стены пестрели гобеленами, как старинными, искусными и радующими взор, так и новыми, изготовленными на скорую руку, вдохновенно-безобразными. Предполагалось, что всякий, впервые вошедший в охотничью залу, замрет, пораженный великолепием охотничьих трофеев (десяток грустных оленьих голов, набитые ватой разновеликие пташки и чучело кабана, изготовленное с нарушением технологии, отчего животное казалось в полтора раза крупнее, чем было при жизни), а также завороженный блеском оружия (стойка для копий и рогатин, пара арбалетов на стенах и несколько боевых клинков, к охоте не имеющих никакого отношения).

Я остановился на пороге. Тяжелые шторы на окнах удерживали снаружи свет летнего утра, и потому я не сразу заметил старика — тем более что он одет был во все черное, будто ворон.

За моей спиной шумно сопел наследник-самозванец; скрипнула дверь, запираемая теперь изнутри.

— С добрым утром, батюшка, — сказал Ил до невозможности фальшиво.

Старик не ответил. Лицо его оставалось в тени.

Повисла пауза; я ощутил — впервые с момента, когда Ил де Ятер посвятил меня в эту историю — ощутил холодок и внутреннее неудобство, как будто груди моей коснулась изнутри маленькая когтистая лапка.

Я прекрасно знал нравы семейства де Ятеров — ведь наши предки жили бок о бок вот уже несколько поколений. Я знал в подробностях, каким образом обращался со своей семьей Дол де Ятер — вот этот самый внезапный старец. Одно время мы с Илом дружили очень тесно — я был колдун и сын колдуна, убежденный, что мир существует исключительно для моих надобностей. Ил был наследник знатного рода, красивый и сильный мальчишка, забитый и запуганный до невозможности. Если он внезапно пропадал с моего горизонта — я знал, что отец за какую-то провинность посадил его в чулан, или привязал уздечкой к столу (массивной парте из красного дерева, за которой Илу полагалось ежедневно постигать совершенно бесполезные для него науки), или запорол до полусмерти; младшие дети Ятеров — то были в основном девочки — страдали немногим меньше. Целыми днями запертые в душной комнате, они рукодельничали под присмотром строгой наставницы, их даже не выпускали в отхожее место, а ставили один на всех ночной горшок…

Один брат Ила — запамятовал, как его звали — в возрасте двенадцати лет сбежал из дома с бродячим цирком, и больше о нем никто никогда ничего не слышал. Другой вырос тихим молчаливым юношей, с виду вроде бы нормальным, но превыше всех развлечений ставившим наблюдения за струйкой воды из насоса. Он мог смотреть на воду часами и сутками, и лицо у него при этом становилось мягким, будто из воска, и в уголках рта скапливалась слюна… Прислуга втихаря насмехалась над младшим Ятером и приклеила ему кличку «Фонтан».

Теперь, если наследство уйдет от Ила — его суждено получить Фонтану.

…Старик Дол де Ятер стоял посреди залы, и мне почему-то показалось, что он стоит все там же, где его оставил Ил. Что за время, пока сын отсутствовал, он не сделал и шага.

— Батюшка, — сказал Ил, и голос его дрогнул. — Наш сосед, господин зи Табор хотел выразить свою радость по поводу вашего внезапного возвращения.

Старик молчал.

Фамильная черта Ятеров — никогда не терпеть перекора ни в чем — сочеталась в старом бароне с нежной любовью к жене и детям. Эту любовь он без устали провозглашал на пиру и на охоте, открывал знакомым и незнакомым, аристократам и землепашцам. Он искренне считал свою жену красавицей, расхваливал ее перед друзьями и покупал ей дорогие украшения; если же супруге случалось провиниться (не вовремя раскрыть рот либо опоздать, когда барон изволили ждать ее) — следовало неминуемое и решительное наказание. Несчастная баронесса, мать Ила, не дожила и до сорока — после ее смерти старый Ятер убивался искренне, долго и тяжело.

Все та же фамильная черта Ятеров обнаружилась в Иле сразу после утверждения его главой семьи, и обнаружилась так, что ни чадам, ни домочадцам мало не показалось. Жена его, когда-то румяная и шумная, сократилась до полупрозрачного состояния и низвелась на положение мышки. Дочерей не было ни видно, ни слышно, а единственный сын время от времени проливал горькие слезы, будучи привязан уздечкой к старинной парте красного дерева.

— Батюшка… — пробормотал Ил в третий раз.

Я подошел к окну и осторожно приподнял штору.

Солнечный луч пробился сквозь толчею пылинок, отразился от плитки пола и придал почти живое выражение стеклянным глазам давно поверженного кабана.

Разглядев лицо отца, Ил де Ятер издал невнятный возглас. А я понял наконец, в чем причина невнятного беспокойства, холодным комочком поселившегося у меня внутри.

Закрепив штору золотым шнуром, я снова пересек залу и остановился прямо перед воскресшим бароном.

На меня — сквозь меня! — смотрели белые глаза безо всякого выражения. Да, с перепугу этот взгляд можно было спутать с взглядом, исполненным крайнего бешенства, и я догадываюсь, каково пришлось Илу в первые минуты встречи.

Я поводил рукой перед неподвижным лицом старика. Глаза глядели в одну точку. Зрачки не расширялись и не сокращались.

— Ил, — услышал я собственный спокойный голос. — Можешь звать жену и слуг… а можешь не звать. Укрытая от посторонних глаз каморка, немая сиделка, частая смена белья и постели — вот все, что потребуется тебе для исполнения сыновнего долга.

Дружок моего детства долго молчал, переводя взгляд с моего лица на лицо старого барона. Потом резко отошел в темный угол и опустил голову на руки; непонятно, чего было больше в его позе, горя или облегчения.

Повернув голову, я встретился взглядом с оленьей головой, выраставшей, казалось, прямо из стены. По печальной морде путешествовала одинокая моль.

— Где же он был? — глухо спросил молодой Ятер. — Где он был почти два года? Откуда?..

Я разглядывал равнодушного старика, все так же неподвижно стоявшего посреди зала.

Я его не узнавал.

Лет пятнадцать назад это был нестарый добрый сосед, таскавший меня на плечах, обожавший бои на деревянных секирах и по первому требованию демонстрировавший славный фамильный меч, который, бывало, сносил по две-три вражьи головы за один удар. Помнится, я еще удивлялся — почему Илов папа, со мной приветливый и покладистый, так жесток к собственному сыну? И, помнится, приходил к однозначному выводу: потому что я лучше Ила. Умнее, храбрее, вот сосед и жалеет, что туповатый Ил его наследник, а не я…

Было время, когда «дядюшка Дол» казался мне ближе, чем собственный отец. Немудрено — отец в те годы сильно сдал, смерть матери и мои бесконечные детские болезни подкосили его, у него не было ни времени, ни сил на игрища с мечами и палками, а конфеты он полагал вредными для зубов; потом я повзрослел, и дружеская связь с соседом ослабла, а с отцом наоборот — окрепла, однако первым, кто пришел утешить меня после смерти отца, был все-таки дядюшка Дол…

Тогда мне было пятнадцать. Сейчас — двадцать пять; последние десять лет мы совсем не общались. Я знал от Ила, что характер его отца с приходом старости испортился донельзя. Я был посвящен в темную историю с его исчезновением; я тихо радовался, что безумный старик, застывший посреди охотничьего зала, почти не похож на того дядю Дола, которого я когда-то любил.

— Откуда он явился? — с отчаянием повторил молодой Ятер. — А, Хорт?

Усилием воли я отогнал ненужные воспоминания. Темное платье стоящего передо мной старика было неново и нуждалась в чистке — тем не менее он не производил впечатления человека, долго и трудно добиравшегося до родного дома, пешком бредшего через поля и леса. Для верховой же езды его костюм и особенно башмаки не годились вовсе.

— Смотри, Хорт… — прошептал Ятер, но я и так уже заметил.

На шее у старика поблескивала, прячась в складках просторного камзола, цепь из белого металла. На цепи висел кулон — кажется, яшмовый.

— Ты помнишь эту вещь у отца? — спросил я, заранее зная ответ.

— Нет, конечно, он не носил ничего такого, — отозвался Ил с некоторым раздражением. — Не любил цацек. Ни серебра, ни камня — в крайнем случае золото…

Ил протянул руку, желая рассмотреть кулон поближе. Протянул — и отдернул; несмело заглянул старику в лицо. Я понимал его сложные чувства; ему трудно и страшно было осознать, что его отец, столько лет наводивший страх одним своим присутствием, превратился теперь в живую куклу.

Кулон, которого я коснулся до безобразия беспечно, тут же преподнес мне первый неприятный сюрприз.

Вещь была явно магического происхождения.

Из большого куска яшмы неведомый искусник вырезал морду некой злобной зверушки — отвратительную, оскаленную, мутноглазую морду. И присутствие этой морды на груди обезумевшего барона явно имело какой-то скрытый смысл.

* * *

Слуга Пер родился под счастливой звездой — его труп так и не всплыл во рву. Вместо этого Перу повысили жалование, подарили совсем еще новый камзол и посвятили в тайну: отныне верный слуга должен был обслуживать немощного безумца, помещенного в дальнюю коморку. Имя старого барона произносить (или просто вспоминать) запрещалось; слугам и домочадцам было объявлено, что на иждивение к де Ятеру поступил престарелый отец Пера, что он болен заразной болезнью и потому всякий, кто заглянет в коморку или хотя бы приблизится к ней, будет бит плетьми и клеймен железом. (Тяжесть обещанного наказания явно не вязалась с придуманной Илом легендой, но барона это совершенно не заботило. Обитатели фамильного гнезда давно были вышколены до полной потери любопытства).

Новая служба Пера продолжалась целых два дня.

На третий день вечером Пер накормил старика ужином (по его словам, он совсем почти наловчился управляться с медной воронкой, и в господина Дола удалось влить изрядную порцию жидкой каши), а, накормив, вышел ненадолго за чистыми простынями. И дверь запер на замок снаружи — относительно этого ему был строгий-престрогий наказ.

Первая ошибка Пера заключалась в том, что он оставил в каморке горящую свечку. Вторая ошибка оказалась фатальной: Пер не повесил ключ на цепочку на шею, как было велено, а просто положил в карман рабочей куртки.

Неудивительно, что безумный старик ненароком опрокинул свечку прямо на тюфяк. Неудивительно, что Пер, явившись к кастелянше, захотел поменять не только бароновы простыни, но и свою залитую кашей куртку.

На этом счастливая звезда Пера закатилась. Потому что взять ключ из кармана куртки он благополучно позабыл.

— Горит! Пожар!!

Все случилось очень быстро.

Тюфяк вспыхнул. Ветхое строение занялось моментально; пока Пер в ужасе ощупывал карманы, пока бежал, спотыкаясь, к кастелянше, пока выл над кучей грязного белья, в которую канула его старая куртка — пока слуга производил все эти предсмертные телодвижения, Ил де Ятер пытался сбить с дверей замок.

Не удалось. Сработано было крепко.

Тогда Ятер кинулся к окну; окна в каморке по понятным причинам были забраны крепкими решетками. Огонь охватил уже всю комнату — повиснув на прутьях, будто обезумевшая обезьяна в зверинце, Ил мог видеть, как его отец равнодушно взирает на подбирающиеся к нему языки огня.

Как вспыхивают седые волосы…

Я видел потом эту решетку — человеку не под силу так погнуть толстенные прутья. Ил сделал больше, чем под силу человеку, но на исход дела это не повлияло.

Сбежались слуги, домочадцы, дети. Выстроились цепочкой, передавали ведра из рук в руки. Огонь, по счастью, не успел перекинуться на стоящие рядом строения; дверь в каморку наконец-то выломали, и взглядам предстала выгоревшая комната с черным скрюченным трупом посредине.

Прибежал Пер с ключом. Постоял, поглядел на суматоху…

А потом пошел и потихоньку повесился в бароновом саду, на осине.

* * *

ЗАДАЧА № 58: Назначенный маг третьей степени заговорил клубок шерсти на непожирание молью. Каков диаметр сферы действия заклинания, если известно, что наследственный маг первой степени почуял остаточную силу, находясь на расстоянии трех метров от клубка?

* * *

На другой вечер мы сидели у меня в гостиной за кувшином вина, вернее, за целой батареей кувшинов. Ятер пил, но не пьянел; сам я спиртного избегаю, но из уважения к традициям всегда держу в погребе несколько породистых бочек.

Мы молчали так долго, что ночные светильники под потолком стали понемногу убавлять свет — решили, вероятно, что мы спим либо комната пуста. Единственная свеча на столе подчеркивала мрачность осунувшегося баронового лица, зато в свете ее не видно было ни обгоревших бровей, ни поредевших волос, ни обожженных щек. Я смотрел на Ила — и картина гибели старого барона повторялась перед моими глазами снова и снова, я гнал ее, но она возвращалась опять. Самым печальным было то, что в лице старикашки, равнодушно взирающего на охватившее комнату пламя, явственно проступали черты дядюшки Дола — такого, каким я его помнил, моего старшего друга. И когда пламя, кинувшись на старика, оборачивало его рваным извивающимся коконом — я невольно закрывал глаза, зажмуривался, будто нервная дамочка.

Если бы я оказался рядом — я мог бы его спасти!

…Спасти, но не вернуть разум. Ему предстояло год за годом жить растением в кадке, питаться жидкой кашей через жестяную воронку, ходить под себя…

…Но столь ужасная смерть?!

…Почему я не властен над временем? Почему я не оказался в тот момент — там?

…Милосерднее было бы сразу же его зарезать. Как Ил, собственно, и собирался сделать…

Я вздрогнул. С подозрением уставился на сидящего напротив молодого барона; да уж. Вернись Ятер-старший в полном здравии — Ил недрогнувшей рукой перерезал бы папаше горло. Но теперь — теперь мой приятель жестоко страдал. Сыновние чувства, все эти годы тлевшие под коркой застарелой ненависти, были извлечены наружу; они были бледненькие, неубедительные и как бы битые молью, Ил стыдился их — сам перед собой. Уж лучше чистая ненависть, чем такая любовь.

— Они, — светильники, отрезвленные звуком баронова голоса, вспыхнули на полную мощность, яркий свет заставил моего собеседника поморщиться. — Они… их уже не остановить… языки вырезать, что ли… болтают. А когда молчат — думают… Что это я свел батюшку в могилу. Собственного отца погубил! И Пер, скотина такая, свидетель мой единственный… Скотина, удавился! Уже болтают, что я батюшку два года в каморке держал… Уже болтают… И — верят!

— Что тебе за дело до грязных языков, — спросил я устало. — Хочешь, я разом позатыкаю все эти рты?

— Не-е-е, — Ил тяжело замотал головой. — Так не пойдет, колдун… Так не будет. Рты затыкать… это я сам могу, безо всякого колдовства. А надо батюшкиного убийцу… Кто его похитил, кто его разума лишил… тот и убийца. Надо найти. А Пер, дурень, поспешил — я его, может, потом сам замучил бы… но ведь это потом… Он много знать мог, вспомнить что-то, этот Пер, ведь тогда с батюшкой вместе был, помнишь, когда его эта девка свела… Эта сучка, чтоб ей жабой подавиться… Помнишь ведь?

Я вздохнул.

…Развязная особа постучала в ворота поздним вечером, в дождь, и назвалась жертвой разбойников. По ее словам, негодяи похитили у нее карету, убили кучера и слуг, поживились сундуком с семейными драгоценностями — а драгоценностей было немало, потому что и семью она назвала известную, знатную семью из Южной Столицы.

На тот момент в округе не было ни одной серьезной разбойничьей шайки. Девица не смогла указать места, где лежат трупы несчастных слуг (темно было, незнакомые места, ночь, шок); короче говоря, авантюристку в ней заподозрили сразу все — кроме старого Дола де Ятера.

Тот, вопреки обыкновению, отнесся к девициной истории очень серьезно. Более того — ни с того ни с сего пожелал несчастную девушку утешить; в первую же ночь она пробралась к старику в постель. И старик расцвел, потому что собственная жена его давно была сведена в могилу, а прочие женщины, делившие с ним ложе, бывали либо продажны, либо насмерть перепуганы.

Уже на следующий день пришелицу ненавидели все — начиная от наследника Ила, которому мерещился претендующий на его права младенец, и заканчивая кухонным мальчишкой. Она вела себя, как хозяйка. Она откровенно издевалась над шипящими ей вслед бароновыми дочками. Она провоцировала Ила на грубость — а потом жаловалась на него старому Ятеру; жизнь семейства, и без того несладкая, медленно превращалась в ад. Барон объявил о своей предстоящей женитьбе — вразумить его и в лучшие-то времена никто не мог, а теперь старик и вовсе рехнулся. Ил в отчаянии приходил ко мне, обиняками расспрашивал о ядах, их свойствах и способе применения. Разумеется, все разговоры носили отвлеченный характер, однако скоро старик завел новый порядок приема пищи: ни сам он, ни его красотка ничего не брали в рот прежде, чем кто-нибудь из слуг не снимал с блюда пробу…

Наконец, старый Ятер сообщил о своем желании встретиться с родичами своей избранницы. Собрана была карета для поездки в Южную Столицу; жених и невеста отбыли, прихватив с собой несколько сундуков добра, в том числе семейные драгоценности, и не мифические, как у девицы, а самые настоящие.

Спустя неделю после отъезда влюбленных в замок вернулся посланный с бароном слуга (тот самый Пер). По его словам, барон совершенно сошел с ума, швырял тяжелыми предметами и требовал убраться с глаз долой. Перепуганная прислуга ретировалась — лучше потерять место, нежели лишиться жизни. В замок Пер вернулся один — из-за жены; прочие (кучер, повар, камеристка и два лакея) решили поискать счастья где-нибудь подальше от милостей господина Дола.

Время шло. Через месяц я посоветовал Илу осторожно поинтересоваться: а где, собственно?..

Справки, наведенные через городскую префектуру (почтовые голуби, летающие туда-сюда) подтвердили самую смелую догадку. В Южную Столицу влюбленные не прибывали, более того, тамошнее уважаемое семейство знать не знало ни о каких странствующих ограбленных девицах. Бедным голубям приходилось носить весьма холодные, даже жесткие послания — кому же приятно узнать об авантюристе, использующем для своих делишек твое незапятнанное имя?!

Прошло два месяца со дня баронова отъезда; Ил пришел за помощью ко мне. Помнится, тогда я здорово потратился на разнообразные поисковые процедуры — распустил по дальним окрестностям побегаек и язычников, вопрошал принесенные Илом стариковы вещи — все без толку; чтобы не уронить свой авторитет в глазах молодого Ятера, пришлось соврать, что отец его обзавелся дорогим оберегом от магического глаза. Ил еще, помнится, спросил, сколько стоит такой оберег. Я назвал цену «от свечки» — такую несусветно громадную, что Ил мне сразу поверил…

Тогда молодой барон назначил награду за любые сведения о своем отце. Нашлись желающие приврать и получить денежки задаром: таких гнали от ворот кнутом. Подлинных сведений не мог предоставить никто: старого Ятера с молодой невестой будто драконом слизало.

Через полгода Ил вступил в права наследника. Еще через четырнадцать месяцев старый барон постучал в ворота собственного замка, и его встретил ошалевший Пер…

Боком им вылезла эта встреча. Обоим.

— Девка, — повторил я задумчиво. — Как ее звали?

Ил де Ятер поморщился:

— Эфа.

— Эфа, — повторил я, припоминая. — Красивое имя… Ее искали, Ил. И не нашли. Теперь, спустя почти два года — и подавно…

Ятер набычился. Вытащил из кармана и положил передо мной на стол яшмовый кулон; хищная мутноглазая морда была покрыта черной копотью и почти неразличима, но я-то помнил отлично каждую ее черточку, что-что, а память у меня профессиональная…

На мгновение мутноглазая морда уплыла в сторону, а на ее месте проступило беспомощное старческое лицо — дядя Дол, только много лет спустя. Как ты изменился, мой добрый дядюшка…

Некоторое время я подбирал слова. Надо было сказать коротко и убедительно — при том, что я отлично знал, как нелегко убеждать в чем-либо баронов Ятеров. Тем более в такой ситуации.

Хорошо бы вообще отложить разговор на потом. Пусть он забудет эту картину — сгорающий на его глазах отец. У Ила крепкая натура и здоровые нервы…

…А я, интересно, когда-нибудь от этого избавлюсь? От запаха паленого мяса, такого реального, что впору заткнуть ноздри?

— Да, — сказал я, глядя на покрытый копотью кулон. — Мне все-таки думается, что, хоть злые языки и не страшны тебе — надо бы их на всякий случай поукорачивать. Давай завтра, перед похоронами, я потихонечку твоих слуг…

— Это мое дело, — сказал Ил непозволительно резко, почти грубо. — Я к тебе… я с тобой о другом. Что ты скажешь об этой вещи?

Я поморщился, решив на этот раз пропустить его резкость мимо ушей.

— Видишь ли, Ил. Эта вещь… произведена крупным магом. Она несет в себе отсвет чужой силы, чужой воли…

В камушке было что-то еще, я сам не понимал, что это такое, но Илу в своей некомпетентности признаваться не спешил.

— Я так и думал, — сказал Ил с отвращением. — Что это колдуновская игрушка…

— Думаю, он уже не опасен, — сказал я мягко. — Он теперь так и будет… бессильно скалиться. Что ты еще хотел узнать?

— Отца заманили в ловушку какие-то колдуны, — сказал Ил свистящим шепотом. — Я знал, Хорт, я чувствовал…

В голосе его была настоящая боль.

— Какой ты непоследовательный… — пробормотал я.

— Что?

— Нет, ничего, извини… Ил, успокойся, пожалуйста. Ты до конца выполнял свой сыновний долг, не ты виноват, изменить уже ничего нельзя…

— Молчи! — рявкнул Ятер, и светильники под потолком полыхнули нестерпимым белым светом. — Ты… да заткни эти свои плошки, невозможно же разговаривать!

Я щелкнул пальцами, веля светильникам пригаснуть и не реагировать более на звуки. Ил, распаляясь все больше, продолжал:

— Какая-то жаба заманила батюшку в ловушку… Какая-то колдуновская дрянь, прости, Хорт, но какая-то колдуновская сволочь лишила батюшку рассудка, да еще, издеваясь, цацку навесила… Огонь этот… Сам ли Пер оплошал, сам ли батюшка свечку опрокинул, или это они, глумясь, все так устроили, чтобы я…

Он замолчал и посмотрел на свои ладони. Страшненькие были руки — после того, как довелось гнуть раскаленные прутья решетки.

— Ил… — начал я примиряюще. — Подумай. Кто — они? С девкой он уехал, авантюристка его обманула, обокрала, зельем опоила… и бросила. Случаются такие дела, сам знаешь…

— И это, — кулак грохнулся на стол рядом с кулоном, — это тоже девка ему навесила? А?

Я пожал плечами:

— Мало ли. Может, и девка.

— Ты же сказал — здоровый колдун это сделал.

— Я сказал — крупный маг…

Глаза Ятера свирепо сузились:

— Ты сказал… Юлишь. Крутишь. А я этого дела так не оставлю. Если ты, колдун, сейчас откажешься… видит жаба, я другого найду. В столицу поеду, золотом заплачу, но этого дела так не оставлю и хозяина этой цацки найду! Слышишь?!

Он накручивал себя, намерено злил. Он сам себя убеждал, что страшная кончина отца вызывает у него сыновний гнев и желание отомстить; на самом деле уже завтра ночью он будет крепко спать, и заживо сгорающий безумный старик не приснится ему.

Приснится — мне.

— Дело твое, — пробормотал я, отворачиваясь. — Иди, ищи… Но никто не возьмется разыскивать человека, который производит такие кулоны. Это небезопасно, извини.

Сделалось тихо. Светильники, не смея реагировать на тишину, горели все так же ровно; кабанья морда из темной яшмы скалилась на столе, в окружении винных потеков, мне зачем-то вспомнились заляпанные кровью осенние листья, умирающий на рыхлой земле вепрь…

Тот самый, чье чучело пылится теперь в охотничьей зале Ятеров, тот самый, что скоро станет добычей моли.

— Хорт, — сказал Ятер, когда молчание стало совсем уж тягостным. — Хорт… Помнишь, как я тебя из колодца тащил?

Я поморщился.

…Нам было лет по тринадцать, отец Ила пребывал в отъезде, а потому нам удалось удрать на ночную рыбалку. Ни до какой рыбы дело, разумеется, не дошло — мы всю ночь купались, жарили мясо на вертеле, пили пиво и дурачились, а под утро я разродился фейерверком.

В окрестных селах до сих пор живы легенды об этом зрелище. Я выложился весь — запустил в небо все мое представление о свободе, силе и красоте; я ужасно гордился тем, что вышло, и жалел только, что этого не видит отец. Ил был потрясен моим искусством до глубины души — его наивная радость так рассмешила меня, что последний уголек я запустил баронету в штаны.

…Мы рассорились на всю жизнь. Со слезами на глазах Ил обзывал меня скотиной, самовлюбленным поганым колдуненком; я пожал плечами и, насвистывая, пошел домой.

По дороге мне встретился колодец.

Наверное, сама судьба отомстила мне. Потому что когда, вопя на все голоса и наслаждаясь эхом, я наклонился над срубом особенно сильно — ноги мои соскользнули с влажного от росы камня, и я кувыркнулся в черную бездну.

Эхо подхватило теперь уже нешуточный вопль.

Упал я относительно удачно — по крайней мере, шею не сломал и сознания не утратил, а значит, и оптимизма не потерял. При мне были мои заклинания — я мог сдернуть цепь, закрепленную на вороте, мог подняться, как муха, по отвесной стене, мог, в случае неудачи, призвать людей себе на помощь…

Вот тут мне аукнулся фейерверк. Оказалось, что сил, необходимых для даже для самого слабого заклинания, у меня не осталось.

И вот когда я понял это — наступила одна из главных минут моей жизни. Жизни наследственного мага тринадцати лет, баловня судьбы, убежденного, что мир существует только для него.

Холод. Темнота. Ужас смерти.

Мне предстояло барахтаться в ледяной воде, пока какая-нибудь ранняя хозяюшка не соберется набрать водицы, а до этого, по самым оптимистичным расчетам, оставалось часа три; тем временем начались судороги. Плавал я изрядно, но холодная глубина колодца, казалось, засасывала меня, а ухватиться за склизкие стенки не было возможности — руки срывались, ногти обламывались. Охваченный болью и паникой, я принялся вопить что есть мочи — орать, надсаживая горло, из последних сил звать на помощь, и мои крики то и дело переходили в бульканье…

Кто меня услышал? Конечно, Ил де Ятер, тринадцатилетний Ил, которому я полчаса назад подпустил огоньку в штаны.

Когда я увидел человеческое лицо над собой — моя радость была столь же неистова, как и сокрушительно было последовавшее за тем разочарование. Я узнал недавнего дружка; я ждал, что он скажет ехидным голосом: что, допрыгался, колдуненок? Ты побарахтайся, а я посмотрю, как ты тонешь, ладно?

Я знал, что он что-то подобное скажет. Потому что сам на его месте сказал бы именно так.

— Сейчас, — хрипло сказал Ил, над которым я и до этого издевался часто и с удовольствием. — Держись, только держись, я цепь сброшу…

Я тонул.

Цепь упала рядом — но я не мог уже подтянуться. Все, что я мог — схватиться за нее зубами, оставив ноздри над водой.

— Я спускаюсь… Я спускаюсь, Хорт…

Ржавая цепь не была приспособлена для того, чтобы выдерживать вес упитанного тринадцатилетнего подростка, каким был молодой Ятер. Тяжелое дыхание моего дружка заполнило собой колодец; на меня стали падать комочки глины с его ботинок.

Металл был соленый, с привкусом крови. Этот привкус я запомнил на всю жизнь.

Ил окунулся в воду рядом со мной. Его пояс врезался мне в подмышки; привязав меня, Ил стал подниматься, теперь на меня падали холодные капли, и тяжелое дыхание то и дело срывалось в приглушенный стон…

Потом цепь перестала дергаться, и завизжал ворот. Ил был сильным мальчиком, а я, по счастью, был тощ. Ему удалось вытащить мое окоченевшее размокшее тело.

Все это я помнил уже урывками.

Фонарь в его руках. Лицо, освещенное этим фонарем, окровавленные ладони, испуганные, участливые глаза:

— Ты живой?..

Те же самые глаза смотрели сейчас с лица молодого самодура, грозного барона Ятера:

— Помнишь?

— Помню, — сказал я, откидываясь на спинку кресла.

…Говорят, в некоторых семьях до сих пор чтят Закон Весов. То есть дикарскую традицию прежних времен — когда человек, чью жизнь спасли, шел ко спасителю едва ли не в рабство, покуда не представится возможность поквитаться… Странно жили наши предки. И удивительно, что, подчиняясь столь глупым традициям, они не только выжили, но и потомков наплодили… Это что же получается — с тринадцати лет я, наследственный внестепенной, оказался бы должником какого-то провинциального барончика?

— Я все помню, Ил…

Свирепое лицо моего собеседника сделалось по-собачьи просящим:

— Ну?..

— Я все помню… Но я не возьмусь. Извини.

Бешеный белый взгляд был мне ответом.

* * *

ЗАДАЧА № 69: Маг первой степени отправляет послание на расстояние 1000 км. На какое расстояние отправит такое же послание маг второй степени, при условии что энергозатраты обоих на почтовое заклинание одинаковы?

* * *

Вот уже два года прошло с тех пор, как я отпустил последнего слугу — дом, двор и огород обслуживали меня без посторонней помощи. Сложную систему заклинаний наложил по моему заказу один очень хороший назначенный маг — не потому, что я не справился, а потому, что бытовыми проблемами должен заниматься специалист; таким образом я избавлен был от необходимости самостоятельно стаскивать сапоги — и в то же время получил возможность проводить жизнь в благородном одиночестве.

Часа два после ухода Ятера я сидел в гостиной, играл светильниками, имитируя фейерверк, и пил холодную воду.

Терять друзей неприятно. Даже когда они не друзья давно, а просто хорошие знакомые, и даже если прекрасно понимаешь, что иного выхода нет. Я не мог не отказать Илу, но вряд ли молодой самодур когда-нибудь поймет мою правоту.

Это здесь, в провинции, я исполняю функцию великого и ужасного, и округа трепещет при звуке моего имени. Правильно трепещет; мир же — как мы знаем из географии — широк, в мире водится много всякого… не будем упоминать ночью, и требовать от меня, чтобы я лез с рогатиной в чужое гнездо — глупо, я же не самоистязатель.

Уходя, Ил отпустил едкое замечание по поводу моих магических способностей. Он походил при этом на развратную бабу, которая всякое целомудрие принимает за мужскую несостоятельность…

Около четырех часов утра я собрался, наконец, спать. Поднялся наверх, но по дороге в спальню забрел еще и в кабинет — и, как выяснилось, не случайно.

Стекло дрожало. В окно били будто мокрой тряпкой. Множеством тряпок — тяжелых, настойчивых; я не сразу понял, в чем дело, а поняв, поспешил распахнуть и окно, и шторы. Как долго они уже бьются?!

Ночные бабочки. Их влетело сотен пять, не меньше; светильник, который я поставил на стол, сразу же перестал быть виден, так облепили его черные бархатные крылья.

Запахло паленым. Я шарил в ящике стола, отыскивая записную книжку; щурясь, прочитал заковыристое почтовое заклинание, которое до сих пор не удосужился выучить на память, — может, лень тому причиной, а может, инстинктивная нелюбовь наследственного мага к выдумкам назначенных.

Бабочки, в одночасье потеряв интерес к жизни, опали на пол, как осенние листья. Я закашлялся от взметнувшейся в воздух пыльцы; черные тела устилали ковер, да не просто устилали, а вязью. Складываясь в текст сообщения.

Я обошел комнату — вдоль стены, чтобы не наступить на текст. Заново зажег светильник, и еще один, под потолком. Вернулся к столу. Взял бумагу, обмакнул в чернильницу перо, готовый сперва переписать сообщение, а потом уже разбираться.

«Высокочтимый наследственный маг Хорт зи Табор! Закрытый Клуб Кары сообщает вам, что на последнем розыгрыше одноразовых заклинаний на ваше имя выпал выигрыш. Вы получили право на однократное использование Корневого Заклинания Кары… Для получения приза вам надлежит прибыть в правление Клуба не позже первого сентября. С собой иметь членский билет с отметкой об уплате взносов.

Поздравляем!

Счетная комиссия»

* * *

«…Вы собрались в Северную Столицу впервые за последние десять лет, а может быть, впервые в жизни. Вы в растерянности: как подготовиться к поездке, что положить в дорожный сундук, как вести себя, чтобы не показаться дремучим провинциалом?

Успокойтесь. Северную Столицу ежедневно посещают сотни приезжих магов, у всех у них возникают схожие проблемы, и почти все их успешно решают. Прислушайтесь к нашим рекомендациям — и ничего не бойтесь!

Во-первых, документы. Если вы член какого-либо магического клуба — возьмите с собой членский билет. Если вы назначенный маг — возьмите свидетельство о вашем назначении и присвоении магической степени. Если вы наследственный маг — возьмите любую игральную карту и на лицевой стороне ее напишите кровью собственное имя (красные чернила тоже подойдут, все равно для вас, наследственный, любой документ — пустая формальность).

Если на улицах города вас попросят предъявить документы — ни в коем случае не тушуйтесь и не смущайтесь, а также не оскорбляйтесь и не злитесь. Не надо изрыгать пламя или обращать стражников в свиней — люди на службе, против вас они ничего не имеют и, изучив ваши документы, скорее всего вежливо пожелают вам удачи во всех начинаниях. Если же вы станете чинить им препятствия, они, конечно, не сумеют удержать вас, однако в тот же день вам придется в спешке покидать Северную Столицу, чтобы не встретиться лицом к лицу с королевскими магами на службе порядка. Чем мощнее власть, тем более мощные маги ей служат, а власть короля Ибрина в столице все еще считается очень крепкой…

(Если вы консерватор и всякую службу считаете унизительной для мага — просто примите к сведению, что в наши дни не все придерживаются традиционной точки зрения).

Вернемся к нашим сборам. Документы готовы; позаботьтесь об одежде. Не стоит тащить с собой в столицу весь свой гардероб, однако кое-какие необходимые вещи просто обязаны найти место в вашем сундучке.

Непременно возьмите два черных плаща до пят: один бархатный — для торжественных случаев, другой кожаный — на случай непогоды. Накладные серебряные (золотые) звезды для плаща и для шляпы (если вы захотите вступить в клуб, без серебряных звезд вам не сделать и шага). Побольше непротирающихся штанов и заговоренных от пота белых рубашек; теплое белье и пижама с начесом — в столице постоянно дуют сырые ветра, а в гостиницах не утихают сквозняки… Впрочем, если вы путешествуете летом, белье надо брать тонкое, а шляпу — светлую, с широкими полями.

Заранее закажите по почте карту столицы. Выучите названия центральных улиц и основных площадей, а также их расположение; заранее прикиньте, в какой гостинице вам хотелось бы остановиться. Запомните: нет ничего более жалкого, чем маг, беспомощно вертящий головой посреди перекрестка.

Захватите с собой так много денег, как только можете. Северная Столица не любит бедняков.»

* * *

В Клуб Кары лет двадцать назад вступил мой отец. Какая-то была невнятная история; незлобивый и в общем-то смирный, батюшка вдруг страшно захотел воспользоваться заклинанием Кары, и не каким-нибудь производным, а именно Корневым. Подозреваю, это как-то было связано с плохим настроением матери; подозреваю, что отец ревновал, и точно знаю, что ревновал совершенно напрасно. Тем не менее, вступительный взнос — немалый! — был заплачен, и отец не стал выходить из клуба, когда его темные страсти угомонились. Наоборот — в разговоре со знакомыми стоило помянуть, что «на последнем розыгрыше в Клубе Кары…», как все лица принимали преувеличенно внимательное выражение.

Потом оказалось, что проще укусить свой локоть, чем реально выиграть Заклинание. Отец с горечью говорил, что учредители клуба — мошенники, что они обирают рядовых членов, что заклинание Кары — как вязанка с сеном под носом глупого осла: он тянется, идет, а вязанка удаляется… Тем не менее уже уплаченных денег было жалко. Отец перестал бывать на розыгрышах, но взносы продолжал платить; после его смерти я унаследовал членский билет и тоже заплатил, помню, за несколько лет…

Милосердная сова, а за сколько же лет у меня не плачено?! Предстоят траты, да какие!..

Я забивал себе голову всякой ерундой, рылся в сундуках, пытаясь отыскать парадный костюм, черный с золотом плащ и подобающую случаю шляпу. Я ходил по дому с бессмысленной улыбкой, а внутри меня все натягивалась и натягивалась сладкая струна.

Заклинание Кары!..

Я понятия не имел, кого и за что собираюсь карать. Но Корневое заклинание! То самое, обладание которым — пусть временное! — дарит настоящее всемогущество. Я, провинциальный маг, — все-мо-гу…

Наконец, струна натянулась до предела. Бросив сундуки раскрытыми и вещи разбросанными, я вышел на крыльцо и потянул носом воздух.

Светало. Слишком поздний час для настоящих похождений — но я знал, что не дотерплю до вечера.

Я огляделся. Быстрое привычное заклинание, земля кинулась ко мне навстречу, я удобно опустился на четыре лапы и повертел, осваиваясь, хвостом.

Скользнул в дыру в заборе.

Черным ручейком сбежал с горы — туда, где еще спала в предрассветной мути ближайшая деревня.

Да, засуха. Пробираясь огородами, я заметил, как пожухла ботва.

В курятнике было тихо. Прежние дыры в стенках были тщательно заделаны; это вы зря, мужички. Не бывает курятников совсем без дыр…

Через минуту мой рот уже был залит кровью и залеплен перьями. Глупые куры не успевали проснуться; прежде чем забрехала первая собака, я перегрыз с полдесятка глоток. Пьяный от счастья, волоча за собой тушку молоденького петушка, я сунулся обратно в дыру; добычу пришлось тут же бросить. Поражаясь глупости собак, я скользнул в жухлые заросли за сараем, и сделал крюк, и подобрался к селу снова — с другого конца. И все повторилось; я ушел только тогда, когда запахло дымом, собаки одурели и тонкий голос, почти девчоночий, запричитал с подвываниями на все село:

— Хорек! Ой, люди, опять хорек!

Через поле я взбежал на горку, к себе. Долго терся боком о порог; потом поднялся на две ноги, и пошатываясь, совершенно счастливый, побрел в спальню.

Поднималось солнце.

* * *

Они явились, наверное, всем селом. Хмурые. Испуганные. Злые. С дохлыми курами наперевес; кур было, как мне показалось, штук пятьдесят.

Затопили собой все пространство перед воротами; за калитку прошла делегация во главе с комиссаром, назначенным магом третьей степени (на самом деле четвертой).

Никто ничего не говорил. Все смотрели на меня. Тяжело. Укоризненно. То на меня, то на перышки, невесть как прилипшие к моему крыльцу. Рыженькие и беленькие перышки в бурых пятнышках.

Хорошо, что я успел, поднявшись с кровати, умыться. Очистить от запекшейся крови свой бесстыдно улыбающийся рот.

Вот и теперь — они глядят на меня с яростью и отчаянием, а я едва сдерживаюсь, чтобы ухмыльнуться.

Смотрю на них. Смотрю на чистое, без единого облачка, небо.

— Ну, что глядите?

Молчание.

Я морщусь с фальшивой неохотой:

— Ступайте по домам. Помните мою доброту… Сделаю.

Они молчат, не верят.

— Сделаю! — кричу я магу третьей степени, на самом деле четвертой. — Сделаю, так и быть! Век будете помнить милость Хорта зи Табора!

Разворачиваюсь и иду в дом.

А через полчаса на растрескавшуюся землю падает дождь.

Миллион лет назад (начало цитаты)

* * *

Свободных квартир было много, бабушки с картонными плакатами прямо-таки кидались на новоприбывших, обещая им все удобства за смешную плату; Стас оставил Юлю с Аликом на лавочке в окружении чемоданов, а сам пошел выбирать квартиру, и выбрал часа через три. Вернулся довольный и деловитый, в сопровождении энергичной тетки-маклерши; маклерша рвалась помогать, попыталась отобрать у Алика его рюкзачок — но сын отстоял свое право мужчины таскать тяжести, и тогда маклерша подхватила полиэтиленовый кулек с кружками, кипятильником и остатками дорожной еды.

Топали минут пятнадцать.

Узкая улочка серпантином вилась в гору — в полдень солнце затопило ее всю, и маленькие тени под заборами полностью оккупировались отдыхающими собаками. Рядом была почта, и совсем рядом — пять минут крутого спуска — обнаружился вход в парк.

Квартирка, похоже, много лет стояла без хозяина. Тем лучше, сказала тетка-маклерша. Не станут докучать хозяева, проситься на кухню борщ сварить, проситься в ванну душ принять… Хотя какой здесь душ. Воду в чайнике греешь — и в лейку; впрочем, зачем вам душ, вы вроде на море приехали?

В самом-то деле…

Алику, кажется, понравилось. Он тут же познакомился с соседскими мальчишками, и уже спустя полчаса Юля могла видеть, как ее сын скатывается с крутого склона на чьем-то самокате — с подшипниками вместо колес. Плодовые деревья, растущие в соседнем дворе, оказались семилетнему мальчику по колено — вот какой крутая была улица; совсем рядом — кажется, только протяни руку — подмигивали с веток абрикосы, сливы, яблоки.

Юля отошла от окна, постояла над раскрытым чемоданом. Квартирка не нравилась — здесь пахло не то кладовкой, не то скверной гостиницей; даже чистая постель, будучи извлечена из постельной тумбы, показалась очень уж чужой.

— Где бы ты хотела поужинать? — спросил Стас.

Она не знала. Она вообще не хотела ужинать. Она так устала — длинная дорога, жара, ожидание — что с удовольствием упала бы на койку и закрыла глаза хоть на час…

— Давай устроим праздничный ужин, — сказал Стас. — Отыщем ресторан поприличнее…

Она через силу улыбнулась.

Стас был спокоен и уверен в себе. Он свой долг выполнил — городок за окнами, квартира — вот она, и даже не очень дорого. Хозяина мы не увидим три недели, кастрюли на плите, чайник электрический, окна выходят на восток, и, если хорошенько высунуться, можно даже увидеть краешек моря.

— Устала?

За окном вопили мальчишки. Кто-то уже ревел — не Алик, слава Богу, не Алик; Юля рванулась к окну, но Стас удержал ее:

— Сами разберутся…

Поймал ее за руку. Притянул к себе; от Стаса пахло домом. Блаженствуя в этом запахе, Юля прижалась лицом к твердому, надежному, обтянутому чистой футболкой плечу. Усталость осела, как подтаявший снеговик.

— Позови мелкого… Его тоже надо переодеть…

— Алик! — Юле неудобно было кричать на всю улицу, поэтому крик вышел ни туда не сюда — не нахальный, но и не деликатный. — Ужинать идем!

Они нашли кафе — обыкновенное, каких много. Из динамика лился паточный попсовый поток — «люблю-не люблю, любишь-не любишь»; в маленьком фонтане зачем-то мокли пластмассовые цветы. Юля тут же и навсегда забыла, что они ели и какое вино пили — из-за усталости весь ужин казался ей смазанным, будто небрежный отпечаток пальца на мутном стекле…

Только в парке — после ужина они отправились прогуляться — она пришла наконец в себя. Только в парке смогла наконец обрадоваться; на вечернем небе темнели глыбы магнолий, лежало под звездами неподвижное озеро, по которому парой призраков скользили молчаливые лебеди. В железной клетке содержалось несчастное дерево араукария; фонари не горели, но страха не было. По темным аллеям бродили счастливые, иногда подвыпившие люди с фонариками, и перед каждой компанией гуляющих ползло по земле белое пятно света…

В темноте Алик нашел светлячка. Долго любовался теплым огоньком на ладони, рассуждал, как возьмет светлячка с собой, в город, и покажет в школе ребятам; потом, желая рассмотреть букашку получше, навел на нее луч своего фонаря — и после секундного замешательства поспешил отнести светлячка в кусты. Еще и руку долго вытирал о штаны; Юля смеялась. Надо же, такой милый огонек в темноте — и такая противная таракашка при свете…

Потом они вернулись в съемную квартирку, уложили Алика и долго стояли на балконе, слушая отдаленный шум моря, положив головы друг другу на плечи, как лошади.

* * *

Юля провела пальцем по бороздке ключа — он здесь вставлялся в замок по-странному, вверх ногами — и с третьей попытки отперла лысую, не обитую дерматином дверь.

Они отправились на пляж — а защитный крем забыли. И вспомнив об этом, Юля метнулась обратно, оставив Стаса и Алика медленно спускаться по крутой каменистой лестнице…

После свежего воздуха запах маленькой квартирки снова неприятно поразил ее.

Она нашла крем — на самом дне чемодана, как нарочно.

На секунду задержалась, чтобы глянуть на себя в зеркало. Такая примета — если приходится возвращаться, посмотри на свое отражение, и неудача минует тебя…

Не понравилась себе. Озабоченное (вроде бы отдыхать приехали?) бледное лицо под козырьком дешевой пляжной кепки. Зеркало в прихожей тоже было своеобразное — тусклое, овальное, в древней латунной рамочке.

Юля усмехнулась через силу. Вот еще, зеркало ей не нравится… Они приехали в самый лучший на земле уголок, они живут рядом с морем — а ей не нравится зеркало!

И, с третьей попытки заперев дверь, она ринулась догонять Стаса и Алика, а те ушли уже достаточно далеко, и запыхавшейся Юле не раз и не два приходилось спрашивать у загорелых прохожих дорогу к городскому пляжу…

У входа на пляж сидел, торгуя тремя лакированными шишками, чинный старичок в белой панаме.

Пляж оказался маленьким, людным, не очень чистым, в неудобной крупной гальке; Алик, хромая, добрался до воды, плюхнулся — и с воплем вылетел на берег: сразу же за линией прибоя сизым фронтом стояли медузы.

Юля кое-как нашла свободное местечко, расстелила подстилку, но основание пляжного зонтика никак не желало втыкаться в камни — с таким же успехом можно было бы долбить асфальт. Молча подошел Стас; налег, округляя мышцы — стальная ножка со страшным скрежетом провалилась вниз и утвердилась в камнях. До первого порыва ветра, как показалось Юле.

Так же молча она раскрыла зонт. Маленькая тень в форме эллипса накрыла подстилку; Юля села, подобрав колени к подбородку, а рядом уселся Стас.

— Ну, что ты хмуришься? — спросил устало. — Что тебе не нравится?

— Медузы, — со вздохом призналась Юля.

— Ничего, не последний же день… Завтра они уйдут.

Сказал уверенно, так, будто сам обладал властью насылать и отзывать медузью армию. Вытряхнул из пляжной сумки матрас. Уселся надувать его; глядя, как округляются дряблые зеленые бока, Юля вдруг успокоилась. Все бытовые неурядицы, людный пляж, сиреневые студенистые тела — мелочи, совершеннейшие мелочи в сравнении с летом, с морем, с отпуском, которого ждали целый год, до которого считали дни…

Сидя под линялым зонтом, Юла смотрела, как Стас высаживает Алика на матрас у самого берега. Как Алик подбирает ноги, опасаясь медуз; как Стас мужественно входит в воду по пояс, по грудь, отталкивается и плывет в медузьем бульоне, Алик ежится на матрасе и взволнованно вопит… И вот уже фронт прорван, матрас покачивается на чистых волнах, Стас плавает вокруг с видом голодной пираньи, Алик вопит теперь уже восторженно и сигает с матраса в воду, а толстая тетка на подстилке по соседству мрачно косится на Юлю. Как можно ребенка отпускать на глубокое, да еще с отцом, читается в ее неодобрительном взгляде; Стас машет Юле рукой, Алик, отфыркиваясь, машет тоже, Юля машет в ответ…

Медузы ушли спустя два дня — просто потому, что море вдруг остыло до плюс двенадцати градусов.

В одночасье появилось много времени — потому что сидеть на пляже, не купаясь, Стас категорически отказался, и Алик поддержал его, да и Юле торчать под зонтом порядком надоело — и вот, перекусив очередными сосисками в очередной забегаловке, они пошли исследовать парк.

Старушка с красной повязкой на рукаве сидела под необъятным платаном — следила за порядком, торговала все теми же неизменными лакированными шишками. Циркулировали, как вода, экскурсанты; когда очередная волна их откатывалась к автобусам, можно было спокойно побродить по аллеям, полянам, тенистым или солнечным дорожкам.

Одинокий лебедь шипел на собаку — собака зачем-то огибала озеро, лебедь преследовал ее, вытянув шею, и шипел, как кот.

Мальчишки шестом вылавливали монетки из черной и прозрачной, как серебряное зеркало, воды. На одном конце шеста крепился магнит, на другом — комочек жвачки; денежки, неподвластные магниту, ловили на жвачку или вытаскивали сачком. Алик наблюдал зачарованно — но ему «порыбачить» не позволили. Да тут еще тетка-экскурсовод закричала с противоположного берега, заругалась, возмущенная хулиганской мальчишечьей деятельностью…

Стас без конца фотографировал — Алика с лебедем, Юлю с двумя лебедями, Алика под платаном, Алика под водопадом, Юлю над водопадом, на фоне гор, на фоне дворца, еще на каком-то фоне; иногда Юля принимала из его рук фотоаппарат, он был теплый. Она ловила в видоискатель оба улыбающиеся лица — мужа и сына — и всякий раз заново удивлялась их сходству. Алик был уменьшенной копией Стаса…

Куда забавнее, чем щелкать фотоаппаратом, было наблюдать, как снимают другие. Как выставляют детей на фоне водопада, выдвигают им вперед то правую, то левую ногу, репетируют улыбку, бранятся в случае неудачи и начинают все сначала, а ко всему привычные малыши выдерживают «фотосессию» со скучающими взорами, не забывая по команде воссоздать на лице «киношный» белозубый оскал…

Забавно.

В парке было по-настоящему хорошо. Легко на душе; наверное, люди, сто лет назад выбиравшие место для каждого камня и каждого дерева, находились под властью вдохновения. Наверное, праздные курортники, которых каждый день привозили сюда высоченные чадящие автобусы, каким-то образом чуяли это и входили со счастливым парком в своеобразный резонанс…

— Женщина! Уйдите в сторону, пожалуйста!

Юля вздрогнула. Сказано было не ей — но в голосе было столько раздражения, что даже те экскурсанты, к которым никак не могло относиться слово «женщина», завертели головами.

Толстошеий, в белых шортах бычок фотографировал свою подругу — как водится, по стойке «смирно» напротив клумбы. В кадр попала какая-то случайная дама — ее и погнали, причем слово «пожалуйста» никак не могло скрасить бесцеремонную наглость приказа.

— Пожалуйста, — процедила женщина сквозь зубы и медленно, брезгливо отошла.

— Еще шипит, — пробормотал фотограф. — Ходят тут всякие Маньки с пивзавода…

— Что?!

— Ну, или с майонезной фабрики, откуда ты там приехала…

Фотографируемая подруга хихикнула.

Юля поразилась. Магнолии, небо и море внизу, лилии в бассейне, самшитовые кусты — все это настолько не сочеталось с привычным хамством чудища в белых шортах, как если бы в подтянутом симфоническом оркестре обнаружился пьяный, синий, в мокрых штанах музыкант.

Незнакомая женщина тоже поразилась. И — не сумела пропустить слова мимо ушей. Она покраснела — волной; кажется, на глазах у нее даже выступили слезы.

Стас шагнул вперед. Юля не успела испугаться — Стас что-то сказал Белым Шортам, те ответили отборной руганью, фотографируемая подруга радостно засмеялась на фоне куста. Стас еще что-то сказал — круглая голова, принадлежащая Белым Шортам, вдруг налилась кровью, Юле показалось, что еще мгновение — и этот ясный день омрачится, кроме хамства, еще и мордобитием…

Но обошлось. Сделали свое дело ледяное спокойствие Стаса и его железобетонная уверенность — без единой толики лишних эмоций, без горячности либо агрессии. Наверное, в этот момент он более чем всегда был хирургом, хирургом до мозга костей.

Белые Шорты еще долго бранились и брызгали слюной, а Юля, мертвой хваткой вцепившись в Стаса и в притихшего Алика, гордо вышагивала по аллее вниз. На них поглядывали скорее заинтересованно, чем одобрительно; вокруг Белых Шорт и его подруги образовалось пустое пространство — карантин.

И уже у калитки их догнала та самая незнакомая женщина.

(конец цитаты)

Глава вторая

Занимательная геральдика: ГЛИНЯНЫЙ БОЛВАН НА ЧЕРНОМ ПОЛЕ

* * *

Я не был в клубе лет пять, не меньше. И примерно столько же не был в городе; суета всегда действовала на меня угнетающе. Вот и теперь — сразу же за городскими воротами у меня начала болеть голова.

Клуб помещался в самом центре, чуть выше рыночной площади, напротив дворца для публичных увеселений. Вход в здание клуба украшали два бронзовых грифона — и если один возлежал, уронив голову на когтистую лапу, то второй развернул крылья и разинул рот, готовясь атаковать. Ступени крыльца были пологие, розового мрамора. Дверь согласилась открыться только после значительного с моей стороны усилия; я шагнул внутрь — справа обнаружилось зеркало, и на секунду я увидел свое отражение: черный плащ до щиколоток, черная шляпа, расшитая звездами, все в соответствии с протоколом. Разные глаза — правый синий, левый желтый. Вторичный признак наследственного мага проявился в моем случае очень уж ярко — у отца, например, оба глаза были голубые, разница состояла в оттенке.

— Как здоровье вашей совы?

Я обернулся.

Старичок был сед, как зрелый одуванчик. Правый глаз карий, левый — карий с прозеленью; оба глядели с профессиональной доброжелательностью:

— Молодой господин — член клуба или только желает вступить?

Я снял с шеи кожаную сумку для документов. Извлек членский билет, поводил перед носом старичка:

— Сова чувствует себя хорошо. Мое имя Хорт зи Табор, я хотел…

— Как время-то идет, — сказал старичок, и оба его глаза заволокло легкой дымкой. — Я, милостивый государь, помню, как радовался ваш батюшка вашему благополучному появлению на свет… А ваша бедная матушка! После стольких потерь, в столь зрелом возрасте — наконец-то благополучные роды…

Я нахмурился. Не люблю, когда посторонние оказываются посвященными в интимные тайны нашей семьи. Тем более не люблю, когда об этих тайнах болтают.

— Сколько вам? — спросил старичок с обезоруживающей улыбкой. — Двадцать пять?

— Позвольте мне пройти в правление, — сказал я ледяным тоном.

На полированной стойке гардероба застывшей лужицей лежал птичий помет. Судя по экскрементам, здоровье оставившей их совы было в полном порядке.

* * *

Последний раз я платил взнос двадцать пять месяцев назад; теперь мой долг улегся золотой горкой на черном бархате стола. Господин председатель правления кивнул господину кассиру — мои денежки переместились со стола в мешочек, а затем в сейф.

— Итак, господин зи Табор, вы получаете в полное распоряжение Корневое Заклинание — с условием, что оно будет реализовано в течение шести месяцев. Если по истечению этого срока вы не воспользуетесь своим правом — оно, то есть право, у вас изымается, и в качестве штрафа вы теряете возможность участвовать в следующем розыгрыше.

На плече у председателя правления топталась пожилая, видавшая виды сова. Приоткрыла один глаз, окатила меня желтизной сонного, презрительного взгляда — и зажмурилась опять.

— Заклинание требует значительного усилия, использование его имеет ограничение по степени… впрочем, вам, господин зи Табор, как внестепенному наследственному, эта часть инструктажа не понадобится. Распишитесь — и получите муляж…

Председатель наклонился, открывая ящик стола; сове пришлось полуоткрыть крылья, чтобы удержаться на его плече.

На черный бархат легла грубо слепленная глиняная статуэтка — непропорциональная человеческая фигурка. Продолговатая голова была такого же размера, как все остальное туловище; колени и локти уродца были чуть согнуты, спина — прямая.

Я вздрогнул — такой силой веяло от этой неприглядной, в общем-то, вещицы.

— Муляж одноразовый, для инициации заклинания необходимо разрушить его целостность, то есть отломить голову. Караемый может быть только один, караемый должен находиться в пределах прямой видимости, Кара осуществляется один раз, при непосредственном прикосновении к затылку муляжа включается режим обвинения — то есть вы должны связно, желательно вслух, назвать вину, за которой последует Кара. Внимание! Названная вина должна в точности соответствовать действительной провинности, в случае ложного обвинения заклинание обращается против карающего! Карая, вы совершенно точно должны быть уверены, что названное злодеяние совершил именно караемый субъект! Иначе — ужасная смерть!

Председатель патетически возвысил голос — так, что сова на его плече снова приоткрыла один глаз.

— С того момента, как подпись обладателя Кары появляется в соответствующей ведомости, — председатель нежно погладил страницу толстой магической книги, — и в течение шести месяцев, либо до момента нарушения целостности муляжа, правом на совершение Кары обладает обладатель и только он. Если постороннее лицо нарушит целостность муляжа — магического акта не произойдет, постороннее лицо погибнет, а обладатель утратит свое право на Кару. Внимание! После начала процедуры Кары — то есть с момента, когда муляж окажется непосредственно в руках карающего — карающий находится в режиме пониженной уязвимости. Это означает, что всякое вредоносное воздействие на него будет затруднено, а сама попытка такого воздействия сопряжена с угрозой жизни нападающего, — председатель задумался, будто пытаясь вникнуть в смысл только что сказанных слов.

— Вина должна быть соразмерна предполагаемой Каре? — хрипло спросил я.

Председатель помолчал. Позволил себе улыбнуться:

— Ну что вы, любезный зи Табор. В практике этого заклинания был случай, когда человека покарали насмерть за пролитый кофе… То есть покаранный действительно его пролил, вы понимаете?

Сова на его плече издала сдавленное «хи-хи». Мне сделалось неприятно.

— …И было, к сожалению, несколько случаев, когда весьма неглупые люди становились жертвой собственного заблуждения. Один ревнивец вздумал покарать предполагаемого любовника жены… но фатально ошибся. Между тем человеком и его женой действительно был сговор, поскольку жена курила трубку тайком от мужа, а тот человек поставлял ей табак… Если бы обладатель Кары произнес бы в приговоре — «за табак», караемый бы умер. А так — умер карающий… А другие случаи такого рода… А… — председатель огорченно махнул рукой.

— Можно ли покарать мага? — спросил я с бьющимся сердцем. — Какой степени?

— Любой, — проникновенно сообщил председатель. — Это же Корневое заклинание, вы должны понимать…

— Члены Клуба Кары не могут быть подвергнуты заклинанию, — сказал кассир. С некоторой, как мне показалось, поспешностью; сова господина председателя неодобрительно на него покосилась.

Некоторое время я раздумывал, не покажется ли наглостью мой следующий вопрос, и, так и не додумав, спросил:

— Члены клуба не могут быть покараны по определению? Заклинание не сработает?

— Это Корневое заклинание, — со вздохом повторил председатель. — Но если вы примените его против члена Клуба Кары — вы должны быть готовы к, э-э-э, санкциям… Очень серьезным, по магической части. Вы понимаете?

— Понял, — я коротко наклонил голову.

— Официальную часть инструктажа можно считать законченной, — сказал председатель, как мне показалось, с облегчением. — Теперь, согласно традиции…

Из того же сейфа, куда уплыли мои взносы за два с лишним года, были извлечены три бокала и пузатая бутылка.

— Ну что ж, господа… Для кого-то власть — игрушка, для кого-то — смысл жизни, для кого-то смертельный яд… Мы, маги, играем с властью, как играют с огнем. Выпьем же за то, чтобы наш молодой друг Хорт зи Табор получил от своего выигрыша пользу и удовольствие!

Они осушили свои бокалы. Я, маясь неловкостью, едва пригубил.

— Я не пью спиртного, — объяснил я в ответ на их вопросительные взгляды. — Последствия… тяжелой болезни.

* * *

ВОПРОС: С помощью чего осуществляются магические воздействия?

ОТВЕТ: С помощью заклинаний.

ВОПРОС: Каким образом осуществляются заклинания?

ОТВЕТ: Вербально либо интуитивно.

ВОПРОС: Каким образом распространяются заклинания?

ОТВЕТ: В среде назначенных магов общепринятые заклинания распространяются без ограничений посредством личных встреч либо через специальную литературу. Редкие и экзотические заклинания продаются либо даются в аренду (если при них имеется материальный носитель).

ВОПРОС: Что такое материальный носитель заклинания?

ОТВЕТ: Это предмет, в котором заклинание воплощено.

ВОПРОС: Всякое ли заклинание требует материального носителя?

ОТВЕТ: Нет, не всякое. Постоянного материального носителя требуют только Корневые заклинания.

ВОПРОС: Что такое Корневые заклинания?

ОТВЕТ: Это заклинания абсолютной силы, происходящие от корня всех вещей.

ВОПРОС: Какие ограничения для магических воздействий вы знаете?

ОТВЕТ: Абсолютно закрытой для магических воздействий остается область медицины (кроме ветеринарии). Для высших магических воздействий существуют ограничения по степени мага, по актуальному запасу магических сил, а также по количеству объектов воздействия.

ВОПРОС: Каково максимальное количество объектов воздействия для мага первой степени?

ОТВЕТ: Сорок объектов плюс-минус два.

* * *

— Можно поздравить вас, любезный Хорт?

Старичок-одуванчик стоял у гардеробной стойки — не загораживая проход, но и не оставляя дорогу свободной. Двусмысленно как-то стоял.

Я снова увидел свое отражение в зеркале — рот до ушей, правый глаз сияет синим, левый — желтым, и требуется немедленно пожевать хины, дабы стереть с лица столь простодушное выражение счастья.

— Поздравляю, — с чувством сказал старичок. — На правах давнего знакомца вашей семьи… хотите совет?

Я неопределенно пожал плечами.

— Учтите, Хорт: Корневое Заклинание, даже одноразовое, всегда откладывает отпечаток на всю последующую жизнь… а какой именно отпечаток — зависит от того, как вы используете Кару.

Я нетерпеливо кивнул:

— Да, да…

— И от всего-то вы отмахиваетесь, — мило улыбнулся старичок. — Самоуверенная молодость… но на всякий случай знайте: чем справедливее будет ваша Кара, чем могущественнее покаранный и чем больше злодейств у него за плечами — тем больше возможностей откроется перед вами. Из внестепенного мага вы можете стать великим… можете, да. Если покараете — справедливо! — самого страшного, самого мерзкого, самого вредного людям злодея. Вот так, — он улыбнулся снова. — А теперь — ступайте… Вам ведь надо еще найти подходящую гостиницу?

Я помедлил:

— Прошу прощения… Эта, гм, связь между Карой и… на инструктаже мне ничего подобного не говорили… это… правда?

Старичок улыбнулся в третий раз, веселые морщинки расползлись по лицу солнечными лучиками:

— Что вы, Хорт… Это такая сплетня. Легенда, так сказать.

…Уличный шум, солнечный свет, грохот колес, жара и пыль, галдящие голоса, все это — воздух, свет и грохот — упало на меня, как падает оборвавшаяся тюлевая штора. Я стоял на крыльце клуба, между бронзовыми грифонами, и дышал часто и глубоко, до головокружения.

Я стоял на пороге мира.

Я. Всемогущий. Способный покарать самого страшного в мире злодея, мага, короля, да кого угодно. Я, властелин. Я…

Только не торопиться. Только как следует выбрать. Насладиться властью и не ошибиться в выборе — уж это я сумею. Я — сумею. Я…

Бронзовые грифоны косились на меня — ободряюще, но чуть снисходительно.

* * *

Пять лет назад я останавливался в гостинице «Северная Столица», самой большой и помпезной в городе. Массивное здание «Столицы» торчало в самом центре города, на рыночной площади; помнится, тогда меня донимали постоянный гам, топот и суета под окнами.

Теперь я нуждался в покое и уединении, а потому не поленился отыскать в хитросплетениях улиц крошечную, но вполне приличную с виду гостиницу «Отважный суслик». Завидев столь важного постояльца (а я по-прежнему был в черном клубном плаще и шляпе с золотыми звездами) хозяин кинулся освобождать лучший номер; оказалось, что в достойных меня комнатах вот уже два дня живет некая дама, и для удобства господина мага (моего удобства!) даму спешно переселяют в номер поскромнее; ожидая, пока комната будет готова, я опустился в кресло посреди холла, вытянул ноги по направлению к пустому камину и прикрыл глаза.

Футляр с глиняной фигуркой отдавил мне бок. Такую вещь нельзя доверить багажу; такая вещь способна изменить жизнь, во всяком случае, взломать ее неторопливое течение, как это уже случилось со мной.

Такая вещь способна отравить насмерть; я сам чувствовал, как внутри меня проклевывается и растет снисходительность Верховного Судии.

Халтуришь, думал я, глядя на горничную, наспех протирающую ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж. Халтуришь, надо бы тщательнее. За такое небрежение обязанностями рано или поздно можно схлопотать…

Горничная поймала мой взгляд. Наверное, это был особенный взгляд, потому что девушка явственно побледнела. Я улыбнулся, и эта улыбка привела ее в ужас; надо отдать ей должное, свой пост она не бросила и лестницу домыла. Хотя и халтурила сверх всякой меры.

Я улыбался, наблюдая за ее отчаянной работой. Когда она убежала, я улыбался ей вслед; каждый из нас хоть в чем-то, да виновен. Вернее, каждый из вас, потому что я теперь — по другую сторону приговора. Да, случайно и ненадолго — но ведь и жизнь, если вдуматься, недолга.

* * *

Он явился поздно вечером, в такое время вежливые люди визитов не наносят. Впрочем, собственная вежливость заботила его меньше всего.

Был сильный ветер. Кажется, намечалась перемена погоды; кажется, жара наконец спадет, и мне не придется тратить силы на прохладу в собственном жилище. Так или примерно так я рассуждал, сидя у открытого окна, вдыхая позабытый за пять лет запах большого города и глядя на проплывающие под окном экипажи.

Не заметить визитера было невозможно. Он просто пришел и встал на противоположной стороне улицы, глядя не на меня, а куда-то вдаль — будто ему нет дела ни до чего на свете, а в особенности до зеваки в открытом окне. Ветер красиво раздувал его плащ и длинные волосы, но наступающая темнота понемногу съела это великолепие, и очень скоро доступным зрению осталось одно только белое, как стенка, лицо.

Тогда-то он впервые посмотрел на меня. Посмотрел — и тут же отвел взгляд.

И когда хозяин «Суслика» — в халате поверх ночной сорочки — извиняющимся голосом спросил, не жду ли я гостя — я уже знал, что жду.

— Как здоровье вашей совы?

Голос у визитера был бесцветный, как и брови, как и усы; еще до того, как он произнес формулу приветствия, я понял, что он маг. Наследственный. Но, увы — третья степень.

— Сова поживает прекрасно, — ответил я автоматически. И, разглядывая гостя, неожиданно добавил: — Если только для сов существует загробный мир. Она давно сдохла.

— Очень жаль, — отозвался гость безо всякого сожаления в голосе. — Я знаю, что вы выиграли заклинание.

Я предложил ему войти.

Его шляпа, будучи водруженной на вешалку, оказалась клубной шляпой в золотых звездах. Вот уж не знал, что среди членов элитного клуба встречаются столь захудалые маги.

— Я член клуба, — сообщил он, будто читая мои мысли. — Уже почти два года. Чтобы уплатить вступительный взнос, мне пришлось продать дом.

— Вы небогаты? — спросил я, рассудив, что если он с порога задал такой уровень откровенности, то мне и подавно церемониться нечего.

Он усмехнулся:

— Я торговец зельем. Вот, — он раскрыл полу кафтана. С внутренней стороны к ней были приколоты плоские мешочки м пестрыми этикетками. Мой взгляд зацепился за самую броскую: «Приворотное зелье! Бесплатный образец! Испытайте сейчас!» Да, ниже падать вроде бы некуда.

— Вы не догадываетесь, зачем я к вам пришел? — спросил он сухо.

Я помолчал; в моем позднем госте угадывалось какое-то несоответствие. Низкая степень, презираемая профессия, потертый кафтан — но ни намека на жалость к себе, угодливость или юродство. Вероятно потому, что на свою собственную персону ему было в высшей степени плевать.

— Нет, — сказал я осторожно. — Не догадываюсь.

Этого он, оказывается, не ожидал. Между бровями у него залегла глубокая коричневатая складка.

Я не торопил его.

— К вам еще никто не приходил, — сказал мой гость, и в его словах не было вопроса — скорее удивление. Удивление редкостной удаче.

Я на всякий случай промолчал.

— Значит так, — торговец зельями откинулся на спинку кресла, редкая бесцветная прядь упала ему на лоб, и я вдруг увидел, что еще совсем недавно мой гость был красавцем-блондином, повелителем женских сердец. — Значит так. Три с половиной года назад у меня похитили дочь.

Зависла пауза; мой собеседник замолчал, но лицо его не изменилось. Как будто он говорил о погоде.

— Я знаю, кто и зачем это сделал. Я знаю, что моя дочь погибла… Я сам ее похоронил. Ее похититель, он же убийца, скрывается сейчас за океаном, на острове Стан. Он не маг, но он очень богат и знатен. Он окружил себя телохранителями, зная, что остаток моей жизни будет посвящен… Господин Хорт зи Табор. Если вы хотите иметь вечного раба, — слово раб он выговорил с нажимом, — раба верного и преданного до последней капли крови — поедем вместе на остров Стан, и покарайте… убийцу. Ей было четырнадцать. Моя жена не пережила… Нет, я не сумасшедший. Если вы откажете мне, я буду искать новый путь — как искал их все эти годы. Я платил взносы в клуб, надеясь на чудо… на то, что в природе есть справедливость. Но ее нет. Потому я пришел к вам.

— Вы бы не справились с Корневым, — сказал я медленно.

Он усмехнулся, и я понял, что он, наверное, справился бы. Несмотря на свою третью степень.

— Во время последнего розыгрыша, — он снова усмехнулся, — мне тоже немножко повезло. Я выиграл набор серебряных ложек и заклинание-очиститель для стекла. Вот, — он сощелкнул с пальцев воспроизводящий жест, и в комнате сразу стало светлее, потому что абажур гостиничной лампы мигом очистился от пыли и копоти. Откуда ни возьмись, появилась ночная бабочка и омрачила своим трупом этот праздник освобожденного света.

— Видите ли, — сказал я осторожно. — Я сочувствую вам и верю, что этот негодяй достоин кары, но ведь я только сегодня получил… У меня шесть месяцев впереди… А, кстати, за те два года, что вы в клубе, заклинание разыгрывалось четырежды. Вы обращались к людям, которые…

— Да, — сказал он, не дожидаясь, пока я закончу. — Они мне отказывали примерно такими же словами. Сперва они шесть месяцев нянчили в себе Судию. Потом находилось дело, куда более важное, и вина, куда более ужасная… Да. Я и не предполагал иного исхода. Извините, что потревожил вас.

Он поднялся.

— Погодите, — сказал я раздраженно. Мне все меньше нравилась его манера говорить — в разговоре он тащил за собой собеседника, будто пыльный мешок.

— Единственное, что меня беспокоит, — сказал он, обращаясь к обгорелому трупу бабочки, — что убийца может сдохнуть своей смертью. Он стар и болен, время идет… Но если он протянет еще хотя бы год — я найду способ. Прощайте, господин Хорт зи Табор.

Он повернулся и вышел. Через минуту тупого разглядывания дохлой бабочки я понял, что он так и не назвал своего имени.

* * *

За долгий следующий день, проведенный мною в гостинице «Отважный суслик», я многое понял.

Во-первых, все мои планы пожить светской жизнью, сходить в театр или во дворец общественных зрелищ, да хотя бы погулять по городу в часы, когда там не особенно людно — все эти планы пошли прахом.

Во-вторых, к вечеру я серьезно стал подумывать о бегстве. То есть о том, чтобы незаметно покинуть гостиницу и город; когда в дверь моего номера постучался двадцать девятый посетитель, я, не долго думая, обернулся толстой горничной и, поигрывая тряпкой, сообщил визитеру, что господин Хорт зи Табор изволили пойти прогуляться. А затем — пока неудачник спускался по лестнице — быстро высунулся из окна и накинул на фасад гостиницы тоненький отворотный флер.

Некоторое время после этого я имел возможность наблюдать, как под самым моим окном бродят потерявшиеся визитеры. Как спрашивают у прохожих о гостинице «Отважный суслик», а прохожие вертят недоуменно головой и посылают гостей в разные стороны, как гости глядят на меня, по пояс высунувшегося из окна — и не видят, не видят в упор…

Глиняная фигурка лежала на столе, над ней кружилась одинокая комнатная муха.

Ко мне приходила женщина, у которой убили мужа. Старушка, у которой ночные грабители вырезали всю семью; заплаканная служанка, которую изнасиловал собственный хозяин. Многие визитеры скорбели не только о собственных потерях — так я узнал о неправедном судье, за взятку оправдывавшем убийц и посылавшем на плаху невинных, о спесивом аристократе, который развлекался псовой охотой на людей; тощий как щепка крестьянин рассказал о судьбе своей деревни — какой-то бесчестный воротила скупил у продажного старосты общинные земли, поставив почти сотню семей на грань голода и разорения. Все приходившие ко мне рассказывали — со слезами или подчеркнуто отстраненно — о своих бедах и о виновниках этих бед, и даже мне, человеку в общем-то черствому, становилось все более кисло.

Флер над фасадом «Отважного суслика» продержался почти час. Город плавал в теплых сумерках; не дожидаясь, пока моя маскировка опадет, я снова обернулся толстой некрасивой женщиной, положил ключи от номера в карман передника и спустился в холл. Хозяйская дочка, дежурившая за конторкой, вылупила на меня круглые голубые глазищи; я не удержался и показал ей язык.

— …Госпожа, вы не подскажете, как найти гостиницу «Отважный суслик»?

Спрашивал юноша лет семнадцати, тощий, хорошо одетый и очень несчастный с виду.

— На что вам? — спросил я. Голос у моей личины оказался визгливый, напоминающий почему-то о дохлой рыбе.

— Мне надо… — он запнулся. Посмотрел на меня, то есть на толстую некрасивую личину, исподлобья: — А… вам-то что за дело?

— Нету здесь никакого суслика, — сказал(а) я сварливо. — Был, да весь вышел.

Юноша отошел прочь; по-видимому, он не поверил скверной женщине, в которую я обернулся, и намеревался продолжить поиски.

Не могу сказать, что в тот момент мне было жаль его. За один день передо мной прошло столько драм и трагедий, что на сочувствие нежному юноше не осталось сил. И кто знает, кому и за что он собрался мстить. Может, у него собаку убили. Или девушку увели…

Я шел по улице тяжелой походкой прачки. Грязный подол колыхался над самой булыжной мостовой, победоносно грохотали деревянные башмаки. И что за извращенная фантазия заставила меня выбрать именно эту, в высшей степени неприятную личину?

Эйфория — радость внезапного приза, гимн свалившегося с неба всевластья — закономерно сменилась тупой усталостью и едва ли не тоской. Я смотрел, как роется в куче отбросов ослепительно белый, с аристократическими манерами кот. Как он изящно поддевает чистой лапой то селедочный скелет, то обрывок картофельной шелухи; скверно, думал я. Во-первых, покарать возможно только одного злодея, в то время как злодеев в мире — пруд пруди. А во-вторых — ну что за низкая человеческая порода, что за подлое желание наказать врага чужими руками, выкупить справедливость, вместо того чтобы самому помочь ей воцариться…

Я намеренно злил себя. Мне очень хотелось увидеть в сегодняшних визитерах — корыстолюбивых, расчетливых купцов.

Вот если бы во всех их бедах виновен был один человек, раздумывал я угрюмо. Вот если бы… Как там говорил старичок-одуванчик? «Чем справедливее будет ваша Кара, чем могущественнее покаранный и чем больше злодейств у него за плечами…»

— Эй, баба, сбрендила?!

То, что я поначалу принял за стенку, возникшую прямо у меня на пути, оказалось всего-навсего пьяным ремесленником, судя по запаху, кожемякой.

— Эй, баба? Бодаться? Ты чего это? А? — тон его из удивленного все быстрее перетекал в игривый.

Я настолько поразился кожемякиным вкусам — польстился же на такую уродину! — что даже не сопротивлялся, когда он зажал меня — то есть мою личину — в темный угол какой-то подворотни.

— Ты, это… — голос его истончился и романтически задрожал. — Красотка, я сегодня заработал, хошь, в трактир пойдем?

Вонь от него исходила неописуемая. Все еще рассчитывая обойтись без резких жестов, я выдавил из глотки смущенное «хи-хи».

— Голубок, — сказал я визгливым рыбным голосом. — Шел бы ты по своим делам. Мне с тобой баловаться недосуг, женишок-то мой, кузнец, поди заждался…

Я забыл, что моей личине было лет сорок на вид. Такой не к жениху спешить — внуков нянчить; пьяный кожемяка то ли не понял, то ли принял мои слова за кокетство.

— Пташка… куда спешишь… куда летишь…

И заскорузлая ладонь смело полезла моей личине под подол.

— Эй, эй! — я стряхнул его руку. — Я стражу кликну!

Кожемяка обиделся:

— Я, это… Сама завела, а теперь верещать?!

И он притиснул меня к кирпичной стене — весу в нем было, как в годовалом бычке.

Стоило, наверное, найти выход поизящнее — но я устал. Поспешно, почти суетливо — нервы, нервы! — я вернулся в свой естественный облик, и кожемякина рука, только что шарившая под подолом толстухи, нашла совсем не то, что ожидала найти.

— Э-э-э…

На секунду мне даже стало жаль его.

— Э-э-э… — он уже хрипел. Наверное, друзья не раз предупреждали его, что много пить — вредно. Что рано или поздно ко всякому пьющему человеку приходит голая мышка на зеленых лапках и, печально подмигивая, говорит: все. Наверное, в эту секунду кожемяка был уверен, что напился уже до голой мышки; бессмысленный взгляд его скользил по моей одежде, по лицу, мгновение назад бывшим лицом толстухи. Мыслительные кожемякины процессы оказались столь замедленны, что мне пришлось в порядке поощрения ткнуть его кулаком под ребра.

Через мгновение переулок был пуст.

* * *

«…Я, говорит, теперь назначенная магиня, и шиш вам всем. Уеду в город, свое дело открою, денег заработаю и буду в старости вас содержать. Сунула за пояс палку свою волшебную и была такова, во как.

Через месяц весточка приходит: устроилась! И еще как устроилась, шиш вам всем! В настоящей магической конторе, у мага второй степени, да не девочкой на побегушках — полноправной помощницей, хозяин сказал, скоро в долю возьмет… И хвалил очень за талант да за умения магические.

Сперва мы отмалчивались, да потом и сами письмо с оказией пустили, не удержались… как контора-то называется? Что делает, что за ремесло?

Бюро находок, отвечает. Что кто если утеряет — к господам магам идет, и господа маги отыскивают. Сама, отвечает, уже два кошелька нашла (потрошенных, правда), козу нашла, кота и пуговицу с бриллиантом.

Ох, думаем, может, и вправду? Ясное дело, что дело чепуховое — котов искать, но раз нравится ей, раз довольна, и деньги кое-какие, и в долю возьмет…

А еще через два месяца — беда. Контора-то оказалась не простая; контора с двойным дном оказалась, для виду котов искали, а на самом деле темные делишки обделывали — с чужими тенями, да с умертвиями по заказу, на расстоянии, это когда вечером спать ложишься, а к утру уже мертвяк, потому что кто-то твою тень выманил да на медный крючочек намотал… Накрыли контору. Хозяин — в бега… поди поймай его, он маг второй степени! А наша дурочка наивная осталась. С кого спрашивать? С нее. В тюрьму… А она тех теней даже и не видела! Она понятия не имеет, как это — на медный крючочек! Допросчик, что ее допрашивал, говорит: видно, что девка ваша ни при чем, но сидеть будет, пока ТОГО не поймают… А как поймать-то его?!

И сидит, красавица, полгода уже. Королю прошение написала, но ответа пока не видать. Одно утешение: в тюрьме у них чисто, тараканов нет, постель мягкая, кормят сносно, видно, жалеют ее, дуру… И вроде бы стражник один ей приглянулся. Оно и понятно: как волшебную палку отобрали, так и девичьи чувства проклюнулись. Что будет с ней? Поймают ТОГО или не поймают? Любит ее стражник — или так, жалеет? Ответит король на прошение, помилует — или до старости в тюрьме запрет?

Не знать…»

* * *

Центр города тонул в неверном свете фонарей. Здесь еще работали питейные заведения, прохаживался патруль, крутилась скрипучая карусель, и юбки вертящихся на ней девчонок летали, как подхваченная ветром морская пена. Рынок закрывался, то и дело приходилось уворачиваться от огромных баулов, развозимых на тачках. На специальной тумбе справа от входа стоял мальчик лет двенадцати и звонким, но чуть охрипшим голосом выкрикивал платные объявления:

— Продается дом, улица Копейщиков, два этажа, недорого! Продается корова… Куплю упряжку! Приюту для сирот требуется повариха! Продается кузница со всем инструментом! Продается…

Я решительно свернул прочь от площади. От мальчишкиного голоса звенело в ушах.

— Объявляется набор на трехмесячные курсы палачей! — неслось мне вслед. — Предоставляется общее жилье! Трехразовое питание, балахон за счет казны и стипендия пять монет! Успешно сдавшим… предоставляется… заплечных дел… сдельно…

Чем дальше в ночь проваливался город, тем глуше и пустыннее становились улицы. Я слонялся без определенной цели — центр, живой и освещенный даже после полуночи, остался далеко позади. Во дворец общественных увеселений я так и не пошел, а публичные девицы, пожелавшие скрасить мой досуг, показались на редкость грязными и неаппетитными.

Когда кончился свет ночных фонарей — кончились и девицы. Вообще все прохожие куда-то делись; меня окружали, по-видимому, ремесленные переулки. Возможно, при свете дня эти приземистые строения, вывески и подворотни обладали определенным обаянием — но теперь я смотрел ночным взглядом, а потому все предметы приобретали неопрятный коричневатый оттенок. Я давно заметил, что пейзажи, впервые увиденные в темноте, не имеют шансов мне понравиться.

Я шел и думал, что, неверное, лучше бы мне выиграть не Корневое заклинание, а набор серебряных ложек и очиститель для стекла. И вовсе не потому, что трудно выбрать для справедливой кары одного-единственного злодея и не ошибиться. А потому, что через шесть месяцев — а может быть, и раньше — мне придется из вершителя судеб превратиться в обыкновенного провинциального мага. Судьба, прямо скажем, не из последних, и всю жизнь меня устраивавшая — пока во рту моем не возник вкус настоящей власти. И даже не вкус еще — предвкусие.

«Чем справедливее будет ваша Кара, чем могущественнее покаранный и чем больше злодейств у него за плечами…»

И кого же, интересно, надо мне покарать, чтобы сделаться великим магом?

Я брел узкими улочками, полностью потеряв представление о том, куда я иду. Ремесленный квартал сменился торговым. Всюду было абсолютно темно, плотно закрытые ставни не пропускали ни лучика; где-то очень далеко перекрикивались сторожа.

Вполне возможно, что я заведу толстую тетрадь, куда стану записывать жалобы многочисленных визитеров. А потом, когда тетрадь заполнится — устрою обход обличенных ими злодеев, чтобы своими глазами убедиться в справедливости обвинений. Я буду появляться перед подсудимыми в черном плаще до пят, клубной шляпе, надвинутой на брови, и с глиняным уродцем в руках; к тому времени молва разнесет по городам и весям правду и небылицы о моем «одноразовом муляже». При виде меня злодеи будут падать в обморок, валиться на колени, в крайнем случае просто бледнеть как полотно. И, разложив перед собой свою толстую тетрадь, я буду укоризненно смотреть им в глаза. Иногда сверяться с записями — и смотреть снова. И чувствовать, как щекочет в горле всевластие.

А потом это все закончится. Я вернусь домой — и единственным моим развлечением останется истребление кур. Я стану оборачиваться хорьком так часто, что на любое другое занятие у меня уже не хватит сил. Дом придет в запустение, огород перестанет родить, и тогда я…

Мое ночное зрение болезненно съежилось, потому что за углом обнаружился одинокий фонарь. Свет его падал на полукруглую вывеску — «Отважный суслик». Вероятно, моим ногам надоела затянувшаяся прогулка, и они вывели меня к месту ночлега — совершенно самостоятельно, не посоветовавшись с рассудком.

Я безошибочно узнал окна своего номера — с крайнего правого еще свисал истончившийся обрывок защитного флера. На пороге гостиницы сидел, прислонившись к стене, незнакомый молодой человек. Неподвижные глаза его смотрели прямо перед собой; весь он был похож на небольшую статую, впечатление разрушали только пальцы, вертящие, теребящие, поглаживающие какой-то мелкий предмет на цепочке. Не требовалось большого ума, чтобы угадать в незнакомце одного из моих визитеров, не самого удачливого, но, вероятно, очень упрямого.

Я был готов замылить глаза незваному гостю и войти в гостиницу незамеченным — когда увидел, что именно он вертит в руках.

* * *

— Нет, она в полном сознании. Она прекрасно понимает, что с ней что-то случилось. Какая-то потеря… Она помнит, как ее захватили. И куда привезли — замок со рвом и укреплениями, с цепным драконом на мосту. И некто — она не помнит его лица — что-то делал с ней. Потом в ее памяти случился провал. Она очнулась на перекрестке, в сотне шагов от нашего дома. И на шее у нее было вот это.

«Вот это» было кулоном. Массивным, по размеру почти таким же, как у старика Ятера. Не яшмовым, а сердоликовым, изжелта-розовым. И вместо скалящейся морды с камня смотрели только глаза — напряженные, чуть навыкате. Один чуть выше, другой чуть ниже. Нечеловеческие глаза; когда-то я видел в зверинце несчастную старую обезьяну — помнится, она смотрела очень похоже.

Кулон лежал теперь на пустом столе; мне не надо было присматриваться, чтобы уловить плотное облачко чужой силы, заключающее в себе розоватый камень.

— Сердолик не поддается подобной обработке, — скучным голосом сказал молодой человек; я продолжал считать ночного гостя молодым, несмотря на то что под шляпой у него обнаружилась изрядная лысина. — Я ювелир. Я знаю.

— Вы правы, это магическая вещь, — согласился я осторожно.

Я все теперь старался делать очень осторожно. С того самого момента, как я разглядел кулон в руках ночного гостя, внутри меня не утихало зудящее предчувствие большой удачи; наверное, подобная горячая щекотка мучает нос собаки, только что взявшей след.

— Эта вещь, — мой собеседник брезгливо опустил уголки губ, — есть величайшая улика. Дорожка к преступнику, рядом с которым все лесные душегубы окажутся просто детьми… И поскольку традиционное правосудие…

— Я понял, — возможно, я оборвал его не слишком вежливо, однако песня, которую он собирался завести, была мною выслушана уже без малого тридцать раз. — Я прекрасно понял. Вы считаете, что нашли лучшее применение для Кары; однако ваша жена возвратилась домой живой и относительно здоровой, в то время как многие, просившие вчера моего заступничества, потеряли своих близких. Речь идет о человеческих жертвах, в то время как ваша жена…

— Ее изувечили! — выкрикнул он шепотом. — Ее использовали для… вероятно, ритуала, вы в этом лучше разбираетесь, ведь вы маг, а не я!..

— Но ведь она в здравом рассудке, — сказал я примиряюще. — Даже если ее изнасиловали — она не помнит об этом, и…

Он глянул на меня так, будто это я только что на его глазах надругался над его женой.

— Ритуалы бывают разные, — сказал я извиняющимся тоном. — Но, возможно, ее вовсе…

— Ее не… не… насиловали, — сказал он, и я решил не перечить.

— Вот видите, — кивнул я. — И внешне она не…

— Не изменилась, — он помедлил, потом губы его сложились в подобие улыбки. — Смотрите.

Извлек из-под рубашки медальон, бережно открыл, поднес к моим глазам — насколько хватило цепочки. Миниатюра изображала женщину не то чтобы красивую, но, без сомнения, привлекательную. Лет двадцати.

— Да, внешне она не изменилась… Но изменилась изнутри.

— Каким образом?

Некоторое время он смотрел на меня, не решаясь сказать.

— Ну же?

— Поглупела, — сказал он шепотом. Я крепко сжал губы — не улыбнуться бы. Только не улыбнуться, последствия могут быть неисправимы.

— Да! — сказал он с вызовом. — Она сделалась веселее, чаще поет… Чаще бывает в хорошем настроении. Несмотря на то, что ей пришлось пережить. Я знаю, что вы сейчас подумали… скажите, не стесняйтесь! Скажите, ну?!

— Я подумал, что это не так уж плохо, — честно признался я.

Мой гость горестно покачал головой:

— Да… не вы первый. А я люблю ее! Любил… ту, прежнюю.

Снова зависло молчание. Я смотрел на кулон; яшмовая рожа, когда-то украшавшая грудь папаши Ятера, приходилась этому сердолику родной сестричкой.

На ловца сова летит.

— Кстати, — я поводил ладонью над зловещим сердоликом. — Как долго отсутствовала ваша жена?

— Неделю, — сумрачно отозвался ювелир.

— Всего лишь неделю?!

Он посмотрел на меня почти с ненавистью:

— Всего лишь? Я успел сто раз умереть. Облысел…

И он печально провел ладонью по остаткам своих волос.

* * *

«Друг мой, лекари — не маги, но сродни им. Здоровье каждого человека священно, как ты знаешь. Лекари обладают властью над болезнями, но настоящими властелинами нашего здоровья являемся мы сами, сынок. Ты — наследственный маг, хвала сове; ты внестепенной, а это редкое счастье. Ты можешь обернуться львом или мышью — но священное здоровье твое уже подточено коварными хворями, от которых, увы, преждевременно умерла твоя матушка.

Друг мой! Для того, чтобы спокойно дожить до старости, тебе следует всю жизнь соблюдать простые, но очень жесткие правила.

Запомни!

Будь на дворе зима или лето — начинай свой день с обливания холодной водой.

Будь на дворе дождь или вьюга — заканчивай свой день пешей прогулкой.

Садясь за стол, придвигай стул поближе — чтобы край столешницы вовремя напомнил тебе, что живот твой уже полон. Никогда не ешь жареного, копченого, соленого, избегай мяса; твоя пища — восхитительные ароматные каши с поволокой растительного масла, душистые овощи и сладкие фрукты, хрустящие белые сухарики, тонкие и прозрачные, как весенний лед.

Никогда не пей вина!

Заведи себе друга среди лекарей — только сперва разузнай, хорош ли он в лекарском деле. Лекарь считается хорошим, если на десяток вылеченных им страдальцев приходится не больше одного-двух покойников.

Друг мой, наши заклинания бессильны против болезней — но ведь кроме магии у нас есть воля и здравый смысл, не так ли?..»

* * *

Вечером случилась неприятность: печень, прежде ведшая себя смирно, наконец-то напомнила мне о недопустимости безрежимной жизни. Шутка ли: бессонная ночь, завтрак на ходу, жареное мясо, которым щедро угостила меня ювелирша, плотный, но недостаточно изысканный гостиничный ужин… В результате мне пришлось повозиться, составляя и заваривая лекарство, и целый час промаяться в ожидании, пока оно начнет действовать.

Утихомирив печенкин протест, я решил впредь вести себя осмотрительнее.

Смеркалось; я провел у ювелиров часа три или четыре, а потом, ведомый внезапно возникшей идеей, посетил невзрачную контору справа от городского рынка. Переговорив с усталым чиновником в побитом молью коричневом сюртуке, я получил в свое распоряжение скрипучий стол в пятнах чернил, скрипучий стул и скрипучее же перо. Минут пять ушло на обдумывание текста; наконец я разборчиво вывел на рыжем бланке: «Скупаю драгоценные и полудрагоценные камни, кулоны, подвески. Дорого».

Побитый молью чиновник сосчитал слова и взял с меня восемь монет. Удаляясь от базара, я слышал, как голосистый мальчишка выкрикивает со своей тумбы мое странное объявление — неизменно запинаясь на слове «полудрагоценные». Всматриваясь в лица прохожих, я не заметил, чтобы хоть кто-нибудь оживился в ответ на мальчишкин призыв; что ж, я с самого начала не возлагал на эту затею особых надежд. Но и упускать шанс было не в моих правилах.

Итак, ювелиры.

Филла Дрозд, жена лысого юноши Ягора Дрозда, оказалась вполне похожа на миниатюрный портрет в медальоне мужа. Молодая миловидная женщина с косами до колен; разговорчивая, чтобы не сказать болтливая. Как ни странно, похищение, стоившее шевелюры бедному Ягору, не произвело на нее особого впечатления — она вспоминала о нем легко, чуть ли не со смехом.

Они с подругой отправились в торговый квартал за кое-какими покупками. Взяли отрез на платье (я терпеливо выслушал, какой именно отрез и почему шерсть, а не бархат). Далее побывали у парфюмера — перенюхали два десятка духов (минут пять занял рассказ об особенностях каждого запаха), в результате у обеих разыгрался насморк. Зашли в специальную лавку, где продавались акварельные краски — ювелирша, оказывается, увлекалась живописью и даже продала в прошлом году несколько своих картин. Потом отправились к сапожнику — подруга должна была забрать сшитые на заказ башмаки… И тут-то, прямо в дверях сапожной лавки, у Филлы случилось первое выпадение памяти. То есть медное кольцо на двери и деревянный молоток на веревке она помнит — а потом наступила темнота, и она очнулась оттого, что кто-то лил ей в глотку подогретое красное вино.

— Такое впечатление, что чужая рука заливает вино прямо в горло… Потом смотрю — я сама же кубок и держу. Сама пью — представляете? За таким длинным столом. Горят свечи, на столе поросенок с хреном, тушеная рыба с морковью, тут же и жаровенки, чтобы кушанье не остыло…

Я выслушал и это. В конце концов, каждая деталь могла оказаться важной.

Потом в воспоминаниях возник злодей — о нем ювелирша помнила до обидного мало:

— В маске он был, что ли? Нет, маски не помню. Но и лица вроде как нет… Помню, говорил со мной. Вышли на стену, смотрю — батюшки! Замок, да стены повыше, чем у нас в городе. Да мост опущен, а на мосту — я сперва думала, куча камней лежит! А потом куча как зашевелится — я снова едва не сомлела…

— Вы помните, как выглядел дракон?

— Да, о да! — оживилась ювелирша. — Коричневый, с прозеленью, крылья махонькие — при такой-то туше… На цепи, а каждое звено той цепи — как… — она запнулась в поисках наиболее цветистого сравнения. — Как колесо на королевской карете, вот!

— О чем вы говорили? — спросил я. — С похитителем?

На разрумянившемся лице ювелирши появилось беспомощное выражение очень близорукого человека, который только что сел на собственные очки:

— Не помню… Но говорил он красиво.

Я покосился на господина Ягора — и чуть не вздрогнул. Таким болезненным было в это мгновение лицо лысого ювелира.

«Поглупела», — вспомнил я его отчаянное признание.

После тяжелого жирного обеда (который засчитала мне злопамятная печень) ювелир нашел повод, чтобы уединиться со мной в гостиной. «Ну как?» — было написано на его лице. Как будто я доктор, а ювелирша — тяжелобольная.

— Она действительно была другой? — спросил я осторожно.

Вместо ответа он кивнул на стену, увешанную разновеликими картинами в тонких деревянных рамочках:

— Вот… Это ее работы до похищения.

Я подошел. Ничего особенного, как на мой взгляд, впрочем, я никогда не скрывал, что не разбираюсь в живописи. Только одна картинка мне действительно понравились: мостик, дерево, привязанная под мостом лодка, причем на осенние листья, плывущие по воде, хотелось смотреть и смотреть снова. Казалось, они действительно движутся… и неспешный поток их настраивал на возвышенный лад, хотелось улыбнуться, вздохнуть и, может быть…

— А это она рисовала потом.

Ювелир вытащил из-за шкафа два картонных листа. На первый взгляд мне показалось, что стыдливо припрятанные работы немногим отличаются от заключенных в рамочки; только всмотревшись как следует, я понял, что разница все же есть.

— Это бездарно, — шепотом сказал ювелир. — Ей отказал вкус. Вы бы видели, как она теперь одевается… Как она пытается одеваться…

— Сочувствую, — сказал я искренне.

Ювелир махнул рукой — мол, что мне ваше сочувствие.

— Можно мне поговорить с подружкой? — спросил я, глядя, как он прячет женины рисунки обратно за шкаф.

— С какой подружкой?

— С той самой, которая сопровождала вашу жену в походе за покупками. Которая должна была забрать у сапожника башмаки.

Ювелир смотрел на меня, и две складки между бровями делались все глубже:

— Тисса Граб. Да… Я искал ее, хотел спросить о Филле. Тисса Граб пропала и так и не нашлась. Можете сами спросить — улица Столпников, три…

Распрощавшись с ювелирами, я потратил полчаса, чтобы найти названную улицу и узнать, что госпожа Тисса Граб действительно снимала здесь комнату — но уже два месяца как съехала. Нет, не пропала внезапно, а именно съехала — заплатив за все дни, собрав вещи и распрощавшись с хозяевами…

И никому не признавшись, куда направляется.

Ювелиры-ювелиры…

Я сидел, как и вчера, у окна своего номера. Хозяину строго-настрого воспрещалось пускать ко мне кого-либо; зато у входной двери рядом с деревянным молотком висела на железной цепочке толстая тетрадь, купленная мною в канцелярской лавке. На тетрадной обложке большими буквами было написано: «Жалобы и предложения оставлять здесь».

И они оставляли. Мое окно было затянуто толстым защитным флером — и я мог наблюдать, как они занимают очередь, как передают друг другу чернильницу и вполголоса ругаются, что цепочка коротка. Какой-то парень был неграмотный — его жалобу взялась записать морщинистая старушка в темном платке; парень диктовал вполголоса, до меня доносились отдельные слова: «денег не будет через… и мельницу спалит…»

А может быть — я закинул руки за голову — может быть, мне следует посерьезнее отнестись к упавшему на мою голову подарку судьбы. Не останавливаться на однократном использовании заклинания Кары — а превратиться в эдакого профессионального мстителя с книгой жалоб под мышкой. Эти несчастные пришли ко мне не от хорошей жизни — пусть половина из них злопамятна и склонна к доносительству, но ведь есть и такие, как тот торговец зельями…

«Ей было четырнадцать. Моя жена не пережила».

«Чем справедливее будет ваша Кара, чем могущественнее покаранный…»

Этот его обидчик, скрывающийся от мести на острове Стан, должен быть достаточно могущественным?

И я подумал, что торговца, вероятно, можно было бы на всякий случай разыскать.

* * *

«…И не говори мне про эти обереги, милая! На моих глазах такое случилось, что я колдовского теперь до смерти не трону, в руки не возьму…

Твердят: обереги, обереги… Подружка вот моя вышла замуж, а свекровь попалась лютая. И что же? Нет чтобы угождать старухе — попроворнее мести, пораньше вставать… Пошла к магу, что безделушками торговал, и купила оберег от свекрови, ожерельице тонкое на шею. С недельку все шло — ничего не сказать: подружка жировала, работы в руки не брала, до позднего утра в постельке, и слова худого от свекрови не слышала… А потом не заладилось что-то с оберегом, не то она уронила его, не знать — но кинулась на нее свекровь с ухватом, безумная, и ну бить, бить, бить… На счастье, и муж и свекор рядом были, во дворе, на крик прибежали и оттащили старуху — та уж синяя была, а рвалась невестку душить… Пока дурочка эта оберега не сбросила — свекровь на нее рычала, у мужа и сына из рук вырывалась. А сбросила дура оберег — свекровь опомнилась, да только вся горница в кровище, невестка в синяках да с разбитым носом, да кости кое-где поломаны… А самое скверное — ребенка скинула. Да… Вот они, колдовские цацки. Потом приезжал какой-то из города маг, говорил всем, что обереги у кого попало покупать не следует, что к каждому печать должна прилагаться и бумажка специальная, тогда, мол, можно покупать… Только я — зареклась. А вдруг подделают и печать и бумажку? Я что, грамотная? Ну их совсем с их оберегами…»

* * *

Вечер и половину ночи я провел в клубе.

В трубе огромного камина свистел ветер — погода стремительно менялась, и катаклизмы в грозовых облаках отдавались тупой болью у меня в затылке. Господа клубные завсегдатаи начали собираться часам к десяти, из всех лиц мне были знакомы только физиономии председателя и кассира. На плече у председателя, как и в первую нашу встречу, громоздилась сонная сова.

Мальчик лет четырнадцати, исполненный сознанием собственной важности, обносил господ магов напитками на серебряном подносе. Я взял холодного лимонада.

Проходя мимо моего столика, незнакомые маги вежливо наклоняли голову:

— Как здоровье вашей совы?

И всякий раз, приподнявшись согласно этикету, я кивал в ответ:

— Сова поживает хорошо, спасибо…

И ловил на себе заинтересованные взгляды. Все они уже знали, конечно, что именно этот провинциальный дикарь, занявший место за столиком в углу, только что выиграл Корневое заклинание.

Напротив, над камином, помещались настенные часы размером с собачью будку. Тяжелый маятник вызывал у меня трепет, а из окошечка над циферблатом каждые пятнадцать минут выглядывала деревянная сова. Когда она выглянула подряд одиннадцать раз — всем уже надоело надсадное уханье — в дверях обнаружилась единственная на всем этом сборище дама.

Дама была блондинка в простом черном платье до пят. Единственным ее украшением был пояс со множеством подвесок; пояс заинтересовал меня в первую очередь. Лицо и фигура пришелицы ничем меня не удивили: женщины не бывают наследственными магами, а только лишь назначенными, степень их как правило низка и все магические ухищрения сводятся к усовершенствованию собственной внешности. Все они предпочитают волосы цвета соломы, крупный бюст, высокие скулы и голубые глаза; во всяком случае, те немногие женщины-маги, которых я встречал в своей жизни, выглядели именно так.

А вот пояс…

Пояс был мужской, его потертость и некоторая засаленность не вязалась с вечерним платьем. Пряжки и бляхи потускнели; ко множеству бронзовых колечек крепилось штук двадцать цепочек, на них висели замшевый кошелек, чехол для письменных принадлежностей, чернильница, оберег от мужского своеволия, золотые и костяные украшения, и среди всего этого хлама — маленькая цацка, о которую сразу же зацепился мой взгляд.

Проклятье, или они мне мерещатся повсюду, эти камни?!

Я попытался определить, какой эта дама степени — и не определил. Возможно, тот второй оберег для этого и служил — защитой от чужого любопытства.

— …Как здоровье вашей совы?

Я невольно вздрогнул. У моего столика стоял сам господин председатель; щеки его переняли цвет выпитого красного вина, а выпил он, по-видимому, изрядно. Мне показалось, что даже сова на его плече косится на хозяина с неодобрением.

— Прекрасно, — отозвался я коротко.

— Вы не будете против, высокородный господин зи Табор?..

И, не дожидаясь моего ответа, опустился на кресло рядом со мной.

— Вижу, вы не спешите отбыть домой, наверное, наша суетливая городская жизнь забавляет вас?

— Я давно не был в городе, — сказал я, глядя, как дама в черном платье пересекает зал. С ней здоровались, но прохладно; по-видимому, дама не была здесь чужачкой, но и к числу завсегдатаев не относилась.

Председатель, не глядя, поймал бокал, слетевший к нему в ладонь с подноса мальчишки-прислужника. Прищурился, глядя на меня сквозь рдеющее в хрустале вино:

— Вы уже оценили все тяготы, которые приносит наш выигрыш? Толпы просителей…

— Да, — сказал я.

— Мой вам совет, — председатель отхлебнул из бокала. — Не слушайте никого, не давайте спровоцировать себя, не будите в себе ложное чувство справедливости. Корневое заклинание Кары существует не для того, чтобы кого-то карать… А для обладания им. Обладания — и все. Оторвите голову вашему глиняному болвану — но лишь в последний день оговоренного срока. Чтобы не упустить ни дня. А кого вы при этом покараете — совершенно все равно, уверяю вас, Хорт, — и он отхлебнул снова.

— Да? — спросил я недоверчиво. — А я слышал…

— Члены правления клуба, — продолжал председатель, не слушая меня, — не имеют права участвовать в розыгрыше. Тем не менее, — он сделал хитрое лицо. Наклонился к моему уху, так что сова на его плече недовольно затопталась. — Эй-фо-рическое ощущение, господин зи Табор. Пьянит почище вина… Кстати, простите за нескромный вопрос. Какова природа вашей болезни, той самой, что не позволяет вам пить спиртное? Я могу порекомендовать первоклассного лекаря…

— Спасибо, — сказал я поспешно и, возможно, не вполне вежливо. — Спасибо, я… пока не нуждаюсь.

— Как хотите, — председатель слегка обиделся. — Кстати… вы не находите, что женщина в магии столь же уместна, как мышь в бочке меда?

— А? — я оторвал взгляд от незнакомки в черном.

— Да-да. Эта странная дама, на которую вы с таким интересом смотрите… Некая Ора Шанталья. Которая вот уже несколько лет упорно является на каждый розыгрыш… К чему ей Кара, как вы думаете?

— Мало ли, — сказал я медленно.

Председатель пожевал губами:

— Кара в руках стервы — это… Это ужасно. Я надеюсь, ей не выиграть Заклинания… Я мало знаком с ней и ничего не могу сказать точно… Но она действительно производит впечатление стервы. К чему, например, эта выставка побрякушек на поясе? Все эти обереги, камушки…

— Камушки, — повторил я задумчиво.

— Да… При том что инициирующий предмет у нее — не палочка, не брошка и не кольцо, а искусственный зуб во рту, можете мне поверить…

— Да? — я удивился такой осведомленности.

— Да… — мрачно кивнул председатель. — Это не совсем прилично — приходить в наш клуб с оберегом от мужского своеволия, вы не находите? Если бы она была мужчиной, ее давно бы попросили снять половину побрякушек или покинуть зал. Но все мои коллеги, к которым я обращался с этим предложением, только отмахивались — она, мол, единственная особа женского пола, если уверенности в себе недостает — пусть утешается сомнительными артефактами…

— В самом деле, — сказал я, глядя, как дама в черном платье цедит вино за столиком в противоположном углу.

— Когда она вас в грубой форме отошьет, — сказал председатель, проследив за моим взглядом, — не говорите, что я вас не предупреждал.

— Онри, больше не пей, — скрипучим голосом сказала сова у него на плече. — Ты и так болтаешь лишнее.

Я вздрогнул.

— Да, — смиренно отозвался председатель. — Не волнуйся, Фили, я выпил не так уж много и чувствую себя превосходно… Мое почтение, господин Хорт зи Табор. Долгих лет вашей сове.

И ушел, покачиваясь.

Некоторое время я честно пил свой лимонад. Потом встал, пересек зал, то и дело желая здоровья чужим совам, и оказался в непосредственной близости от дамы в черном.

— Вы разрешите?..

Она окинула меня сумрачным взглядом. Коротко кивнула.

— Как здоровье вашей..?

— Сдохла, — отозвалась дама, глядя мне в глаза.

— И моя сдохла, — пробормотал я растерянно. — Вот неприятность.

Дама пожала правым плечом:

— Никакой неприятности, я терпеть не могу сов. Вы — тот самый счастливчик, который выиграл заклинание?

— Да… Я прошу прощения. Кажется, это кресло, в которое вы сели, кажется, это то самое, на которое десять минут назад случайно пролили соус…

Да, она инстинктивно привстала и оглянулась; я не мгновение получил возможность увидеть вблизи ее пояс. Среди прочих безделушек там висел крупный камень-брелок в виде тигриной морды.

Еще один камень с глазами.

— Я ошибся, — сказал я печально. — Это кресло чистое…

Она покраснела.

Глаза ее оказались не голубыми, а карими. Волосы — цвета выбеленного хлопка. Губы — алые и тонкие, причем уголки рта норовили опуститься вниз. Вот как сейчас:

— Умно и тонко, мой молодой господин. Только зачем такие ухищрения? Вы могли просто предложить мне пройтись взад-вперед — тогда, оценив достоинства и недостатки моей фигуры, и решили бы окончательно, стоит ли продолжать знакомство… если бы у вас была такая возможность. А теперь будьте любезны, вернитесь за свой столик.

— Простите, — сказал я, действительно испытывая нечто вроде смущения. — На самом деле я вовсе не так брутален… Я хотел только…

— Избавьте меня от своего общества.

Сказано было убедительно и емко; секунду потоптавшись на месте, я вернулся на исходную позицию.

Господин председатель смотрел на меня их противоположного угла. Смотрел со смесью сочувствия и злорадства.

* * *

ВОПРОС: Что такое инициирующий предмет?

ОТВЕТ: Это основной магический предмет, позволяющий назначенному магу производить магические действия. Инициирующий предмет вручается назначенному магу в вечное пользование в случае успешной аттестации.

ВОПРОС: Нужен ли инициирующий предмет наследственному магу?

ОТВЕТ: Нет, не нужен.

ВОПРОС: В каком виде существуют инициирующие предметы?

ОТВЕТ: В виде миниатюрных волшебных палочек, колец, медальонов, браслетов и пр. ювелирных изделий, в горных условиях иногда — посохов.

ВОПРОС: Что происходит в случае утери магического предмета?

ОТВЕТ: В случае утери магического предмета утерявший должен подать заявление в окружную комиссию в течение десяти дней и не позднее. Комиссия рассматривает заявление и, в зависимости от обстоятельств, либо назначает штраф и выдает потерпевшему новый магический предмет, либо лишает его магического звания.

* * *

Два дня спустя я наведался в контору справа от рынка — для очистки совести, ни на что не надеясь. Побитый молью чиновник выдал мне справку, на которой корявым почерком записаны были три адреса — эти трое желали продать мне камушки.

По первому проживала бедная вдова, распродающая утварь и украшения. Я купил у нее кольцо с рубином — просто из жалости.

По второму адресу меня встретил парнишка лет пятнадцати и предложил на выбор целую шкатулку с драгоценностями. Сразу сообразив, в чем дело, я пообещал обо всем донести его матери; переменившись в лице, парнишка умолял меня этого не делать. У матери так много побрякушек, она не заметит пропажи, в то время как он, вступающий в жизнь юноша, вынужден мириться с унизительной бедностью. Мать скупа и не дает на самые необходимые расходы, и так далее, и тому подобное. Я ушел, оставив юнца один на один с его проблемами.

Третьим адресом значился какой-то постоялый двор на окраине. Я долго думал, а стоит ли тащиться так далеко и по таким грязным улицам — но в конце концов привычка доводить дело до конца заставила меня потратиться на карету с кучером и навестить гостиницу «Три осла».

И я не пожалел о потраченном времени.

* * *

— …Ей-ей, не похожи вы на скупщика, благородный господин. Ей-же-ей, не похожи…

Старикашка был отнюдь не беден — ему принадлежала большая часть телег, загромоздивших двор, и горы мешков на этих телегах, и лошади, и мулы, и еще куча всякого добра — тем не менее он остановился в самом маленьком, самом вшивом номере «Трех ослов», одет был в засаленный кафтан и мешковатые штаны с чудовищными заплатами на коленях, и я своими глазами видел, как он бережно подобрал валявшийся во дворе кусок бечевки: вещь нужная, сгодится…

— Не ваше дело, почтенный, на кого я похож, а на кого не похож. Камушек продавать будем — или лясы точить?

Старикашка поводил кустистыми бровями; на его загорелом до черноты морщинистом лице брови были как два островка пены. И плавали по лицу совершенно независимо от прочей старикашкиной мимики.

— Камушек, конечно, хорошо… Хороший камушек. Вот, не изволите ли взглянуть.

Я изволил; и замусоленного мешочка с разной мелочью извлечен был камушек размером со средний желудь. Я глянул — и ощутил, как меня захлестывает теплая, в иголочках нервов, волна.

Бирюза. Безмятежно-синяя собачья морда; то есть с первого взгляда кажется, что собачья, а по пристальному рассмотрению уже не знаешь, как эту зверушку назвать. Добренький такой, старенький, впавший в маразм волк-людоед.

— Нравится, благородный господин? — поймав мой взгляд, старикашка споро убрал обратно в мешочек. — Коли нравится, давайте цену ему сложим, что ли. Вещь дорогая, кабы не нужда, так и не продавал бы…

Он врал так же привычно, как чесался. Без особого смысла и не потому, что зудит. Механически.

— Вы, почтеннейший, товар-то не прячьте, — сухо сказал я. — Так не принято — мельком камни оценивать. Погляжу — а там и о цене поговорим. Ну?

Камень явился на свет повторно; еще прежде, чем коснуться его пальцами, я поймал облачко чужой силы, средоточием которой была собачья (волчья?) морда.

Это был третий такой камень. Или четвертый, если считать и тот, что висит на поясе дамы в черном; надо полагать, к камушку прилагалась очередная история.

— Возьму, пожалуй, — сказал я задумчиво. — Только, господин хороший, вы уж расскажите мне, откуда у вас эдакая милая безделка. За рассказ доплачу. Идет?

Старикашка смотрел на меня в упор — насмешливо и холодно. Белые, как пена, удивленные брови поднялись так высоко, что, казалось, еще чуть-чуть — и они соскользнут на затылок.

— Вам, господам все сказки подавай. До седых волос, бывает, доживет барин — а хлебом не корми, дай баек послушать, будто дитю сопливому… Только вы, благородный господин, камушек покупать собирались, а языком я сроду не торговал и не собираюсь. Берете — или как?

Я полез в карман и выложил на покрытый жиром стол пригоршню крупных серебряных монет.

Старикашка посмотрел на серебро, потом на меня; белые брови помедлили и вернулись на место, зато уголки безгубого рта жестко, иронично приподнялись:

— Это ваша цена за камень?

— Это моя цена за рассказ, — сказал я в тон ему, холодно. — Камень не стоит и половины этих денег… Вы правы, почтенный, на скупщика я не похож и ремеслом таким сроду не баловался. А сказки ваши, как вы изволили выразиться, я готов оплатить — при условии, что хотя бы половина рассказанного окажется правдой… Итак, откуда у вас эта… штучка?

Некоторое время старикашка смотрел мне в зрачки. На третьей минуте этого взгляда я счел возможным добавить денег в поблескивающую на столе горку.

— Атропка! — прозвал старикашка, почти не повышая голоса. За его спиной, в дверях, сейчас же возник плечистый детина — на полголовы выше меня и вдвое шире.

— Атропка, — старик прищурился. — Тут господинчик изволит шутки шутить со старым Прорвой, так ты, будь любезен…

Я не поверил своим ушам. Старикашка, заботливо подбирающий кем-то оброненную веревочку — и отказывается от полновесной горки серебра?!

— Пожалуйте вон, господин, — прогудел Атропка. Голос у него был под стать фигуре. А может быть, он специально басил — дополнительной угрозы ради.

— Право же, — сказал я ласково. — Право же, не понимаю. Кулончик беру, но должен же я быть уверен, что камушек не краденый?

Старичок смотрел не просто насмешливо — презрительно. Атропка оказался у меня прямо за спиной:

— А пожалуйте…

Я ждал, когда он меня коснется. Р-раз! — заскорузлая рука непочтительно ухватила меня за локоть; два — вместо плечистого детины на пол грянулся толстый, неприлично желтобрюхий змей. Крупный, но неядовитый.

— А-а-аа…

Некоторое время Атропка извивался на досках, тщетно пытаясь понять, каким образом надо ползти. Потом дело заладилось — тускло посверкивая чешуей, бывший плечистый молодец зазмеился по направлению к двери. Я перевел взгляд на старикашку.

Лицо его, и без того темное, налилось дурной кровью и сделалось как уголь. Одна белая брось взлетела вверх, другая опустилась, полностью скрывая глаз; я испугался, что строптивого деда хватит удар.

— …Так что, почтеннейший, я к вам по-доброму, а вы, стало быть, дуболомов своих вызываете… Так откуда у вас камушек?

— Мелко размениваетесь, господин маг, — сказал старикашка, и брови его сошлись в один мохнатый островок. — В старину колдуны сами к людям не хаживали, прислужников высылали… Мой это камень, не украл, не купил. Мой… А парня назад оберните, ему еще сегодня с кузнецом толковать, который работу нам испортил, а деньги не…

Голубоватая коленчатая молния, слабенькая, но очень красивая, ударила в столешницу прямо перед старикашкой. Запахло паленым; дед отшатнулся, не забыв, впрочем, спрятать в кулаке кулон. Я чувствовал все нарастающее раздражение: вместо того, чтобы споро и эффективно вытянуть из старикашки такие нужные для меня сведения, я все глубже ввязывался в какой-то сомнительный балаган. Змеи, молнии…

— Да, мелок колдун пошел, — сообщил старикашка сквозь зубы. — Мелок и суетлив, даром что глаза разные. Отец мой колдуну служил — так тот был-таки колдун, не сомневайтесь. Да чтобы он сам в корчму пришел, чтобы перед мужиком молнии метал?!

Не говоря ни слова, я полез за пояс. Вытащил футляр; глиняный уродец оказался очень холодным на ощупь. Холодным и шероховатым; левой рукой я ухватил муляж поперек туловища, правой взялся за непропорционально большую голову. «При первом прикосновении к затылку муляжа включается режим обвинения…»

Я посмотрел старику в глаза.

Если бы он ухмыльнулся, играя бровями, или что-то еще сказал — глиняная голова отделилась бы от туловища, не дожидаясь оглашения приговора. Потом — уже через минуту — мне было горько и стыдно вспоминать о приступе бешенства, захлестнувшем меня в это мгновение.

Но старик ничего не сказал. Маловероятно, что он знал, для чего служит глиняная статуэтка — скорее всего, просто правильно прочел выражение моих глаз.

Минута прошла в молчании; а потом я опомнился. Оторвал взгляд от лица старикашки, приобретшего теперь уже грязно-лимонный оттенок; посмотрел на свои руки с зажатой в них фигуркой. Подчеркнуто неторопливо — изо всех сил стараясь избежать суеты! — спрятал статуэтку обратно в футляр.

«В практике этого заклинания был случай, когда человека покарали насмерть за пролитый кофе… Названная вина должна в точности соответствовать действительной провинности, в случае ложного обвинения заклинание рикошетом бьет по карающему…»

Еще секунда — и глиняный болван закончился бы. И закончилась бы моя власть. На ровном месте. А этот… этот упрямец…

Случайность?

Пролитый кофе?

— Ладно, — тихо сказал старик. — Слушайте.

* * *

«Вы наследственный маг, и ваш сын превосходит вас степенью. Поздравляем от всей души! Но если вы хотите, чтобы ваши отношения с ребенком складывались нормально, обратите внимания на наши рекомендации.

Первое. Никогда не допускайте прямого магического противостояния! Вы проиграете ребенку, и для него и для вас это может иметь трагические последствия. Ваш отцовский авторитет должен держаться на ценностях, не имеющих отношения к магии.

Второе. Не мешайте ему играть, пока игры его носят невинный характер. Пока он превращает соседских кур в грифонов и павлинов — молчите, пусть резвится… Как только он захочет превратить ваш нос в морковку — выпорите его. В отношениях с маленьким магом розга подчас — незаменимый инструмент.

Третье. Учите его наукам, искусствам, благородным ремеслам. Пусть будет занят делом с утра и до вечера. Не мешайте ему издеваться над учителями — те сами обязаны поддерживать свой авторитет.

Четвертое. Не скрывайте от него, что его магическая степень выше вашей. Сообщите ему об этом спокойно и просто».

* * *

Через полчаса я остановился перед аптекой на углу и заглянул в металлическое зеркальце у входа. Вид у меня был еще тот: синий глаз потускнел и будто подернулся пленкой, зато желтый горел ненасытно и хищно. Не приходилось удивляться, отчего это прохожие так и шарахаются в стороны, отчего молодой и тощий стражник, встреченный при выходе с постоялого двора, с тех самых пор следует за мной неотрывно. Кстати, вот его озабоченное лицо отразилось в зеркале за моей спиной…

Я резко развернулся:

— Честный страж желает видеть мои документы?

Честный страж был бледен, но решителен. Я предъявил ему членский билет Клуба Кары с уплаченными взносами; бегло просмотрев бумагу, юнец сглотнул и поклонился:

— Прошу прощения за беспокойство, господин зи Табор… Служба.

Я понимающе покивал. Напряжение понемногу спадало; еще чуть-чуть, и глаза мои придут в относительное равновесие, и можно будет спуститься в погребок, посидеть над бокалом лимонада и обдумать рассказ строптивого старикашки.

— …Оладьи, плюшки, сдоба! Налетай, пока не остыло!

Разносчица сдобы была, против ожидания, на редкость костлява. Скверная рекомендация сдобным булочкам — тощая торговка…

Я обнаружил, что стою в двух шагах от рыночной площади, а чуть охрипший голос мальчика с тумбы тонет в рокоте толпы: «…аю…оценные… и полу…агоценные…оны, вески. Дорого!». Чуть поколебавшись, я решил зайти в контору справа от рынка и проверить, нет ли новых адресов для меня; адресов не оказалось, и я поймал себя на чувстве облегчения.

Старикашка меня утомил.

Он был оптовый торговец, дело его процветало во многом благодаря старикашкиной хватке и дисциплине, насажденной им среди подручных и слуг. Всякий раз, заводя новое знакомство, старик твердо знал, какую выгоду это принесет в дальнейшем; примерно полгода назад строгая система дала сбой. На какой-то ярмарке — «Это не здесь было, далеченько», — расчетливый дед сошелся с молодым торговцем, и тот в одночасье стал ему «любезнее сына».

Корысти в их дружбе не было никакой. Парень был почтителен, разумен, строг к себе и к другим — «не то что это нынешнее племя вертихвостов». Старик предложил парню поддержку и покровительство, тот с радостью согласился. Странная дружба — именно дружба, а друзей у старикашки не было отродясь — длилась, по его словам, два месяца. Потом случилось вот что.

Почтительный парень повез старика в отдаленную ремесленную слободку — наклевывалась выгодная сделка с кожевенником. По дороге путники зашли в трактир, и после первой кружки пива старикашка потерял память. Очнулся на земле, вся одежда и кошелек с деньгами были на месте; преодолев головокружение и разогнав муть перед глазами, обнаружил себя в сотне шагов от кованых ворот собственного немаленького дома.

Самое интересное началось потом. Отца и хозяина встретили воплями и обмороками; оказалось, что со времени его последней отлучки прошло не много не мало, а шестьдесят восемь дней. Семейство успело оплакать безвременно почившего старикашку — а в том, что он почил, никто особо не сомневался, потому что, по верным слухам, как раз в ночь памятного путешествия от рук разбойников погибли двое невооруженных торговцев.

Потрясенный случившимся, старикашка не сразу обнаружил у себя на шее кулон. Бирюзовый камушек прятался под одеждой; впервые взяв его в руки, старик ощутил неясную тревогу.

Заботы о торговле отвлекли его от дурацких размышлений. За время его отсутствия дело пришло в упадок — виной тому были неразумные действия сыновей, вместо работы занявшихся дележом наследства. Пытаясь восстановить порушенные сыновьями сделки, проверяя записи в приходо-расходной книге, железный старик не позволял себе терзаться вопросом: а где, собственно, носило его тело и разум все эти шестьдесят восемь дней?! Он очнулся, не испытывая ни голода, ни жажды, одежда его была чиста, борода расчесана; не похоже, чтобы все это время он валялся без сознания в звериной норе или логове разбойников. Спустя несколько недель после чудесного возвращения — торговые дела более-менее выправились — он осмелился посетить придорожный трактир, тот самый, где ему изменило сознание; трактирщик узнал его и вспомнил его спутника. По его словам, оба поели и выпили, расплатились и спокойно отправились дальше…

Его молодого друга больше никто и никогда не видел. Некоторое время у старика болела душа — он сам не думал, что способен так привязаться к другому человеческому существу, да к тому же чужому во всех отношениях. Но время шло, душевные раны зажили (тут я подумал, что старикашкина душа обладает живучестью таракана). Вот только кулон тяготил торговца, он несколько раз порывался его выбросить, но всякий раз, кряхтя, останавливал руку. Сроду он не выбрасывал и не дарил без умысла дорогих вещей; рассудив, он решил, что продаст камень при первой же возможности. И вот — двое торговцев безделушками отказались от покупки под разными предлогами, когда появился я со своими деньгами, молниями и любопытством…

Выслушав старика, я осторожно поинтересовался о его душевном здоровье. Не стал ли он замечать за собой чего-то, прежде не проявлявшегося, или, может быть, окружающие заметили, что после похищения он стал не тот?

Старикашка долго и презрительно смотрел на меня. Я все понял и извинился за бестактный вопрос.

…Змея-Атропку отыскали по женскому визгу, доносившемуся из кухни. Желтобрюхий свалился на голову стряпухе откуда-то сверху, из отдушины, и чудом избежал кипящего котла; еще минут пять змея пытались схватить и запихать в пустую кастрюлю. Брошенный к моим ногам, Атропка имел вид странный и жалкий; под взглядами перепуганной челяди я потребовал отдельную комнату для обратного превращения.

Мне была предоставлена тесная, но относительно чистая клетушка.

С некоторым усилием — усталость, нервы! — я вернул Атропке человеческий облик. И, не дожидаясь, пока полуживой молодец поднимется с пола, сгреб его за шиворот, приблизил безумные глаза к своему лицу:

— Говори… Как хозяин переменился после той переделки? После того, как вроде бы воскрес? Как переменился, говори, не то в жабу перекину!

Атропка икал. Я испугался, что он грохнется в обморок.

— Добрее стал или злее?

Странное движение головой.

— Щедрее стал или прижимистее? Щедрее?

На этот раз вполне определенный жест. «Нет».

— Говори, — сказал я как мог мягко. — Тебе в голову не приходило, что он умом рехнулся?

«Нет».

— Но ты ведь видел, что он изменился?

«Да».

— А другие видели?

— Да, — шевельнулись Атропкины губы. — Отпустите, господин маг, пощадите, ей-же-ей…

Его лицо плаксиво исказилось.

— Говори! — я подтянул его ближе. — Говори, как изменился хозяин, и отпущу в ту же минуту! Ну?

— П-петь перестал, — выдохнул Атропка, силясь отодвинуться от меня подальше.

— Петь?!

— Прежде бывало все пел… В дороге, на ярмарке… Даже кнутом кого охаживал — и то насвистывал… Теперь — не. Молчит. Всегда…

Выпустив Атропку, я ощутил внезапную усталость. Каждый косой взгляд — а весь постоялый двор теперь глядел на меня косо — провоцировал раздражение. Футляр с муляжом неудобно тер мне бок.

Поющий старикашка. Соловушка, чтоб ему пусто было…

— Варенье! Купите, добрые господа, варенье!

— А вот пироги, кому пироги!..

Я поманил торговку пальцем. Купил круглую булку, тут же велел намазать ее розовым вареньем, и так, жуя на ходу (прости меня, печень!), побрел по направлению к гостинице «Отважный суслик».

Толстая тетрадь на цепочке, казалось, охраняла вход. Цепная тетрадь; за дни, проведенные на страже, она безобразно разбухла. Коробились листы, там и сям темнели чернильные пятна. Свободного места не осталось вовсе, и последние посетители оставляли свои жалобы прямо на обложке.

И еще — тетрадь оказалась тяжелой, как кирпич. Она оттягивала мне руку, когда, зажав груз жалоб под мышкой, я поднимался в свою комнату.

Встретив в коридоре горничную, я потребовал, чтобы у меня в номере растопили камин. Если она и удивилась, то виду не подала — каменные стены еще помнят чудовищную жару, вечер стоит белый и теплый, будто парное молоко, однако желания господина мага вовсе не обязаны поддаваться разумному объяснению. Камин — значит камин.

Дождавшись, пока дрова хорошенько разгорятся, я уселся перед каминной решеткой и минут десять смотрел в огонь. Потом протянул руку и уронил в пламя толстую, мелко исписанную тетрадь.

Вот и все.

Я смотрел, как сквознячок листает грязные лиловые страницы, как они скручиваются по краям, темнеют, гаснут. Вопли и стоны о возмездии, о каре, о несправедливости сочились дымком, уползали в каминную трубу. Почти беззвучно.

Простите меня, люди добрые, но всем вам я уж точно не смогу помочь. Ни вдовам, ни сиротам, ни ограбленным, ни оболганным — собственно говоря, для решения ваших проблем не нужна никакая Кара…

Я с трудом оторвал взгляд от догорающей тетради. Подошел к столу; вытащил из кошелька синий камушек на цепочке. Собачья (волчья?) приветливая морда.

И еще один, сердоликовый, с двумя печальными глазами, напоминавшими мне о старой обезьяне.

И еще один — покрытый копотью, снятый с груди заживо сгоревшего старика.

…Огонь, раскаленная решетка, безумец, которого я мог бы спасти, если бы оказался в нужное время в нужном месте…

Я действительно хочу отмстить за него? Давно ставшего для меня чужим человеком? За самодура, тирана, за старого барона Ятера?

Я прикрыл глаза. Еще один камушек предстал перед моим внутренним взором — я не мог положить его на стол рядом с первыми тремя, потому что он остался на поясе строптивой дамы в черном. То была желтая тигриная морда.

Птенцы из одного гнезда. Игрушки, вышедшие из-под руки одного мастера. И мастер тот еще. Мастер с большой буквы. Некто могущественный до того, что дрожь пробирает при одной мысли о границах его возможностей. Некто изобретательный, коварный, бессердечный… Великий, без сомнения, маг.

«Чем справедливее будет ваша Кара…»

Куда уж справедливее! Безумный дядя Дол, живой факел… Ладно, ювелиршу и старого купца можно сбросить со счетов, ничего ужасного с ними не приключилось… Но в природе существуют и другие жертвы Мастера камушков. Наверняка.

Я поймал себя на том, что ковыряю в носу мизинцем. Попробовать? Раскрутить этот клубок? А платой наверняка будет громкая слава. А если старичок-одуванчик прав — еще и могущество…

И Дол де Ятер будет отмщен.

Я подумал еще.

Потом уселся на подоконник и приманил с соседней крыши самого толстого и здорового с виду голубя. Дорога неблизкая, но этот, пожалуй, долетит…

«Дорогой Ил! Во имя нашей дружбы я согласен пойти на неслыханный риск… труды и потери…»

(Деревянный конь на колесиках — полированное чудо, куда более привлекательное, чем все породистые лошади на конюшне Ятеров. За этого коня дядя Дол заплатил дороже, чем платят за целую упряжку; Ил лезет покататься первым, но я оттесняю его, взбираюсь в бархатное седло, бесстрашно опускаю рычажок — колеса вертятся. Механический скакун трогается с места, но слишком медленно; Ил бежит рядом со стременем, Ил обгоняет меня и бежит уже впереди; Ил оглядывается, на лице у него испуг: «Останови! С горы не надо!»

Я бестрепетно направляю скакуна с горы. Он разгоняется и разгоняется; деревья и камни несутся навстречу, зад мой неожиданно больно бьется о седло, но я терплю и даже выкрикиваю что-то удалое. Наконец колесики не выдерживают, конь сперва наклоняется, а потом опрокидывается с грохотом, а я лечу в пыль — и на лету не успеваю сообразить ни одного подходящего заклинания. Падаю на острый камень — больно ужасно; я с трудом сдерживаюсь, чтобы не зареветь в голос, а слезы уже текут по щекам, проделывая в пыли бороздки. Конь лежит рядом — безнадежно испорченный, треснувший, с отломившейся передней ногой. С горы бежит, вопя и всхлипывая, Ил, а за ним бежит дядя Дол, молча и страшно, и я облизываю губы, собираясь сказать ему про полмешка серебром, которые мой отец обязательно вернет ему…

Дядя Дол в три прыжка обгоняет сына. Кидается ко мне — лицо у него застывшее, я пугаюсь. Хватает меня на руки: «Где болит? Здесь больно? А здесь?»

И, даже не взглянув на разбитую игрушку, несет в дом — на руках, бережно, как сына, как никто не носил меня с тех пор, как мне исполнилось пять лет…

«…И пошли мы в атаку, Хортик. Папаша мой, земля ему ватой, в бою был неудержим, ровно вепрь, я бился с ним рука об руку, а братец мой, земля ему ватой, прикрывал спину. Ну тут началось! Мы зашли справа, а эти, земля им камнем, спрятали лучников в засаде, а пехоту пустили на убой, лишь бы нас под эти стрелы заманить… Кабы не папаша мой, земля ему ватой, не сидел бы с тобой, колдуненок, не травил бы байки, так-то…»

Пахнет какой-то лечебной гадостью. Коленка распухла, как мяч. Я терплю. Я даже улыбаюсь, слушая истории дяди Дола; отец далеко, в городе, а дядя Дол сидит рядом с кроватью, иногда касаясь моего лба шероховатой ладонью.

Я хороший, думаю я, засыпая. Я хороший, это Ил — дурак…)

«Дорогой Ил!» Так. Это уже написано. «…И потери… и разыскать злодея, повинного в трагической гибели вашего батюшки…»

Я потер переносицу, отгоняя ненужные воспоминания.

Что общего между старым бароном, ювелиршей, торговцем?

У барона и торговца — сколько угодно схожих признаков. Оба стояли во главе семейства, оба были богаты и были самодурами. Оба отличались скверным характером… Но ювелирша? Ювелирша, кроткая и романтичная, со своим увлечением живописью, со своим маленьким женским счастьем…

Ладно. Тут пока тупик. Теперь сроки: старый барон Ятер отсутствовал… сколько? Год и восемь месяцев. Ювелирша? Неделю. Торговец? Шестьдесят восемь дней. Впечатляющий разброс. Если бы тяжесть потери зависела бы от срока, проведенного в неведомом месте — барон бы занимал первое место, каковое он, бедняга, и занимает. Дальше шел бы торговец, потом ювелирша, как наименее пострадавшая…

Но вот как сравнить тяжесть потери торговца и ювелирши? Бедная женщина потеряла, видите ли, вкус. У старикашки могло и не быть никакого вкуса, а мог и быть, все равно его потерю никто бы не заметил…

Хорошо. Учтем, оставим на потом.

Дальше. Когда пропал барон? Год и восемь с половиной месяцев назад. Ювелирша? Девять недель назад… то есть два месяца. Торговец? Четыре месяца назад. Что нам дает это знание? Пока ничего, но запомним.

«Дорогой Ил! Во имя нашей дружбы я согласен пойти на неслыханный риск, труды и потери, и разыскать злодея, повинного в трагической гибели вашего батюшки… Негодяй будет покаран! Это говорю я, Хорт зи Табор».

Я примотал послание к лапе голубя, заговорил его от хищной птицы и пустил в небо. Потрясенный голубь сперва заметался между флюгерами, и потом только, ведомый моей волей, уверенно пустился в дорогу. Я провожал его взглядом, сидя на подоконнике.

…Обстоятельства исчезновения. Старый барон Ятер влюбился в молодую авантюристку, она потащила его в путешествие и… ага. А торговец неожиданно для себя и окружающих подружился с молодым почтительным… который стал ему любезнее сына. И этот дружок тоже потащил его в дорогу — заключать выгодную сделку. Опять сходство… И опять выпадает ювелирша. Та никуда не ездила, просто пошла за покупками… С кем? С закадычной подругой. Как ее, Тисса Граб, которая после происшествия с ювелиршей пропала, будто не бывало…

И снова я ощутил, как поднимается изнутри теплая игольчатая волна. Как невидимые острия покалывают подушечки пальцев.

Что-то важное. Не упустить.

* * *

ВОПРОС: Назовите известные вам магические объекты и независимые магические предметы.

ОТВЕТ: Большая Ложка, Быстрые Ботинки, Добрая Ель, Дом Одежды, Дуб-с-Глазами, Жестокая Скрипка, Лживое Зеркало, Приватная Банка, сабая, Свежий Источник, Сетевой Чернорот, Чудо-из-Недр.

ВОПРОС: Какое значение в жизни мага имеет символическая птица?

ОТВЕТ: Посвященная сова является символом принадлежности к магическому сообществу, предметом клятв и проклятий, а в некотором случае и обетов. Наиболее серьезным является обет посовничества, когда два мага, обладающие одной и той же совой, соединяются узами куда более властными, нежели даже родственная связь. Сила этих магов, объединившись, возрастает многократно, зато каждый из них становится зависим от своего посовника. Именно это последнее обстоятельство обусловило относительную редкость таких обетов.

ВОПРОС: Какова средняя продолжительность жизни назначенного мага?

ОТВЕТ: Шестьдесят лет для магов четвертой степени, семьдесят — третьей, восемьдесят — второй, сто — для магов первой степени. Существует мнение, что назначенный маг, достигший уровня внестепенного, получает возможность жить вечно. Так называемые «ископаемые маги» — по преданию, маги из прошлого, по природе своей назначенные, однако обретшие исключительную силу благодаря множеству прожитых веков…

ИТОГ: Теоретическая часть испытания пройдена претендентом не без огрехов (к каковым относится упоминание досужих домыслов), однако в целом удовлетворительно. Предлагаю перейти к практическим испытаниям.

* * *

В доме ювелиров уже все спали. Служанка сперва зевала, потом, напуганная моей настойчивостью, грозилась вызвать стражу; потом, наконец, пошла будить хозяина.

— О… Господин… зи Табор… Как неожиданно… Есть новости? Скажите, вы нашли?..

В следующую секунду ювелир уставился на дорожный чемодан, стоящий у моих ног. Вероятно, со сна ему померещилось, что я переезжаю к ним жить — насовсем.

— Пока нет, — сказал я, позволяя ему подхватить чемодан и внести его в прихожую. — Но есть один очень важный вопрос… скажите пожалуйста, вашу жену можно сейчас разбудить?..

Сонная ювелирша в чепце выглядела моложе своих лет. И симпатичнее.

— Прошу прощения за беспокойство, госпожа Филла… Когда вы в последний раз видели вашу подругу Тиссу Граб?

— Тогда, — был исчерпывающий ответ. — Ну, тогда… Перед тем. Когда ходили за покупками…

— То есть в день вашего исчезновения?

— Да…

— Вы не пытались разыскать ее потом?

— Пыталась… но…

Ювелир нервно провел ладонью по остаткам волос:

— Господин Хорт зи Табор… Время позднее, и…

— Разве не вы просили меня найти преступника? Разве не заявились для этого ко мне в гостиницу — в еще более позднее, прошу заметить, время?

Он покраснел. Даже лысина стала пунцовой:

— Господин зи Табор… Филле пора спать. Если хотите, я отвечу на все ваши вопросы… Вы не возражаете?

Я подумал. Перевел взгляд с мужа на жену и обратно:

— Нет, господин Ягор… не возражаю. Спокойной ночи, госпожа Филла, еще раз прошу прощения…

Она ушла. Ювелир облизнул тонкие губы:

— Я подозревал эту Тиссу. Она мне не нравилась. Первым же делом я бросился разыскивать ее, ведь Филла ушла с ней и не вернулась! Я наводил справки, но она как в воду канула. Я…

— Ее видели после исчезновения вашей жены? — перебил я.

— Да, — сказал ювелир сквозь зубы. — Она вернулась к себе домой, в комнату, которую она снимала…

— На улице Столпников, — вставил я. Ювелир взглянул на меня без удивления:

— А-а-а, вы все-таки туда ходили… Она вернулась, расплатилась, собрала вещи и съехала. Я обращался к начальнику стражи… Но тот сказал, что не будет объявлять эту даму в розыск. Мою жену — да, будут искать… как они обычно ищут, — на лице ювелира обозначилась саркастическая усмешка. — А эту, Тиссу Граб… Никто не заявлял о ее пропаже. Она имела полное право съехать с квартиры, долгов у нее нет, в краже не замечена…

— Еще один вопрос, — я потер переносицу. — Как и когда ваша жена познакомилась с этой дамой?

Ювелир поморщился:

— Это было… Недавно. Примерно за месяц до… Я был поражен. Эта Тисса возникла ниоткуда и… стала для моей жены близким существом, иногда мне даже казалось, что она со мной не так откровенна, как с этой…

— Вы ревновали? — спросил я осторожно.

Ювелира передернуло:

— В какой-то степени… Никакой пошлости, поймите. Но они проводили вместе столько времени, что…

Он замолчал и безнадежно махнул рукой. Под окном — а мы сидели в гостиной — надрывались сверчки.

— Она… то есть ваша жена не вспомнила ничего нового? Относительно замка, цепного дракона, человека, который говорил с ней в неведомой пиршественной зале?

Ювелир мотнул головой. Вот еще одно отличие дамы от торговца и барона, подумал я. Она единственная помнит — урывками — то, что происходило с ней после ее исчезновения…

— И последний вопрос, господин Ягор. Как вам кажется — все эти воспоминания, замки, драконы не могут быть плодом фантазии, гм, творческого человека?..

Некоторое время ювелир смотрел мне в глаза. Что было непросто: я и сам чувствовал, что теперешний мой взгляд — не из легких.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Иногда она путается в деталях… Такое впечатление, что она придумывает их на ходу — и сама тут же верит… Но точно не могу сказать. Был замок с цепным драконом или не было…

— Спасибо, — я поднялся. Ювелир встал тоже:

— Господин зи Табор… Прошу прощения за дерзость, но скажите, пожалуйста: у нас есть шанс быть отомщенными? За… Филлу. За нашу жизнь и… и любовь, — закончил он едва слышно.

— Вы ее разлюбили? — негромко спросил я.

Ювелир отвернулся.

Я нащупал на поясе футляр с глиняным болваном. Осторожно, чуть брезгливо вытащил это чудо на бледный свет единственной свечки; «одноразовый муляж» смотрел на меня безо всякого выражения.

— У вас есть шанс, господин Дрозд… Неплохой. Только вот, видите ли, прежде чем покарать злодея, его надо найти…

Сверчок под окном замолчал.

* * *

Миллион лет назад (начало цитаты)

* * *

— Я прекрасно понимаю… Обижаться тут глупо, просто противно… но это чисто физиологическая реакция. Когда ты в трамвае, например — ты готов к хамству. А когда ты гуляешь в парке, думаешь о своем… Будто грязным мешком из-за угла, ей-Богу.

Ее звали Ира, они с мужем жили в пансионате, муж катался на доске с парусом — «У них там целый клуб организовался, с утра и до вечера… Пока он катается, я пошла в парк — и вот тебе на…»

Втроем они сидели на скамейке перед озером, Алик носился по камням, пытаясь покормить лебедей. Лебеди воротили клювы от булочки с маком — в воде и без того плавали куски размокшего хлеба, бывшие бублики и даже орешки, но Алик не сдавался, подзывая, умильно чмокая и щелкая на все лады.

Мужа Иры звали Алексей. Оба они работали редакторами на популярном телеканале и весьма преуспевали — во всяком случае, у Юли сложилось такое впечатление; сама разговорчивая, Ира много и охотно расспрашивала о житье-бытье новых знакомых:

— Ах, институт микробиологии? Как это современно, как это актуально… Отдел генетики? У вас замечательная специальность, Юлечка…

Юле не нравилась Ирина привычка называть только что встреченных людей уменьшительными именами.

— Ах, Станислав, вы хиру-ург? Вот здорово, я так всегда уважала мужчин-хирургов… Это особый характер — так мне, во всяком случае, казалось. Я немного завидую вам, Юлечка… А где вы отдыхаете?

Стас сказал, что съемная квартира возле почты очень удобна и дешева; Ира кивнула и улыбнулась. И не сказала вслух о том, что в пансионате свой пляж, ресторанное питание и удобные номера с балконами на море.

— А сколько стоит покататься на этой самой парусной доске? — с интересом расспрашивал Стас. — В час? А время любое? А вечером?

Пора было обедать; Ира отправилась в пансионат, а Юлю и Стаса ждали пластиковые стулья очередной уличной кафешки. Алик капризничал, не желая есть суп, Стас подчеркнуто не замечал его капризов: или ешь, что дают, или оставайся голодным. Юля нервничала; Алик, надувшись, просидел полчаса над стынущей тарелкой и не солоно хлебавши отправился домой. Он шагал впереди, гордо вскинув голову, и, глядя в тощую несгибаемую спину, Юля думала почти что с ужасом: до чего же они похожи…

Стас тоже никогда почти не менял решений. Юля знала, что тихое «нет» равносильно бетонной стене с выступающими прутьями арматуры; наверное, это свойство необходимо было в его работе. Принять решение, взять на себя всю ответственность и не отступать до конца; в повседневной жизни профессиональные достоинства иногда оборачиваются недостатками, но Стасовы решимость и упорство никогда не казались Юле таким уж криминалом.

И с Аликом будет нелегко, но у мужчины должен быть характер. Так говорил Стас, и Юля соглашалась: человек, не умеющий говорить «нет», не может в наши дни рассчитывать на успех. Ослиное упрямство следует обратить во благо — тогда оно будет называться железным упорством; так говорил Стас, и Юля кивала, а впереди маячила, взбираясь по залитому солнцем серпантину, прямая сыновняя спина…

* * *

На другой день они познакомились с Алексеем, мужем Иры. Это был моложавый, маленький — с Юлю ростом — подвижный человечек. Он долго жал руку Юлиному мужу — по рассказу Иры выходило, будто Стас защитил ее честь чуть ли не на дуэли.

Пансионат произвел на Юлю впечатление. Съемная квартира показалась в сравнении еще более неуютной; пансионатный пляж был почти пуст, и в конце его, на маленьком пирсе, обосновались серфингисты.

Алик сидел на корточках и заворожено пялился на прозрачный парус в виде стрекозиного крыла, на мокрую доску с килем, благоговел, иногда осторожно трогал святыню кончиками пальцев. Седой и загорелый, как на негативной пленке, инструктор что-то объяснял — Стас кивал; на свет явился кошелек с деньгами, и Юля удивилась, увидев, что муж уже расплачивается.

Через полчаса Стас явился на пирс в одних только плавках — и чужих кедах на грубый носок; ловко взобрался на доску, заново выслушал инструкции — и немедленно рухнул в воду, которая в тот день была не теплее пятнадцати градусов. Юля испугалась, увидев его выпученные глаза — но уже в следующую секунду Стас овладел собой, и под градом наставлений, несущихся с пирса, стал выкарабкиваться на мокрое скользкое суденышко…

В тот день они проторчали на пирсе до темноты. Обитатели пансионата пообедали и поужинали, Юля с сыном закусили беляшами, купленными у разносчиков, а Стас и вовсе ничего не ел — одинокий парус виднелся уже у дальнего причала, координация и хватка Юлиного мужа были многократно оценены всеми собравшимися, в особенности Ирой и Алексеем. Алик наконец-то нашел себе мальчишку для игр, и стоило Юле отвлечься, как какая-то старушка уже бежала с жалобой — в нее угодили камнем… «А если бы по голове?!»

Стаса вытащили на берег только усилиями инструктора, которому все надоело и надо было запирать сарай. По дороге домой Юлин муж казался совершенно счастливым. Угрюмый Алик тоже развеселился — папа шутил с ним и играл в догонялки, на веселую возню отца и сына оборачивались прохожие, а Юля шла позади и думала, что прошедший день был ничего себе, что ходить в пансионат лучше, чем толкаться на городском пляже, и что хорошо бы съесть чего-нибудь горяченького…

По толстому жилистому стволу вилась, развлекаясь, белка. То ныряла в сумерки, то показывалась опять; Алик попытался ее накормить — тщетно.

Лебеди спали прямо посреди пруда — упрятав под крыло головы, сложив петлей пушистые шеи, медленно дрейфуя вслед за едва ощутимым течением.

(Конец цитаты)

* * *

Утром следующего дня в гостинице «Северная Столица», большой и шумной гостинице напротив рынка, появился новый постоялец — толстый зажиточный землевладелец, вписавший в гостиничную книгу ничего никому не говорящее имя и цель поездки — «увеселительное путешествие». Таких увеселяющихся много было в «Столице» — я рассчитывал, что на толстяка не обратят внимания.

Так оно поначалу и случилось.

Запершись в номере, я скинул разом личину (проклятая тяжесть!), сапоги и плащ. Не раздеваясь, повалился на кровать поверх затейливого вышитого покрывала; номер стоил в полтора раза дороже, чем мои апартаменты в «Суслике», зато теперь я мог рассчитывать на некоторую анонимность. На некоторую, потому что ни одного крупного мага моя личина не обманет.

Хорошо, что на свете на так много по-настоящему крупных магов.

Я лежал, закинув руки за голову, и смотрел, как шевелятся пальцы моих ног под нитяными чулками. Бессонная ночь давала о себе знать — мысли текли ровненько, дисциплинированно, ни одна не смела воспарить над прочими, подняться до уровня благородного безумия и обрести таким образом статус Идеи…

Провалявшись часа полтора, я поднялся, умылся холодной водой из кувшина, поменял рубашку, натянул личину охочего до развлечений толстяка и отправился к городскому префекту.

* * *

Сперва — в облике толстячка — я прогулялся по центру; затем, обнаружив вполне приличный дощатый сортир на задворках какой-то конторы, скинул личину и направился в префектуру. Меня препроводили в приемную, где пришлось проскучать минут пятнадцать; ручаюсь, все это время префект наблюдал за мной через дырочку в гобелене и пытался наводить справки — кто таков, какова магическая степень, чем знаменит? И, вероятно, осведомители у префекта работали хорошо, потому что встречая меня, улыбаясь и предлагая кресло, префект уже прекрасно знал о Заклинании Кары, счастливым обладателем которого недавно сделался его гость.

— Э-э-э, господин Хорт зи Табор, не хотите ли вина, сливок, пирожных?

Префект был двухметровой дылдой с широкими, как у кузнеца, плечами. Когда он опускал воспаленные, чуть припухшие веки, лицо его казалось усталым и добрым; глаза префекта оставались спрятанными почти все время, и только дважды или трижды он взглянул на меня в упор. Нет, хозяин кабинета не был магом — но под этим взглядом я подобрался, будто учуявший западню хорек.

— Спасибо, господин префект. Я недавно позавтракал… И тем более мне не хотелось бы отнимать понапрасну ваше время.

Префект кивнул; глаза его почти полностью закрылись, и только едва уловимый блеск между припухшими веками давал мне понять, что расслабляться не стоит.

Я продолжал:

— Вероятно, ранее вы не слышали обо мне, господин префект. Я наследственный маг вне степени, я достаточно богат, чтобы не обременять себя службой… Однако совсем недавно мой друг, барон, чье имя вам ничего не скажет, попросил меня о помощи в частном расследовании. А я, в свою очередь, обращаюсь за содействием к вам. Вы знаете, что в городе пропадают люди?

Пухлые веки на мгновение взлетели — глаза префекта, две латунные пуговицы, неприятно уставились мне в лицо.

Мгновение — веки опустились вновь. Большая длиннопалая рука поднялась, чтобы задумчиво потереть висок:

— Давайте сразу уточним, господин наследственный маг… Кого вы представляете в этом кабинете?

— Себя, — сказал я не раздумывая. — Себя, Хорта зи Табора, обладающего заклинанием Кары, каковое заклинание понуждает меня к проведению некоего дознания.

— К сожалению, господин зи Табор, — рука префекта опустилась на подлокотник, полностью спрятав вырезанную на нем львиную лапу, — обладание каким бы то ни было магическим артефактом не дает вам преимущества перед государственным чиновником. Я служу городу и королю и не могу предоставить вам никаких сведений, касающихся сыска и правосудия в Северной Столице. Вы ведь этого от меня ждали, не так ли?

— Да, — признал я после некоторой паузы. — Именно некоторые сведения мне хотелось бы получить, и я смиреннейше просил бы вас, господин префект…

Меня прервали. Меня очень редко осмеливались прерывать, и никогда — безнаказанно.

— Я сожалею, — сказал префект безо всякого сожаления в голосе. — Но префектура не представляет справок частным лицам. Прошу прощения, — и хозяин кабинета поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.

Я остался сидеть.

— И я в свою очередь тоже прошу прощения, господин префект… Однако у меня есть доказательства некоторого, э-э-э, небрежения, которое городские власти проявляют по отношению к жертвам похищений, рядовым гражданам столицы. И у меня уже сегодня есть возможность донести до сведения горожан и короля доказательства этого небрежения…

Я блефовал. Никаких доказательств у меня не было.

— Вы вмешиваетесь не в свое дело, — префект перебил меня во второй раз, причем достаточно грубо. — Я вынужден попросить вас покинуть префектуру, господин наследственный маг…

Из неприметной портьерки за его спиной возникли двое. Один — со взведенным арбалетом в руках, другой — маг первой степени, и в рукаве его прятался, кажется, боевой жезл…

Будь здорова, моя сова. Что я такого сказал, что я такого сделал, чтобы вызвать подобное к себе отношение?!

— Господин префект, — сказал я, едва разжимая губы. — Мне кажется, вы не принимаете во внимание некоторые обстоятельства…

И я медленно, чтобы не нервировать людей с оружием, положил руку на открытый футляр с муляжом.

Заклинанию Кары плевать, префект ты или бродяжка. Заклинанию Кары плевать, вооружен ты или нет; моя рука коснулась глины, а значит, вступил в действие закон о пониженной уязвимости. Как говорил господин председатель, — «всякое вредоносное воздействие на карающего будет затруднено, а сама попытка такого воздействия сопряжена с угрозой жизни нападающего»… На человеческом языке это означает, что и арбалет, и жезл обратятся против своих же хозяев.

Гм, а любопытно бы на такое посмотреть…

Я тянул время.

Это было время моего всевластия — серое лицо префекта, белые лица мага и арбалетчика… Я держал в руках их жизни, и, видит сова, удержаться от Кары было так же нелегко, как трудно бывает прервать любовные утехи за миг до блаженства.

На висках префекта выступили капельки пота. Он знал, что я не покараю — но маленькое, видимо, удовольствие, смотреть вот так в лицо лютой смерти…

Повинуясь его жесту, арбалетчик и маг убрались обратно за портьеру — с облегчением, от греха подальше. Я подождал еще немного — и, усмехнувшись, убрал руку с головы муляжа. И демонстративно прикрыл себя заклинанием «от железа».

— Вы осознаете, что это шантаж? — спросил префект едва слышно. Лицо его оставалось серым, зато латунные глаза явились из-под век во всем своем тусклом цепенящем блеске.

— Осознаю, — сказал я со вздохом.

— Вы не правы, господин наследственный маг, — припухшие веки опустились снова. — Потому что ваша одноразовая власть закончится — самое более через полгода. Я много видел таких… потерявших голову от одного предвкушения Кары. И я знаю, чем это заблуждение заканчивается… Горестно заканчивается. Стыдно, грязно заканчивается… Вы маг вне степени. Вы всего лишь маг вне степени. Неужели вы думаете, что префектура Северной Столицы простит вам сегодняшний… демарш?

— Да в совьем дерьме я видел префектуру Северной Столицы и вас лично, господин префект, — сказал я искренне.

Портьера шелохнулась.

Под опущенными веками господина префекта мелькнула холодная, в высшей степени неприятная искра.

* * *

В архиве полным-полно было темных закутков, где могли прятаться не только крысы.

Маг, приставленный ко мне в качестве шпиона, был без личины; я вспомнил, что мельком видел его в клубе. Какое падение нравов — маг первой степени, служащий в городской префектуре! И ведь отрывает ежемесячно немалую часть жалования, платит членские взносы и надеется когда-нибудь выиграть Заклинание Кары!

Молодой и крепкий архивариус выдал мне тяжелый деревянный ящик, до краев заполненный бумагой; устроившись на трехногом табурете, я задул свечу — чтобы не вводить в искушение арбалетчиков, ножеметателей и прочих инициативных господ, которых, возможно, направил ко мне префект. Не все же мне держать руку на глиняном уродце; шпионящий маг стоял, не скрываясь, в трех шагах от меня. Просматривая с таким трудом добытые бумаги, я старался не упускать его из виду.

Сразу же выяснилось, что в городе не тихо. В городе грабили, резали, поджигали, воровали; увиденные ночным зрением, бумаги казались красноватыми, а чернила — бурыми. Бумаги лежали поодиночке — «убил-схватили-казнили», — и пачками, причем пачки удерживались вместе медными скобами. Получалось, что весь прошлый год господин префект работал не покладая рук, и городская префектура раскрыла невесть сколько преступлений…

Я отставил выданный мне ящик с бумагами и, по-прежнему в темноте, пошел вдоль стеллажа. Шпионящий маг следовал за мной, как чуть отставшая от хозяина тень; прошло больше часа, прежде чем я нашел, что искал.

Сведения о нераскрытых похищениях.

* * *

«Мой маленький друг! Тебе уже десять, а может быть, и двенадцать лет. Ты уже подросток, а скоро превратишься в юношу; знаешь ли ты, что это значит?

Ты наследственный маг, стало быть, твое могущество досталось тебе даром. Ты думаешь, что магия существует для того, чтобы тебе можно было запускать в небо крылатых жаб, превращать слуг в столбы из сахарной ваты и развлекать друзей фейерверками; ты ошибаешься, малыш, магия существует не для этого, вернее, не только для этого. Давай-ка поговорим о вещах более серьезных, нежели заклинание личины либо простая ручная молния.

Хочешь ли ты, чтобы окружающие тебя люди уважали тебя, а не только боялись? Хочешь ли иметь настоящих друзей? Хочешь ли, чтобы вчерашняя ссора с бабушкой оказалась последней?

Безусловно, ты этого хочешь. Кому же приятно слышать за спиной — «Вон пошел маг, могущественный, но бестолковый и необразованный»?

Итак, давай договоримся, что с завтрашнего — нет, уже с сегодняшнего! — дня ты начнешь следовать моим советам.

СОВЕТ ПЕРВЫЙ. Внутри тебя с рождения живет огромная прекрасная страна; твои шалости с превращениями — ничтожная часть ее. Для того чтобы познать свою магию полностью, каждый день тебе следует проводить не менее часа вдали от людей, в полном одиночестве. Все равно чем ты будешь заниматься — лишь бы мысли твои были направлены внутрь, в твою душу, обращены к твоей магии.

СОВЕТ ВТОРОЙ: Всякий раз, отправляясь в уединение, тщательно мой руки, чисть зубы и вычищай сапоги. Твой внутренний настрой во многом зависит от состояния твоей обуви — увы, это так.

СОВЕТ ТРЕТИЙ: Прежде чем использовать заклинание в повседневной жизни, всякий раз привыкай считать до пятнадцати. Если после этого желание действовать не пропадает — действуй. Если возникает хоть малейшее сомнение — повремени.

СОВЕТ ЧЕТВЕРТЫЙ: Тщательно следи за сохранением запаса сил. Никогда не расходуй запас больше, чем наполовину! Помни: израсходовав силы полностью, ты перестаешь быть магом — надолго, до тех пор, пока силы не восстановятся.

СОВЕТ ПЯТЫЙ: Если у тебя прохудился башмак или порвалась куртка — не поддавайся искушению зачинить их с помощью магии. Хозяйственная магия унизительна для наследственных магов; обратись к матери либо служанке.

СОВЕТ ШЕСТОЙ: Прилежно учись географии, астрономии, математике, чистописанию, химии, по возможности — медицине. Всякий маг должен быть разносторонне образован и знать толк в лекарственных травах.

СОВЕТ ПОСЛЕДНИЙ: Береги здоровье смолоду. Знай: пошатнувшееся здоровье невозможно поправить с помощью магии.

Теперь, мой друг, ты знаешь, что делать для того, чтобы полностью осознать свою власть и обратить ее на пользу себе и людям. Желаю тебе жизненных успехов!»

* * *

Я не пытался надеяться, что префект забудет свою угрозу. Он пережил несколько весьма неприятных минут — и свидетелем его страха были подчиненные; он сам был виноват, но я немного жалел теперь, что дал волю эмоциям. Такой префект подобен кирпичу на крыше. Не надо раскачивать его — грохнется в самый неподходящий момент…

Хоть мой новоявленный недруг и располагал каналами для скорой мести, у меня были основания думать, что торопиться он не станет; тем не менее, войдя в «Северную Столицу», я выставил пять сторожевых заклинаний — у входа, в коридоре, под окном, у двери в номер, под собственной кроватью — и только тогда, изрядно утомленный, кликнул горничную и велел принести письменные принадлежности.

Моя добыча стоила того, чтобы обрести ради нее влиятельного врага. Поскрипывая скверным гостиничным пером, я выуживал из памяти имена и даты — выуживал, чтобы перенести на чистый бумажный лист.

Бумаги, просмотренные мной в темноте, содержали, как правило, типовую запись: «Таким-то и таким-то заявлено, что его родственник такой-то такого-то месяца такого-то числа пропал при неизвестных обстоятельствах. Ущерба имуществу не нанесено… Указанная особа объявлена в сыск». Среди прочих документов я нашел и заявление ювелира Ягора Дрозда о пропаже его законной супруги Филлы. Бумага была перечеркнута красной полосой, внизу имелась дописка: «Пропавшая явилась домой в целости. Сыск отменить». Вспомнилась саркастическая улыбка нечастного ювелира: «Да как они ищут»…

Среди документов о бесследном исчезновении (толстая кипа — всего лишь за последние несколько месяцев!) штук двадцать были перечеркнуты такой вот красной чертой. Не скажу, что сохранить их в памяти было легко — тем не менее вот имена с адресами, выписанные в столбик, и теперь остается только обойти их и выяснить, кто из пропавших…

Внезапный приступ беспокойства оборвал мои азартные рассуждения. Я не сразу понял, что это сработало сторожевое заклинание, установленное у входа в гостиницу; секундой спустя беспокойство усилилось — привет от сторожа, установленного в коридоре.

Я развернулся лицом к двери. Не поднимаясь из кресла, соединил ладони и сцепил пальцы; мой отец не признавал ни жезлов, ни плетей, ни прочих модных побрякушек. Мой отец был натуралист и в том же духе воспитал единственного наследника…

Неужели кто-то из магов вне степени способен опуститься до государственной службы?! Нет, скорее всего это тот самый, что сопровождал меня в архиве… Первая степень, подкрепленная боевым жезлом в широком рукаве.

А мой глиняный дружочек на столе… Где?! Куда подевался?! Шляпу — на пол, шейный платок — долой… А, вот он, спрятался под небрежно брошенной салфеткой… Преблагая сова, за несколько секунд поисков я взмок, как загнанная лошадь!

Сработало сторожевое заклинание перед дверью, я сосредоточился — но визита не последовало. Тот, кто пришел ко мне в гости, способен был предвидеть, какую встречу я готов ему оказать.

Все, уже уходит. Шаги, демонстративно удаляющиеся по коридору — при том, что прежде визитер передвигался совершенно бесшумно. Последовательный отбой трех сторожевых заклинаний. Тишина, только где-то под окном лаются торговки…

Это, конечно, не нападение. Так, примерочка, проверка слуха.

* * *

— Здоровья и процветания вашей сове, дорогой Хорт зи Табор! Будьте добры, снимите личинку-то, в нашем клубе не принято…

Старичок-одуванчик улыбался совсем по-отечески — я поймал себя на том, что его улыбка не раздражает меня, как прежде, а, наоборот, не лишена приятности.

Я оглянулся — конечно, зеркало в гардеробной настроено было ловить личины. Сейчас в нем отражались улыбающийся старичок, полированная стойка — и толстый землевладелец, причем этот последний походил на ломоть подтаявшего студня — сквозь оплывающие контуры приземистой фигуры явственно просвечивало черное неизменное ядро.

Я закрыл глаза, а когда открыл их, из зеркала смотрело на меня мое собственное отражение: один глаз желтый, другой синий, куртка потерта и сапоги покрыты пылью. Я явился в клуб, одетый не по протоколу; старичок укоризненно покачал головой, и спустя секунду откуда-то выскочил мальчик с двумя огромными щетками — обувной и одежной. Пока меня чистили, я с замешательством понял, что не могу определить магическую степень старичка-одуванчика. Не могу — и все тут.

— Ой, — сказал мальчик.

На одежной щетке извивался ярко-красный тонкий червяк.

— Дай-ка, — сказал старичок неожиданно сухо. Стряхнул червяка в круглую урну для мусора. Плотно задвинул медную крышку.

Я почувствовал, как наливаются кровью уши. Мальчик прятал глаза, старичок делал вид, что ничего не случилось; я хлопал глазами и никак не мог понять, как ухитрился не заметить следящего заклинания-ниточки. Когда мне ее привесили? Вчера? Сегодня утром? Днем? Стало быть, префект (а кому еще пришло бы в голову следить за мной?) уже знает, что я последовательно посещаю обнаруженные в архиве адреса…

Сегодня я нанес визит последним пяти фигурантам из моего списка. И теперь на боку у меня помещался кошелек-переросток — купленный по случаю кожаный мешочек. Он был полон и тяжел; он глухо брякнул, когда мальчик случайно задел его щеткой.

— Брысь…

Мальчик исчез вместе со своими орудиями; я неловко развел руками:

— Бывает…

— Бывает, — подтвердил старичок без обычной своей улыбки. — Здоровья вашей сове, господин зи Табор, главное — здоровье… Приятно провести время.

И, начищенный как медяшка, уязвленный и злой, я направился в большой зал.

* * *

Первым человеком, которого я увидел, переступив порог, была дама с побрякушками. Все в том же черном платье, все за тем же дальним столиком, она, казалось, и не уходила отсюда после нашей первой встречи. Так и сидела все эти дни, потягивая красное вино, и на лице все так же лежала гримаска легкого отвращения.

— О, наш счастливчик зи Табор! Здоровья вашей сове, дружище!

Я резко обернулся; меня приветствовала совершенно незнакомая компания, господ магов было пятеро, их раскрасневшиеся лица светились пьяным навязчивым добродушием. Мой ответный кивок был сух, как бескрайняя пустыня:

— Здоровья вашим совам, господа…

Оставляя компанию справа и сзади, я раскланялся с несколькими полузнакомыми завсегдатаями, взял бокал лимонада с подноса запыхавшегося лакея — и наткнулся на взгляд мага первой степени, одиноко сидящего за огромным, на двадцать человек рассчитанным столом.

Маг из префектуры первым отвел глаза. Я сжал челюсти; вспомнился красный червяк на одежной щетке, смущенный мальчик, старичок-гардеробщик без улыбки: «Бывает…»

— Дорогой господин, простите, не знаю вашего имени. Здоровья вашей сове… Я могу сказать вам несколько слов — наедине?

Вряд ли он испугался. Но напрягся заметно:

— К вашим услугам, господин Хорт зи Табор…

Выходя, я успел поймать взгляд Оры Шантальи. Сквозь обычную холодность в нем проглядывало удивление.

— Зачем же в сортир? — в замешательстве сказал маг из префектуры. — В клубе есть множество помещений, где мы могли бы…

Не слушая его, я переступил порог отхожего места. Надо сказать, сортир для господ магов был обустроен так, как не всякий барон оборудует свою гостиную. Из отделочных материалов преобладали мрамор, бархат и шагрень.

По-прежнему не глядя на господина шпиона, я вытащил из футляра глиняный «муляж» — орудие Кары. Некоторое время любовался отвратительной игрушкой — потом обернулся к собеседнику, и выражение его лица доставило мне некоторое удовольствие.

— Господин Хорт зи Табор, эти дешевые намеки…

Я опорожнил свой стакан лимонада шпиону в лицо.

— С-с-с-с…

Капли подслащенной жидкости еще висели на его усах — а боевой жезл уже смотрел мне в живот; я положил указательный палец на затылок глиняного уродца:

— Обвиняется некто шпион из префектуры — за наглое вмешательство в приватную жизнь наследственного мага Хорта за Табора…

Обвинение было истинным. Боевой жезл дрогнул, но прятаться в рукав не спешил.

— Убью на месте, — прошипел облитый лимонадом маг.

— Давай, — я улыбнулся. — И-раз, и-два, и…

— Ты не посмеешь, — сквозь зубы выдавил шпион. — Заклинание Кары… против члена клуба…

— Тебя вышвырнут из клуба, — сказал я так уверенно, что сам себе удивился. — Ты позоришь звание наследственного мага, отродье.

Мой собеседник сильно побледнел, но способности соображать все же не утратил:

— Ты шантажируешь меня, как до того префекта. Ты не реализуешь заклинание сейчас!

— А вдруг? — спросил я, поудобнее перехватывая муляж.

Между нами затянулась секунда. Долгая, как струна. Я улыбался, и под этой улыбкой маг из префектуры все сильнее бледнел.

Жезл опускался все ниже; наконец, исчез в рукаве. Стараясь не поворачиваться ко мне спиной, шпион взял с мраморной полочки белоснежную салфетку и принялся промокать залитое лимонадом лицо; вот и еще один смертельный враг, подумал я беспечно.

Сова-сова, как бы не увлечься! Страх предполагаемой жертвы — убойной силы наркотик, скоро я ни дня не смогу прожить, чтобы кому-нибудь не пригрозить Карой…

Шпион все вытирал лицо остатками салфетки. Кажется, он боялся выйти из сортира без моего приказа.

— Постарайтесь не попадаться мне на глаза, — сказал я жестко. — Я безо всякого Корневого заклинания могу засунуть ваш жезл… не стану уточнять, куда именно. Прощайте.

И, прикрыв за собой дверь, я направился обратно в большой зал, причем настроение мое значительно улучшилось.

Незнакомая хмельная компания на этот раз не обратила на меня внимания — зато новоприбывшие так и лезли в глаза, спеша поприветствовать, раскланяться, рассмотреть меня поближе. Я взял с подноса новый бокал лимонада, огляделся в поисках тихого места — и встретился глазами с вопросительным взглядом дамы в черном платье.

В следующую секунду она демонстративно отвернулась — предупреждая мою попытку возобновить знакомство.

Жаль.

* * *

«…Э, дружок, и кем я только не был в эти три года! Иной назначенный маг за всю жизнь того не успеет, что я за это время успел…

Хозяйственные системы ставил — от самых простеньких, крестьянам на амбар, от мышей да гнили, до таких завернутых-навороченных, что куда там!.. Вот один наследственный заказал мне для матери-старушки: мать его одна жила в огроменном доме, одна, больная, и с постели не встает. И заказал он мне комплекс с таким условием, чтобы ни одного слуги! Чтобы ни с единым живым человеком матушка не встречалась… Так вот я и поставил ему бытово-иллюзорную систему: продукты сами подвозятся и разгружаются, кухня сама по себе работает, пыль самовыдувается, моль самоубивается, стража у дверей стоит, и постель под бабкой несминаемая, непромокаемая, вечная… Так еще, представь, в десять утра открываются двери спальни, и вбегают внуки к бабушке, иногда шесть, иногда семь, тут уж по-разному выходило… Играют, значит, внуки на полу у кровати, зайчики солнечные зеркальцами ловят… На дворе ноябрь, серо, снег идет — а они зайчики пускают, во как! Полчаса пошумят, тогда голос раздается в глубине дома… «Де-ти, сю-да…» — вроде как невестка зовет детей. Дети убегают… Приходит чтица и читает бабке нравоучительные истории по книге. После обеда — спать, потом снова — внуки, чтица, наперсница… И снова спать. Ну, еще какие-то штуки бывали, сам уж не помню… Да. Так вот бабка прекрасно знала, что это все не настоящее, что это иллюзии-заклинания — знала, но даже радовалась. Я, говорит, на внуков смотрю, и хорошо мне… А бояться, беспокоиться за них, что с ними будет да что с ними станет — не надо… Тихо так, уютно, внуки за порог вышли — и нет их… А позову — прибегут… Померла, представь, счастливая, а этот маг — богатый был, страх! Три банки у него в подполе стояло, из каждой горстями золото черпал! Заплатил мне по-королевски… Что — вру?! Я вру? Это почему это? Что, бытовка таких масштабов нестабильна? А ты видел эти масштабы? Ты язык-то укороти, а то знаешь, я человек до поры до времени добрый…

…Ладно, соврал. Во дворе, и на кухне слуги были и повара… А бытовка только во внутренних покоях стояла. Но какая бытовка! Два года держалась без единого сбоя! Что, опять вру?!

…Она слепая была. Какая ей разница?

…Да, иллюзорка под конец поплыла. Дети вбегали такие… кошмар совий, а не дети… Но она все равно слепая была! Глядела на этих чудищ — и улыбалась так по-доброму…

…А, иди ты. И выпивать с тобой впредь не буду».

* * *

Они шагнули ко мне с двух сторон — оба в черных плащах, заговоренных до негнущегося состояния. Ткань оттопыривалась, как картон: на ткани сидела ночная невидимость, защита от чужих заклинаний, еще что-то, с первого взгляда неопределимое…

Глиняный болван, прикосновение к которому гарантировало пониженную уязвимость, помещался у меня на поясе в закрытом футляре. Я был беспечен, я слишком привык доверять собственным силам. И позабыл, что Северная Столица — не родимое захолустье, где всякий внестепенной маг по уникальности равен Солнцу.

— Господин Хорт зи Табор, не надо резких движений. С вами хотят всего лишь поговорить.

Было ясно, что они оба — ровня мне. Или почти ровня. И что это «почти» компенсируется численным превосходством.

— Господин зи Табор, мы не посланцы господина префекта…

Новости. Но стоит ли верить?

— Некая особа, столь значительная, что называть ее имя раньше времени неприлично, желает переговорить с вами по поводу обретенного вами заклинания Кары. Карета ждет.

— Я не привык подчиняться силе, — сказал я сквозь зубы.

— В таком случае окажите нам любезность… — и, распахнув заговоренные плащи, ночные посланцы один за другим поклонились.

* * *

Карета была, по-видимому, очень дорогая. Легкая и бесшумная, без излишней роскоши, но чрезвычайно удобная; в сравнении с ней лучшая карета барона Ятера казалась бы просто грохочущей повозкой. А на двери — я заметил — был герб. Раньше был, а теперь его зачем-то сбили.

Мои спутники (конвоиры?) уселись напротив меня, спиной по ходу движения. Шторы были накрепко задернуты. Ехать предстояло в темноте; ночное зрение позволяло мне рассмотреть оба лица — люди в заговоренных плащах оказались до странности похожи, только одному было лет пятьдесят, а другому лет двадцать. Отец и сын?

Я развалился на кожаных подушках как можно небрежнее; правая моя рука будто невзначай огладила футляр с глиняной фигуркой, а левая коснулась кожаного мешочка с цветными камушками. Я не решился оставлять в гостинице столь ценное имущество, хотя и таскать его с собой было не очень-то удобно.

Ровный грохот булыжника под колесами сменился гулким громом моста, потом сбивчивым перестуком колдобин. Мы выехали за город.

— Не беспокойтесь, господин зи Табор, — сказал старший сопровождающий в ответ на мой взгляд. — После аудиенции вас доставят обратно, в то же самое место, и это не займет много времени.

Я прикрыл глаза. Эта особа, столь же значительная, сколь и предприимчивая, обитает за городом, но не слишком далеко. И надо быть ежом, чтобы не сообразить сразу же, о ком идет речь…

Я впервые пожалел, что, получив свой выигрыш, не покинул сразу же Северную Столицу и не укрылся в родимой глуши.

По тракту мы ехали минут двадцать, потом карета свернула — и колдобины сменились тишью да гладью другой, хорошей, ухоженной дороги. И еще минут двадцать прошло, прежде чем под колесами снова загудели булыжники. Карета замедлила ход, стала; заскрежетал, опускаясь, мост. Ни окриков стражи, ни паролей, ни вообще чьих-либо голосов я не слышал.

— Мы прибыли, — сказал старший из сопровождающих.

— Я догадался, — процедил я сквозь зубы.

Замок Скала, древняя королевская резиденция, утопал в темноте. Шагая, будто под конвоем, между двумя молчаливыми магами, я прекрасно представлял себе, о чем пойдет разговор. Единственно, чего я не знал — как буду выкручиваться. Как стану объяснять Его Величеству, что его планы относительно моего Заклинания — напрасны и тщетны.

* * *

Для начала Его Величество поздравил меня с неслыханной удачей — выигрышем Корневого Заклинания Кары.

Потом мне была прочитана краткая лекция о внутренней политике, но я и без того знал, что верховная власть в стране трещит по швам. Тот же Ил де Ятер полагал себя единственным и полноправным властителем родовых земель, ничего не платил в казну и при упоминании о «государстве» высоко вскидывал брови. А у столицы не было возможности (по крайней мере пока) переубедить друга-барона и ему подобных; под реальной властью престола находились только ближайшие к столице земли, прочие, подобно Ятеру, считали себя совершенно самостоятельными.

Все это Его Величество Ибрин Второй рассказал мне между двумя чашками чая (от кофе я отказался, и монарх последовал моему примеру). Король был высок и достаточно толст, фигурная бородка его напомнила мне аккуратно подстриженный самшитовый куст. Большие глаза — чуть навыкате — смотрели печально и укоризненно: как будто бы это я, Хорт зи Табор, исподтишка творю в государстве раскол и развал.

— Ваше Величество, — сказал я, потеряв терпение. — Ваше Величество… Этот чай выше всяких похвал.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

— Ну что ж, — сказал наконец король, — вы правы. Пора переходить к делу…

Дело оказалось именно таким, как я себе представлял. Простое дело. Основную опасность для державы представляют мятежные настроения на юге — в степном приморском княжестве. Воплощением опасных настроений является местный князь, самоуверенный смутьян, приходящийся королю (о несчастье!) тестем. О том, чтобы по-родственному договориться, не может быть и речи; степное княжество оказывает столице демонстративное неповиновение, в то время как торговые пути… Порты… Ну, вы понимаете… Короче, чтобы не нагружать гостя, то есть меня, тягостными подробностями, Его Величество просто велит мне покарать князя Дривегоциуса (вот здесь, на бумажке, правильно записано имя) за действия, повлекшие за собой угрозу целостности государства и перспективу гражданской войны (полное обвинение написано ниже — здесь перечисление конкретных поступков, каждый из которых действительно имел место. Для Корневого Заклинания этого достаточно, не правда ли?).

Я долго разглядывал бумаги, которые Его Величество мне подсунул — хоть в них и не содержалось ничего, что так долго можно было бы изучать. Все было прозрачно до невозможности, имя мятежного князя расписано по слогам, прегрешения его против державы изложены филигранным почерком писца; честно говоря, я едва удержался, чтобы здесь, на месте, не обернуться какой-нибудь быстрой ночной тварью и не прервать аудиенцию самым нахальным образом.

Но я удержался.

— …Итак, — король мягко улыбнулся, — через пять… нет, уже через четыре дня во дворце состоится самый крупный прием за последние два года. По-настоящему грандиозный прием. Крупная знать, маги первой степени и выше… Разумеется, наш тесть, он же премерзкий смутьян, тоже приглашен, мало того — он будет. Он настолько дерзок и уверен в собственной безопасности, что…

Я молчал.

— Вы маг вне степени, — мягко напомнил король. — Разумеется, вы тоже приглашены. Возможно, охрана не подпустит вас близко к Дривегоциусу… Но речь не идет о том, чтобы уморить караемого какой-нибудь конкретной экзотической смертью. Нет, такой цели не ставится — наоборот… Нам нужно, чтобы он умер как можно естественнее, чтобы его смерть не вызвала кривотолков… Чтобы он наконец перестал творить зло, нам надо выдернуть эту занозу — тогда страна сможет наконец-то восстановить единство…

Я представил себе, как прямо посреди приема королевский тесть валится на руки стражников, и подбежавшие лекари констатируют совершенно естественную смерть от удара.

А потом вообразил, как в замок де Ятера являются королевские эмиссары. И как строптивый Ил покорно обязуется выполнять кем-то принятые законы, ежегодно поставлять такое-то количество денег и рекрутов, а в случае войны — хоть бы и со степным княжеством — подниматься по зову трубы и подставлять под чей-то меч собственную буйную голову…

— Понимаю заботы Вашего Величества, — сказал я со вздохом. — Однако, признаться, у меня были свои планы относительно…

Печальные глаза на выкате сделались еще печальнее. Я запнулся.

— Боюсь, мой друг, вашим планам так и так не суждено сбыться. Господин префект, например, еще ни разу в жизни не простил обиды — а шантаж, господин зи Табор, это тяжкое оскорбление, вы должны понимать… У меня есть рычаги давления на господина префекта. Я мог бы помирить вас.

— Я вовсе не беззащитен, — сказал я, разглядывая тонкий белый шрамик у короля на лбу.

Бородач кивнул:

— Понимаю. Но и господин префект… совсем не беззуб. Что до Заклинания Кары — оно одноразовое, друг мой. А нас много.

И он улыбнулся — впервые с начала беседы; фигурно подстриженная борода разом поменяла форму.

Я ответил ему улыбкой:

— Еще чуть-чуть, и вы убедите меня, что ради собственного спокойствия мне следует осуществить угрозу и покарать господина префекта!

— Не совсем так, — король потер переносицу. — Ведь тогда недовольным останусь я. А у меня на службе, даже в самые тяжелые времена, обязательно содержится несколько… очень серьезных людей.

— Падение нравов, — сказал я горько. — В старые времена наняться на службу было позором для мага. Тем более наследственного.

— Вы слишком молоды, чтобы грустить о старых временах, — серьезно сообщил король. — Добрую традицию так легко спутать с предрассудком…

И Его Величество подмигнул мне. Подмигнул весело, даже развязно:

— Вам, дорогой Хорт, поразмыслить бы о собственной судьбе. Удача — что Заклинание на этот раз досталось вам. Но главная удача — не это. Счастливый случай выдернул вас из глуши и привел сюда, в столицу. Да-да, всякий маг сам себе хозяин, одиночество возвышает душу, все это я знаю, наслушался в свое время… Однако подумайте, Хорт. Хорошенько подумайте. Стране предстоят большие потрясения — но и великие дела. И вы, мой дорогой наследственный маг, могли бы стать не просто замечательным — великим. Воином, дипломатом, министром, в конце концов… Подумайте. Да?

Я молчал.

— А теперь, — совсем другим тоном сказал Ибрин Второй, — соблаговолите определиться. Нам следует загодя подготовить план действий, и вам тоже следует подготовиться. Вы ведь не будете читать обвинение по бумажке?

Я молчал.

Королевский тесть не маг, но достаточно могущественен. И прегрешения его более чем весомы. То есть покарай я Дри… вегоциуса — у меня будет, вероятно, шанс возвысится… Тем более что сам король…

Но времени моего всевластия прошло всего ничего! Я не успел… ничего я не успел, только префекта припугнуть да лакея его лимонадом облить.

Ах, если бы король догадался не шантажировать меня, не брать силой! Кто знает…

Меня очень трудно заставить.

Меня практически невозможно принудить силой.

Я раздумывал, следует ли притвориться и разыграть покорность. Или прямо сказать Его Величеству, что он не прав, обернуться нетопырем и…

— Вы, Ваше Величество, несомненно… наводили справки относительно механизмов Кары?

— Конечно, — бородач радостно кивнул. — Сам господин председатель Клуба Кары консультировал меня.

Чтоб твоя сова сдохла, мысленно пожелал я господину председателю.

— Тогда вы, Ваше Величество, понимаете, что столь длинный список обвинений… если хоть малейшая деталь окажется неточной — от Кары погибну я, а не Дри… а не ваш тесть.

Король нахмурился:

— Текст выверен многократно.

— И все же, — я хмуро выпятил нижнюю губу. — Я предпочел бы перестраховаться… это в интересах дела! И сократить обвинения до одного пункта. Самого очевидного. Например, карается такой-то за то, что в младенчестве гадил в пеленки…

Король некоторое время разглядывал меня, пытаясь понять, не издеваются ли над ним.

Может, все-таки обернуться нетопырем?

— А что это у вас в мешочке? — вдруг спросил король. — Нет, в этом футляре муляж, я знаю… А этот кошель вы так тискаете, будто там по крайней мере бриллианты…

— Это моя коллекция, Ваше Величество, — я заставил себя улыбнуться. — Я собираю кулоны из самоцветных камней… и преуспел.

Кожаный шнурок поддался не сразу. Я аккуратно снял кошель с пояса, и, запустив руку внутрь, вытащил пригоршню камушков — не сводя при этом взгляда с королевского лица.

Плотное облачко чужой магии царапало мне ладонь.

Всего камушков было два десятка. Добыча, стоившая мне множества усилий, времени, пота — и, возможно, крови, если учитывать мстительность префекта…

Разнообразные морды, лица, рыла, глаза. Все сняты с шеи на некоторое время пропавших, а потом вернувшихся домой скитальцев.

Король разглядывал камушки на моей ладони. Ибрину было интересно, но не более.

Прежде он никогда не видел таких безделушек.

* * *

«…Черный Левша? Не надо сказок, я прекрасно знаю, кто это такой и откуда взялся…

…С самого детства со странностями — боялся что-то потерять. Ходил вечно с озабоченным лицом, проверял, на месте ли шляпа, на месте ли платок, на месте ли чернильница, не укатилась ли монетка… Дети, товарищи его, смеялись над ним и дразнили. От насмешек эта его странность не делалась меньше — наоборот; впрочем, в учебе она ему ничуть не вредила, напротив, учитель, читавший нам теорию и практику магии, был им очень доволен…

…Когда ему было тринадцать лет, случилось несчастье: в очередной раз перепроверяя содержимое своей сумки, он попал под проезжающую карету и потерял левую руку — кисть… Тем не менее занятий магией не оставил.

…Выбирали сами. Я, например, считал и считаю, что традиционная форма небольшой палочки с драгоценным камнем идеальна для инициирующего предмета; девушка, вместе с нами получившая назначение мага, остановила свой выбор на золотом обруче-наголовнике. А он — непривычно долго думал, размышлял, и, когда открыл рот, поразил всех: и комиссию, и товарищей. Я хочу, сказал он, иметь инициирующий предмет, который невозможно потерять. Я хочу инициирующий предмет в виде руки — искусственной левой руки…

…Неосознанно мстит за все оскорбления, которым подвергался в детстве. Все заклинания, все магические воздействия перестроил под левую руку… Да, теперь его зовут «Черный Левша», и при имени этом вздрагивают и озираются…»

* * *

Меня доставили, как и было обещано, в точности на то место, где я получил приглашение на аудиенцию. К парадным дверям гостиницы «Северная Столица».

Распрощавшись с господами магами на службе (я не скрывал своего к ним отношения, а потому расстались мы весьма холодно), я некоторое время торчал на крыльце, жадно вдыхая чистый ночной воздух. Почему-то это казалось очень важным — отдышаться; спертый дух комфортабельной кареты и чад многочисленных королевских свечей накрепко забили мне нос и горло.

Экий ты беспокойный дружок, мой глиняный болванчик. Похоже, наслаждаться твоим обществом в течение полугода — недопустимая роскошь…

Некоторое время я бездумно любовался звездами. Потом повернулся к гостинице спиной — и побрел куда глаза глядят.

Тусклые фонари не столько помогали моему дневному зрению, сколько мешали ночному. В Клубе Кары светились окна, там наверняка еще не закончили пирушку — но при мысли о том, чтобы вернуться в шумное общество подвыпивших магов, мне сделалось грустно.

Почему бы королю не уморить своего тестя обычным королевским образом — подсыпав яду в вино, например? Или подарив отравленные перчатки? Да мало ли — вся история кишит убийствами по государственным соображениям, и убивают, не взирая на степень родства…

Не исключено, что у мятежного князя тоже имеются на службе «серьезные люди». Князек не дурак, он наверняка прикрыт магическим щитом — от яда, от железа, от всякой возможной пакости…

А от Корневого заклинания нет щитов. Не выковали еще, да и вряд ли когда-нибудь соберутся. На то оно Корневое.

Я ощутил укол беспокойства. Потому что давать такое оружие в руки случайному человеку, безответственному счастливцу, на которого указал жребий — это, знаете, по меньшей мере легкомысленно. Ладно, пусть основатели клуба имеют на членских взносах неслыханные деньги — однако хоть намек на здравомыслие должен быть?!

Мне на секунду представился путь шантажа, ведущий к вершинам власти. Всего-то и дела, что страхом и вымогательством зацепиться где-нибудь на троне — полугода для этого хватит, а потом уже в игру вступят другие силы, и другое оружие защитит бывшего носителя Кары…

Неужели никто не пробовал? А если пробовал — почему сорвалось? Не хватило силы духа? Решительности? Везения?

А может?..

Тусклый фонарь над дверью какого-то дамского салона так и лез в глаза, так и мешал смотреть, забивая ночное зрение желтой ватой своего беспомощного света. Я раздраженно погасил его — и в следующую секунду остановился, весь превратившись в слух.

Возня.

Глухие вскрики. Сопение. Удары.

Далеко, за квартал отсюда. Я услышал все это только потому, что ветер совершенно стих, что в округе молчали даже сверчки, и раздражавший меня желтый фонарь наконец-то погас.

Я бы принял это за обыкновенную драку, или обыкновенную стычку грабителя с небезоружной жертвой — если бы не слабый поток магической воли, рваный, как ветхая мешковина.

Маг там был только один. А потных мускулистых тел — штук пять.

Еще несколько недель назад я, не задумываясь, ринулся бы к источнику звуков. Не обязательно ввязываться — просто посмотреть.

Но теперь я заколебался. Уж не провокация ли? Таская у пояса столь нужное многим Заклинание, поневоле станешь подозрительным…

Поток магической воли стремительно слабел.

Я пошел сперва медленно. Потом — все ускоряя шаг; редкие фонари гасли при моем приближении, видимость сделалась четкой и ясной, разве что цветов я не различал. Все они казались разными оттенками коричневого.

И я сразу же увидел их всех.

Четверо красавцев — кожаные куртки, широкие ножи, вши и запах пота — стояли полукругом. По-настоящему страшно выглядел только один — лохматая голова, повязка вокруг глаза и перечеркнутый шрамом рот. Прочие были сопляки, страстно желавшие крови; один держался за ухо, у другого бессильно болталась рука, у третьего наполовину сожжены были волосы. И виной всему была жертва, которую молодцы не смогли по-быстрому завалить; жертва стояла спиной к стене богатого купеческого дома, и в щелку ставня — я заметил — за надвигающейся развязкой наблюдали три пары внимательных перепуганных глаз.

Терпеть не могу трусливых купцов.

Лицо жертвы закрывал капюшон, плащ спадал до щиколоток, но я не мог обмануться. Суровая дама в черном платье нос к носу повстречалась с человеческим неблагородством.

Старший разбойник издал невнятный повелительный звук.

Его ученики (а это были именно ученики) бесшумно и зло атаковали. Одновременно с трех сторон; то была не первая их атака.

Дама в черном вскинула руку — на мгновенье позже, чем надо бы. Двое сопляков отшатнулись, но третий прорвался сквозь тонкое заклинание и схватил женщину за запястье.

Высокомерная красавица вскрикнула от боли.

Я смотрел, что будет дальше.

Сопляк — физически он был много сильнее даже самой сильной магини — завернул ее руку за спину, оторвал женщину от стены и подволок к своему наставнику. За похвалой, вероятно.

Старший разбойник снова издал какой-то жеваный звук — видимо, торжествующее ругательство. Вряд ли это существо умело изъясняться внятно, зато экспрессии в его голосе было хоть отбавляй.

Женщина зарычала сквозь зубы — еще пытаясь сотворить заклинание, но уже не имея для этого сил. Две пары рук шарили у нее на поясе; раз! — и полетел в пыль оберег от мужского своеволия. Не уберег, вот ему красная цена! А юнцы уже добрались и до кошелька; раз-два — пали жертвой брелок в виде тигриной морды и серебряная чернильница…

Но тут к жадным юношам, дорвавшимся до золотых монет и побрякушек, присоединился старый похотливый козел. Затрещала ткань плаща, дама в черном приглушенно взвыла, пытаясь вытряхнуть старикана из-под юбки. В какой-то момент ей это удалось — но насильник тут же предпринял ответный маневр, и обессиленная магиня растянулась на земле, и вопли ее доносились уже из-под задранного на голову подола; я решил, что урок строптивице можно считать законченным, протянул руки — метра на четыре — и взял атамана за горло.

Похотливая тварь захрипела. Молодчики, увлеченные грабежом, услышали этот хрип только спустя секунду. Еще некоторое время понадобилось им, чтобы поверить своим глазам — их одноглазый наставник болтался над землей, дергаясь, будто в петле; да так оно, собственно, и было.

Я бросил его в последний момент. Не из жалости, разумеется, а из брезгливости. Невелика радость — давить негодяя до смерти, и без того теперь придется долго-долго отмывать руки…

Разбойник грянулся о землю — да так и остался лежать. Щенков так поразило мое появление, да еще неимоверно удлинившиеся руки, что они попытались было разбежаться — я поймал их «сеточкой» и стянул вместе так крепко, чтобы дышать они могли только по очереди.

Вместо трех социально опасных юношей на земле образовался хрипящий, брызжущий страхом клубок. Секундой раньше я позатыкал им рты — чтобы не нарушали сон честных граждан; ставень купеческого окна был теперь накрепко затворен, и можно было подумать, что три пары глаз за окошком мне привиделись.

На спасенную даму я из деликатности не смотрел. Следовало дать ей время опомниться — и привести в порядок гардероб; обереги, прежде развешенные на ее поясе, теперь валялись на мостовой. У самых моих сапог лежал притопленный в пыли желтый камушек с тигриной мордой.

Женщина громко, прерывисто вздохнула. Я сосчитал до десяти — и посмотрел на нее.

Она больше не производила впечатления стервы. Мокрая курица — вот на кого была похожа высокомерная посетительница Клуба Кары. Белые волосы выбились из-под капюшона свалявшимися перьями. Нос был расцарапан и заметно опух. Губы прыгали.

— А вот не надо ходить в одиночку по темным переулкам, — сказал я наставительно.

Ждать, что она кинется мне на шею, было бессмысленно.

Но и совсем удержаться она не смогла — разревелась…

Храбрая, но баба.

* * *

— …Вас зовут Хорт зи Табор, вы недавно выиграли заклинание Кары… Меня зовут Ора зи Шанталья.

— Не понял, — честно признался я. — Ора «зи»?

— Что в этом удивительного? Мой отец был наследственный маг, сыновей у него не было. Да, он не смог передать мне магических способностей — по наследству. Но фамилию он имел право передать мне, вы не находите?

Я решил не спорить. На самом деле мою собеседницу звали просто Ора Шанталья, и ее попытки присоединить к своему имени частицу «зи» свидетельствовали только о неуемном самолюбии.

— Я не люблю быть обязанной, — сказала Ора Шанталья. — А я очень вам обязана, это глупо отрицать… Посему, милостивый государь, позаботьтесь придумать, каким образом я могла бы возвратить вам долг. Не деньгами, не надо делать удивленное лицо… Делом. Отработать, если хотите. Каким образом я могу быть вам полезной?

— Уважаемая госпожа, — сказал я вкрадчиво. — А почему именно я должен заботиться, как вы выразились, о вашей «отработке»?

Мы сидели в маленькой мансарде, которую, как выяснилось, Шанталья снимала вот уже несколько недель. У входа я еще мог стоять в полный рост, но по мере продвижения к окну мне пришлось бы сперва горбиться, а потом становиться на четвереньки — так резко кренился потолок.

— Хорошо… — сказала она тоном ниже. — Простите, я перенервничала. Я, возможно, не права. Давайте встретимся сегодня вечером в клубе, около восьми… Обо всем спокойно переговорим…

Я пожал плечами:

— Решительно не вижу, о чем здесь говорить.

Она сжала зубы, сдерживая раздражение:

— Видите ли… Семья Шанталья придерживается Закона Весов, этой традиции много веков, и я, как последняя наследница…

Я вспомнил короля: «Добрую традицию так легко спутать с предрассудком…»

Закон Весов. Спасенный от смерти идет чуть ли не в рабство к спасителю — пока не удастся вернуть долг той же монетой.

— Помилуйте, — сказал я мягко. — Речь не шла о спасении вашей жизни. Мерзавцы ограбили бы вас и изнасиловали, только и всего…

Глаза Оры по-змеиному сузились. Я развел руками:

— Циничен, признаю… Ой, а что это за камушек у меня в кармане? Это ваше, не так ли?

И я положил на скатерть желтый камушек в виде тигриной морды.

Никакой особенной реакции не последовало. Так, радость женщины, которой вернули потерянную безделушку:

— А-а-а… спасибо. Я думала, что он потерялся.

— Он вам дорог? — спросил я небрежно. — Подарок, приз?

— Я выиграла его в карты, — в ее голосе обнаружилось бахвальство. — Это магическая вещь, вы, наверное, заметили…

— А правда, что ваш инициирующий предмет — зуб во рту? — ляпнул я и тут же пожалел о своем длинном языке.

Некоторое время она сумрачно меня разглядывала. Потом приоткрыла рот; зубы были великолепные. Ровные, белые, один в один.

— Вот, — тонкий палец с розовым ногтем показал на один из клыков. — Это действительно мой инициирующий предмет… Что вам еще интересно?

— Извините, — я действительно смутился. — Госпожа Ора зи Шанталья… Я принимаю ваше предложение. Жду вас сегодня, только не в клубе, а в гостинице «Северная Столица», номер двести шесть, в половине восьмого вечера… Вы не пойдете, надеюсь, на попятный?

Наблюдать за ее лицом было — одно удовольствие.

Я даже испытал разочарование, когда она наконец совладала с чувствами, проглотила слюну и коротко кивнула.

* * *

«О побратимах-посовниках, могучих, как ураган, легенду послушайте. Были два друга, и поклялись друг другу совой, и была у них одна сова на двоих; слилась их сила и возросла стократ, и вместе творили они дела неслыханные и невиданные в наши дни — такие дела, о которых и в песне не стыдно пропеть… Одни посовник хотел, чтобы люди жили в мире, чтобы все были как равные камни на морском берегу, от короля до последнего землепашца… А другой посовник не согласен был и научил людей желать для себя лучшего. Тут бы и хорошо, но завистливы люди, рознь меж ними завелась, а где рознь, там и кровь… Увидел старший посовник, что его брат натворил, схватил вилы, которыми сено кидают, и поддел посовника своего на вилы… Так клятва посовничества нарушена была, и отмстила страшно — говорят, что и по сей день пьяница, в полнолуние из корчмы возвращаясь, ежели в колодец заглянет — на дне увидит застывшие тени их, как один поддел на вилы другого…»

* * *

Днем мне удалось немного поспать. Часа в четыре я вышел из гостиницы и, не снимая личины, отправился в ремесленные кварталы.

Гончары работали прямо на улице; некоторое время я поболтался по рядам, любопытствуя, спрашивая цены и придирчиво перебирая готовый товар. Потом мне приглянулся кувшин — обыкновенный кувшин с узким горлышком; громко, чтобы слышала вся улица, я договорился с мастером, что именно сейчас мне сделают точно такой же, но в полтора раза меньше и без ручки.

Подмастерье, смышленый парнишка лет пятнадцати, молча удивился прихоти богатого толстяка — однако за работу взялся без лишних слов. Каморка подмастерья помещалась в глубине двора, за высокой стенкой-плетнем. Я пожелал своими глазами наблюдать, как будет делаться мой кувшин; парню это не понравилось, но мастер получил монетку, и подмастерье смирился.

Я дождался, пока парень замесит глину.

Потом тихонько окликнул его — и поймал его глаза.

Ввести подростка в состояние покорности — не очень простая, но и не очень сложная задача. Дети подчиняются хуже, взрослые — лучше; руки у парня были что надо, и глаз наметан, и уже через полчаса на подносе передо мной была уродливая фигурка из глины — почти точная копия муляжа Кары.

Обжигать уродца пришлось в общей печи — я постарался, чтобы все, присутствовавшие в мастерской, видели на ее месте маленький кувшин без ручки. Наконец, работа была закончена; я оставил парня с серебряной монетой в кармане и в полной уверенности, что кувшин получился на славу.

День заканчивался; мне пришлось поспешить, чтобы застать кожевенников за работой. К счастью, среди готовых мешков и кошельков обнаружился один, очень похожий на футляр от моего муляжа. Я расплатился.

Часы на городской башне пробили семь. Следовало торопиться — через полчаса прибудет гостья.

* * *

Ора пришла минута в минуту. По очереди просигналили мои защитные заклинания; убедившись, что за дверью стоит действительно нужная мне визитерша, я отодвинул засов.

— Прошу прощения за некоторую скромность обстановки… Живу под личиной — в противном случае мне проходу не дали бы просители…

Она была бледна и сосредоточена. И благоухала нежным парфумом, чего в прежние наши встречи я за ней не замечал; что ж, Закон Весов — дело святое.

— Вы прекрасно выглядите, Ора, — сказал я искренне.

— Зато вы выглядите неважно, — отозвалась она без улыбки.

— Провинциальному жителю нелегко сносить столичную сутолоку, все эти многочисленные увеселения…

Дама молчала. Под выбеленными магией волосами ее карие глаза казались много темнее, чем были на самом деле; серьезность с некоторым оттенком жертвенности делали ее лицо интересней и значительнее и уж конечно ни в какое сравнение не шли с прежней высокомерной гримаской.

— А по-моему, вы ни разу не увеселялись, — сказала она наконец. — Вы маялись необходимостью карать. И искали достойный объект. Для Кары с большой буквы. Нашли?

— Всех злодеев не перекараешь, — сказал я, и неожиданно для меня самого в голосе обнаружилась горечь. — Мне исписали жалобами толстенную тетрадь, целую амбарную книгу… Я сжег ее. В камине.

— Теперь пришло время увеселений? — спросила она с вынужденной усмешкой.

— Вы действительно так серьезно относитесь к этому вашему закону Весов? — ответил я вопросом на вопрос.

Она медленно кивнула:

— Безусловно. Это повод для насмешек?

— Нет… Знаете, Ора, мне кажется, что вы очень несчастны.

Ее бледные щеки чуть порозовели — тем не менее глаза оставались ясными, а голос ровным:

— Вы намерены меня осчастливить, Хорт?

— Нет… — сказал я с сожалением. — Речь идет всего лишь о сделке.

— Тем лучше, — она кивнула. — Приятно иметь дело с честным человеком, — на слове «честный» ее голос чуть заметно дрогнул.

Моя гостья огляделась — номер, снятый мною под видом толстого торговца, не был изысканен, но не был и беден; кровать казалась кораблем под парчовым парусом полога, посуда для умывания, ровно как и ночная ваза под ложем, была выдержана в едином стиле — фарфор, расписанный большими синими цветами.

— У вас не найдется вина? — спросила Ора, и голос ее дрогнул снова.

— Сам я не пью, но могу заказать для вас…

— Пожалуйста, — сказала она почти жалобно.

Пока я отдавал распоряжение прислуге, она сидела у стола, прямая, черно-белая и совершенно подавленная.

Нравилась ли она мне?

Еще полчаса назад я твердо ответил бы — «нет». Я не люблю женщин с выбеленными волосами, властных, капризных, желчных.

Но неужели меня способна привлечь женщина-жертва? Вот такая покорная, связанная Законом Весов, с прямой спиной и вздернутым подбородком, с большими печальными глазами?

Или дурную шутку сыграло заклинание Кары? Я еще не использовал его, а оно уже «использовало» меня, иначе откуда эта привычка — любить жертву в ближнем своем?

В дверь постучался слуга с вином — я велел ему поставить поднос перед дверью номера.

— Ора, не в службу, а в дружбу… Я живу здесь под личиной, слуга наверняка подглядывает. Сделайте милость — возьмите под дверью ваше вино…

Она легко поднялась. Закон Весов есть Закон Весов; попроси я ее стянуть с меня сапоги — стянет? Или воспротивится?

Интересно.

— Я совсем вам не нравлюсь, Ора? — спросил я с фальшивой улыбкой.

Она смерила меня сухим, неприятным взглядом. Залпом осушила свой бокал; я уже готов был подкинуть ей эту идею, насчет сапог, но все-таки одумался. В данном случае дама нужна мне не для развлечения — для дела…

Дама тем временем промокнула губы салфеткой. Глубоко вздохнула, поднялась и царственным шагом двинулась к кровати; и пока она шла, крохотные крючочки на спинке ее платья взялись выскакивать из столь же крохотных петелек, сами собой и один за другим: тресь-тресь-тресь…

Презираю женскую магию и успешно ей сопротивляюсь — но Ора не применила ни единого прямого воздействия. Воля ее направлена была на жалкие стальные крючочки, которых в любой галантерейной лавке хоть горстями греби; а что крючки вылетали из петелек столь причудливо, и платье обнажало спину так небрежно и удивительно, будто женщина меняла кожу, и что показавшиеся из-под шелков плечи были безукоризненной белизны и формы — так магического воздействия тут не было не на грош, а было уважение к Закону Весов, предписывающему с кредитором расплачиваться по полной программе…

И вот я поднимаюсь, в два шага настигаю жертву, нежно хватаю за волосы и разворачиваю лицом к лицу, и столь же нежно, зубами, берусь за теплые, пахнущие парфумом губы…

Нет. Я сижу за столом, всеми десятью пальцами вцепившись в край столешницы. Собственному порыву — можно иногда поддаться. Но поступить так, как ждет от тебя провокатор…

— Ора! — глухо сказал я в обнаженную уже спину. — Дело, о котором я хочу вас просить, ничего общего не имеет с плотскими утехами.

* * *

— Все? — переспросила она недоверчиво.

— Потом мы вернемся обратно. Если меня что-либо задержит — вы возвратитесь одна… Карету я оплачу.

— Вы используете меня в качестве пешки, — сказала она задумчиво.

— Никто не сказал, что я обязан использовать вас в качестве козырного туза. Во всяком случае, после приема ваши обязательства передо мной признаются выполненными. А вам ведь того и надо?

Она неожиданно улыбнулась:

— Вы никогда не замечали, как ваши глаза меняются ролями? Когда светится синий глаз, вы становитесь неотразимо привлекательны. Зато когда загорается желтый — на вас страшно смотреть… Как странно.

И она рассмеялась. Некоторое время я смотрел, как она смеется, потом улыбнулся тоже:

— Интересно, а вы специально подкрашиваете веки немножко разными красками? Чтобы создавалась иллюзия разных глаз, как у наследственных магов?

— Квиты, — сказала она, сгоняя с лица улыбку. — Кстати… почему вы не одернули этих мерзавцев сразу? Я ведь заметила, вы стояли в тени минуты три, прежде чем…

Я пожал плечами:

— Три минуты? Вы преувеличиваете…

— Нет, Хорт. Вы не находите ничего постыдного в том, чтобы слегка поиздеваться над женщиной, верно?

— Еще немного, — сказал я желчно, — и окажется, что этих… предприимчивых молодых людей натравил на вас я. Чтобы позлорадствовать. Верно?

Она улыбнулась снова. С переменой настроений на ее лице могла поспорить разве что весенняя погода.

— Я не хочу с вами ссориться, Хорт.

— Я тоже не хочу с вами ссориться, — сказал я примирительно. — Кстати… вы действительно выиграли этот камушек, этот желтенький такой… в карты?

— Что значит «действительно»? По-вашему, я солгала?!

Раздражение ее было как песок в глаза; я едва сдержался, чтобы не прикрыть лицо ладонью.

* * *

Тот, кто наблюдал за мной, ни разу больше не опустился до прямого следящего заклинания. Правда, и я был начеку; по несколько раз на день мне случалось ощущать пристальное к себе внимание, и наблюдающий был маг, а уж кому он служил — префекту, королю или кому-то еще — выяснить не представлялось возможным.

Частая смена личин уже не приносила должных результатов; после того, как под окнами «Северной Столицы» обнаружились просители — очередные соискатели заклинания Кары — мне пришлось съехать из гостиницы и снять комнату неподалеку от клуба.

Маг-шпион, служащий префекту, больше не показывался в клубе. Зато однажды, за день до королевского приема, я нос к носу столкнулся с торговцем зельями, тем самым, у которого трагически погибла дочь, который знал преступника, жаждал Кары — и одним из первых получил мой отказ.

Мне была неприятна эта встреча. Мы раскланялись, как полузнакомые вежливые люди; я прятал взгляд. Захудалый, но гордый маг водрузил на голову потертую клубную шляпу, попрощался со старичком-гардеробщиком — и ушел; глядя ему вслед, я подумал, что этот имеет больше прав шантажировать меня, нежели пекущийся о государственном благе король.

Оба муляжа Кары — настоящий и фальшивый — лежали в футлярах, ожидая королевского приема.

* * *

Я прекрасно помнил, что мой дорожный сундук был заговорен от моли, блох и прочих паразитов. Еще весной.

Теперь я стоял посреди комнаты, близоруко щурясь, хотя дыра на парадном камзоле находилась перед самым моим носом и рассмотреть ее не составляло труда.

До хозяйственной магии я опускался только в крайних случаях. Возможно, как раз теперь такой случай настал, и мне предстоит уподобиться портняжке, подмастерью, с тупым усердием корпящему над прорехой.

Пользуется ли моль человеческой логикой? И если нет, то почему все дыры появляются обычно на самом видном месте? Вот как теперь — с левой стороны груди, напротив сердца, там, где принято носить ордена… Орденов у меня не водилось. Некому было жаловать — зи Таборы никогда никому не служили. Разве что почетная медаль?..

Я недолго колебался. Отыскал в кошельке серебряную монету покрупнее, сосредоточившись, сотворил себе медаль — черный хорек на серебряном поле. Шутка показалась мне остроумной; более того, когда Ора Шанталья изволила проявить любопытство, я не без удовольствия рассказал ей и про моль, и про хорька.

— Вы сноб? — вкрадчиво спросила она. — Вы действительно считаете хозяйственную магию уделом назначенных, таких, как я?

— Я этого не говорил, — сообщил я мягко.

— Можно посмотреть? — она протянула руку к моей импровизированной «медали», поколебавшись, я отцепил украшение и положил ей в ладонь.

Ладонь оказалась сухой и теплой.

— Занятно, — Шанталья повертела «медаль» перед глазами. — Теперь можете приколоть обратно… А можете не прикалывать…

Я проследил за ее взглядом.

Изъеденное молью место было гладким и чистым. Ни следа не осталось от уродливой прорехи.

— Хозяйственная магия, — она усмехнулась. — Просто и эффективно…

— Предпочитаю услуги портных, — сказал я суховато и приколол медаль на прежнее место.

Она усмехнулась:

— Стало быть, любимое ваше развлечение — давить кур? Это тревожный симптом, дорогой зи Табор. Это означает, что в человеческом обличье вы не в состоянии совладать с собственной агрессией… Так, прикройте-ка ваш желтый глаз, нечего на меня зыркать.

Я сдержался.

Собираясь на королевский прием, госпожа Шанталья надела черное платье, немногим отличающееся от повседневного — разве что юбка чуть пышнее да еще слабенький намек на декольте. Пояс был замшевый, с золотыми бляхами; к поясу, как и прежде, во множестве крепились мелочи, как необходимые, так и бесполезные.

— Кстати говоря, от моли спасают не только заклинания. Лавандовое масло, например, достаточно эффективно… Вы заметили, как похолодало? Еще недавно все изнывали от жары, а сегодня утром я не могла спать от холода, пришлось разводить огонь…

Преблагая сова, она не может согреться без помощи огня! И туда же, в общество Кары… Да что бы она делала с Корневым заклинанием?

До самого замка мы молчали, глядя в окна наемной кареты — каждый в свое; время от времени я поглядывал еще и в заднее узенькое окошко. От городских ворот и до ворот королевской резиденции нас провожала — на почтительном расстоянии — пара незнакомых всадников.

* * *

Мы прибыли в замок, как и было предписано, к семи часам. Кареты подкатывались к крыльцу, задерживались на секунду — и по команде охрипшего распорядителя катили прочь, давая место следующим; подол черного платья моей спутницы застрял в поспешно захлопнутой дверце, и столь мелкое досадное происшествие едва не повлекло за собой скандал.

— Грубиян! Я этого так не оставлю! — кипятилась Ора.

— Сударыня, пожалуйста, соблаговолите пройти, не задерживайтесь… — ровным голосом повторял распорядитель.

Тут и там я замечал в толпе переодетых стражников. Младший из королевских магов, укрывшийся за огромным вазоном с цветами, делал вид, что любуется красотой моей раздосадованной спутницы; я подмигнул ему.

Наконец, лавируя в пышно разодетой толпе, мы пробрались в просторный холл. На полукруглом балконе играли музыканты; человеческая масса, в которой я не мог выделить ни одного знакомого лица, понемногу складывалась в длинную очередь и змеей взбиралась по широченной парадной лестнице.

Мы оказались в центре общего потока. Стоял приглушенный гомон голосов, очередь шаг за шагом продвигалась вперед.

— Почему так медленно? — спросил я сквозь зубы.

Наверное, я нервничал. Во всяком случае, сердцу моему было тесно, а щекам — горячо.

— Так всегда бывает на больших приемах, — охотно пояснила Ора. — Там, на верхней площадке, стоит король и всех по очереди приветствует. А ведь все хотят поговорить с ним подольше — оттого и проволочка…

— А вы столь искушены? — удивился я.

Она очаровательно улыбнулась:

— Это вы не искушены, любезный Хорт. Дитя полей и лесов, хорек, одним словом…

В другое время я оскорбился бы, но сегодня у меня были дела поважнее.

Мы продвигались вперед в плотной толпе. Прямо перед нами шел некто в бархатном алом плаще, накинутом поверх кожаных доспехов, и с огромным мечом у пояса; воинственного господина сопровождали два ярко одетых карлика. Справа и впереди имелись две сверкающие бриллиантами дамы — я видел, каким взглядом они оценили черное платье моей спутницы, видел, что Ора поймала этот взгляд, и в душе моей поселилось некое подобие злорадства.

Слева шла семейная пара — пожилые супруги поразительно походили один на другого. Оба щуплые, оба сутулые, оба в лоснящихся, видавших виды одеяниях; на шее у мужа помещался золотой медальон размером с небольшую тарелку — толстая цепь пригибала сморчка к земле. На пальцах у жены переливались штук пять бриллиантов, каждый из которых стоил небольшого домика в хорошем районе.

— Ну здесь и публика, — прошептала Ора, будто отзываясь на мои мысли.

Очередь двигалась; справа и слева от лестницы стояли стражники. Воинственного господина в бархатном плаще попросили отдать его угрожающий меч; тот, к моему удивлению, согласился, мало того — оба карлика сдали каждый по стилету.

Ни у меня, ни у моей спутницы не обнаружилось оружия. Во всяком случае такого, которое можно было бы отобрать.

Младший из служащих королю магов стоял теперь на балконе среди музыкантов. Стоял, облокотившись о мраморные перила, и внимательно оглядывал поток приглашенных — сверху.

А поглядеть было на что.

Заморские послы, магнаты с женами, покрытые шрамами герои прошлых войн, чьи-то прыщавые отпрыски, чьи-то расфуфыренные фаворитки; пролетом выше нас терпеливо дожидался своей очереди старичок с белой бородой, и, приглядевшись, я вычислил в нем мага первой степени, но не наследственного, а назначенного. А чуть отставая от нас с Орой переминался с ноги на ногу неприметный господин лет сорока — при взгляде на него у меня по коже поползли мурашки, потому что он был внестепенной, как и я, наследственный, очень-очень серьезный маг…

За этим господином следовало пронаблюдать в первую очередь.

За наблюдениями я не заметил, как мы, миновав три пролета, очутились на самом верху лестницы, и в нескольких шагах от нас обнаружился король — в парадном мундире, напудренный и напомаженный до такой степени, что я едва узнал его.

— Разумеется, я помню вас, господа, — говорил король сутулой и лоснящейся супружеской паре. — Конечно, такие услуги не забываются… Но, пожалуйста, ни слова о делах: сегодня мне хотелось бы, чтобы все развлекались.

За спиной у короля стоял, поигрывая шнурком от портьеры, старший из состоящих на службе магов. От него исходил плотный, не вполне деликатный поток магической воли — соглядатая очень интересовали помыслы приглашенных. Меня его внимание благоразумно не коснулось, на Ору он даже не взглянул.

— Рад приветствовать вас, господин Хорт зи Табор, столь знатных магов не так много в нашем королевстве, я хотел бы, чтобы вы бывали у нас почаще…

Слова его лились сами по себе, в то время как глаза на королевском лице жили своей особенной жизнью — этим глазам очень хотелось просверлить меня до дна, заглянуть, распотрошить, окончательно увериться, это ведь такая эфемерная материя — лояльность мага…

Выпуклые королевские глаза разъяли бы меня на части — если б могли. В какой-то момент я даже посочувствовал Его Величеству — такое напряжение мысли! Ора Шанталья глубоко провалилась в реверансе, я же поклонился именно так, как предписано этикетом, и ни на волос ниже:

— Сегодня хороший вечер, Ваше Величество. Все будет в порядке…

И, уступая право приветствия другим гостям, мы влились наконец в пиршественную залу.

— О да!.. — прошептала Ора, непроизвольно сжимая мой локоть; я прищурился — одновременно от яркого света и оглушающей музыки. Преблагая лягушка, как говаривал мой приятель Ил де Ятер; как же в этой толчее, в этом грохоте и гуле — что-нибудь понять?!

— Вы хоть кого-нибудь здесь знаете? — со сдавленным смешком спросила Ора.

Сперва мне показалось, что я не знаю никого. Более того — что все эти напудренные лица и улыбающиеся зубастые рты существуют сами по себе, отдельно от высоких воротников, эполетов, пряжек, камзолов и мундиров с золотым шитьем. Мне показалось, что высокие прически дам плавают в воздухе отдельно от декольте и кринолинов — словом, королевский прием представился мне чем-то вроде колоссальной окрошки в золотом котле. Только после некоторого усилия мне удалось справиться с собой; в какой-то момент я подумал даже, что наваждение имеет магическую природу, что на меня воздействуют — но нет, чужой воли здесь не было и в помине. Просто я нервничал, просто я устал, просто «свободных хорьков» нечасто приглашают на столь многолюдные приемы…

А по сравнению с этим сборищем даже городской базар казался островком тишины и уединения. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем в жутком гаме я стал различать отдельные голоса, а среди множества лиц наконец-то обнаружились знакомые физиономии.

Во-первых, господин префект — в парадном мундире, в стороне от прочих гостей, окруженный кучкой надменных, тоже высоких и тоже очень широких в плечах господ. За их спинами — маг первой степени, шпион, которого я в свое время облил лимонадом.

Во-вторых, младший из королевских магов — не прячась и не смущаясь, молодой человек стоял на ступенях лесенки, ведущей к пустому пока трону, и оглядывал толпу приглашенных; в их помыслы он проникать не пытался, однако мельчайший намек на нелояльность отслеживал.

Потом я увидел воинственного господина, оставившего свой меч при входе на лестницу. Сопровождавших его карликов в толпе не было видно, и только некоторое свободное пространство вокруг меченосца указывало на их присутствие.

Потом я увидел благообразного старичка, назначенного мага первой степени — он беседовал о чем-то с тем самым неприметным господином, которого я взял на заметку как внестепенного и очень серьезного. А потом, присмотревшись, я понял, что в зале десятка два магов — и нет ни одного ниже первой степени… За исключением Оры, пожалуй.

— Ора, — сказал я, мило улыбаясь спутнице. — Нам предстоит длинная череда знакомств… Видите тех двух господ, что беседуют? И того юношу в клубном камзоле? И того тощего субъекта с большими ушами? И этого…

— Вас интересуют маги, — сказала Шанталья, возвращая мне мою улыбку. — Что бы вы там не думали о моих возможностях, но уж выделить в толпе мага я худо-бедно умею!

— Прекрасно, — сказал я нетерпеливо. — Итак, нам предстоит познакомиться со всеми этими…

В этот момент меня крепко взяли под локоть. Я с трудом ухитрился не вздрогнуть.

— Следуйте за мной, — едва слышно сказал старший из королевских магов (а это был именно он).

— Но со мной дама, — по прежнему улыбаясь, я высвободился.

— Дамы в договоре не было, — сказал маг, и только очень внимательный наблюдатель поймал бы признаки нервозности в его голосе. — Вы один. Сейчас.

Ора смотрела вопросительно. Я заметил, что молодой маг на ступенях трона тоже поглядывает в мою сторону. И что за происходящим очень внимательно наблюдает господин префект.

— Конечно, — сказал я, улыбаясь шире возможного. — Одну секунду… — я обернулся к Оре. — Дорогая госпожа моя… Я оставлю вас ненадолго. — И, наклонившись к самому уху, добавил: — Маги. Наблюдайте. Ясно?

— Ну разумеется, мой дорогой господин, — промурлыкала Ора так громко, что ближайшие к нам гости обернулись. — Разумеется, я буду скучать.

* * *

Королевский маг провел меня сквозь череду неприметных, кое-где потайных, кое-где просто прикрытых портьерами дверей. Поднявшись по винтовой лестнице, мы оказались в совершенно темном, узком, как кротовий лаз, коридорчике; мой проводник отдернул тяжелую бархатную завесу, и я зажмурился от внезапно хлынувшего света.

Прямо перед нами — чуть выше — покоилась туша дворцовой люстры. Отсюда, вблизи, гигантский светильник поражал как размерами, так и тонкостью работы. Люстра казалась пышным бронзовым деревом, каждый лист, каждый стебель был выкован так тщательно и с соблюдением таких деталей, что становилось жаль: ведь снизу, из зала, невозможно оценить всю прелесть этого произведения искусства…

Я посмотрел вниз.

Весь зал был как на ладони — на очень большой ладони. Кое-где в прорехах между группками гостей льдисто поблескивал белый паркет. Я увидел, что в зале так тесно потому, что часть его отгорожена ширмами, там суетятся слуги и ломятся от яств уже накрытые столы. Я понял, что смотрю сквозь одно из витражных окон под потолком — цвет стекла придавал крохотным лицам гостей то кукольно-розовый, то мертвенно-синий оттенок.

— Я говорю от имени короля, господин Хорт зи Табор. Здесь — ваше сегодняшнее место. Через несколько минут Его Величество займет место на троне. Еще через полчаса, по нашим расчетам, прибудет Дривегоциус — он специально опаздывает, чтобы появиться с наибольшим эффектом. Вы дадите ему время на приветствия… После этого, не медля, совершите необходимый обряд и примените заклинание Кары. Дривегоциус любит эффекты — его смерть превратится в грандиозное зрелище… И тысячи людей будут свидетелями тому, что никакого наемного убийцы не было и в помине. После того, как уляжется суматоха, вас выведут из дворца…

— Не вполне понял вас, — сказал я, сам чувствуя, как неудержимо наливается желтым мой левый глаз. — Я явился на прием — как положено, с дамой… Вы хотите загнать меня под крышу — на все время приема?!

— Вы явились исполнять ваш договор с Его Величеством, — неприязненно сказал маг. — Где вы будете при этом находиться — оговорено не было. Или вы желаете отрывать голову своему пупсу прямо в зале, у всех на виду?

Я молчал.

— В зале господин префект, — сказал мой собеседник тоном ниже. — У него в кармане — неподписанный указ о вашем аресте. Королю стоит только черкнуть пером. И режим пониженной уязвимости не поможет — жизни вашей никто не угрожает, а вот тюремное заключение…

— За что?! — изумился я.

Маг пожал плечом:

— Служащие господина префекта проверили счета вашей семьи — и обнаружили колоссальную недоимку, деньги, которые утаил от казны еще ваш дед…

— Но наследственные маги не платят налогов!

— Служащие господина префекта нашли в архивах документ, подписанный еще Гваром Пятым — привилегия наследственных магов была отменена на два года, то было время Северной войны, казне требовались… что вы так смотрите на меня, господин Хорт зи Табор? Какая разница за что — неужели вы думаете, что господин префект не отыщет повода?

Я понял, что он прав.

И что следует держать себя в руках.

Я посмотрел в зал:

— Здесь полным-полно магов — они сразу заподозрят применение Корневого заклинания.

— А мы отметем их подозрения как безосновательные, — ровно ответил королевский служащий. — Полно, господин зи Табор, все присутствующие здесь маги прекрасно понимают, что Дривегоциус — воплощенное зло, что от него следует избавляться любым способом… А те, кого он приведет с собой — не ваша забота.

— Понятно, — сказал я медленно.

И кого, интересно, наш мятежник приведет с собой? Магов-телохранителей, разумеется. И когда я увижу их, станет ясно, что мне делать. Либо придерживаться плана — либо срочно искать пути к отступлению…

— Как вас зовут, я забыл? — небрежно спросил я у собеседника, который годился мне, пожалуй, в отцы.

— Мое имя Гор зи Харик, — отозвался он после паузы. — И я советовал бы вам, молодой человек…

— Ступайте, любезный Гор, — я зевнул, не прикрывая рта. — Вы исполнили поручение Его Величества — а теперь уйдите, вы мне мешаете.

Было забавно смотреть, как он сдерживает гнев.

— Любезный Хорт, — весь имеющийся яд мой собеседник вложил в слово «любезный». — Согласно приказу Его Величества, я буду находиться здесь все время и наблюдать за… процессом. Придется вам примириться с моим присутствием.

Я демонстративно пожал плечами. Повернулся к стеклу и стал смотреть вниз.

Все шло не так, как я думал. Все шло наперекосяк.

Приглядевшись, я увидел Ору. Около нее — надо же! — уже увивался какой-то придворный хлыщ, и она ему благосклонно улыбалась. Во всяком случае отсюда, сверху, эта улыбка выглядела как благосклонная.

Гости роились, переходили с места на место, сбивались группками, ждали; Ора тоже ждала. Она была уверена, что я вот-вот вернусь.

Впервые я ощутил внутреннее неудобство — свою вину перед Орой. Она, ничего не ведающая пешка, может быть вовлечена в крупные неприятности. Все видели, что она пришла со мной… Если я сбегу, король может ухватиться за нее, как за ниточку. И вытряхивать у бедной Оры признание в том, о чем она понятия не имеет…

Если я сумею сбежать.

А если сработает все-таки мой план… Тогда Ора окажется в толчее, в перепуганной толпе. Почему-то мне кажется, что как только упадет мятежный князь — случится заварушка…

Он должен упасть. Он, скотина такая, обязательно должен свалиться. Хоть на минуту. Прямым ударным заклинанием я прошибал в свое время каменную стену — так неужели не прошибу княжескую защиту? Тем более что все, что мне нужно — пятно на лбу и глубокий обморок…

Толпа внизу загудела сильнее — и вдруг стихла. В этой тишине на люстре стали загораться свечи — одна за другой; по красоте это зрелище сравнимо было с осенним закатом. Свет тысячи огоньков дробился в тысяче хрустальных подвесок, причем кое-где были встроены маленькие магические искорки, особенно радовавшие глаз; на некоторое время я позволил себе забыть о делах — и только наслаждаться.

И только несколько секунд спустя я понял, что свечи зажигает — при помощи простого школьного упражнения — мой спутник и надзиратель, королевский маг Гор зи Харик.

— Вы верно служите королю, — сказал я с усмешкой. — Редкий лакей сумеет зажечь свечу вот так, на расстоянии!

У него тоже были разные глаза. Темно-карий и светло-карий; сейчас темный глаз почернел, как уголь:

— Вы напрасно пытаетесь вывести меня из себя, любезный Хорт зи Табор. По-видимому, мы не сойдемся во мнениях относительно того, что есть позор для мага…

Я отвернулся. Еще раз полюбовался люстрой; посмотрел вниз.

Оказывается, препираясь с Хариком, я пропустил появление короля. Сейчас Его Величество уже стоял на ступенях трона, а собравшиеся приветствовали его общим поклоном. Я нашел глазами Ору — ее белые волосы светились в толпе, как маячок.

Король обратился с речью к своим гостям; говорил он сплошь банальности, и все это продолжалось минуты три.

Потом король призвал отдыхать и развлекаться.

Ширмы разъехались. В зале сразу стало просторнее; спрятанный на балконе оркестр заиграл деликатно и вместе с тем мощно. Оживились голоса, послышался манерный дамский смех; веселье началось.

— Сейчас явится объект, — шепотом сказал Харик. Я недовольно на него покосился — но он обращался не ко мне. Маг вне степени так нервничал, что опустился до мыслей вслух.

Возможно, его карьера — или карьера его сына — зависит от успеха этого покушения?

Я криво усмехнулся. Само словосочетание «карьера мага» звучало оскорбительно.

Харик заметил мою усмешку. Его прямо-таки передернуло; а может быть, подумалось мне, он видит перед собой конкурента? Полагает, что после успешного применения Кары я поступлю к королю на службу и тем самым отодвину его (и сына) на вторые-третьи роли?

Гости плотным кольцом обступили столы. Ели мало — больше пили; я видел, как недоуменно оглядывается Ора. Вокруг нее был уже не один, а целых три ухажера — двое держали перед ней подносы со снедью и фруктами, третий наливал вина. Она не пропадет, подумал я угрюмо.

Ора перестала оглядываться — и о чем-то оживленно заговорила с самым длинным из своих хахалей. Я пригляделся… и на секунду задержал дыхание: долговязый хахаль был магом вне степени. Кажется, он был одним из тех, на которых я успел Оре указать…

Я видел, как Ора засмеялась и кокетливо потрогала магические камушки на шее. Маг улыбнулся в ответ; она указала ему кого-то в толпе и, панибратски ухватив внестепенного за рукав, повела его куда-то по направлению к трону…

Я проследил за ее движением — и натолкнулся на взгляд короля. Секундный, как бы рассеянный взгляд; окружающим показалось, что король смотрит в потолок — но Его Величество глядел в маленькое витражное окно, и мне показалось — хоть это было невозможно — что он меня видит.

Во всяком случае точно знает, что я здесь.

Я моргнул; поискал глазами Ору. Долговязый маг знакомил ее… да, именно знакомил ее с неприметным человечком лет сорока — тоже внестепенным!

Я почувствовал, как липнет к спине батистовая рубашка. Ора Шанталья оказалась превосходным исполнителем. Она была орудием, которое продолжает действовать даже тогда, когда держащая его рука разжимается. Сейчас Ора честно отрабатывала свой долг по «Закону Весов» — блистала, привлекала к себе внимание, знакомилась с магами. И я, наблюдавший сверху, мог при некоторой толике везения кое-что заметить…

Но не замечал.

Они видели в ней не слабенькую магиню, а прежде всего красивую женщину. Они говорили комплименты, смеялись, нескольких Ора приветствовала как старых знакомых… Я ощущал их игривые, пока еще деликатные потоки магического обаяния. Флирт? Увлечется ли кто-то сильнее, чем позволяют правила приличия? И что тогда сделает Ора — возможно, шашни на балах привычны ей? И то, что мне, «свободному хорьку», представляется скабрезным — для нее допустимо и мило?

Королевский маг тяжело дышал за моим плечом. Минуты бежали, гости веселились, король беседовал с кем-то… нет, не «с кем-то», а с господином префектом! Только очень внимательный наблюдатель заметил бы признаки напряжения на румяном лице Его Величества. Время шло, а мятежный князь бессовестно опаздывал.

— Послушайте, любезный Харик… А может быть, ваш Драго… ваш князь вообще не явится, а? Вы бы сходили, разузнали, в чем дело?

— Мне приказано оставаться здесь, что бы ни случилось, — проговорил маг и после паузы добавил: — Любезный.

Шум в зале нарастал; кто-то из магнатов застучал вилкой в медное блюдо, требуя всеобщего внимания. В чуть притихшем гомоне ему удалось сказать тост в честь короля; ласково улыбнувшись, Его Величество встал, выпил свой бокал до дна и спустился с трона — пообщаться с гостями.

Я смотрел, как Ора беседует с прыщавым юнцом — наследственным магом первой степени. Как юнец краснеет и бледнеет — на какой-то момент мне показалось, что его поразили злосчастные камушки. Я готов был сделать стойку, как охотничья собака — но в следующую секунду выяснилось, что сопляка интересует вырез Ориного платья. Всего-то.

Господин префект остался стоять у подножия опустевшего трона, и выражение его лица мне не понравилось. Вспомнилась угроза насчет неподписанного приказа о моем аресте; неужели они пошли бы на это? Создав прецедент, который очень смутил бы господ наследственных магов…

А будь он неладен, тот день, когда я выиграл проклятое заклинание Кары!

Гул в пиршественном зале достиг своего апогея. Гор зи Харик, уже минут пять пожиравший собственные усы, теперь начал грызть губы.

— Разузнайте, в чем дело, — повторил я ворчливо.

В эту минуту за высокой дверью зала коротко взвыла труба. Стражники у входа встали по стойке «смирно»; вбежавший маленький церемониймейстер трижды грохнул жезлом о пол:

— Его сиятельство князь Дривегоциус со свитой!

Я подался вперед. Тихо сделалось в зале, и, будто уважая эту тишину, мое сердце пропустило удар.

Гости раздались в стороны, освобождая дорожку к трону. Секундой раньше король занял свое место; лицо Его Величества показалось мне до неприличия румяным. Впрочем, возможно, виной тому было цветное стекло витража.

По образовавшемуся в толпе коридору уже шагал крепкий темнолицый мужчина лет пятидесяти. За ним, отставая на пять-шесть шагов, следовала свита — трое сопровождающих были невысоки, широки в плечах и длинноусы, четвертый выделялся исполинским ростом. На гладко выбритой голове великана плотно сидел широкий обруч желтого металла.

Обруч притягивал мой взгляд. Я с усилием заставил себя отвести глаза.

Сосредоточился, глядя, как князь и король церемонно друг друга приветствуют.

За моим плечом напряженно ждал Гор зи Харик.

Я смотрел на князя. Смотрел и чувствовал, как холодеет в груди, холодеет в животе, как выступает на лбу холодная испарина.

Вокруг князя плотным коконом стоял сгусток чужой магической воли, и это не были простые заклинания. Это был щит, наделенный страшной силой, силой, значительно превосходящей мою. А таких сил в мире было не так уж много — во всяком случае до сих пор я так думал…

Корневое заклинание Защиты!

— Начинайте, — сказал Гор зи Харик за моей спиной.

— Еще не время, — ответил я сухими губами.

— Начинайте, — прорычал внестепенной королевский маг, — или я проткну вас стилетом!

Вот, значит, как…

Я обернулся. Внестепенной был опасен — отчаяние сделало его безрассудным.

— Что вам за это пообещали? — спросил я мягко. — Чем пригрозили, если покушение сорвется?

Его глаза сузились в две черных, полных ненависти ниточки:

— Делайте, прах вас побери, делайте, любезный!

Правая рука его была заведена за спину. Внестепенной маг со стилетом — еще смешнее и печальнее, чем обезьяна в камзоле и с тростью…

— Как бы ваша сова не захворала, — сказал я укоризненно.

Снял с пояса кожаный футляр, вытряхнул из него глиняного уродца; Гор зи Харик по-прежнему буравил меня взглядом.

Я демонстративно повернулся к нему спиной.

Коснулся лбом холодного стекла.

Веселье внизу возобновилось, но какое-то искусственное. Король стоял рядом с князем у подножия трона; голова его была как-то странно наклонена к плечу. Как будто он изо всех сил сдерживался, чтобы не глянуть на витражное окошко под потолком.

Княжья свита внимательно слушала разговор двух властителей. Я видел, что усы у коренастых свешиваются чуть ли не до плеч. И что желтый обруч на бритой голове великана способен вобрать в себя всю магию, абсолютно всю, что есть сейчас в зале; вглядываясь в бегающие по тусклому металлу искорки, я вдруг совершенно явственно услышал голос Его Величества: «…не смогла порадовать нас своим присутствием. Вот уже две недели как поправляет здоровье на островах…»

В следующую секунду голос пропал.

Ладони, в которых ждал своей участи глиняный болван, сделались мокрыми.

— Никто не знает, как именно подействует Кара, — сказал я глухо. — Поэтому не спешите со своим стилетом, друг мой Гор. Если князь не свалится в первую секунду — это еще не значит…

— Делайте!!!

— Успокойтесь, — сказал я высокомерно. — Вашу истерику я вам припомню.

И положил три пальца на затылок глиняного болвана.

Проклятый князь. Проклятый колдун с проклятым обручем. Вряд ли я смогу пробить такую защиту. Для этого придется выложить все силы до конца — а чем это чревато, я понял еще в тринадцать лет, на темном дне колодца…

А может быть, не валять дурака? Потихоньку поменять болвана и… покарать. Не надо будет заботиться ни о княжьей защите, ни о дылде с обручем, Кара все сделает сама…

И это будет означать, что Хорта зи Табора наняли. А не наняли — так заставили, принудили. Что я отдал свою неприкосновенную собственность в обмен на обещание меня, сиротку, не обижать.

И еще — это будет означать конец моей власти…

— Карается, — я прикрыл глаза, будто бы вспоминая текст, — князь Дривегоциус, повинный в действиях, повлекших за собой угрозу целостности государства, как то отторжение областей Литка, Хадра, островов Малый Кин и Большой Кин, введение в указанных областях действия собственных княжеских законов, а также…

Текст я помнил прекрасно.

Сейчас я видел, как сгусток чужой воли вокруг князя медленно проворачивается, будто брошенный в воду мяч. Щит был однороден, одинаково крепок со всех сторон. В нем бесполезно искать брешь…

— …и неповиновение приказам своего Государя…

Человек с обручем на голове быстро скользнул глазами по витражным окнам. На долю секунды мой язык онемел.

В следующее мгновение князь приятельски кивнул королю — и направился прочь из зала!

— Скорее! — выдохнул Гор за моей спиной.

— И неповиновение… — механически повторил я. — Уходит! Я не могу…

Гор зи Харик ударил снизу вверх — по моим рукам. Тонкая глиняная шейка не выдержала. Раздался хруст — большая голова уродца оказалась в одной моей руке, тельце — в другой.

— Са-а-ва… — выдохнул я.

И ударил вслед уходящему князю. Ударил, потому что другого выхода у меня не было.

Показалось мне — или он действительно пошатнулся в дверях?

Показалось — или…

Оркестр гремел невыносимо. Заглушая все на свете, даже шум крови у меня в ушах.

На ковре под моими ногами валялся обезглавленный муляж.

Я прислонился к задрапированной бархатом стене; Гор зи Харик смотрел на меня, и в его опущенной руке теперь уже явно поблескивала сталь.

А я был пуст.

Я был обессилен, как тогда, на дне колодца. Меня не хватило бы даже на то, чтобы зажечь свечку.

— Ну вот, — сказал я, выдавив улыбку. — Все прошло как полагается, князь покаран и…

Королевский маг больше не смотрел на меня.

Смотрел вниз, в зал, и лицо его приобрело синеватый оттенок витражного стекла.

Я проследил за его взглядом.

В зале царило смятение; голоса роптали. Король стоял у подножия трона, взгляд его был прикован к дверям. Секунда — и двери распахнулись, и в зал влетел, спиной вперед, тот самый воинственный господин, которого сопровождали два карлика.

Сейчас карликов не было видно. Воин едва удержался на ногах; он выглядел по меньшей мере растерянным — кружевной воротник его был почти оторван и свисал лохмотьями. Мгновением спустя в зал ворвался — вне себя от бешенства — князь.

Я увидел его, и у меня потемнело в глазах. На лбу у князя имелась багровая шишка — в остальном он был бодр и вполне дееспособен.

— …Оскорбление, какого еще никто не решался нанести мне! Вы, — это королю, — вы, любезный зятек, ответите мне позже! А теперь я потребую ответа у этой скотины, позволившей украсить себя перевернутым гербом Дривегоциусов!

И князь потряс обрывком ткани, в котором все узнали кусок кружевного воротника.

Вокруг зашевелилась стража; рядом с князем мгновенно оказался великан с обручем на бритой голове. Князь раздраженным жестом велел ему убираться.

— Сделайте же что-нибудь, — истерически прокричал король. — Харик, сделай что-нибудь!

Я видел, как рядом с князем обнаружился второй королевский маг — Харик-младший. И как человек с обручем отогнал его прочь — одним только жестом.

— Любезный тесть, это ошибка! — рявкнул король, и ему почти удалось перекричать гул толпы. — Никто не хотел вас…

Князь уже рвал с себя камзол. На поясе у него обнаружились два коротких меча; его не разоружили перед входом в зал!

— Поединок! Немедленно! Я не желаю слышать оправданий! Вы все видели эту… этот оскорбительный знак! Вы все! — и он обвел вокруг широким обвинительным жестом, и те, на кого он указывал, поспешили отступить на шаг.

Княжеская свита сбилась в кучу. Бритый маг с обручем, по-прежнему возвышаясь над толпой, внимательно всматривался в витражное окошко под потолком — мне показалось, что он смотрит мне в глаза.

— Предатель!

Я едва успел перехватить руку со стилетом. По счастью, Харик-старший не успел еще понять, что я обезоружен, и его заклинания были направлены пока только на защиту. Спасибо папаше, который в свое время нанимал для меня учителей гимнастики и фехтования; спасибо милосердной сове — Гор зи Харик был много старше и уступал мне силой. Стилет полетел на пол.

Князь в зале что-то кричал; я ощутил всплеск магической воли, Харик ощутил его тоже — и его хватка чуть ослабела.

Оставив друг друга, мы прильнули к стеклу. Как раз вовремя — чтобы увидеть, как князь истерически орет на человека с обручем:

— Сними! Сними! Я не желаю! Поединок! Честно пролитая кровь! Сними!

Даже сверху было хорошо видать, как человек с обручем играет желваками.

И как спадает защитная завеса вокруг сумасшедшего князя Дривегоциуса — нет, не спадает, а раздается в стороны, впуская внутрь княжьего противника.

И как воин в ободранном кружевном воротнике — обруганный, униженный, лишившийся у входа своего огромного меча, но получивший взамен один из коротких мечей князя — готовиться отразить нападение.

И князь напал! Яростно, бесстрашно, умело и неудержимо.

Зазвенел металл. В толпе случилось несколько дамских обмороков.

— Это неслыханно! — закричал король. — Стража!

Стражники сделали слабую попытку разнять дерущихся, но, столкнувшись с защитной магией бритого великана, поспешно отступили.

Я успел заметить, что некоторые гости продолжают пиршество как ни в чем не бывало… И что Ора, моя сообщница Ора стоит за спиной у человека с обручем и внимательно смотрит ему в бритый затылок.

И он оборачивается, ощутив ее взгляд. Смотрит ей в лицо, переводит взгляд на гроздь побрякушек, украшающих высокую шею…

Ора беззаботно улыбнулась.

Поединщики, отгороженные кругом магической воли, бились яростно и молча. Оба оказались искусными бойцами. Оба были до крайности взбешены, и недостаток хладнокровия мешал обоим.

— Конец, — хрипло сказал Гор зи Харик, и вздрогнул от прозвучавшего в его голосе отчаяния.

Колыхнулись огоньки свечей на люстре — будто бы от сквозняка. Некоторые погасли.

Князь Дривегоциус, на чьем лице застыла гримаса ненависти, смотрел в глаза врагу — врагу, которого он четверть часа назад знать не знал и чей клинок торчал теперь у него из груди.

Потом его сиятельство Дривегоциус, столь славный, столь опасный, столь неугодный королевский тесть, потихоньку осел на пол — в лужу собственной крови.

* * *

…Все, что дается нам тяжким трудом — достается им легко, по праву рождения. Всем, чего мы достигаем к зрелым годам, они владеют уже в детстве; мой юный друг, мы с тобой — назначенные маги, и сыновья наши не смогут унаследовать ни дара нашего, ни звания. Всю жизнь кропотливо собирая магическую премудрость, мы обречены унести ее за собой в могилу. Что ж, разве это повод для отчаяния?

Мой друг, ты пишешь, что усилия твои бессмысленны, а результаты подвергаются осмеянию; прискорбно слышать такое от волевого и серьезного юноши, каким я тебя помню. Под луной нет ничего, лишенного смысла; не осмеяние делает нас жалкими, а готовность отступиться от дела всей жизни в угоду насмешникам.

Надеюсь, что письмо твое было написано и отправлено под влиянием минутной слабости, что детское отчаяние прошло без следа и ты сам рад бы забыть тобой же сказанное; охотно помогу тебе. Давай забудем последнее твое послание и поговорим о предметах куда более полезных и правильных…

Мир магии стоит на наших плечах; именно назначенные маги-ремесленники, а вовсе не пресыщенные наследственные снобы определяют лицо магического сообщества. Хозяйственная магия, магия на пользу людям приносит душевное удовлетворение и постоянный доход. Наследственные маги не убивают и не разрушают, изощряясь в воинских заклинаниях, — но созидают, преуспевая в строительстве, портняжном и скорняцком деле, управлении погодой и способствовании урожаю. Назначенный маг, пусть даже четвертой степени, есть уважаемый всеми труженик, есть пчела, несущая в общий улей свою толику меда, в то время как наследственный бездельник, пусть даже и внестепенной — всего лишь яркая бабочка, порхающая бессмысленно, на потеху ребятишкам.

А посему — не завидуй, друг мой! Не завидуй тому, что зависти недостойно!

* * *

— Никого не принимаю! — крикнул я хрипло.

Стук повторился. И донесся приглушенный голос хозяина:

— Но, господин, там дама… Ее имя Шанталья, она говорит, что ее-то вы примете!

Я подавил стон. Да что она себе позволяет, эта…

Все мои камушки остались у Оры. Я знал, что встретиться нам все равно придется — но, сова, только не сейчас!

Я сел на кровати. Голова раскалывалась, но я не желал расходовать силы даже на мельчайшее лечебное заклинание. Надо попросить у хозяина каких-то пилюль…

Негоже, чтобы меня видели без личины! У служанки хватит ума подглядывать в замочную скважину…

— Любезный господин, — послышался за дверью нарочито мягкий, едва ли не мурлыкающий голос Оры. — Вам следовало бы впустить меня, потому что то, что я скажу, очень для вас важно, мой дорогой друг… вы понимаете?

А как она разузнала мой новый адрес?! Я же переехал, не предупредив ее…

Я подошел к двери. Набросил плащ — чтобы капюшоном прикрыть лицо. И предосторожности оказались нелишними — когда дверь приоткрылась, впуская Ору, хозяин не преминул сунуть в щель свой любопытный нос.

Он удивился, отчего это постоялец отдыхает в плаще. Он еще больше удивился бы, если бы увидел вместо прыщавого лавочника — моей последней личины — настоящее лицо Хорта зи Табора…

А на личину у меня не хватает сил. Даже не личину!

— Вы скверно выглядите, — сквозь зубы сказала Ора. От ее мурлыкания не осталось и следа.

— Приношу свои извинения, — я отвесил шутовской поклон.

— Да, вам следует извиниться, — Ора опустилась в продавленное кресло. — И неизвестно еще, приму я извинения или нет.

Я снял плащ. Плотнее запахнул халат, усмехнулся:

— Радуйтесь, вы свободны от долга передо мной, Закон Весов исполнен… И отдайте безделушки.

Она царственным жестом бросила на стол связку магических камней. Сухо улыбнулась:

— Это не такие уж безделушки, как вы пытаетесь меня уверить… вчера на эту наживку клюнули по меньшей мере две рыбины.

— Что?!

Я вскочил. Меня опять зазнобило; Ора смотрела прямо и жестко, ее взгляд мокрым камнем упирался мне в лицо:

— Вы негодяй, Табор. Вчера вы поставили меня в очень скверное положение.

— Вы женщина, — сказал я, судорожно проглотив слюну. — Потому я, может быть, сумею забыть это слово, которым вы меня…

— Негодяй, — повторила она ровно. — Вы привели меня туда — и бросили. Зная, что случится потом!

— Я не знал, — вырвалось у меня, и я сразу же пожалел о своих словах.

Ора прищурилась:

— Если вы не знали — куда, зачем, почему вы сразу спрятались? Вы ведь наблюдали за всем исподтишка, я чувствовала ваш взгляд…

— Быть не может, — сказал я глухо.

Ора подняла подбородок:

— Я знаю, какого вы мнения о моих способностях… Тем не менее я сумела ощутить ваш взгляд. И понять, что вы с самого начала ждали неприятностей.

— Я не так виноват, как вам кажется, — сказал я, отворачиваясь. Терпеть не могу оправдываться.

— Откровение за откровение, — сказала Ора, помолчав. — Вы рассказываете мне, что вы делали во дворце, я рассказываю вам, кто именно из магов проявил интерес к вашим камушкам… да не просто проявил интерес, а прямо-таки затрясся! Вам ведь очень хочется это узнать?

Я огляделся — в комнате было только одно кресло. Пришлось сесть на кровать, закинуть ногу за ногу, сосчитать до десяти, чтобы успокоился пульс.

— Ора. Во-первых, я действительно прошу прощения за все, что случилось не по моей вине. Так получилось. Во-вторых, я пришел на этот прием, чтобы проследить… чтобы, как вы догадались, увидеть реакцию кое-кого из магов на ваши камушки. За этим я пришел, клянусь памятью отца…

— Вы говорите правду, — сказала Ора медленно. — Как вписывается в эту версию ваше внезапное исчезновение?

— Ко мне подошел королевский внестепенной, — сказал я, глядя ей в глаза. — Вы его видели, его зовут Гор зи Харик. Он обманом завлек меня… Короче, я не смог вернуться. Я не знал, что так сложится, клянусь… чем хотите.

— Поклянитесь памятью отца, — потребовала Шанталья.

— Клянусь, — сказал я медленно. — Клянусь памятью отца — я не знал, что так все получится…

Ора неожиданно улыбнулась:

— А вы мастак играть словами… Хорошо. Вы мне надоели, Хорт зи Табор. Прощайте.

И, легко поднявшись из кресла, коварная мерзавка шагнула к двери.

— Минуточку!

Я заступил ей дорогу. Теперь мне хотелось ее ударить — по-настоящему.

— Минуточку, милая дама! Вы ничего не забыли?

— Нет, — она смотрела мне в лицо. Правый глаз ее был подкрашен голубой краской, левый — зеленой.

Я взял ее за руку. Запястье было тонким, изящным, таким хрупким…

— Вы мне руку сломаете, вы!!!

— Сломаю, — пообещал я тихо. — Не надо играть со мной, Ора. Вы обещали мне кое-что рассказать!

— Отпустите!

И она ударила меня ручной молнией. Слабенькой, дамской, жгучей, как оса.

Я отпустил ее — всего на секунду. В следующее мгновение — она пыталась отодвинуть тяжелый засов на двери — я поймал ее за воротник и бросил на кровать.

Она ощерилась, обнажив крупные белые зубы. И совершенно спокойно сказала:

— У вас нет сил на заклинания, Хорт. Вы истратились полностью. Ваш папа никогда не учил вас, что так нельзя делать?

Я, не глядя, протянул руку. Снял с гвоздя узкий ремешок, принадлежавший хозяину и перешедший в мое пользование вместе с комнатой:

— У меня достанет силы на кое-что другое.

— Правда? — ее оскал вдруг сменился сладенькой улыбочкой. — Неужели?

До меня дошла двусмысленность моих собственных слов. Я в бешенстве хлестанул ремнем по спинке кресла:

— Говорите, кто клюнул на камни, и выметайтесь отсюда! Иначе я с вас шкуру спущу безо всяких заклинаний!

Кожа на лбу, там, куда клюнула меня ее квелая молния, начинала ощутимо саднить.

— Вы прекрасны, Хорт, — сказала женщина, беззастенчиво меня разглядывая. — Как горит ваш неистовый желтый глаз… Стоп, — она подняла руку, будто отгораживаясь от меня и моего ремня. — Стоп, не спешите, не лезьте в драку, я вам все скажу… Сядьте!

Я смотрел ей в глаза.

— Сядьте, — повторила она повелительным тоном. И добавила ворчливо, поправляя платье: — Вы порвали мне воротник…

— Говорите, — сказал я. — Последний раз прошу по-человечески.

Она чуть заметно усмехнулась:

— Ладно… Итак, первым, кто заинтересовался вашими камушками, был этот провинциальный внестепенной… его зовут Март зи Гороф, ему сорок два года, внешне он неприметный такой… но вы сами его отметили, еще на лестнице. Все, кто знакомился со мной до того, с любопытством поглядывали на камушки, но только этот, Гороф, по настоящему вздрогнул. Понимаете, о чем я?

Я проглотил слюну. Дамочка, оказывается, была очень добросовестной, способной наблюдательницей.

— Второй, — она помедлила, чуть свела брови. — Второй… вы только не пугайтесь. Это тот самый, что держал защиту князя. Который так буквально исполнил приказ своего его сиятельства — и снял ее; вероятно, он и сам был не прочь, чтобы князя проткнули. Возможно, подкуп… Все было очень ловко подстроено.

— Здоровенный бритый тип с обручем, — сказал я шепотом.

— Вот именно, — Ора кивнула. — Обруч… если с него снять обруч, он будет внестепенным, как вы. Но сама эта вещь стоит многого. Это Корневая вещь, сродни вашей Каре, но если Кару вам дали «поиграться», то этот обруч безраздельно принадлежит Голому Шпилю…

— Что…

— Его зовут так. Кличка. Голый Шпиль — это имя подходит ему, правда?

— Никогда не слышал о таком маге, — сказал я медленно.

Ора пожала плечами:

— Вы ведь и не претендовали на всеведение, не так ли?

Некоторое время мы молчали. Ора приводила в порядок воротник, бормотала коротенькие бытовые заклинания; я вдруг почувствовал, что опустошен. Что не смогу встать с кресла.

— Откуда вы все это знаете? — спросил я наконец.

Ора подняла глаза:

— Что именно?

— Про Голого Шпиля. Про Корневую природу его обруча…

— Я наблюдательна, — сказала она, как отрезала. — И приобрела вчера много ценных знакомств… Не знаю, сохранятся ли они после всего этого ужаса. Все без исключения гости ночевали во дворце, а подозрительных, вроде меня, вообще не желали отпускать, грозили кинуть в каменный мешок, уже и палача пригласили…

— Палача?!

— Со мной не было никого, кто мог бы за меня поручиться, — сухо сказала Ора. — Нас таких было девять человек — не знакомых королю лично, не бывавших на приемах прежде, получивших приглашение всеми правдами и неправдами. Четверо господ и пять дам. Нас загнали в одну комнату… Когда пришел палач, среди дам начались обмороки, а их кавалеры ползали на коленях, уверяя, что не причастны к провокации и убийству князя.

Я молчал.

— Под утро нас выпустили, — вздохнула Ора. — Только одного бросили в темницу — какого-то дурачка, который вздумал возмущаться и орать о своих правах…

— Простите, — сказал я глухо. — Я в самом деле не думал…

— Верю, — Ора поднялась. — А теперь разрешите откланяться. Закон Весов действительно соблюден, мой долг исполнен, прощайте, господин Хорт зи Табор.

— Если я виноват… — промямлил я.

Двери за визитершей закрылись.

* * *

«Не путайте магические предметы с магическими объектами, а те в свою очередь — с магическими субъектами. Запомните — Большая Ложка, Быстрые Ботинки, Жестокая Скрипка, Лживое Зеркало и так далее — все это магические предметы. Свежий Источник — уже магический объект; он территориально фиксирован. Как правило, над Свежими Источниками строятся королевские дворцы. Возможность черпать из Источника имеет только лицо королевской крови — когда добыть воду пытается некто некоролевского происхождения, Источник высыхает, «прячется». Свежий источник называют еще Живым Источником, однако жидкость, источаемая им, не имеет никакого отношения к легендарной живой воде, хотя и используется в фармакологии для изготовления некоторых сильнодействующих лекарств. Дом Одежды — тоже магический объект, а вот Сетевой Чернорот — магический субъект… Это практически неуловимое существо похоже на паука, но питается не мухами и не кровью, а отрицательными эмоциями. Сидя в паутине над оживленной дорогой, Чернорот испускает потоки оскорблений в адрес прохожих — и растет, как на дрожжах, поглощая ответные потоки брани и обид…»

* * *

Я сидел над грудой камушков, водил ладонью, ощущая прикосновение чужой воли, и думал, что делать дальше — когда в дверь снова постучали:

— Господин, на этот раз вас спрашивает какой-то маг… Он говорит, что он на королевской службе… Я опасаюсь, мой господин, лучше его принять…

— Зови, — сказал я отрывисто.

Потом вытащил из футляра подлинное заклинание Кары и утопил в широком рукаве халата. Силы мои восстановились менее чем наполовину, а чувствовать себя беззащитным я не любил.

Моим гостем оказался не Гор зи Харик, как я опасался, а его сын — в последний раз я видел его на приеме, с того времени юноша здорово похудел и осунулся, хотя прошло всего два дня.

— Прошу садиться, — сказал я сухо. Глиняный болван в рукаве неприятно царапал кожу.

Парень помедлил — и снял заговоренный плащ. Жест, безусловно означающий добрые намерения, но кто знает, что у мальчика на уме? Особенно если мальчик — маг вне степени…

Он опустился на самый краешек кресла. Я сел на самый краешек кровати.

— Первое, — сказал Харик-младший, глядя мне через плечо. — Король удовлетворен. Возможно, он поверил, что Кара действует именно так… Тем более что мы показали ему остатки муляжа…

Я напрягся.

— …Он удовлетворен и не станет вас преследовать.

— Префект? — тихо спросил я.

Парень пожал плечами:

— Король сообщил ему свою волю… Открыто мстить префект не будет. Что до его тайных помыслов… вы понимаете, тут вам не поможет даже король.

— То есть меня обманули, — сказал я горько.

Парень сглотнул — и впервые посмотрел мне прямо в глаза:

— Вы ведь тоже обманули, господин Хорт зи Табор. Возьмите… — он снял с пояса черный полотняный мешок, вытряхнул его содержимое на стол. Это был глиняный человечек — тело отдельно, уродливая голова — сама по себе.

— Это оригинально, — тихо сказал парень. — Но, вы понимаете… Мы с отцом могли запросто открыть королю глаза. Пояснить, что муляж фальшивый. Любой маг выше второй степени это подтвердит.

— Почему же вы этого не сделали? — спросил я шепотом.

— Потому что, — парень вздохнул. — Потому что… Ну, короче говоря, князь все равно погиб. И король на радостях… исполнил обещание. Он допустил отца к Источнику… И отец смог изготовить лекарство для мамы. Три мерки. Этого ей хватит на полтора года.

Я молчал.

— Моя мать больна, — пояснил парень сухо. — Единственное лекарство, способное поддерживать ее жизнь, готовится на воде из Источника. Его Величество, — он криво ухмыльнулся, — черпает из Источника… Мы служим королю потому, что он дает нам — иногда — эту воду. Иногда не дает…

Он встал. Я поднялся тоже.

— Вот что еще отец просил вам передать, — сказал парень, оборачиваясь от двери. — Князь Дривегоциус никогда не страдал припадками немотивированной ярости. Он был всегда осторожен, хладнокровен, расчетлив. Он никогда не появлялся на людях без своего мастера защиты… которому платил больше, чем всем своим наемникам, вместе взятым. Самое страшное оскорбление не могло вывести его из равновесия настолько, чтобы кинуться в глупый поединок. Это первое.

Я молчал. Такова была моя планида этим вечером — слушать и молчать.

— Второе… Причиной поединка стала золотая брошка на воротнике капитана Вишги — якобы перевернутый герб Дривегоциусов. В поединке брошку затоптали — но рисунок все еще виден отчетливо. Абстрактный узор, пересекающиеся линии — вчера ночью капитан в присутствии палача подтвердил, что брошка его собственная, досталась ему от матери, никто никогда не видел на ней никаких перевернутых гербов…

Я облизнул губы.

— …Тем не менее капитан умер на рассвете — сердце не выдержало.

Я молчал.

— Третье и последнее… Нам с вами повезло, господин зи Табор. Князь пал жертвой другого заговора, куда более изящного и хитроумного, причем ловушка была подстроена с помощью немыслимо тонкой магии. Главный подозреваемый — мастер охраны Дривегоциуса, Ондра по прозвищу Голый Шпиль… Но этого на суд не притащишь. Он исчез сразу после инцидента и сейчас уже, наверное, сидит в одной из своих берлог. Непонятно, зачем ему понадобилось все это, он ведь получал баснословные деньги! Сам срубил дерево, плодоносящее золотом… Но…

Парень оборвал сам себя. Помолчал, взялся за ручку двери:

— Прощайте, господин зи Табор. Извините, если что не так.

— Здоровья вашей матушке, — сказал я.

Парень горько усмехнулся:

— Спасибо… Вот еще, господин зи Табор. Когда вы решитесь кого-то покарать… Вспомните мои слова. Покарайте короля.

Дверь закрылась.

Миллион лет назад (начало цитаты)

* * *

Они лежали, обнявшись, в темноте сопел Алик на своей раскладушке, у Стаса было гладкое, загорелое плечо. Уткнувшись горячим носом мужу в ухо, Юля думала, что все хорошо. Что она почти дома. Что ей тепло и уютно, и ни о чем не надо беспокоиться.

…Они встретились в метро. Два взрослых уже, самостоятельных, ничуть не легкомысленных человека впервые встретились в метро — в потоке, в толчее, почти в толпе. Был ноябрь; оба возвращались с работы, усталые и голодные, обоим было неуютно и даже тоскливо, обоих дома никто не ждал…

Эскалаторы тащили их на встречу друг с другом — и дальше, в разные стороны; оба имели обыкновение глазеть на встречный человеческий конвейер. Каждый из них сразу же заметил другого.

Юля почти сразу отвела взгляд — неудобно пялиться на незнакомого мужчину; в какой-то момент ей показалось, правда, что она откуда-то знает этого человека, но не может вспомнить, где они прежде встречались…

Сойдя с эскалатора, она некоторое время топталась рядом с книжной раскладкой — а потом неожиданно для себя повернула обратно и поехала вниз, туда, откуда только что выбралась. Половину дистанции она то корила себя за подростковую глупость, то утешалась тем, что времени на дурацкие разъезды потеряно не так уж много — ну, минут семь…

А прямо посреди эскалатора — как и в прошлый раз — она увидела знакомого незнакомца, который снова ехал навстречу.

И сразу же отвела глаза.

Может быть, он кивнул ей. Может быть, смотрел недоуменно, как она отворачивается, упорно делая вид, что не замечает его…

Так, краснея и глядя под ноги, она доехала вниз, до платформы.

Первым ее порывом было удрать. Вскочить в поезд метро — и поминай как звали; она придет домой минут на сорок позже, зато не надо будет выбиваться из привычного, комфортного, размеренного одиночества. Никаких знакомств, никаких тревог…

А потом она подумала — а вдруг они и вправду знакомы? Просто она забыла о прежней встрече, а этот мужчина — нет? Может быть, они встречались в институте, и ее бегство покажется в этой ситуации странным и оскорбительным?

Она топталась уже внизу — возле будочки дежурной, на сквозняке. На белом мраморе стены было выцарапано дежурное ругательство; Юля чувствовала себя неуютно, будто в очереди к врачу. Прошло минут пять — она то и дело подносила часы к самому носу, ей казалось, что они остановились…

Прошло десять минут.

А потом пятнадцать.

Дежурная из стеклянной будочки поглядывала сочувственно. А Юля стояла, то и дело влипая взглядом в нацарапанную надпись — будто каблуком в коровью лепешку.

Прошло двадцать минут, и она поняла, что двадцать четыре прожитых года не добавили ей ни капли ума. Красная, будто первомайское полотенце, вступила на ведущий вверх эскалатор, и всю дорогу до самой поверхности не поднимала глаз.

Несколько дней ей было без причины грустно, а потом все пошло по-прежнему, она успешно забыла человека на эскалаторе, и очень смутилась, когда однажды на перроне метро ее осторожно взяли за локоть:

— Извините…

Она глазела на него, не умея вспомнить, где они виделись раньше. Такое случалось с ней и прежде — незнакомые люди прекрасно знали Юлю и приветливо спрашивали о делах, а она натянуто улыбалась без надежды вспомнить не то что имя собеседника — область жизни, их познакомившую. И вот — она хлопала глазами, пытаясь понять, кто перед ней, только на этот раз смутился мужчина:

— Простите, мне, наверное, не следовало… Эскалатор, помните?

Она вспомнила.

Подошел ее поезд; у нее еще был шанс прохладно кивнуть и проскользнуть в вагон, где так соблазнительно виднелись свободные места на дерматиновом диванчике. Она колебалась; двери захлопнулись перед ее носом. Поезд ушел.

— Меня зовут Станислав…

Они сходились постепенно, осторожно, опасливо — как два незнакомых зверя, как два трусливых боксера. Они подолгу молчали, бродя заснеженным парком, кружили по собственным следам — все молча. Юля опиралась на руку Стаса, и не раз и не два ее ноги в парадных сапожках, для сугробов не предназначенных, оступались и скользили на обледеневших склонах, и тогда мужская рука оборачивалась стальным поручнем, железобетонной опорой, и ни разу — ни разу! — Стас не позволил ей не то что упасть — коснуться снега краем зимнего пальто…

Как-то сразу оказалось, что все проблемы, прежде приводившие Юлю в отчаяние, — разрешимы. Все — от насморка до разборок с неприятными соседями. Само появление Стаса заставляло, казалось, даже сцепившихся собак на улице прекращать ссору и расходиться, порыкивая, по разным углам…

Новый год они встретили тихо и мирно, на изломанной исторической улочке недалеко от Юлиного дома, а потом пешком пошли через весь город к Стасу, разогрели красного вина и ни разу за остаток ночи не включили телевизор… Оказалось, что еще один барьер, казавшийся Юле непреодолимым, да просто пугающий барьер между мужчиной и женщиной — проламывается легко и естественно. Так трескается яичная скорлупа, поддаваясь усилиям нарождающегося птенца; утро первого января оказалось сырым и туманным. Юля сидела за крохотным столом посреди крохотной Стасовой «гостинки», и вился пар над огромной белой чашкой молока с медом…

Еще через месяц выяснилось, что Стас прежде был женат. Юля поразилась: почему не сказать сразу?! И попросила, можно сказать, даже потребовала подробностей: что случилось в той семье, и замужем ли бывшая жена, а главное — есть ли у Стаса дети?

Он не ответил.

Юля разнервничалась; Стас собрался и ушел. И четыре месяца — даже четыре с половиной — они не встречались, не звонили друг другу, а Юлины сотрудницы, отследившие, конечно же, начало ее романа, теперь отследили и конец — и сочувственно кивали, поджимая губы…

Она сделалась нервной и нелегкой в общении. Она, которую весь отдел ценил (и немножко презирал) за покладистость.

А однажды в понедельник, в восемь вечера, в ее квартире раздался звонок в дверь; в ответ на испуганное «Кто там?» Стас невозмутимо осведомился: «Доктора вызывали?»

Еще через две недели он поселился у нее. Сперва Юля затопила соседку снизу — засорилась труба; соседка, понятно, была вне себя от злости и грозила Юле бедами, среди которых самой скромной был визит мифических (или не мифических?) «братков».

Стас пришел как раз в разгар разбирательства, и через две минуты после его появления соседка сбавила тон, а через полчаса конфликт был исчерпан полностью и окончательно. Стас молча починил трубу, вымыл руки, и они без единого слова поужинали — чем Бог послал…

А когда чай был допит, Юля предложила робко: может быть, тебе сегодня не уходить? Поздно…

И он остался.

Больше она никогда не возвращалась к разговору о его прежней семье. Она признала за ним право на эту тайну; кроме того, честно говоря, она просто боялась. Она замечала — бывают моменты, когда Стасу лучше не перечить, он настолько убежден в своей правоте, что всякий намек на сомнение воспринимает не просто болезненно — агрессивно…

Еще через полтора месяца они поженились.

Раньше ей казалось, что одиночество — наиболее естественное для человека состояние. Она боялась, что, лишившись его, потеряет частичку себя; вышло наоборот.

Она обрела то, чего не хватало ей — она поняла это не сразу! — уже много лет. Она обрела уверенность. Она обрела настоящий дом, кирпичные стены которого совпадали с границами ее, Юлиной, свободной и спокойной территории.

Она обрела гору, покрытую лесом, свою собственную гору, к которой в любую минуту можно привалиться спиной.

Все вещи в доме приняли на себя частичку Стаса. Самые скучные предметы обрели подобие души — потому что Стас касался их, потому что они были ему нужны; Юля, прежде ненавидевшая стирку, полюбила стоять на балконе, любуясь вывешенным для просушки бельем.

Покачивали рукавами рубашки — в каждой из них была частичка Стаса.

Белыми кулисами, в три ряда, висели пеленки. Вернувшись с работы, Стас, едва поужинав, выходил с коляской; соседи одобрительно перешептывались.

Годовалый Алик бормотал, улыбаясь от уха до уха: «Папа».

А через некоторое время они уже вместе клеили какие-то пеналы и конверты — наглядные пособия для детского садика, для всей группы. Стас мог мастерить часами напролет, и выдумка его подчас поражала воображение. Он подарил Алику рюкзачок, состроченный из старых джинсов, с наклеенной на клапан рожицей медвежонка, причем глаза у мишки двигались, а в пластиковой кружке переливался «мед»… Алик таскал в садик самодельные игрушки, при виде которых не только дети, но и воспитатели разевали рты; раза два или три Стас даже проводил что-то вроде консультаций в садиковском кружке «Умелые руки», и Алик тогда ходил гордый, осененный папиной славой.

У них были от Юли какие-то мужские секреты; видимо, и вкусы у отца и сына совпадали: они вместе ходили покупать книги и кассеты с мультиками. Один только раз кассету выбрала Юля — мультик про Лепрекона, злобного гнома; ей, привыкшей к милым старичкам из «Белоснежки», невдомек было, что гнома можно испугаться, но Алик испугался до истерики, кассету торжественно выбросили, и с того дня Юля зареклась вмешиваться в «репертуарную политику» — пусть мужчины сами решают…

Злобный гном — непостижимое жестокое чудовище — приснился ей раз или два. Наверное, потому, что ей очень жаль было перепуганного, зареванного Алика. По счастью, история не имела продолжения — разве что сын наотрез отказался смотреть «Белоснежку», впрочем, никто его и не неволил…

Когда Алику было четыре года, они вместе со Стасом стали ходить в бассейн.

Когда Алику было пять, они повадились разучивать песни под гитару; в доме через день бывали Аликины друзья и приятели, и даже недруга однажды притащили — здоровенного пацана-соседа, за что-то Юлиного сына невзлюбившего. Помнится, тогда пятилетний Алик прибежал с ревом и кинулся к отцу с требованием наказать обидчика, а Стас вместо этого организовал какую-то культурную программу, наивную и неправильную на первый Юлин взгляд, но, как оказалось, действенную — угрюмый «хулиган» если не стал Аликиным другом, то и досаждать ему, во всяком случае, надолго перестал…

…Было очень темно. Непроницаемо.

Алик завозился на раскладушке. Кашлянул раз, другой, закашлялся; Юля напряглась, готовая вскочить и бежать, но Стас в полусне чуть сильнее сдавил ее руку, веля оставаться на месте:

— Юль… Спи… Спи, спи, девочка, все в порядке…

И она послушно закрыла глаза.

(Конец цитаты)

Глава третья

Занимательная геральдика: ЖЕЛТАЯ ДЫНЯ НА ПОЛЕ ТРАВЫ

* * *

За время моего отсутствия ни в доме, ни во дворе, ни на огороде ничего не изменилось. Грядки стояли без единого сорняка; созревшие овощи снялись с кустов и повыползали на тропинку — так велело им особо изощренное заклинание. Над тропинкой кружились мухи. Мой урожай, как ни прискорбно, начинал подгнивать.

Едва отдохнув с дороги, я послал ворона с вестью для Ятера; Ил быстро прискакал, но долго привязывал лошадь. Еще дольше шел от ворот к порогу. В дверях вообще приостановился, будто вспомнив, что оставил дома нечто важное и совершенно необходимое; набычившись, решил все-таки поздороваться первым:

— Привет, колдун!

И запнулся, внимательно меня разглядывая. Ох, была бы у Ила такая возможность — ввинтился бы в мои мысли, как личинка в древесную кору; с чем приехал, спрашивали напряженные глаза. Нашел ли обидчика, наказал ли? И помнишь ли все, что я здесь же, у порога, наговорил тебе в прошлую нашу встречу?

Я, разумеется, прекрасно помнил, но напоминать не спешил. Успеется.

— Входи, — пригласил я устало. — Поговорим…

Мы уселись в креслах друг напротив друга. От Ятера пахло потом, пылью и каким-то сногсшибательной крепости парфумом.

— Девку завел?

Ятер насупился:

— Откуда ты… Ты что, следишь за мной, колдун?!

— Делать мне больше нечего, — я поморщился. — Смотри сюда, — и высыпал на стол пригоршню камней.

Ил сперва склонился над россыпью, потом отпрянул с суеверным ужасом. Долго глядел, не решаясь коснуться; наконец взял двумя пальцами ярко-синий камушек с вырезанной на нем собачьей мордой (а может не собачьей вовсе, а волчьей, тут как посмотреть).

— Да ты времени не терял, колдун…

В голосе Ила слышалось плохо скрываемое восхищение; он перебирал камушки, будто теплые угли, казалось, что он вот-вот подует на кончики пальцев. Когда барон наконец-то поднял взгляд, в обращенных ко мне глазах явственно читались восторг и опаска: Ятер глазел на меня, как мальчик на заезжего фокусника:

— Что это?

— Камни, — сообщил я.

Ятер нахмурился, производя непосильное, по-видимому, умственное действие:

— И… что?

— Что? — удивился я.

— Кто, — со значением выговорил Ятер. — Кто это… чья работа? С кого за отца моего спросится… Или уже спросилось?

— Не так быстро, — сказал я со вздохом. — Видишь, как дело-то повернулось, не только твоего отца, он многих обездолил…

— Что мне до многих, — сказал Ил, выпячивая губу.

— Ищу его, — сказал я угрюмо. — На след уже вышел… Спросится с него, не сомневайся. Он великий маг… но никуда не денется, будь уверен.

Восторг в бароновых глазах пригас; Ил потупился:

— Хорт… Я тебе в прошлый раз наговорил тут… Прости уж меня, дубину. Ты знатный колдун… прости, ладно?

* * *

Распрощавшись с Ятером, я взял с собой плавающий светильник и спустился в подвал.

Банка помещалась в клетушке с железной дверью. На самом деле это была не банка даже, а круглая миска сизого стекла, такого толстого, что разглядеть что-либо через пыльные стенки не представлялось возможным. Банка накрыта была железной крышкой с вензелем Таборов; под крышкой вот уже много веков хранились все средства нашей семьи.

Я снял крышку — она весила, как хороший рыцарский шлем. Из сосуда повеяло болотом. Затхлым, холодным и без единой лягушки.

Я подозвал светильник — так, чтобы он завис над самой водой — и заглянул внутрь.

Да. Негусто. Негусто же, видит сова, и нечему удивляться — деньги растут, когда о них заботятся. Когда их ежедневно пересчитывают, меняют воду, когда о них думают, в конце концов…

А я, собирая средства на уплату членских взносов, слишком много из банки выгреб. Почти ничего не оставил на расплод, хоть и знал прекрасно, что чем больше в банке оставишь — тем ощутимее будет прирост…

Какой-такой прирост, когда корм в картонной коробочке слипся блином, а воду не меняли уже несколько месяцев. Как ни противно, но придется этим заняться — мыть, и менять, и пересчитывать, и все вручную, потому что деньги почему-то не любят заклинаний. Придется переступить через себя, побороть отвращение, что делать, ведь деньги нужны…

Вот так уговаривая себя, я погрузил руки в грязную воду — выше локтя. Защекотали, поднимаясь со дна, зловонные пузырьки; морщась, я выложил на крышку две пригоршни золотых монет.

Все мелкие какие-то. Придется повозиться.

* * *

Вечер я провел в библиотеке; наследство, доставшееся мне от моих предков-магов, занимало всего несколько полок — зато что это были за книги!

Осторожно, том за томом, книжку за книжкой я выложил их на предварительно расстеленные волчьи шкуры. Под потолком висело пять светильников, разожженных на полную мощность; в их свете клубилась, не оседая, пыль.

Сопя и морщась от зуда в кончиках пальцев, я произвел на свет крупную волосатую поискуху. Похожая на крысу тварь поползала по корешкам, по золотым обрезам, по развернутым желтым страницам, тычась носом, разыскивая, вынюхивая. Там, где предположительно содержалась интересующая меня мудрость, поискуха приостанавливалась, чтобы оставить метки-экскременты — твердые, лишенные запаха, слабо светящиеся в темноте.

Весь поиск занял у твари около получаса. Под конец она стала медленнее двигаться, оступаться на корешках, ронять шерстинки; с горем пополам закончив исполнение приказа, поискуха пискнула и распалась трухой.

Я подобрал помеченные поискухой книги — два исполинских пропыленных тома («Мудрость веков» и «Геральдика, история, корни, древо»), один крошечный, но очень тяжелый томик в слепой обложке и еще одну книгу, на вид не особенно старую. Оптимистично озаглавленную: «Соседство».

Восстановив в библиотеке порядок — а бросить все, как было, не позволило мне воспитание — я перетащил добычу в кабинет. Здесь, на письменном столе, соорудил поискуху поменьше — похожую на кузнечика, причем мощные задние ноги служили твари для быстрого переворачивания страниц. На столе у меня зашелестело, в лицо повеяло пыльным книжным ветерком; я едва успевал подсовывать закладки. А замешкайся я — и тварь самостоятельно завернула бы угол помеченной страницы, чего допустить было никак нельзя (я всегда презирал людей, неаккуратно обращающихся с книгами).

Закончив работу, поискуха не сдохла, как положено, а, подпрыгнув, будто настоящий кузнечик, соскочила со стола и нырнула в какую-то щель. Преследовать ее я не стал, только отметил про себя, что жизненную силу сотворенных созданий следует внимательнее дозировать. Нет пользы от нечаянной щедрости…

Подтянув светильник поближе, я углубился в чтение.

Часы в гостиной пробили одиннадцать, потом двенадцать, потом час; глаза мои, непривычные к долгому чтению, стали слезиться.

Мудрость веков бессмысленна, когда требуется найти полезные сведения сейчас и сию секунду. Геральдика, корни, древо, все это замечательно; да, есть такое семейство — Горофы, весьма славное и многочисленное… Но о нынешнем Горофе по имени Март, неприметном маге вне степени, вздрогнувшем при виде моей приманки — об этом интересном человеке ни сказано ни словечка!

Я раздраженно отодвинул оба исполинских тома. Заглянул в «Соседство» — это оказался сборник советов и учебник хороших манер. Поискуха выбрала для меня эту книжку только потому, что на сто тридцать пятой странице упоминалось слово «Шпиль». «Если ваш сосед столь заносчив, что строит замок на холме и украшает башню золотым шпилем — не делайте явным свое презрение. Возможно, случайная буря сломит шпиль — да не будет повода думать, что буря подпитана вашей волей. Даже если на самом деле вы сотворили эту бурю до последнего ветерка, хе-хе…»

Хе-хе.

Если бы та поискуха не сдохла — придушил бы сейчас, сова свидетель.

В последнюю очередь я взялся за маленький слепой томик. Из него сиротливо торчала единственная закладка; я развернул жесткие, липнущие к пальцам страницы…

Лампа под потолком мигнула — или мне померещилось? Что буквы подрагивают, возникают, исчезают, строчки ползают по листу, подобно медленным гусеницам?

Я быстро закрыл книгу; палец мой остался при этом между страницами вместо закладки, и бумажные створки сжали его чуть сильнее, чем можно было ожидать от такого маленького томика…

Кожа на слепом корешке подрагивала, будто от озноба.

Вероятно, за десятилетия спокойной жизни старая сабая потеряла бдительность — ведь еще с тех пор, как мой отец отчаялся найти ее, никому не приходило в голову браться за серьезные поиски. В последние годы жизни отец был уверен, что сабая каким-то образом покинула дом — такое случается, хоть и редко. А она, оказывается, и не думала никуда исчезать; когда поиски надолго прекратились, она вышла из подполья и устроилась среди книг, чуть не на самом видном месте, ведь всем известно, что в среди множества книг сабаи чувствуют себя уютнее всего.

И, безусловно, только хорошо сделанная и вовремя выпущенная поискуха способна взять сабаю вот так, тепленькой…

Корешок был действительно чуть теплый. Но остывал с каждой секундой.

Я помянул добрым словом крысоподобное существо, положившее свою короткую жизнь на алтарь информации — и снова, содрогаясь, развернул сабаю. «Ту самую», в переводе с древнемагического жаргона. «Особенную». «Живущую собственной жизнью». Книгу, которую никто не писал.

Она развернулась почти без сопротивления; палец мой безошибочно угодил на нужный абзац. Да!

«Март зи Гороф, внестеп. маг, зак. наследн., старш. призн. сын, родовое поместье — замок Выпь, находящ. в окрестн. нас. п. Дрекол, находящ. ниж. теч. р. Вырьи, имущество оцен. как значительное, на службе не сост., сост. членом драко-клуба на протяж. 10 лет. Дети: зак. — Вел зи Гороф, внестеп. маг, ныне покойн. Баст. — Аггей (без рода), маг 3-ой ст.»

Сабая лихорадочно экономила место на странице — еще бы, ведь ей приходилось ежесекундно вмещать столько сведений, а сколько еще предстояло вместить! Драко-клуб. Посмотрим, нет ли здесь раздела по клубам… Есть! Преблагая сова, есть, Клуб Кары, Клуб Карнавала, Клуб Кукловодов, Клуб Верных Сердец… Драко-клуб. Основан… преобразован… «чл. клуба содержат драконов в неволе, в т. ч. цепных, карликовых, племенных…»

Я оторвал глаза от пляшущей строчки.

«Она помнит, как ее захватили. И куда привезли — замок со рвом и укреплениями, с цепным драконом на мосту. И некто — она не помнит его лица — что-то делал с ней…»

Ювелирша. Она одна помнила о том, что происходило с ней после ее похищения. Прочие либо не помнили ничего, либо — если мне удавалось растормошить их — бормотали невнятное: «Темнота… Ворота… Мост… Стена…»

Ювелирша поминала цепного дракона. Примета сама по себе настолько сильная, что сойдет и за улику. Не так уж много их, драконолюбов. Вот и сабая подтверждает: «В наст. вр. клуб насчит. 9 действ. членов…»

Хорошо, Март зи Гороф. Возможно, что к тебе первому будет мой визит. Да, скорее всего к тебе — потому что Ондра в сабае упомянут только один. Без прозвища. «Происхожд. неизвестн. Предки неизвестн. На сл. у кн. Дривегоциуса…» Строчка дрогнула. Прямо на моих глазах на страницу выпрыгнули слова «состоял» и «покойного». «Состоял на сл. у покойного кн. Дривегоциуса». Ни о месте жительства, ни о родичах, ни об увлечениях — ни слова. Вот такой загадочный Голый Шпиль. Ну и ладно; номером первым у нас будет драконофил, а там посмотрим…

Я перевел дыхание. Отыскал среди прочих имен свое собственное имя: «Хорт зи Табор, внестеп. маг, зак. наследн., старш. и един. сын, родовое поместье в окрестн. нас. п. Ходовод, находящ. в р-не Трех Холмов, имущество оцен. как значительное, член Клуба Кары по наследству, обладат. разов. заклин. Кары на срок до 6 мес. Дети: нет» Вот и весь я — три строчки рубленого текста, и пессимистичное, как удар топора, заключение. Дети: нет…

Будут, подумал я угрюмо.

Снова вздохнул и взялся искать среди имен на букву «Ш».

Шанталья был один. «Лив Шанталья, покойн. Маг 1-ой ст., зак. насл., един. сын. Могила неизв. Дети: нет.»

Некоторое время я таращился в книгу, пытаясь понять, врет ли сабая — или врут мои глаза.

Так и не понял.

Откинулся на спинку кресла.

Самозванка?

Может быть. Но зачем?

Или сабая не тратит своих бесценных страниц на упоминание о дочерях? Поскольку дочери не наследуют естественной магии… постольку для сабаи они не существуют?

Может быть.

Я стал просматривать страницу за страницей — и не нашел ни одного упоминания о чьей-либо дочери. Либо сыновья, либо «Дети: нет». Те несколько женщин, которые удостоились упоминания здесь, были назначенными магами второй-третьей степени…

Ах, вот оно что. «Ора Шанталья, назн. маг 3-ой ст.». Все. Шесть коротеньких слов, одна цифра. Третья степень для женщины — это даже почетно.

Вот и все; я закрыл сабаю. Теперь предстояло позаботиться о ее сохранности; мой отец когда-то не уследил, не будем повторять чужих ошибок…

С тяжелым томиком под мышкой я сходил в подвал — давным-давно мои предки держали там узников. Выдернул не тронутую ржавчиной цепь из вбитого в стену кольца; позвякивая стальными звеньями, вернулся в дом. В своем кабинете накрепко обвязал сабаю цепью, свободный конец обернул вокруг ножки дубового стола, навесил замок и наложил хорошее запирающее заклятье.

Подумав, обложил узницу книгами — они скрыли сабаю от постороннего взгляда и, как я искренне надеялся, придали ее заточению хоть какое-то подобие комфорта.

* * *

Коляска остановилась перед домом. Из окна кабинета я имел возможность наблюдать, как дама в черном привстает с подушек и нервно оглядывается. Как она мрачнеет, разглядывая закрытые ставни первого этажа, и как проясняется ее лицо при виде моей удивленной — мягко сказано! — физиономии.

— Преблагая сова, — эти слова я скорее прочитал по ее губам, нежели услышал, потому что говорила она себе под нос. — Преблагая сова, по крайней мере, вы здесь, наконец-то удача…

Я смотрел, как она расплачивается с возницей. Как, подхватив саквояжи, идет к дому; как останавливается перед крыльцом и, задрав голову, смотрит мне в глаза:

— Ну? Может быть, вы соизволите спуститься и встретить гостью?

Я перевел дыхание — и соизволил. Спустя несколько минут Ора Шанталья сидела в гостиной, и, клянусь совой, ее взгляд был так требователен, как будто бы это я заявился без всякого на то основания в ее уединенный дом.

— Что случилось, госпожа Шанталья? — спросил я как мог вежливо.

Она молчала, поджав губы.

— То есть ничего не случилось, и вы просто так, по старой памяти, разыскали мой адрес… Кстати, кто вам дал его?

— В клубе, — сказала она, едва разжимая губы.

— В клубе… Так, значит, вы просто так, по доброй дружбе, решились меня навестить?

— Вам случалось когда-нибудь, — сказала Ора медленно, — вам случалось ощущать как бы взгляд в затылок? Чей-то пристальный темный интерес?

Она так это произнесла, что я, к стыду своему, на секунду похолодел.

— Что вы имеете в виду?

Она сухо усмехнулась:

— После того, как я столь блестяще исполнила ваше поручение… Сыграла порученную мне роль дамы с камушками… Мне не дают покоя. Преследуют какие-то незнакомцы, терроризируют расспросами относительно этих дурацких… Потом я обнаруживаю, что в мое отсутствие в комнате кто-то был, причем хозяйка клянется, что никого не было. Потом мне чуть не на голову падает кирпич… С каждым днем я чувствую себя все более скверно… Вы можете мне объяснить, в какую дрянь вы меня втравили? Под чей удар подставили? Или это в обычаях нынешних кавалеров — предоставлять использованную даму в полное распоряжение конкурентам?

— Помилуйте, Ора, — промямлил я. — Какие конкуренты?

— Вам виднее, какие, — она откинулась на спинку кресла. — Вы сильно навредили мне, Хорт. Вы очень подвели меня.

Я молчал.

* * *

— Почему вы не рассказали мне всего сразу, Хорт?

Я раздраженно скрипнул креслом:

— Потому что, клянусь совой, я не думал, что у вас могут возникнуть хоть малейшие осложнения!

Ора помолчала. Улыбнулась уголками тонкого рта:

— Вы же ощущаете, что эти камушки… какой силой они окружены. Тенью силы. Или вы думаете, что тот, кто их сделал, кто способен просто вот так, ради удовольствия, похищать и изменять людей…

— При чем тут вы? — перебил я раздраженно. — Это мое дело и мой риск. Вы были, простите, всего лишь… — я запнулся.

— Всего лишь орудием, — понимающе кивнула Ора, и в ее карих глазах вспыхнули две апельсиновые искорки.

Я мысленно сосчитал до десяти.

— Барон Ил де Ятер когда-то спас мне жизнь. Если хотите, мы связаны с ним Законом Весов… Именно поэтому я посчитал возможным начать это небезопасное расследование. Вы здесь ни при чем. Я приношу вам свои извинения, Ора, я приношу их непрерывно вот уже полтора часа.

— Закон Весов — это серьезно, — пробормотала она, и я не понял, насмехается она или нет.

Положение становилось все более дурацким. Я вздохнул:

— Не знаю, в самом деле не знаю, как теперь поступить. Готов предоставить вам… — я снова запнулся. Хотел сказать — «предоставить кров», но все мое естество протестовало против такого поворота событий. Хотя, в конце концов, я же могу снять ей домик в деревне…

— Готов предоставить вам покровительство, — выдавил я наконец.

Моя собеседница прищурилась:

— Спасибо. Только, боюсь, вам придется подумать в первую очередь о себе. Я, как мы оба знаем, всего лишь орудие, удочка, а рыбак в этом деле — вы… Что будете делать, когда «мастер камушков» объявит на вас охоту?

— Вы перепутали, Ора, — сообщил я мягко. — У меня Заклинание Кары, а значит дичью автоматически становится тот, на кого я рассержусь.

* * *

Охота…

Я вернулся затемно. Вкус крови на губах, приставшие к подбородку перья, эйфорическая дрожь; не торопясь подниматься на две ноги, я терся боком о крыльцо, ощущая на длинной звериной морде почти человеческую улыбку. Как легко…

Легкое поскрипывание пола заставило меня застыть на месте.

Ора Шанталья стояла на пороге. Впервые я увидел ее не в черном, а в белом — в ночной сорочке. Волосы цвета выбеленного хлопка, бледное, будто посыпанное мукой лицо — увиденная глазами зверя, женщина походила на плывущее в небе облако.

Мои усы встопорщились. Шерсть встала дыбом; перекидываться в присутствии свидетелей было все равно, что публично справлять нужду.

— Я тут заснуть не могу, — сказала Ора как ни в чем не бывало. — Все думаю, как выбираться из истории, в которую вы меня втравили…

Я попятился, не сводя с нее глаз. Вкус крови во рту потерял свою изысканность — теперь это был просто резкий, бьющий по нервам вкус.

— …и знаете, до чего я додумалась, Хорт?

Я отступил еще на шаг.

Там, где секундой раньше была Ора, теперь струился по ступенькам маленький черный хорек. Самочка, как моментально подсказал мне нюх.

Зверька скользнула в лопухи под крыльцом. Не успев ни о чем подумать, я нырнул следом.

Лопухи смыкались перед моим носом. К запахам земли и листвы — и запекшейся крови — добавлялся, перешибая их, тонкий запах бегущей впереди зверьки.

Лопухи смыкались — и сразу же распахивались передо мной, смыкались и распахивались, будто нескончаемые зеленые портьеры. Роса умывала морду, смывала кровь, залепляла глаза; тяжелые капли росы падали с потревоженных стеблей, вкус крови растворился во вкусе росы — но даже роса не могла заглушить запаха бегущей впереди зверьки.

Я заурчал. Я прибавил ходу; мы вылетели на огород, сдвоенным вихрем пронеслись по грядкам и просочились через дыру в заборе. Еще немного, пел во мне чужой радостный голос. Еще немного…

Ее хвост лизнул воздух всего в нескольких волосках от моего носа. Сердце, и без того колотившееся в невозможном для человека ритме, подпрыгнуло, как издыхающая рыбка. Дивный запах захлестнул меня с головой; я на секунду оторвался от земли, приземлился прямо на зверьку, прижал ее к земле передними лапами и убедительности ради ухватил за ухо.

Зверька взвизгнула — я держал ее крепко. Зверька засопела, заскулила, разразилась потоком бранчливых и одновременно нежных звуков — и вдруг выросла до размеров горы; ошалевший хорек сидел на белом плече полуобнаженной женщины, но одуряющий запах не исчез — просто изменился.

Я скатился прочь — в высокие стебли какого-то злака. И там, отползя подальше, перекинулся тоже; я был весь мокрый от росы, а одежды на мне не было никакой.

Ора смеялась. Валялась по земле, нещадно сминая чье-то поле, и хохотала во все горло.

Занимался рассвет.

* * *

В темно-каштановых глазах сияли апельсиновые искры. Ора Шанталья завтракала — как ни в чем не бывало; ее черное платье растеряло большую часть своей строгости и, отхлынув от шеи, позволяло видеть ямочку между ключицами.

Это ямочка бесила меня. Мне до одури хотелось прикоснуться к ней, и куда бы я ни смотрел и о чем бы ни думал — взгляд мой и мысли возвращались к треклятой ямочке. К совершенно незначительной, казалось бы, детали Ориного тела.

Орин рот с вечно опущенными уголками теперь улыбался. И время от времени, приоткрываясь, являл миру безукоризненную белизну зубов.

…Там, на поле, остались помятые стебли неведомого злака. Вряд ли они когда-нибудь поднимутся; это тем более обидно, что посевы пострадали, в общем-то, ни за что. Ничего особенного между мною и Орой не случилось; сперва она хохотала, потом я скрипел зубами, глядя, как она бежит обратно к дому — подхватив подол сорочки, чтобы не путался под ногами. И в движениях бегущей женщины нет-нет да и проскальзывало что-то от легкой зверьки, соблазнительной самочки хорька. А я скрипел зубами и смотрел ей вслед — потому что погоня по полю, столь естественная для хорька, в исполнении голого аристократа выглядит странно…

Потом по несчастному злаку катался уже я — бранясь на чем свет стоит от злости на себя, от стыда и разочарования. И только мысль о том, что в таком виде и состоянии души меня застанут поселяне, заставила меня подняться на ноги и, по-прежнему ругаясь, побрести домой.

А теперь Ора Шанталья завтракала, и солнце играло в ее выбеленных волосах. Воздух струился, нагреваясь, и тень этих струй плясала в ямочке между Ориными ключицами.

— Почему вы ничего не едите, Хорт?

— Я сыт, — сообщил я через силу.

— А я голодна, — она хищно облизнулась, и это движение снова напомнило мне предрассветную погоню. Капли росы…

— Я не позволю играть со мной, Ора, — сказал я хрипло. — Я не маленький мальчик.

— Играют не только дети, — она облизнулась снова. — И не только звери… Вам недоступна прелесть игры? Или вы просто боитесь проиграть?

— Я привык устанавливать правила!

— А вот это не всегда возможно, — Ора перестала улыбаться. — Вы мне нравитесь, Хорт… Есть в вас эдакое… что-то от избалованного, но весьма талантливого ребенка. Может быть, во мне говорит материнский инстинкт?

— Это похоть в вас говорит, — сказал я и тут же пожалел о сказанном.

Но Ора не обиделась:

— Видите ли, Хорт… Впрочем, ладно. Просто поверьте мне на слово, что утолить предполагаемую похоть я могу всегда и везде — как лодочник может утолить жажду, просто зачерпнув воды за бортом. Стоит мне поманить пальцем — и сбегутся любовники, причем не самые захудалые, уверяю вас… Впрочем, вы были на приеме у короля и сами все видели.

Я вздохнул. Напоминание о королевском приеме вызвало к жизни не самые приятные воспоминания.

— Игра, — Ора потянулась, как кошка, апельсиновые искры вспыхнули ярче. — Единственное, что еще доставляет мне удовольствие. Вы вступили в игру с неизвестным вам магом, хозяином камушков. Более того, вы и меня, без моего ведома, втянули в эту игру… Но я уже почти не жалею. В крайнем случае я всегда смогу отойти в сторону — я ведь всего лишь орудие. Но зато какое орудие, Хорт, какое полезное и эффективное орудие! Для начала — познакомьте меня с другом детства. Ведь это не очень сложно, правда?

* * *

Баронесса де Ятер не обрадовалась гостям. Меня, «постылого колдуна», она по давней традиции боялась. Вид же Оры — жемчужно-белые волосы, высокомерный взгляд подкрашенных глаз — сразу же вогнал бледную баронессу в состояние депрессии.

Я ощутил себя продавцом диковинок, представляющим на суд обществу нечто невообразимо экзотичное и дорогое. Преблагая сова, я ощутил даже некое подобие гордости — особенно когда разглядывал вытянувшееся лицо моего приятеля Ила. А Ил разве только рот не разинул — а в прочем вел себя, как деревенский мальчик, которому на ярмарке показали гигантский леденец. И, глядя на его лицо, я понял вдруг, что мой приятель — самая настоящая деревенщина, а я недалеко от него ушел, и что Ора Шанталья глядит на нас обоих, как на пастушков…

Стол был размером с небольшую площадь.

Меня посадили рядом с баронессой, Ил же сел подле Оры. Нас разделяло белое поле скатерти, по которому плыли в серебряных блюдах тушеный лебедь с причудливо изогнутой шеей, молочный поросенок с какой-то особенной специей во рту, мясной пирог с маслинами, салат, украшенный лепестками натуральной розы, и еще что-то, что я не счел нужным разглядывать. Все равно из всего этого великолепия мне были доступны только отварные овощи.

— Вы на диете, дорогой Табор? — тускло спросила баронесса.

Она уже десять лет прекрасно знала, что я на диете. Наше соседство доставляло ей неслыханные муки; я видел, как ее левая рука время от времени складывает знак, отгоняющий злых духов. Сквозь бледную кожу мышеподобного личика просвечивали синенькие тени — а ведь когда-то была красивой женщиной, подумал я без сострадания.

Разговаривая через стол, приходилось почти кричать; в конце концов между Илом и Орой завязался отдельный, почти не слышный мне разговор. Все мои развлечения скоро свелись к попыткам понять, о чем они столь непринужденно болтают.

Баронесса, натянуто улыбаясь, отдавала ненужные распоряжения слугам. Единственный сын и наследник Ятера, усаженный за стол вместе со взрослыми, ерзал на кресле — похоже, его недавно выпороли. Я жевал вареную морковку и смотрел, как на глазах расцветает мой друг, жестокий самодур и укротитель женщин.

— …природа…

— … И убил одним выстрелом!..

— …смелости…

— …С удовольствием! Недавно он пополнился еще одним трофеем…

— …трофей…

— …Трофей! Великолепнейший из трофеев!..

Глаза у барона были как два кусочка масла. Ора сияла, будто подсвеченная солнцем ледышка; я видел, что она хороша. Что она привлекательна. Что она пикантна; прежде она не была такой — или прежде я смотрел по-другому? Или я до сих пор одурманен запахом, который, будучи недоступен человеческому нюху, столь впечатляет молодых хорьков?

Баронесса смотрела себе в тарелку.

— Как необычайно оживлен Ил, — сказал я, давя в себе раздражение. — Баронесса, вам так не кажется?

Не поднимая головы, моя бледная соседка пробормотала невнятное опровержение.

— Господа! — Ил вскочил, расплескивая вино из бокала. — Госпожа Шанталья выразила желание осмотреть охотничью залу! Дорогая, развлеките пока Хорта, его вряд ли заинтересуют наша маленькая экскурсия — он ведь презирает охоту…

— У него другие интересы, — тонко улыбнувшись, отметила Ора. — Он предпочитает натуральную охоту!

Барон звонко захохотал, и, смело схватив Ору под руку, повлек ее прочь из зала.

Во рту у меня сделалось сухо. Сухо и скверно. Я успел увидеть, как при выходе из зала баронова рука упала Оре на талию — и как гордячка не воспротивилась, наоборот, рассмеялась в ответ…

Баронет проводил папашу долгим взглядом. Спина его в отсутствие родителя заметно распрямилась — кажется, он и ерзать стал меньше. Ил растит себе опасного наследничка, подумал я, глядя в миндальные глаза недоеденного поросенка. Во всех отношениях миндальные — из двух орешков миндаля.

— Вам пора, Гель, — сказала баронесса, будто спохватившись. — Вам пора спать. Завтра с утра занятия.

Я видел, как передернуло мальчишку — но он нашел в себе силы вежливо кивнуть. Поднялся со стула, поцеловал бледную руку матери, поклонился мне и удалился в сопровождении лакея.

В зале воцарилась тишина. Бесшумно подрагивали язычки свечей — где-то под гобеленами прятались потайные двери, оттуда тянуло сквозняком. Слуги — их осталось двое — замерли за спинками кресел. Баронесса молча страдала. Я методично опустошал блюдце с ломтиками вареной моркови.

Роса. Лопухи. Легкая, как ручеек, черная зверька. Стелящийся над землей шлейф — манящий запах…

Рука барона на талии, подчеркнутой широким мужским ремнем. Дразнящий смех…

Я ревную, понял я, и это открытие было как удар розги.

Еще два дня назад самовлюбленная госпожа Шанталья была мне совершенно безразлична! Почти безразлична, скажем так. С какой стати я должен менять свое к ней отношение? Только потому, что однажды ей вздумалось поиграть со мной?!

Баронесса маленькими глотками цедила вино — белое и прозрачное, как она сама. Я понял, что испытываю к этой женщине отвращение. Ил…

Ил!

Дело не в Шанталье, сказало мое чувство справедливости, и его ровный голос на секунду перекрыл внутренний рев возмущения. Дело не в женщине. Дело в том, что Ил — мой друг. Пусть не такой уж близкий, пусть приятель… Но он друг моего детства! Ради него, ради его просьбы, я навлек на себя неприятности! И теперь он, этот друг, на моих глазах соблазняет мою женщину!

Не важно, что на самом деле она вовсе не моя. Не важно, что Ора, скорее всего, «играет». А важно то, что меня, Хорта зи Табора, здесь собираются держать за дурака!

Я огляделся. Во всем огромном зале не было никого, кроме нас с баронессой да двух лакеев.

— Пошли вон, — сказал я, добавив в свои слова толику магической убедительности.

Привычно согнувшись в поклоне, слуги удалились. Баронесса, удивленная и напуганная, воззрилась на меня своими прозрачными рыбьими глазками:

— Господин зи Табор…

Она была податлива, как мокрый снег. У нее давно уже не было собственной воли.

— Дорогая, — пробормотал я, глядя в водянистые глаза. — Вы пылаете страстью. Вы горите. Вы моя. Я ваш. Я вас люблю. Давно. Сейчас. Вы томитесь. Вы хотите ласки — я дам вам ласку… Скорее!

Глаза ее почти сразу потеряли осмысленное выражение. Черты лица оплыли, как оплывает свечка. В моих руках оказалась обмякшая кукла; забросив ее на плечо, я безошибочно отыскал потайную дверь.

…Вероятно, это был запасной альков — тот самый, где Ил де Ятер предавался незаконным утехам. Я сгрузил баронессу на широкое ложе; стояла полная темнота, моя жертва была слепа, в то время как я ее прекрасно видел. В коричневатых тонах ночного зрения моя добыча представлялась немногим симпатичнее, чем при свете.

Жертва была опутана моей волей и помыслить не желала о сопротивлении. Более того, вряд ли барон подозревал, какая пропасть темперамента кроется в забитой душе его верной женушки; баронесса звала меня в объятия, одновременно пытаясь избавиться от одежды — что было нелегко, учитывая отсутствие горничной.

Она была не просто худа — костлява. И впадинка между ее ключицами была походила на продавленный след от утиной лапы.

От нее пахло книжной пылью.

Она кое-как справилась с платьем, а сорочку, судя по звуку, просто разорвала. Расширенными в темноте зрачками она смотрела куда-то через мое плечо и протягивала перед собой дрожащие тощие руки:

— Придите… друг мой… О-о-о…

Не дождавшись меня, она раскинувшись на кровати и приняла позу, которую, вероятно, считала неимоверно соблазнительной:

— Ну где же вы… где вы…

Я обнаружил в углу козетку и сел, закинув ногу на ногу.

— Где же… мой желанный… мой голубь…

Пауза затягивалась. Баронесса сминала постель тощими ребристыми боками. Я ждал.

— Приди… любимый…

Я тяжело вздохнул; ответом на мой вздох было дуновение сквозняка, принесшего с собой запах горячего воска.

Моя воля понемногу отпускала баронессу; издав еще несколько сладострастных стонов, она вдруг замолчала. Села на кровати; выражение неги на ее лице мало-помалу сменялось удивлением:

— Ох… Где вы?

В следующую секунду на потолок опочивальни лег желтоватый отблеск.

— Зачем это я?.. — прошептала баронесса, а спустя мгновение тяжелая портьера, закрывавшая вход, отдернулась, и в комнате сразу стало светло, потому что и барон де Ятер, и моя прелестница Ора принесли с собой каждый по свечке.

Я наконец-то понял, зачем мне понадобилась вся эта комедия. Ради того, чтобы увидеть сейчас лицо барона Ятера.

Лицо Оры, к сожалению, оказалось скрытым от меня мощным бароновым плечом.

Первой опомнилась баронесса. Освобожденная от моей воли, нагая и захваченная врасплох, бедняга заметалась, будто мышь на сковородке; забившись наконец под одеяло и не помышляя о бегстве, она разразилась нечленораздельным горестным воплем.

— Какая неожиданность, Ил, — мягко сказала Ора, отступая обратно в коридор. Померещилось мне или нет — но в этом голосе было злорадство.

Ил де Ятер наконец-то захлопнул рот, и глаза его вернулись обратно в глазницы — во всяком случае опасность, что глазные яблоки вывалятся на пол, миновала.

— Долг платежом красен, — сказал я, перепрыгивая через целую череду риторических вопросов. — Ваша гостья уже осмотрела охотничью залу? А что вы собирались показать ей в этой комнате, любезный друг?

— Оружие! — хрипло взревел Ятер. — Люди! Ко мне! Оружие!

— Прекратите истерику — сказал я холодно. — Или вы хотите, чтобы я поразил ваших людей параличом?

— Будь ты проклят, колдун, — прошептал Ятер, и от его взгляда мне стало не по себе. — Будь ты проклят!

Завывания из-под одеяла сделались чуть тише — баронесса охрипла.

— А по-моему вы квиты, господа, — весело сказала Ора. — Вы ведь не можете отрицать, мой барон, что возмутительные действия господина Табора были спровоцированы вами, и к тому же…

— Вон из моего дома, — тихо, с присвистом сказал Ятер. — Тебе, колдун, я пришлю вызов на поединок. И если ты уклонишься — громом клянусь! — лучше бы тебе не рождаться на свет.

* * *

— У вас было тяжелое детство, Хорт?

Я покосился на нее, но ничего не ответил.

— Ну, раз у вас такие «друзья детства»… Значит, само детство было не сахар. Так мне, во всяком случае, кажется.

Ора откинулась на спинку кресла. Вытягивая губы, подула на свою чашку; в такт ее глоткам подрагивала ямочка на шее.

— Не молчите, Хорт. Я на вас не в обиде, поверьте…

Я поперхнулся. С трудом откашлялся; зло уставился негоднице в глаза:

— Вы?! Вы на меня не в обиде?!

— Зачем вы сделали это, Хорт? — мягко спросила Ора. — Даже если покрыть баронессу шоколадной глазурью, она не прельстила бы вас, мой друг. Вы околдовали эту несчастную женщину… зачем? Кому вы мстили?

— Никому, — сказал я сквозь зубы. — И послушайте, госпожа Шанталья, вы находитесь у меня в доме… Сам не знаю, почему я до сих пор вас терплю…

— Потому что мы с вами союзники, — Ора улыбнулась, сверкнув апельсиновыми искорками на дне глаз. — Союзники, а не любовники, понимаете?.. Кстати сказать, ваш барон — просто деревенский самодур. Глуповат, себялюбив, похотлив…

Ора рассуждала, рассматривая свою опустевшую чашку. Узор, идущий по внутреннему краю, состоял из повторяющихся вензелей прадеда и прабабки.

— Не вам судить о человеке, которого вы практически не знаете, — сказал я сквозь зубы.

— Конечно-конечно, — насмешливо согласилась она. — Вы действительно собираетесь принять его вызов?

— Моя честь не допускает другого выхода, — сказал я сухо. — Более того — я буду драться без применения магии.

— Этого тоже требует ваша честь? — спросила Ора разочарованно.

— Моя честь не допускает…

— Полноте! — Ора со звоном опустила чашку на блюдце. — Применять магию по отношению к баронессе ваша честь не запрещала, а тут, видите ли…

— Осторожнее с посудой! — рявкнул я так, что на люстре затряслись подвески. — И не беритесь рассуждать о том, в чем не смыслите.

* * *

Бились на берегу реки — Ятер заблаговременно велел своим людям оцепить и берег, и близлежащие поля, и не пропускать к месту поединка ни единой мыши, не говоря уже о любопытных поселянах. Накануне я немного попрыгал с мечом — мышцы кое-что помнили; правда, я не упражнялся уже несколько лет, а Ятер, я знал, ежедневно пыхтит в специальной зале, тренируясь с оружием и без. Мне приходилось полагаться на ловкость да на скорость реакции, а уж в этом я всегда — с раннего детства — превосходил бывшего друга.

Весь вечер мои мысли занимала сабая: за те несколько дней, на которые я оставил ее без присмотра, два звена в сторожащей книжицу цепи проржавели и опасно истончились — при том что цепь была заговорена от ржавчины. Чего не сумели сделать века и сырость подземелья — сделала за неделю воля сабаи к освобождению; я полностью сменил цепь и замок, и некоторое время сидел, держа тяжеленную книгу в ладонях и нежно бормоча. Я уговаривал ее остаться со мной, утолить мою тягу к знаниям, разделить со мной радость информации — какую только чушь я не молол в тот вечер; когда глаза мои стали слипаться, я снова завалил сабаю книгами, удвоил сторожевое заклятие и пошел спать.

Уснул я мгновенно, утро встретил бодрым и отдохнувшим; во взгляде Оры, вышедшей проводить меня, читалось явное осуждение:

— Вам совсем не совестно, Хорт? Совсем-совсем не совестно?

Я пожал плечами:

— А вам не жаль меня? Совсем-совсем не жаль? А если Ил убьет меня?

Ора усмехнулась; напряжение ее губ, напомнивших мне о натянутом луке, пробудило память о том запахе. О предрассветной погоне в росе и лопухах.

— Постарайтесь, чтобы он не убил вас, Хорт. Иначе я очень огорчусь.

— Врете, — сказал я, отворачиваясь. — Но на всякий случай — прощайте…

И вскочил в седло.

И, в последний раз обернувшись, успел увидеть в ее глазах тень настоящей, неподдельной тревоги.

…Ил стоял, опираясь на дедовский меч; помню, как подростками мы тайком пробирались в оружейную, чтобы хоть одним глазком посмотреть на эту диковину. Меч был чрезвычайно похож на орудие, которым управлялся городской палач — но я оскорбил бы Ила, если бы сказал об этом вслух. Предполагалось, что дедушка привез свое оружие из дальнего славного похода; возможно, так оно и было. В те смутные времена ни меня, ни Ила на свете не было, а потому историю меча приходилось принимать на веру.

Итак, Ил стоял, опираясь на меч, и лицо у него было как просевший апрельский сугроб — такое же смятое, серое и обреченное.

Секундантов не предполагалось. Бароновы слуги отошли на всякий случай подальше; я бросил на траву куртку, шляпу, ножны вместе с перевязью; помедлив, снял с пояса футляр с глиняным воплощением Кары. Снял, отказываясь от режима пониженной уязвимости, и, сова свидетель, меня чуть не стошнило от собственного благородства.

Барон помрачнел еще больше. С усилием выдернул меч из земли, вытер острие о рукав белой рубахи:

— Ну… Прощай, колдун.

Первый удар был страшен; не уклонись я вовремя — быть мне разрубленным на две половинки. Следующий удар я принял на основание клинка и тут же ударил сам — атака вышла ничего себе, барон успел парировать в последний момент и я с запоздалым ужасом понял, что едва не убил Ила. Еще чуть-чуть — и выпустил бы приятелю кишки…

Бывшему приятелю.

— Ты мертв, колдун. Ты мертвец!

И Ятер подтвердил свои слова новым ударом. Клинки снова скрестились, звук получился такой, что заложило уши; мы сопели, сойдясь на предельно близкой дистанции, глядя друг другу в глаза, скрежеща клинком о клинок, состязаясь в силе; понимая, что этого соревнования мне не выиграть, я подступил к барону вплотную — и из оставшихся сил провел некое подобие подсечки.

Как ни приблизительно был проведен прием, своей цели он почти достиг — Ил на секунду потерял равновесие. Покачнулся, но не упал, и уже в следующую секунду я едва ушел из-под хитрого, с вывертом, удара.

Он был тренирован и силен, мой бывший друг. Его меч знавал лучшие времена — согласно легенде, по две головы сразу случалось сносить этому клинку; умелым маневром барон развернул меня лицом к солнцу, и я в одночасье почти ослеп.

Это был, наверное, самый неприятный момент нашей схватки. Я видел силуэт врага и летящий белый блик на месте меча; в панике отскочил назад, но чуть-чуть не успел. Фамильное баронское острие коснулось моей груди, мне показалось, что я мертв, уже умер; тогда из белого солнечного марева вынырнуло оскаленное лицо Ила, на этом лице вместо радости была досада, и, ухватившись рукой за окровавленную рубашку на груди, я догадался, что ранен не серьезно.

Царапина.

— Продолжаем, барон!

Барон был рад стараться.

Я парировал удар за ударом, отступал, пятился; Ятер был вынослив, а я уже устал, мое преимущество в скорости сошло на нет. Минуту за минутой жизнь моя висела на гнилой соломинке.

И тут Ятер совершил ошибку!

Ярость подвела его, фамильная ярость Ятеров. Войдя в раж, Ил на секунду открыл левый бок, я понял, что мне дается последний шанс, кинулся в атаку…

И поскользнулся на ровном месте, на сухой траве!

Падающая сталь над моей головой; отчаянный блок, потеря равновесия, падение; у меня хватило сил тут же перекатиться на бок, а в то место, где я лежал, с хрустом вошел клинок Ятера.

Я ударил Ила ногой — промахнулся, удар соскользнул по его бедру. С коротким звуком «хряп!» Ил выдернул меч из земли; я перекатился снова — Ил коротко, четко ударил меня по запястью носком сапога и тут же наступил на мой упавший меч.

Поединок был, по сути, окончен.

Благородный барон Ил де Ятер занес надо мной славную сталь своего воинственного дедушки.

За плечом у Ятера висело солнце, маленькое и злое. Против солнечных лучей монументальная фигура моего друга-убийцы казалась плоской, будто вырезанной из жести… Мышцы моего живота свело судорогой — так они хотели оттолкнуть падающее с небес железо.

Мгновение.

Использовать магию в честном поединке — значит покрыть себя позором.

Мгновение…

Поединок-поединком, но сейчас на росистой травке окажется две половинки Хорта зи Табора, а это неправильно и несправедливо, это не лезет ни в какие ворота, я не самоубийца, в конце концов, и не дурак, шутки кончились, началось безобразие…

И тогда я беззвучно шевельнул губами.

Мое заклинание «от железа» способно удержать падающий кузнечный молот. Я ждал, подобрав живот.

Сверчки предусмотрительно молчали.

Ил шумно вздохнул — и отступил, опуская оружие. В первый момент мне показалось, что он увидел мою броню и сейчас возмутится столь явным нарушением правил; я ошибся. Ил не был магом и не заметил противозаконной защиты.

Он просто раздумал меня убивать.

Он нечленораздельно рыкнул, повернулся ко мне задом и зашагал прочь; широкая спина его имела вид усталый и угнетенный.

Я полежал еще — а потом осторожно, боясь спугнуть присевшую рядом бабочку, отменил заклинание против железа.

Ил уходил. Шагал, свирепо попирая ногами полевые цветы. За его спиной возобновляли свой стрекот сверчки, а на противоположном берегу реки, в кустах, переговаривались птицы.

Ил ничего не понял и не заметил. Ил — провинциальный барон, каковому и пристало быть неудержимым поединщиком. А я бился с эдаким бычком почти на равных — это делает честь моим фехтовальным навыкам, моей силе, ловкости, отваге, в конце концов! Я продержался достаточно долго, а ведь схватка с Илом — не кулачная потасовка со столичными магами…

Ил остановился у воды. Раздраженным жестом приказал сбежавшимся было слугам убираться прочь.

Я остановился у него за спиной — в пяти шагах.

— Скотина ты, — сказал Ятер. — Я давно знал. Еще когда ты мне уголь в штаны подсовывал…

Я молчал.

— Все из-за бабы твоей, — тоскливо пробормотал Ятер. — Околдовала она меня… Ну чисто околдовала. Я… отца вспомнил, как он за сучкой своей, за Эфой, ковриком ползал. Вот как Эфа отца… Так и она меня околдовала. И тебя!

Он резко обернулся. Я увидел, что лицо его утратило серую бледность, но не утратило обреченности:

— Она на Эфу похожа. Не лицом… Так. Повадками. Все они похожи, эти сучки… Убирайся, колдун. Видеть тебя не желаю.

* * *

На груди у меня кровоточила здоровенная царапина, правое запястье было сплошной кровоподтек, ныли суставы и подрагивали мышцы — но в целом я отделался легко. Вот только рубашку придется выбросить.

Госпожа Шанталья поджидала меня на дороге, у ворот. И лицо у нее было встревоженное, даже преувеличенно-встревоженное, я бы сказал.

— Вы живы, слава сове…

Я смерил ее внимательным взглядом.

«Околдовала она меня». То есть знаем мы, как столичные дамы околдовывают бесхитростных баронов. Ля-ля, тра-ля, две-три улыбки, и вот уже отец семейства увлекает новую знакомую, дабы осмотреть с ней охотничьи трофеи…

А что? Имеет право. Барон. И все в замке, от поваренка до госпожи баронессы, с полной уверенностью подтвердят это право: да, имеет.

Но я-то тут при чем?! Кто она мне — жена? Невеста? Нет. Немножко орудие, немножко обуза, немножко… зверька. Погоня сквозь росистую траву, ТОТ запах…

— Что с вами, Хорт? Вы ранены?!

«Она меня околдовала. И тебя».

А вот это вздор. Кокетничать, конечно, никто не запретит — все эти игры, трава, роса, апельсиновые искорки… А вот попытку привадить меня с помощью магии я уловил бы раньше, чем Ора бы на нее решилась. Так что барон не прав, нет, не прав мой друг Ятер…

— Почему вы так смотрите, Хорт?

— Зи Табор, — сказал я запекшимися губами. — И желательно господин зи Табор.

Она захлопала ресницами; у нее был в этот момент такой беззащитный, такой невинно-обиженный вид…

Недотрога.

Мне захотелось снять с пояса глиняное воплощение Кары — и если не отломить ему голову, то хотя бы посмотреть, как изменится ее взгляд. Напугать ее по-настоящему. Хоть один раз.

Я прошел в дом — Шанталья отшатнулась с моей дороги. Постанывая от боли, я стянул куртку; для стаскивания сапог служила специальная подставочка у дверей, она была расторопнее любого лакея, ей только ногу протяни…

По-хорошему следовало разогреть баню и как следует вымыться — но сил не было совершенно, я решил, что сперва немного отдохну, а потом уже… Вырезанные из дерева совы, поддерживавшие полог, поблескивали в полутьме спальни круглыми бронзовыми глазами.

Ил столь же непредсказуем и импульсивен, как его сумасшедший батюшка. Ора явилась в замок в качестве моей спутницы, а значит — для Ила она под запретом! Он решился на подлость — и нарвался на подлость ответную, а потом, выбив меч из моей слабеющей руки, почему-то решил проявить великодушие…

Но я-то не знал наперед, что Ил его проявит! Знал бы, так не наложил бы заклинания «от железа»… Или нет. Лучше перестраховаться, потому что разрубленный пополам труп — это уже не маг, а падаль. Маг должен быть живым, во всяком случае, пока у него есть такая возможность…

И в борьбе за свою жизнь маг имеет право на хитрость.

* * *

— В чем я виновата, Хорт?!

Я молчал, поглаживая пострадавшую руку.

— Ну ладно, — Ора устало вздохнула. — Хорошо… В конце концов, я могу хоть сейчас собирать вещи — и отправляться восвояси. Наверное, я смогу отыскать внестепенного мага, который сумеет защитить меня… от этого мастера камушков, если тот действительно мною заинтересуется. А скорее всего, его интерес уже схлынул, я всего лишь орудие, я ему не нужна… Ладно, я сегодня уеду. Но объясните мне, Хорт: что я такого сделала?

Я молчал. Сине-желтая опухоль спадала, поддаваясь действию бальзама на облепиховом масле с пчелиным ядом.

Ора сидела передо мной, насупленная, без косметики и прически. Губы, прежде тонкие, теперь обиженно надулись, неподкрашенные глаза смотрели устало и затравленно: эту юную несчастную женщину можно было принять за младшую сестренку той надменной напыщенной дамы, с которой мы познакомились когда-то в Клубе Кары.

— Вы все-таки молчите, Хорт… Ладно. Собственно, странно было бы, если… прощайте.

Она легко поднялась; звякнули друг о друга побрякушки на потертом мужском поясе.

В дверях она обернулась:

— Извините за ту историю, с хорьками. Мне не следовало… И за барона простите тоже. Да, я спровоцировала… я не думала, что вас это так заденет. Если бы вы… Короче, если бы я могла предположить, что вы способны… ревновать… Если бы вы хоть намекнули… я же орудие ваше, я вам даже не друг! Стоило ли… впрочем, теперь все равно. Здоровья вашей сове.

Она вышла; я посидел еще некоторое время, потом, кряхтя, поднялся и вышел на порог.

Светало.

По дороге, ведущей в поле, удалялась черная прямая фигура с дорожным саквояжем в опущенной руке.

* * *

«Общепризнанным фактом является то, что центр магической активности у назначенных магов находится в головном мозге, а у наследственных — в спинном; наследственные маги считают эту гипотезу оскорбительной и дискриминационной, тем не менее в подтверждение ее говорят многочисленные лабораторные данные, эксперименты и патологоанатомические исследования. Одним из следствий этой анатомической особенности есть обучаемость назначенных магов и принципиальная необучаемость наследственных. Наследственный маг рождается со своей степенью — как правило, высокой (вторая, первая, внестепенной). Назначенный маг вынужден тратить годы жизни на учебу и тренировки, но зато имеет возможность переходить с низшей степени на более высшую — правда, всей жизни редко хватает на то, чтобы из четвертой степени перейти во вторую…

Так называемые «ископаемые маги» — не более чем легенда. Самому старому из ныне живущих назначенных магов сто пятьдесят лет, он немощен и болен, и практически неспособен к магическому воздействию…»

* * *

Желтые стены несжатого еще злака умиротворенно покачивались.

Высыхала роса, умирал голубой василек, зажатый в белых зубах Оры Шантальи:

— Чего же вы хотите, Хорт? Да, вы мне симпатичны… Вы использовали меня, вы предавали меня… И еще предадите, если будет такая необходимость.

— Ора, тогда, на королевском приеме, я действительно не знал, чем все обернется. Вам нравится считать себя жертвой, вот и все…

Я вспомнил тот вечер, когда она пришла ко мне в номер, намереваясь честно исполнить «Закон Весов». Я удержался тогда, потому что от Оры мне требовалась другая услуга; что было бы, если бы в тот вечер я не был таким расчетливым?

Зверька.

Вот навязалась зверька на мою голову; меньше всего мне нравится быть зависимым — от человека ли, от обстоятельства ли, от собственного ли чувства. Маг одинок от природы; спутник мага должен принадлежать ему безраздельно. Как принадлежала, по рассказам, моя мать моему отцу…

А Шанталья? Разве она может принадлежать? Она ведь маленький, но все же маг…

Значит, пусть идет себе… полем?

Ора молчала. Василек в ее зубах уже был сгрызен до самой голубой чашечки; мы брели по тропинке куда-то прочь от дороги, под ногами мягко подавалась рыхлая земля, желтые стены злака сменились зарослями высокой травы, впереди обозначилась, кажется, бахча.

— Знаете что, Ора, — сказал я через силу. — Давайте отставим взаимные обвинения… Уходить сейчас вам не стоит — сперва успокойтесь, и, если ваше решение останется в силе, вызовем бричку… Через несколько дней, как только позволит здоровье, я и сам намерен пуститься в путешествие. Где-то ждет моего визита господин мастер камушков…

— Не стоит его искать, — быстро сказал Ора. — Он сильнее вас, Хорт. Он намного…

И замолчала, потому что как раз в этот момент на бахче обнаружился деревенский парень, ворующий дыни.

Он услышал наши голоса заранее и вполне мог бы дать стрекача — но, по-видимому, от страха у него отнялись ноги. Парнишка присел — да так и замер, скрюченный; на расстеленной мешковине золотой горкой лежали уличающие его пузатые плоды.

— Что это он делает? — спросила Ора после паузы.

— А вы как думаете? — ответил я вопросом на вопрос.

Парнишка икнул.

— Поди сюда, — велел я.

Какой совы мне понадобилась эта воспитательная работа? Ему было лет пятнадцать-шестнадцать, он едва держался на трясущихся ногах.

— Как твое имя?

— Ш-штас…

— Тебя учили, Штасик, что воровать дурно?

Он тихонько заскулил.

Он знал, кто я такой; он не сомневался, что я немедленно превращу его в жабу. Или в клопа; он не знал, как предотвратить столь ужасное наказание, он просто лег на живот и пополз по-лягушачьи, и если бы я не отдернул ногу — быть моему сапогу дочиста облизанным…

— Вот, Ора, — сказал я негромко. — Вы видите этого… Штаса? Заклинание Кары способно самого сильного и могущественного мага превратить в такого вот ползущего сопляка… Жри землю! — приказал я парню, и тот поспешно запихал в рот пригоршню чернозема, давясь, попытался проглотить…

— Не надо, Хорт, — сказала Ора за моей спиной. — Отпустите его.

Парнишка ел землю, тихонько поскуливая, не смея поднять на меня глаз; я медлил.

— Вы ошибаетесь, Хорт, — сказала Ора. — Вовсе не любого можно пронять заклинанием Кары. Не всякий поползет вот так на брюхе… И не стоит ради наглядности мучить глупого мальчика.

— А спорим, что любого? — спросил я, поглаживая футляр с глиняной фигуркой.

— Не стану я с вами спорить, — отозвалась Ора грустно.

Штас по-прежнему выл, уткнувшись носом в землю.

— Пшел вон, — велел я сквозь зубы. Парнишка секунду не верил своему счастью — а потом припустил прочь. Он бежал неуклюже, то и дело спотыкаясь, и не оглядывался, пока не скрылся в зарослях, и оттуда еще некоторое время доносился удаляющийся треск…

Я оглянулся.

Ора неторопливо шагнула вперед. Прошла по бахче, оставляя в рыхлой земле глубокие следы каблуков. Опустилась на колени около дынной горки, сверкнула на солнце складным ножичком, надрезала самый крупный, самый желтый плод.

Ловко поддела лезвием сочащуюся мякоть.

Я стоял и смотрел, как она жует. Как поблескивает душистый сок на некогда тонких и темных, а теперь упругих и розовых губах.

— Хотите дыни, Хорт?

Я подошел и опустился рядом. Земля была теплая. Дыня благоухала так, что, кажется, от запаха ее звенело в ушах.

— Вы давно состоите в Клубе Кары, Ора?

Она улыбнулась, слизывая сок с подбородка:

— Давно.

— Кого вы собрались карать?

Она улыбнулась снова:

— Послушайте байку… Когда-то давным-давно Корневое заклинание Кары принадлежало отважному рыцарю, который странствовал по земле и карал негодяев. Чем сильнее были злодеи, чем справедливее Кара — тем славнее и могущественнее, и тверже духом становился рыцарь… Но вот однажды он покарал жалкого трактирщика, в гневе и несправедливо — и сам измельчал духом, раздробил единое Корневое заклинание на бесчисленное множество Одноразовых и, торгуя ими, основал наш клуб… И с тех пор жил в покое и богатстве, и умер в мягкой постели… А вас не смущает, Хорт, что мы совершаем то самое преступление, за которое вы так бранили мальчишку? Воруем дыни, а?

— Мы ведь маги, — сказал я, удивленный неожиданной сменой темы. — А магам, как известно, можно все…

— Да, — она полуприкрыла глаза; на правом веке лежали голубоватые тени, на левом — серые. — Магам можно…

И впилась в полукруглый ломоть. Заворчала от удовольствия; когда она — не сразу — отняла дыню от лица, я увидел на большом дынном полукруге маленький полукруг с неровной каймой — отпечатками ее зубов.

— Хотите, Хорт?

Она смотрела мне в глаза. Мне захотелось протянуть руку — и коснуться пальцами маленькой ямочки между ключицами.

— Хотите?

И протянула мне надкушенную дыню.

Ни намека на приворотную магию не было в этом спокойном уверенном жесте. Ни тени заклинания — я бы почуял; взгляд мой не отрывался от маленького полукруга, и так, глядя на откушенный Орой кусочек, я принял ломоть и поднес к губам.

Ух, как я жрал его. Никогда в жизни так не ел дыню. Обливался соком, поражаясь немыслимой сладости, я и кожуру сгрыз бы до волоконца — если бы Ора с улыбкой не протянула мне новый надкушенный ломоть…

Я отбрасываю дыню. Я хватаю Ору за плечи, рывком вызволяю белую как снег женщину из вороньего платья, бросаю на мягкую теплую землю…

Нет. Я сижу, через силу жую желтую дынную плоть, а женщина уже уходит — легко и быстро, хотя каблуки черных туфель с каждым шагом увязают в черноземе.

* * *

«Милостивый государь мой сосед, благородный барон де Ятер!

Бесконечно скорблю о размолвке, приведшей к несказанно плачевным последствиям, о розни, поселившейся в прежде благосклонных друг к другу сердцах. Приношу глубокие извинения на тот случай, если пришлось мне подать повод к столь печальному повороту судьбы…»

Я отложил перо. Некоторое время смотрел на горку камней, тускло переливающихся отраженным послеполуденным светом; потом вздохнул продолжал:

«…И несмотря на новоявленную рознь, принудившую нас скрестить оружие, считаю своим долгом продолжить расследование относительно таинственного исчезновения, а впоследствии возвращения, а также помутнения рассудка и последующей гибели вашего благороднейшего батюшки… Делом чести сочту завершить расследование, покарать преступника и по возможности предоставить вам его голову».

Я подумал еще — и поставил подпись.

Сложил письмо в конверт, оттиснул печать; теперь предстояло отправить с посланием ворона и, не дожидаясь ответа, приступать к выполнению обещания…

Выходя из комнаты, я бросил последний взгляд на камушки — и обомлел в дверях.

Слабенький шлейф чужой воли, окутывающий горку камней как бы облачком, вздулся, как вылезший из орбиты кровавый глаз. Я схватил воздух ртом — впечатление было такое, будто меня грубо схватили за лицо; в следующую секунду наваждение сгинуло.

Я перевел дыхание. Добрел до кресла, дрожащей рукой коснулся самоцветов — исходившая от них магическая воля никуда не делась, но она была тенью, шепотом, в то время как мимолетный взгляд был вспышкой, взрывом, оглушающим ударом…

«Вам случалось ощущать как бы взгляд в затылок? Чей-то пристальный темный интерес?»

— С-с-сава-а, — прошипел я сквозь зубы.

Миллион лет назад (начало цитаты)

* * *

Столик кафе был пластмассовый, колченогий, ярко-синего цвета. Алик откровенно скучал; Стас беседовал с Ирой и Алексеем, и Юле казалось бесконечным время, протянувшееся между заказом шашлыка и появлением (наконец-то!) дымящихся ломтей мяса на пластмассовой мятой тарелочке.

С появлением шашлыка стало легче. Во-первых, Алик увлекся едой и перестал ныть. Во-вторых, Юле можно было не поддерживать беседу.

Говорили о политике. Юля терпеть не могла подобных разговоров; у Алексея по всем вопросам было свое мнение, бесконечно авторитетное, до мельчайшего пунктика обоснованное. Стас слушал, кивая — у него тоже было свое мнение, и у Иры было свое мнение, и только у Юли никакого мнения не было, потому что через полчаса надо было укладывать Алика спать, а от кафе до дома было сорок минут ходьбы через парк…

Ей не нравилась Ира. Ей не нравился Алексей. Ей не нравилось, что Стас снова заказывает двести грамм водки.

— Стас, нам, наверное, пора уже… Поздно…

— Чего ты дергаешься? Почему ты нервничаешь? Сидишь как на иголках… Шашлык же только что принесли!

— Алый хочет спать.

— Ничего я не хочу спать, — раздраженно сообщил Алик и в подтверждение пнул ногой ножку стола, отчего стаканы подпрыгнули, а наполненные пластиковые тарелки грузно содрогнулись.

— Ты что делаешь?! — прикрикнул Стас. — Сиди спокойно!

Алик сморщился, собираясь зареветь.

— Стас, — сказала Юля так спокойно, как только могла. — Давай так: мы с Аленьким пойдем вперед…

— Давай так: ты не будешь говорить глупостей. Никуда вы ночью не пойдете, а мы сейчас спокойно поедим и вместе пойдем…

Ира смотрела, чуть улыбаясь.

Юля молчала. Стас говорил спокойно и весело, но выражение его глаз насторожило ее; выражение его глаз напомнило один неприятный случай, до того неприятный, что Юля предпочитала не вспоминать его.

То была история с Сашкой.

Сашка был школьным другом Стаса. Когда Стас знакомил Сашку с Юлей, она, помнится, поразилась: такая долгая школьная дружба встречается совсем не часто. Помнится, в какой-то момент она даже возревновала: Сашка знал о Стасе куда больше, чем она, его законная жена. Помнится, она едва удержалась, чтобы в приватной беседе не насесть на нового знакомого с расспросами о первой Стасовой супруге; слава Богу, у нее хватило ума не делать этого.

Сашка оказался «своим человеком» — они легко находили интересные обоим темы для разговоров, они читали одни и те же книги, они имели схожие взгляды на жизнь. Сашка подарил новорожденному Алику двадцать пять великолепных ползунков и двадцать пять распашонок, и четыре пачки памперсов, и большого желтого льва с поролоновой гривой; Юля привыкла к Сашкиному голосу в трубке, привыкла вместе планировать выходные, Юле нравилось и даже льстило, что у ее мужа есть настоящий друг, и что она, жена-пришелица, так удачно вписалась в многолетние отношения двух мужчин, что не только не напрягла их — сама обрела приятеля…

Потом случилось это.

Был какой-то праздник, любовно накрытый стол; трехлетний Алик сидел на полу, возил по паласу игрушечную машинку о трех колесах и натужно гудел. В углу бормотал телевизор; Юля терпела его, потому что мужчины — Стас и Сашка — ждали последних известий. Потом Юля спрашивала себя: а если пропал бы свет? Если бы заболтались и пропустили новости? Если бы не смогли встретиться именно в этот день — что было бы тогда?

Это произошло на Юлиных глазах. Речь шла о чьей-то далекой войне; Стас отстаивал свою точку зрения, Сашка возражал. Юля, политическими тонкостями не интересовавшаяся, интуитивно понимала, что Сашка, пожалуй, прав…

Они и раньше спорили.

Но именно в тот вечер из глаз чуть захмелевшего Стаса глянул чужой, злобный, жестокий гном. Незнакомец; холодным авторитетным тоном Стас заявил, что Сашка либо дурак, либо подлец. Либо его вконец оболванил телевизор, либо он деградировал и нравственно опустился. В любом случае продолжать беседу ему, Стасу, неинтересно.

Алик, поймав изменения в тоне беседы, оставил машинку и заревел. Юля не умела его успокоить — потому что сама нервничала все сильнее; этот, глядевший из глаз ее мужа, внушал ей безотчетный ужас.

Прохладно распрощались, и Сашка ушел.

И никогда больше — никогда! — Стас не виделся с бывшим школьным другом и не говорил с ним.

Спустя несколько недель после этого Юля позвонила Сашке по телефону. Тот отвечал односложно, только под конец беседы почему-то попросил у Юли прощения. Сказал, что больше не будет звонить Стасу, потому что «вчерашнего звонка хватило с головой». И посоветовал «не принимать близко к сердцу»; пожелание благое, но невыполнимое. Юле и раньше знаком был вкус валидола, но в те дни большие белые таблетки уходили одна за другой, только успевай отплевываться…

Впрочем, Стасу она ничего не сказала. В ее отношениях с мужем появилась еще одна запретная тема, причем этот запрет Юля установила сама. Безотчетно боялась, что при упоминании Сашкиного имени злобный гном вернется…

Сейчас, сидя за шатким пластиковым столом, Юля похолодела от одной мысли, что этот здесь.

«…Мы сейчас спокойно поедим и вместе пойдем…»

Юля молча кивала.

Завтра. Завтра, когда Стас придет в нормальное расположение духа, когда гном уберется к себе в пещеру… Они поговорят начистоту. Со Стасом, а не с этим. И сделают все, чтобы вечеров, подобных сегодняшнему, никогда больше не было в поселке у моря…

Ира что-то говорила — Юля кивала, не вслушиваясь. Куда важнее было то, что Алексей, кажется, соглашается со Стасом относительно политики на Ближнем Востоке. Пусть соглашается. Тем лучше для него.

(Конец цитаты)

Глава четвертая

Занимательная геральдика: ЧЕРНЫЙ ДРАКОН НА СЕРЕБРЯНОМ ПОЛЕ

* * *

Населенный пункт Дрекол оказался весьма своеобразным городишкой. Названия трех его трактиров — «Хопстой», «Заколи-поскребуха» и «Веселая удавка» — характеризовали его замечательно метко.

Мы остановились в «Удавке» — здешние условия казались более-менее сносными. Поселились в двух отдельных комнатах; выбирая себе номер, я купился прежде всего на вид из окна: красные черепичные крыши, сторожевая башня, синяя лента реки Вырьи и на горизонте — синие шапки гор; необыкновенно красивая эта картина примирила меня с прочими неудобствами гостиницы.

Ужинали опять-таки порознь — Шанталья спустилась в обеденный зал, а я остался в номере и велел принести кувшин простокваши. Прошло полчаса — простокваши не последовало; тогда я отправился вниз, чтобы как можно убедительнее повторить заказ.

В обеденном зале было не так чтобы людно — но очень оживленно; моя спутница сидела за грубым столом, в окружении самых что ни есть бандитских рож — и чувствовала себя, по всей видимости, превосходно.

Перед Орой стояла оловянная тарелка с цыплячьими косточками; Ора смеялась, обнажая ровные белые зубы. Справа госпожу Шанталью подпирал красивый юнец, поросший нежной подростковой бороденкой, разодетый роскошно и безвкусно; слева от прелестницы восседал огромный и толстый, как пороховая башня, молодчик со шрамом на лысой макушке и повязкой на выбитом глазу. И Ору, и ее спутников то и дело закрывали от меня чьи-то широкие спины; некоторое время я раздумывал, не стоит ли подойти и вмешаться — но потом решил, что раз Ора смеется, значит, компания ее устраивает, и незачем мне ввязываться не в свое дело.

Рассудив таким образом, я прошел прямиком на кухню, и уже через минуту сам хозяин с выпученными от ужаса глазами торопился по лестнице вверх, неся перед собой на вытянутых руках тяжеленный кувшин с простоквашей, а хозяйка, низко кланяясь, уверяла, что отныне любой мой каприз будет исполнен моментально и в точности. Выдержав некоторую воспитательную паузу, я вернул ее носу прежний размер и покинул служебные помещения, где, кстати сказать, воняло неописуемо.

События в обеденном зале развивались своим чередом: беседа обогатилась еще и поножовщиной. Красивый юнец уже не сидел рядом с Орой, а танцевал с обнаженным клинком против широкогрудого оборванного мужичка, с виду крестьянина; мужичок вооружен был почему-то огромным кривым кинжалом. Прочие рожи подбадривали соперников, приглашая их поскорее выпустить друг другу кишки. Госпожа Шанталья хоть и не подбадривала, но смотрела с интересом и безо всякого страха; вдоволь натанцевавшись, юнец пошел в атаку — грациозно и легко, словно играя. Скрежетнула сталь — но кривой кинжал оказался бессилен, и вот уже мужичок трупом валится на грязный пол, делая его еще более грязным, и азарт собравшихся сменяется деловитостью — надо побыстрее прибрать… И, пока сомнительные личности бегают с тряпками, юнец возвращается за стол и придвигается вплотную к госпоже Шанталье, и продолжает ей что-то взахлеб рассказывать, а Ора загадочно улыбается и слушает, и кивает, и запивает вином…

Я присмотрелся.

Юнец был магом третьей степени. Наследственным.

* * *

Номер Оры был напротив моего — я услышал, когда она вернулась. Легкие шаги по коридору, чуть слышно скрипнула дверь…

Посреди ночи белым улыбающимся ртом висела луна.

Прошло минута… Другая… Третья…

Дверь номера напротив скрипнула снова. И сразу же послышалось негромкое, требовательное — тук-тук.

— Я сплю, — сказал я.

— Откройте, Хорт. Вы не спите.

Я поморщился и отпер.

Ора была трезва и подтянута; первым делом она подошла к открытому окну и с жадностью вдохнула ночной воздух:

— Преблагая сова… Я прямо-таки задыхаюсь. В моем номере такая вонь… Окно выходит на задний двор, это невыносимо…

— Вы затем меня разбудили? — осведомился я холодно.

— Нет, не за тем… — Шанталья потерла ладони и сноровисто выставила заклинание «от чужих ушей». — Пока вы наслаждаетесь видом и потребляете простоквашу, я работаю и добываю сведения…

— Видел, — не удержался я от замечания.

— Ничего вы не видели, — Ора усмехнулась, и я снова поразился произошедшей с ней перемене. Печальная искренняя девушка опять куда-то делась, уступив место желчной высокомерной красавице. — Мальчишка — сын местной атаманши, под началом его маменьки ходит банда в триста человек, это половина всех мужчин в городе… Чем они тут живут, вы уже поняли?

Я молчал. Шанталья, впрочем, и не ждала ответа — вопрос был риторический.

— Что касается господина Марта зи Горофа… Отношения у горожан с господином магом вполне деловые — они кормят его дракона. Дракон потребляет по два быка ежедневно и одну девственницу раз в год, весной, в пору цветения яблонь… Что вы так смотрите? Вы не знали, что драконы по весне имеют потребность в девственницах?.. За это господин зи Гороф являет городу свою милость и не выпускает дракона попастись на воле… Горожане, насколько я поняла, гордятся своим господином зи Горофом и охотно ему служат. Окрестные поселяне выращивают бычков в немыслимых количествах, но мясо на столе видят только по большим праздникам — все идет дракону… Ну, и горожанам, конечно, тоже перепадает, они здесь бойкие… Ни дня не проживу больше в этом хлеву. Я не выдержу, Хорт… Давайте завтра же переедем к зи Горофу? Он меня приглашал, помните, тогда, на балу…

— Возможно, — сказал я медленно, — возможно, уже завтра не будет никакого зи Горофа, а будет труп… Я имею основания думать, что именно Горофа нам предстоит покарать.

Ора помолчала; ее молчание было плотным, почти осязаемым. Она молчала вдохновенно, как некоторые поют.

Вздох:

— Ладно… Слушайте дальше, Хорт… Несколько месяцев назад с господином-магом Горофом случилась перемена. Здешние носы учуяли ее если не сразу же, то очень скоро. Внешне все остается по-прежнему — но Гороф стал мрачен сверх меры. Редко появляется вне замка и гостей к себе не зовет. Раньше-то он любил это дело — водил целые делегации зажиточных горожан посмотреть на дракона, и аристократы из отдаленных земель бывали, и приезжие их столицы… Теперь не переносит общества. Вполне может быть, что эта перемена связана с тем королевским приемом. Понимаете? Но, может быть, это простое совпадение…

Внизу, в обеденном зале, шумели поздние гуляки — их голоса долетали едва-едва. Дом был добротный, с толстыми каменными стенами, с дубовыми перекрытиями, с тяжелыми плотными дверями.

— У меня в комнате гораздо лучше слышимость, — со страданием в голосе сказала Ора. — Они орут… не дадут мне спать.

Новая перемена; сегодня Ора меняла настроения, как меняют воротнички. На месте энергичной, уверенной в себе магини образовалась слабая, усталая, изнеженная дамочка.

И достаточно привлекательная, надо сказать. Пахнущая нежной самочкой хорька…

Только я в эти игры больше не играю.

— Ради совы, Ора. Если хотите, ложитесь на сундуке, вон там, в углу…

Она некоторое время раздумывала, стоит ли обижаться. Вздохнула — поднялись и опали хрупкие плечи; посмотрела на меня с мольбой:

— Может быть, поменяемся комнатами?

Я поморщился:

— Завтра, Ора, важный день. Я должен выспаться и чувствовать себя хорошо… И не надо обижаться.

— Да уж, — сказала она с непонятным выражением.

— Если вам мешает запах — напоите комнату ароматом роз. Если вам мешает шум — поставьте магическую завесу…

— Я уже напоила, — сказала она после паузы. — Аромат роз, смешанный с запахом гнилой капусты… Это нечто невыносимое, Хорт. Иногда я так страдаю от собственной беспомощности…

Теперь мне предлагалось ее пожалеть и ободрить.

— Идите спать, Ора.

— Иду…

От самой двери она оглянулась:

— Хорт, я, возможно, допустила ошибку… но ради дела. Я была слишком… возможно, слишком развязна с этими… Вы понимаете, иначе они не разговорились бы. Этот щенок… возомнил себе сова знает что. Я боюсь, как бы он не вломился ко мне в номер…

— Так поставьте защитное заклинание, — я начинал не на шутку злиться.

— А вы заметили, что он маг третьей степени?

— Ну так давайте я вам поставлю…

Мы вместе вышли в коридор, я дождался, пока она провернет ключ, запираясь в своем номере, и навесил на дверь защитное заклинание, проломить которое под силу было разве что слону.

— Спокойной ночи, Хорт, — сказали из-за двери.

В голосе скользнула, кажется, насмешка.

А может, мне померещилось.

* * *

ЗАДАЧА № 136: Лучник, находящийся на расстоянии ста шагов от мага третьей степени, пробивает его защиту с ослаблением силы удара на пятьдесят процентов, однако не может пробить защиту другого мага, находящегося на расстоянии шестидесяти шагов. Какова степень второго мага? Каков запас прочности его защиты? Сколько лучников необходимо, чтобы пробить его защиту полностью?

ЗАДАЧА № 213: Маг третьей степени массой тела 70 кг обращается в волка массой 68 кг. Маг второй степени массой тела 76 кг обращается в тигра массой 100 кг. В животное какой массы обратиться маг первой степени, если в человеческом обличьи он весит 120 кг? Каков его коэффициент оборотничества по массе?

ЗАДАЧА № 328: Маг третьей степени производит три шаровых молнии в минуту. Маг второй степени производит девять шаровых молний в минуту. Маг первой степени производит пятнадцать шаровых молний в минуту. Кто из них первым полностью истратит силы, если известно, что перед началом боя энергетический запас третьестепенного составлял сто процентов, второстепенного — семьдесят процентов, первостепенного — шестьдесят процентов от общего запаса?

* * *

Дубовый, окованный железом сундучок, где хранилась сабая, был пуст. Вся правая боковая стенка скоропостижно прогнила и проржавела; все до одной вывалились заклепки, которым, как уверял кузнец, не будет сносу.

Я учинил лихорадочный обыск в комнате. Она не успела уйти далеко, ведь еще утром она была под замком!

И я нашел ее — в каминной трубе. Как она туда попала — уму непостижимо; я ругал ее последними словами, я грозил бросить ее в огонь, я уговаривал потерпеть еще немного… Я напрасно тратил время, сабая — не вещь и не животное, ее нельзя ни подкупить, ни запугать, она живет, подчиняясь древнему завету о том, что информация должна быть свободной. Стремление сабаи к свободе — как она ее понимает! — давно переродилось в инстинкт; завтра же надо будет пойти к кузнецу и заказать сразу несколько цепей с замочками, одной заговоренной цепи сабае хватает на несколько суток…

Я развернул книгу-беглянку на литере «Г». Горофы.

Да, у Марта зи Горофа было девять братьев, «ныне покойн». Девять братьев, и все перемерли! Естественной ли смертью — сова знает. Думаю, Март зи Гороф не станет откровенничать на этот счет…

«Дети — Вел зи Гороф, внестеп. маг, ныне покойн. Баст. — Аггей (без рода), маг 3-ей ст.»

Не везет Марту зи Горофу с родичами. Братьев слишком много, сыновей слишком мало; собственно, один у него один ныне здравствующий сын, и тот бастард…

Где-то внизу хлопнула дверь. И задрожала под тяжелыми шагами старая дубовая лестница; шальная надежда, что человек идет к себе в номер спать, не оправдалась.

— Гей! Эй-гей! Дама Ора, я вам винца принес, того самого, открывайте-ка!

Голос был хриплый, с проскальзывающими «петухами»; юнец — а это был именно он — старался говорить тихо, но представлению о шепоте его в детстве не научили.

— Эй! Эй-гей! Преблагая са-ава, тут заклинаньице навешено! Гей, дама Ора, снимите-ка заклинаньице, разбойников у нас не водится, все свои…

Я обострил слух. Да, вот скрипнула кровать; да, вот вздохнула женщина. А вот и голос, усталый, напряженный:

— Аггей, я уже сплю.

— Да не стыдно спать ли? У нас ночью не спят, у нас город, знаете, веселый… вставайте, дама Ора, эдак всю жизнь проспите, поднимайтесь… Да снимите это дерьмовое заклинание, а то я его счас сам сниму!

Снимай, подумал я мрачно. Нашелся один такой… Аггей.

Аггей?

«Аггей», — радостно подтвердила сабая. «Аггей (без рода), маг 3-ой ст.»

Ну разумеется. Наследственные маги просто так с неба не падают; законный сыночек на свете не прижился, зато на стороне брошенное семя взошло и заколосилось… Ой, заколосилось, думал я, слушая вопли пьяного молодчика. Чтоб твоя сова сдохла. Чтобы у всего вашего неприятного семейства передохли совы…

— Ты, Ора, что же?! Поманила, а теперь заклинанием завесилась?! У нас это знаешь как называется? Оглоблю крутить, вот как… Только Аггею оглоблю никто не крутил, а кто пытался, тому хуже… Я с тобой как с приличной дамой! А ты что?!

Я поднялся. Примотал сабаю цепью к ножке стола; потом рука моя — без моей на то воли — потянулась к поясу с муляжом.

Глина была холодной, заскорузлой, неприятной на ощупь; прикоснувшись к ней, я ощутил легкий внутренний озноб.

Как мальчишка у витрины оружейного магазина.

Как жених на пороге супружеской спальни.

Как скряга у входа в сокровищницу.

Предвкушение. Эйфория.

— А-а-а, са-ва твоя задрипанная!

Мальчишка уже ломился в дверь, вернее, в мое заклинание. Вряд ли в гостинице был кто-то, не услышавший этих ударов — но ни одна сволочь не сочла нужным показать нос. Пусть господа маги сами разбираются…

Аггей не заметил моего появления — слишком увлечен был пробиванием того, что ему от природы пробить не дано было. На полу у двери стояли масляный светильник — и запечатанная винная бутыль.

— Эй, мальчик…

Как ни тих был мой голос — Аггей услышал. Обернулся; оскалился:

— А-а-а, господинчик…

В следующую секунду в мою шею полетел кинжал. Надо отдать должное ловкому щенку — бросок был блестящий, даже не знаю, сумел бы я увернуться или нет…

Уворачиваться я не стал. Позволил принципу пониженной уязвимости показать себя во всей красе.

При действии заклинания «от железа» кинжал свалился бы на пол, натолкнувшись на невидимую преграду. «Ограниченная уязвимость» сработала иначе: оружие обернулось против агрессора, и Аггей едва не стал жертвой собственного броска. Ну и реакция была у байстрючонка: другой бы тут и улегся с пробитым горлом…

Кинжал глухо ударил в деревянную дверь Ориного номера — да там и остался. Аггей мельком посмотрел на торчащую из дерева рукоятку, на меня — и на предмет в моих руках; нет, мальчишка вовсе не был пьян. А может быть, стремительно протрезвел.

— Это — Корневое заклинание Кары, — сказал я, так и сяк поворачивая болванчика перед бледнеющим мальчишкиным лицом. — Ты знаешь, что это такое?

Знает, слава сове. Вон как побелел; тем лучше. Можно будет обойтись без долгой лекции.

Аггей пятился, отступая к лестнице. Отвернись я сейчас — только пятки затопочут…

— Не спеши… Подойди сюда.

Мальчишка набычился:

— Вы, господин, не особенно пугайте… Нас тут… у мамки моей… одного болванчика на всех не хватит, ей, не хватит…

— Тебе хватит, — прошептал я, и холодок предвкушения поднялся из живота выше, выше, ударил в голову, затопил целиком:

— На колени.

— Чего?!

— На колени, щенок. Карается некий Аггей без рода за грубое нарушение ночного покоя…

— Эй, дядя! Да я ушел уже! Какое нару…шение?

— …И оскорбительное поведение по отношению к женщине.

Холодная глина потихоньку разогревалась в моих руках; я распалялся, как молодой любовник, в какой-то момент мне показалось, что дело сделано, пути назад нет, сейчас я переживу миг наивысшего счастья, а у ног моих кровавой медузой ляжет покаранный, раздавленный мальчишка…

Аггею тоже так показалось.

Он завыл и рухнул на колени, и скорчился, закрывая голову руками; я смотрел на него сквозь сладкую красную пелену — и потихоньку, по волоску, разжимал сведенную судорогой руку.

Еще чуть-чуть — и всему конец. Голова уродца покатилась бы по затоптанным плитам, а я стоял бы и…

Дальше я думать не стал, потому что пальцы наконец разжались. Я вытер ладонь о сорочку, убрал проклятый муляж; щенок-Аггей по-прежнему выл, тихо, но так, что у жителей гостиницы наверняка мороз продирал по коже.

— Хорт, — глухо сказали из-за двери.

Я дернул плечом, снимая защитное заклинание. Из-за двери тут же показалась Ора, карие глаза ее были большими и круглыми, как грецкие орехи:

— Хорт, я приношу извинения, это моя вина…

На воющего мальчишку она даже не взглянула. Смотрела, не отрываясь, на футляр у меня на поясе, будто проверяя — цел ли уродец?

— Ничего страшного, — сказал я прохладно. — Ступайте спать… тем более что времени для сна у нас почти не осталось.

* * *

…Что это? Корневое заклинание шутки шутит?

Или я сам привык, втянулся? Вжился в роль Судьи — и Палача в одном лице?

Что, мне теперь и недели не прожить, не пригрозив кому-нибудь Карой?

Забавные вещи приходят мне на ум, преблагая сова…

Собственно, а что мешало мне наказать самоуверенного маленького разбойника безо всякого Корневого заклинания? Я неизмеримо сильнее. Испытал бы я подобный, почти физиологический трепет, поставив парня на колени с помощью собственной, от природы данной воли?

Голоса гуляк не смолкали до утра. Я с трудом сдерживался, чтобы не прислушаться; мне мерещился сипловатый, пускающий «петухов» голос паскудного бастарда.

Сова-сова, ведь из шести месяцев, отпущенных мне на игры с Корневым заклинанием, два уже прошли! Треть срока!

С другой стороны, если Март зи Гороф окажется тем, кого мы ищем… Что же, всевластью моему уже завтра может наступить конец?!

Я не удержался, протянул руку, и на кресле, вплотную придвинутом к кровати, нащупал футляр с заклинанием. Класть болвана под подушку я не осмеливался — еще раздавлю во сне ненароком…

Муляж был шероховатый и, кажется, теплый. Что, если не карать зи Горофа завтра? Что, если только выяснить степень его вины, а расплату отложить еще на… на четыре месяца? Ведь глупо же вот так, запросто, расставаться с могуществом. Еще и половины отмерянного срока не прошло…

Смогу ли я поставить Горофа на колени, как бастарда? Смогу ли…

Слабый шорох привлек мое внимание. Я вскочил — как раз вовремя, чтобы перехватить сабаю, наполовину пролезшую сквозь прутья вентиляционной решетки. Ругаясь на чем свет стоит, я проверил сундучок и цепь — так и есть, гниль, ржавчина, проклятая информация без объяснения причин желала быть свободной…

— Сожгу, — в сердцах пообещал я. — В камине.

Показалось мне — или кожаный корешок действительно покрылся пупырышками?

Я раскрыл сабаю бездумно, никакой особенной цели не ставы; глаза мои — ночным зрением, потому что огня я так и не зажег — остановились на строчке:

«…как значительное, на службе не сост., бывш. член драко-клуба…»

Чего-чего? Что за подробность заставила меня вздрогнуть — и еще раз перечитать весь абзац?

«Март зи Гороф, внестеп. маг, зак. наследн., старш. призн. сын, родовое поместье — замок Выпь, находящ. в окрестн. нас. п. Дрекол, находящ. в устье р. Вырьи, имущество оцен. как значительное, на службе не сост., бывш. член драко-клуба…»

Бывший член драко-клуба. В котором состоял, если мне память не изменяет, на протяжении десяти лет…

Вышел из клуба. Без причины?

Завтра предстоит многое узнать.

Нет. Уже сегодня.

* * *

Замок был правильный — у излучины на холме, защищенный с одной стороны рекой, с другой — впечатляющих размеров рвом. Возница, за немалую плату согласившийся доставить нас к зи Горофу, согласился ехать только до «памятного знака» — каменной драконьей морды, выставленной у дороги вместо указателя.

— Доселе можно, господа хорошие, доселе мне можно. А дальше уже господин колдун ответа спросит, чего тебе надо, мол, так чем ответ держать, а лучше заверну кобылку-то… Тут дальше дорога заговоренная, званого гостя она быстро к воротам волочит, а незваного морочит… Так что… спасибо, господа хорошие, удачи вам в хотениях и приобретениях…

И, фальшиво улыбнувшись, погнал лошадь прочь.

Мы с Орой переглянулись, потом она оперлась на мою руку, и мы пошли — не роняя достоинства, прогулочным шагом.

Дорога была самая обыкновенная, никаким заговором тут и не пахло, зато от замка веяло нехорошей, чуждой силой. Если зи Гороф — тот, кого мы ищем… Да. Некстати вспомнился кровавый глаз, посмотревший на меня из горстки проклятых камней.

Сейчас камни молчали. Вызывающим ожерельем лежали на Ориных ключицах, но окутывавшее их слабое облачко воли не усиливалось ни на грош.

— Вам не холодно? — спросил я, глядя на ямочку у основания Ориной высокой шеи.

— Возможно, это не он, — ответила она, и я поразился, как ловко ей удалось извлечь из-под фальшивого вопроса подлинный, незаданный. — В любом случае лучше с ним раньше времени не ссориться, Хорт…

Я подумал, что Горофов сынишка, третьестепенной Аггей, мог уже успеть нажаловаться. Возможно, между ним и отцом существует магическая связь… А может быть, Гороф вовсе не так сентиментален. Бегает где-то бастард-разбойник — и пусть его бегает…

И снова Ора прочитала мои мысли.

— Знать бы, — сказала она, задирая голову, чтобы рассмотреть получше зубчатую стену. — Знать бы, стоит ли ловить Аггея, чтобы Горофа шантажировать…

— Поражаюсь вашему коварству, — пробормотал я без удовольствия.

Мост был опущен, посреди моста имелась примитивная ловушка, насчитанная, может быть, на любопытную деревенщину, но никак не на серьезного визитера. Мы даже трогать ее на стали — обошли по краю моста.

Как там вспоминала ювелирша — замок, ров, мост? Дракон? Не так уж много подобной экзотики в наши дни, вот и клуб драконолюбов насчитывает всего девять членов…

Насчитывал. Теперь, без Горофа — восемь.

Ворота целиком были выкованы из светлой стали, на правой створке имелся грубо нарисованный закрытый глаз. На удар дверного молотка ворота отозвались мелодичным низким гулом; прошло секунд пять, прежде чем нарисованный глаз открылся: радужка его оказалась красновато-коричневой, а зрачок черным, с тускло мерцающей искоркой на дне.

— Милейший Март! — искренне обрадовалась Ора. — Наконец-то мы до вас добрались! Здоровья и долгих лет вашей сове… Ваше приглашение погостить у вас остается в силе? Вы помните?

Глаз мигнул. Озадаченно прищурился…

И закрылся снова.

Мы ждали; минута шла за минутой, и глиняный человечек, которого я обхватил ладонью поперек туловища, перенимал тепло моей ладони. Если там, за воротами, встретит нас мастер камушков — только на Корневое заклинание и приходится полагаться.

Послышался вынимающий душу скрип. Сбоку, под дверным молотком, приоткрылась крохотная, на карликов рассчитанная калиточка; из калиточки боком выбрался Март зи Гороф собственной персоной — щуплый мужчина лет сорока, тот самый, на которого я обратил внимание на королевском приеме. Правда, тогда на его плече не было совы, а теперь сова имелась — большая, круглая, крючконосая.

Левый глаз Горофа был серый, правый — темно-серый, почти черный. Кожа казалась неестественно белой и очень тонкой. От крыльев носа к уголкам губ тянулись глубокие складки.

Внимательный взгляд — на нас с Орой, на муляж в моей руке, на цветные камушки, украшающие Орину шею. И снова на муляж; сова на плече зи Горофа повторяла его взгляд точь-в-точь.

— Господа, — заговорил наконец Гороф, и голос у него оказался тихий и глуховатый. — Госпожа Шанталья… Я вынужден отозвать свое приглашение обратно. Пусть тот, кто вас послал, приходит собственной персоной… Я сильно сомневаюсь, что за всеми этими играми в камушки прячется всего лишь внестепенной мальчишка со своей подружкой. Прощайте…

По силе он равен был мне. А может, нет. Возможно, он был сильнее. Что, если он просто развернется и уйдет?!

— Минуточку, господин зи Гороф…

Он посмотрел прямо мне в глаза:

— Мальчик… Я понимаю, что ты носишься со своей Карой, как сова с копеечкой. Но сам ты пришел ко мне под защитой своего болвана, а женщину привел голенькой, да простит меня госпожа Шанталья. Мне остается только повторить: пусть ваш хозяин приходит сам. Если вы попытаетесь надоедать мне, я вынужден буду…

— Мы неправильно друг друга поняли, — быстро сказала Ора. — Уверяем вас, господин зи Гороф, за нами никто не стоит… Более того, некоторое время назад мы были почти уверены, что хозяин цветных камушков живет в этом замке.

Зи Гороф смотрел на нее так долго и пристально, что муляж в моей руке сделался скользким от пота.

— Значит, вы действительно не имеете к этому никакого отношения, — сказал наконец Гороф, и в его голосе скользнуло разочарование. Я вдруг понял, что и меня спустя секунду охватит подобное чувство: ложная тревога, весь путь проделан напрасно, мастер камушков здесь не живет.

А с другой стороны — моя власть остается при мне еще на некоторое время. Власть…

Дальнейшее произошло почти без моего участия. Правая рука поудобнее ухватила муляж поперек туловища, в то время как левая взяла уродца за голову — так, что указательный палец оказался прямо на глиняном затылке.

Разноцветные глаза Марта зи Горофа встретились с моими. Полные превосходства, холодные, презрительные; я плотоядно усмехнулся.

По дну его взгляда что-то промелькнуло. Как тень летучей мыши. Страх? Ужас перед Карой? Где же твое превосходство, где твое презрение, внестепенной?

Презрение осталось на месте. Только холод сменился яростью:

— Щенок. Чем мельче тварь, в чьи руки попадает Кара, тем больше радости от игры в палача…

И, оставив на моей щеке след, как от пощечины, Март зи Гороф нырнул в низенькую дверь. Грохнула, захлопываясь, железная створка.

* * *

«Никогда не сражайся с толпой! Толпа сильнее любого мага, толпа тупой и смрадный противник. Избегай людных мест, никогда не ходи на массовые действа; если уж тебя угораздило попасть в агрессивно настроенную толпу — выбирайся из ловушки с умом.

Никогда не становись невидимым. Тебя просто раздавят.

Если твоя степень выше второй — смело обращайся в птицу и лети. Вещи бросай без сожаления, жизнь и здоровье — важнее. Если твой коэффициент оборотничества по массе невелик — обращайся в очень крупную птицу одного с тобой веса. Далеко лететь тебе все равно не придется — ты должен всего лишь оторваться от земли и протянуть пару десятков метров.

Если твоя степень не позволяет тебе обратиться в птицу — прикрой себя всеми защитными заклинаниями, которые есть в твоем арсенале, и, угадывая направление человеческого потока, поскорее выбирайся из него.

Если толпа противостоит тебе… Никогда не доводи до такого, но если уж беда случилась — ни в коем случае не пытайся сражаться с множеством противников сразу!

Оглядись вокруг. Если поблизости имеется стена — опрокинь ее на толпу. Обрушь дерево, устрой пожар, брось молнию, убей одного или двух нападающих — ты должен напугать толпу в первую минуту противостояния. Если этого не удалось — оборачивайся в кого угодно и беги сломя голову…»

* * *

Бастард Аггей бегал по кругу. Как теленок вокруг колышка, как собака вокруг столба; видимых пут, связывающих Аггея, не было, но на невидимые я выложился даже больше, чем следовало. Все-таки Аггей был маг, хоть и слабенький, и следовало просто связать его — но я не удержался. Погнался за внешним эффектом, пожелал дополнительно унизить сопляка, и вот уже второй час он бегает, как собачка, по рыхлому песку, потный и едва живой от усталости, а его отец не отвечает на мои ультимативные требования. Плевать ему на Аггея, плевать ему на меня и на Кару.

А может быть, он просто не получал моих писем?

Мы с Орой сидели в центре вытоптанного Аггеем круга — между лентой реки и кромкой соснового леса. Страдальчески сморщившись, я в шестой раз выводил палочкой на утрамбованном речном песке: «Господина Марта зи Горофа приглашает к разговору господин Хорт зи Табор. Скорейший ответ послужит залогом доброго здравия бастарда Аггея, присутствующего здесь же и подвергающегося пыткам…»

Относительно пыток я пока что врал. Аггей просто бегал, что в его возрасте и при его роде занятий даже полезно.

Я протянул над текстом ладони с растопыренными пальцами. Напрягся, бормоча формулы отправки; послание потеряло разборчивость, подернулось рябью, исчезло. В шестой раз… Подтверждения о приеме не было. Я начинал нервничать.

— Молчит папаша, — сказал я Аггею. — Начхать ему на тебя. Вот я тебя резать начну на части — а папаша и не почешется…

— Ниче-о, — выдохнул бастард на бегу. — Ничо-о… Ма…маша почешется. И тебя по…чешет, и бабу твою…

Я щелкнул пальцами, ускоряя Аггею темп. Повинуясь заклятию, парень припустил быстрее; из-под бухающих сапог его вздымались фонтанчики песка.

— Хорт… — негромко сказала Ора.

Я молчал.

— Хорт… — повторила она; я не смотрел на Ору, но по тому, как изменился ее голос, догадался, что карие глаза опасно сузились. — Иногда я думаю… что зи Гороф во многом прав. Что вам за удовольствие издеваться над парнем?

— Это убийца, — сообщил я сквозь зубы. — Разбойник. Насильник. Это недостойная жизни скотина…

— Са… тако-ой… — выдохнул Аггей. Ага, он еще не потерял способность разговаривать; я щелкнул пальцами, и Аггей рванул вперед, как пришпоренная лошадь.

— Противно и стыдно на это смотреть, — сообщила Ора.

Я вспомнил четверых, прижавших ее однажды в темном переулке. Те парни ничем не отличались от Аггея; старичок, полезший Оре под юбку, был прообразом того, во что превратится Аггей, доживи он до старости.

Я уже открыл рот, чтобы высказать Оре все, что думал по этому поводу — но передумал. Ситуация зашла в тупик; я допустил ошибку, задумав шантажировать Горофа. Вернее, это Ора подсказала мне неправильный ход…

И теперь ей, видите ли, противно и стыдно.

Нежно, в три голоса, заквакали лягушки у берега. Река была как черное парчовое покрывало; некоторое время я раздувал ноздри, принюхиваясь к запахам воды, сосны и мокрого песка.

Что же. Значит, неудача.

— Отвернитесь, — сказал я Оре. — Я намереваюсь поплавать у берега.

Ора ничего не сказала; я перешагнул через вытоптанную Аггеем канавку и подошел к воде.

Тишина. Лягушки.

Некоторое время я раздумывал, не обернуться ли выдрой. Решил в конце концов, что удовольствие, полученное от купания в человеческой шкуре, стоит даже таких неудобств, как, например, мокрые подштанники. А решившись, скинул куртку, рубашку, расстегнул пояс; поколебавшись, положил поверх одежды футляр с заклинанием Кары.

Ора старательно смотрела в сторону. Я снял штаны, ежась, вошел в реку по щиколотку. Есть особенное наслаждение в том, чтобы не плюхаться сразу в холодную воду, а вот так, по волоску, погружаться, чувствуя, как затапливает тело — снизу вверх — приятная прохлада, как бегут по коже острые, непротивные мурашки…

Я медленно погрузился по грудь, потом не выдержал — и нырнул. Шарахнулась прочь темная рыбина, лягушки удивленно заткнулись; вынырнув, я точно знал, что мастера камушков — найду и покараю. Пусть это не Гороф; пусть это кто угодно, да хоть Ондра Голый Шпиль, но драконолюба мы посетили не случайно — он знает что-то о природе камушков, а значит, поможет мне в поисках, даже если для этого придется взять его замок в осаду. Неудача еще не означает поражения; время есть. Еще четыре месяца Кара безраздельно принадлежит мне…

Я почувствовал, что попал в стремнину. Нырнул, выгреб в сторону, повернул к берегу…

Сосны — вернее, их отражения — восхитительно змеились на волнистой водной глади. И столь же восхитительно подрагивали отражения множества людей, бесшумно наполнявших берег.

Они вышли одновременно отовсюду. Их было не меньше нескольких сотен; они вышли — и остановились плотным полукольцом. Ора Шанталья отступила к самой воде и выставила защитку «от железа и дерева» — нелишне, но и не особенно эффективно. Аггей все еще бегал по кругу, некоторое время разбойники взирали на него кто с ужасом, кто с сочувствием, кто со злорадством.

Моя одежда — и поверх тряпок футляр с заклинанием — лежали на песке, в полной досягаемости любого из разбойников. Ора, отступив, не догадалась захватить с собой столь ценного глиняного болвана; остановка изменилась так быстро, что даже я разинул рот — ненадолго, зато широко.

— Ма! — крикнул все еще бегущий Аггей.

Среди разбойников обнаружилась женщина. То есть я сперва подумал, что это мальчик; простоволосая, коротко стриженая, в каких-то линялых штанах, в шерстяной накидке с бахромой, в сапогах выше колена, она казалась ровесницей Аггея.

И я не сразу понял, что именно к ней обращено было его отчаянное: «Ма!»

Она посмотрела сперва на бегущего Аггея, а потом и на меня — голого, мокрого, стоящего по грудь в воде. От ее взгляда мне сделалось холодно — это была не просто «ма», а «Ма» с большой буквы. И на ее глазах мучили ненаглядного сыночка, малыша, беззащитную кровиночку. И что полагается за это мучителям — я прочитал в ее взгляде, и мне на секунду захотелось обернуться выдрой, бросить все и уплыть на тот берег…

Атаманша шагнула вперед, ловко поймала бегущего Аггея за шиворот, дернула в сторону; по тому, как она вытаскивала сына из-под власти заклятия, я сразу понял, что ей и раньше приходилось иметь дело с магами. Ну вот; мальчишка рухнул на песок, хватая воздух ртом, ноги его продолжали бежать уже в воздухе — но основные нити заклинания были нарушены, через несколько секунд парень сможет наконец-то отдохнуть…

А вот интересно, что за отношения у них с Горофом, спросил я сам себя. Та еще семейка — маг, атаманша, бастард…

Пауза затянулась. Разбойники стояли полукольцом, ожидая, что скажет им тощая маленькая женщина с неровно подрезанными светлыми волосами; я смотрел на своего уродца.

Пока что господа разбойники не обратили на него внимания…

Все. Уже обратили.

Волосатые руки, потянувшиеся было к моим вещам, сперва отдернулись под взглядом атаманши — и только потом, получив молчаливое «добро», потянулись снова.

Я рванулся на берег — меня остановили два десятка арбалетов, нацелившихся мне в грудь. Несколько запоздало я вспомнил, что на мне-то защитного заклинания нет, и поспешил прикрыть себя — прямо поверх «гусиной кожи» и мокрых подштанников.

Наблюдавшие за мной разбойники загоготали.

Нет, не зря маги предпочитают черные плащи и высокие шляпы. Человек повелевающий должен и выглядеть соответственно — а попробуй-ка сотворить сколько-нибудь приличное заклинание вот так, нагишом, да еще под взглядами хохочущих вооруженных мужланов…

Разбойники уже обшарили мое платье, вытряхнули карманы и выпотрошили кошелек; сдавленный вопль восторга знаменовал еще одну находку — разбойникам попался мешочек с камушками. Я увидел, как загадочные мои самоцветы, добытые с таким трудом, связанные каждый со своей особенной тайной — расползаются по грязным рукам, разбойники цокают языками, а кое-кто уже и напялил на себя опасное украшение…

Но самое печально было все-таки не это. Атаманша, безошибочно определив, какой из трофеев имеет наибольшую ценность, жестом потребовала передать ей футляр с Карой.

Я попытался вспомнить, что говорил господин председатель клуба относительно таких вот случаев — Кара в чужих руках. Я попытался вспомнить — и не смог; может быть, таких случаев вообще не предусматривалось? Ну какой же внестепенной маг допустит, чтобы у него отобрали муляж Корневого заклинания?!

— Мадам, — сказал я как мог проникновенно. — Эту вещь вам лучше не трогать. Мне будет обидно, если с вами что-нибудь случится…

Она бросила на меня быстрый оценивающий взгляд. Повертела муляж в руках, легонько подтолкнула Аггея, все еще валявшегося на земле, по-матерински так пнула сапогом:

— Малый, это что за лялька?

Голос у нее был неожиданно тонкий. Хрипловатый — от вечных простуд и, вероятно, курения, — но тонкий, как у девочки.

Аггей сел. Посмотрел на меня — змееныш! Мог бы — живьем бы меня сожрал, проглотил бы, не жуя…

— Это Корневое заклинание, — сообщил мрачно. — Ежели этому, — кивнул на меня, — в руки попадет — ищи-свищи, привет сове. А так — я его на части порву…

Это даже хорошо, что на свете бывают такие самоуверенные юнцы. Это даже правильно; я приободрился.

— Грохнуть? — спросила атаманша, с отвращением разглядывая глиняную куклу.

— Пускай, — сказал Аггей и оглядел разбойников оценивающим взглядом, — пускай Вилка грохнет…

— А че? — возмутился молодой разбойник, примерно одних с Аггеем лет. — А че я?!

— Слышал? — атаманша протянула ему болвана. — Давай, сломай ему шею-то… Небось глиняный, сдачи не даст. Давай-давай, делай, что сказано…

Аггей рассчитал верно. Понял, что завладеть Карой все равно не сможет, и решил с минимальными потерями — ну, околеет какой-нибудь Вилка — лишить меня честно выигранного Корневого заклинания…

Я вскинул обе руки ладонями кверху. В небо ударили две очень сильные молнии; кроны сосен справа и слева вспыхнули как пакля. Если бы я был в черном плаще и при шляпе — разбойники дали бы деру все до единого. Но я был в мокрых подштанниках, а потому в стане врага случился всего лишь небольшой переполох.

Во-первых, Вилка с перепугу — или с умыслом — уронил болвана на песок.

Во-вторых, наиболее робкие разбойники шарахнулись и присели, а наиболее храбрые вскинули оружие; в мою защиту ударили три или четыре тяжелых арбалетных стрелы.

— Залпом! — крикнул гаденыш-Аггей. — Залпом, остолопы!

Да, парнишка вовсе не был глуп. Я с ужасом понял, что одновременный удар десяти, к примеру, стрел даже моей замечательной защите не сдержать…

Я мельком взглянул на Ору; никакой Оры не было. Там, где только что стояла моя помощница, обнаружилась теперь небольшая водяная крыса; зверь ушел в воду без плеска, оставляя меня одного против трех сотен головорезов — но одновременно развязывая мне руки.

— Всех сожгу! — заорал я, подкрепляя слова новой молнией. Разбойники отшатнулись; сосны пылали, огонь перекидывался с кроны на крону, становилось жарко. Больше всего я боялся, что в суматохе кто-то наступит на мою Кару, а тогда уж, как правильно заметил Аггей, привет сове…

Повелительно рявкнула женщина в линялых штанах. Полукольцо разбойников, развалившееся было, снова сомкнулось; воняло паленым, кое-кто недосчитался бороды, кое-кто остался без бровей и ресниц, но в целом разбойничье воинство оставалось по-прежнему боеспособным. Атаманша махнула рукой, отдавая команду арбалетчикам, залп — и я повалился ничком в воду. Стрелы зашлепали в реку у меня за спиной; я впервые задумался о том, что этих три сотни, а я, хоть и внестепенной маг, но один…

Где-то в юности я читал подобную историю. Трое могущественных магов пали жертвой толпы дикарей — потому что дикарей было много, и маги истратили все силы до конца. Мои силы тоже не бесконечны, я хорошо это усвоил еще в детстве, сидя в глубоком колодце.

Да, обыкновенные разбойники давно поседели бы и отступили. Но эти — эти всю жизнь прожили бок о бок с драконьим замком, магов знали не понаслышке, а значит, запугать их не удастся, значит, пора убивать…

Будто прочитав мои мысли, стриженая женщина скомандовала новую атаку.

Заклинание «от железа и дерева» удержало нападающих, но ненадолго — от ножей и топоров они догадались избавиться, а металлические бляхи на одежде не воспринимались заклинанием всерьез. Мой барьер пронзительно звенел — но пропускал безоружных разбойников почти без сопротивления.

Я отступил в воду почти по грудь. Я сбивал нападавших некрасивыми, серыми, но очень эффективными молниями.

Они падали один за другим — но они не думали отступать! Они спотыкались о тела сраженных товарищей, но перли и перли; ко мне тянулась по меньшей мере сотня безоружных, но от этого не менее волосатых и загребущих лапищ.

Са-ава! Да что они о себе возомнили!

Я обернулся выдрой. Нырнул; поверхность воды, подсвеченная пожаром, колыхалась над моей головой, будто оранжевое шелковое полотнище. Я видел разбойничьи ноги в сапогах — и фонтанчики песка, поднимавшиеся со дна при каждом их шаге; кое-где на мелководье имелись безжизненные тела, и вода вокруг них мутилась.

— Где он? Где? — спрашивало толстое копье с железным наконечником, тычась в дно и распугивая мальков.

— Может, пусть себе? — осторожно предположили хорошие сапоги, из-за голенищ которых тянулись струйки радужных пузырьков. — На кой он нам сдался?

Неразборчиво закричала атаманша на берегу, и владелец хороших сапог присел так, что я и качество штанов его смог оценить — штаны, между прочим, тоже неплохие…

Достойно ли внестепенному магу спасаться бегством от банды головорезов?

Цела моя Кара, или на нее уже кто-то наступил?

Ни ответить на эти вопросы, ни принять решение я так и не успел. Там, за оранжевой водной поверхностью, случилось что-то не вполне понятное.

Дикий вопль. Еще один; неразборчивые проклятия, мольбы, шипение; исчезло копье, убежали на берег хорошие сапоги, и даже одно из безжизненных тел заворочалось, пытаясь подняться.

Грязно ругался Аггей.

— Брось! Брось! — орала атаманша.

Я осторожно высунул из воды маленькую, темную, покрытую жесткой шерстью голову.

Они уходили! В панике, волоча за собой раненых, не оглядываясь, они уходили, и позади всех бежала стриженая женщина в линялых штанах…

От черного дыма даже выдре было нечем дышать. Над берегом уверенно разрастался настоящий лесной пожар; пора было уходить, и уходить через реку.

Я принял человеческое обличье и выбрался на берег. На всякий случай прикрыл себя заклинанием «от железа»; опустился на четвереньки. Задыхаясь и кашляя, взялся осматривать нечистый заплеванный песок — вот здесь стоял Вилка, когда муляж Кары вывалился у него из рук…

Я полз, не разгибая спины. Совсем рядом упала горящая ветка; я просеивал песок между пальцами, я рыл ямы и воздвигал горки — со стороны могло бы показаться, что Хорт зи Табор не наигрался в детстве в песочек…

— Вы что-то потеряли? — спросил Март зи Гороф.

Даже не глядя в его сторону, я уже знал, что это он, и что стоит в пяти шагах от меня, и даже приблизительно догадывался, что у него в руках…

Я поднял голову.

Он стоял там, где я ожидал его увидеть. И в руках у него была моя Кара — целая и невредимая.

Са-ава…

Надо было как-то, по возможности не теряя достоинства, подняться с колен. Защитка «от железа» по-прежнему была на мне, но при беседе с внестепенным магом толку от нее не было вовсе.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я перебрался в положение «сидя на корточках». И потом уже, осторожно выпрямляя колени, разогнулся.

— Как здоровье вашей совы, господин зи Гороф?

Гороф вздохнул. Посмотрел на фигурку в своих руках, перевел взгляд на меня:

— Сова поживает прекрасно, благодарю вас…

— Это вы убедили господ разбойников… удалиться? — спросил я кротко.

Он серьезно покачал головой.

— Странно, — сказал я, механически вытирая руки о подштанники. — Мне показалось, что их кто-то очень настойчиво убедил… и так неожиданно…

— Я получал ваши письма, Табор, — сказал зи Гороф задумчиво.

— Вы не находите, что вежливее было бы ответить?

Он снова покачал головой:

— Нет… Если сию секунду не потушить пожар, в моих владениях случится настоящая катастрофа. Было бы справедливо, если бы тот, кто этот огонь зажег, постарался поскорее потушить его.

— Меня спровоцировали, — сказал я и закашлялся от дыма.

— Беритесь за работу. Потушите пожар.

— Меня невозможно принудить, — сказал я, обозлясь. — Раз уж этот лес относится к вашим владениям — вам бы и позаботиться о порядке. А пока орды разбойников нападают на честных…

— Заткнись, — сказал Гороф. Выдержка все-таки оставила его; я видел, как напряглись, сдавив статуэтку, длинные белые пальцы.

— Я вовсе не подвергал вашего сына пыткам, — сказал я примирительно. — Я… несколько преувеличил. Да к тому же вы ничего не сможете с ней сделать! Это не ваша Кара. Не вы ее выиграли. Не вам ее применять…

— Да, — сказал зи Гороф. — Применить я ее не могу, да и не собираюсь… Но вот забросить болвана туда, где он преспокойно пролежит еще четыре месяца — я могу, Табор. И я это сделаю.

— Не сделаете, — сказал я и шагнул вперед.

Гороф прищурился.

Нет, он не превосходил меня силой. Но я сегодня уже здорово потратился, я устал, я был зол и посрамлен, я был, в конце концов, по-прежнему в одних подштанниках, а это не добавляет самоуверенности…

Горящее дерево зашипело, и нас с Горофом окутало облако пара. Мы одновременно обернулись; под кронами пылающего леса стояла, раскинув руки, Ора Шанталья. Тушила, по мере сил, разожженный мною пожар.

А сил у нее было совсем немного.

Гороф снова посмотрел на меня. Неприятно посмотрел; не отводя взгляда, упаковал глиняную фигурку в кожаную сумку с двумя ремнями, закинул за спину. Повернулся, зашагал к Оре — и огонь сразу же будто смутился, дым стал реже, зато белого пара прибавилось…

Некоторое время я стоял и смотрел, как они тушат огонь.

Потом принялся засыпать песком горящую траву и упавшие ветки. Я хотел продемонстрировать Горофу добрую волю, не истратив при этом ни капли магических сил. Которые, я чувствовал, сегодня еще понадобятся.

Пожар понемногу издох.

Стоящие у берега сосны приобрели жуткий, неживой вид. Дымились черные кусты; было уже почти темно, и дневным зрением я не мог разглядеть ни Горофа, ни Ору в ее черном платье.

Страшно хотелось пить. Но напиться из реки, в которой все еще мокла пара разбойничьих тел, я побрезговал.

Всего двое? Мне казалось, что своими молниями и перебил не меньше полусотни…

Я подтащил одного из разбойников к берегу. Перевернул на спину; Вилка. Теперь, после смерти, ему можно было дать лет семнадцать.

Сова-сова…

Я вдруг понял, что мне холодно. Что я провонял дымом, что я почти наг, что я убийца, что я неудачник; увиденный ночным зрением, дымился коричневый лес, смотрел в небо мертвый парнишка у моих ног, а в темно-бежевом песке тут и там виднелись камушки-самоцветы с глазами и мордами, моя разграбленная коллекция…

Я стал собирать их. Не зная, зачем.

— Хорт, мы с господином зи Горофом нашли общий язык, — сказала Ора за моей спиной.

Я не обернулся. Камушки находились легко, будто сами просились мне в руки; они были здесь почти все… Нет, совершенно все, до одного. Странно, я ведь сам видел, как разбойники рассовывали их по карманам, по кошелькам, кое-кто за голенище сунул…

Моей одежды не было на берегу. Зато валялись два чужих сапога — обе левых.

— Вы слышите, Хорт? История с Агеем полностью разъяснилась. Господин зи Гороф больше не держит на нас зла…

Я выпрямился, держа в горстях два десятка цветных камушков. Мне просто некуда было их спрятать; стоя перед Орой и Горофом, я понял вдруг, что чувство наготы владеет мной не потому, что я раздет.

Я ощущал себя голым, потому что со мной не было Кары.

* * *

— Да, каждый из этих камней — магическая вещь с собственной историей и собственным назначением…

— Догадались и без вас, — грубо сказал я.

— Хорт, не стоит так себя вести, — предложила Ора.

— Не стоит давать мне советы, — отозвался я еще более грубо.

Март зи Гороф усмехнулся.

Моя Кара была все еще при нем. В сумке, закинутой за спину; оба клапана были прикрыты сторожевым заклинанием, но я пока и не пытался отнять заклинание силой.

Такая попытка была чревата поражением.

Пока.

Мы шли через ночной лес — увиденный ночным зрением, он казался мне чужим, враждебным, лилово-коричневым. Я не стал создавать на себе иллюзию одежды — это было своеобразным вызовом, все мы маги, мол, чего стыдиться? А потому и спутница моя, и спутник были вынуждены терпеть рядом с собой полуголого босого мужчину.

И они, надо сказать, терпели меня с достоинством.

— Так вот, — назидательно продолжал зи Гороф. — Эти камни имеют ценность как по отдельности, так и все вместе… Эти камни остаются орудием того, кто их создал.

Он замолчал, ожидая вопроса.

Я не открывал рта; мне казалось, что колючие шишки и выпуклые корешки сбежались со всего леса на встречу с моими нежными, не привыкшими к босоногим прогулкам ступнями. Цветные камушки, завернутые в Орин носовой платок, бились о бедро при каждом шаге.

— Господин зи Гороф, — мягко сказала Ора. — Мы, собственно, в последние дни только и заняты, что поисками хозяина камушков… Возможно, вы знаете больше? Ведь тогда на королевском приеме… на том недоброй памяти приеме вы обратили на них внимание, я заметила…

Гороф как-то странно хмыкнул. Некоторое время мы шли молча.

— Одна деталь, — сказал Гороф, глядя себе под ноги. — Я наблюдал за выяснением отношений между господином зи Табором и местными жителями… не с начала, правда, но наблюдал. У меня сложилось впечатление, что битва зашла в тупик…

Он ждал, наверное, что я вмешаюсь, но я по-прежнему молчал.

— Да, — продолжал задумчиво Гороф. — Эти воинственные господа видели кое-что пострашнее горящего леса, молний и прочей магической атрибутики. Однако… они ушли, и причиной этому вовсе не усилия господина Табора, вернее, не только его усилия…

Он снова замолчал.

— Что же произошло? — терпеливо спросила Ора.

— Самоцветы, — сказал Гороф, поддевая носком сапога бледный гриб посреди тропинки. — Глупое мужичье растащило коллекцию господина Табора в буквальном смысле по камушку… И вот, когда великая битва, — в его голосе проскользнула насмешливая нотка, — когда великая битва зашла в тупик — камушки дали о себе знать. Я сам видел, как неудачливые господа рвали на себе одежду, спеша от них отделаться…

— Но ведь камушков было что-то около двадцати, — быстро сказала Ора. — А разбойников… гм. Местных жителей было куда больше, и вряд ли общая паника…

— Я говорю о том, что видел, — мрачно сказал Гороф. — Именно после того, как камушки — внезапно и все разом — обнаружили свой норов, господа горожане решили покинуть поле боя…

Я обнаружил, что руку с узелком держу на отлете — подальше от себя, как будто самоцветы вот-вот должны были превратиться в пылающие уголья; мне вдруг страшно захотелось рассказать кому-нибудь про феномен, свидетелем которого я был: тогда слабенький шлейф чужой воли, окутывающий горку камней как бы облачком, вздулся, будто вылезший из орбиты кровавый глаз…

Я сдержался.

— Господин зи Гороф, — сказала Ора торжественно. — Как вы уже убедились, мы с господином зи Табором не имеем никакого отношения к мастеру камушков. Мы ищем, его, чтобы…

— Чтобы покарать, — сказал я хрипло.

Гороф быстро взглянул на меня — но ничего не сказал.

— Хорт, — после паузы предложила Ора. — А не рассказать ли вам… учитывая, что между нами и господином Горофом возникло некоторое взаимопонимание, и ради укрепления этого, хрупкого пока что, мира… не рассказать ли вам историю, которую вы в свое время рассказали мне?

Я наступил пяткой на острый камень — и зашипел, подобно рассерженному коту.

— Стало быть, это, — Гороф шевельнул плечом, поправляя сумку на своей спине, — эта вещь… предназначена хозяину камушков? Я правильно вас понял?

— Это было бы разумно и честно, — сказала Ора, и я в друг понял, что она повторяет мои же слова. — Потому что кого-нибудь другого можно покарать и так, своими силами… если возникнет необходимость карать. А тот, кто препарирует людей, награждая их потом камушками…

— Препарирует? — быстро спросил Гороф.

Ора запнулась.

— Препарирует… — повторил господин внестепенной маг, отводя от лица нависшую над тропинкой ветку. — Какое неприятное… в то же время какое точное слово. Госпожа Шанталья… мне действительно хочется услышать эту историю. Если господин Табор набрал в рот воды — может быть, вы могли бы…

Из коричневатой темноты вылетели бесшумно, будто надутые воздухом, три пестрых лохматых шара. Две совы мелькнули над нашими головами, третья изменила траекторию — и тяжело бухнулась на плечо Горофу. Тот неуклюже присел, пытаясь сохранить равновесие.

— Не сова, а куль с отрубями, — сказал Гороф почти зло.

Птица повернула голову и смерила меня желтым взглядом. Потом развернулась к Оре — и таким же образом изучила ее. Переступила лапами, устраиваясь поудобнее. Гороф поморщился.

— Я не скажу ни слова, — пообещал я мрачно. — И госпоже Шанталье не позволю ничего рассказывать… пока мне по доброй воле не вернут мою собственность.

— Госпожа Шанталья, — сказал Гороф, поправляя на плече сову, как поправляют шарф или капюшон. — Должен сообщить вам, что Корневое заклинание Кары обладает странным, не до конца изученным свойством — она изменяет личность того, кому принадлежит. Вытаскивает на поверхность все самое гадкое и низменное. Воспитывает палача. Ваш спутник возится с Карой больше двух месяцев — вы ничего такого за ним не замечали?

— Мы познакомились сразу после того, как господин зи Табор получил свой выигрыш, — подумав, сообщила Ора. — Но мне кажется, вы преувеличиваете, господин зи Гороф.

Горофовская сова смотрела на меня теперь неотрывно. И неспроста — как раз в эту секунду я прикидывал, как бы половчее напасть на Горофа и отобрать у него сумку с Карой…

— Предлагаю компромиссный вариант, — быстро сказала Ора. — Вы, господин зи Гороф, можете предложить господину зи Табору понести эту сумку. Она, вероятно, тяжелая?

Несколько мгновений мы с Горофом молча дивились Ориной наглости. Потом он неожиданно расхохотался, так, что сова на плече подпрыгнула:

— А ведь верно… Как иначе господину зи Табору нести свое сокровище? Под мышкой? А так мы выиграем оба: я немолод и быстро устаю от самой легкой ноши, а господин зи Табор полон сил и охотно поможет престарелому собрату… Так ведь?

Гороф издевался. Во-первых, ему было чуть больше сорока. А во-вторых, передавая мне сумку, он умышленно не снял сторожевых заклинаний.

Я промолчал. Усталость брала верх; я не готов был сцепиться с Горофом в открытую, следовательно, надо было терпеть.

Сумка его вовсе не была такой тяжелой. Сквозь тонкую кожу отлично прощупывалась моя статуэтка — она была цела. Уродливая голова, над которой пронеслось столько опасностей, по-прежнему сидела на тонкой шейке. Шутки шутками, но, ощутив Кару в своих руках, я как-то сразу успокоился.

— Хорт, — напомнила Ора. — Вы обещали рассказать.

Ничего я не обещал.

Лес кончился; мы вышли в поле, над нами пролегло бурое, без единой звездочки небо. Моя кожа покрылась пупырышками от прохладного и очень настойчивого ветра; с подсохших подштанников сыпался, понемногу отлипая, песок.

На дороге не было ни души. Пахло осенью; впереди, почти на коричневом горизонте, высился камень в виде драконьей морды. Стало быть, до замка еще идти и идти…

Хотя что мне там делать, в замке у Горофа? Ору он пригласил переночевать в комфорте, вот пусть Ора и…

— У меня есть друг, — сказал я хрипло. — Друг детства, которому я обязан жизнью. Однажды его отец пропал…

Я рассказывал длинно и подробно, ничего не выпуская; ни один из моих спутников ни разу не перебил меня. Когда я закончил, мы были уже на мосту перед замком — примитивная ловушка почуяла хозяина и беспрепятственно нас пропустила.

Низенькая дверь в стальных воротах открылась широко и гостеприимно. Ора вошла первой; я замялся. Орина рука поманила меня уже из-за ворот; за моей спиной стоял Гороф, терпеливо ожидая, пока я войду…

И я вошел.

Здесь, по счастью, горели фонари, было почти светло, и от ночного зрения можно было спокойно отказаться.

Мигнув, я огляделся.

Прямо у меня под ногами начинался еще один мост — каменный, горбатый, ведущий к парадному входу; слева от моста имелось странное строение, круглое, сложенное из огромных гранитных глыб.

Пастью темнела полукруглая арка-вход. Два узких окошка под крышей казались выпученными глазами.

Я перевел взгляд.

Поперек моста лежала цепь, каждое звено которой было размером с тележное колесо. Один ее конец уходил внутрь гранитного строения, другой…

На другом помещался кожаный ошейник. Огромный.

Пустой.

Ноздри мои дернулись — ветер принес клочок запаха. Несильного, но — впечатляющего.

— Идите же, — раздраженно сказал Гороф.

Я отстранил Ору рукой — и пошел первым.

На середине моста приостановился; запах здесь был сильнее, приходилось дышать ртом.

Цепь перегораживала мне дорогу; собравшись с духам, я переступил через нее — и помог перебраться Оре.

Пустой ошейник притягивал взгляд. Завораживал; мне показалось, что я вижу прилипшую к грубой коже чешуйку.

Померещилось.

У входа в замок запах ослабел. Гороф прошел вперед, бормоча заклинания-ключи, морщась, о чем-то тягостно раздумывая…

Сова нагадила ему прямо на плечо — но Гороф этого не заметил.

* * *

«…Выбирая совенка, будьте бдительны: птица должна быть здоровой, с блестящим оперением, с выразительными крупными глазами и чистым клювом. Если вам предложили на выбор нескольких совят, покажите им привлекающий внимание предмет (например связку ключей) и посмотрите, кто из птенцов первым на него среагирует.

В доме у совенка должно быть свое место — полая изнутри колода с круглым входом-дуплом. Несложное заклинание уюта поможет сделать коробку максимально привлекательной для птицы.

С первых же дней приучайте птенца к чистоплотности. У сов существует система сигналов, связанная с ритуальным испражнением (например, нагадить на плечо означает выразить соболезнование, нагадить на голову — выразить порицание, оставить помет на столе — предупредить об опасности пищевого отравления), тем не менее приложите все усилия к тому, чтобы птенец испражнялся не где попало, а в специально отведенной коробке с опилками.

Почаще обращайтесь к сове с ласковой речью. Почаще сажайте ее к себе на плечо. Гармоничные отношения между хозяином и его птицей всегда благотворно сказываются на жизни хозяина. Следите за здоровьем совы: тусклые перья либо слезящиеся глаза — уже повод для волнения.

Совы часто ревнуют хозяев к новорожденным детям — ни в коем случае нельзя ставить колыбель с ребенком в той комнате, в которой любит находиться птица. Никогда не берите ребенка на руки в присутствии совы.

Если сова ревнует вас к жене — возможно, вы уделяете супруге больше внимания, нежели птице. Пересмотрите свое поведение. Почаще обращайтесь к сове в присутствии жены, а обращения жены игнорируйте (в отсутствие совы можете быть с супругой поласковее, это сгладит острые углы).

Совы старше пятидесяти лет обычно сами разговаривают с хозяевами — речь их поначалу отрывиста и невнятна, однако после, разговорившись, пожилая здоровая сова способна произносить связные речи протяженностью до десяти минут. Особый эффект имеют произнесенные совой тосты; иногда сова способна дать совет, но прислушиваться ли к нему — дело ваше. Рассчитывать на по-настоящему дельную рекомендацию может только тот, кто всю совью жизнь относился к своей птице, как к близкому родственнику.

Если ваша сова умерла, ваша обязанность похоронить ее в согласии с соответствующим обрядом. После трехмесячного траура вы можете завести другую сову, но можете и сохранить верность прежней птице. Маг, хранящий верность умершей сове, называется бессовцем (бессовкой)».

* * *

Молчание становилось совсем уж непонятным и даже пугающим.

Внешне все было очень благопристойно. Оре дали возможность помыться и привести себя в порядок. Мне дали возможность провести час перед камином, тупо глядя в огонь; босые ступни мои высохли и неприятно заскорузли.

Гороф молчал. С момента, как мы вошли в замок, он не произнес ни слова.

Он появлялся и исчезал. Бродил из угла в угол, и сова на его плече недовольно вертела головой. Он смотрел то на меня, то в потолок, то на свою правую руку, то в камин, то в ковер; мне хотелось спросить его, куда подевался дракон. Мне хотелось спросить его, что он знает о цветных камушках со шлейфом магической воли. В конце концов мне хотелось спросить, где в этом замке отхожее место…

Но он расхаживал, самим видом своим отбивая охоту спрашивать, и мало-помалу я убеждался, что мой рассказ поразил внестепенного зи Горофа куда больше, чем я рассчитывал.

Явилась Ора — чистая, довольная, благоухающая; погрузилась в кресло рядом со мной.

Молчание затягивалось. Гороф расхаживал по комнате за нашими спинами.

От нечего делать я попытался представить, где сейчас бродят мои штаны, куртка, рубашка, сапоги и прочее. Имей я лишнее время и силы — можно было бы подшутить над ограбившими меня негодяями. Хотя платье мое наверняка пришло в негодность, пострадало от лесного пожара… Хотя ни за какие бриллианты я не согласился бы надеть штаны, которые успел уже примерить немытый разбойник… Это была бы чистая месть, издевательство безо всякой выгоды; я мечтательно улыбнулся.

Одна беда: в присутствии господина Горофа мне надо экономить силы. Тем более, что молчание из невежливого становится просто опасным…

Ора не выдержала первой.

— Милейший Март… — проговорила она мягко, чуть ли не заискивающе. — Мне кажется, уже можно обсудить… поделиться друг с другом…

Гороф резко дернул плечом, стряхивая задремавшую сову. Магическая птица рухнула, как мешок с песком — и только за миг до столкновения с полом заложила вираж, избегая позорного падения.

— Прошу прощения, — отрывисто сказал Гороф. — Дело в том, что…

И снова замолчал; мы терпеливо — за окнами занимался уже рассвет! — ждали, пока он продолжит.

— Госпожа Шанталья, — Гороф демонстративно обращался к одной только Оре. — На самом деле вы знаете больше, чем я. Ведь это вы собрали двадцать один камушек в одном мешочке. Вы навели справки об их владельцах…

— Все это проделал господин зи Табор, — осторожно поправила Ора. — Это целиком его заслуга.

Гороф бездумно стряхнул с плеча подсохший совий помет:

— Тем не менее именно от вас, госпожа Шанталья, я впервые услышал это словечко — препаратор…

Ора смутилась, как от незаслуженной похвалы:

— Оно само пришло мне на язык… Известно, как лекари изучают строение человеческого тела. Они препарируют трупы, извлекая органы, классифицируя…

— Да, — Гороф невежливо перебил ее. — Да… Вы сочли, что этот, мастер камушков, препарирует человеческие души?

Я спрятал глубоко под кресло свои босые грязные ноги. Мне и было неуютно, а сделалось еще неуютнее.

— Где-то так, — сказал Ора, помолчав.

— Да, — сказал я быстро, будто опасаясь, что мне не дадут говорить. — Да. Это именно так. Все, кто был похищен, кто приобрел потом камушек… потерял вместе с тем одно из свойств своей личности. Они, эти свойства, подчас такие неуловимые, что человек и потерю-то осознал не сразу… Или вовсе не осознал, ее заметили окружающие. И не всегда их огорчала эта потеря…

Я развязал Орин платок. Высыпал перепачканные песком камушки прямо перед собой, на ковер:

— Вот. Этот агат… Ремесленник, который получил его, прежде имел обыкновение колотить жену до синяков. А после похищения и препарации стал мягок и добр со всеми, не только с женой… Этот изумруд — пятнадцатилетнего мальчишки, который боялся темноты, а после того, как его похитили и вернули, перестал бояться совершенно…

Я запнулся. Оторвал глаза от рассыпавшихся по ковру камушков; и Ора, и Гороф смотрели на меня с напряженным вниманием.

— Вот этот «кошачий глаз», — сказал я медленно, — и вот этот лунный камень… И вот эта, кстати, яшма… принадлежали сумасшедшим. Они были в здравом уме, когда их похитили. А вернули их уже свихнувшимися. Что это, ошибка препаратора?

Гороф подошел ближе. Наклонился; взял на ладонь яшмовую морду неведомого зверя. Тот самый камень, с которого все началось. Кулон барона Ятера-старшего.

— Нет, — сказал Гороф, забыв даже о том, что не должен со мной разговаривать. — Не обязательно — ошибка. Просто у души есть такие свойства, которые отнять — значит разрушить… Все равно что из дома выломать несущую стену. Можно выбить окно, снять дверь, убрать перегородку — дом будет стоять… Но если снести несущую стену — строение рухнет.

За окнами было уже совсем светло. Камин горел по-прежнему, и отблески огня мерцали на россыпи цветных камней.

Я смотрел на них почти с ужасом.

То есть я знал, я предполагал нечто подобное… Но только теперь, перед этим камином, до конца уяснил, с кем или с чем предстоит столкнуться.

Если я не передумаю, конечно. Если я не откажусь от этой идеи: покарать того, кто лишил рассудка — и жизни — старого барона Ятера. Того, кто потрошит человеческие души.

«Чем справедливее будет ваша Кара, чем могущественнее покаранный и чем больше злодейств у него за плечами — тем больше возможностей откроется перед вами…»

Извини, старичок-одуванчик за гардеробной стойкой. Вероятно, в гордыне своей я замахнулся на слишком уж… впечатляющий подвиг.

…А Илу можно будет соврать. Сказать, мол, виновный наказан. Проверить он не сможет, да и не захочет; если Ил не любил отца — за что мне-то его любить, самодура, тирана, негодяя?! Так ему и надо, поделом…

Я вздрогнул. И Ора, и Гороф глазели на меня, как алхимик на мензурку.

— Я знавал одного человека, — сказал я. — У него дочь изнасиловали и убили. Он сам — слабенький маг, торгует зельями, сам не может наказать мерзавца…

— Да-да, — отозвалась Ора с непонятным выражением. Я так и не понял, насмехается она или нет.

— Да-да, — эхом повторил Март зи Гороф. — Да-да… На свете полно мерзавцев, которых следует покарать, которых карать легко, которых карать приятно. Да. Много лет назад у меня была возможность вступить в Клуб Кары. Я долго думал… И отказался. Платить ежемесячные взносы, ждать результатов розыгрыша, надеяться на Кару может либо слабый и униженный человек, либо прирожденный палач…

— Госпожа Шанталья, — сказал я зло. — А вот объясните господину Горофу, почему вы являетесь членом Клуба Кары? Моих ведь объяснений он слушать не будет…

Ора перевела дыхание. Во взгляде, обращенном ко мне, не оказалось ни раздражения, ни злобы.

— Я женщина, — сообщила она мне, а не Горофу. — Отец мой умер… Я маг третьей степени. За меня некому заступиться… В моей жизни был эпизод, когда я ощутила сильную потребность… в оружии. Я не стану вам, господа, посвящать вас в суть того эпизода, хорошо? С тех пор прошло много лет, обида и горечь поостыли, но мне все-таки хочется… хотелось бы предстать перед тем человеком — с Карой в руках. Просто посмотреть ему в глаза. Даже карать не обязательно.

Некоторое время было тихо. Огонь в камине, повинуясь неслышному приказу Горофа, начал пригасать; за окнами вставало солнце.

— Сама судьба помогает вам, Табор, — сказал Гороф с неприятной усмешкой. — Вам с самого начала следовало обратить свою Кару не на этого… мастера камушков, а вот на обидчика госпожи Шантальи.

— Нет! — сказала Ора с такой обидой, что даже Гороф, кажется, вздрогнул. — Я попрошу вас, господин зи Гороф, меня не оскорблять. Я не давала повода… Вы попросили объяснить, что я делаю в Клубе Кары — я объяснила…

— Это он попросил, — Гороф кивнул в мою сторону. — Я спросил его. Вас я ни о чем не спрашивал…

Я молчал. Мне почему-то вспомнилась ювелирша. И ее муж, несчастный Ягор Дрозд, который всю жизнь проживет бок о бок с чужой, веселой, бездарной женщиной. Не решится ее бросить… лет через пять запьет с горя, а через пятнадцать сопьется совершенно. И жена его будет горько плакать, не понимая, в чем она виновата…

Босой ногой я нащупал глиняную фигурку в кожаной сумке под креслом. От одного прикосновения мне стало легче; все-таки когда Кара была со мной, я чувствовал себя значительно увереннее. Почти неуязвимым.

— Очень легко хранить руки чистыми, — сказал я тихо, но так, что и Ора, и Гороф насторожились. — Очень легко разглагольствовать о всяких там палачах, которые только и ждут, чтобы помахать кровавым топором… А вот если господин препаратор задумает препарировать вас, Ора, или вас, господин зи Гороф! Ладно, вы внестепенной маг, на вас он вряд ли польстится… Тогда пусть препарирует вашего друга, если у вас, конечно, есть друзья! Или вашего сына! Кто ему помешает? Кто способен ему помешать? Он режет человеческие души — как подопытных крыс, как трупы… Его жертвы, настоящие и будущие, не только защитить себя не могут — они не понимают, что с ними произошло!.. И вот он, шанс, один из миллиона… Человек, распоряжающийся Карой, согласен наказать не любовника жены и не ленивого слугу — а неведомое чудище, препаратора… Кто он, этот человек? Слабое, униженное существо? Прирожденный палач? А?

Я сам себя раззадоривал, будоражил, злил. Я был слишком близок к отступлению, следовало сжечь мосты, ведущие назад, следовало сделать так, чтобы, передумав, я сам себя посчитал бы трусом.

— Если я правильно понял, — тихо начал Гороф, — вы все еще рассчитываете найти и покарать мастера камушков? Препаратора? Я действительно не ошибаюсь?

Ну вот, рубеж преодолен, обратного хода нет. Я устало улыбнулся:

— Да, все правильно. Вы не ошиблись.

Он смотрел на меня — впервые за все это время смотрел в глаза, без высокомерия, без насмешки, без презрения.

А я посмотрел на камушки.

Два десятка судеб. Легкий магический флер; неужели изъятое из души качество препаратор заключает в такой вот камушек? Или, может быть, свойство он кладет в коробочку и оставляет себе, а камушек — только бирка, метка, знак?

Я сгреб камушки с ковра. Пересчитал; двадцать. Ах да, один камушек остался у Горофа — тот самый, Ятеров, отвратительная яшмовая морда…

Я вопросительно глянул на неприметного человека посреди гостиной.

Гороф сжал губы, нахмурился, будто принимая важное решение; я подумал было, что он задумал оставить камень Ятера себе на память.

— Вы бы подумали, Хорт, — растерянно сказал Ора. — все-таки вы идете на силу, заведомо, превосходящую вашу, и даже режим пониженной уязвимости — ведь это ведь не режим полной неуязвимости, вы понимаете?

— Вас я с собой не зову, — сказал я не без грусти. — Если опасность в самом деле так велика…

Гороф сунул руку в карман. А когда вытащил, на ладони у него лежал не один камень, а два.

Я разинул рот.

Гороф медленно пересек комнату. Поднес ладонь к моему лицу, чтобы я мог получше разглядеть камни.

Второй кулон был тоже яшмовый, темно-зеленый, очень красивого оттенка. На камне угадывался один полуприкрытый глаз, крючковатый нос, как у совы, и одно неправильной формы ухо.

Облачко чужой магической силы.

Рядом задышала Ора — не вытерпела, прибежала поглядеть. Гороф был невозмутим, как фокусник, только что поразивший ярмарку невиданным трюком.

— Да, — сказала Ора. — Это такой же… Это оттуда.

Гороф ответил спокойным взглядом человека, который знает больше, чем говорит.

— С кого вы сняли его? — спросил я глухо.

— Это мой, — после паузы сказал Гороф. — Это мой камень.

— Нет, — быстро сказала Ора. — Невозможно. Вы внестепенной маг, он не мог похитить вас, как деревенскую девчонку… и распластать, как мясо… ой, простите.

Гороф не обиделся. Хотя слова Оры, я видел, задели его; я внимательно глянул на свою спутницу. За время нашего знакомства Ора не сказала и не сделала ничего случайного; любая неосторожная фраза имела смысл, любой опрометчивый, казалось бы, поступок имел логичное продолжение…

Зачем она попыталась унизить Горофа?

Или поддевка рассчитана была на меня?

— Некоторое время назад, — тускло сказал Гороф, — незадолго до приснопамятного королевского приема… Меня похитили, Ора, вы правы. Я отсутствовал, как потом удалось установить, четыре дня. Всего лишь четыре дня! Предыстория была такая: мы с Елкой пошли проверить силки в лесу…

— С Елкой? — не удержался я.

Гороф наградил меня сумрачным взглядом:

— Да… У меня была… падчерица. Девочка четырнадцати лет, умница, тонкая натура… совершенно одинокая. Я приютил ее… как это получилось, сам не знаю. Она жила у меня чуть меньше месяца, но мне казалось, что… впрочем, неважно. В тот день мы пошли проверять силки… по дороге мне стало плохо. Я даже подумал, что меня отравили… После этого была серия ярких, жестоких видений, галлюцинаций… И сразу — я стою на мосту перед собственным замком. Арс встречал меня… Ничего еще не понимая, я прошел к себе. И когда посмотрел на песочный календарь… Мы пошли проверять силки во вторник, а вернулся я в субботу.

— Одежда чистая, и есть не хочется, — предположил я.

Гороф кивнул.

— Арс — это дракон? — спросила Ора.

Гороф болезненно улыбнулся:

— Да… Вот. Я посмотрел на себя в зеркало и увидел вот это, — он тронул пальцем камень. — Он висел на обыкновенной суровой нитке… Я сразу почуял чужую силу, но понять ничего не мог. Елка пропала… Я вызвал Аггея — я всегда его вызываю, когда мне нужны новости — и тот сказал, что во вторник вечером Елка пришла на постоялый двор с саквояжем, при деньгах, наняла повозку и укатила… Он предположил, что Елка подсыпала мне чего-то в воду, обокрала и сбежала. Я сильно побил Аггея… за такое предположение. Но потом все-таки проверил сокровищницу. Ни монетки она не взяла! Только то, что я дарил ей, на карманные расходы.

Некоторое время мы ждали, пока Гороф решит продолжать. Молчали, боясь спугнуть его откровение.

— Я изучал этот камень и так и эдак, — Гороф вздохнул, — но по-прежнему ничего не понимал… Я чувствовал себя… не так чтобы плохо, но как-то потерянно… из-за того что я потерял Елку, так мне тогда казалось. А потом я заметил, что Арс… Мне трудно объяснить это вам, которые никогда не водились с драконами. Никогда не состояли членами драко-клуба… Дело в том, что между драконом и хозяином существует тонкая связь, специфическая; очень грубо ее можно охарактеризовать, как понимание и привязанность. Так вот, эта связь между мной и Арсом… Вы поймите, долгие годы Арс был единственным близким мне существом… эта связь порвалась. Не постепенно — сразу. Арс перестал быть моим драконом. Он стал чужим существом, чудовищем, неприятным и опасным. И он сразу уловил это изменение, сделался агрессивен, отказывался принимать пищу из моих рук… Некоторое время я считал, что это из-за Елки. Что я слишком привязался к ней и утратил связь с драконом… Тогда и случился памятный нам всем королевский прием, и представьте, что я ощутил, увидев на госпоже Шанталье украшение из двух десятков таких точно камушков… Я принял это за провокацию — тем более что тот вечер, вы помните, богат был на провокации; суматоха, смерть князя Дривегоциуса… Я решил вернуться домой и ждать — если я нужен кому-то, этот кто-то сам ко мне придет.

Гороф перевел дыхание. Щеки его, и без того белые, приобрели теперь синеватый оттенок.

— Через неделю после королевского приема Арс умер. Это бывает… это случается, когда между хозяином и его драконом утеряна тонкая связь. Чего я натерпелся, пока удалось его похоронить…

Гороф поморщился и замолчал.

— Когда мы пришли к вам, — начала Ора, — вы решили, что мы…

— Да, — кивнул Гороф. — Я подумал, что скоро узнаю разгадку того, что со мной приключилось… и ненамного ошибся. Теперь я знаю.

Он повернул ладонь; на горку из двадцати камушков упали еще два — первый и последний. Барона Ятера и Марта зи Горофа.

— Препаратор имеет полную власть даже над внестепенным магом, — сказала Ора с не совсем естественным смешком. — Хорт, учитывая вновь открывшиеся обстоятельства…

— Не думаю, чтобы полную власть, — серьезно возразил Гороф. — Меня ведь взяли обманом… Мне подсунули куклу.

— Что? — спросил я механически. Мне представилась толстая кукла в парчовом платье и с фарфоровой головой.

Гороф вздохнул:

— Елка. Вы сами подчеркнули, что к каждому из препарированных — к каждому! — незадолго до похищения присасывался близкий друг, подруга, любовница… И между ними устанавливались особенные, доверительные отношения. Это я и назвал… первым подвернувшимся словом. Елка была куклой для меня, — с его голосе прозвучала настоящая боль. — Как любовница Эфа была куклой для старого барона, а эта, как ее… для ювелирши…

— Тисса Граб, — сказал я. — А для старикашки-купца — юный почтительный помощник…

Ора переводила взгляд с Горофа на меня и обратно.

— Меня взяли обманом, — повторил Гороф. — Я поверил Елке… Она стала для меня… собственно, мне не столько жаль Арса…

Он замолчал. Сел; отвернулся.

Его Арс каждую весну употреблял по девственнице, сообщил мне циничный внутренний голос. А теперь господин драконолюб сидит и размышляет о тонких материях, готов, пожалуй, и слезу пустить… Это внестепенной-то маг!

— Один вопрос, — сказал я нарочито холодно и по-деловому. — Вы упомянули видения, галлюцинации… Из всех похищенных они были только у вас — и у ювелирши. Ей виделись замок, мост с цепным драконом, длинный стол, вино, властный господин без лица…

Гороф кисло усмехнулся:

— Понимаю, почему вы так… понадеялись на меня. Но… это были чистой воды галлюцинации. Девочка мечтала о замке с драконом и о властном господине, таковы мечты многих ее ровесниц, рано выскочивших замуж за ювелиров и аптекарей, ничего удивительного… А мне виделись… нет, не скажу. Но то были порождения моей собственной фантазии, я-то способен это понять, в отличие от вашей ювелирши… Ну как, вы не передумали?

Я молчал.

— Вы продолжите ваши поиски? И попробуете разыскать препаратора, и попытаетесь покарать его?

Я молчал.

— Возьмите мой камень, — сказал зи Гороф тихо. — Пополните вашу коллекцию… Если вам удастся покарать господина препаратора — это будет возмездие и за мою беду тоже. За Арса… но больше — за тот чудовищный обман… Мой первый сын не дожил и до двадцати лет. Мой бастард… вы его видели, это животное, точь-в-точь как его мать. Елка была воплощением моей мечты о дочери… Господин препаратор знает толк в людях, что при его-то работе — неудивительно.

И Гороф усмехнулся — весело, как белый череп в темноте гробницы.

* * *

Миллион лет назад (начало цитаты)

* * *

— Юлька… Юлька, это же праздник какой-то. Тебе нравится?

Скала выдавалась далеко в море, на пологую спину ее вела неприметная тропинка. Глядя под ноги, поддерживая друг друга и распугивая горячих ящериц, они добрались до «смотровой площадки»; справа и слева имелись каменные склоны, причудливо изъеденные ветром и соленой водой. Внизу лежало море, темно-синее, в белых оспинах медузьих спин. Зеленая борода водорослей раскачивалась в такт приходящим и уходящим волнам.

На краю скалы стоял перед мольбертом безусый щуплый художник, на голове его вместо кепки помещалась чалма из спортивных штанов. Подобравшись поближе, Юля глянула живописцу через плечо: пейзаж выглядел пребездарнейше, хотя, возможно, это только полработы, которые, как известно, дуракам не показывают…

Юля едва удержалась, чтобы не рассмеяться.

Стас крабом ползал по наклонному камню, выбирая кадр поживописнее; сын бормотал пиратскую песню, швыряясь камнями в зелень и синь, камни летели, проворачиваясь в воздухе, и нигде, сколько хватало глаз, не было ни единой тетки, в которую пущенный Аликом снаряд мог бы ненароком угодить…

— Осторожно, Юль, я тебя прошу, только осторожно, — бормотал Стас. — Дай руку… Здесь камни качаются под ногами… Посмотри вон туда, вниз, там в море впадает речка, та самая, которая водопад, видишь?

— Алик, не бегай…

— Посмотри, вон дельфины, видишь?!

— Посмотри…

— А вон наш пляж… Издали кажется, что пустой…

— А вон чайка…

— А вон там…

Художник демонстративно не обращал на них никакого внимания.

— Юлька, тебе хорошо здесь? Нет, ну правда тебе хорошо? Здесь же здорово, здесь же сказка… Хочешь покататься на водном мотоцикле? А на яхте? А на доске с парусом — хочешь попробовать?

Ей хотелось задержать время. Или хотя бы сделать так, чтобы эта картинка — скала, море, Стас, Алик — навсегда впечаталась ей в сетчатку.

Надолго.

* * *

У Алика было красное, как арбуз, горло. Юля даже растерялась.

— Ну где ты простыл? Где ты мог простудиться?!

Сын виновато пожимал плечами. Лоб у него горел; превозмогая неловкость, Юля обошла соседей в поисках градусника.

В третьей по счету квартире ее просьбу уважили. У Алика оказалось тридцать восемь и пять.

Юля сидела на краю дивана — руки опустились до самого пола. Все изменилось в одночасье — вместо длинного свободного дня, вместо похода в парк или на пляж предстояло лечение, аптека, полоскание, и ведь надо еще и завтрак приготовить, и пообедать…

— Успокойся, — мягко сказал Стас. — Прекрати панику, на тебя же смотреть страшно. Ничего особенного не случилось, у меня в детстве знаешь какие ангины бывали?

Юля молчала. У нее тоже бывали ангины.

Стас сходил в аптеку. Принес три бутылочки разных настоек для полоскания, мятные конфеты, жаропонижающее и лимон; Алик со страдальческим видом прополоскал горло.

— Где мои плавки? — озабоченно спросил Стас.

— На веревке… — автоматически ответила Юля. — Погоди… Ты куда?

— Мы договорились с Алексеем.

— Так Алый же…

— С Алым можно прогуляться. Ему даже полезно — на солнышке… Пусть поест — и погуляйте.

— Да у него же температура! — растерялась Юля. — Ему лежать…

— Температуру сбей… Да что ты смотришь на меня, как Муму на Герасима? Ничего страшного не случилось! Ребенок простудился. Лекарства я купил…

Воняло уксусом.

Вся квартирка провоняла уксусом; лимон, наполовину уже съеденный, валялся на блюдце посреди пестрой клеенки. Посреди старой, липкой клеенки кухонного стола…

У Алика было тридцать девять. Жаропонижающее не действовало; Юля сидела у постели, методично опуская тряпочку в тазик с уксусом, выжимая — и протирая бледный лоб под сосульками слипшихся светлых волос.

— Ма, мне скучно, почитай…

— Сейчас. Сейчас, я думаю, надо вырвать лист из тетрадки, склеить дом с окнами, и пусть бумажные человечки в нем живут…

— Ма, горло…

— Давай еще прополощем.

— Не хочу полоскать! У меня уже из ушей лезет это полоскание…

— Хочешь к врачу?

— Ну ладно, дай прополоскать, только в последний раз…

На кухне догорал выкипевший, забытый на огне чайник.

* * *

Спустя два дня Алику стало гораздо лучше — не то бесконечные полоскания помогли, не то вступил в свои права бисептол. Сын порывался вскочить и бежать на улицу — Юля придумывала для него все новые развлечения, читала до хрипоты, мастерила гараж из тетрадных листов, нарисовала штук пятьдесят машинок…

Вечером неожиданно пришли гости — принесли целую сумку еды, вина и фруктов. Алик уплетал за обе щеки; липкую клеенку сдернули со стола, протерли тряпкой тусклый пластик, расставили найденные в буфете стаканы.

— А вы здорово тут устроились, — невесть чему радовалась Ира.

— Абрикосы-то! Прямо в окно лезут, — восторгался Алексей.

Юля натянуто улыбалась.

Алик долго не желал засыпать — когда он угомонился наконец, Юля на цыпочках вышла на балкон, где третий день покачивался на ветру ее сухой, заскорузлый от соли купальник.

В городке горланили дискотеки — одновременно штук пять. Хорошо, что здесь, в отдалении, их грохот почти не слышен, во всяком случае, переносим…

Гости ушли около полуночи; на маленьком кухонном столе громоздились объедки.

— Почему ты так себя ведешь? — спрашивал Стас. — Они же обиделись! Как будто ты ими брезгуешь, не желаешь с ними садиться за один стол…

— Ну Стас, я же устала. И Алый же болен…

— Алый уже завтра будет бегать, как лошадь… Что тебе — трудно полчаса прожить без кислой мины? Без страдальческой складки на лбу?

— Если бы ты больше думал о своем ребенке… — сказала Юля сквозь слезы.

Стас замолчал надолго.

Стас отошел к окну; глядя в его спину, Юля с ужасом поняла, что сейчас, на ее глазах, пробуждается к жизни гном. Все эти дни он ходил где-то рядом — и вот так, неосторожным словом, она сама призвала его. Ей представилось страшное: Стас оборачивается, и в глазах его…

— По-твоему, я не думаю о своем ребенке? — спросил Стас, не оборачиваясь. — Ты это хотела сказать?

— Нет, — сказала она примирительно, почти умоляюще. — Давай спать… Я действительно очень устала.

Стас сумрачно на нее взглянул. Глаза были усталые и грустные, но гнома…

Гнома не было?

Юля перевела дыхание.

(Конец цитаты)

* * *

«Ондра (без прозвищ.) Происхожд. неизвестн. Состоял на сл. у покойного кн. Дривегоциуса…»

Мы покинули населенный пункт Дрекол поспешно и довольно-таки бесславно. Разбойники — народ злопамятный; стыдно признаться, но я не успел даже заказать новые сапоги. В дорожную карету — а отправлялись мы рано утром, когда ночной люд уже, как правило, пьян и спит — мне пришлось сесть в одной только видимости сапог, вернее, в заклинании, заменяющем сапоги; только на второй день пути, прибыв в более-менее приличное местечко, я отыскал сапожную мастерскую и обулся, наконец.

Какое это было счастье!

Потом, поскрипывая новыми сапогами, я отыскал кузню и заказал кузнецу маленькую клетку с прутьями такими толстыми и частыми, чтобы сквозь них не проходил даже детский мизинец. Кузнец решил, что я путешествую с диковинным и очень опасным зверем, и даже попытался осторожно выспросить: ехидна? саламандра?

В клетке поселилась сабая. Ни один зверь, самый свирепый и хитрый, не мог бы доставить своему хозяину столько хлопот; цепи, изъеденные ржавчиной, рвались вместе с наложенными на них заклинаниями, дубовый ящик гнил, как груша. Все труднее становилось скрывать сабаю от Оры, и в конце концов я решил, что с дурацкими тайнами покончено.

Открытие поразило Ору даже сильнее, чем я ожидал:

— Хорт! Вы не представляете, чем владеете! Вы не представляете, сколько это может стоить!

— И вы не представляете, — сказал я с мудрой улыбкой.

— И я не представляю, — призналась Ора. И смерила меня подозрительным взглядом:

— Ну-ка признавайтесь… Нет ли у вас еще чего-нибудь в рукаве? Парочка Корневых заклинаний? Какой-нибудь убойный артефакт, а?

Я развел руками:

— Увы. До сегодняшнего дня у меня была от вас тайна, а теперь считайте, что знаете обо мне все…

— Нет, я не все о вас знаю, — сказала она с внезапной грустью в голосе. — Не все…

Я почему-то растерялся, а Ора тем временем снова развернула сабаю — тонкие страницы вздрагивали, будто от холода.

Подобно тому, как женщина, поднявшись с постели, первым делом смотрит в зеркало, Ора вначале нашла в сабае себя. Нахмурилась, разбирая мелкие буквы; обижено поджала губы:

— «Шанталья, Ора. Назн. маг 3-ой ст.». Немного же…

— Сабая скупится на слова, — сказал я, невольно извиняясь. — Если бы она была чуть разговорчивее — мы узнали бы больше об Ондре Голом Шпиле. Например, где его искать…

Ора помолчала, сдвинув брови, раздумывая. Я поймал себя на том, что терпеливо жду. Хочу услышать, что она скажет, какую подаст идею…

Вместо этого она спросила:

— Как долго вам осталось владеть Карой? Больше трех месяцев, так ведь?

Я подтвердил. Она задумалась снова.

— За три месяца и волосок в матрасе можно найти, — сказал я неуверенно.

— Возможно, — Ора вздохнула. — Хорт… Я рискую показаться занудой, но лучше быть назойливой, чем глупой, правда ведь?

— Не уверен, — сказал я.

— А я уверена, — пробормотала Ора. — Давайте взвесим наши силы… ваши силы, Хорт. Теперь вы знаете, кого ищете… Сабая поможет вам в поисках. Ваше оружие — Корневое заклинание Кары, это много, но все-таки недостаточно. Собранные улики — коллекция самоцветов… которые в самый торжественный момент могут изменить вам. Например, превратиться в кучу горячих угольев…

— Минуточку, — сказал я.

Ора подняла брови:

— Что?

— Они действительно превращались в уголья? Гороф ничего не придумал, не преувеличил?

— Нет, — сказала Ора после паузы. — Не совсем. Не просто в уголья… Те из разбойников, кто успел припрятать камушки, на секунду будто сошли с ума. Да, вопили, рвали на себе одежду… от них была такая волна паники, что…

— Значит, мастер камушков решил помочь мне справиться с разбойниками? — спросил я.

Ора мигнула.

Сейчас на ней не было косметики. Не было разноцветных теней на веках; глаза ее были совершенно одинаковые, глубокие карие глаза цвета молочного шоколада.

Я подумал, что она ни единого заклинания не истратила на усовершенствование внешности. Что все, чем наделили ее мать и природа — и слишком тонкие губы, и слишком жесткие соломенные волосы — она сумела сделать по-настоящему своим, особенным и потому красивым.

— Я ведь и приехала к вам, потому что мне было страшно, — сказала она почти шепотом. — Вы, я знаю, не очень-то мне поверили… Всем моим рассказом о взгляде в затылок, о чувстве, будто за тобой наблюдают… Признайтесь, вы не поверили?

В жизни бы не подумал, что Ора способна чего-то бояться. Не разыгрывать страх, а бояться по-настоящему; мне казалось, она храбрее меня самого.

— Не знаю, — сказа я после паузы. — У меня у самого был момент, когда эти камушки, кажется, посмотрели на меня…

— Камушки, — сказала Ора. — Их уже двадцать два. Нехорошее число.

— Камушки победили разбойников, — сказал я со смешком.

— Их двадцать два, — повторила Ора, нахмурившись. — Знаете, Хорт, кем бы ни был господин препаратор… Надо камушки хранить по отдельности. По две штуки, по три… Каждый камушек — клочок магической воли, и, соединяясь, они могут…

Она замолчала, давя мне возможность самому закончить мысль. И поверить при этом, что именно мне она первому пришла в голову.

* * *

Мы сняли комнату в чистом, относительно зажиточном доме, и целый вечер посвятили упражнениям с поискухами.

— Жительство Ондры Голого Шпиля, — бормотала Ора. — Строгое соответствие.

Поискуха, похожая на слабенького красного кузнечика, зарылась в трепещущие страницы. Ни единой пометки; поискуха выбралась из книги и сдохла на горке таких же, не справившихся с заданием тварей.

— Местожительство Ондры Голого Шпиля, — бормотал я.

Новая поискуха. Новый ветерок от быстро листаемых страниц; ничего.

— Может, не называть кличку? — озабоченно спросила Ора. Я пожал плечами:

— Место пребывания Ондры…

— Дом, где живет Ондра…

— Где живет Ондра…

— Адрес Ондры…

— Где находится Ондра…

— Где находится маг, состоявший на службе князя Дривегоциуса…

— Где искать Ондру…

Поискухи дохли и дохли. Безрезультатно.

— Ондра! — сказал, отчаявшись, я.

Поискуха пошла трудиться. Единственная пометка — на уже знакомом тексте: «Ондра (без прозвищ.) Происхожд. неизвестн. Состоял на сл. у покойного кн. Дривегоциуса…»

— Давайте по-другому, — сказала Ора. — Дривегоциус!

— Он не маг, — возмутился я.

— Ну и что? Это единственный известный нам человек, к которому этот Ондра имел отношение…

Я щелкнул пальцами. Производить поискух мне изрядно надоело.

Снова шелест страниц — если бы у сабаи был голос, она уже стонала бы на весь дом…

Пометка. Я едва успел подсунуть тонкую кожаную закладку. Вторая пометка…

— Хоть что-то, — сказала Ора.

Первая закладка: «Ондра (без прозвищ.) Происхожд. неизвестн. Состоял на сл. у покойного кн. Дривегоциуса…»

— Понятно, — пробормотал я сквозь зубы.

Вторая закладка: «…магич. загов. против кн. Дривегоциуса, приведш. к смерти кн. Дривегоциуса…»

Я протер глаза. Раздел, на который выпала закладка, назывался «Полит. заговоры с участ. магов».

— Са-ава!

Я грохнул кулаком по столу. Сабая подпрыгнула; кучка дохлых поискух рассыпалась прахом.

— Хорт, — сказала Ора, и голос ее был какой-то не такой, как обычно, какой-то очень значительный голос. — Попробуем знаете что? «Корневое заклинание Защиты»…

Засучила лапами новая поискуха.

Закладка. Одна. Две. Три.

«Корнев. заклин. Жизни, Смерти, Воды, Огня, Кары, Защиты, Простуды, Любви, Песка, Детства, Змей, Целостности, Памяти…» Хватит.

«Защиты, Корнев. заклин. Долговрем. защита от физич., психич., информацион. давлен. всех уровн. Наст. облад. — О., проч. данные закрыты Корнев. заклин. Защиты…»

— Эх ты, — сказал я сабае. — Где же твое стремление к свободе? Закрытые сведения из-под Защиты выудить — это ведь не в каминную трубу заползти, верно?

Сабая, понятно, не ответила.

Третья закладка.

«…нах. под защ. Корн. закл. Защиты».

Очень хорошо. Я проследил фразу от начала; мелкие буквы плясали перед глазами: ниже на странице как раз началось изменение текста…

«Мраморная Пещера — древн. хран. маг. артеф., впослед. разграбл. В наст. вр. М.П. нах. под защ. Корн. закл. Защиты».

Я перечитал.

Я перечитал еще раз и дал возможность прочитать Оре.

Мы переглянулись.

Все-таки человек умнее заклинания. Заклинание, возможно, сильнее — но человек умнее стократ.

* * *

— …И что же, они все до сих пор кому-то принадлежат? Все эти Корневые заклинания Жизни, Смерти, Воды, Простуды…

Я покачал головой:

— В сабае они значатся как «утрач.». Все, кроме Воды, Кары, Защиты, Змей, Детства и Целостности.

Ора хмыкнула:

— Любопытно… Любопытно, что такое, например, Корневое заклинание Детства.

— Согласно сабае — «напр. возд. на личн., имеющ. целью установ. долговр. сост. Детства в мировоззр., мировоспр., поступках».

— Ужасно, — с чувством сказала Ора.

Я пожал плечами.

— Кажется, был в старину такой деятель, — пробормотала Ора, будто что-то вспомнив. — Вокруг него собирались адепты, и все они были в большей или меньшей степени ребячливы… невзирая на возраст. Хорт, а вам никогда не случалось тосковать по собственному детству?

— Все равно что тосковать по прошлогоднему снегу, — хмыкнул я.

В этот момент мы приехали. Возница натянул вожжи; расплатившись, я спрыгнул с подножки и помог выбраться Оре.

Вывеска над огромным мрачным зданием гласила: «Дорожные кареты. Дилижансы. Путешествия и поездки».

Ниже имелась маленькая медная табличка, прикрытая защитным флером, так что прочесть ее мог только маг не ниже второй степени: «Дальние перевозки. Срочно. Дорого. Только для магов».

Мы вошли.

Стены просторной конторы расписаны были аляповатыми морскими пейзажами, парковыми видами и подчеркнуто-зловещими замками; надо всем этим парили, дико вращая колесами, пузатые кареты с силуэтом хищной птицы на боках. На одной из картин я узнал короля — во всяком случае, фигурная бородка и выпуклые глаза получились у художника очень похоже. Король стоял перед распахнутой дверцей кареты и, кажется, тоже собирался отправиться в дальнее странствие, во всяком случае, нога его была оптимистично занесена над подножкой.

В конторе было людно. Кто-то, подобно нам, рассматривал картинки на стенах, кто-то листал толстенные фолианты на низеньких столах, кто-то вполголоса вел беседу с круглым окошком в дальнем конце конторы.

— Помилуйте! — донеслось до меня. — Если вы пойдете пешком, то вообще не заплатите ни монетки, разве что въездную подать… Кстати, вы знаете, сколько там берут за въезд?

— Господа, вам направо, — вежливо сообщил мальчик, отворивший нам дверь.

Направо — и вниз — вела узенькая лесенка, тоже прикрытая флером от посторонних глаз. На нижней ее ступеньки сидело, не прячась, охранное заклинание.

— Как все это таинственно, — насмешливо пробормотала Ора. — Хорт, вы уверены, что мы сможем расплатиться?

Бархатная занавеска раскрылась перед нами сама собой.

Уменьшенная копия верхней конторы. Ни души; вместо ремесленной росписи стены здесь покрыты были тусклыми гобеленами.

— Господа, здоровья вашим совам, — из кресла навстречу нам поднялся совсем еще молодой, младше меня, парень. Правый его глаз был зеленый, левый — карий. — Рады будем помочь вам в вашем путешествии, сколь бы дальним оно не оказалось… Меня зовут Лан зи Коршун, или Коршун-второй, а мой отец — хозяин конторы… Чем мы можем вам помочь?

Он был наследственный первой степени. В высшей степени воспитанный, аккуратный, подтянутый юноша.

— Мы хотим совершить небольшое путешествие к так называемой Мраморной Пещере, — сказал я как мог небрежнее.

Юноша не удивился — во всяком случае виду не подал.

— Такая поездка, господа, относится к числу дальних и оплачивается соответственно…

— Торговаться не будем, — сказал я раздраженно.

Юноша поспешно кивнул:

— Просто я обязан предупредить, не все наши клиенты одинаково щедры… — он улыбнулся. — Наша контора может предложить вам два пути — воздушный и проекционный. Воздушный немного дешевле, но и труднее… Орлом — двое суток с двумя привалами, змеем — сутки с одним привалом.

Я посмотрел на Ору. На лице ее не было энтузиазма.

— Вы можете остаться, — сказал я. И с ужасом подумал, что будет, если вот так, опустив книзу уголки рта, она скажет сейчас: вы правы. Отправляйтесь, Хорт, я обожду…

— А проекционный? — спросила Ора.

Юноша задумался:

— Проекционный намного удобнее… но и дороже, конечно. Загвоздка в том, что для пути к Мраморным Пещерам у нас, кажется нету карты… Видите ли, за всю историю нашей конторы туда еще никто не отправлялся…

— Кажется — или нету? — спросил я резко. Резче, чем следовало.

— Нету, — признался юноша. — Но если вы сделаете персональный заказ… Мы пошлем картографа, который сделает…

— Сколько на это уйдет времени?

Юноша неуверенно пожал плечами:

— Видите ли, насколько я знаю… добираться до Мраморных Пещер обычным путем приходится месяц… если хорошие дороги и менять лошадей, то…

— Спасибо, — сказал я с ухмылкой.

* * *

«НАЗНАЧЕННЫЕ МАГИ: ОТБОР, ОБУЧЕНИЕ, АТТЕСТАЦИЯ.

8.1: Теоретические занятия проводятся с наставником либо самостоятельно, с привлечением специальной литературы.

8.2: Практические занятия проводятся обязательно под руководством наставника. Для реализации магических действий учеником используется учебный инициирующий предмет с ограниченным запасом энергии…

10.2: На время аттестации претенденту передается под расписку личный инициирующий предмет его наставника.

10.3: После практических испытаний претендент возвращает инициирующий предмет наставнику.

10.4: В случае успешной аттестации претендент вместе с назначением получает собственный инициирующий предмет.

10.5: В случае неуспешной аттестации претендент может продолжить обучение…»

«В высшую аттестационную комиссию Северной Столицы — апелляция.

Решение окружной аттестационной комиссии, отказавшей мне в назначении на магическую степень, считаю предвзятым. Требую повторного рассмотрения моего заявления…

Претендентка З. Розош.

17.09.213»

«…В отчете сообщаю, что окружной аттестационной комиссией было рассмотрено двадцать шесть заявлений на получение магической степени, из них шесть — от претендентов женского пола. Свое право на назначение подтвердили при испытании девятнадцать претендентов, из них один — женского пола. Семерым новоназначенным присвоена четвертая степень, десятерым — третья степень и двум новоназначенным — вторая степень. Отказ в назначении получили семь претендентов, из них шесть — женского пола. Основания для отказа претендентке Зае Розош: при наличии фундаментальной теоретической подготовки обнаружила почти полную физиологическую неспособность к произведению активных магических действий…

02.10.213»

«Деточка! Да это же не экзамен на оборотничество — это же смех куриный! Коэффициент по массе — ноль, то есть козочка шестьдесят кило весит, как и вы! Что тут сложного?! Ан нет: то, во что вы обернулись, милочка, не то что козой — козявкой назвать совестно. Если даже цвет этот похабный розовый не считать — она же несовместима с жизнью, козочка ваша! Конечностей пять, на пятой — ороговение, хвоста нет, вымени… деточка, у вас-то в человеческом обличье — все на месте, как положено… Почему у козы вымени нет?! Ну ладно, голова лысая, без ушей, без рогов… Да на что вам эта степень, детка? Шли бы вы замуж…»

* * *

Осень пришла и утвердилась в один день — вернее, в одну ночь.

По дорожке, усыпанной лимонно-желтыми листьями, я прошел к добротному, из цельных бревен сложенному строению. Навстречу мне торопились дети разных возрастов — основной поток толкался и галдел, как полагается, но несколько мальчиков шагали отдельно ото всех, тихо и чинно, как взрослые.

Я сразу понял, кто они такие. Жертвы родительского честолюбия. Будущие назначенные маги.

Для того чтобы устанавливать погоду, изгонять с полей вредителя, заговаривать на прочность строительный раствор, — для того, чтобы заниматься всей этой мелочной нудной работой, дети жертвуют детством, а юноши — юностью. Тем, кто не маг от рождения, искусство заклинаний дается дорого; я видел, как они на меня смотрели. Сколь ни малы были их умения — но не узнать во мне наследственного внестепенного они не могли.

Бедные дети.

Их свободные сверстники, которым магами никогда не стать, оглядывались на меня без зависти и неприязни — просто с любопытством. Гадали, наверное, чей я отец и зачем иду в школу…

На секунду — на маленькую секундочку — мне действительно стало жаль, что у меня нет сына. Что я не могу, усевшись на предложенный учителем стул, сообщить с доброжелательной, немного заискивающей улыбкой: вот, пришел договориться относительно нового ученичка…

Он стоял на пороге — немолодой человечек в мятом полотняном костюме. Ворот белой рубашки перехвачен был темным шнурком: деталь, в других обстоятельствах показавшаяся бы элегантной, на пороге поселковой школы выглядела по меньшей мере странно — как будто учитель совсем уж решил удавиться…

Я чуть было не спросил по привычке, как здоровье его совы. Еще обиделся бы, чего доброго.

Он выдавил улыбку. Он с беспокойством переводил взгляд с желтого моего глаза на синий — и обратно:

— Чем могу быть поле…

Запнулся. Близоруко прищурился:

— Хорт?!

— Рад видеть вас, добрейший господин Горис, — сказал я. — А вы совсем не изменились, сова свидетель.

* * *

Непременные атрибуты долгой и нудной учебы — все эти доски, грифели, мелки, книги, таблицы — наводили на меня тоску. Вот учебник на краю стола, толстый, как мошна менялы; между его страницами засушены весенние деньки, когда цветет яблоня и по молодой траве уже можно бегать босиком. Вот указка — на нее, как на вертел, насажены зимние прогулки с коньками, санками, рыжим костром и синими тенями на снегу. Вот глобус — мумия тугого кожаного мяча; я вздохнул.

— Хорт… То есть господин зи Табор… Вот встреча-то, я и не ждал… И не думал даже…

Он действительно почти не изменился. Мне казалось, прошли века с тех пор, как я сидел за партой, прошли целые эпохи, мир перевернулся… А невысокий плотный человечек даже не соизволил как следует поседеть.

Любопытно было наблюдать, как меняется его ко мне отношение. Из незнакомого мага, гостя нежелательного и опасного, я по мере узнавания превращался в бывшего ученика, того самого мальчишку, чью голову он добросовестно набивал познаниями в географии, истории и естественных науках; он вглядывался в меня, отыскивая знакомые черты, и понемногу из перепуганного обывателя становился Учителем — строгим, властным, преисполненным достоинства. А когда он, взгромоздившись за учительский стол, предложил мне усесться на первую парту — я и сам ощутил себя школяром, мне даже страшно стало на какое-то время: а вдруг заставят зубрить по новой?!

Некоторое время мы молча изучали друг друга.

Тот, кто сидел сейчас напротив, всю молодость провел в путешествиях и экспедициях, географию знал не понаслышке, но профессором так и не стал — из-за козней конкурирующих университетских крыс. К тому времени здоровье его уже не позволяло ни спать на снегу, ни жариться на солнце; он сделался учителем, и в свое время ему выпало приобщать к наукам как меня, так и молодого Ятера. Помню, как однажды, практикуясь в магии, я превратил географа в варана — прямо на уроке; помню, что он не дрогнул и продолжал читать лекцию все таким же размеренным, авторитетным тоном, хотя раздвоенный язык здорово мешал ему. Тогда я был восхищен самообладанием учителя и больше никогда не досаждал ему своими штучками…

— Ты совсем взрослый, — сказал он с немного напряженной улыбкой. — Ничего… что я на «ты»?

— Ну разумеется, — я закивал головой чуть более энергично, чем следовало бы. — Мы ведь остались друзьями?

— Надеюсь, — учитель улыбнулся теперь уже уверенно. — Как там поживает… баронет Ятер?

— Давно уже полновластный барон, — сообщил я со вздохом.

— О-о-о, — неопределенно протянул учитель. — А вы, Хорт…

— «Ты», — я улыбнулся.

— Гм, — он кашлянул. — Трудно было меня отыскать?

Я пожал плечами, давая понять, что для магов трудностей не существует; на самом деле мне действительно пришлось потрудиться.

— Вам, я вижу, надоели маги и аристократы? — усмехнулся я, оглядывая небогатый просторный класс.

Мой собеседник остался серьезным:

— В какой-то степени, Хорт… Если вы… если ты понимаешь. Маги и аристократы хорошо платят, но вообрази себе, что это за удовольствие — обучать физике твоего друга Ила…

— Воображаю, — сказал я.

— Да, — учитель воодушевился. — А здесь… жизнь скромнее, запросов меньше, но и претензий не так много… Спокойные поселковые ребятишки…

В дверь постучали; секунду спустя в классе появилось щекастое, очень внушительное с виду лицо, а за ним и брюшко, украшенное золотой цепочкой:

— Ах, господин Горис, вы очень заняты?

Вошедший был назначенным магом второй степени. Вероятно, местный комиссар; вероятно, «спокойные поселковые ребятишки» успели растрезвонить, что, мол, в школу явился с визитом некто наследственный внестепенной…

Учитель заерзал. Ему неудобно было оправдываться, объясняя, кто я такой; ему неудобно было оставлять меня ради разговора с комиссаром, но и пренебречь визитером он не мог никак.

— Нет-нет, — я поднял руки, демонстрируя полнейшую добрую волю. — Господин Горис, я обожду. Я понимаю, как вы заняты… Я буду ждать столько, сколько нужно.

В глазах внушительного господина появилось недоумение. Раньше он никогда не видел столь покладистых наследственных магов.

— Господин Хорт зи Табор — мой бывший ученик, — сообщил учитель смущенно, изо всех сил стараясь не лопнуть от гордости.

Комиссар расплылся в фальшивой улыбке:

— Рад, рад приветствовать, коллега… Я на одну минуту похищу у вас господина Гориса — вы не против?

Коллегу нашел…

Я ухмыльнулся.

Дверь за обоими закрылась, я остался один в просторном классе; прямо передо мной, на краю учительского стола, лежали книги в черных слепых обложках. От них слабо тянуло хозяйственной магией.

От нечего делать я взял в руки первый подвернувшийся том.

«Юный друг, видел ли ты, как синицы дерутся за вывешенный за окно кусочек сала? Знаю, что видел; заметил ли ты, как разнится их поведение? Одна птица спешит насытиться, у другой хватает сил оттеснить ее от кормушки, третья вертится рядом и демонстрирует силу… Третья всегда остается голодной.

Эта третья — воплощенная ошибка начинающего мага. Когда ему предлагают бросить молнию, он думает о молнии; когда ему предлагают вызвать дождь, он думает о дожде. Он думает о внешней стороне дела, он сыплет заклинаниями, он беспомощен… Друг мой, прежде чем решиться на магический акт, ты должен всем сердцем ощутить, чего ты хочешь. Ты должен твердо знать, к чему ты стремишься, и не вообще, а конкретно, сейчас, сию секунду. Не думать о дожде, но стремиться напоить посевы. Не думать о молнии, но желать смерти врагу.

И еще. Природа всегда сопротивляется магии; это сопротивление — признак того, что ты все делаешь правильно. Действие без сопротивления — мертво; преодоление препятствия умножает твою силу. Помни об этом…»

Я улыбнулся. Сунул книгу обратно в стопку; наугад вытащил следующую:

«…Всякая вещь на земле — всего лишь тень настоящей Вещи, и всякое магическое умение — лишь призрак высшей Воли, и в корне всякого заклинания лежит Корень — абсолютное Заклинание, сочетающее в себе Действие и Цель. (Я хотел бы, мой друг, чтобы ты переписал эти слова в свою рабочую тетрадку и перечитывал их как можно чаще — даже если подлинный смысл их пока что тебе непонятен. Помни — назначенный маг не получает мудрость даром, но собирает ее по крупицам. Трудись, мой друг, и тебе воздастся).

Некоторые невежды считают, что Корневые заклинания, сосредоточенные в Корневых предметах — и есть Абсолютные заклинания. Если бы это действительно было так — любой назначенный маг, вне зависимости от степени, имел бы возможность пользоваться этим даром; тем не менее, только наследственные лентяи могут владеть Корневыми заклинаниями и управлять ими. Разве Абсолютное заклинание поддалось бы размену, дроблению, спекуляции, как это сплошь и рядом происходит с заклинаниями Корневыми? Разве возможно — вдумайся, друг мой! — «разовое абсолютное заклинание»? Смешно звучит, не правда ли? И если ты услышишь, как кто-то утверждает, будто абсолютное заклинание и Корневое суть одно и то же — отойди от этого человека и никогда не разговаривай с ним о магии, ибо он не что иное, как невежественный болтун…»

Скрипнула дверь — вернулся Горис; я поспешно закрыл книгу:

— Прошу прощения, вот, полюбопытствовал на досуге…

Учитель смущенно улыбнулся:

— С этим специальным классом, с будущими господами назначенными магами не все просто… Я учу их естественным наукам, а трижды в неделю приходит господин комиссар… он, кстати, передавал вам наилучшие пожелания… он обучает их заклинаниям. Честно говоря, мне жаль этих детей, они все какие-то пришибленные…

— Вам здесь нравится? — поинтересовался я.

Учитель уселся на свое место. Поерзал на стуле, будто скрип рассохшегося дерева доставлял ему удовольствие:

— Здесь… гм. Это зависит оттого, с чем сравнивать… Скажем, такой ученик, как вы… как ты, Хорт, несмотря на некоторые особенности… особенности магии, когда она в детских руках…

И он улыбнулся; да ведь он ждет от меня предложения, понял я запоздало. Он сидит и ждет, чтобы я пригласил его учителем к своему ребенку; он думает, я ради этого разыскал его, с тем и пришел…

— Будь у меня дети, — сказал я так мягко, как только мог, — я бы непременно отдал их на обучение вам, господин Горис.

Он попытался мужественно скрыть свое разочарование, и это ему почти удалось.

— Стало быть, вы, Хорт… Нашли меня просто по старой памяти? Чтобы побеседовать… что же, тогда я приглашаю вас быть моим гостем. Я живу при школе, рядом…

— Я не стал бы беспокоить вас ради одних только воспоминаний, — сказал я, глядя ему в глаза. — Мне нужна точная географическая карта большого масштаба. Карта, включающая Мраморную Пещеру.

* * *

Ночью я проснулся от запаха зверьки.

Самочка хорька — она была совсем рядом. В моем сне.

Даже когда я открыл глаза и сел на слишком мягкой гостиничной кровати — даже тогда этот запах не покинул меня. Все еще висел в воздухе сладкими кисейными клочьями.

Травинки бьют по лицу… Смыкаются — и вновь распахиваются лопухи… Ароматы росы и крови, и — одуряющий запах бегущей впереди зверьки…

Я прижал ладони ко лбу, почти уверенный, что мне подослали наваждение; ничего подобного. Ни следа магии в тяжелом темном воздухе. Душная комната с наглухо задернутыми портьерами, никого… Только я — и зверька в моем воображении.

Я улегся снова. Перевернулся на другой бок — и сразу же понял, что не усну.

После такого тяжелого дня — четыре часа на двуколке в один конец и четыре часа в другой, и еще разговор с учителем, и еще разбирательства с Орой, которая непременно хотела знать все до последней детали. Я упал в постель и уснул как камень, чтобы спустя неполный час — я понял это по положению лунного луча на полу — проснуться от запаха зверьки.

Луна стояла посреди плотно зашторенного неба. Удивительно, как такая огромная луна поместилась в маленькую дырочку на портьере.

Я провертелся в постели еще полчаса, а потом поднялся. Отодвинул портьеру, приоткрыл окно — со двора тянуло сырым осенним сквозняком. Я влез на подоконник; мой хвост взметнулся, помогая мне сохранить равновесие в прыжке. Хорошо, что этаж был первый, а прямо под окном росла высокая трава…

Окно Ориной комнаты было приоткрыто.

Огромные стулья уходили в небеса. Их витые ножки казались мне причудливыми искаженными стволами; разглядывая комнату снизу вверх, я приблизился к высоченной кровати, с которой свешивалась белая рука с тонкими пальцами.

Зверькой не пахло.

Пахло женщиной.

Прежде, чем хорек успел ощутить разочарование, я совершил привычное усилие — и медленно, боясь разбудить спящую, поднялся с четверенек.

Ора не проснулась. От нее исходили спокойные, глубокие волны сна без сновидений.

Счастливица.

Я сел на пол у кровати. Я вздрагивал; я боролся с собой — мне хотелось протянуть руку и разбудить ее.

И я боялся, что, открыв глаза, она спросит недоуменно: «Хорт? Что случилось? Что вы здесь делаете?»

— Хорт? Что-то случилось?

Я перевел дыхание.

Ора сидела на постели. Неприбранные светлые волосы лежали на плечах.

Запах зверьки исчез совершенно.

— Я вот что думаю, — сказал я хрипло. — Ора… Не следует вам сопровождать меня. Все-таки Мраморные Пещеры… слишком далеко. Слишком… опасно. Я защищен Карой, а вы беззащитны. Я не могу взять вас с собой.

— Вы серьезно? — спросила она медленно.

— Да! — яростно подтвердил я. — Совершенно серьезно. Ора, вы очень помогли мне… Я всегда считал, что в моем обществе вы — в безопасности. Но только не сейчас, когда я отправляюсь на встречу с препаратором…

— Хорт…

— Я все решил, Ора.

Она смотрела на меня так, будто в первый раз видела.

И не могу сказать, что мне этот взгляд не нравился.

* * *

Юноша долго рассматривал карту, хмурясь, что-то, по-видимому, просчитывая; потом поднял на нас просветлевшие глаза:

— О да, господа! Вы можете отправляться уже сегодня. Час уйдет на изготовление Большой Проекции, и час-полтора — на путешествие… Разумеется, деньги вперед, господа. Но если вы захотите организовать себе обратный путь — по воздуху, или опять-таки проекционно — это обойдется вам в полцены…

— Не надо заказывать обратного пути, — тихо сказала мне Ора. — Плохая примета…

Юноша как-то странно притих. Перевел взгляд с Оры на меня — и обратно.

Я расплатился; отпущенный нам час потрачен был на сборы и прощания с хозяином гостиницы — он задумал почему-то обмануть меня на серебряную монетку. Я только что выложил вежливому юноше целую гору золота — но тем бессовестнее показался мне трактирщиков обман.

Смотреть на нашу беседу сбежались и слуги, и посетители. Я ушел, точно зная, что больше трактирщику не придет в голову обманывать постояльцев — теперь он знает, что всякий злодей рано или поздно подвергается каре…

Расправляясь с трактирщиком, я невольно оттягивал прощание с Орой. Потому что я терпеть не мог сантиментов — но уйти сухо и холодно, как чужой человек, тоже не мог.

У порога большого мрачного здания — «Дальние перевозки. Срочно. Дорого. Только для магов» — я остановился, давая понять, что дальше Оре идти незачем; подбородок ее, державшийся необычайно высоко с того самого момента, как я сообщил ей свое решение — этот самый подбородок задрался еще выше.

— Ждите меня в Северной Столице, — сказал я мягко. — Встретимся в клубе. Если будет возможность — я свяжусь с вами раньше… Во всяком случае мне хочется, чтобы о каре Препаратора вы узнали из первых рук.

Ее упрямый подбородок дрогнул — совсем не горделиво, жалобно даже. Но она ничего не сказала.

Мимо прокатила, выстукивая колесами, открытая повозка; две упитанные дамы смотрели на нас с Орой безо всякого представления о деликатности. Улица была не так чтобы людная, но и вовсе не пустынная; на нас таращились. Я шкурой чувствовал, что стоя вот так, молча, друг напротив друга, мы привлекаем внимания больше, чем упавший с неба ярмарочный жонглер.

Разозлившись невесть на кого, я накинул защитный флер. Назойливые взгляды перестали нас беспокоить, тем не менее неловкость не проходила, — наоборот. Как будто, отгораживаясь от улицы флером, я самому себе признался, что нам с Орой есть что скрывать.

Она смотрела сквозь меня. Потерянная, изо всех сил цепляющаяся за остатки надменности. Жалкая. Вовсе не похожая на ту даму, которую я когда-то встретил в Клубе Кары…

— Думаю, вам следует выйти из клуба, — сказал я, глядя на высокий воротник Ориного черного платья. — Вернувшись от Препаратора, я займусь вашим обидчиком… И глиняный болван мне в этом деле не помощник.

Она молчала.

— Надеюсь, вы не сомневаетесь, что я вернусь очень скоро? Надеюсь, вы дождетесь?

— Будьте вы прокляты, Хорт, — сказала Ора хрипло. — Будь проклят день, когда я вас встретила… Вы приносите одни неприятности. Что мне делать теперь — сидеть, сложа руки, ждать… Зная, что такое Препаратор и каковы его возможности…

— Но у меня ведь Кара, — сказал я мягко. — Да и сам я, надо сказать, внестепенной…

— Март зи Гороф тоже был внестепенным, — сказала Ора горько. — Тем не менее его распластали как лягушку.

— Вы в меня не верите, Ора? — спросил я. — Вы мне не доверяете?

Она неловко взяла меня за руку. Подержала, сжимая мою ладонь жесткими, холодными пальцами. Выпустила; оттолкнула резко, даже грубо:

— Если бы у вас была сова, Хорт… Я пожелала бы ей здоровья.

* * *

В прохладном сводчатом подвале было совершенно темно. Почти все пространство комнаты занимал огромный стол с неровной поверхностью, в дальнем углу имелась парчовая портьера, два кресла, в одном из них сидел, сгорбившись, немолодой маг. Увиденный ночным зрением, он не имел шансов мне понравиться.

— Господин зи Табор? Как здоровье вашей совы?

— Сова поживает прекрасно, благодарю вас, — сказал я механически.

Маг кивнул:

— Мое имя Лот зи Коршун, и я готов отправить вас хоть в Мраморную Пещеру, хоть сове под гузку…

— Сове под гузку мы не договаривались, — сообщил я холодно.

Все эти ухватки добродушного боцмана были искусно отрепетированы. Наверное, именно такой стиль поведения должен вызывать доверие у господ, решившихся на проекционное путешествие; может быть, у меня, раскусившего трюк, тоже родилось бы такое доверие — если бы первый взгляд мой на Лота зи Коршуна упал при дневном свете, а не в предательской темноте.

Коршун заметил мое скрытое раздражение. И сразу же переменил тактику: его простецкий тон сменился подчеркнуто корректным:

— Господин зи Табор, перед вами Большая Проекция вашего Пути. Вот малая проекция, — проследив за направлением его пальца, я увидел стеклянную шкатулку на краю стола, а в ней — крупного муравья.

— Это — Хорт зи Табор, — короткий палец Коршуна постучал по крышке шкатулки. — Как только вы будете готовы начать путешествие, этот маленький господин тронется в путь. Пока он будет терпеть превратности дороги, вы сможете отдыхать в любом из этих кресел… Когда Путь будет завершен, вы по моей команде встанете и пройдете за портьеру. Пока там ничего нет, — он небрежно оттянул край парчи, демонстрируя скрывающуюся за ней каменную стену.

Я присмотрелся.

Вся поверхность стола была ничем иным, как картой. Поднимались невысокие холмы, стеклянно поблескивали реки. На дальнем конце стола угадывалось что-то вроде небольшого муравейника — моя цель, Мраморные Пещеры, конечный пункт, куда отправится сейчас муравей, носящий мое имя…

Я внимательнее посмотрел на старшего Коршуна — кажется, он не был внестепенным. Первая степень, не больше. Ловко же он устроился…

— Наша семья уже вот уже много поколений занимается дорожной магией, — со сдерживаемой гордостью сказал молодой Коршун за моей спиной. — То, что вы видите — результат многолетних усилий, реализация секретов, передаваемых из поколения в поколение… Вся система дорожных заклинаний — заслуга семейства Коршунов!

Дурачок, подумал я. Твои прадеды решили за тебя, чем ты будешь заниматься; а если бы ты захотел стать, к примеру, художником? Или воином, а?

— Господин зи Табор, — веско сказал старший Коршун. — Все время, пока проекция будет в пути, вам надлежит находиться неотлучно — здесь. Ничто не позволит вам отлучится из проекционного пространства, ясно? Поэтому позаботьтесь заранее, чтобы справить все естественные надобности…

— Я минуту как из сортира, — сказал я проникновенно. — И совершенно готов. Начинайте.

* * *

Казалось бы, просидеть в кресле час — что может быть проще? А вот не тут-то было. Постоянно приходилось бороться с собой — сдерживать нервное напряжение, стараться, чтобы пальцы не барабанили, веки не прыгали, зубы не стучали.

Муравей, носящий мое имя, продвигался по тонкой, как волосинка, дороге — задерживаясь на развилках, но всегда выбирая правильное направление.

Глаза слезились. Время от времени приходилось доставать платок и прикладывать к векам.

Над столом стоял, подняв руки, Коршун-старший. Зря я посчитал его дармоедом, живущим за счет богатого наследства; по лицу мага первой степени бежали, обгоняя друг друга, мутные капельки пота. Желтый светящийся шар величиной с кулак — проекция Солнца — с дикой скоростью вертелся вокруг стола, для муравья сменялись ночь и день, но он не отдыхал, он шел, с каждой минутой приближая меня к Мраморным Пещерам.

Я прижимал к груди свое имущество — муляж с Карой, мешочек с самоцветами и клетку с сабаей.

Мелькали, сменяя друг друга, желтый свет и полная темнота. Муравей спешил. Всякий новый «рассвет» заставал его на новом месте; до условного «муравейника» оставалось меньше трети пути.

Чем встретит меня Ондра Голый Шпиль?

Неужели он — Препаратор?

Муравей устал. Двигался все медленнее и медленнее, иногда и вовсе замирал; старший Коршун закусил губу от напряжения.

Пытаясь отвлечься, я стал думать о другом — и вдруг понял со всей ясностью, что хозяин гостиницы, над которым я так издевался сегодня утром, вовсе не обманывал меня. Это я ошибся в расчетах. Та серебряная монетка входила в плату за два номера.

Значит, он не лгал мне. Серебряная монетка приросла к его лбу, без магической помощи оторвать ее не стоит и пытаться. Таким образом я хотел навсегда отвадить его от обмана…

А он и не лгал вовсе.

Меня прошибло потом.

Я даже сделал попытку встать — но тут же одумался.

Поздно. Я уже на подходе к Мраморным Пещерам. Меня уже давно нет в этом городе, в этой комнате… Нас с Орой разделяют долгие дни пути…

Муравей, едва волоча ноги, вступил в преддверие муравейника.

Коршун выше поднял руки:

— Го-ос… подин… — произнес через силу. — Вы при-ибы… ли… Вперед!

Парчовая занавеска распахнулась, подхваченная порывом ветра.

По-прежнему прижимая к груди свои сокровища, я шагнул вперед…

И кубарем покатился с некрутого, но очень каменистого склона.

* * *

«Магическая этика — система норм нравственного поведения магов, их обязанностей по отношению к магическому сообществу и друг к другу. Наивысшим критерием магической этики является отношение мага к собственному магическому достоинству. Всякое деяние либо намерение, унижающее мага в собственных глазах, является неэтичным…

Принуждение мага любой степени к какому-либо действию является неэтичным.

Просьба о помощи, обращенная одним магом к другому магу и не подкрепленная сделкой (то есть просьба о бескорыстном деянии в пользу просящего) является неэтичной».

* * *

Надо бы половину денег потребовать назад, думал я устало. А если бы здесь была пропасть?

Мое правое плечо все еще очень болело.

Я сидел на толстом слое коричневатого-зеленого мха. Меня знобило — но не от холода; место оказалось очень нездоровое. Как будто много лет назад здесь рылся исполинский крот, копал, испытывая к своей работе величайшее отвращение, а потом околел, проклиная все на свете, и гниющий труп его год за годом наполнял воздух миазмами…

Не так давно я был уверен, что в окрестностях Мраморных Пещер обязательно найдутся какие-то поселения, какие-то местные жители; уверенность сперва превратилась в надежду, а потом и вовсе истаяла. Ни птиц, ни зверей, ни даже сверчков не было ни видно, ни слышно. Редкие деревья с кривыми раскоряченными ветвями походили на застывшие в ужасе изваяния; низкий слой неопрятных облаков не оставлял никакого шанса увидеть солнце. Полчаса назад — полчаса настоящего времени! — я еще сидел в просторном коршуновском подвале. А три часа назад издевался над хозяином гостиницы, который, может статься, за всю свою долгую жизнь никого не обманул и не обсчитал — даже на медяшку…

Скрипнув зубами, я встал. Ушибы и ссадины болели и ныли, однако я, в принципе, готов был идти — если б знал, куда.

Покряхтев, я уселся снова. Соорудил побегайку — глаза на двух ниточках и мосластые длинные ноги. Слабым пинком ноги придал шпиону ускорение — вперед, и по кругу, и опять вперед…

Потом лег на спину, закрыл глаза и стал смотреть.

Побегайка несся, подпрыгивая, и оттого изображение прыгало тоже. Ни следов человеческого жилья, ни детали пейзажа, за которую можно было бы зацепиться глазом; вокруг простирались владения все того же издохшего крота — ямы, рытвины, мох, камни, редкие деревья, которым, казалось, дай рот — будут вопить от ужаса. Я велел моему соглядатаю взять правее и обойти меня по широкому кругу; шпион послушался, резко свернул — и вдруг пропал.

Я сел. Меня будто ударили по глазам; в том, что побегайка погиб насильственной смертью, сомневаться не приходилось.

Я расчехлил Кару. Трудность состояла в том, что для производства нового побегайки мне нужны были обе руки, а глиняный болван, дающий чувство относительной безопасности, манипуляциям очень мешал.

Новый шпион был меньше, защитно окрашен — под цвет мха — и вместо двух голенастых ног имел шесть, зато коротких. Я направил его прямиком на место гибели его предшественника.

На этот раз глазами шпиона мне удалось рассмотреть черное отверстие в земле, небольшое, прикрытое длинными прядями травы; того, кто погубил второго побегайку вслед за первым, увидеть снова не удалось.

Третьего шпиона я делать не стал. Поднялся, закинул за плечи дорожную сумку (угол стальной клетки больно вдавился в спину), левой рукой поудобнее перехватил глиняный муляж — и направился погибшим побегайкам во след.

Ветки искривленных деревьев зашелестели значительно и зловеще, и это было тем более забавно, что ни ветерка, ни дуновения в природе не наблюдалось. Откуда ни возьмись обнаружился туман, выплыл и стал сгущаться с неестественной быстротой. Кем бы ни был обитатель этого кротовьего царства — а я надеялся, что это все же Ондра Голый Шпиль — но встреча с ним близилась.

Не успел я пройти и двадцати шагов, как навстречу мне из тумана вышел убийца.

Внешне он похож был на детский мяч, зависший над землей на уровне моих глаз. Сквозь плотную зеленоватую кожицу просвечивало заклинание-палач; у меня перехватило дыхание. Никогда еще мне не приходилось сталкиваться с таким недвусмысленным, простым и жестким желанием убивать. До сих пор даже самые злейшие мои враги не опускались до такого…

Сдерживая дрожь, я поднял руку с глиняным болваном. Будто демонстрируя его зеленому шару — хотя заклинание ничего не могло видеть и ни на что не желало смотреть.

Оно был простым, как топор. И таким же беспощадным.

Вспышка! Я не удержался на ногах и сел.

Некоторое время зеленый шар по-прежнему висел над моей головой. Потом лопнул — как будто в зеленой плоти на мгновение раскрылся красный рот…

И ничего не стало. Только специфический запах — не то цветения, не то гнили.

Не думая, что делаю, я приложил глиняного болвана к сухим губам. Поцеловал уродливую голову.

Развязка приближалась, но торопить ее не следовало. Меня обнаружили, меня захотели убить, но не смогли; что будет дальше?

Дальше очень долго не было ничего.

Туман развеялся так же быстро, как и перед тем сгустился. Я бродил по холмам, разыскивая увиденное побегайкой черное отверстие в земле. Я присаживался отдохнуть, прислушивался, ждал; я соорудил, наконец, еще одного шпиона, и тот безнаказанно гонял по окрестностям до тех пор, пока не кончилась вложенная в него энергия.

Хозяина холмов будто драконом слизало.

Неужели принцип пониженной уязвимости обернул заклинание-убийцу против своего же создателя? Неужели Ондра Голый Шпиль лежит сейчас, пораженный собственным заклинанием, где-то в подземелье, и мне никогда не узнать, был ли он Препаратором?

А вдруг вовсе не Ондра подослал мне убийцу, может, совсем другой маг свил себе гнездышко под холмами, и я никогда не узнаю, кто же это был?!

Время шло, невидимое солнце опускалось, а я колебался между облегчением и разочарованием. Что, если обитатель Мраморной Пещеры попросту затаился и ждет, когда я уйду?

Два события случились одновременно. В наступавших сумерках я увидел наконец вход под землю — в ту же секунду бурая трава передо мной раздвинулась, и в образовавшейся прорехе появилась зверушка вроде моих побегаек, с тем только отличием, что кроме глаз и ног у нее имелся еще и рот.

Стало быть, будем разговаривать.

Зверушка остановилась передо мной. Глаза у нее были круглые, мерцающие, безо всякого выражения. Ледяные шарики на жестких веревочках.

Беззубый рот открылся.

— Чего надо? — хрипло донеслось прямо из зверушкиной глотки. — Зачем пришел, чего надо?

Уместный вопрос.

Правой рукой я снял с пояса мешочек с камушками. Не без труда развязал шнурок; зверушкины глаза на ниточках бесцеремонно лезли мне под руку.

— Ты знаешь, что это? — сурово спросил я, когда содержание мешочка сделалось доступным для рассмотрения.

Зверушка молчала. Один ее мерцающий глаз уставился на самоцветы, другой повернулся ко мне и пристально меня изучал.

— Назовись, — донеслось из разверстой глотки.

— Я Хорт зи Табор, — сказал я веско. — А это — Корневое заклинание Кары, и покуда я держу его в руках, всякая агрессия против меня вылезает боком самому агрессору. Это ты уже уяснил?

Зверушка молчала.

— Корневая Защита помогла тебе против тобой же созданного палача, но против Кары и она бессильна. Это понятно?

Зверушка молчала.

— У тебя есть шанс быстро доказать мне, что ты и создатель этих вот камушков — не одно и то же лицо. Если не докажешь, если ты и есть тот мерзавец, похищающий людей и режущий их души, как лягушек — тогда я выцарапаю тебя из-под земли и покараю. Ясно?

Зверушка пялилась на меня, то закрывая, то вновь разевая рот. Мне померещился сладковатый запах из ее глотки; игра воображения. Создание внестепенного мага ничем не пахло и пахнуть не могло.

— Откуда ты знаешь меня? — наконец спросил Ондра; я удержал вздох облегчения. Это был он, тот, кого я искал; это был Голый Шпиль.

— Не важно, — сказал я, закрепляя победу. — Я знаю о тебе предостаточно. Но чтобы покарать тебя, хватит и одного только подлого нападения на мирного путника. Заклинание-палач давно признанно оружием подлецов и трусов!

— У кого ты на службе? — донеслось из зверушкиной глотки.

Я вскинул голову:

— Сроду не служил никому и не собираюсь служить!

— Убирайся, — предложила зверушка.

Я поднес глиняный муляж прямо к льдистым глазам на ниточках:

— Видишь? Сейчас я приду к тебе под землю. С этим. Ты не в состоянии мне помешать.

— Убирайся! — рявкнула зверушка совсем уж бескомпромиссно. Мох перед дырой в земле зашевелился; я прикусил язык.

Ондра Голый Шпиль был неприятным, лишенным фантазии человеком. Из-под земли, подобно весенним цветам, лезли, извиваясь, железные крючья, иззубренные лезвия, искривленные острия. Лезли, решеткой перекрывая вход.

— Глупо, — сообщил я мягко. — Я все равно до тебя доберусь, Препаратор. Побереги силы. Вспомни то приятное, что было в твоей жизни… Может, ты любил кого-то? Птичку? Рыбку? А, Ондра? Расслабься и постарайся смириться с неизбежным, я ведь уже иду…

И я воздел над головой глиняную куклу — будто мать, впервые явившая младенца пред ясны очи папаши; я и в самом деле испытывал сейчас эйфорический восторг. Все сильные чувства, прежде мною испытанные, ни в какое сравнение не шли с этим пьянящим ощущением — я был властен над тем, кто сильнее меня. Я держал в руках его жизнь и смерть. Я вступал в его жилище носителем справедливости, возмездия, Кары.

Небрежным щелчком я проделал в железном заграждении неровную, с оплавленными краями дыру:

— Будешь пугать меня, Ондра? Я ведь по твою сову пришел, я долго искал тебя, препаратор… Я иду!

И, пригнувшись, влез в дыру.

Если кротовый ход под землей выглядит как-то иначе — что же, я ничего тогда не понимаю в кротах. Правда, тот, что торил здесь дорогу, был ростом чуть-чуть повыше меня — крупный крот. И старательный — стенки были гладкие, будто отшлифованные, даже свисающие с потолка корни выглядели ухожено, почти уютно, неплохое местечко облюбовал себе господин Голый Шпиль…

— Ты готов, Ондра? Ты уже выбрал, как тебе умирать? Я не собираюсь мучить тебя слишком долго… А раскаявшись, и вовсе можешь заслужить мгновенную смерть… Подумай. Время есть… Но уже мало…

Ход резко пошел вниз. Я едва не ухнул в черную яму, вернее, в бурую, потому что падающий снаружи свет остался далеко позади, и мое ночное зрение вступило в полную силу.

Железная лестница на отвесной стене.

— Так вот, Ондра… Ты ведь выручил меня, сам того не зная. Когда устроил несчастный случай князю Дри… то есть ты понял, о ком я. Ты позволил мне сэкономить Кару — я ведь только один раз могу воспользоваться ею, и этот момент наступил, наконец…

Снова коридор. Развилка — веером во все стороны; я насчитал пять ответвлений.

— Думаешь сбить меня с дороги?

И я презрительно сплюнул. Комочек слюны завис, мерцая, над самой землей, помедлил — и втянулся, как пушинка, во второй слева коридор.

— Лучше покайся, Ондра. Признай, что похищать людей против их воли, что уродовать их души — тягчайшее преступление. Ты погубил барона Ятера, отца моего лучшего друга…

Я запнулся. Хорошо бы бросить к ногам Ятера окровавленный клинок, и сказать что-то вроде: «Вот кровь человека, который убил вашего…»

Из какой-то щели выскользнул зверек вроде суслика. Встал на задние лапы, уставился глазами-бусинками мне куда-то выше бровей:

— Что тебе надо? Чего ты хочешь от меня? Я знать не знаю никаких баронов, я в жизни никого не похищал…

Я по инерции сделал еще шаг — и остановился.

Чего еще ждать? Конечно, перед лицом неминуемой расплаты все мы хитрим, лжем, изворачиваемся…

— Князя — да, я заморочил! — продолжал суслик. — Потому что если бы я его не заморочил, он бы меня предал. Не убей я его первым, он бы убил меня…

— Ондра, — сказал я проникновенно. — Что у вас получилось с князем — не моя забота, я не за князя мстить пришел… Но почему тогда, на приеме этом распроклятом, почему ты дернулся, когда камушки увидел? А?

— Дурак, — сказал суслик, по-прежнему глядя мне в брови. — Сам не знаешь, какую дрянь с собой таскаешь. Чужой глаз, чужая воля в камушках сидят, если не чуешь этого — болван… А еще внестепенной…

Я сжал зубы. Сладостное предвкушение вот-вот готово было покинуть меня. Собственно, оно уже меня покидало, оставляя раздражение и злость.

— Ондра, — сказал я. — Если ты не Препаратор — докажи. Выйди ко мне, покажи, что не боишься.

Суслик шире разинул рот; оказалось, он смеется. Зрелище получилось жутковатое.

— Ты… каратель, совой в темечко клеванный. Я выйду, а ты своему болвану шейку переломишь? Нет уж. Пещера большая. Ищи…

И суслик, странно закашлявшись, исчез все в той же щели.

* * *

«…Заботы о свекле и баклажанах, о ремонте водоводов, о здоровье овец не устраивали меня… Моя первая степень, столь редкая среди назначенных магов, требовала большего. Я решил сделать своим ремеслом информацию, хоть меня и предупреждали, что из всех магических субстанций эта — самая опасная и непредсказуемая…

Я потратил тридцать лет на напряженные изыскания. Я и моя семья жили бедно, почти впроголодь… Но успех, которого я добился, стоит потраченной жизни.

Я сделал это! Моя записная книжка — такая маленькая, что легко умещается в нагрудной сумке для документов — действует по принципу легендарной сабаи…

На самом деле в ней записаны всего три имени — моей жены и моих двух дочерей. Имена и некоторые сведения; как я радовался, когда в день рождения моей младшей дочери запись о возрасте переменилась, приходя в соответствие с новой действительностью! А в день свадьбы моей старшей дочери слово «незам.» сменилось на «замуж.»… Пусть со стороны это кажется смешным — но ведь дело не в масштабах! Дело в принципе! Я, человек, назначенный маг, своим трудом создал вещь, подобную сабае! Кто из наследственных магов может этим похвастаться?!

Любопытная деталь: когда я стою рядом со своей женой, запись в моей книжке гласит: «Сона Ветер, 48 лет, замуж. за Подаром Ветером, назн. магом 1-ой ст». Когда я отхожу на десять шагов, запись выглядит как «Сона Ветер, 48 лет, замуж. за Подаром Ветером». А когда я уезжаю куда-то далеко, от записи остается только «Сона Ветер, 48 лет, замуж», или вовсе «Сона Ветер, 48 лет». Не знаю, присуще ли сабае это чувство расстояния? Или это особенность моей рукотворной сабайки?»

* * *

Знай я заранее, что за прорва эта Мраморная Пещера — трижды подумал бы, прежде чем спускаться.

Я шел не по кротовому лазу уже — по широченной галерее, где могли бы без труда разминуться две груженые повозки. Вдоль стен тянулись толстые, похожие на дохлых удавов канаты — кое-где провисшие, кое-где и вовсе разорванные. Кто и для какой надобности развесил их — я не пытался и отгадывать. Время от времени попадались белые человеческие черепа: их, конечно же, раскладывали специально, это было своего рода искусство — поживописнее расположить среди камней и мусора головы неведомых бедолаг…

Через равные промежутки пути коридор расширялся неимоверно, всякий раз я с замиранием сердца сжимал в руках Кару — и всякий раз разочаровывался, потому что новый зал, как и все пройденные мною до сих пор, был пуст, замусорен, брошен. Кое-где сохранились поддерживающие свод колонны — мраморная либо керамическая плитка, когда-то покрывавшая их, грудами валялась у их подножья. Кое-где можно было разобрать настенную мозаику — рыже-бурые цветы, коричневые человеческие фигурки, незнакомые мне буквы.

В любом лабиринте я с легкостью сумел бы сориентироваться. Но здесь были расстояния, колоссальные подземные перегоны: Мраморная Пещера оказалась размерами с небольшой город… или даже большой. Я устал; темные коридоры тупо вели вперед и вперед, а немногочисленные боковые тропинки и лесенки преграждены были старыми завалами.

В одном зале — стены его кое-где сохранили кроваво-красный мраморный покров — имелся огромный бронзовый барельеф. Человека, изображенного на нем, я никогда прежде не видел; был ли он магом или королем, или прежним хозяином Пещеры, или была еще какая-то причина, по которой его изображение увековечили столь впечатляющим образом — я никогда не узнаю. Из зала вела вверх широкая лестница, я пустился было по ней — но снова наткнулся на завал; тогда я понял, что не сделаю больше ни шагу, и опустился на ступеньку, только и успев смахнуть с нее острые каменные осколки. Левая рука, сжимавшая глиняного болвана, онемела, но я не мог спрятать Кару обратно в футляр. Я был враг, забравшийся вглубь чужой территории. Я был в бою, и потому ни на секунду не мог пренебречь режимом пониженной уязвимости.

Стальную клетку — непосильная тяжесть! — пришлось бросить по дороге, благо сабая, будучи заткнута за пояс, не предпринимала попыток к бегству. Теперь, тупо изучая осколки розового мрамора на земляном полу, я подумал, что спать ни в коем случае нельзя — если сабая скроется, я никогда не найду ее в этом разгромленном подземном царстве. Информация навсегда станет свободной — так свободны мертвецы…

Напротив меня темнели квадратные арки — пять или шесть. Что за ними? Снова коридор-галерея? Я уже знал, что из каждого зала ведет два таких коридора, что они идут параллельно и параллельно сворачивают — но толку от этого знания все равно не было никакого.

Здесь, под землей, даже сквозняка не было. Сквозняк дал бы мне надежду найти выход — но воздух здесь был стоячий, и дышалось тяжело.

Я вытащил сабаю из-за пояса. Погладил слепую обложку, испытывая в этот момент что-то вроде нежности; раскрыл, бездумно перебирая вздрагивающие страницы.

«Хорт зи Табор, внестеп. маг, зак. наследн., старш. и един. сын, родовое поместье в окрестн. нас. п. Ходовод, находящ. в р-не Трех Холмов, имущество оцен. как значительное, член Клуба Кары по наследству, обладат. разов. заклин. Кары на срок до 3 мес. Дети: нет»…

Я вздохнул. Наугад перевернул страницу.

«Ондра Одер, внестеп. маг, пятый сын и незак. насл. Родовое поместье разруш. Предки истребл. Обладат. Корн. закл. Защиты по праву сильн. Состоял на сл. у покойного кн. Дривегоциуса».

Я выпучил глаза.

Не ты ли, любезная сабая, еще сутки назад клялась мне, что никаких сведений о роде, местопребывании, предках почтенного Ондры не существует в природе? Как будто Голого Шпиля в капусте нашли, под забором подобрали? Или, оказавшись в Мраморной Пещере, ты получила доступ к дополнительным источникам информации?

Я погладил страницу свободной рукой. Страница брезгливо дернулась.

Я не знаю толком — и никто, наверное, не знает — откуда сабая черпает сведения. Возможно, они распределены в пространстве, эти источники, возможно, они не так уж абсолютны… Но, возможно, дело во мне? Может быть, сабая снизошла до моего любопытства — и отвечает на многократно заданный вопрос?

Я тут никогда не узнаю правды, подумал я, разглядывая простые, без виньеток и украшений, страницы. Я не узнаю, откуда взялась сабая, книга, которую никто не писал. Я не узнаю, слышит ли она человеческую речь, понимает ли, и способна ли сознательно отвечать на наши просьбы. Я не узнаю, вещь она или живое существо…

Ты помогла мне, сабая.

Вот ты какой, оказывается, Ондра Одер по кличке Голый Шпиль. Родовое поместье разрушено, предки истреблены. И Защита твоя досталась тебе по универсальнейшему праву — праву сильного…

— Что это у тебя? — прошелестело над моей головой. Я едва удержался, чтобы не вздрогнуть; ладонь, сжимающая Кару, напряглась.

— Это сабая, — сказал я, не оглядываясь. — Обыкновенная сабая.

— Вот оно что, — сказал бесплотный голос.

— Да-да, — отозвался я рассеянно. — Только тебе это вряд ли поможет.

Голос хихикнул:

— Парень… подумай головой. Сколько тебе осталось владеть твоей разовой Карой? Здесь, в тоннелях, можно бродить и год и два…

Я резко поднял голову. Мне показалось, что в одной из прямоугольных арок мелькнула чья-то тень.

— Не преувеличивай, Ондра. Когда твои коридоры наполнятся побегайками, следачами, насмотрелками и прочей мелочью…

— Надолго тебя не хватит, — серьезно сказал голос. — Ты скоро останешься совсем без сил. Здесь, под землей, они почти не восстанавливаются… Проверь.

Уже чувствуя, как противно липнет к спине сорочка, я рассмеялся:

— Не трать слов, Ондра. Выйди — поговорим… О том, например, кто истребил твоих родичей. И у кого ты отобрал Защиту — по праву, видите ли, сильного…

— Защиту нельзя отобрать, — сказал голос после паузы. — На то она Защита… Но когда двое оспаривают Корневое заклинание — побеждает сильнейший. Не так ли?

В последнем вопросе мне померещилась угроза.

Хотелось есть. Хотелось пить. Хотелось на дневной свет — желто-коричневое видение мира способствует депрессии…

— Если хочешь, я расскажу тебе, — сказал голос почти невнятно. — У меня никогда не было таких благодарных слушателей. Никогда ко мне не подходили так близко — я всех убивал, не спрашивая, как зовут…

Послышался звук, который с некоторой натяжкой можно было считать смехом.

— Покажись, — предложил я.

— Нет, — возразил голос. — Ты хочешь убить меня. Я могу только прятаться… и я преуспею, парень. Дождусь, пока истечет время твоей Кары, и тогда убью и тебя тоже. Вместе с секретами, которые ты сейчас узнаешь…

— Нужны мне твои секреты, — сказал я зло.

— Не важно, — мягко возразил голос. — Совершенно не важно, нужны они тебе или нет.

* * *

У его прадеда было двое сыновей — оба внестепенные маги. Оба претендовали на наследство — замок, титул и Корневое заклинание Защиты.

Под защитой Корневого заклинания прадед жил долго и счастливо. И умер от старости в возрасте ста одного года — к тому времени два его сына были далеко не молоды, и каждый был предводителем многочисленного клана — сыновья и дочери, зятья, внуки, внучки, правнуки…

Пока патриарх был жив, оба клана находились в состоянии партизанской войны. Постоянно с кем-то случались несчастья — то опрокидывалась карета, то валился на голову невесть откуда взявшийся камень; кое-кто из родственников исчезал бесследно. Ранние воспоминания Ондры полны были злобными похоронами, ночными внезапными тревогами — и страхом, страхом, страхом.

Ондра помнил, как пятилетним сопляком он пришел по наущению дядьев в покои «старого дедушки» и тонким невинным голосом поинтересовался: «Деда, а когда сдохнешь-то?»

«После тебя, внучек», — ласково ответил патриарх.

Но никто не вечен, и старик просчитался. Обладатель Защиты, никогда не снимавший с головы желтого обруча, он все-таки уступил домогательствам костлявой несговорчивой дамы. Тогда-то и началось самое интересное, потому что Корневое заклинание, оказывается, не дается в руки никому, кроме единственного наследника…

Кланы сцепились, и ни один из них не мог одержать окончательной победы. Весы удачи колебались; воцарившись в отцовском замке, временный фаворит судьбы обращал враждебное семейство — немагов, женщин и детей — в кротов, и они оставались подземными тварями, пока кто-то из магов их клана не врывался в замок, силой или хитростью, и весы судьбы не колебались снова. Тогда все становилось наоборот — победители вселялись в замок, а побежденные рыли норы под огородами окрестных селян…

Все это время непогребенный труп патриарха лежал на столе в пиршественной зале, и желтый обруч был по-прежнему при нем. Наследство не давалось братьям в руки — ждало, пока войне кланов наступит конец.

Ондра провел под землей годы с пяти до семи, с десяти до двенадцати и с четырнадцати до пятнадцати лет. Пятнадцати лет он нашел в себе силы самостоятельно перейти из шкуры крота в человеческое обличье. Редковолосый, очень высокий и тощий, ненавидящий весь мир подросток первым из враждующих понял, что союзников в войне за наследство нет и был не может.

Кланы тем временем изрядно поредели. То есть, конечно, кроты плодились и под землей — но рожденные кротятами никогда не превращались в людей; к моменту, когда Ондра сделал свой выбор, в живых оставались трое его двоюродных братьев, дядя — тот самый, что когда-то предложил пятилетнему малышу войти в спальню к дедушке с нескромным вопросом — и какая-то не то кузина, не то сводная сестра, с которой Ондра получил первый любовный опыт — в кротовом обличье, в норе под землей.

С противоположной стороны живы были пятеро мужчин, в чьем родстве Ондра не стал разбираться.

Спустя два года Ондра был уже единственным потомком своего прадеда, единственным живым и совершеннолетним потомком мужского пола. И, войдя в пиршественный зал, он легко снял с черепа прадедушки заветный желтый обруч и стал обладателем Корневого заклинания Защиты — а значит, победителем на веки веков…

Прочих родственников, оставшихся к тому времени в живых — женщин и детей — он без колебания превратил в кротов. Навсегда. И воцарился на высоком кресле прадеда.

Ему было семнадцать лет. Жизнь только начиналась.

Очень скоро он понял, что жить в замке, где на пиршественном столе двенадцать лет лежал непогребенный труп, где все окрестности изрыты кротовьими ходями, ему не нравится — и пустился в путешествие.

Его боялись; по личному опыту он знал, что тот, кто вызывает страх, всегда должен проверять свой бокал на предмет растворенного в вине яда. Он шарахался от любой тени — ему всюду мерещились персонажи их детства, наемные убийцы со стилетами; то, что Защита была при нем, ничуть не умаляло растущий страх.

Он убивал слуг, которым случалось подойти к нему со спины.

Он убивал ос, кружившихся над его тарелкой.

Он убивал всех, кто смотрел на него со страхом. Ему пытались мстить — но Защита была на страже.

Он понимал, что из растущей груды трупов надо как-то выбираться — но ничего не мог с собой поделать.

Тогда он понял, что жить среди людей ему больше не придется, нашел Мраморную Пещеру и уединился там. Здесь он жил долгие годы — подземные норы напоминали ему лучшие дни отрочества. Да, тогда он был кротом, но еще жива была мать, и младшая сестренка составляла ему компанию в играх…

Он скучал. Развлекался, совершенствуясь в магии; иногда читал. Мечтал раздобыть сабаю — тогда вся информация мира пришла бы к нему под землю сама, без принуждения.

Однажды — не так давно — он счел, что вполне созрел для человеческого общества и что затворничеству пришел конец. Он покинул пещеру, придал себе более-менее приемлемый вид и отправился на поиски Настоящего Дела…

Былая подозрительность давала о себе знать, но трупов, отмечающих Ондрин путь, стало на порядок меньше. С возрастом он научился держать себя в руках; поскольку волосы на его черепе так и не прижились, очень скоро за ним закрепилась кличка Голый Шпиль…

Так, постигая мир, он добрался до Степного княжества и скоро узнал, что у князя Дривегоциуса много врагов — и нет достойной защиты.

Желтый обруч позволял Ондре производить защитные заклинания любой силы. Явившись к князю, Ондра взял подвернувшегося под руку лакея, заключил его в защитный кокон и предложил Дривегоциусу зарубить беднягу мечом…

Князь, ни секунды не сомневаясь, снял со стены самый тяжелый боевой топор. Лакей с перепугу грянулся в обморок — но не получил ни царапинки, хотя князь и бил безо всякого снисхождения.

Бесконечно довольный Ондрой, Дривегоциус назначил ему королевское жалование. Голый Шпиль разоделся в шагрень и шелка — но в душе остался кротенком, сыном подземелья, которому за каждой портьерой мерещился отравленный стилет.

Чем теплее и уважительнее относился к своему магу Дривегоциус — тем подозрительнее становился Ондра. Князь гордился новым мастером защиты — а Ондра ждал подвоха. Князь хлопал Ондру по плечу — а тот просчитывал, каким образом можно обмануть Защиту. По всему выходило, что Корневое заклинание можно обойти только с помощью другого Корневого заклинания; такое стечение обстоятельств было маловероятно, но Ондра не был неуязвим. Страхи его набирали силу.

К моменту, когда князь сообщил Ондре о поездке на королевский прием, в нездоровом мозгу мастера защиты жила полная уверенность, что Дривегоциус разработал хитрый план, чтобы погубить его. Не сегодня, так завтра; Ондра ждал удара. Внешне оставался спокойным — но ждал в любую секунду.

Обвал случился как раз тогда, когда Дривегоциус предстал перед сильным и опасным врагом. То есть когда Ондра был сосредоточен на надежной защите вокруг княжьей персоны.

За спиной у него обнаружилась женщина, магиня незначительной степени, со связкой цветных камней на шее. Вокруг камней стояло облако чужой воли; женщина дождалась, пока Ондра обернется, и улыбнулась ему так двусмысленно, что бывший кротенок сразу понял: опасность.

Никакого плана у него не было. Все вышло само собой — удачная импровизация; держа защиту вокруг князя, Ондра имел возможность — ненадолго, чуть-чуть — подправить его мировосприятие.

Призрачное оскорбление. Вспышка ярости; поединок. Ондра не случайно стравил князя с лучшим в зале бойцом; когда острие меча засело у Дривегоциуса в груди, Ондра мельком успел подумать: что, если это ошибка? Если вовсе не князь угрожает ему? Что тогда?

В охватившем зал смятении он скрылся — так, впрочем, поступили многие внестепенные маги из числа гостей. Он бежал в свою Мраморную Пещеру и посвятил долгие недели поиску ответа на вопрос: замышлял против него Дривегоциус или нет? И кто была та дама с камушками? И что именно она имела против него, Ондры, который и видел-то ее впервые?

Время, проведенное в темноте, пошло ему на пользу. Он успокоился; когда волна подозрительности улеглась, он допустил в свое сознание мысль о том, что, возможно, заговор против него не был столь всеобъемлющим и страшным, как это показалось вначале…

* * *

«Вы решили вступить в магический клуб, но не знаете, на каком из существующих клубов остановиться. Надеемся, наши скромные заметки помогут вам сделать выбор. Итак, на сегодняшний день для приема новых членов открыты клубы: Верных Сердец, Драко, Карнавала, Кары, Книгочеев, Кукловодов, Меломанов, Путешественников, Стрелков.

КЛУБ ВЕРНЫХ СЕРДЕЦ. Вступительный взнос — сто золотых. Каждый из членов Клуба принес клятву верности: кто жене, кто умершему другу, кто сове, кто собаке. Общение с себе подобными помогает держать клятву, не впадая в депрессию.

Плюсы: очень демократичный Клуб. Малый вступительный взнос, нет ограничения по степени, общество порядочных людей. Минусы: очень все это мрачно, друзья. К тому же, вступая в Клуб, вы обязаны будете принести кому-то клятву верности — а подойдет ли вам столь экстремальное отношения к жизни?

ДРАКО-КЛУБ. Вступительный взнос три тысячи золотых. Только наследственные маги. Ограничение по степени: только первая и выше. Члены клуба содержат драконов в неволе.

Плюсы: исключительно престижный клуб. Общение с драконом (вы сами можете выбрать, заводить ли боевого, или карликового, или декоративного, или еще какого-нибудь) изменит вашу жизнь, равно как и отношение к вам окружающих. Ваш статус подпрыгнет вверх на три ступеньки; кроме того, дракон — идеальный друг и телохранитель.

Минусы: вы уже сами все поняли. Если вы назначенный маг, если ваша степень — вторая и ниже, вам не о чем беспокоиться. Кроме того, членство в Драко-клубе потребует значительных финансовых затрат: цены на яйца породистых драконов доходят до поистине астрономических сумм! Прежде чем завести даже самого маленького дракончика, вам надо стать единоличным владельцем просторного замка; потребление взрослым драконом огромного количества мяса и еще кое-какие физиологические особенности делают его содержание хлопотным, дорогостоящим и небезопасным.

КЛУБ КАРНАВАЛА. Вступительный взнос триста золотых. Ограничение по степени: только третья и выше. Члены клуба практикуются в изготовлении и примерке экзотических личин.

Плюсы: не так дорого, не так накладно, зато удовольствия — море. Если в вашей душе осталось хоть что-то от ребенка — это клуб для вас; постоянная атмосфера праздника, розыгрыша, мистификации; кстати, в клуб принимаются наследственные маги-подростки старше двенадцати лет. Вступите с сыном в Клуб Карнавала — это подарит вам массу положительных эмоций и укрепит духовную близость поколений.

Минусы: строго говоря, пустое прожигание времени. Взрослый человек, самозабвенно конструирующий личины, представляется в лучшем случае оригиналом. Если вы считаете себя серьезным — не разменивайтесь на чепуху.

КЛУБ КАРЫ. Вступительный взнос тысяча золотых. Ограничение по степени: от третьей и выше. Члены Клуба разыгрывают разовое Корневое заклинание Кары — розыгрыши происходят не реже чем раз в полгода. Победитель получает право на однократное использование Корневого Заклинания.

Плюсы: использование Корневого заклинания — редкая удача для любого мага. Став победителем розыгрыша, вы получаете возможность жестоко покарать любого, самого сильного врага и не отвечать за его смерть ни перед совестью, ни перед законом. Сильно повышает статус и положительно влияет на самооценку.

Минусы: вы платите немаленький ежемесячный взнос только за право поприсутствовать на розыгрыше. Многие члены этого Клуба сидят в нем годами — но так до сих пор ничего и не выиграли. Сосчитайте членов Клуба (их больше ста), разделите их число на два, максимум три выигрыша в год… Как долго вам придется ждать своей удачи?

КЛУБ КНИГОЧЕЕВ. Вступительный взнос — двести золотых. Члены Клуба собираются раз в две недели, чтобы побеседовать о литературе.

Плюсы: маленький взнос, нет ограничения по степени, общество умных и тонких собеседников, редчайшие книги во временное пользование и совершено бесплатно.

Минусы: когда вы в последний раз держали в руках художественный текст? Учтите: если вы не в состоянии поддерживать беседу о двух-трех модных в настоящий момент книгах, лучше в Клуб не соваться. Осмеют и изгонят с позором.

КЛУБ КУКЛОВОДОВ. Вступительный взнос — тысяча золотых. Ограничение по степени — только вторая и выше. Члены клуба занимаются изготовлением разумных кукол (а также, хоть это и не афишируется, превращением в кукол живых и мертвых людей).

Плюсы: оригинально. Эстетично. Увлекательно, огромный простор для творчества, блестящий тренинг для ваших магических возможностей.

Минусы: очень жестоко. Иногда на грани конфликта с законом. Среди членов Клуба встречаются настоящие маньяки — хорошенько подумайте, будет ли вам комфортно в такой компании?

КЛУБ МЕЛОМАНОВ. Вступительный взнос — пятьсот золотых. Ограничение по степени — третья и выше. Члены клуба занимаются заклинаниями, помещенными в условно-материальный носитель — музыку.

Плюсы: очень красиво и увлекательно. Если вы владеете каким-либо музыкальным инструментом — это Клуб для вас; если не умеете — за небольшую дополнительную плату вас научат. Фантазия членов Клуба не знает границ: кроме традиционных мелодий-затанцовок и мелодий-усыплялок используются, например, мелодии-ускромнялки для девушек, в обычном состоянии скромностью не отличающихся…

Минусы: если у вас нет музыкального слуха либо вы равнодушны к музыке, этот клуб не для вас.

КЛУБ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ. Вступительный взнос четыреста золотых. Члены Клуба путешествуют, не отрывая зада от мягкого кресла.

Плюсы: нет ограничений по степени. Если вы ленивы и любите комфорт, но в то же время желали бы увидеть дальние страны — этот Клуб подходит вам как нельзя лучше. С помощью специальных заклинаний члены Клуба устраивают окошки в пространстве: эффект присутствия поразительный, плюс безопасность, удобство и относительная дешевизна.

Минусы: если вы действительно любите путешествовать, лучше бы вам поднакопить денег на натуральную либо проекционную поездку.

КЛУБ СТРЕЛКОВ. Вступительный взнос тысяча сто золотых. Ограничение по степени: третья и выше. Члены Клуба организовывают натуральные баталии на магическом, полумагическом, заговоренном и свободном от магии оружии.

Плюсы: незабываемые ощущения. Азарт, игры для настоящих мужчин; в повседневной жизни не так много места для боевой магии, а так хочется ощутить себя настоящим бойцом! Крепкая мужская дружба, сброс негативных эмоций, лучшее применение вашей агрессивности — это Клуб Стрелков!

Минусы: среди членов Клуба велик процент несчастных случаев со смертельным исходом…»

* * *

— Мне расплакаться? — спросил я сумрачно. — От жалости?

Он не ответил.

Я переложил глиняного болвана из левой руки в правую, потом обратно; мы молчали долго, очень долго, и я даже не думал ни о чем — просто свыкался с новым положением вещей.

— Значит, камушки не твои? — спросил я наконец. — Не ты их создал?

— Камушки, — с отвращением сказал Ондра. — Камушки… На них чужая власть. Ты их не присвоишь.

— Я и не собираюсь их присваивать, — сказал я устало. — Я хочу знать, кто их сотворил. Кто похищал людей, вырезал кусочки их душ и оформлял в виде кулонов с глазами и лицами…

Я вдруг подумал, что Препаратор, кем бы он ни был, мог бы избавить Ондру от подозрений и страхов. Он разъял бы его душу, вытащил оттуда болезненную мнительность, втиснул бы ее в агатовый камушек с мордой слепого крота… И Ондра зажил бы снаружи, под солнцем, как подобает человеку. С красивым кулоном на шее.

— Слава сове, ты честен со мной, — сказал Ондра саркастически. — Другие всегда говорили — или делали вид — что им нет до меня дела. Ты единственный сразу признался, что хочешь убить меня. Это радует.

— Не радуйся так уж сильно, — пробормотал я. — Я ведь должен покарать Препаратора… Но если ты не Препаратор…

— Кому это ты должен? — перебил меня невидимый собеседник.

— Я обещал, — сказал я неуверенно. — Отец моего друга…

— Ну и что?

Я помолчал, понимая, что он прав. Действительно: ну и что?

— Я хотел покарать самого сильного, самого страшного в мире злодея, — признался я честно. — Если бы мне удалось это — я сам бы стал великим магом… может быть.

— «Может быть», — сварливо передразнил голос из темноты.

Было холодно.

Я потратил кучу денег, чтобы добраться до Мраморной Пещеры. Мне предстоит теперь возвращение — я поползу, как полз по столу муравей, только на этот раз в реальном мире и в обратном направлении. Долгий-долгий, тяжелый путь — и опять все сначала. Время идет, срок действия моего заклинания иссякает, а Препаратор опять ускользнул, и где искать его на этот раз — неведомо…

— Вот что, — сказал я через силу. — Я уйду… оставлю тебя в покое. Сиди в своей норе… только покажи мне, где выход.

Молчание.

— Ты оглох? — я повысил голос. — Печальную историю я выслушал, слезы утер, убивать тебя раздумал. Покажи мне, где выход, или я сам найду…

— Ищи, — сказал невидимый Ондра.

— Ты не веришь мне? — спросил я тише.

— Не верю, — сказал Ондра. — Ты говорил правду, когда угрожал мне. А теперь ты лжешь.

— Ондра, — сказал я как мог убедительнее. — Ты болен. Я не хочу твоей смерти. Я никому не расскажу про эту твою Пещеру… да и ни один человек в здравом рассудке сюда не полезет!

— Но ты же полез, — возразил Ондра.

— А теперь хочу уйти.

— Попробуй.

— Ты думаешь, я не смогу?! — я злился все сильней.

— Попробуй же…

Я встал. Закружилась голова; я смертельно устал, я нуждался в отдыхе, и все сильнее — Ондра прав — хотелось пить.

Нарочито громко щелкнув пальцами, я соорудил прямо перед собой хрустальную чашу с прозрачной водой. Выпил до капли; пустая чаша растаяла в воздухе.

— Как, ты сказал, тебя зовут? — поинтересовался Ондра.

— Хорт зи Табор.

— Ты попался, Хорт. Твоя ошибка в том, что ты пришел ко мне домой. Ты вошел сюда — я силой тебя не тянул. Ты притащил с собой Кару, поэтому я не могу убить тебя сразу. Но уморить, поводить по тоннелям, пока твои силы не иссякнут, пока не закончится срок действия Кары — это я могу…

— Тогда я тебя покараю! — рявкнул я.

— Пока ты не видишь меня, твоя Кара бессильна, — возразил Ондра. — Ты будешь бродить и бродить, мы будем беседовать… это даже лучше, чем я думал. Это замечательное развлечение, Хорт.

Я молчал.

— А когда ты умрешь, — мечтательно продолжал Ондра, — я возьму себе сабаю. Моя жизнь переменится… Я наконец-то начну по-настоящему жить. Читать книгу, которая никогда мне не наскучит…

Правой рукой я подтянул с себе сабаю, которая за время Ондриного рассказа успела сползти с моих колен. И подумал, что рано или поздно я все-таки усну. И что сил моих, позволяющих обходиться под землей без воды и пищи, хватит надолго, но не навсегда.

Черный кожаный переплет поддавался неохотно. Что я хочу вычитать?

«Шпиль, Голый. См. Ондра».

Я хмыкнул. Сабая действительно совершенствуется — новые сведения появляются одно за другим, к сожалению, в них уже нету надобности…

Страницы дернулись, переворачиваясь против моей воли.

«Шанталья, Ора. Назн. маг 3-ой ст., ныне покойн.».

Я подался вперед. Ночное зрение подводило меня; строчки извивались червяками на крючке.

«Шанталья, Ора. Назн. маг 3-ой ст., ныне покойн.».

— Что это с тобой? — подозрительно спросил невидимый Ондра.

Я поднял глаза.

Коричневая пещера, черные дыры тоннелей, арки. Тощие известковые сосульки на слишком высоком для подземелья потолке. Черная книга в моих руках. Книга, которую никто не писал.

— Эй, что ты там вычитал?

Я молчал. Надежды на то, что глаза подвели меня, больше не было; из темноты на меня смотрел Ондра, и я сам смотрел на себя со стороны — сидит на холодном камне внестепенной маг Хорт зи Табор, у которого уже много лет никого нет, некого оплакивать. Который только что потерял случайную спутницу, пешку, говорящее орудие, чужую, в общем-то, женщину.

Миллион лет назад (начало цитаты)

* * *

…Очень тесно, квадратный метр истертой плитки под ногами, квадратный метр облупленного потолка над самой головой, запасная вода в цинковом баке, маленькое зеркало в брызгах зубной пасты, в зеркале отражаются два лица — одно против другого, слишком…

Юля рывком села на постели. Похлопала ресницами, прогоняя остатки страшного сна.

Солнце пробивалось сквозь прорехи в дырявой шторе. Прямо перед Юлиным лицом торчал из розетки фумигатор, и синяя ароматическая пластинка, всю ночь изгонявшая из комнаты комаров, потеряла свой цвет, сделалась белесой.

Ни о чем не думая, Юля протянула руку и выдернула хитрый приборчик из розетки. Пластмасса была теплой.

На раскладушке дрых, раскинувшись, Алик; укрывавшая его простыня почти полностью сбилась на пол. На белой подушке Юлин сын казался почти арапчонком: щеки приобрели бронзовый оттенок, нос шелушился, короткие волосы выгорели; даже сейчас, в черно-белом варианте, Алик удивительно похож был на отца…

Юля перевела взгляд.

Стас спал на спине. Лицо его было расслабленным и безмятежным; ему ничего не снилось.

Юля подобралась поближе.

Стас тоже загорел; трехдневная небритость придавала ему сходство с киношным разбойником. От глаз разбегались лучами едва заметные светлые морщинки — катаясь под парусом, Стас пренебрегал темными очками…

— Стасик, — позвала Юля беззвучно.

Он улыбнулся во сне. Значит, все-таки что-то снится… Или приснилось вот только что, сейчас?

Приснилось, как он катается на своей доске со стрекозиными крыльями?

Приснилось, как его хвалят за успехи Ира и Алексей?

Денег осталось совсем мало… Хватило бы на такси до вокзала — а то придется связываться с автобусами, да на жаре, да со всеми вещами…

— Юлька… — в полусне пробормотал Стас.

И привлек ее к себе.

— Тс… Алый же тут…

— А как люди живут всю жизнь в однокомнатных?

— Тс… Тс…

Его щетина колола, но небольно.

— Юлька, да он спит… Успокойся, ну что ты пугливая, как заяц…

…А как, действительно, как живут люди всю жизнь в однокомнатных?..

— Юлечка, я тебя очень люблю…

— Стаська, я тебя обожаю…

Было шесть часов утра. В коридорчике царил полумрак; Юля босиком пробралась в ванную. В ответ на робкий вопрос, а есть ли вода, кран только удивленно булькнул; Юля влезла в ванную, зачерпнула из бака жестяным ковшом, шипя сквозь зубы от холодной воды, облилась, намылилась, облилась снова…

В комнате Стас будил Алика. Сын ворчал спросонья, Стас что-то спокойно ему втолковывал — и Алик перестал отбрыкиваться, встал и натянул шорты, и спустя пятнадцать минут они вместе вышли из дома — так рано, как еще никогда не выходили…

Косое солнце преображало пустой парк. Одинокий лебедь протянул шею едва ли не поперек дорожки — проголодался за ночь, требовал завтрака. Алик нашел в кармане остатки печенья и наконец-то исполнил свою давнюю мечту — накормил птицу.

Лебеди, жившие парой, меланхолично чистили перья на островке посреди озера.

Бабушка с красной повязкой на рукаве была уже на рабочем месте — и она, и платан, и полированные шишки на картонном подносе…

Продавцы сувениров зевали, стоя над разобранными столиками.

На стоянке не было еще ни одного автобуса. Ни единое облачко сизого дыма не нарушало запах этого утра.

Последнего утра их счастливой жизни.

* * *

Они с Аликом сидели под навесом и ели надоевшие беляши. Потом Алик стал канючить мороженое, но Юля так на него посмотрела, что он огорченно замолк.

На пирсе и под пирсом собралось человек двадцать, в основном молодые парни, крепкие, загорелые, кто в донельзя маленьких плавках, кто, наоборот, в объемных шортах до колен. Алексей курил, присев на камень, рядом курила Ира, в своих зеркальных очках похожая на муху. Стас тоже курил, дожидаясь своей очереди кататься, а ведь Юля уже несколько месяцев не видела его курящим… Все трое оживленно беседовали, Алик носился по пляжу, то и дело норовя присоединиться к разговору, но Стас всякий раз отправлял его под навес, и правильно, нечего ребенку делать под полуденным солнцем…

Юля считала, что Стасу под палящим солнцем тоже нечего делать, но на все ее приглашающие жесты муж отвечал отказом. Вставать же, тащиться через весь пляж к этой шумной компании, убеждать в чем-то Стаса на глазах Иры и Алексея у Юли не было никакого желания.

— Ма, я хочу пи-ить…

Она отправила Алика к киоску за нехолодной (обязательно нехолодной!) газированной водой.

Насколько было бы лучше, если бы эта липучая парочка вообще не появлялась на их пути. Насколько было бы лучше, если бы отпуск, такой короткий, можно было бы посвятить друг другу, без участия случайных чужих людей, с которым они, конечно, обменяются телефонами… Но никогда не позвонят, и забудут Иру с Алексеем спустя неделю после возвращения домой — так или примерно так думала Юля, борясь с раздражением.

— Ма, я хочу купа-аться…

Она поднялась, размяла затекшие ноги и двинулась по направлению к серфингистам.

* * *

…Земля покачнулась. Вслед за малым камушком двинулся оползень, стартовала, разбухая в пути, лавина. Грохот, рушатся камни, лопаются печеной картошкой, орущими ртами разеваются трещины, — и спустя несколько секунд пейзаж изменился до неузнаваемости. Не стало зеленого склона, не стало речки, гора перешла с места на место, а там, где она была, остались пыль, каменные осколки, пепел…

На круглой бетонированной танцплощадке, где было много малышни и с десяток ребят постарше, где продавали воздушные шары и выдавали напрокат роликовые коньки, где Алик, войдя во вкус, прыгал в толпе в такт цветным мигалкам — Юля сидела на родительской скамейке, за чьими-то спинами, и все ее силы уходили на то, чтобы в этом грохоте не издать ни звука.

Лица в этой темноте все равно не разглядеть.

Только бы еще одна песня. Повеселее. Чтобы Алому не пришло в голову прибежать зачем-то к маме…

— …Ты понимаешь, что после этих твоих слов ничего у нас не может продолжаться? Что я никогда не смогу переступить через эти твои слова? Что это конец?

— Что я такого сказала?

(Не оправдываться! Только не оправдываться. Это… жалко).

Что было бы, если бы весь этот парк, с его водопадами, платанами, елями, магнолиями, с единственным деревом араукарией, запертым в железную клетку… Что, если бы весь этот парк в одночасье перевернулся корнями к солнцу?

Ничего страшного не случилось бы. То, что происходит сейчас — страшнее; просто этого никто не видит. Даже Алик пока не видит — пока; то, что случилось, еще не накрыло его, но непременно накроет — сегодня, завтра… В лучшем случае — через неделю, когда они вернутся домой…

Треск рвущихся нитей.

Надо привыкать.

Гном вернулся. Тот, в чье существование Юля запрещала себе верить; тот, всего несколько раз за всю их со Стасом жизнь намекнувший о своем существовании.

Наверное, так, до неузнаваемости, меняется склон горы после сошедшей лавины — где был лес, остались камни да рытвины. Где было озеро… Трава… Ничего не осталось, прошла лавина, способная смести с лица земли не просто человеческую судьбу — три судьбы сразу, три мухи под мухобойкой, в лепешку, навсегда.

Человека, которого Юля знала девять лет, больше не существовало.

Землетрясение, сколь бы чудовищным оно ни было, можно предугадать. А главное — можно понять, что случилось. Откуда взялся этот чудовищный ландшафт, почему земля выгорела и растрескалась, и куда девались лес и поле…

А то, что случилось с ее мужем, нельзя было ни понять, ни объяснить. Дом, чье имя было Стас, остался на прежнем месте, и номер его, и фасад, и крыша остались прежними — но тот, кто стоял у окна и смотрел на Юлю, отошел вглубь комнаты. На его место явился из полутьмы незнакомый, страшный, непостижимый человек; злобный гном стоял у окна, прикипел к окну, врос в оконный проем. Она догадывалась, что это навсегда, она знала, что это навсегда, у нее не было сил больше себя обманывать.

Почему это случилось? Почему это случилось именно сейчас?

— Ты сама виновата, Юлия. Ты сделала это своими руками. Я мужчина и не стану терпеть такого отношения к себе…

Господи, у них и раньше бывали размолвки. И поводы для ссор бывали, и куда более серьезные; то, что случилось вчера, не поддается никакому объяснению. Не было ни малейшего повода для ссоры! На ровном месте…

— В присутствии других людей, моих знакомых… Ты обозвала меня, по сути, дураком, усомнилась в моем ответственном отношении к здоровью сына…

Откуда эта патетика? Эти канцелярские обороты, он же никогда так не говорил!

Выйдя на пирс, она сказала, улыбаясь примерно вот что: Стас, не особенно разумно сидеть здесь целый день на солнце, идем поедим, а то ведь и Алик не обедал по-человечески…

Или она как-то не так сказала?

Что она сказала?! Если бы она промолчала, просидела под тентом до вечера — может быть, гном ушел бы восвояси? И ничего не случилось бы?

Кто выманил этого? Солнце? Перемена климата? Глупая Ира, самовлюбленный Алексей? Ее, Юлины, неосторожные слова? Аликина болезнь?

Кто звал его?!

Прыгала в такт музыке малышня. Мигали лампочки — зеленые, желтые, красные.

Что же она все-таки сказала? Наверное, и вправду что-то обидное… Или нет?

…Грохот. Нет, небо пока на месте. Всего лишь новую песню врубили.

Надо привыкать.

Почему?! Почему эта чудовищная метаморфоза… Почему нельзя вернуть назад ее мужа, человека, которого она любит?

Если она завоет посреди дискотеки… Нет, только не это. Надо держаться. Она не завоет, нет, более того — сейчас и слезы высохнут. Ей предстоит вести Алика домой, укладывать его, врать что-то про папу, который поехал по срочным делам, и до утра лежать под простыней, прислушиваясь к шагам на лестнице, к движению дверной ручки…

Потом они молча соберут вещи.

Потом они вернутся домой, и по дороге Алик все поймет…

Потом…

Каждая вещь в ее жизни носит частичку Стаса — сколько времени пройдет, пока она сменит все вещи? Вытряхнет, выбьет их тех, что остались, призрак этого человека?

Сколько времени пройдет, пока она забудет его запах?

Человек, ставшей ее жизнью, теперь медленно отделяется. Медленно рвется кожа, неторопливо лопаются нервы…

Оседают и трескаются камни. Иссякают водопады, высыхают фонтаны. Столетние платаны валятся, их кроны утопают в земле, а уродливые корни тянутся к небу.

Из мутного водоема торчат лапы дохлых лебедей. Одни только черные лапы.

Это конец.

Гордость обернулась гордыней, достоинство — эгоизмом, постоянство — истеричным упрямством, сила — жестокостью, ум — бессердечием, а любовь…

Боже, каким отвратительным уродцем обернулась его любовь.

Там, в тесном санузле, здесь, на просторной бетонированной танцплощадке…

И здесь, в поезде, который везет их домой.

В их с сыном разоренный дом.

Некого спросить, за что и почему. Нет средства, чтобы выдернуть этого — злобного гнома — из оскверненного им окна, вырвать, будто сгнивший зуб, и дать возможность измененной личности Стаса — восстановиться…

Если бы это было возможным. Если бы только…

Тонко звенела ложка в пустом стакане. Юля вытащила ложку, положила на исцарапанный белый столик:

— Аленький… Можешь отнести проводнику стаканы?

Сын молчал. Бледный, насупленный, сидел, забившись в угол, отстраненно смотрел в мутное окошко, за которым бежали, бежали назад столбы, стволы, чьи-то огороды, снова стволы, ныряющие провода…

Третье место в их купе пустовало. На четвертом ехал загорелый старичок — возвращался из санатория.

— Аленький, — повторила Юля настойчиво, будто от исполнения ее просьбы зависело что-то важное. — Отнеси стаканы, а?

— Что ж ты маму не слушаешься? — не к месту вмешался старичок.

Алик сумрачно глянул от окна; Юля отвела глаза. Он был похож на отца, чудовищно похож. Сейчас — особенно.

Как объяснить ему? Как то, что случилось, скажется на его жизни?

Что, если однажды из глаз повзрослевшего сына на Юлю глянет злобный гном?

И поздно будет что-либо объяснять. Все равно что разговаривать с чумой, или упрашивать о чем-то лавину.

Она задумалась на секунду — но прошел уже час. За окном темнеет; Алик сидит, втупившись глазами в собственное отражение, а старичок, потеряв надежду завести разговор, посапывает себе на верхней полке.

А вторая полка пуста.

Чудо обернулось чудовищем. Время лезет, как тесто из квашни, но, в отличие от теста, собрать его и запихать обратно не представляется возможным.

Где-то на конце безразмерной цепочки из часов и минут осталась прежняя семья Стаса, его жена, его дочь от первого брака.

Столбы. Стволы. Провода. Бегущие сумерки за окном.

Если бы вернуть. Если бы можно было…

Если…

(Конец цитаты)

Глава пятая

Занимательная геральдика: СЕРЫЕ СОВЫ НА КРАСНОМ ПОЛЕ

* * *

Шел дождь. Для глубокой осени явление более чем обычное.

Я ввалился на почтовую станцию, грязный, зловещий, заросший черной бородой; в полированном стальном щите, украшавшем камин, на мгновение отразилась жуткая рожа — синий глаз тусклый и будто мертвый, желтый — горящий, злой и ненасытный.

— Хозяин! Лучшую карету!

Какая-то возня справа и слева. Невнятное бормотание; оскалившись, я вырос до потолка — не рассчитал, ударился головой о балку, да так, что от боли свет в глазах померк.

— Лошадей не надо, я говорю! Лучшую карету, осел, или пожалеешь, что родился!

Все, кто был в помещении, расползались кто куда. Под столы, под лестницу, ведущую на второй этаж; мне сделалось душно. Потирая шишку, шагнул к двери, опустился на четвереньки, вышел… Уже за порогом вернул себе нормальный рост.

С тех пор как коричневая тьма Мраморных Пещер сменилась светом дня, прошло две недели. Две длинных, мучительных, пустых недели. Я мог бы обернуться соколом, к примеру, и положиться на силу крыльев — но при мне по-прежнему была эта проклятая Кара, да и камушки-самоцветы были тоже при мне, их ведь не бросишь так просто…

Карету все-таки выкатили. Это называется — лучшая?! Впрочем, доедет. До места, где я смогу добыть другую, поприличнее…

Оглобли смотрели в небо. Как две протянутые в ожидании милости руки.

Нет, дорогие мои, милости не будет. Милости не будет никому; я уже еду, господа, и вам не придется сетовать, что Хорт зи Табор зря появился на свет. Да, господа; в моей опустевшей жизни появился теперь новый смысл…

Местные жители сбежались поглазеть на мага, собирающегося путешествовать в карете — и без лошади.

Что же. Им будет о чем рассказать внучатам.

* * *

— …Хозяин! Воды, простокваши, котлету на пару, живо!

Эти такие же. Уже несут кувшин вина и сочащуюся соком отбивную; мясо вместе с тарелкой летит в лицо подающему:

— Я сказал, простокваши! Я сказал, на пару!

Беготня.

Моя сабая досталась Голому Шпилю. Не в качестве выкупа — в качестве подарка; иногда я жалел о собственной щедрости. Иногда — нет.

Я не взял Ору с собой — чтобы не подвергать ее жизнь опасности; я оставил Ору одну, и она погибла.

Кто был тот враг, ради которого она вступила в Клуб Кары? Мог ли он воспользоваться тем, что она осталась одна?

Спокойно, сказал здравый смысл. Ора могла отравиться грибами. Могла упасть с моста в реку. Могла, зазевавшись, попасть под колеса бешено несущейся повозки… Вот моя же карета без упряжки — как она неслась по проселочным дорогам, как неслась, двух гусей задавила… А если и Ора?..

«Я женщина. Отец мой умер… Я маг третьей степени. За меня некому заступиться».

Верно. Она была слабая. Я оставил ее одну.

На чисто выскобленном столе стоял уже кувшин с аппетитной простоквашей; я посмотрел на свои руки. Каждый ноготь — в рамке, будто траурное объявление…

— Хозяин… Рукомойник, полотенце…

Вода была теплой. Подогрели, значить, убоялись гнева.

Я вымыл руки три раза с мылом.

Я умылся, смывая пот и пыль, и слезы, между прочим, смывая тоже — две или три слезинки выдавил из меня промозглый осенний ветер.

Хорошенькая девочка лет пятнадцати протянула мне чистое полотняное полотенце. В ее глазах был такой ужас, что я быстро отвел взгляд.

— Как тебя зовут?

— Мила… — в хриплом шепоте не ужас уже, а смертное отчаяние.

— Спасибо, Мила… Ступай…

Неужели Препаратор свел счеты с Орой? Неужели она угрожала чем-то Препаратору?

Назначенная магиня третьей степени? Не смешите меня. Разве что господин Препаратор постарался специально, чтобы досадить мне…

Я похоронил отца — сова, это святое. Похорон матери я даже и не помню… Так устроен мир — все время кто-то умирает. Почему господин Препаратор решил, что я стану печалиться из-за Оры Шантальи?

Я оставил ее одну.

Паровая котлета была приготовлена без соли. Значит, кое-что здешний повар все-таки смыслит.

Я поднял голову.

Трактир был пуст. В дальнем углу стояли плечом к плечу те, кому бежать было некуда — трактирщик, чем-то похожий на Марта зи Горофа, его тощая жена, мальчик лет девяти и девочка, та, что подавала мне полотенце.

— Прошу прощения, — сказал я через силу. — Я, кажется, всех здесь распугал… Отличная котлета, спасибо…

И положил на стол пять золотых кругляшек. Все деньги, что у меня остались.

Хозяин мигнул. Мальчик спрятался за спину матери. Девочка втянула голову в плечи — кажется, она не верила мне. Не верила, что человек с таким лицом может проявить добрую волю.

Я закрыл ладонью желтый глаз. Грустно улыбнулся.

Девочка долгую секунду глядела на меня, приоткрыв рот.

А потом испуганно улыбнулась в ответ.

* * *

ЗАДАЧА № 400: Маг первой степени тратит одинаковое количество сил на отражение шести последовательных ударов кузнечным молотом (заклинание «от железа») и на совращение четырех крестьянских девушек (заклинание любви). Какова энергоемкость каждого заклинания?

ЗАДАЧА № 401: Маг второй степени совратил последовательно трех крестьянских девушек. Сколько ударов кузнечным молотом (заклинание «от железа») он мог бы отразить, израсходовав такое же количество магических сил?

* * *

Место было скверное. Не раз и не два здесь кого-то резали — вероятно, разбойники; неудивительно, что передняя ось лопнула именно здесь, на распутье. Толчком меня бросило на стенку кареты; экипаж проехал немного по инерции и встал, завалившись на брюхо.

Выходить не хотелось. Снова шел дождь.

Разбойники были опять-таки где-то здесь — обострив слух, я мог разобрать их сопение и возню. Некстати вспомнился Аггей с его мамашей и головорезами; а ведь тогда вода была еще теплой. Ненавижу осень — все так быстро меняется, и всегда к худшему.

Тогда рядом была Ора, сказал предательский внутренний голос. Вкрадчиво сказал и, кажется, сочувственно. Все так быстро меняется, и не к лучшему, нет, не к лучшему.

Разбойники, кажется, убрались. Это были нормальные, магобоязненные разбойники, они не жили в окрестностях драконьего замка, ими не командовал оголтелый маг-бастард…

Я был один. Посреди осенней дороги, посреди леса — совершенно один. И никогда прежде это чувство так меня не тяготило.

Вспомнился Ил де Ятер — почти с раздражением. Если бы мне сейчас сказали, что больше никогда в жизни мне не суждено увидеть друга детства — я не ощутил бы ничего. То есть вообще ничего. Ни сожаления, ни радости. Ну и сова с ним, с Илом.

Несвобода; я сплел пальцы. Я жил привольно и, что греха таить, скучновато… Меня поддели и повесили на крючок. Совершенно незаметно. Может быть, я и не понял бы, что произошло, во всяком случае, не сразу понял… если бы Ора была жива. Возможно, мы остались бы добрыми знакомыми. Возможно, обменивались бы письмами, иногда встречались бы в Клубе Кары за столиком. Выглядывала бы из окошка деревянная сова, отсчитывая часы покоя и равнодушия. Потому что настоящая свобода равнодушна. Она предполагает, что все женщины в мире, и все мужчины в мире, и все дети в мире одинаковы… Да, они разнятся цветом волос и силой ума, некоторые могут даже вызывать уважение — но любой из них, исчезая навеки, ничем не обидит свободу. И тучка легкого сожаления рассосется спустя полчаса…

Или нет? Возможно, останься Ора в живых, все было бы гораздо хуже. Чувство потери сотрется в конце концов, и я, возможно, освобожусь снова. А будь Ора жива — она получила бы власть надо мной, это смешно и оскорбительно — власть взбалмошной бабенки над внестепенным магом…

В окна кареты барабанил дождь. Надо было что-то делать — связывать заклинанием ось, или идти пешком, или еще что-нибудь… Но я сидел, опустив лицо в ладони.

Если бы господин Препаратор задумал разъять меня — что бы он увидел?

Что для него человек? Кристалл с тысячью граней, или дерево с тысячью веток, или город? Или игра? Или лес? Или еще что-то, чего даже я, внестепенной маг, не могу себе представить?

Воображаю, как, надрезав мою душу, он аккуратно поддел бы на скальпель одно из главных моих свойств…

И вскоре я, потолстевший и подобревший, с кулоном на шее, с женой на шее, с оравой детишек опять же на шее, сел бы за стол сочинять мемуары, а детки бы шептались, прикладывая палец к губам: тс-с, папа сочиняет…

Или нет. Я сошел бы с ума и лежал живым поленом до самой смерти. Потому что свойство, мешающее мне раздобреть, жениться и завести детишек — это свойство, выражаясь словами Горофа — моя «несущая стена». Которую выломать — значит разрушить строение, мою личность, меня…

Я оставил ее одну.

Будь проклята наша встреча. Я был силен и свободен, мне и в голову не приходило задуматься, правильно ли я живу, а не обидел ли кого, а не из-за меня ли случилось то-то и то-то…

А теперь я раб. Раб мертвой женщины, чужой женщины, полузнакомой. Потому что стоит мне закрыть глаза — и встают перед глазами поле, рассвет, удирающая от меня зверька… Или бахча, желтые тела дынь, Ора с соломенными волосами, с губами в сладком соке…

«Будь у вас сова, я пожелала бы ей здоровья».

Барабанил дождь.

Я впервые задумался: а не покарать ли самого себя, решив все вопросы разом?

* * *

— Госпожа Шанталья наняла карету именно в нашей конторе, — важно сказал Коршун-младший. — Вероятно, на нее произвело впечатление качество наших услуг, и наше отношение к клиентам, и…

— Она собиралась в Северную Столицу? — перебил я.

Юноша удивился. Наверное, он имел какие-то свои представления о нашей с Орой связи. Наверное, он возомнил, что я снедаем ревностью — недаром так хмур, недаром так мрачен, недаром перебиваю на каждом слове…

— Да. В столицу. Куда и прибыла спустя два дня. Кучер утверждает, что госпожа Шанталья была довольна и поездкой, и постоялым двором, и обслуживанием…

— Значит, она прибыла в Северную Столицу спустя два дня после моего… отъезда?

Юноша был терпелив. Подчеркнуто терпелив; это было частью его профессии.

— Именно так. Вы отправились — и на рассвете следующего дня отправилась госпожа Шанталья… Кстати, не хотели бы вы оставить в нашей гостевой книге отзыв о путешествии? Ведь очень редко господа, путешествующие проекционно, возвращаются к началу своего пути… Жаль, очень жаль, что вы не заказали обратной дороги.

А ведь и вправду, подумал я. И вспомнил Ору: «Не надо заказывать обратного пути. Плохая примета…»

Куда уж хуже.

Значит, я узнал о гибели Оры почти сразу же. «Ныне покойн.», сообщила сабая, а Ора тем временем лежала, окровавленная, на земле…

С чего я взял, что ее убили? Откуда эта картина — женщина в черном платье, с красными от крови волосами, в черной луже?

— Не желаете ли, господин зи Табор, воспользоваться услугами нашей конторы для путешествия в столицу? — осведомился Коршун-младший.

— У меня больше нет денег, — сказал я глухо.

* * *

Я вошел так тихо, что он не заметил меня. Стоял у своей конторки, что-то подсчитывая, мусоля огрызок карандаша; голова его обвязана была шелковым платком, но я-то знал, что это не мигрень и тем более не щегольство. Под платком пряталась серебряная монетка, которую я прилепил ему на лоб. Давно. Целую вечность назад. Еще жива была Ора…

Его племянник — а первым помощником у трактирщика был именно племянник — замер в углу, будто завороженная рептилией мышка.

— Хозяин, — сказал я хрипло.

Бьюсь об заклад, он узнал мой голос прежде, чем оглянулся.

И потому оглянулся очень медленно. Мертвой хваткой стиснув свой карандашик — будто оружие, будто он собирался обороняться…

Я долго решал, стоит ли возвращаться в эту гостиницу. Именно потому, что мне не хотелось этой сцены. Этого взгляда не хотелось — ого, а у трактирщика есть достоинство, и он посмотрел мне в глаза именно так, как я того заслуживал.

Как на изувера, чье превосходство в силе не делает его ни на волос благороднее.

Конечно, следовало обойти гостиницу стороной; еще не поздно и сейчас — усмехнуться презрительно, развернуться, уйти…

— Я сожалею, — сказал я хрипло. — Приношу свои глубокие извинения. Я ошибся тогда… в подсчетах.

Он все еще смотрел. Бледное лицо его понемногу наливалось краской, а в глазах стоял ужас — как будто гремучая змея приползла к нему с клятвой в любви.

Я подошел вплотную.

Протянул руку — он отпрянул, но, памятуя нашу последнюю встречу, сопротивляться не стал.

Я снял платок с его головы. Да, монетку пытались отлепить, и порезы — следы этих попыток — затянулись не так давно…

Серебряный кружок упал мне в ладонь, профилем Ибрина Второго кверху. На монете король был еще без бороды…

— Прошу прощения, — сказал я еще раз и положил монету на конторку.

Трактирщик прижимал ладонь ко лбу.

Я переступил с ноги на ногу, раздумывая, следует ли еще что-то сказать или сделать. Не придумал; неловко кивнул. Развернулся. Вышел.

* * *

«…И еще я обещала рассказать тебе, как сложилась судьба прочих девочек из нашего пансиона. Ты знаешь, у нас очень тесная дружба по сей день… Со всеми, исключая, пожалуй, Вику. Она и в отрочестве была честолюбива, ее амбиции простирались так далеко, как ни одна из нас и грезить не смела… И что ты думаешь? Впрочем, все по порядку.

Многие из нас мечтали выйти замуж за мага. То есть, как ты понимаешь, всех развлечений у нас было — сидеть на крылечке и фантазировать, кто б за кого замуж пошел… Как жаль, что я не могу познакомить тебя с моим Винком! Когда мы поженились, он был просто учеником назначенного колдуна, и неясно было, выдержит испытание либо нет, и какую степень дадут. Но я — пойми! — вышла за Винка не потому, что он должен был получить магическое звание — вовсе нет! Я полюбила его всем сердцем — осенило меня то самое чувство, о котором грезилось в пансионе…

И он выдержал испытание, вообрази себе, и дали ему степень — вторую, а это для назначенного мага едва ли не высший балл! Я была совершенно счастлива… Впрочем, все по порядку.

Вика… Ну и амбициозная, скажу тебе, особа! Через полгода после нашей с Винком свадьбы — я уже в тягости была — узнаю, вообрази себе, что Вика вышла… за наследственного! Вообрази, что за выходка… Всем известно, что наследственные колдуны обращаются с собаками куда лучше, нежели с женами. Вику предупреждали настойчиво и неоднократно: подумай, что ты делаешь, дурочка! Но если уж кому вожжа под хвост попадет — ничего тут на поделать, так и проживет всю жизнь с вожжой под хвостом…

…Да, так о чем это я? А, Вика…

Как ей пророчили, так и сложилось. Первый год они прожили в мире и согласии, потом Вика возьми да роди мальчика, а мальчик, вообрази, отцовского-то дара и не перенял! Не вышло колдуненка… Муженек Викин помрачнел, пожестче себя поставил, да все еще ничего… На другой год Вика возьми да роди девочку! А девочка, знаешь, наследства колдовского не получает никогда, ни единая девчонка колдуньей покуда не родилась… Тут-то муженек наследственный и показал свою натуру… Вика при нем — все равно что тварь бессловесная, а то и вовсе вещь. Рожает ему, как крольчиха, год за годом, и все — девочки! Пятеро уж насобиралось, да тот мальчишечка старший, наследства не перенявший — шестой… И на кого она стала похожа, честолюбивица наша! Глаз от земли не поднимает, половицей боится скрипнуть, а брюхо то пузырем надувается, то мешком пустым виснет. Вот куда амбиции заводят, вот как выходить за наследственных… Не люди они вовсе. Не наша кость, не наша кровь. Сторонись их…»

* * *

Едва переступив порог своего дома, я кинулся в подвал, к заветной банке.

Подставка для обуви попыталась было стянуть с меня сапог — я довольно грубо наподдал ей. Время дорого; я вернулся домой не за тем, чтобы отдыхать. Я пришел за деньгами…

Противно взвизгнули несмазанные петли. В рыже-коричневой тьме стеклянная банка показалась железной, ржавой.

Плеснуло под ногами — я поскользнулся и чудом удержался, чтобы не упасть. Опустил глаза…

На земляном полу маслянисто поблескивала бурая лужа. Пахло болотом — затхлым, мертвым, без единой лягушки.

Я поднял глаза на банку.

Трещина не бросалась в глаза. Ее можно было принять за неровную полоску на стекле — но это была трещина. Круглый сосуд лопнул, как перезревший плод; когда я, уже все понимая, но еще не решаясь верить, снял тяжелую крышку с вензелем Таборов — внутри банки обнаружилась пустота.

Влажная гниль.

Условия, несовместимые с деньгами.

* * *

Никогда у меня не было сентиментальных чувств по отношению к дому. Впрочем, в последнее время многое, происходящее со мной, оказывается внове…

Когда запылал, согревая простывшие стены, камин, когда я сел в кресло, засветил плавающие под потолком светильники и вытянул ноги на скамеечку — на минуту показалось, что все в порядке. Я не выигрывал Кару, я никуда не ходил, я никого не встречал; лето закончилось, наступила осень, только и всего…

В оконное стекло забарабанили часто и требовательно. Я поморщился; не поднимаясь с кресла, приоткрыл окно, впуская сырой ветер и маленькую аккуратную ворону.

Глаза у вороны были совершенно растерянные. Она была молода — недавний птенец; она никогда не имела дела с магами, боялась принуждения и не знала, что по исполнении миссии ее отпустят на все четыре стороны…

Я взял ее двумя руками — перья были мокрыми. Я сказал, глядя в приоткрытый клюв:

— Ил. Я приехал. Рад буду ви…

И тут же вспомнил: трава. Кузнечики. Маленькое солнце у Ятера за плечом, звон стали, страх смерти, защитное заклинание, установленное втайне от Ила…

Как я мог забыть?!

Баронесса. Тело безвольное, будто сделанное из теста. «Вам недоступна прелесть игры?» — «Долг платежом красен»…

— Отменяется, — сказал я вороне. — Уходи.

Освобожденная от моей воли, она заметалась под потолком, с третьей попытки вылетела в окно, и я сразу же захлопнул створку — холодно…

Холодно.

Друга я, оказывается, тоже потерял. Давно. Когда мы из мальчишек превратились в юношей — я был внестепенной маг, а он кто? Дубина деревенская, мелкий барончик…

Нет, от голода я не умру. Мой дом и огород прокормят меня и обслужат; взносы в Клуб Кары больше платить не придется — хватит, один раз «посчастливилось», достаточно… Конечно, поездки в столицу, а тем более проекционные путешествия мне теперь не по карману, вернее, не по банке…

С другой стороны, разве мне было плохо, когда я жил себе сам по себе и никуда не ездил? Напротив — мне было лучше, чем теперь…

Потому что теперь — хуже некуда.

Бухнуло во входную дверь. Кого там сова принесла? Или это ветер?

Бухнуло еще раз. На этот раз как-то неуверенно, будто по инерции.

— Впустить, — сказал я шепотом.

Прошелся сквозняк, заколебались огоньки свечей, дернулись под потолком светильники. Выше взметнулось пламя в камине.

Он остановился в дверях — от его промокшего плаща ощутимо воняло псиной. Остановился молча — как будто это я без предупреждения вломился к нему в дом. Как будто это я должен был придумывать тему для разговора…

— У меня банка лопнула, — сказал я меланхолично.

Ил де Ятер дернул кадыком. Ничего не сказал.

— Ора умерла, — проговорил я, отворачиваясь. — Ора умерла… Вот так.

Ятер сделал два шага. Остановился за спинкой моего кресла; шумно задышал:

— Что с ней… чего это?

— Не знаю, — сказал я шепотом. — Меня рядом не было.

Запах псины заполнил комнату от пола до потолка.

— Так тебе денег одолжить? — отрывисто спросил барон.

Я оглянулся.

Он постарел. На висках и в бороде обнаружились седые волоски. Он смотрел на меня напряженно и как-то виновато, будто прилежный ученик, не выучивший урока.

— Хорт, — он не выдержал моего взгляда, отвел глаза. — Я могу тебе просто, ну, денег дать, без возврата… Ты же из-за меня, это, потратился…

— Жалование мне заплатишь? — спросил я саркастически.

— Ну что ты, — он совсем погрустнел. — Просто… прости ты меня, Хорт. Я из-за бабы… то есть… чуть не убил тебя, Хорт.

— Уже не важно, Ил, — я вздохнул. — Собственно… все равно.

* * *

«…являются такими же подданными Северной короны, как и люди других сословий. Все пункты параграфа «О мерах и взысканиях» относятся к ним в полном объеме.

В случае особо тяжких преступлений (убийство членов королевской семьи, уклонение от уплаты налогов в военное время) к лицам магического звания применяется тюремное заключение на срок до трехсот лет.

…Назначенные маги при помещении в узилище должны быть лишены инициирующего предмета (предмет передается аттестационной комиссии, присвоившей данному магу магическое звание).

Наследственные маги должны быть помещены в узилище особой конструкции, с учетом их магических возможностей. В помещении узилища должны быть созданы условия для постоянного расхода магических сил (прибывающая вода, либо опускающийся потолок, то есть факторы, которые заточенный маг для сохранения своей жизни должен сдерживать магическим усилием). Маг, лишенный полного запаса сил, не сможет применить активное магическое воздействие для своего освобождения.

При формировании экстремальных условий в узилище для магов следует соблюдать меру: угроза жизни мага должна строго соотноситься с его возможностями, ведь он приговорен к заточению, а не к смерти…»

* * *

Уже через два квартала — с момента моего приезда в город прошло едва ли полчаса — я обнаружил, что за мной следят. Сперва шпион был один, потом их стало двое, потом и патруль, мирно прохаживавшийся вдоль улицы, изменил направление и неторопливо двинулся за мной. Я прибавил шагу — патрульные, зачем-то взявшись за оружие, поспешили тоже.

Стало быть, префект помнил об оскорблении. Стало быть, префект был введен в заблуждение известием, что заклинание Кары использовано; стало быть, я напрасно приехал в столицу. Меня ждут приключения.

— Любезный господин! Погодите-ка минутку…

Годить я не стал. Наоборот, резко свернул в подворотню, нырнул за чью-то пустую телегу и напялил личину; бряцающий оружием патруль появился через минуту, наполнил двор невнятными ругательствами, запахом пота и табака, сорвал развешанное на веревках белье, до смерти напугал какую-то женщину с деревянным ведром — но не обратил внимания на грязного карапуза лет шести, меланхолично сидящего под забором на мешочке с самоцветами…

Они убрались. Я еще посидел, потом встал, закинул мешочек на тощее маленькое плечо, другой рукой прижал к груди футляр с Карой — и так, согнувшись под многократно возросшей тяжестью, выбрел на улицу.

Увиденная снизу вверх, улица впечатляла. Грохотали по мостовой огромные ноги, обутые в огромные деревянные башмаки; где-то там, в вышине, проплывали угрюмые лица; раньше я их не видел. Раньше они все прятали глаза, встретив на улице благородного господина, мага…

— Эй, малой, куда прешь? Где твоя мамка?

Меня поразила фантастичность, какая-то необязательность происходящего. Где я? Кто я? Зачем я иду, куда? Чего хочет от меня этот высокий мастеровой с седыми бровями, с неровно подстриженной пегой бородкой?

— Ну ты, малой, иди себе, я тебя не трогал… Иди, иди…

Он смутился? Что это, страх? Откуда, я ведь всего лишь посмотрел, просто глянул — с высоты детского роста…

Хромая и волоча ноги, я подошел к зданию Клуба Кары. Остановился, борясь с неприятным чувством, с болезненной уверенностью: стоит мне войти — и под часами в глубине зала, за маленьким столиком обнаружится Ора. Будет сидеть, надменная, с глазами, подведенными разноцветной тушью. И я пойду к ней — через весь зал…

Я развернулся и побрел прочь.

* * *

Он шагал по противоположной стороне улицы; я узнал его не сразу. Я мог бы и вовсе его не узнать — и немудрено. Он изменился.

В нашу первую встречу он был подавлен свалившимся на него горем. Голос его был бесцветен, как и брови, как и усы, а лицо казалось бесформенным белым пятном; теперь оказалось, что усы у него русые, брови темные, на щеках играет румянец, оказалось, что он смеется — смеется! — и ступает легко, как танцор, и на руку его опирается женщина — юная, хорошенькая, влюбленная. И счастливая — на всю улицу, на весь мир.

«Три с половиной года назад у меня похитили дочь…».

Это был он, торговец зельями. Только вместо черной клубной шляпы на нем была обыкновенная, элегантная, хоть и видавшая виды.

«Я знаю, что моя дочь погибла… Ее похититель, он же убийца, скрывается сейчас за океаном… Он окружил себя телохранителями, зная, что остаток моей жизни будет посвящен…»

Значит, торговец зельями нашел-таки способ отомстить? И, отмстив, успокоился?

Наверное, я никогда этого не узнаю. Потому что перейти улицу и спросить — не решился.

* * *

«…в возрасте восьми месяцев он уверенно сидит и пытается подняться на ноги. В возрасте двенадцати месяцев он уже обычно ходит; малый ребенок способен натворить немало бед, если за ним не присматривать, однако наследственный маг способен натворить стократ больше. Начиная с четырнадцати месяцев не спускайте с сына глаз! Ни его мать, ни нянька, ни кормилица не способны будут удержать его, когда он возьмется за свои первые, неосознанные магические опыты.

Опыт первых магических воздействий ребенок получает между годом и двумя. Поскольку абстрактное мышление у него не развито, то и первые интуитивные заклинания имитируют известные ребенку предметы и служат для достижения сиюминутных конкретных целей: например, если конфеты на столе, а до стола не дотянуться — ребенок удлинит собственную руку. (Известен также пример маленького мага, который, проснувшись в мокрой кроватке, немедленно высушивал и простыни и матрас. Мать хвалила его за чистоплотность и сдержанность — секрет открылся только тогда, когда однажды утром простыни оказались прожженными до бурых пятен: малыш не рассчитал усилия)…»

* * *

— Как доложить о вас, господин? — спросил перепуганная дамочка в сером как мышь платье — униформе старых дев.

— Доложите господину префекту — Хорт зи Табор, наследственный маг вне степени, желает поговорить с ним с глазу на глаз.

Глаза у дамочки сделались как стеклянные подвески на люстре. Видимо, имя зи Табора она уже где-то слышала. И, видимо, ей и в страшном сне не мог явиться зи Табор, вот так запросто стоящий посреди приемной…

Впрочем, стоял я недолго. Выбрал кресло поуютнее, уселся, поглаживая глиняного уродца у себя на коленях — со стороны казалось, наверное, что я притащил котенка префекту в подарок.

— Господин зи Табор, — сказала дамочка, вернувшись, причем на щеках у нее имелись неровные красные пятна. — Господин префект готов принять вас… прошу…

Смирный, как черепаха, я проследовал за ней в знакомый уже кабинет.

Префект сидел в кресле, обе его руки лежали на поверх вырезанных на подлокотниках львиных лап. Префект не выглядел даже удивленным — все та же меланхоличная усталость, все те же припухшие веки, все так же поджатые губы. Плечи, ширине которых позавидовал бы любой кузнец, опустились под грузом забот. И только глаза, старательно ускользавшие от меня во время первой нашей встречи, теперь не желали прятаться. Смотрели в упор — две желтые пуговицы на заурядном, в общем-то, лице.

— Приветствую, дорогой зи Табор…

И замолчал, положив неподвижный латунный взгляд мне на переносицу.

— Привет и вам, — сказал я. Огляделся в поисках кресла для гостей; не нашел. Щелкнул пальцами, производя аккуратную козетку. Уселся; префект не проявлял ни нетерпения, ни раздражения, ни злобы, ни радости — просто молчал, разглядывая меня. Молчание висело между нами, как мертвый маятник.

Он мог бы сказать, что был удивлен, когда шпионы принесли ему шокирующую весть о заклинании Кары: оно не использовано на королевском приеме, оно по-прежнему на поясе Хорта зи Табора. Он мог бы напомнить, что власть моя все равно закончится, и самое большее через два месяца. Он мог бы позлорадствовать, он мог бы фальшиво посочувствовать — но он молчал, и по его взгляду совершенно невозможно было понять, чего мне ждать в следующую секунду.

— Давно не виделись, — сказал я мрачно.

Префект медленно кивнул:

— Да-да… У вас неприятности.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить хотя бы внешнюю невозмутимость.

— …Неприятности, — со вздохом повторил префект. — У вас лопнула банка, пришлось воспользоваться заемными деньгами, и ваш бывший друг барон Ятер предоставил вам необходимую сумму — ссудил без процентов… Очень благородно с его стороны, учитывая поединок, случившийся между вами не так давно, учитывая, что причиной поединка была женщина…

И снова замолчал, наблюдая, а я не выдержал и отвел глаза. Не только сабая поставляет людям сведения. Вот же, господин префект преуспел и без сабаи…

Префект вдруг усмехнулся:

— А вы мне даже симпатичны. Такая трогательная самоуверенность… Знаете, заклинание Кары погубило, оказывается, многих. Ощущение власти, вседозволенности — и человек уже не может остановиться, летит по тонкому льду и с разгону попадает в полынью… Вот вы уже в двух шагах от полыньи, хотя, возможно, все еще в это не верите…

— Я рад вашей осведомленности, — сказал я глухо. — И буду счастлив, если вы примете во внимание полнейшее мое равнодушие и к вам, и к вашим угрозам, будь они хоть трижды выполнимыми…

— Тогда зачем же вы пришли? — живо поинтересовался префект.

— За тем, что вы можете мне дать, господин префект — за информацией. Я хотел бы знать, каким образом и от чьей руки погибла госпожа Ора Шанталья, назначенный маг третьей степени.

Он смотрел на меня, все еще улыбаясь; мне хотелось протолкнуть эту улыбку глубоко ему в рот — но злости при этом, как ни странно, не было. Море не злится, захлестывая обломки корабля.

Он перестал улыбаться. Руки его соскользнули с львиных лап; пальцы сплелись перед грудью:

— Префектура не предоставляет сведения частным лицам.

— Знаю, — сказал я. — Мы с вами как-то поссорились по этому поводу, помните?

— Вы снова станете угрожать мне Карой? — спросил он озабоченно. — В самом деле? Я переоценил вас, Табор.

— Угрожать не стану, — сказал я. — Просто покараю… поскольку выхода у меня все равно нет. Если я оставлю вас в живых — спустя два месяца вы напомните мне о нашей ссоре…

Он укоризненно опустил краешки губ. Пожал плечами:

— А если я буду мертв — вам напомнят…

— Знаете, — сказал я, проникновенно глядя в его желтые плошки, — мне ведь совсем не страшно. Ни на волосок. Моя жизнь, даже моя свобода, даже мое доброе имя… как-то сразу упали в цене. Я не дорожу ими. И я ничего не боюсь… в отличие от вас. Вам приходится ежесекундно думать о том, как вы выглядите в глазах подчиненных, и что подумает о вас король, и не обидится ли на вас жена, и достаточно ли уважают ли вас дети. Вы ежедневно, ежечасно должны доказывать ваше право на обладание всеми этими необходимыми вещами: уважением, привязанностями, страхом, который вы внушаете обывателям, верностью, которую вы блюдете по отношению к трону… А не подтвердив своего права, вы начнете терять, и потеря каждой маленькой крупицы будет столь же болезненной, как утрата всего состояния сразу. Вы похожи на крестьянина, с тонким прутиком в руках охраняющего свое поле от воронья. Вы похожи на скупца, трясущегося над сундуком с ветошью. Вы…

Я запнулся, пораженный собственным красноречием.

— Как интересно, — проговорил префект, опуская веки.

Мне захотелось встать и уйти.

Префект еще помолчал. Коротко вздохнул:

— Пойдемте.

* * *

Он шел передо мной, все вниз и вниз, и в некоторых особенно узких местах ему приходилось протискиваться боком. Я вяло думал, что будь префект магом — на одном таком плече поместились бы в ряд три крупных совы или четыре мелких…

Становилось все холоднее. Мы спускались в ледяной погреб под префектурой — и я понимал, зачем мы туда идем, но с каждым шагом это понимание отдалялось все дальше и дальше, я гнал его, я ни о чем не думал, так было проще, ведь у меня есть еще время — десять ступенек… девять… восемь…

Некто в черном долго возился с замком. Я ожидал, что железная дверь заскрипит невыносимо и жутко, но она открылась легко и без единого шороха, — в хозяйстве у префекта все петли своевременно смазывались. Навстречу нам плеснуло совсем уже зимним холодом; где-то там, под темным потолком, висело заклинание-заморозка. Напротив входа, у стены, стояли в ряд четыре сундука со стальными крышками; металл подернулся инеем, напоминая о санных прогулках, о зимнем лесе, о затянутых изморозью окнах, за которыми…

— Ее обнаружили на прошлой неделе, — сухо сказал префект. — А умерла она, по-видимому, много раньше… Около месяца назад. Ее огрели топором по голове, умирающую, ограбили и бросили в колодец… Как у вас с нервами, Табор?

— Отлично, — сказал я сухими губами. — Не хуже, чем у вас.

Некто в черном аккуратно снял замок. Откинул крышку сундука, кивнул мне, приглашая подойти — поощрительно так кивнул, будто купец, выставляющий на обозрение достойный зависти товар…

— Ее никто не опознал до сих пор, — поморщившись, сообщил префект. — Блондинка, лет примерно тридцать. Убийц не нашли пока — но найдем, будьте спокойны, в этом городе очень редки нераскрытые преступления… А ее пришлось бы хоронить, как неизвестную — если бы не вы, зи Табор…

Я слушал бахвальство, явственно звучащее в его голосе, и смотрел на сундук с откинутой крышкой.

Из сундука торчала синяя женская рука с черными ногтями.

«Шанталья, Ора. Назн. маг 3-ой ст., ныне покойн.».

Дыня. Поле.

Зверька, бегущая через лопухи.

Глаза, подкрашенные разными тенями. Насмешливые губы. «Если бы у вас была сова — я пожелала бы ей здоровья».

Сверкающая сталь в руке Ятера… «Или вы боитесь проиграть?»

Я стоял, не решаясь сделать двух шагов, а мой враг смотрел на меня едва ли не с сочувствием.

Как холодно…

Я шагнул. Наклонился, насилуя негнущуюся спину…

И увидел.

* * *

«…Итак, вы наследственный маг, вы находитесь в расцвете сил и подумываете о том, чтобы завести потомство. В высшей степени достойные помыслы; осталось выбрать подходящую жену.

Супругу выбирают не на день и не на год; супругу выбирают, как правило, на всю жизнь. Супруга должна дать жизнь вашим детям (и обязательно наследникам), а также на протяжении долгих лет создавать в вашем доме комфортную, способствующую творчеству атмосферу.

На первый взгляд поиски соответствующей жены кажутся очень сложными, а задача по ее подбору — почти невыполнимой. Велик соблазн пуститься «во все тяжкие», однако внимание! Вашему бастарду вы никогда не передадите своего имени. Магические степени бастардов как правило низки: вероятно, это природный механизм, направленный на защиту легкомысленных магов от незаконных претендентов на их наследство. (Очень важный и правильный механизм, учитывая вечную агрессивность бастардов и амбиции их матерей, тех самых, которых вы, испугавшись долгих поисков, предпочли законной жене).

Итак, не поддавайтесь минутной слабости. Объявите конкурс невест; воспользуйтесь почтой, расспросите знакомых. Очень часто примерными супругами становятся дочери наследственных магов: девочки, выросшие в магических семьях, понимают и принимают законы, по которым предстоит жить вашей жене. Напротив: ни в коем случае не знакомьтесь с дочерьми назначенных магов! Многие из них честолюбивы, и, по примеру отца, сами пытаются получить магическое назначение. Подобные кандидатуры отметайте с порога.

Из всего многообразия невест отберите четыре-пять девушек. Пообщайтесь с каждой за столом, при свечах, желательно наедине; в меню должны быть трудные для поедания блюда (костистая рыба, большие куски мяса, замысловатые кусочки курицы). Обратите внимание, как будущая невеста ведет себя за столом, как держит вилку и нож, как обращается с прочими столовыми принадлежностями. Если невеста великолепно обучена, но ест много — ее кандидатуру лучше отставить. Если невеста ничего не ест, кроме хлеба — она не научена поведению за столом, однако скромна и стеснительна, ее кандидатуру следует рассматривать дальше.

Темы для бесед с претендентками выбирайте из очень ограниченного списка: красоты природы в разное время года (эстетическое развитие невесты), цены на продукты и ремесленные изделия (практичность), ее родственники (если хоть о ком-то отзовется слишком дурно — неуживчива, если о всех чрезмерно хорошо — неискренна). В разговоре с невестой цените не слова ее, а паузы между словами, умолчания — то есть моменты, когда девушка что-то хочет сказать, но сдерживает себя.

Внимание: даже если девушка вам очень понравилась, ни в коем случае не прибегайте к приворотным заклинаниям! Помните: место для зачатия наследника — супружеская спальня, время для зачатия — от брачной ночи до глубокой старости. А приворотные заклинания по отношению к жене — тем более к будущей жене — вредны и безнравственны, они развращают ее и разрушают ваши отношения, вместо того чтобы укреплять их.

Итак, после застольных бесед из четырех-пяти претенденток у вас осталось две-три. Очень хорошо; отбросьте эмоции — они пригодятся вам потом — и сделайте окончательный выбор.

Из какой она семьи? (Если выбираете между крестьянкой и аристократкой, смело выбирайте крестьянку). Сколько детей у ее отца? (Чем больше, тем лучше для вас). Блондинка или брюнетка? (Выбирайте блондинку). Худая или полная? (Выбирайте полную, если она не слишком толста). Смотрит ли вам в глаза? (Если слишком часто смотрит, может оказаться строптивицей или гордячкой. Выбирайте ту, которая смотрит в пол). В каком состоянии ее ногти? (Если обгрызенные — бракуйте. Если длинные и покрыты алой краской — бракуйте тоже). Каково ее приданое? (Разумеется, если вы наследственный маг высокой степени и берете деньги из банки — для вас это не имеет значения). Насколько она образована? (Идеальный вариант — умеет читать, писать, рукодельничать. Больше ничего не надо, но и меньше — опасно).

Сделав выбор, не спешите сообщить о нем родителям невесты. Обождите три дня; если не передумаете — смело навещайте будущих родичей и радуйте их известием. Невесте обязательно преподнести подарок — ни в коем случае не магический! Какую-нибудь женскую безделушку.

Выясните заранее, что вызывает у вашей жены приятное расположение духа. Если это прогулки — не ограничивайте ее свободу передвижения; если это подарки — время от времени балуйте ее. Разговаривайте с женой ежедневно, ласковым тоном; следите, чтобы у нее всегда были деньги на карманные расходы, а также на платье, обувь и украшения. Довольная веселая жена — залог счастливой жизни и здорового потомства.

Подарите жене заговоренное зеркало: пусть оно тактично дает ей советы, слишком щекотливые для того, чтобы вы давали их сами (например, если жена злоупотребляет сладким, зеркало подчеркнет ее полноту, а если жена читает по ночам, волшебное стекло обратит ее внимание на круги под глазами. В ответ же на любую попытку исправить положение — соблюдение диеты либо режима — зеркало покажет поощрительную картинку: стройную фигуру, свежее лицо).

С тем же терпением, с которым вы приучали вашу сову есть, спать и испражняться в отведенном месте, вы должны научить вашу жену занимать строго определенное пространство в вашей жизни. Чем раньше она усвоит то, что от нее требуется, тем спокойнее и счастливее будет ваша семья.

Внимание! Если из пятерых ваших детей ни один не окажется наследственным магом, вы имеете полное право расторгнуть брак. Искренне желаем, чтобы подобной неприятности с вами никогда не приключилось».

* * *

— Ваша выдержка вызывает уважение, — с чувством сказал старичок за стойкой. — Вы совершенно правильно делаете, что не спешите воспользоваться заклинанием. Многие карали быстро и опрометчиво, а потом проливали слезы вот здесь, — старичок вытянул палец, и, невольно проследив за ним, я уперся взглядом в темно-красный ковер. Можно подумать, именно в этой точке ворсистого пола несчастные торопыги и плакали…

Старичок помог мне снять плащ. Уже знакомый мне мальчик — кажется, он подрос за то время, что мы не виделись — прошелся по моему платью одежной щеткой.

— Вы плохо выглядите, — озабоченно сказал старичок, когда мальчик ушел. — Вы прямо-таки осунулись, любезный Хорт… Очень трудно выбрать достойное применение Каре… Я понимаю. Вы правы.

Я посмотрел на себя в зеркало.

Неприятный тип. Желтоватая кожа, круги под глазами, тусклые глаза — правый кажется серым, левый приобрел цвет нечистого песка.

Та женщина, в сундуке, выглядела куда как хуже. Но безобразия своего не стеснялась — у нее была на то уважительная причина. Она уже больше месяца была мертва.

Та женщина, погубленная ради нескольких монет и пригоршни безделушек…

Помню, как я стоял перед раскрытым сундуком, а за плечом у меня возвышался префект. Помню — в какой-то момент он даже сделал движение, чтобы поддержать меня под локоть: слыханное ли дело!

По счастью, он вовремя опомнился, и порыв его так и остался незавершенным.

Помню, как треснула запекшаяся корка у меня на губах, когда после долгого молчания я сказал наконец:

— Это не она. Это не Ора Шанталья.

Помню, что префект, кажется, даже слегка обиделся:

— Вы уверены?

Я пожал плечами и побрел, как слепой, прочь — из подвала, из холода, из смерти в смерть, потому что лучше бы она была Орой. Тогда бы я мог хотя бы проследить, чтобы ее по-человечески похоронили, тогда бы я мог посвятить себя поиску убийц, тогда бы я страдал, наверное, но все-таки определенность — лучше неизвестности…

Как было бы хорошо, если бы на свете не было сабаи. Не было короткой, обрубающей всякую надежду строчки; тогда бы я обрадовался, увидев в страшном сундуке тело незнакомой женщины. Я бы плясал, наверное, посреди промерзшего подвала, потому что эта погибшая дорога не мне — кому-то другому…

А этот другой плясал бы, увидев в сундуке вместо своей женщины — Ору.

— Господин зи Табор? — обеспокоено спросил отразившийся в зеркале старичок.

— Да, — сказал я старичку, стоящему за моей спиной. — Да, разумеется.

— Вам бы завести сову, — сказал старичок озабочено. — У меня на примете как раз есть птенец, очень хороший птенец, я не предлагаю его кому попало… Сова, господин зи Табор, необходима магу не только для поддержания традиции, о нет…

— Я подумаю, — сказал я равнодушно.

* * *

«Один молодой маг задумал жениться, из пятидесяти претенденток выбрал десять, из десяти — четырех, из четырех — двоих, а уж из этой парочки никак не мог выбрать. Обратился за советом к отцу, тот и посоветовал. Юноша свел невест в одной комнате, дал им набор золотых цацек (кольца, браслет, ожерелье, брошку) и сказал: кому украшения придутся впору и к лицу, того и замуж возьмет. Ушел и дверь за собой закрыл.

Девицы, разумеется, передрались между собой. Рвали друг с дружки украшения (серег он им не дал предусмотрительно, чтобы мочки целы остались), за волосы друг дружку таскали, толкались, брыкались, наконец одна победила, все на себя напялила, а другая в уголок да в слезы… Кого наш герой за себя взял? Конечно, ту, что проиграла. Зачем ему жена-драчунья, жена-победительница?..»

* * *

В зале приглушенно гудели голоса — как будто улей накрыли большой подушкой; кажется, посетителей было больше, чем я рассчитывал. Может быть, праздник или памятная дата? И вообще, который час?

Будто отвечая на мой вопрос, в зале заухала механическая сова. Девять раз. Значит, девять вечера; к префекту я пришел, помнится, в полдень… Где же меня носило все это время? Восемь с половиной часов, уместившиеся между посещением подвала под префектурой — и этим вот девятикратным уханьем?

Я отодвинул бархатную портьеру, прикрывающую вход в зал. На меня не обратили внимания — по крайней мере в первую секунду — только чья-то сова, дремавшая на спинке стула, приоткрыла круглые глаза.

Господа маги отдыхали.

Господа маги пили и закусывали, пыхтели трубками, и сизый дым как-то уж слишком живописно струился под потолком — наверняка кто-то специально забавлялся, конструируя воздушные замки.

За маленьким столиком в глубине зала одиноко сидел человек в черном.

— Здоровья вашей сове, Табор! Когда же вы воспользуетесь заклинанием, дорогой друг? Все уже соскучились в ожидании следующего розыгрыша…

Я не обернулся. Я уже шел через весь зал — шел, натыкаясь на стулья.

— Эй, счастливчик Табор! Вы не очень-то вежливы сегодня! Уж не захворала ли ваша сова?

Я мигнул; кажется, обыкновенный трубочный дым выедал мне глаза. В какой-то момент померещилось, что столик пуст — кто шутит со мной?! Неужели мое собственное воспаленное воображение?

Нет, человек в черном все так же попивал из своего бокала. Человек в черном. Женщина…

Меня по-дружески схватили за рукав; не глядя, я освободился.

Отпрыгнул с моей дороги мальчик-слуга.

Я уже бежал. Сбитые мною стулья не спешили падать — по-бальному вертелись на одной ножке, собираясь рухнуть с возможно большим грохотом; даже сбитый со стола стакан еще не долетел до паркета — парил, живописно расплескивая красную жидкость на скатерть, на пол, на чьи-то башмаки…

Женщина наконец-то посмотрела на меня.

О ужас! Целое мгновенье мне казалось, что та поднялась из сундука, каким-то образом выбралась из подвала и явилась в клуб, чтобы меня разыграть…

Карие глаза, испуганные и радостные одновременно. Веки, подкрашенные разными красками — коричневой и золотистой.

— Ора?!

— Хорт, — она счастливо и укоризненно улыбалась. — Ну что же вы… сперва заставляете меня ждать и волноваться сова знает сколько, потом врываетесь, будто сумасшедший, на нас же все смотрят, вы только оглянитесь!

За моей спиной рушились, грохоча, сбитые на бегу стулья.

— Ора…

— Да что с вами? — она перестала улыбаться.

— Ора Шанталья… это вы?

Она пожала плечами — уже с раздражением:

— Ради совы, Хорт… вы поставили меня в неловкое положение.

Меня тронули за плечо; я обернулся. Господин председатель смотрел обескуражено, на плече у него топталась сова, за спину прятался мальчик-слуга.

— Господин зи Табор, как я рад вас видеть…

— Прошу прощения, — сказал я деревянно. — Приношу свои извинения тем господам, кого я случайно… готов восполнить ущерб…

— Ну что вы, — председатель покачал головой. — Дорогой Хорт, человек, долго владеющий Карой, становится порой совершенно невыносимым в общении, все мы это знаем… Я подошел спросить, не нуждаетесь ли вы в помощи клуба?

— Спасибо, — прошептал я.

Весь зал смотрел на меня. Сильные и слабые, знакомые, незнакомые, смутно знакомые, полузнакомые…

Я кашлянул:

— Господа… Прошу прощения. Приношу свои извинения всем, кого обидел…

Сидящая Ора смотрела на меня снизу вверх. Без улыбки.

Я взял ее за руку и, не глядя по сторонам и не слушая реплик, повел к выходу.

Она почти не сопротивлялась.

* * *

Ее рука была в моей руке.

Теплая. Живая.

Остальное не имело значения.

— Где вы остановились?

— Хорт, ради совы… Что случилось? Вы покарали Препаратора? Нет, вы не покарали, ваша Кара при вас… Значит, Голый Шпиль — не Препаратор? Или вы не смогли отыскать его? Что случилось, не мучьте меня, вы ведете себя странно…

— Где вы остановились?

— Второй месяц живу в «Отважном суслике»… На что-то более приличное у меня не хватает денег…

Я перевел дыхание. Опять «Суслик»… Знак? Случайность?

— Куда вы меня тащите? Вы знаете, где «Суслик»?

— Я сам там когда-то жил… Ора, давайте помолчим. До «Суслика» — просто помолчим, ладно?

И мы пошли, как добропорядочная пара — кавалер и дама, рука в руке и гордая осанка; я едва сдерживался, чтобы не перейти на бег.

Вот знакомая улица.

Вот фасад «Отважного суслика».

Вот хозяин — узнал меня, кланяется. Вот ключи от номера… Вот лестница, которую моет по утрам ленивая служанка…

Вот мы и пришли. Номер не тот, где обитал когда-то я — я-то выбирал лучший, а у Оры проблемы с деньгами.

У меня, впрочем, тоже. Банка лопнула, вода растеклась по земляному полу…

Не то.

Ора отперла номер — я механически отметил, что кроме замка на двери имелось слабенькое сторожевое заклинание.

— Добро пожаловать, Хорт…

Первым, что я увидел, войдя в комнату, была большая птичья клетка на столе, клетка, накрытая темным прозрачным платком. Внутри клетки угадывался силуэт птицы — совы, разумеется, очень маленькой ушастой совы.

— Вы ведь терпеть их не можете, — сказал я, остановившись.

— Да, — виновато призналась Ора. — Но есть такая примета — если хочешь благополучного разрешения рискованного дела — заведи себе новую сову. Ваш поход к Препаратору был делом более чем рискованным, и я решила…

Я не то чтобы обнял ее. Я просто взял — как собственность, как едва не потерянную вещь, я прижал ее к себе, услышал биение ее сердца, услышал запах живого тела — живого, а то мне ведь в какой-то момент взбрело в голову, что это ходячий мертвец, призрак явился из неизвестной могилы, что эта Ора — ненастоящая…

— Хорт?!

— Неважно, — пробормотал я невнятно. Губы мои заняты были делом, не имеющим отношения к артикуляции.

— Хорт… Да что вы…

Никогда прежде я не позволял себе быть страстным.

Страстный маг — это что? Это глупость…

Никогда прежде.

За окном мокла осенняя ночь — а я слышал запах солнца в зените, запах поющих сверчков, запах зверьки, бегущей сквозь лопухи.

Чистые грубые простыни. Потолок в опасно растрескавшейся лепнине. Светлые волосы на подушке:

— Хо-орт…

Да, меня так зовут.

Впрочем, уже неважно.

* * *

Совенок таращился круглыми глазками. В нем не было равнодушной вальяжности, присущей взрослым совам — он был ребенок, он не боялся смотреть бесхитростно и прямо. С добрым утром, сова; я заботливо накрыл клетку темным прозрачным платком. Скоро взойдет солнце.

Ора спала, я видел маленькое розовое ухо под спутанными светлыми прядями.

Комната выглядела, как после битвы на подушках. Опрокинутый канделябр, на бархатной скатерти — дыра от упавшей свечки. Груда страстно перепутавшейся одежды: моя сорочка свилась в единое целое с Ориной нижней юбкой, и белые, не потерявшие жесткости оборки возвышаются пенным гребнем. Корсет похож на останки древнего животного, ряд крючков представляется строем пьяных солдат, панталоны улеглись совсем уж неприлично, и змеиной кожей притаился под столиком одинокий чулок…

Осторожно ступая между раскатившимися из кармана монетками, я подошел к окну. Красивое это зрелище — погожий осенний рассвет на заднем дворе второсортной гостиницы. Небо разгоралось оранжевым светом, а суетящиеся внизу работники казались плоскими фигурками из картона: кто-то колол дрова, кто-то разгружал телегу с продуктами, фыркали невидимые мне лошади, и к звуку их присутствия добавлялся запах — здоровый запах заднего двора.

Мне больше не нужна Кара. Сова с ней, с Карой. Я жил без Кары двадцать пять лет — и еще проживу; а вот проблему лопнувшей банки придется решать, но не сейчас. Деньги нужны, но не срочно — дом и подвал обеспечит нас всем необходимым на зиму. Спальню надо будет хорошенько обустроить, и пусть будет еще одна спальня, запасная. Гостиная… это уж как Ора решит. Интересно, какое лицо будет у Ятера… впрочем, Ятер поймет. Все зимние развлечения — охота, катания, приемы… Нет, приемов не надо, зачем нам эти постные рожи… Перезимуем и так. Огонь в камине ни о чем не спрашивает, и зимняя ночь ни о чем не спрашивает… Истрачу Кару на первого попавшегося воришку, и дело с концом.

Работник во дворе закончил рубить дрова и принялся собирать их в поленницу; из-за черепичных крыш тонким краешком показалось солнце. Я прищурился.

Наймем карету… Прощай, Северная Столица, прощай, префект, счастливо оставаться, ваше величество. Только вы нас и видели. Уже завтра — завтра! — будем дома… Сова, какое счастье!

Я понял, что пою, причем вслух, причем довольно громко; испуганно примолк — вокальными данными меня природа обделила, и я еще в детстве отучился развлекать себя фальшивыми звуками. Какой конфуз, не разбудить бы Ору…

Она перевернулась с боку на бок. Вздохнула и улыбнулась во сне. Я на цыпочках подошел к постели, сел рядом на ковер и несколько блаженных минут разглядывал ее — ее брови, ее опущенные ресницы, как она спит.

В коридоре бухали чьи-то неделикатные шаги; я щелкнул пальцами, прикрывая комнату от посторонних звуков. Поднялся, снова прошелся по комнате; подошел к большому зеркалу на стене. Мой голубой глаз сиял, как чистое блюдце, а желтый потускнел до того, что казался добропорядочным карим.

Я отступил на шаг и оглядел себя с ног до головы; с трудом сдержался, чтобы не внести с помощью заклинаний кое-какие исправления в фигуру. Неудобно, Ора заметит…

Я подмигнул своему отражению. Нашел среди одежды собственные подштанники, наступил голой пяткой на оторвавшийся крючок, беззвучно зашипел от боли — не переставая при этом широко и счастливо улыбаться.

Сова! Я счастлив. Хорт зи Табор — счастлив. Мне хочется поймать хозяина гостиницы, взять за мясистые уши и целовать в жесткий нос. Мне хочется безобразничать, хулиганить, пугать прохожих магическими фокусами — как в раннем детстве…

Повинуясь моему приказу, тонкая Орина сорочка выбралась из объятий моей рубашки, церемонно поклонилась, приподняла пустым рукавом краешек подола; рубашка воспарила следом. Зависла рядом, поигрывая пуговкой ворота, потом галантно протянула рукава…

Я был единственным зрителем этого спектакля. Я сидел в кресле в одних подштанниках и млел от восторга, глядя на танцующее белье; по комнате ходил легкий ветерок, Ора спала, и пусть выспится, ведь впереди — долгая дорога…

Потом развлечение наскучило мне, и одежда, будто обессилев, опустилась на край кровати.

Солнечный луч вошел в комнату и уперся в стену напротив окна. Пора вставать; подумав, я снял защиту от внешних звуков. В комнату ворвались галдеж работников во дворе, далекое мычание, стук деревянных башмаков…

— Ора, — сказал я ласково.

Она спала.

Я дам ей еще несколько минут. Больше нельзя — надо отправляться, надо ехать, сейчас рано темнеет, время пускаться в путь…

На пыльной полке стояли несколько столь же пыльных, никому не нужных книг. Зачем они здесь? Вряд ли постояльцы этого номера когда-либо испытывали потребность в чтении…

Рядом с книгами, на свободной половине полки, стояла фарфоровая кукла — большеглазая, большеротая, с белом с вышивкой крестьянском платьице. На пышном подоле можно было прочитать надпись: «Арту Слизняку от общины огородников Приречья, процветать вам и радоваться…»

Я хмыкнул. Кто такой Арт Слизняк, процветает ли, с какой стати община огородников решила одарить его фарфоровой куклой, как кукла оказалась на гостиничной полке…

Я нахмурился. Какая-то неправильность, какая-то темная ненужная мысль, скользнувшая по дну сознания, заставила мою кожу покрыться мурашками.

Что случилось? Что за слово заставило померкнуть радость этого утра? Погасило эйфорию?

Арт Слизняк? Никогда не слышал такого имени.

Приречье? Никогда там не был.

Огородники?

Я через силу усмехнулся. Отошел от полки, пересек комнату, не глядя под ноги, наступая на разбросанные вещи.

Осторожно сел на край кровати.

Взгляд мой возвращался к полке, будто примагниченный. Ора спала. Тяжелое ощущение не уходило.

Процветать вам и радоваться…

Кукла.

Кукла, вот это слово. Не произнесенное. Фарфоровая кукла.

Я тряхнул головой. Ерунда какая-то. При чем здесь…

Сладко посапывала Ора. Под платком возился совенок; я встал, зачем-то переставил клетку на подоконник. Прошелся по комнате; отыскал среди груды вещей на полу футляр с Карой. Вытащил глиняного уродца, посмотрел в ничего не выражающее безглазое лицо.

Предчувствие превратилось в чувство. Осознание было таким тяжелым и плотным, что даже отбрасывало тень — зловещую тень катастрофы.

Ответы на все вопросы были рядом, были здесь; следовало протянуть руку и взять их. Сложить фрагменты мозаики и рассмотреть картинку целиком; от осознания того, что я могу на ней увидеть, волосы зашевелились у меня на голове.

Наверное, я мог бы догадаться и раньше.

А может и нет. Возможно, мне следовало все это пережить — смерть Оры и ее возвращение. И эту ночь. И все, что между нами случилось. И все слова, которые мы сказали друг другу в те короткие моменты, когда губы наши были свободны.

И это утро. И это счастье. И танец одежды. Все это, пережитое мною впервые. Мною, внестепенным магом, которому можно, казалось бы, все.

Впервые в жизни я привязался к человеческому существу так сильно, чтобы потеря его была равнозначна для меня потере смысла, концу всей жизни. Мне вспомнился Март зи Гороф: «У меня была падчерица. Девочка четырнадцати лет, умница, тонкая натура… совершенно одинокая. Я приютил ее…»

Этот, каждую весну выдававший своему дракону по девственнице, едва удерживал слезы, вспоминая свою Елку. Девочку Елку, которая не прожила в его замке и месяца. Без которой он, презиравший всех на свете, чувствовал себя осиротевшим.

«Мне подсунули куклу… К каждому из препарированных — к каждому! — незадолго до похищения присасывался близкий друг, подруга, любовница…»

При-са-сы-вал-ся… Провоцируя любовь, провоцируя нежность, дружбу — все лучшие чувства, на которые жертва в повседневной жизни и способна-то не была. Как не имел друзей старикашка-купец, как не имела подруг ювелирша, как не любил родного сына Март зи Гороф…

Ора пошевелилась. Откинула со лба светлые волосы; села на кровати. Меня почти против воли захлестнула волна… нежности, вот что это было за чувство. Хотелось забыть все, ничему не верить, выбросить глиняного болвана, расколотить эту глупую фарфоровую куклу, уехать с Орой домой, как и собирался, будет зима, будет новая жизнь, спокойная, счастливая, полная смысла…

Ора встретилась со мной глазами. Улыбнулась; нахмурилась:

— Что-то опять случилось, Хорт?

— Случилось, — ответил я одними губами.

— Вы пугаете меня, — сказала она после паузы.

— Я сам испуган, — признался я.

— Не конец света, — она улыбнулась. — Я живая, Хорт, я не явилась из могилы…

Нанять карету прямо в «Суслике», завтрак взять с собой, не задерживаться ни на секунду. Поедим в дороге…

Ждать друг друга. Подолгу прощаться на крыльце. Потом торопиться домой, и всякий раз, снова встретившись, смеяться от радости.

Я опустил глаза:

— Ора Шанталья умерла.

— Хорт, — сказала Ора. — Это уже не забавно.

— Да, — проговорил я, разглядывая глиняного уродца. — Настоящая Ора Шанталья умерла. Возможно, ее давно оплакали и похоронили.

— Дальше, — сказала Ора с внезапной мягкостью.

Я посмотрел на нее. Она казалась заинтригованной. У нее даже глаза загорелись, и на секунду мне померещилось, что они действительно разного цвета — как у наследственных магов.

— Ора, — сказал я очень тихо. — Если у вас… если у тебя есть другое объяснение — я буду просто счастлив.

— Да? — все так же мягко удивилась Ора. — Я ведь еще не слышала вашего объяснения, Хорт…

Я облизнул губы:

— Ора Шанталья — настоящая Ора Шанталья — умерла далеко отсюда… возможно, от долгой болезни. Возможно, от старости. И сабая равнодушно зафиксировала ее смерть. А вы… назвались именем настоящей женщины, но не могли предположить, что она умрет, что я узнаю о ее смерти… и обо всем догадаюсь.

— То есть я обманщица? — поинтересовалась Ора.

Я молчал.

— Вот уж бред, — сказала Ора с отвращением. — Хорт, обязательно надо было испоганить это утро?

Я снова едва не поддался слабости. Взять с собой Ору и ехать домой…

— И кто же я, по-вашему? — Ора потянулась к своей сорочке. Нырнула в ткань, как в молоко, тут же вынырнула, повела плечами, позволяя легким оборкам улечься поудобнее на высокой, до мельчайшей родинки знакомой мне груди. — Кто я, по-вашему — авантюристка? Или ходячий мертвец? Кто я?

— Слуга Препаратора, — сказал я, глядя в ей в глаза.

Она на секунду замерла. Смерила меня внимательным портновским взглядом:

— Вы заболели, Хорт.

— Кукла, — сказал я. — Приманка. Я попался, как последний дурак… как до того Гороф. Как до него — два десятка неудачников.

Ора смотрела на меня, не мигая, а мне захотелось, чтобы она вдруг ударилась в истерику. Чтобы рыдала, браня меня нехорошими словами, обзывала дураком, порывалась уйти и больше никогда со мной не встречаться…

— Я не прав? — спросил я и сам услышал, как прозвучала в моем голосе неприличная надежда. — Я дурак?

Ора поджала губы. Раздумчиво покачала головой:

— Нет… не дурак.

— Объясни, почему я не прав? Разубеди меня?

— Зачем?

Действительно, зачем?

Мне уже все равно, где правда и где ложь. Я хочу верить только в то, что меня устраивает. Я заклеил бы себе глаза, только бы не видеть очевидного…

Она была такой высокомерной в этот момент, она была такой красивой, такой моей и одновременно такой чужой, что еще секунда — я лопнул бы, раздираемый противоположными чувствами. Я бы порвался, как струна, которую слишком старательно натянули; какая это, оказывается, пытка — испытание на разрыв.

Я оказался крепок. Я не лопнул, а вместо этого пришел в ярость. Она моя, эта женщина; она никогда не будет моей. Она как мыло из рук… Я оплакал ее, она жива, ей не обмануть меня, она лжет в каждом слове. Она…

Глиняный болван стремительно теплел в моих ладонях.

Я видел, как меняется Орин взгляд. Как расширяются зрачки. Как стискиваются белые руки поверх белого пухового одеяла. Как скулы становятся белыми-белыми — хотя белее, кажется, уже невозможно…

В эту секунду она принадлежала мне полнее, чем несколько часов назад. Чем даже в лучшие мгновения прошедшей ночи.

Я понял, что никак иначе не смогу присвоить ее. Что это будет правильно, логично и красиво — покарать ее именно сейчас. Что я уже караю. Глиняная шейка трещит. Погодите, ведь приговор… Повод… Покарать — за что? За то, что обернулась тогда душистой полевой зверькой…

Я божество. Я вершитель. Я — воплощенная справедливость. Я караю, любя; я караю ради вселенского блага. Слова становятся не нужны; я плыву, как в масле, и только счастливое желание продлить этот миг подольше сдерживает меня. Никогда в жизни я не испытывал ничего подо…

Под окном зашлась визгом собака.

Такое впечатление, что на нее наступили.

Визг перешел в лай, откликнулись псы со всей округи, забранились работники. Я смотрел перед собой, не понимая, кто я, где и откуда взялся.

Под окнами кричали, стучали, пилили, скрежетали железом о железо, а в номере над нами гулко топотали башмаки, так, что опасно вздрагивала треснувшая лепнина на потолке. Собаки унялись наконец; я увидел, что стою перед кроватью, что передо мной сидит на постели немая женщина — белая до кончиков волос. И тогда я в ужасе воззрился на болвана в своих руках, и увидел, что тоненькая шейка чудом, но цела.

— Ора?

Она молчала. Она смотрела на меня с таким ужасом, что мне сделалось… как будто меня поймали на воровстве.

— Ора, я… не хотел.

Она молчала.

— Ора, я… Сам не знаю. Я не смог бы… Я не хотел… Прости…

Губы ее шевельнулись.

— Что? — спросил я испуганно.

Она не ответила.

Перед кроватью стоял круглый столик; я смел на пол все барахло, что на нем лежало, и в центр облупившейся столешницы положил — почти бросил — глиняную Кару:

— В твоем присутствии больше не прикоснусь к нему. Никогда. Веришь?

Ее губы шевельнулись снова.

— Что?

— Оденься…

Путаясь в рукавах и штанинах, я принялся одеваться; перламутровые пуговицы бледно подмигивали, шнурки не желали завязываться, я сражался с ними, не чувствуя собственных пальцев, и думал в полуизумлении, полуужасе: неужели! Неужели сейчас, сию секунду, она могла быть мертва… или умирала… а я стоял бы над ней с глиняной головой в одной руке и туловом в другой…

Чудовищный бред. Я затравленный идиот, вот кто я, мне бежать из этого города, бежать вместе с Орой, и никогда больше не иметь дела с Клубом Кары, да передохнут совы всех его членов во главе с председательской…

Расправляя воротник сорочки, я окончательно принял решение:

— Ора…

Она уже вполне владела собой. Более того, ее презрительно сжатые губы сложились в улыбку — будто женщина сдерживала смех, будто перед ней предстало зрелище нелепое и комичное, вроде дрессированной лошади в кружевных панталонах.

— Я смешон? — спросил я резко. Резче, чем хотелось бы в данных обстоятельствах.

Она накинула на плечи халат. Медленно поднялась, распространяя запах надушенного шелка; из груды моих вещей на полу у кровати выудила кожаный мешочек с самоцветами.

— Ора, — сказал я нервно. — Пожалуйста, прости. Я зарекся иметь дело с Карой. Это…

Моя собеседница остановилась перед столиком, над проклятым глиняным болваном. Протянула руку, будто желая коснуться Кары; отдернула, как от огня. Глянула на меня — не то с сомнением, не то с укоризной.

— …Это действительно… Кара действительно… Ора! Прости! Я выброшу этого болвана на помойку, я…

Она с сомнением пожевала губами. Потянула за кожаный шнурок, развязала мешочек — я все еще с недоумением наблюдал за ней — и высыпала самоцветы прямо поверх глиняной фигурки. Камни рассыпались с костяным постукиванием, рассыпались небрежно, но ни один не свалился со столика на пол. Луч солнца поспел как раз вовремя, чтобы накрыть собой самоцветную россыпь, зажечь на гранях красные, лиловые, изумрудные искры.

Двадцать два камня. Двадцать две судьбы.

— Красиво, — задумчиво сказала Ора.

— Что?

— Красиво, говорю… Правда?

Я молчал.

— На самом деле их, конечно же, гораздо больше. Вы собрали лишь некоторую часть… Какое разнообразие, какое богатство оттенков…

— Что?!

— Я о камушках говорю. Красиво, правда?

В этот самый момент постояльцы соседнего номера, отделенного от нас тонкой деревянной стенкой — эти самые постояльцы бесстыдно и громко занялись любовью. Стоны, вздохи, надсадный скрип кровати — музыка до невозможности фальшивая сейчас, в это утро, в эту минуту. Как издевательство. Как пародия. Как пощечина.

Я молчал; Ора снова улыбнулась. И от этой улыбки мне стало страшнее, чем когда бы то ни было.

— Женщина в магии столь же уместна, как мышь в бочке меда, — мне вдруг вспомнились слова господина председателя, я подумал, что это подходящая ко времени шутка. Что Ора догадается — мое чувство юмора все еще при мне.

К доносившемуся из-за стены скрипу рассохшегося дерева добавился мерный стук. Вероятно, легкая кровать, подпрыгивая, колотила в пол ножками, будто застоявшийся конь; мне захотелось заткнуть уши.

Ора медленно подняла руки — ладони ее оказались на уровне груди, одна против другой, как два зеркала. Я напрягся.

Мгновение. Короткая, яркая иллюзия — часы с заводными куклами. Две пары маленьких ворот, между ними желобок, по которому ползут фигурки… Я все это увидел сразу, ярко, в подробностях, и увидел, как правые воротца открылась, из них плавно выкатилась фигурка полнотелой женщины в роскошном платье. За женщиной следовал юноша с открытым простецким лицом, за ним — девочка-подросток с огромными глазами, за ней — тощая дамочка с лукавой улыбкой; я смотрел, потрясенный достоверностью картинки. Куклы-призраки казались живыми людьми, я почти узнавал их — но не мог узнать; куклы шли и шли, их было много, больше сотни, а последней шла Ора Шанталья в миниатюре — черное платье, потертый мужской пояс, и на шее — я дернулся — связка переливающихся искрами камней…

Вереница живых фигурок скрылась в левых воротцах — за дверью-ладонью. Наваждение пропало — не было ни желобка, ни часов, передо мной стояла босыми ногами на потертом ковре Ора Шанталья, ее разведенные ладони копировали жест рыбака, хвалящегося размерами непойманной рыбины.

Она опустила руки. Спокойно, даже весело посмотрела мне в глаза.

Под окном тюкал топор. Как будто сооружали эшафот — ранним утром, во дворе третьесортной гостиницы…

Мой глиняный уродец лежал на столе, окруженный цветными искрами. Неуместный, грубый, с беспомощной тонкой шейкой.

— Ты маг третьей степени, — сказал я глухо. — Третья степень, и никаких личин, я не вижу личины! Тебе со мной не спра…

Ора провела рукой над столом; облако магической силы распухло, будто тесто в кадке, и поднялось над камнями, как зарево света поднимается над большим городом.

Я невольно сделал шаг назад.

— Смотрите, Хорт… Вот этот изумруд… нет, не этот, а вот он… это обыкновенная уверенность в себе, зато вот этот дымчатый опал… это такая сложная вещь, как осознание трагичности мира. Нет, не пессимизм; прежний владелец этого камушка был жизнерадостным толстячком… Мельником, если я ничего не путаю. Помните мельника, Хорт? Или камушек продала вам его жена?

Я молчал. Все еще не мог поверить.

— А вот яшма… Ваша яшма, вернее, та, что вы сняли со старого барона. Хорошо, что вы не могли видеть старика изнутри — вы ужаснулись бы, Хорт, старик был устроен одновременно просто и безобразно. Вообразите ржавые шестерни, смазанные рыбьим клеем… нет, не так, вам не вообразить. Когда из старика вытянули… назовем это для простоты упрямством… упрямством пилы, вгрызающейся в дерево. Упрямством огня, пожирающего дом… Любопытно было посмотреть, как старик изменится и как станет жить. Но увы — результат оказался слишком однозначным… Осторожно, Хорт. Стой, где стоишь. Мне не нравится разговаривать с тобой, когда в руках у тебя это чучело; я не уверена, что у нас вообще получился бы разговор…

— Ты кто? — спросил я глухо.

— Ты догадался, — Ора опустила длинные ресницы. — Я — это я, это меня ты искал все время, это меня ты задумал покарать… даже не выяснив степень моей вины, между прочим.

— У тебя третья степень! — рявкнул я. — Ты назначенная магиня, неспособная даже защитить себя… Это не смешно, Ора!

Она поморщилась:

— Тише.

Соседи за стенкой примолкли, будто услышав ее. А может быть, просто иссякли и отдыхали теперь, довольные.

— Твоя беда в том, — негромко сказала Ора, — что ты совершенно точно знаешь, как устроен мир. В чем разница между назначенными магами и наследственными, и почему второстепенному никогда не сравниться с внестепенным… Правда ведь?

Я скользнул вперед — между секундами, мгновенно и неуловимо; протянул руку к глиняному муляжу. Волна чужой воли, нависшая над столом, обожгла так, будто я сунулся не в костер даже — в плавильную печь.

Я отскочил, едва удержав крик. Налетел спиной на кресло; инстинктивно, не успев осознать, что делаю, выставил защиту. Женщина в шелковом халате до пят стояла передо мной — вызывающе беззащитная, хрупкая, уязвимая.

— Спокойнее, Хорт… Надеюсь, вы не станете бить меня? Метать молнии? Здесь, в гостинице?

Я медленно выпрямился.

Что это? Откуда это существо, со смехом нарушающее мои представления о миропорядке?

— Ты кто? — повторил я глухо.

Ора босиком прошлась по вытертому ковру. Не выпуская меня из поля зрения, отыскала в груде на полу сперва один чулок, потом другой — будто две змеиные кожи; пальцы ее белых ног оказались цепкими и ловкими — я заворожено смотрел, как она, не наклоняясь, поднимает с пола свои вещи.

Все еще не сводя с меня глаз, она уселась на край кровати. Медленно, основательно натянула сперва правый чулок, потом левый; надела крахмальную нижнюю юбку, а поверх нее верхнюю юбку, а потом — привычное черное платье; сняла со спинки стула широкий мужской пояс. Затянула на талии — чернильница звякнула, ударившись об недействующий оберег от мужского своеволия.

И только завершив долгое демонстративное одевание, решила наконец заговорить:

— Хорт… Если тебе так нужна твоя Кара — ты возьмешь ее. Но не раньше, чем я буду уверена, что, получив болвана, ты тут же не свернешь ему шею.

— Это — твое настоящее обличье? — спросил я хрипло.

Она смотрела мне в глаза:

— Нет.

— Личина?

— Нет. Перед тобой действительно кукла. Мое порождение, моя тень. Гороф подобрал правильное слово…

Я любил куклу.

Я любил куклу! Тряпичную куклу на чьих-то пальцах, на толстых волосатых пальцах внестепенного мага…

Я! Любил!

Та, что стояла передо мной, замолчала, глядя мне в лицо. Я и сам ощущал, как мертвеют щеки. Как фонарем разгорается желтый глаз.

— Я убью тебя, маг. Выходи! Покажись, ты, мерзавец! Покажи свое лицо, лицо мужчины! Я все равно доберусь до тебя, с Карой или без Кары — ты, ублюдок! Грязный червь, порождение выгребной ямы, не трусь, покажи свое истинное лицо!

Белая кукла молчала. Смотрела совсем по-человечески.

— Ты боишься встретиться со мной, как мужчина с мужчиной? Ты предпочитаешь юбки, извращенец?

— Я женщина, Хорт, — тихо сказали ее губы, в первый момент я даже не услышал.

— Гнойный волдырь, навозная тварь, — выкрикивал я в исступлении. — Жирный евнух… Что?!

— Я женщина, — сказала та, что называлась Орой. — Я женщина. Назначенная магиня.

— Врешь.

Облако чужой воли над камушками — ее воли — поднялось выше и приобрело красноватый оттенок. Глиняный уродец в центре его казался черным.

— Не вру. Просто мне много лет, очень много. С опытом даже назначенные маги накапливают силу, ты это знаешь…

— Врешь, — повторил я упрямо. — Покажи свое настоящее лицо!

Ее губы сложились в печальную улыбку:

— Нет, Хорт… Нет, прости. Это зрелище не для тебя. Я скверно выгляжу, на самом-то деле я выгляжу просто ужасно. Я много веков подряд… постигаю искусство, давшееся тебе по праву рождения. Да, да. У меня было время, чтобы совершенствоваться… и я не теряла времени даром. Я превосхожу тебя в магии, как это ни печально… но я очень стара.

— Врешь, — сказал я в третий раз.

Она покачала головой:

— Увы, нет… Возьми себя в руки, Хорт. Нам надо поговорить.

— Сперва отдай то, что принадлежит мне по праву.

— Моя жизнь тоже принадлежит мне по праву. Но не сомневаюсь, что, карая меня, ты испытаешь удовольствие куда большее, нежели любя меня… Уже почти испытал. Нет?

Я молчал.

— Этот уродец день за днем проделывал с тобой страшные вещи, а ты ничего не чувствовал, — продолжала та, что была Орой. — Когда деревенский парнишка скулил у твоих ног, а ты испытывал наслаждение, сравнимое со счастьем первой любви… Когда сегодня ты… но я не хочу об этом, — она помрачнела. — Это очень скверное ощущение, Хорт — находиться по ту сторону Кары… Сядь. Давай поговорим.

Облачко над камнями подтаяло. Осело, как весенний сугроб. Я шагнул к столу — облачко вздулось опять.

— Перестань суетиться, Хорт.

Я сплел пальцы в замок. Развернул ладони по направлению к собеседнице:

— Ты сказала, что превосходишь меня в магии?

— Будешь драться? С женщиной?

— Ты не женщина. Ты чудовище.

— Тебе совсем не интересно то, о чем я собираюсь рассказать?

Я помедлил и опустил руки.

Меня трясло от унижения. Мне хотелось бить, рвать зубами, мстить за поруганное чувство.

И еще — мне действительно было интересно.

Я переборол себя — и уселся на подоконник, рядом с совой.

* * *

…Человек изнутри виделся ей иногда деревом, иногда клубком ниток, иногда разъятым трупом, иногда сложной игрушкой. Но чаще всего человек виделся ей домом со множеством обитателей, живущих в сложных отношениях, но по незыблемым законам. Изучив этот «дом» со стороны, она запускала к испытуемому куклу; это было своего рода испытанием: если приживется подсадка, значит, обитатели «дома» разгаданы правильно и можно приступать к препарации, то есть насильственному выселению любого из жильцов.

Она была очаровательницей Эфой для барона Ятера — что за попадание! Десять из десяти!

Она была молодым помощником старикашки-купца — этот успех она оценивала скромнее, но тоже была горда.

Она была Тиссой Граб, в компании которой доверчивая ювелирша отправилась к сапожнику забирать заказ — попадание приблизительно семь из десяти, но тоже положительный результат.

Она была девочкой Елкой, к которой привязался, как к дочери, жестокосердный Март зи Гороф.

— Да, это тоже неплохое попадание. Душа Марта зи Горофа — подземелье с мертвецами, вы ведь не знаете, Хорт, истории Горофа. Он… Впрочем, не стоит об этом… Изготовленная мною Елка сумела победить в душе Горофа даже привязанность к дракону. О, эти члены драко-клуба! Широкое поле для препарации, интереснейшая и опасная работа: они ведь все почти внестепенные, а это добавляет, знаете, риска…

Я смотрел в ее горящие глаза. Мое болезненное раздвоение не проходило, наоборот, усиливалось. Я увлеченно внимал Препаратору — и я же выжидал, подобно охотнику в засаде. Я слушал лже-Ору и поражался ее взгляду на мир — и я чуял муляж Кары, как если бы он был теплым и грел мне кожу. Я не смотрел на уродца, но ежесекундно видел его; очень хорошо, что она придает такое значение этому рассказу. Что она так волнуется, так хочет попонятнее все объяснить. Замечательно.

— …Знаешь, то, что я делаю — наверное, невозможно… Я выселяю из «дома» ненужных жильцов. То есть в идеале я буду выселять ненужных, а пока мне приходится тренироваться на тех из них, кто подвернется под руку. Иногда я выселяю главу «семьи», и на этом порядок в доме заканчивается. Так было с Ятером… Понимаете?

Она обращалась ко мне попеременно то на «ты», то на «вы». Солнечный луч медленно пересекал комнату. Глиняный уродец оказался уже в тени, цветные искры самоцветов померкли.

Нет, я не стану драться с женщиной. Пока не припрут к стенке — не стану. Но Кара — другое дело. Карают вне зависимости от пола, но в соответствии с виной. Кара принадлежит мне, и я ее добуду; между мной и столом было три полных шага. По ту сторону стола сидела та, что назвалась Орой. Глаза ее горели не хуже самоцветов, я смотрел в них, послушно кивая.

— Ятер — это интересно… Это захватывающе. Потому что для настоящей препарации годятся только сложные личности, так называемые «противоречивые натуры», в противовес натурам цельным. В таком нетривиальном «доме» уживаются свойства, для совместной жизни не предназначенные… Вот Ятер. Старый пень умел любить по-настоящему, преданно, самоотверженно, жертвенно, если хочешь. Барон Ятер… Его внутренний «дом» — нечто среднее между казармой и богадельней. И такое трогательное, юношеское чувство! Мне захотелось «выселить» из него это потрясающее упрямство, эту носорожью повадку ломиться вперед сквозь судьбы окружающих… То, что осталось, оказалось нежизнеспособным. Жаль… Зато я получила необходимый опыт, а отрицательный результат — тоже результат… Я сотни лет отрабатывала это уменье, но только теперь, в последние годы, получила возможность пользоваться им. Смотри, — она провела ладонью над камушками. — В этом гранате заключен безукоризненный вкус. В этом аметисте — жадность… А в этом изумруде сидит еще одна жадность, но другого порядка, более сложная, если можно так выразиться. Если купец, владелец аметиста, весьма состоятельный господин, никогда не давал взаймы без процентов, покупал ношенную одежду и подбирал из навозной лужи упавшую копеечку, — то владелец изумруда при весьма скромных средствах закатывал балы и приемы, выписывал лучших музыкантов, не пропускал ни одной красивой женщины, страдал, если породистая лошадь принадлежит не ему… Жил, жил, жил жадно, даже надрывно, каждое утро просыпался с мыслью, что жизнь ускользает, а живем-то лишь раз!

— Что с ним стало? — тихо спросил я. — После препарации?

— К несчастью, он заболел и умер. Вы купили камень у его племянницы.

— Его смерть тоже на вашей совести?

Она долго молчала.

— Не знаю, — сказала наконец. — Он умер от воспаления легких. Если бы его жадность до жизни была при нем — разве он потерял бы способность простужаться?

— Возможно, она помогла бы ему побороть болезнь…

— Вряд ли, — она пожала плечами. — Жадные до жизни люди умирают, как и прочие. Самые жизнелюбивые — умирают… Вот этот белый камушек — сострадание с уклоном в сентиментальность. Вот снобизм… Вы ведь понимаете, Хорт, что когда я даю названия этим… свойствам, я упрощаю их, свожу к привычной схеме. Вы правда понимаете?

Она не смотрела на меня; она задумалась, перебирая камушки, что-то вспоминая, переживая заново. Та часть меня, что сидела в засаде, изготовилась к внезапному броску…

— А, может быть, вы сами что-то мне расскажете, Хорт? — она вдруг вперилась прямо мне в глаза, подалась вперед, навалилась мягкой грудью на край стола; самоцветы, усыпавшие глиняную фигурку как цветы могилу, угрожающе налились ее волей. — Вы не видите людей так, как вижу их я… Но в некоторой наблюдательности вам не откажешь. Кого вы хотели бы изучить поближе?

— Ондра Голый Шпиль, — сказал я, помолчав. — Если вырезать его кротовье прошлое…

— Прошлое нельзя вырезать, — она усмехнулась. — Это совсем другая операция. Но я не стала бы браться за Ондру Голого Шпиля совсем по другой причине — Ондра прост. Его страхи, его кротовьи комплексы — бродит в «доме» уродливый приживала, так и напрашивается на выселение… Нет, Хорт. С точки зрения эксперимента — ты, мой друг, куда интереснее Ондры. Ты сам по себе неоднозначен, а получив заклинание Кары, сделался просто неотразимым для исследователя…

Она снова перешла на «ты». Я усилил защиту от магического удара; сидящая напротив женщина весело рассмеялась:

— Нет, не надо обороняться, на тебя пока никто не нападает. Слушай дальше.

Я на мгновение прикрыл глаза. Только на мгновение; она прочитала мою защиту! Что она еще может? Где граница ее возможностей? Такое впечатление, что я встретил мышь размером со слона — страшно до дрожи, но это ведь мышь, просто мышка, хоть и затопившая собой полнеба…

Она говорила, а я слушал и ждал. Я не собирался сдаваться; мышка, хоть и гигантская, остается серой обитательницей подпола. Назначенная магиня, сколь угодно могучая и древняя, не дождется капитуляции от Хорта зи Табора. Меня завораживал ее рассказ — и пугали намеки; она видит во мне объект для препарации! Сова-сова, мне бы только дотянуться до Кары…

— …С помощью этих камней я отслеживала судьбы пациентов. И знаешь, Хорт… Утрата каких-то паскудных, с моей точки зрения, свойств оборачивалась для этих людей едва ли не трагедией. Самоубийства, умопомешательства, несчастные случаи… А вот если вытащить из человека чувство гармонии, или веру в лучшее, например, или любовь к разведению гиацинтов… Никто не заметит, Хорт. Сам препарированный не заметит. Сочтет, что так и было.

Губы ее плотно сжались. Лицо утратило мечтательное выражение; рука упала в россыпь самоцветов, как коршун на стайку цыплят, выудила желто-коричневый, с невзрачным плаксивым личиком, камень:

— Вот. Один человек… поэт, убежден был в первостепенной ценности творчества. Ради него он предавал друзей и жен, бросал детей. Строил жизнь как хотел — имел право… Ведь ради того, чтобы гениальная рука запятнала страницу, можно сбросить со счетов пару-тройку поломанных судеб. Он действительно был очень талантлив, — она жестко усмехнулась. — Вы бы видели куклу, которой я его соблазнила. Старая дева, романтичная, как весенний ветер… Впрочем, не важно. Вот его способность к творчеству!

И она подбросила на ладони желтый камень. Пока самоцвет летел, проворачиваясь, то открывая плаксивое личико, то снова пряча его, пока Ора заворожено смотрела на него — я кинулся.

Заклинание стальным тросом впилось в столешницу, рвануло стол, опрокинуло — я видел, как разлетаются, перемигиваясь чужой волей, самоцветы. Я видел, как летит, кувыркаясь, глиняный болван; за мгновение до удара о пол я перехватил его — в броске.

— Обвиняется та, что стоит передо мной…

Один из самоцветов подвернулся мне под ногу. Я поскользнулся — но, падая, не выпустил Кару из рук.

От удара головой о ножку кресла потемнело в глазах.

— Об… виняется…

— Хорт!! Стой. Послушай… Погоди! Одно слово!

Ора Шанталья — или как там ее — стояла передо мной на коленях. Черное платье вздрагивало под грудью, напротив сердца — завораживающее зрелище; сейчас она до кончиков волос была Ора, совершенно она, совершенно такая, женщина, которую я оплакивал:

— Хорт… Если хочешь покарать меня… покарай за то, что я привязалась к тебе. Не надо было. Исследователь не должен… Ты и не заслуживаешь. Я… Я не такая, какой ты меня видишь, но я женщина, и ты мне дорог. Покарай меня за это. Это чистая правда. Ну? Карай!

По всей комнате перемигивались самоцветы. Кусочки чьих-то препарированных душ; я осторожно сел. Голова болела.

— Окажи мне последнюю услугу — покарай за то, что я увидела в тебе, эгоисте, что-то хорошее… Сейчас я не имею над тобой власти. А ты имеешь власть надо мной.

…Она права в одном — что не имеет надо мной власти. Я вижу Ору Шанталью — но Оры Шантальи не существует. Это кукла, циничная наживка, на которую я клюнул, подобно глупому карасю. Разве может карась быть влюбленным в наживку?

— Предательница, — сказал я хрипло.

Запах зверьки. Темно-зеленые лопухи. Желтые дыни.

— Хорт, тебе кажется, что тебя надули? Тебе обидно, тебе воображается, что я сыграла на твоих лучших качествах? Ты впервые в жизни испытал чувство к женщине — а оно оказалось заранее просчитанным, так тебе кажется? Ты ошибаешься, Хорт. Ты ошибаешься, видит сова.

— Я покараю тебя, — сказал я медленно.

— Да, конечно.

— Сядь, где сидела, — сказал я громче. — Руки на колени…

Она села.

Посреди разоренной комнаты, рядом с лежащим на боку столом, у неубранной постели — сидела Ора Шанталья, черное платье натянулось на круглых коленях, белые руки с пальцами без перстней лежали сверху, как руки примерной девочки.

Мне хотелось ударить ее. Ведь она лгала мне только что. Льстила, подлизывалась с единственной целью — избежать Кары.

— Ты, — сказал я, вставая с пола. — Ты хуже чем убийца. Тебе никогда не снился пепел безвинно сожженного старика?!

— Не лицемерь, Хорт, — сказала она тихо. — Тебе ведь никого не жаль. И старого барона Ятера не жаль тоже. Того человека, который играл с тобой в детстве, уже лет десять как нет на свете, ведь старик с годами очень изменился…

Я понял, что не могу с ней спорить. На каждое мое слово у нее найдется десять, и она станет выпаливать их так непринужденно и искренне, что мне опять захочется увидеть в белой кукле — женщину, ту самую, ее.

И захочется ей поверить.

Наверное, мой взгляд изменился, потому что она снова побледнела.

— Как твое настоящее имя? — спросил я глухо.

— Тебе ни к чему.

— Ты ведь собиралась объясниться?

— Ты ведь раздумал меня слушать.

Я уселся на край кровати. Подумать только, всего несколько часов назад я был спокоен, доволен, даже, пожалуй, счастлив…

— Скажи… Зачем ты это делала? — спросил я, глядя на болвана в своих руках.

— Что именно?

— Зачем тебе понадобилось потрошить людей? Что тебе за дело до барона Ятера? До Горофа? До несчастной ювелирши, в конце концов?!

— Разве ювелирша ощущает себе нечастной?

— Отвечай на вопрос…

Я наконец-то оторвался от созерцания уродливой игрушки. Поднял глаза на Ору; она больше не улыбалась. Ее лицо сделалось жестким — непривычное выражение для знакомых черт, кажется, в бытность свою Орой Шантальей эта женщина никогда не смотрела так…

— Хорт… Я постараюсь тебе объяснить, но и ты должен постараться — понять. Люди, какими они есть, не устраивают меня; когда в чистом и светлом доме поселяется злобный уродец… чудовищный гном… когда он подчиняет себе все добрые чувства, когда выворачивает наизнанку даже то, что казалось незыблемым… А ведь это случается не так уж редко. Ты не понимаешь, о чем я… — она беспомощно развела руками.

— Продолжай, — сказал я сухо.

— Я оглядываюсь, — она перевела дыхание, — и вижу души, неправильные настолько, что приблизиться к ним можно, только тщательно зажимая нос. Коснуться которых мог бы только самый небрезгливый врач… Их много. Они не понимают своего несчастья. Они слепы, глухи, они понятия не имеют о том, что есть на свете цвет и звук. А я… я могла бы помочь им. Уже скоро. Я быстро обучаюсь… я понимаю с каждым днем все больше. Все эти люди, — она снова указала на россыпь самоцветов на полу, — и все другие препарированные, о которых ты ничего не успел узнать, все они за малым исключением живы и здоровы. Лучше они не стали… почти никто из них. Но пока не было и цели такой — делать их лучше. Я учусь. Некому наставлять меня, наставник — опыт… Ты все еще спрашиваешь, зачем мне все это? Или уже немножечко понял?

Секунды две я пытался сформулировать ответ.

Потом здоровенный кусок лепнины сорвался с потолка и свалился мне прямо на темечко, на секунду — на мгновение! — заставив мир померкнуть в моих глазах.

* * *

— Хорт, удача на моей стороне. Ты же видишь.

Я лежал на спине, опутанный заклинаниями, будто корабль снастями. Заклинания были простые и некрасивые, как пеньковая веревка, и столь же надежные и жестокие.

Если бы на голову мою опустилась дубина — пострадал бы тот, кто занес ее. Но упавший кусок алебастра никто не направлял — он сорвался с потолка, повинуясь законам тяготения.

— Хорт, не огорчайся так сильно. Сотрясения нет, есть шишка, шишка заживет… А мы получили возможность продолжить наши изыскания.

«Наши изыскания».

Глядя в растрескавшийся опасный потолок, я подумал о том, что все эти месяцы таскал ее с собой. Что она в любой момент могла убить меня — или препарировать. Если бы захотела.

Мышь, выросшая до размеров не слона даже… дракона.

— …Собственно, ты уже стал моим союзником — когда собрал вместе двадцать два камушка; кстати, тот «тигриный глаз», который в день нашей встречи был у меня на поясе, заключает в себе скучную добросовестность одного мелкого чиновника… Хорт, не надо так на меня смотреть. Я не враг тебе, клянусь всеми совами мира. Любое из этих двадцати двух свойств, на твой выбор, достанется тебе. Я вживлю его в твою душу, подселю в твой «дом», из расчленителя превратившись в созидателя. Хочешь?

Я рванул удерживающие меня невидимые путы; с потолка белой дрожжевой массой опустилось заклинание-паралич, такое мощное, что у меня в первый миг омертвели веки и онемела гортань. Я чуть не захлебнулся.

Мне представилось, как белая мышь с маленькими игрушечными крыльями парит над городом, и хвост ее свисает бесконечным древесным стволом. Эту женщину я отбивал от грабителей… Защищал от нахального бастарда…

Я горестно ухмыльнулся.

— Прости меня, Хорт. Я не хотела бы ограничивать твою свободу… Мне надо было дождаться окончания срока действия Кары. Зачем ты догадался? Зачем раньше времени раскрыл мою тайну?

Я молчал.

— Но получилось так, как получилось, ты уж извини… Посмотри на эти камни. Ты можешь выбрать любой. Здесь имеются откровенно ненужные вещи, но вот этот, например, сердолик — умение радоваться жизни. Среди людей разумных встречается редко, и тем более ценен. Как?

Я молчал. Она похитила и препарировала Горофа! Марта зи Горофа, по силе равного мне, а может быть, даже слегка меня превосходящего. Значит, и со мной она может сделать что угодно, назначенная магиня, мышка-переросток…

— …Вот умение не вспоминать о плохом. А вот… Вот это я настоятельно рекомендую тебе, Хорт. Это способность любить женщину. У тебя никогда не было — и без моей помощи не будет! — такой способности.

— Понимаю ваше желание уязвить меня, — сказал я хрипло. — Но я прекрасно умею любить… конечно, не тебя, стерва.

Я ждал, что она рассмеется, или фыркнет, или еще как-нибудь унизит меня — но она отозвалась на удивление серьезно:

— Нет, Хорт. Если бы вы умели любить… Сегодняшнее утро было бы совсем другим. Оно было бы счастливым, сегодняшнее утро. Вам никогда бы не пришло в голову сопоставить информацию сабаи, слова Горофа о «куклах», некоторые особенности наших отношений… и заниматься этим именно сейчас. Если бы вы умели любить, Хорт, то ехали бы сейчас домой вместе с Орой Шантальей. Смотрели бы в окно кареты, дышали дорожным ветром, строили бы планы на будущее…

Мне показалось, что в голосе ее промелькнула даже горечь.

— Да, Хорт. Любовь предполагает немножко глупости. Наивности. Доверия… Тот, кто начинает, подобно вам, докапываться до сути — не умеет любить. Это испытание вы провалили с треском.

На ладони ее лежал красный с желтоватым отливом камень. Смотрел в потолок широко раскрытыми неподвижными глазами.

— А человек, из которого вы извлекли способность любить, — я изо всех сил тянул время, — что с ним стало?

Она пожала плечами:

— Жизнь его не изменилась ни капельки.

— Зачем же вы предлагаете мне вещь, по всей видимости бесполезную?

— Но тот человек был глупый подмастерье, — сказала она с ноткой раздражения. — Способность любить слишком ценна, чтобы доставаться кому попало…

И снова мне померещилась горечь в ее словах.

— Как мне вас называть? — спросил я после паузы.

— Что?

— «Ора» — кукольное, вымышленное имя, не так ли?

— Да, — призналась она с неохотой. И добавила, помолчав: — Воистину злой рок… Сочетание двух маловероятных событий: настоящая Ора Шанталья, реальная женщина, умерла, в то время как вы владели сабаей… Говорят, сабая любит красиво представлять своим хозяевам наиболее эффектную информацию.

— Так как же мне вас называть?

— Орой. Та, что перед вами, уже свыклась с этим именем.

— А как зовут ту, которую я не вижу? Которая кукловод?

— Не важно… Я понимаю, Хорт, вы уязвлены. Ради спокойствия вашего подчеркну еще раз: я назначенный маг, но очень, очень древний. Мне почти миллион лет… — она как-то скверно усмехнулась. — Поэтому потерпеть поражение в поединке со мной — не позор. Уверяю вас.

Поединка еще не было, подумал я. Были увертки и броски исподтишка, да и то я не проиграл еще окончательно.

— Вы смотрите на меня, Хорт, и думаете — ничего, я как-нибудь выкручусь, я одолею эту самоуверенную бабу… А рассказать вам, что у вас внутри?

— Кишки, — сказал я, преодолевая невольную дрожь. — Сердце, селезенка, больная печень…

— У вас внутри — огромный, мрачный, окованный железом дом. Много комнат, но все тесные; много обитателей, не все ладят друг с другом… Главный в вашем доме — строгий старичок, похожий на аптекаря. Вы ни шагу не сделаете без согласования с ним; он взвешивает на аптечных весах все ваши предполагаемые поступки… Если выселить из вашего «дома» этого педантичного старичка, случится то же самое, что случилось с беднягой Ятером. Не бледнейте, я не собираюсь столь жестоко с вами поступать, я не желаю вам зла… Итак, старичок считает и взвешивает, отбор его суров и прост одновременно: какую пользу принесет данный поступок представлению Хорта зи Табора о собственной персоне? Достаточно ли подпитает самолюбие? Поможет ли утвердиться? Вы ведь ни разу в жизни не сделали ничего бесполезного для себя. Даже удивительно, как вам это удалось…

— Вранье, — сказал я после паузы. — Да хотя бы… Это такая чушь, которую и опровергать-то унизительно! Это…

И вспомнил грабителей, от которых эта чудовищная дама отбивалась слабенькими ручными молниями. Значит, то была ловушка, меня заманили в спасители, чтобы сойтись поближе.

— Да, Хорт. Но неужели вы думаете, что там, в подворотне, марали руки ради меня? Нет, вы действовали ради собственного представления о благородстве… Тем более что риска не было никакого. Четверо глупых грабителей против внестепенного мага — смешно… А руки и вымыть можно, правда?

Я понял, что уязвлен.

Собственно, не все ли мне равно, о чем болтает белобрысая кукла, управляемая древним чудовищем? Уродливым, между прочим, настолько, что даже стесняется показаться… Не все ли равно, какого она мнения о моей персоне?

И тем не менее я ощущал себя уязвленным, и осознание этого было столь обидным, что силы мои удвоились.

— Вы пустились в это расследование, вы влипли в историю с камушками вовсе не потому, что вам жаль было старика Ятера, — продолжала лже-Ора. — И вовсе не потому, что ощущали обязательства перед его сыном. Вами двигало честолюбие: приспичило покарать мага, и мага крупного, а если повезет — великого… Радуйтесь, Хорт. Вам повезло.

Я скрипел зубами; заклинание-паралич было уже наполовину нейтрализовано моими усилиями. Еще немного — и я вырвусь…

Глиняный болван лежал на столе перед сидящей женщиной. Между двух ее ладоней.

— …Любопытно было наблюдать, что происходило в вашем «доме» после нежданного выигрыша. Роль вершителя судеб пришлась по нраву всем вашим «жильцам»… в особенности аптекарю. Внутреннее зеркало, в которое вы и без того смотрелись, не переставая, отразило теперь картину такую лестную и столь дорогою вашему сердцу, что, даже совершая откровенно низкие поступки, вы не переставали ощущать себя героем… Нет, я, пожалуй, сделала глупость, предложив вам в качестве подарка умение любить. Оно вам действительно ни к чему.

Заклинание-паралич все еще держало. Дергаться в такой ситуации — бесполезно и унизительно.

— При всем при этом Хорт, что бы вы ни думали сейчас обо мне… Я не лгала вам, когда говорила, что вы мне дороги. Я ведь не стала бы возиться с самовлюбленным павлином, если бы натура этой птички не оставляла возможности для маневра. У всех наследственных магов разные глаза, но у вас они настолько разные, Хорт… Я сразу обратила внимание на эту особенность. И не ошиблась — в вашем «доме» действительно сосуществуют разные, очень разные жильцы…

Я молчал.

— Если бы не заклинание Кары, — продолжала она раздумчиво. — Если бы… Хорт, послушайте, когда я увидела вас впервые, мне показалось, что вы похожи на одного человека, которого я знала раньше. Потом я поняла, что ошиблась. Вы вовсе на него не похожи. Вы надутый себялюбец… Вы даже комнату мне не уступили, в той скверной гостинице, в Дреколе, помните?!

Я облизнул губы.

— Молчите… Знаете, было здорово, когда я увидела вас хорьком. Хищный, не очень красивый зверь… но что-то в вас было. Нечто очень искреннее, очень мужественное. Тот самый жилец, обитающий в самой дальней комнатушке вашего «дома», тот самый, с которым я все хотела встретиться лицом к лицу… Который под действием Кары забивался все дальше в угол. Который, может быть, задохнется там и умрет навсегда… Знаете, Хорт, мне бы очень хотелось вас откорректировать. Давайте подумаем вместе, что можно сделать… Есть ли у нас в коллекции способность к сочувствию? Или хотя бы умение сомневаться?

— Вы считаете, что человека можно осчастливить насильственно? — спросил я сквозь зубы.

— Я вовсе не собираюсь никого осчастливливать… пока. Но явный вред, который я нанесла, к примеру, тому же Ятеру — тысячекратно окупится. Потом. Когда я научусь выстраивать чужие души в соответствии с законами гармонии.

— Законы гармонии! — я взвыл. — Законы гармонии! Верх лицемерия и жестокости… Да, я самовлюбленный болван! Да, старый Ятер издевался над собственными родичами! Да, Март зи Гороф каждую весну выдавал дракону по юной девственнице… Но ты-то, ты ухитрилась разбудить добрые чувства даже в Горофе! Даже в Ятере! Даже я… да, я любил Ору Шанталью! Я любил куклу, которую ты, издеваясь, мне подсунула… старуха! Чудовище! Ты выманивала самое лучшее, самое теплое, что у нас было, чтобы оплевать и утопить в нужнике! За твои сотни лет у тебя не только лицо сгнило — сердце тоже отмерло за ненадобностью… Я убью тебя! Я тебя покараю — теперь знаю наверняка, за что!

Она молчала.

Завозился совенок под темным платком — я совсем забыл о нем; клетка по-прежнему стояла на подоконнике, а под окном кто-то стучал молотком, стучал, напевая под нос пошлую песенку — как будто громкая ссора двух магов ничуть его не беспокоила…

Секундой спустя я понял, что Ора — или как там ее — действительно заговорила комнату от посторонних ушей.

Все предусмотрела.

Я понял, что устал. Что от заклинания-паралича осталось чуть меньше половины, но силы мои — как магические, так и телесные — на исходе.

— Проклинаю тебя, — сказал я шепотом. — Пусть сдохнет твоя…

И замолчал. Покосился на клетку с совенком.

— Видишь ли, Хорт… Когда-то давно я поклялась, что научусь выправлять души. Как лекарь, прежде чем утолить чьи-то страдания, должен сперва… ну, ты понимаешь.

— Лекарь тренируется на трупах.

— Да… Но когда имеешь дело с человеческой сущностью — трупы не в помощь.

— А почему ты поклялась? — спросил я мрачно. — Кто тебя дергал за язык? Или неумеренное любопытство? Девиз жестоких детей — «А что у лягушки внутри?»

Она молчала. Неловко вывернувшись на кровати, я смотрел в ее лицо — жесткое, разом постаревшее, угрюмое, но не злое.

— Была одна история, Хорт… Впрочем, не важно… Самые скверные человеческие свойства подчас живут в одном «доме» с самыми лучшими, самыми добрыми чувствами. Любящий человек всегда оказывается самым изощренным палачом. Любящий — и любимый… Тебе понятно?

— Нет, — сказал я честно.

— Ну и ладно, — она вздохнула. — Хорт, если бы ты знал, как я устала. Как тяжело…

Она не договорила, потому что в этот момент я рывком, будто ветхое одеяло, сбросил с себя остатки паралича.

Удар!

Тяжелый бронзовый светильник сорвался с потолочной балки и рухнул на сидящую женщину.

На то место, где она только что сидела.

Дубовый стул осел на подломившихся ножках. Ора Шанталья — или как там ее звали — стояла передо мной, черное платье ее казалось выкованным из чугуна. Невиданной силы заклинание-приказ швырнуло меня обратно, вдавило в гору мятых простыней; с трудом извернувшись, я полоснул по стоящей женщине коленчатой молнией. Не напугать — убить.

Край простыни затлел.

Ора — или как ее там — пошатнулась. Не упала, но пошатнулась сильно, и платье на ее груди украсилось бурым пятном.

Запах гари выворачивал ноздри.

Мы смотрели друг другу в глаза — напряжение было страшное; мы давили друг друга, вжимали друг друга в землю, Ора возвышалась надо мной, как черный шпиль, а я валялся на бывшем ложе бывшей любви, и это обстоятельство почти лишало меня шансов на победу.

За дверью затопотали шаги. Послышались обеспокоенные голоса:

— Эй! Чем воняет-то?

— Горим, что ли?

И через секунду забарабанили в дверь:

— Господа! Чего у вас, свечку в постель уронили?

— Горим! Батюшки, горим!

— Господа, да вы задохлись, что ли?!

— Ясное дело, угорели…

— Ломай дверь!

Гостиничная дверь была хлипкая, а эти, за дверью — решительные. Оно и понятно…

Вспыхнул бархат на полу — полог, не так давно обрушенный Орой мне на голову. Вспыхнул вместе с пропитавшей его пылью; языки огня на секунду отделили от меня противницу.

— И-раз! И-два! И-друж-но!

Свалившись с кровати — с противоположной ее стороны — я дотянулся до черной фигуры, захлестнул заклинанием-тросом, рванул на себя — в огонь…

Чудовищная магиня перехватила инициативу. Рывок — и в огне барахтаюсь я, противно трещат, завиваясь колечками, волосы, я еще не чувствую боли, но огонь поднимается со всех сторон, пропадает комната, пропадает кровать, я мечусь в колоссальном костре, я — уродливый болван, которого слепили из податливой глины и бросили в печь — обжигаться…

Я — овеществленное заклинание Кары.

* * *

Совенок сидел на камне, а рядом валялась открытая клетка. Совенок таращился желтыми глазками — был вечер, солнце давно село, приближалось время сов.

Я перевернулся на бок. Сел. Провел рукой по волосам — волосы кое-где обгорели, но не более. А мне казалось, что я заскорузл и лыс, что моя кожа — сплошь глиняная корка, облизанная огнем…

Я лихорадочно огляделся — и сразу узнал это место. Если подняться вон на тот пригорок, у подножия его обнаружится мой дом. А вот по этой дороге — пустынной, слава сове, можно за полчаса добрести до замка Ятеров…

Куда мне идти? Зачем мне идти? В ушах то нарастал, то отдалялся странный звук, как будто колеса стучали по стыкам моста, только мост бесконечный, а колеса и стыки — железные. Та-так, та-так… Та-так, та-так…

Я огляделся снова — на этот раз внимательнее.

Небо было странного цвета. Никогда не видел такого яркого, такого богатого оттенками заката.

Над рощей вились, будто копоть, вороны. Молча. Ни единое карканье не нарушало тишину — тугую, торжественную, исполненную достоинства.

Совенок смотрел на меня удивленно — не знал, наверное, чего от меня ждать. Почему я то возьмусь за голову, то посмотрю на небо, то сяду, то встану, то засмеюсь. Куда ему, неразумному птенцу, понять меня.

— Пойдем, — сказал я в ответ на требовательный совий взгляд.

Подставил руку; нахохленный ком из торчащих перьев привычно, будто в сотый раз, перебрался мне на руку, а потом — на плечо. Переступил лапами; устроился. До половины прикрыл желтые глазища.

Поначалу медленно, а потом все быстрее и увереннее я двинулся в обход пригорка. Подниматься-спускаться не было сил; я шел, считая шаги, стараясь до времени ни о чем не думать.

Она сделала, что собиралась?

Или пожар помешал ей?

Вряд ли человеку, столь свободно управляющемуся со временем и пространством, способна серьезно помешать пара горящих простыней…

Совенок покачивался на плече в такт моим шагам. Шелестел над полями ветер, я различал, кажется, голос каждой пожухлой травинки. Мне казалось, что эти трав складываются в нечто большее, чем просто шорох, что ветер напевает; секундой спустя я понял, что напеваю сам, причем песню, которую никогда прежде не слышал.

Кто сказал, что у меня нет музыкального слуха?!

Усилием воли я заставил себя замолчать — но теперь в нос полезли запахи. Они стелились над осенней землей, как до того стелились звуки; нос мой ловил струи ветра и перебирал их, как струны. Это рождало эйфорию, это было упоительно, это было тревожно; это было почти мучительно. Это было.

Я засмеялся. Нет, страха не было: я, Хорт зи Табор, прекрасно помню, кто я такой. В душе моей ничего не изменилось…

Стоп!

Я остановился посреди дороги, невольно схватившись за кольнувшее сердце. Сова-сова, а не хорек ли я? Похожий мир я видел только глазами хорька — когда на рассвете крался на охоту, и потом, когда рот был залеплен перьями и кровью…

Я тупо уставился на свои руки, пошевелил пальцами; нет, я человек, во всяком случае, нахожусь в человеческом обличье. Я остался прежним — это мир стал другим, в нем появилось место краскам, запахам и звукам. Слава сове, что меня не тянет немедленно в ближайший курятник…

Ведь не тянет?

Не тянет. Я голоден, но не жажду сырого мяса. Может быть, как-нибудь потом…

Откуда эта тревога? Откуда эти краски? Неужели она что-то сотворила со мной, или, может быть, я сам с собой сотворил?

Какая бы ни случилась катастрофа — солнце будет вставать вовремя, и даже если городок со всеми своими жителями однажды обрушится в море, солнце все так же будет подниматься и опускаться, миллион лет…

Откуда нежность?

Почему мне так тоскливо оттого, что я не могу сесть сейчас рядом с рыдающей женщиной, обнять ее и успокоить?

Тем более что она давно уже не рыдает. Слезы высохли, тот, о ком плакали, давно в могиле, и могила затеряна, и сад, который вырос на ее месте, постарел и разрушился, и выкорчеван, и вырос новый сад… Так есть ли повод для горечи?

Нет, что-то со мной неладно.

Сейчас дорога повернет, и там, за поворотом, покажется мой дом…

Вот он.

Я подсознательно боялся, что дом окажется, к примеру, развалиной. Что прошло лет пятьдесят с тех пор, как я побеседовал с Орой Шантальей в скверном гостиничном номере; слава сове, дом стоял, как надо, казалось, что я оставил его вчера, в крайнем случае позавчера.

Огород был в полном порядке. Картошка вылезла из земли, обсохла на солнышке и забралась в мешки, ботва сползлась в кучу и самосожглась, на опустевших грядках царила благопристойная чистота, только пара тыкв, каждая с голову великана, не спешила убираться в подпол. Вероятно, ради живописности пейзажа.

Я поднялся на порог.

…Квадратный метр истертой плитки под ногами, квадратный метр облупленного потолка над самой головой, запасная вода в цинковом баке, маленькое зеркало в брызгах зубной пасты, в зеркале отражаются два лица — одно против другого, слишком близко, будто за мгновение до поцелуя, и собеседников можно принять за влюбленных, если не смотреть им в глаза…

Кого мне жаль? Её, себя? Всех тех, кому это еще предстоит — разрыв, потеря, крах? Пустота?

Почему, по какому закону гордость оборачивается гордыней, достоинство — себялюбием, постоянство — упрямством, сила — жестокостью, ум — бессердечием, а любовь — уродливым гномом, собственной противоположностью?

Ну, и как ты хочешь изменить это? Любой предмет отбрасывает тень, в любой душе есть темный угол. Научись любить и его тоже… Не получается?

В гостиной было холодно и сыро. Шепнув заклинание, я зажег камин. Совенок беспокойно всплеснул крыльями; я оглянулся, будто меня окликнули.

За столом, покрытом черным бархатом, сидела маленькая, черная, согбенная фигурка.

Мне сделалось страшно. Такого страха я не испытывал перед лицом смерти, в огненной пустыне.

Плотный капюшон прикрывал лицо сидящей. Я видел только подбородок — оплывший, покрытый редкими седыми волосками.

И руки — иссохшие старческие руки по обе стороны глиняной статуэтки.

Я стоял. Совенок нервничал, время шло, а я стоял, пригвожденный к месту; между нами висел миллион лет, миллион лет одиночества, его нельзя было отменить — но и простить нельзя было.

Наконец, я сделал первый шаг. Потом еще один; подошел на негнущихся ногах. Протянул руку; старческие ладони не дрогнули.

И тогда я взял со стола то, что принадлежало мне по праву.

…Три судьбы сразу, три мухи под мухобойкой, в лепешку, навсегда…

Осенняя муха, последняя, перламутрово-зеленая, отяжелевшая, будто от пива, звонкая обреченная муха кругами носилась вокруг пустого, без свечей, канделябра. Я ухватил болвана правой рукой за голову, левой — поперек туловища.

— Карается…

Сидящая не сделала ни единого движения, чтобы остановить меня. Даже если и могла; даже если у нее была эта призрачная возможность — поспорить с Корневым заклинанием.

Я хотел спросить, успела ли она вмешаться в мою душу. Это было очень важно, это было принципиально — в то же время я понимал, что не задам этого вопроса никогда. А если задам — окажусь дураком, трижды идиотом, недостойным магического звания…

Нет. Теперь я никогда этого не узнаю.

Я посмотрел на Кару в своих руках. Посмотрел — и ничего не почувствовал. Ни радости, ни страха. Даже интереса не ощутил — твердо зная при этом, что час пробил. Время произносить приговор.

Глиняный уродец вдруг начал стремительно нагреваться. Он почуял развязку. Почуял, что на этот раз я не пугаю и не притворяюсь — время пришло, и Кара состоится неотвратимо.

— Карается…

Старый Ятер. Ювелирша, купец, Март зи Гороф, вереница невинных жертв… Изуверство, препарация душ… Самоцветы, глядящие на мир остановившимися глазами…

— Карается та, что злонамеренно…

Я по-прежнему ничего не чувствовал. Где Судия, величественный, грозный, упоенный властью? Где головокружение, где стук крови в ушах? Где оно, счастье обладателя Кары? Муляж уже жжет мне ладони, нельзя тянуть дальше…

— Карается та, что злонамеренно нарушает тишину в этом доме. Карается эта муха за назойливое жужжание… и несоответствие правилам гигиены. Да будет так.

Хрусь!

В правой моей руке оказалась продолговатая голова, в левой — туловище; несколько крошек глины упало на пыльный сапог. Останки болвана быстро остывали; на камине лежала, картинно задрав лапки, дохлая муха.

Вероятно, она умерла сразу. Без мучений.

Я разжал пальцы; голова и туловище, минуту назад бывшие единым уродцем, беззвучно упали на ковер. Совенок придвинулся совсем близко — щекотал перьями мою щеку; от него исходил едва ощутимый, в какой-то степени даже приятный запах.

Я глупо улыбнулся.

И снова улыбнулся — так, что кончики рта поползли к ушам.

Мне было легко. Легко и спокойно, как в детстве.

Минута… Другая…

Я оторвал взгляд от глиняных обломков. Медленно обернулся; если она и смотрела из-под капюшона — глаз ее я не видел.

Совенок сорвался с моего плеча. Неуклюже спланировал через всю комнату, приземлился на стол. Оставил аккуратную кучку помета на пыльном бархате.

Я шагнул к столу, протянул руку, взялся за край грубой ткани и коротким движением откинул ее капюшон.

Складки увядшей кожи каскадами лежали на лбу и щеках; нос почти касался провалившихся темных губ. И с этого старческого лица смотрели такие знакомые карие глаза — правый подведен голубой краской, а левый — зеленой. Немигающие, застывшие, спокойные тем потусторонним спокойствием, которое живым недоступно.

КОНЕЦ

Content

Марина и Сергей Дяченко
Магам можно все

Глава первая Занимательная геральдика: ЧЕРНЫЙ ХОРЕК НА ЗОЛОТОМ ПОЛЕ

Глава вторая Занимательная геральдика: ГЛИНЯНЫЙ БОЛВАН НА ЧЕРНОМ ПОЛЕ

Глава третья Занимательная геральдика: ЖЕЛТАЯ ДЫНЯ НА ПОЛЕ ТРАВЫ

Глава четвертая Занимательная геральдика: ЧЕРНЫЙ ДРАКОН НА СЕРЕБРЯНОМ ПОЛЕ

Глава пятая Занимательная геральдика: СЕРЫЕ СОВЫ НА КРАСНОМ ПОЛЕ